Андрей Федин

Красавчик. Часть 1

Глава 1

– Серёга, ты встрял, – сказал Сергей Петрович Порошин.

Он покачал головой.

– Говорил я тебе, – добавил Порошин, – твои интрижки с бабами до добра не доведут.

Я пожал плечами и ответил:

– Сергей Петрович, откуда же я знал, что та девица – жена генерала ФСБ? Она младше меня! Говорила, что учится в МГУ. Прилипла ко мне, как тот банный лист. Красивая. И вот…

Я развёл руками, спросил:

– Сергей Петрович, с какого перепугу они объявили меня террористом? Я думал, что ты пошутил. Но они и моим родителям то же самое сообщили. К ним приходили с обыском.

Я вошёл следом за Порошиным на кухню его квартиры.

Заметил: из неплотно закрытого крана в мойку капала вода – она дублировала удары моего сердца.

Порошин кивнул и сказал:

– Про наркотики ты тоже слышал? Попал ты, Серёга. Сочувствую.

– Про какие наркотики? – спросил я.

Пятернёй взъерошил на своей голове волосы.

– Которые у тебя дома нашли, – ответил Сергей Петрович. – В твоей съёмной квартире. Мне шеф об этом говорил.

Я буквально рухнул на стул около кухонного стола. Поднял на Порошина глаза.

Уточнил:

– Сергей Петрович, какие ещё наркотики? У меня? Много?

Мой коллега по работе… теперь уже бывший… покачал головой.

– Достаточно, – сказал он. – Хватит, чтобы упрятать тебя за решётку. За распространение.

Я облокотился о столешницу, недоверчиво хмыкнул.

Протянул:

– Дела-а-а. Осталось только в шпионаже меня обвинить. Или в изнасиловании.

Порошин ухмыльнулся, покачал головой.

– Ещё и неделя не прошла с того вечера, когда ты повалял на бильярдном столе генеральскую жену. Погоди, Серёга. Всё ещё будет. Впаяют тебе и шпионаж, и изнасилование, и совращение малолетних до кучи.

Я нервно хмыкнул.

– Добрый ты, Сергей Петрович. Только… там непонятно было, кто кого валял. Она мою рубаху в клочья разорвала…

– Вот тебе и признаки изнасилования…

– Иди ты!..

Я махнул рукой.

– Я-то пойду, Серёга, – сказал Порошин. – А вот куда теперь пойдёшь ты? Уже подумал над этим?

Сергей Петрович подошёл к окну, задёрнул штору – в кухне воцарился полумрак.

Порошин прогулялся до двери, щёлкнул выключателем – кухню залил яркий желтоватый свет.

– Серёга, – сказал Порошин, – тебя сейчас менты и фээсбэшники всей страны ищут. Не только московские. Твою смазливую морду не сегодня, так завтра по телеку покажут. Не в приключенческом кино, а в программе «Их разыскивают…» Работы у тебя больше нет: из клуба тебя выперли – мне об этом позавчера директор сообщил. За квартирой твоих родителей наверняка присматривают. Появишься дома – тебя сразу же скрутят и доставят прямиком в подвал на Лубянке…

– Я сам кого угодно скручу…

– И увеличишь себе срок, Серёга. Хотя… куда уж больше? Ты на том бильярдном столе сразу пятнашку заработал.

Сергей Петрович ухмыльнулся, покачал головой.

– В общем, встрял ты, Серёга, – повторил он. – Глубоко. По самые помидоры.

Я нервно усмехнулся, пожал плечами.

– М-да, уж. Без вариантов.

– Ты фотографии принёс? – спросил Порошин.

Я вынул из кармана сложенный пополам конверт, положил его на стол.

– Вот, Сергей Петрович, – ответил я. – Сделал всё, как ты говорил. Для паспорта и для военника.

– Молодец, Серёга, – сказал Порошин. – Это был самый рисковый момент в моей задумке.

– В какой задумке, Сергей Петрович? Ты так ничего и не объяснил.

Порошин покачал головой.

– Всё расскажу, – пообещал он. – Только позже. Сейчас на долгие разговоры у нас нет времени: скоро мои домашние вернутся. Им тебя видеть не нужно. Ты и сам это понимаешь. Того и гляди: их тоже о тебе расспросят. Как бы жена не сболтнула лишнего. Несколько дней поживёшь на даче у родителей моей соседки. Они на дачу в этом месяце не нагрянут: уехали. Там тебя искать не будут. Купишь еды дней на пять. Деньги у тебя на еду есть?

– На еду хватит, – заверил я.

Махнул рукой.

Порошин кивнул.

– Вот и хорошо, – заявил он. – Побудешь на природе. Отдохнёшь на свежем воздухе. Там река неподалёку – искупаешься. Я в четверг к тебе приеду, привезу новые документы и деньги.

На улице за окном раздался вой сирены.

Я нахмурился, сказал:

– Новые документы, конечно, хорошо. Только куда я с ними поеду? Я ж теперь… этот… террорист.

Сергей Петрович улыбнулся.

– Есть такое место, Серёжа, где тебя искать точно не будут. Там и трава зеленее, и небо голубее. Там не пугаются забытых в метро сумок, едят вкусное мороженое и знакомятся с неиспорченными деньгами женщинами. Почти как в сказке. Только климат там привычный. А главное: там никто не знает и не узнает о том, что ты террорист и наркоторговец. Поверь мне, Серёга: туда никогда не ступала и никогда не ступит нога российских фээсбэшников.

– Не знал, что существуют такие места, – сказал я. – Какие-то острова в океане?

Порошин покачал головой.

– Не острова, – ответил он. – Скоро всё узнаешь, Серёга. Одна проблема…

Порошин вздохнул.

– Какая?

– Не представляю, где жена ключ от соседской дачи спрятала, – сказал Порошин. – Боится, что девок туда повезу. Как будто для девок других мест нет. Найдёшь ключ, Серёга?

Порошин вопросительно приподнял брови.

– Запросто, – ответил я. – Без вариантов. Сергей Петрович, знаешь, как этот ключ выглядит?

Порошин кивнул.

– Конечно, – сказал он.

Я выпрямил спину.

– Тогда представь, что держишь его в руке.

Порошин зажмурил глаза, сказал:

– Представил.

Он склонил голову – я положил ладонь на его макушку.

С десяток секунд мы не двигались. Сергей Петрович сидел со склонённой головой – я прислушивался к своим ощущениям.

– Ну, – сказал Порошин, – чувствуешь его?

– Чувствую, – ответил я. – Вон в том шкафчике он лежит. Вверху.

Я указал рукой на дверку кухонного шкафа. Тут же прижал руку к виску, куда ожидаемо кольнула боль.

Сергей Петрович выбрался из-за стола. Достал из шкафа большой блестящий ключ. Показал его мне.

– Точно, – сказал Порошин. – Опять нашёл. Серёга, ты прямо как тот экстрасенс! Тебе нужно было фокусы на сцене показывать, а не охранником в ночном клубе работать.

* * *

Моя вишнёвая девятка уже пятый день стояла около дома родителей – я не рискнул колесить на ней по городу. До дачного посёлка я добрался на такси. В дом вошёл почти беззвучно. Убедился, что здесь меня не ждала засада. Не зажёг свет (подобно осторожному вору) – чтобы не привлечь внимание соседей по посёлку. На этой неделе я почти не спал: дремал не больше трёх-четырёх часов в сутки. Поэтому на даче я первым делом отыскал кровать и растянулся на ней в полный рост.

Впервые за неделю расслабился.

Провалился в сон, едва только коснулся головой подушки.

Утром моё настроение стало заметно лучше, нервы уже не походили на натянутые гитарные струны. Я позавтракал. Туман усталости покинул голову – я обдумал сложившуюся ситуацию. Проблемы с законом у меня за двадцать пять лет жизни ещё не возникали – опыта их разрешения я не накопил. На этой неделе я с удивлением обнаружил, что все мои приятели-спортсмены уже либо сидели за решёткой, либо лежали на кладбище. Поэтому я и воспользовался помощью коллеги по работе.

Теперь уже бывшего коллеги.

В окно дачного дома светило солнце.

– Как же тебя угораздило так вляпаться, Серёга? – сам у себя спросил я.

* * *

На даче время будто бы остановилось. Солнце сперва никак не желало подниматься в зенит. Затем оно непривычно медленно спускалось к горизонту. Первый день за городом мне показался едва ли не неделей. Привычный к столичной суете, я с удивлением наблюдал в окно за не менявшейся час от часу картиной – на ней лишь удлинялись к вечеру тени от кустов, деревьев и забора.

Жизнь за МКАДом поражала своей неспешностью и… бестолковостью.

Она не походила на московскую.

* * *

Я появился на свет в Москве, в тысяча девятьсот семьдесят пятом году. Урождённый москвич. Мои родители родились в небольших деревнях: папа к северу от столицы, а мамина деревенька находилась на западе Подмосковья. Вот только их деревни уже стали частью быстро разраставшейся Москвы. Поэтому я обычно всем говорил, что являюсь коренным москвичом: «в бог знает каком поколении».

Таковым я себя и считал.

Мысли о том, что теперь я покину столицу надолго, меня совсем не радовали.

Причиной смены моего образа жизни снова стала девчонка. Такое со мной уже происходило в прошлом. Потому что до школы я был тихим домашним мальчиком; с четырёх лет читал книги и даже сочинял стихи. Но в школе мой образ жизни изменился – после того, как мне впервые разбили нос… из-за симпатичной одноклассницы, которая в меня влюбилась «с первого взгляда».

Случилось это второго сентября.

Вид собственной крови на асфальте мне не понравился.

Поэтому я сообщил родителям, что запишусь в секцию бокса. Папа моё решение поддержал. Мама была категорически против: она заявила, что на боксе испортят моё «милое личико». Путём длительных споров мы пришли к устроившему всех решению. В пятницу третьего сентября восемьдесят второго года я отправился в ближайший к моему дому спорткомплекс и записался в секцию самбо.

Через два года я заработал первую золотую медаль на первенстве города.

В том же году мне всё же снова разбили нос – в уличной драке (и снова из-за девчонки).

В восемьдесят восьмом году к тренировкам по самбо добавились занятия рукопашным боем (под таким названием тогда пряталась секция карате). Три раза в неделю с того же года я посещал качалку. Времени на учёбу практически не осталось. Поэтому я и очутился после окончания школы не в МГУ или МГИМО, а в Московском государственном горном институте, ставшем через год университетом.

* * *

Моё отношение к девчонкам определилось ещё в детском саду.

Я их любил. Всех.

В детском саду я поцеловался со всеми красивыми девочками из своей группы – из любопытства. Вот только не всегда именно я был инициатором тех поцелуев. Девочки хвастались друг перед другом тем, что целовались со мной «в губы». Не представляю, как этот факт не стал достоянием общественности: воспитателей и родителей. Я тогда не видел в нём ничего странного и необычного.

Поцелуи с девчонками прекратились, когда я пошёл в школу.

Потому что я временно утратил к ним интерес.

В школе я едва ли не с первых дней получал от одноклассниц записки с признаниями в любви. Что очень не понравилось другим парням. Мне завидовали. Мне подражали. Я всегда был в своём классе на первых ролях. Особенно после того, как провёл на пустыре около школы несколько эффектных бросков через бедро – после этого сверстники со мной не ссорились по пустякам.

Девчонки по праздникам заваливали меня открытками и подарками.

Приглашения на девчачьи дни рождения я игнорировал: предпочитал походы на тренировки.

Всё изменилось, когда мне исполнилось тринадцать лет. Тогда я взглянул на девчонок «под иным углом». Учился в шестом классе, когда мои поцелуи с одноклассницей «засекла» математичка. Пусть те «безобидные обжимания» и случились на перемене – они вызвали… волнение среди учителей школы и представителей родительского комитета моего класса.

У меня после того случая состоялся разговор с отцом.

В результате, я услышал две папины мудрые фразы: «не гадь там, где ешь» и «всегда предохраняйся».

Этим двум правилам я следовал, когда учился в старших классах и когда числился студентом горного университета. Студенты особенно ценили дружбу со мной: у меня всегда был доступ в общежития будущих врачей, педагогов и театральных артистов. «Предложение» всегда опережало «спрос». Возможно, поэтому я так и не «влюбился» (что бы это слово ни значило). Уберёгся я и от женитьбы.

Хотя попытки меня окольцевать случались.

До двадцати пяти лет я дожил без «обременительной» печати в паспорте.

Потому что переключил своё внимание на женщин, для которых не был «завидным женихом». Такие красотки охотно проводили в моём обществе время. Но они не покушались на мой паспорт: видели себя жёнами «новых русских» или богатеньких иностранцев – не мечтали стать супругой «простого» охранника из клуба. Меня это обстоятельство полностью устраивало, как и работа в охране.

В миллионеры я пока не метил.

Съёмная московская квартира на улице Полярная и вишнёвая девятка вполне соответствовали моему нынешнему статусу.

В начале девяностых годов я не пошёл в криминал, как многие мои приятели по спорту. Довод «будут бабки – будут и крутые тёлки» не показался мне убедительным. Красивых женщин и без того вокруг меня было предостаточно. Перспективы бандитской жизни меня не привлекли: отец устроил мне прогулку по ближайшему кладбищу, где одна за другой появлялись могилы молодых мужчин.

Работать горным инженером я после университета не пошёл.

А вот работа в службе охраны ночного клуба мне понравилась.

Одним из плюсов этой работы были частые знакомства с красивыми, ухоженными и небедными женщинами. Женщины приходили в ночной клуб веселиться. Там же они подыскивали и своих будущих мужей. Но богатых и свободных мужчин они находили не всегда. Зато в зале клуба знакомились с симпатичным молодым охранником – переключали свои женские чары на меня.

Неплохая по нынешним временам зарплата и непыльная работа, частые знакомства с красивыми девицами.

Вот только неделю назад в моей отлаженной жизни случился сбой.

Хотя поначалу всё было, как всегда: я познакомился во время очередной рабочей смены со студенткой МГУ, явно не бедной, не заинтересовавшейся моим семейным положением, без обручального кольца на пальце. Девчонка была весёлой. Мы быстро нашли общий язык и общие желания. Я снова воспользовался преимуществами своей работы, которые на этот раз преподнесли мне сюрприз.

Сюрпризом стал ревнивый муж этой студентки: генерал ФСБ.

О котором мне по телефону сообщил мой коллега по работе Сергей Петрович.

С замужними дамами я раньше романы не заводил. Намеренно этого не делал. Женщин вокруг меня всегда было много. Молодых, не обременённых обязательствами. Думал я всегда головой – не иной частью тела. Поэтому и не встревал в необязательные неприятности: не видел в них необходимости. Да и мужская солидарность играла в моём решении не последнюю роль.

Генеральская жена стала «случайностью».

В моём варианте – несчастным случаем.

Выглядела девица лет на двадцать с небольшим. Дерзкая, самоуверенная, незакомплексованная. Забавная. Я посчитал её очередной охотницей за «выгодными» женихами. Поэтому и проявил к ней интерес (точнее, откликнулся на её призывные взгляды): посчитал её «разовым» вариантом, без угрозы «осложнений». Мы весело провели время, расстались без обмена телефонами.

Признаюсь: на следующий день я подумал, что встречусь с ней ещё пару раз.

Если она снова появится в нашем клубе.

Но в клуб явились люди из ФСБ – благо у меня тогда был выходной день. Сергей Петрович просигналил мне о появлении фээсбэшников на мобильный телефон (одним только этим звонком мой мобильник оправдал потраченные на него деньги). В тот же день представители власти нагрянули и в мою съёмную квартиру – об этом обыске мне рассказали слонявшиеся во дворе дома пацаны.

Пару дней я кочевал по Москве.

Точнее, гостил у знакомых: то у одних, то у других.

Затем я снова связался с коллегой по работе: с Сергеем Петровичем Порошиным, который предупредил меня о появлении ФСБ в клубе. Вот тогда Сергей Петрович и предложил мне свою помощь. Он заявил, что поможет мне спрятаться. Пообещал, что обеспечит меня новыми документами. Порошин ничего толком не пояснил. Лишь потребовал, чтобы я предоставил ему набор фотографий.

* * *

Порошин явился в дачный посёлок в четверг, как и обещал. Он положил передо мной на стол тонкую книжицу тёмно-зелёного цвета с изображением советского герба на обложке и надписью «ПАСПОРТ».

Я осторожно взял эту книжку в руки, открыл. Увидел в ней свою фотографию и надписи: «Паспорт. Действителен по 27 августа 1977 г». В графе «фамилия, имя, отчество» прочёл: «Красавчик Сергей Юрьевич».

Я поднял на Порошина взгляд и спросил:

– Сергей Петрович, что это?

Глава 2

– Это твой новый паспорт, Серёга, – сказал Порошин. – Теперь ты Сергей Юрьевич Красавчик. Рабочий. Гражданин СССР сорокового года рождения. Прописан в городе Владивосток на улице товарища Ленина.

Он улыбнулся и добавил:

– Фамилия тебе подходит, между прочим. Красавчик – это про тебя, Серёга. Так тебя и в клубе многие называли. К фамилии ты быстро привыкнешь. Как и к новому отчеству.

Я указал на паспорт.

– Бог с ней, с фамилией, – сказал я. – Но это же… советский паспорт старого образца. Он давно не действителен. Куда я с таким документом подамся? К тому же… по этому паспорту мне шестьдесят лет.

Я усмехнулся и заявил:

– Не очень-то я похож на шестидесятилетнего деда. Тебе так не кажется, Сергей Петрович?

– Ну… не шестьдесят, а тридцать, – ответил Порошин. – Этот паспорт ведь для меня подбирали. Потому и выбрали человека постарше. Хорошо, что в документах меня сделали на четыре года моложе. Плюс-минус пять лет… не страшно.

Я покачал головой.

– Какие тридцать, Сергей Петрович? Считать не умеешь? Сейчас двухтысячный год. А моя новая дата рождения в паспорте – тысяча девятьсот сороковой. Посчитай. Шестьдесят лет. Не тридцать. Это притом, что мне всего лишь двадцать пять.

– Да нет, – сказал Порошин. – Всё правильно. Тридцать. Ты просто ещё не всё знаешь. Сейчас поймёшь.

Он вынул из сумки мятую газету и положил её передо мной на стол.

– Вот, Серёга, почитай эту любопытную статейку.

Он припечатал газету к столешнице указательным пальцем в том самом месте, где красовался заголовок: «История исчезновения советского поезда». Я опустил на страницу взгляд и прочёл: «В тысяча девятьсот пятьдесят втором году в СССР поезд с пионерами бесследно исчез и переместился на сорок лет в будущее…»

* * *

По утверждению авторов статьи летом пятьдесят второго года из Ленинграда в сторону станции Каннельярви выехал пассажирский поезд. Он повёз детей в пионерский лагерь. Поезд не прибыл на место назначения – бесследно исчез. К расследованию инцидента присоединились сотрудники УВД и КГБ. Об этом происшествии проинформировали даже Сталина.

Сотни милиционеров и добровольцев исследовали железнодорожное полотно на пути следования железнодорожного состава с пионерами. Никаких следов поезда не обнаружили. Только трое суток спустя поезд вновь появился на железной дороге – там, где его уже несколько дней безуспешно искали. Поезд остановился на станции – пассажиры рассказали странную историю.

Пассажиры и сотрудники Министерства путей сообщения, ехавшие в том поезде, сообщили, что поезд долго ехал в тумане, пока ни добрался до места, откуда много часов назад выехал: до Финляндского вокзала. Вот только на перроне они узнали, что приехали не в Ленинград, а в Санкт-Петербург. И не в пятьдесят втором году, а переместились в девяносто второй.

Испугавшийся произошедшего машинист поезда самостоятельно принял решение: он «поехал вкруговую через депо, а затем уехал обратно». Мужчина «твёрдо решил, что вернётся в своё время». Дальше снова было «путешествие в тумане», и поезд всё же вернулся в советский Ленинград. Где машиниста и всех взрослых, что ехали в том железнодорожном составе, арестовали.

Автор статьи упомянул о том, что «в архивах Финляндского вокзала действительно есть запись о прибытии на станцию в июле тысяча девятьсот девяносто второго года неучтённого поезда». Якобы, на станцию действительно прибыл в указанный день «раритетный советский паровоз ИС20 с деревянными вагонами, украшенный красными флагами и портретами Ленина-Сталина».

Дальше автор статьи рассуждал о природе того самого «странного серебристого» тумана, через который поезд с детьми перескочил на сорок лет вперёд, а затем вернулся обратно. Автор статьи упомянул, что подобные истории происходили и раньше. Он выразил надежду, что скоро «учёные разгадают природу этого явления». Сделал вывод, что путешествия во времени возможны.

* * *

– Что это за ерунда? – спросил я.

Уронил газету на стол.

– А если не ерунда? – сказал Сергей Петрович.

Я посмотрел на советский герб, что красовался на обложке паспорта.

Спросил:

– Что ты имеешь в виду? Хочешь сказать: это всё произошло на самом деле?

Я улыбнулся и заявил:

– Чушь.

– Почему, чушь? – поинтересовался Порошин. – Почему ты так решил?

– Если бы поезд с пионерами появился в Питере восемь лет назад – его бы там встретили не только представители власти, но и сами бывшие пионеры. Сколько им исполнилось в девяносто втором? Чуть больше полтинника? В начале девяностых такое событие бы не скрыли. Гласность, все дела… Фотографии тех пионеров в центральных газетах бы промелькнули. Детишек бы по телеку показали. Отправили бы пионеров обратно к Сталину с кучей предсказаний и с коробками сникерсов и тампаксов в придачу.

Я постучал пальцем по газете и заявил:

– Ерунда всё это, Сергей Петрович. Без вариантов. Но даже если и не ерунда – сейчас двухтысячный год, а не девяносто второй. На поезд с пионерами мы уже опоздали. Или у него теперь регулярные рейсы?

Порошин потёр подбородок.

– Я… тоже думаю, что эта вот история с пионерами недостоверна, – сказал он. – Случись подобное на самом деле, всю эту историю бы наглухо засекретили. Особенно в пятьдесят втором году. При Сталине с такими вещами было строго. А тут… фамилии в статье указали, номер поезда… Ты прав, Серёга: ерунда всё это. Но дыма без огня не бывает.

Сергей Петрович накрыл газету рукой.

– Я точно знаю, что похожие вещи случались, – сказал он. – Теперь я в этом уверен.

– Теперь?

– Да, теперь, – сказал Порошин. – Вот.

Он вынул из сумки ещё одну газету, показа её мне.

– Что там? Снова гости из прошлого?

Сергей Петрович улыбнулся, покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Здесь статья об отравлении грибами в Воронежской области. Называется «Восстание грибов». Я эту газету сегодня утром в ларьке около метро купил. Но батя мне про это восстание грибов ещё лет восемь назад рассказал. Когда развалился Советский Союз. Красный флаг тогда сменили на триколор. Мой батя узнал об этом и сразу вспомнил про статью о грибах.

Порошин потряс газетой.

– Сегодня я сам её увидел. Название то же самое: «Восстание грибов». Понимаешь?

Я покачал головой и признался:

– Пока не очень.

Сергей Петрович ухмыльнулся, ладонью стёр выступившие у него на лбу капли пота.

– В общем, Серёга, такое дело… – сказал он. – Мы на море ехали. Папа, мама и я. В тысяча девятьсот семидесятом году это было. Я ту поездку, конечно, смутно помню. Родители тогда ещё жили вместе. Мне в том году всего пять лет исполнилось. Но отец мне о нашем путешествии в пансионат «Аврора» подробно рассказал. Тогда он вспомнил и название вот этой статьи про грибы.

Порошин всё же уронил газету на стол.

– Понимаешь, Серёга. Мои родаки развелись, когда я ещё и в школу не пошёл. Мама на отца сильно обиделась тогда. Так его до сих пор и не простила. Хотя я точно знаю, что мои родители любили друг друга. И по-прежнему любят. Но батя мой когда-то сглупил… и всё ещё за это расплачивается. Он говорил, что изменил бы свою жизнь. Если бы смог. А потом решил: сможет.

Сергей Петрович сунул руку в сумку и вынул оттуда чёрно-белую фотографию.

Показал фото мне и сообщил:

– Вот это мы. В том самом году. Папа, мама, я… и тётя Валя. С нами тогда ещё тётя Рита с Васей были.

Я взглянул на счастливые лица застывших на фото людей. Прочёл в углу фотографии: «Чёрное море, пансионат „Аврора“, 1970 год». Отметил, что пятилетний Серёжа Порошин тридцать лет назад мало чем походил на Сергея Петровича нынешнего.

Порошин положил фото на газету и сказал:

– К чему я всё это тебе говорю. В той поездке случилось кое-что необъяснимое. Отец об этом странном моменте вспомнил именно когда увидел на флагштоке в Кремле наш нынешний флаг. Он рассказал мне, что уже видел подобный флаг в прошлом. Во время той нашей поездки на море в семидесятом году. Папа увидел его тогда в четыре часа утра на станции «Пороги».

– Где это? – спросил я.

– Примерно в шести часах езды отсюда, – сказал Сергей Петрович. – Мы с отцом там побывали восемь лет назад. Флаг на станции тогда не обнаружили. Но триколор появился там три года назад, когда батя посетил «Пороги» уже без меня. Батя рассказывал, что в семидесятом году наш московский поезд остановился на той станции на пять минут. Примерно в четыре утра.

Сергей Петрович качнул головой и продолжил:

– Папа и ещё несколько пассажиров вышли там, чтобы покурить. В поезде было жарко и душно. Лето же. Вот они и пошли на перрон. Покурили, поболтали, посмотрели на странный флаг – тот трепыхался рядом с входом в вокзал. А потом папа подобрал с земли газету. Потому что увидел на ней забавный заголовок. Вот этот заголовок: «Восстание грибов».

Порошин кивнул в сторону газеты.

– Батя говорил, что на перроне было плохое освещение. Поэтому он прихватил газету с собой: решил, что почитает её утром. Ещё он обратил внимание на странность: на газете стояла дата выпуска – тринадцатое июля двухтысячного года. Число «две тысячи» бросилось ему тогда в глаза. Он подумал, что это забавная опечатка. Решил, что утром покажет её жене.

Сергей Петрович постучал по газете пальцем.

– Утром он эту газету на столе не нашёл. Мама завернула в неё мусор и выбросила. Теперь папа жалеет, что не кинулся на поиски той газеты. Но в семидесятом году он даже не подумал лезть в мусор. Решил, что дата на газете ему ночью померещилась. Да и кто бы так не решил? О газете и о триколоре батя позабыл. До того времени, когда у нашей страны появился новый флаг.

У меня над головой прожужжала муха.

Я отмахнулся от неё и спросил:

– Сергей Петрович, ты намекаешь: твой отец побывал в будущем, как те пионеры?

Порошин качнул головой.

Покачнулись и ветви дерева за окном.

– Похоже на то, Серёга, – ответил Сергей Петрович. – Понимаю: это звучит глупо и неправдоподобно. Но только как быть с тем флагом на вокзале в семидесятом году? Мой батя его не придумал, точно тебе говорю. Он мне никогда не лгал. Во всяком случае, в подлинность своих воспоминаний он верит. А я верю своему отцу. Предлагаю, чтобы и ты поверил мне. Это в твоих же интересах, Серёга.

Порошин чуть приподнял брови.

Я снова взял в руки паспорт и заглянул в него. Посмотрел на своё фото. Снова прочёл: «Красавчик Сергей Юрьевич».

Поднял взгляд на Порошина и признался:

– Сергей Петрович, я тебе, разумеется, доверяю. Но…

– Нет никаких «но», Серёга, – сказал Порошин. – Есть обвинения в терроризме и в торговле наркотой. Это с одной стороны. И возможность сбежать от этих обвинений уже сегодня ночью – с другой. Какую ты выберешь? Ты только подумай, Серёга: уже скоро ты будешь спокойно спать по ночам и не шарахаться в сторону при виде милиционеров. Начнёшь жизнь заново. Но не с чистого листа. Потому что… вот.

Сергей Петрович расшнуровал старый брезентовый рюкзак, который принёс с собой и выложил из него пачку денег: пачку советских денег – на верхней купюре я увидел изображение Ленина.

Порошин сдвинул старые советские купюры в мою сторону.

– Таких пачек у меня полрюкзака, – сказал он. – Мой батя хорошо подготовился к путешествию в СССР. Он планировал, что сам вернётся в прошлое. Но сейчас он в больнице, приходит в себя после инсульта. О походе на станцию «Пороги» не может быть и речи. Я обещал отцу, что сам отправлюсь в прошлое, если он не сможет. Но… я тоже не могу, Серёга. На кого я оставлю своих девчонок?

Сергей Петрович развёл руками, заявил:

– Вернуться к ним не получится, сам понимаешь.

Он дёрнул плечом и сказал:

– А тебе, Серёга, возвращаться сюда нежелательно. Здесь тебя ждёт тюрьма. Разве не так?

Он не дождался моего ответа и продолжил:

– Тебя, Серёга, тут теперь ничто не держит. Семьи у тебя нет. Нет больше и никаких перспектив – здесь, в двухтысячном. Ты и сам это понимаешь. Даже через пятнадцать лет, когда освободишься из заключения, перспективы у тебя не появятся. Потому что из тюрьмы ты вернёшься уже не красавчиком, а сорокалетним инвалидом. Если вообще там выживешь – с твоим-то характером.

Порошин ухмыльнулся.

У него над головой покружила муха – словно нарисовала очертания нимба.

Порошин сказал:

– Я предлагаю тебе, Серёга, прекрасный выход из той хреновой ситуации, в которую ты угодил. Причём, совсем не важно, веришь ли ты в перемещения во времени. Потому что уже сегодня ночью сможешь убедиться в правдивости моих слов. Сегодня. Ночью. На станции «Пороги». Или поймёшь, что мы с отцом все эти годы занимались самообманом – в этом случае ты всё равно ничего не потеряешь.

Сергей Петрович покачал головой.

– Ты просто задумайся вот над чем, Серёга. Мы с тобой никогда не были большими друзьями. Это правда, не спорь. Но я тебе сейчас помогаю. Разве не так? Ты же понимаешь, что эта помощь мне выльется в крупные неприятности, если о ней узнают? Сколько лет мне дадут за помощь террористу? После прошлогодних событий с этим строго. А у меня семья. Понимаешь? Но я всё же вожусь с тобой. А почему?

Порошин выдержал паузу, посмотрел мне в глаза.

– Я делаю это потому, Серёга, что уверен, – сказал он, – тебя не поймают. Если ты сядешь сегодня ночью в тот поезд на станции «Пороги», то обратно вернёшься уже пятидесятипятилетним. Доберёшься сюда своим ходом: год за годом. Никто не спутает тебя «того», пятидесятипятилетнего, с тобой нынешним. К тому же, ты вернёшься в двухтысячный год обеспеченным человеком. Вот…

Сергей Петрович вынул из рюкзака толстую тетрадь.

– Помнишь, Серёга, фильм «Назад в будущее»? Герой того фильма… не помню в какой части… купил в будущем альманах с результатами спортивных событий. Папа такого альманаха не нашёл, но он записал результаты спортивных соревнований в эту тетрадь – все, которые сумел отыскать в библиотеке. Причём, здесь результаты не советских соревнований, а иностранных. Понимаешь, почему?

Я неуверенно повёл плечом.

Предположил:

– Твой отец хотел уехать за границу?

– Точно! – сказал Порошин. – Папа не планировал оставаться в Советском Союзе. Что здесь делать? Он рассчитывал, что свалит за границу, как только появится такая возможность. Думал, что быстро там разбогатеет: сделает удачные ставки на тотализаторе. Папа надеялся, что проведёт остаток жизни где-нибудь в Америке, купаясь в тёплом океане и в роскоши. Как тебе такая возможность?

Я кивнул.

– Нравится.

Порошин ещё чуть сдвинул в мою сторону пачку советских денег.

– У тебя она будет, Серёга, – сказал он. – Если пообещаешь, что выполнишь мою просьбу.

– Какую просьбу, Сергей Петрович? – спросил я.

Глава 3

– У нас к тебе очень простое дельце, – сообщил Порошин. – Никакого риска для тебя. Так что не волнуйся. Сядешь в поезд, скроешься от мести этого фээсбэшного генерала в нашем советском прошлом. Выполнишь там нашу просьбу. Видишь ли, Серёга, мой отец загорелся идеей вернуться в семидесятый год не только потому, что мечтал стать богачом. Он хотел изменить прошлое.

Сергей Петрович указал пальцем в покрытый трещинами потолок.

– Сразу тебе, Серёга, скажу, – произнёс он, – в спасении СССР папа не видит никакого смысла. Говорит, что всё в нашей истории и так случилось успешнее, чем могло бы. Примером тому гражданская война, что началась в семнадцатом году. Помнишь? В девяностом такого не было. Поэтому батя решил: в двухтысячном году он вернётся на том поезде в прошлое и исправит только свою ошибку.

– Какую ошибку? – поинтересовался я, невольно снова взглянул на паспорт и на деньги.

Порошин ответил:

– Мой батя вынашивал идею, что отправится в семидесятый год и помешает самому себе молодому «натворить глупостей». «Глупостями» он называл свою интрижку с тётей Валей. Интрижку, из-за которой с ним и развелась моя мама. Папа говорил, что отношения с тётей Валей были его «большой ошибкой». Грозился, что сам себе молодому это доходчиво разъяснит. Не допустит того ненужного развода.

Сергей Петрович дёрнул головой, сообщил:

– В семидесятом году мы поехали на море вместе с двумя мамиными подругами: с тётей Валей и с тётей Ритой. Они обе к тому времени остались без мужей. Вот тогда, в пансионате, батя и замутил интрижку с тётей Валей. За спиной у моей мамы. Не устоял, как он сам признался, перед соблазном. Потому что был молодой и глупый. Да и тётя Валя была недурна собой…

Порошин указал на фотографию.

– … Симпатичная была женщина. В этом я с батей согласен. Я так понял, что это именно она тогда положила на папу глаз. А потом и не только глаз. Потому что осенью того же года тётя Валя явилась к нам домой и заявила, что любит моего отца. Сказала, что хочет с ним жить, и что скоро у неё будет от моего бати ребёнок. Для мамы это было словно гром среди ясного неба. Да и для отца тоже.

Сергей Петрович ухмыльнулся.

– Я плохо помню, что тогда происходило, – сказал он. – Знаю только, что отец от нас съехал ещё до ноябрьских праздников: мама его выставила за дверь с одним чемоданом. Родители развелись. Папа в семьдесят первом году женился на тёте Вале. А мама замуж до сих пор так и не вышла. Но она не вернулась к отцу, даже когда тот развёлся. Ребёнок у тёти Вали, к слову, так и не родился.

Порошин пожал плечами.

Он накрыл ладонью пачку советских купюр, скрыл изображение Ленина от моих глаз.

– Поначалу мы с папой хотели вернуться в прошлое вместе, – заявил Порошин. – Но потом я женился, родились дочери. Я сказал отцу, что в прошлое не хочу. Потому что я люблю своих девчонок. А тёплое море и богатство я обеспечу им и здесь. Может, даже, и в Америке. Вот только я пообещал бате, что всё же вернусь в семидесятый год, если сам батя по какой-то причине вернуться туда не сможет.

Сергей Петрович вздохнул.

– Вот. Сложилась именно такая ситуация, Серёга. Батя сейчас с трудом разговаривает и еле двигает левой ногой и рукой. В таком состоянии он не то, чтобы в прошлое – в туалет без посторонней помощи не ходит. Я виделся с ним вчера в больнице. Поездку на поезде он не осилит. Я сказал ему, что ты – наш единственный вариант. Заручился батиной поддержкой. Забрал у него вот этот вот рюкзак с вещами.

Порошин толкнул рюкзак ногой.

– Документы для возвращения в СССР батя приготовил давно, – сказал он. – Для себя и для меня. Я был его запасным вариантом. Батя сказал, что этот Сергей Юрьевич Красавчик на самом деле существовал. Тогда. Жил во Владивостоке. Так что ты не появишься ниоткуда. Во Владивосток ты вряд ли поедешь. Поэтому с настоящим владельцем паспорта не встретишься. СССР – большая страна, не переживай.

Сергей Петрович улыбнулся.

– Серёга, я рассказал своему бате, какой ты красавчик и любимец женщин. Не в последнюю очередь именно поэтому он и согласился на такой вариант. Все советские деньги, документы Красавчика и наши заготовки для счастливой жизни в семидесятых годах теперь твои. Как говорится: получите, распишитесь. Нам нужно от тебя взамен совсем ничего: чтобы ты не позволил моему молодому отцу увлечься тётей Валей.

Стул под Сергеем Павловичем жалобно скрипнул.

Порошин развёл руками.

– Вот и все наши условия, Серёга, – сказал он. – Ничего сложного. Для тебя. Я тебя не ограничиваю в средствах. Хочешь, утопи её в море. Тётю Валю я никогда не любил. Мне её не жаль. Хочешь, вскружи ей голову. Чтобы она ни о ком, кроме тебя не думала. Либо придумай иной вариант. Разберёшься. Но чтобы она не смотрела в сторону моего бати. Для тебя это плёвая задача, я в этом не сомневаюсь.

Сергей Петрович ехидно оскалился.

Он заявил:

– Тётя Валя – не жена генерала ФСБ. С ней у тебя проблем не возникнет. Влиятельных родственников у неё нет. Насильно тебя на ней не женят. Так что всё в твоих руках. Предохраняйся. Тогда не встрянешь, как мой батя. Да что я тебе, говорю. Женщин ты знаешь лучше, чем я. Ты давно не маленький мальчик. Медные трубы тебе пока не по зубам. Но с огнём и с водой ты прекрасно справишься сам.

Порошин сощурился.

– Что скажешь, Серёга? Согласен на мои условия? Ничего невыполнимого я от тебя не требую.

Сергей Петрович чуть склонился вперёд.

Я пожал плечами.

Краем глаза заметил, как вновь покачнулись за дачным окном ветви дерева.

– Меня сейчас больше не твои условия беспокоят, Сергей Петрович, – признался я. – Меня насторожил весь твой рассказ. Честно тебе скажу: вся эта история с путешествием в прошлое выглядит очень неправдоподобно. Это ещё мягко сказано. Я инженер по образованию, между прочим. Неплохо знаком с наукой. А твой рассказ о поезде из прошлого попахивает не наукой, а чертовщиной.

Я покачал головой.

– Это неважно, чем он пахнет, Серёга, – сказал Порошин. – Важно, какие возможности он перед тобой открыл. От ночной прогулки на станцию «Пороги» ты ничего не потеряешь. Ведь так? В крайнем случае, посмеёшься утром надо мной и над моими бредовыми фантазиями. Но ты только представь, что рассказ моего отца окажется правдой! Вообрази, что ты вернёшься на тридцать лет в прошлое…

Порошин хмыкнул.

Он указал на меня пальцем и продолжил:

– … Попадёшь туда без фээсбэшников и ментов за спиной. Денег в этом рюкзаке достаточно для долгой и безбедной жизни. Купишь на них всё, что только захочешь. Они настоящие. Мой батя проверил каждую купюру. Лет через пятнадцать подашься за границу, когда Горбачёв начнёт свою перестройку. Пара удачных ставок на спортивном тотализаторе – и ты уже долларовый миллионер!

Сергей Петрович развёл руками.

– Ведь круто же! – сказал он. – Разве не так?

– Круто, – согласился я.

– Только пообещай мне одно, Серёга: что мои родители не разведутся из-за той истории с тётей Валей.

Порошин вздохнул и сказал:

– Я не требую с тебя, Серёга, никаких письменных клятв и подписей кровью. Я знаю, что ты честный человек. Я давно в этом убедился. Я поверю тебе на слово. Только пообещай, что выполнишь мою просьбу, Серёга – и я отдам тебе документы, деньги и всё остальное, что пригодится тебе в семидесятом году. Сам тебя сегодня ночью отвезу на ту станцию. Посмотрю на флаг, на газету, на советский поезд…

Порошин сделал секундную паузу и добавил:

– Посмотрю на своего молодого батю. Хотя бы со стороны.

Он вздохнул.

– Жаль, что маму не увижу: она в ту ночь спала и на улицу не выходила.

Порошин заглянул мне в глаза.

– Порадуюсь за того себя, – сказал он. – За того пятилетнего пацана из семидесятого года. Который тоже проедет через «Пороги» в поезде «Москва-Симферополь». Надеюсь, что хотя бы у него в будущем будет нормальная семья. Что он не будет встречаться с батей втайне от своей матери и прятать его подарки. У него будет нормальное детство. Если ты, Серёга, сделаешь всё то, о чём я тебя попросил.

Сергей Петрович снова качнулся вперёд.

Стул под ним скрипнул.

– Так что скажешь, Серёга? – спросил Порошин. – Мне нужен твой ответ. Прямо сейчас.

Он показал мне циферблат своих наручных часов и заявил:

– Времени на раздумья не осталось. Через пару часов нам нужно отсюда выехать. Решайся.

Мне показалось, что Порошин затаил дыхание.

– Ладно, Сергей Петрович, – ответил я. – Съездим в эти твои «Пороги». Я согласен.

* * *

– Я так понимаю, Серёга, что вещей у тебя с собой почти нет, – сказал Порошин. – Поэтому вот, держи.

Сергей Петрович вынул из сумки бумажный свёрток.

– Здесь десяток труселей, – сказал он. – Не такие, к каким ты привык, но нормальные. Батя закупился ими на Черкизовском рынке, срезал с них все бирки и этикетки. На первое время тебе хватит. Там же и семь пар носков – тоже новые и тоже без опознавательных знаков. В «Авроре» ты всё это добро не купишь. Ближайший магазин там находится в деревне Григорьевка, в пяти километрах от пансионата. Но я сомневаюсь, что тамошние трусы тебе понравятся. Вот тебе пять белых футболок.

На стол из сумки Порошина переместился ещё один свёрток.

– Футболки не найковские, конечно, – сообщил Сергей Петрович. – Но тебе подойдут: у тебя тот же размер, что и моего бати.

– Спасибо.

Рядом с двумя бумажными свёртками Порошин вытряхнул на столешницу содержимое полиэтиленового пакета.

– Вот тебе пара спортивных штанов, – сказал он, – и пара летних шорт. Всё это я вчера в «Спортмастере» на Кутузовском проспекте купил. Это найковские шмотки, фирменные, недешёвые. Я спорол с них этикетки и опознавательные знаки. Как посоветовал мой батя. Оставил только логотипы. Ты будешь на море самым модным парнем, Серёга, почти иностранцем. Джинсы я тебе не купил: укорачивать их, у нас нет времени. Вот тебе кепка с найковской «глистой». Чтобы ты не напёк под южным солнцем голову.

Порошин ухмыльнулся, спросил:

– Я так понимаю, что другой обуви, кроме кроссовок у тебя нет?

Я покачал головой.

– Нет. Все вещи дома остались.

– Я так и понял, – сказал Сергей Петрович. – Поэтому вот тебе до кучи ещё и пластмассовые шлёпки. Я себе их весной в Лужниках купил. По случаю. Для дачи. Но так пока ни разу и не надел. Вот только не надо, Серёга! Не криви губы. Это сейчас такие тапки тебе кажутся китайской дешёвкой. Но чтоб ты знал: такие шлёпки в Союзе тогда не делали. Это будет моднейшая вещь, вот увидишь. Не какие-то там советские сланцы. В пансионате эти шлёпки тебе точно пригодятся. Особенно на пляже. Точно тебе говорю.

Порошин поставил синие шлёпки поверх аккуратно сложенных спортивных штанов.

Я почувствовал, что от них запахло дешёвой резиной, хотя на тапках и красовался логотип «Адидас».

– Ещё я тебе, Серёга, прикупил плавки для купания, – сообщил Сергей Петрович. – Тоже в «Спортмастере». Адидасовские. Наденешь их, и будешь на пляже в «Авроре» в центре внимания. Таких модных труселей там точно ни у кого не будет, гарантирую. Если спросят, откуда у тебя такая роскошь – говори, что купил всё это у моряков во Владивостоке. Главное, чтобы их у тебя не спёрли. Как и всё остальное. Поэтому присматривай за своими вещичками. Лишние шмотки с собой не таскай, запирай их в номере.

Порошин поднял с пола рюкзак, взвесил его в руке.

– Денег у тебя с собой будет много, – сказал он, – хватит, чтобы безбедно дожить до самой перестройки. Что с ними делать и где их хранить – разберёшься сам. Отдаю тебе всю советскую наличность, которую купил мой батя. Мне она ни к чему, а тебе пригодится. Ещё я собрал тебе небольшой паёк на первое время. Положил килограмм растворимого кофе «Нескафе Голд» – пересыпал его в пластмассовую банку без опознавательных знаков. Готовил его для себя… на случай, если всё же отправлюсь в прошлое.

Сергей Петрович улыбнулся.

– Понимаю, что это прозвучит не по-товарищески, – сказал он. – Но я рад, Серёга, что ты встрял с этой генеральской женой. Врать не буду. Не обижайся. Ты пойми: мне в прошлое возвращаться никак нельзя. Понимаешь? Как я оставлю здесь девчонок? Не тащить же их с собой. Поэтому я просто счастлив, Серёга, что спихнул эту поездку тебе. Ты справишься не хуже меня, я в этом не сомневаюсь. Глядишь… в будущем и ты мне деньжат подбросишь. Когда приедешь к нам в Москву в статусе долларового миллиардера.

* * *

Дачный посёлок мы покинули ещё засветло. Погрузили в машину Сергея Петровича набитый вещами (в том числе и пачками советских денег) рюкзак – я в него заглянул лишь мельком, положил в него и свой пакет.

В пути мой бывший коллега по работе то и дело сыпал воспоминаниями из детства. Он рассказывал мне о своих родителях и о непростых отношениях, что сложились между его матерью и отцом после их развода. Упоминал Порошин и о своей поездке с семьёй на море, что началась ровно тридцать лет назад: тринадцатого июля тысяча девятьсот семидесятого года.

Я слушал рассказы Сергея Петровича. Изредка задавал ему вопросы. Невольно задерживал дыхание всякий раз, когда мы проезжали мимо постов ГИБДД и припаркованных у обочин милицейских машин.

* * *

К железнодорожной станции «Пороги» мы подъехали в три часа ночи. Оставили машину около вокзала.

Газету я увидел сразу, как только вышел на перрон. Она лежала в двух шагах от ярко светившего фонаря, будто бы стыдливо прикрывала трещину на асфальте. Я подошёл к ней, взял её в руки, взглянул на дату: «четверг, 13 июля 2000 г».

Порошин заглянул мне через плечо и сказал:

– Та самая. Батя именно её тогда здесь нашёл. В семидесятом году.

Мне показалось, что Сергей Петрович повеселел.

Сердце у меня в груди тревожно дрогнуло. Я посмотрел на невзрачный фасад вокзала. Под надписью «Пороги» увидел едва заметно вздрагивавший от порывов ветра российский триколор.

– Видишь, Серёга? – сказал Порошин. – Вот газета, вон флаг висит. Всё в точности, как и рассказывал мой отец.

Сергей Петрович улыбнулся.

– Знаешь, Серёга, я тебе даже немного завидую, – признался он. – Завтра приедешь на море. В пансионат. Там хорошо – это я помню.

Порошин вздохнул и вдруг дёрнул плечами.

– Идём в машину, Серёга, – сказа он. – Посидим в салоне. На улице сейчас свежо. А я даже пиджак не накинул. Или это меня на нервной почве знобит? Разнервничался я. Что не удивительно.

Сергей Петрович посмотрел на меня и сообщил:

– До прибытия поезда почти час. Не переживай: мы его из машины увидим, не пропустим. Скоро ты сам во всём убедишься. А я увижу своего молодого батю. Хоть издали на него посмотрю. Интересно же.

Глава 4

Поезд громыхнул, остановился. На пару секунд около вокзала снова воцарилась тишина. «Москва-Симферополь», – прочёл я надпись на вагоне. Проводницы открыли двери, спустились на землю. Из вагонов показались взъерошенные пассажиры.

Мы с Порошиным выбрались из салона машины. Я набросил на плечо лямки рюкзака. Издали посмотрел на спустившихся по ступеням людей – обычные пассажиры в мятых штанах и майках. Чиркнули спички, засветились кончики прикуренных сигарет.

Желавших подышать свежим ночным воздухом (и подымить сигаретами) оказалось немного. Около пятого вагона я увидел только троих мужчин. Я заметил, что мужчины затянулись дымом и посмотрели на здание вокзала. Фонарь осветил их лица.

Сергей Петрович толкнул меня в плечо, сказал:

– Вот он. Тот, который в серых брюках. Мой батя.

Порошин остановился. Секунд десять он молчал и смотрел на пассажиров.

Я замер рядом с ним.

– Всё, Серёга, – сказал Порошин. – Дальше я не пойду.

Мне почудилось, что его голос дрогнул.

– Удачи тебе… Сергей Юрьевич Красавчик.

Порошин улыбнулся и крепко пожал мне руку.

– Помни, Серёга, что ты мне пообещал, – произнёс он.

– Помню, Сергей Петрович, – ответил я. – Спасибо тебе.

Курившие около пятого вагона пассажиры громко рассмеялись. Я почувствовал, как сердце у меня в груди пропустило удар. Кивнул Порошину и неторопливо побрёл к поезду.

Поравнялся с весело общавшимися около вагона мужчинами, остановился и спросил:

– Здравствуйте, товарищи. Подскажите: какая сейчас дата?

Пассажиры поезда повернули в мою сторону лица, оглядели меня с ног до головы.

Я отметил: пассажир, которого Сергей Петрович назвал своим отцом (Петром Порошиным), действительно походил на того человека с чёрно-белой фотографии, которую я видел вчера вечером.

– Так… тринадцатое июля, – ответил один из пассажиров (черноволосый).

– Четырнадцатое, – поправил его Пётр Порошин. – Уже четвёртый час ночи.

– Точно. Уже четырнадцатое. Не сообразил.

Ответивший на мой вопрос черноволосый мужчина пожал плечами.

– А какой сейчас год? – спросил я.

Мужчины улыбнулись, будто услышали шутку.

– Семидесятый, – снова ответил черноволосый.

– Гляжу, ты вчера неплохо погулял, друг, – сказал Пётр Порошин.

Стоявшие рядом с нами пассажиры рассмеялись.

– Спасибо, – сказал я.

Поправил на плечах лямки рюкзака, шагнул к вагону.

– Мужчина! – окликнул меня черноволосый.

Я обернулся.

Пассажир поднял руку и указал кончиком сигареты на здание вокзала.

– Мужчина, что это за флаг у вас там висит? – спросил он.

Я взглянул на российский триколор.

– Так это… голландский, – ответил я. – Повесили в знак дружбы народов. У нас в Порогах сейчас проходит неделя голландской культуры.

– Голландский? Разве?

Пассажиры поезда снова взглянули в сторону вокзала.

– Точно, флаг Нидерландов, – заверил я. – Без вариантов. Только полосы местами поменяли. Перепутали. С кем не бывает? Да и какая разница? Никто ведь не обидится: голландцы мимо этой станции редко проезжают.

* * *

Для посадки в поезд билет мне не понадобился. Хватило моей улыбки и советской банкноты с изображением Ленина. Я пообещал Порошину, что сперва предложу проводнице именно советские деньги – я выполнил своё обещание и невольно подивился результату. Советские рубли работницу железной дороги будто бы и не удивили. Проводница ловко спрятала банкноту в карман, улыбнулась мне в ответ – я невольно почувствовал себя обманутым, будто в магазине мне недодали сдачу. Но сдачу у проводницы я не потребовал. Как не вынул из кармана и оба оказавшиеся невостребованными паспорта (советский и российский).

Проводница просканировала меня взглядом, сказала, чтобы я занял «любое свободное» место. Она выглядела сонной и уставшей. Без бейджа с именем на груди. Проводница пообещала, что «после отправления» принесёт мне «бельё». Прикрыла губы ладонью, зевнула. Я поднялся по ступеням в вагон – почувствовал себя при этом будто бы под прицелом кинокамер. Невольно оглянулся: взглянул на трепыхавшийся на ветру триколор и на видневшееся в полумраке пятно (припаркованную около вокзала машину Порошина). Зашагал по узкому коридору – к запахам креозота и табачного дыма здесь добавился запашок пота.

Свободными в вагоне оказались только верхние боковые полки. Да и то, всего лишь две: ближайшие к туалету. Я выбрал сороковое место. На тридцать девятом похрапывал похожий телосложением на моржа мужчина. Он то и дело почёсывал свой выглядывавший из-под белой майки живот. Я бросил на третью полку рюкзак. Заметил внимательный взгляд пожилой женщины, которая следила за мной из соседнего купе. Развернул матрас. Замер в проходе в ожидании проводницы, пробежался взглядом по тёмному вагону. Отметил, что пассажиры спали вполне правдоподобно. Невольно зевнул. Увидел, что в вагон вернулись ходившие на перекур мужчины.

Вагон вздрогнул – светивший за окном купе фонарь медленно поплыл в сторону. Я посмотрел на то, как за окном выглянула из-за крон деревьев и снова появлялась на небе луна. Взглянул на газетный свёрток, что лежал на столе в купе – в шаге от меня. Невольно подумал: «Какая дата указана на этой газете? Какой год?» Улыбнулся явившейся ко мне с постельным бельём в руках проводнице. Постелил поверх матраса простыню, сунул видавшую виды подушку в наволочку. Мои метр и восемьдесят восемь сантиметров поместились на «второй» полке с трудом и не в полный рост. Я закрыл глаза и сам не заметил, как провалился в сон.

* * *

Ещё в полудрёме я услышал бренчание гитары и мужской голос, который распевал незнакомую мне песню. Он напомнил о студенческих временах, когда я часто наведывался к приятелям в общежитие.

– … Ах, эта девушка, – фальшивил мужчина, – меня с ума свела…

– … Разбила сердце мне, – подпевали женские голоса, – покой взяла…

Я почувствовал, как моя кровать вздрагивала, будто я покачивался на волнах… или ехал в поезде. Открыл глаза – увидел над собой матовую поверхность полки. Не сразу, но всё же сообразил, где и почему нахожусь. Унюхал запахи еды, пота и табачного дыма. Повернул голову – встретился взглядом с глазами сидевшей на нижней полке незнакомой женщины. Женщина тут же отвернулась, точно её смутил мой взгляд.

Гитара выдала прощальный аккорд и замолчала. Гул голосов в вагоне будто бы стал громче. Я посмотрел на улицу – увидел небольшие белые облака на ярко-синем небе. Отметил, что окно в купе приоткрыто. Взглянул на часы и обнаружил, что проспал без малого десять часов. Свесил с полки ноги – так, чтобы они не оказались рядом с лицом пассажира с тридцать девятого места. Взял с третьей полки кроссовки, соскочил на пол.

Улыбнулся, поздоровался – ответом мне стало негромкое разноголосое «здрасте».

В начале вагона снова ожила гитара.

– Может быть, пора угомониться, – пропел мужской голос, – но я, грешным делом, не люблю…

– … Поговорку, что иметь синицу, – подхватили женские голоса, – лучше, чем грустить по журавлю…

Я прошёл к туалету – тот оказался заперт. Из емкости для сбора мусор неприятно пахло. Поэтому я вернулся к своей полке, уселся за стол напротив читавшего книгу мужчины. Снова посмотрел в сторону туалета.

– Скоро остановка, – сказала мне женщина с окрашенными хной волосами. – Туалет уже закрыли. Терпите, молодой человек.

В её голосе мне послышалась ирония. Я выглянул за окно – обнаружил, что поезд действительно подъезжал к железнодорожной станции. Увидел, как неспешно проплыли мимо вагона макушки стоявших на перроне людей. Мой взгляд зацепился за фасад вокзала – точнее, за висевший на фасаде выгоревший на солнце красноватый баннер. Я прочёл на баннере: «Наш курс – коммунизм!» Невольно вспомнил вчерашние рассказы Сергея Петровича Порошина.

Моржеподобный мужчина тоже взглянул за окно. Он захлопнул книгу и взял со стола пачку сигарет «Прима». Вынул из неё сигарету, сунул её в рот. Протянул пачку мне, предложил закурить. Я покачал головой и ответил, что не курю. Поезд остановился. Мужчина с сигаретой во рту направился к выходу из вагона. Я тоже поднялся со своего места и последовал за ним. За окнами поезда мелькал советский баннер – я посматривал на него, будто надеялся, что он исчезнет.

Гитара смолкла – я увидел её лежащей на нижней полке во втором купе. В хвосте вереницы пассажиров я вышел на улицу, где тут же зажмурился от яркого солнечного света. Услышал чириканье птиц и громкий женский голос, предлагавший купить «семочки». Я улыбнулся проводнице, замершей у ведущих в вагон ступеней. Двумя руками пригладил на голове волосы. Окинул взглядом заполненный пассажирами поезда перрон. Задержал взгляд на группе людей, что замерли напротив окон второго купе.

Узнал мужчину – это с ним я разговаривал ночью на станции «Пороги». Ночью Сергей Петрович Порошин назвал этого человека своим отцом. Хотя на вид мужчине было лет тридцать, не больше: он выглядел младше Сергея Петровича. Я прикинул, что этот мужчина действительно походил на Порошина, моего бывшего коллегу по работе. Те же густые чёрные волосы и косматые, почти соединившиеся на переносице брови. Прямая спина, будто к ней привязали доску.

Мужчина пыхтел сигаретой, придерживал за плечо темноволосого мальчишку-дошкольника, который вертел головой – рассматривал стоявших на перроне людей.

Я вспомнил о той фотографии, которую мне вчера показал Порошин. Потому что на ней была запечатлена вся эта, стоявшая сейчас всего в пяти шагах от меня, компания. Черноволосый мужчина (Пётр Порошин?), пятилетний мальчишка (Сергей Петрович?), его сверстник (Вася?), темноволосая кудрявая и чуть полноватая женщина примерно моего возраста (Ольга Порошина?), блондинка лет двадцати пяти или чуть старше (Васина мать Рита?) и рыжеволосая стройная женщина того же возраста (Валентина?).

Я невольно дёрнулся в сторону вагона: туда, где в рюкзаке лежала полученная от Сергея Петровича фотография. Хотя почти не сомневался: там действительно были изображены именно эти люди. Только стоящие на пляже рядом с искусственной пальмой. По моей спине, под мятой футболкой, пробежали мурашки. Я почувствовал, как вздыбились у меня на руках волоски. Повернул голову и посмотрел на здание вокзала. Триколор я на нём не увидел – там по-прежнему красовался баннер времён СССР.

В голове промелькнула мысль о розыгрыше. Я отмахнулся от неё: уж слишком затратным и неоправданным мне подобный розыгрыш показался. Я пробежался взглядом по одежде стоявших на перроне людей. Не увидел ни джинсы, ни кроссовки, ни бейсболки. Я рассматривал разноцветные халаты и сарафаны, нелепые трикотажные штаны, старомодные рубашки с коротким рукавом и футболки. Взглянул на тряпичные тапки со стоптанными задниками, на потёртые сандалии и на невзрачные босоножки.

Заметил в руке вернувшегося со стороны вокзала пассажира газету. Прочёл на ней название: «Советский спорт». Увидел на асфальте около урны мятые пачки: «Прима», «Беломорканал», «Космос», «Пегас», «Ленинград»… Я посмотрел на здание железнодорожного вокзала. Прочёл название станции: «Новосоветск». Взглянул на небольшой ларёк с вывеской «Союзпечать» – около него толпились по-домашнему одетые пассажиры поезда.

– Мы здесь десять минут простоим, – произнёс справа от меня моржеподобный сосед по вагону.

Я увидел, что у него в руках уже появилась газета – тот же «Советский спорт», который я буквально только что видел в руке у другого пассажира из нашего вагона, и журнал «Советский экран», на обложке которого красовалась голубоглазая блондинка. Мужчина заметил мой интерес, показал мне журнал. Дату я там не разглядел, а только номер: «11». Задержал взгляд на портрете блондинки. Отметил приметную родинку у неё под губой, длинные ресницы и задорный блеск в её глазах.

Я указал рукой на газету и спросил:

– Свежая?

– Свежайшая, – ответил мужчина. – Сегодняшняя.

Он улыбнулся – будто бы победно.

Я спросил:

– Взгляну на неё?

– Любите борьбу, молодой человек? – сказал мой сосед по купе.

Я неуверенно повёл плечом.

Мужчина протянул мне газету – я почувствовал, что от неё всё ещё пахло типографской краской.

Я развернул газету, пробежался взглядом по тексту и по чёрно-белым портретам незнакомых мужчин. Первым делом я задержал взгляд на отпечатанной в правом верхнем углу надписи. Прочёл: «Издаётся с 20 июля 1924 г.» Затем посмотрел на число «14». Увидел рядом с ним: «июля 1970, вторник, № 162 (6812). Я сместил взгляд на заголовок 'Богатырский финиш советской дружины». Прочёл начало статьи: «Победный аккорд мастеров борьбы вольного стиля на чемпионате мира. Советские атлеты стали обладателями четырёх золотых и одной бронзовой медали…»

– Александр Медведь стал шестикратным чемпионом мира, – сообщил мне сосед по купе. – Саня теперь чемпион чемпионов!

Мужчина выдохнул в почти безоблачное голубое небо струю табачного дыма.

– М-да, – невнятно ответил я. – Молодец.

«Это становится интересным», – прозвучал у меня в голове голос киношного персонажа, делавшего между словами нелепые паузы. Я повернул голову и снова взглянул на фасад станции, где красовался баннер с надписью «Наш курс – коммунизм!»

– Вы до какой станции едете, молодой человек? – спросил у меня сосед по купе. – До Симферополя?

Я невольно вспомнил свой вчерашний разговор с Сергеем Петровичем Порошиным и ответил:

– Нет. До Первомайска.

– Так мы туда только вечером приедем! – обрадовался моржеподобный сосед. – Скажите, молодой человек: вы играете в шахматы?

* * *

По сигналу проводницы пассажиры пятого вагона вернулись в поезд. Я прошёл через вагон – теперь уже внимательно рассмотрел выложенные на столах в купе предметы. Увидел гранёные стаканы в мельхиоровых подстаканниках. Пассажиры с аппетитом ели купленную на станции варёную кукурузу. Но ни один из моих попутчиков не уплетал китайскую лапшу быстрого приготовления – я не почувствовал в вагоне характерный для залитого кипятком «Доширака» запах.

По пути через вагон я заметил много книг и газет. Видел, как нацепившие на нос очки пожилые мужчины разгадывали в журналах кроссворды. Заметил, что пассажиры играли в карты и в шахматы. Уселся под своей полкой – за окном уже поплыла в сторону надпись «Наш курс – коммунизм!» Я прислушивался к гулу разговоров, перестуку колёс, позвякиванию металлических подстаканников. Вновь забренчали гитарные струны. Снова запел уже знакомый мужской голос.

Мой моржеподобный сосед уселся напротив меня, сунул руку в спрятанную под сидением сумку. Поставил на стол маленькую «карманную» шахматную доску, расставил на ней крохотные фигурки. Он отметил, что у меня крепкое телосложение – я признался, что с детства занимался самбо. Сосед похвалил меня и продолжил начатый ещё на перроне монолог о вольной борьбе. Я слушал его вполуха, посматривал на разложенные на «третьих» полках купе чемоданы и сумки.

Следом за проводницей я прогулялся до туалета. Избавился там от лишней жидкости, полюбовался на мелькавшие в дыре унитаза шпалы. Мыла около раковины я не обнаружил (ни обычного, ни жидкого). Сполоснул руки, умылся. Протёр лицо полотенцем и посмотрел в зеркало – полюбовался на своё отражение. Тёмно-русые волосы, карие чуть зауженные глаза, прямой нос. Широкие скулы, ровные белые зубы и гладкая загорелая кожа с уже заметной на щеках и на подбородке щетиной.

Я сам себе улыбнулся и пробормотал:

– Сергей Юрьевич Красавчик. М-да. Дурацкая у меня теперь фамилия.

Глава 5

Десятичасовой сон хорошо прочистил мне мозг. Теперь я легко выстраивал мысли в логические цепочки. Вот только понимания происходящего не прибавилось. Я так и не вспомнил, видел ли ночью за окнами поезда «магический» серебристый туман, через который переместились в девяносто второй год школьники из Ленинграда. Однако и лапшу быстрого приготовления ни на одном из столов вагона я сегодня так и не заметил. Мой сосед по вагону вполне связно болтал на темы актуальные для советских времён – своими речами он ни разу не нарушил царившую в вагоне доперестроечную атмосферу.

Я видел, как соседки по купе подсчитывали мелочь для оплаты за чай – выкладывали из кошельков на стол старые советские монеты. Слышал, как в соседнем купе мужчины обсуждали состоявшийся двенадцатого июля на Центральном стадионе имени Ленина футбольный матч между столичным «Торпедо» и ЦСКА. Все они болели за армейцев – поэтому говорили о матче безрадостно: ЦСКА проиграл со счётом один-ноль. Упомянули мужчины и о «вчерашнем» матче между столичными футбольными командами «Спартак» и «Динамо». Пришли к выводу, что спартаковцы соперников «раскатали, как маленьких».

Первые четыре партии в шахматы я проиграл – моржеподобный сосед сиял от счастья, будто победил на чемпионате мира. Но к пятой партии я всё же опомнился и свёл её к ничьей. Во время очередной остановки я вновь прогулялся на улице вдоль вагона и заметил: в футболке с найковским логотипом, в джинсах и в белых кроссовках я среди толпившихся на перроне людей выглядел, как иностранец. Пассажиры поезда на меня посматривали с любопытством. Мужчины завистливо рассматривали мою одежду. Женщины разглядывали меня всего: от носов кроссовок до прикрытого чёлкой лба; кокетливо улыбались.

В шахматных баталиях я участвовал до самого вечера. Они прерывались лишь перекурами моего соперника, перерывами на обед и на ужин. Побеждал я теперь чаще, чем проигрывал – это явно расстроило моего оппонента. Наш чемпионат завершился, когда число моих побед сравнялось с количеством поражений. Я пожал моржеподобному соседу руку, поблагодарил его за игру. Прошагавшая мимо нас проводница сообщила, что поезд через час прибудет в Первомайск. Весь этот час я выслушивал рассказ соседа о прошедшем в «прошлом» году чемпионате мира по шахматам, где «Спасский прервал шестилетнее господство Петросяна».

На железнодорожной станции города Первомайск поезд остановился, когда за его окнами уже стемнело. Я попрощался с соседями по вагону, пожелал им счастливого пути. Набросил на плечо лямку рюкзака и побрёл к выходу из вагона – следом за шагавшими на перекур пассажирами. Я спустился на перрон, улыбнулся проводнице. Поблагодарил её за гостеприимство – та расставалась со мной будто бы с сожалением. Я отошёл от вагона, огляделся. На перроне уже светили фонари, пахло свежим сеном. Я заметил, что компания из шести человек, знакомая мне по фотографии Сергея Петровича Порошина, вереницей зашагала к вокзалу.

«Только пообещай мне одно, Серёга: что мои родители не разведутся из-за той истории с тётей Валей», – вспомнил я напутственные слова Порошина. Я посмотрел на спину пятилетнего паренька, чуть склонившегося под тяжестью сумки. Он шагал к железнодорожному вокзалу следом за своим отцом (который тащил в каждой руке по чемодану и здоровенный рюкзак, соседствовавший на его спине с гитарой). Я подумал о том, что этот щуплый мальчонка мало походил на Сергея Петровича Порошина, бывшего десантника, ветерана войны в Афганистане, с которым мы три года вместе работали в московском ночном клубе.

Я бросил на поезд прощальный взгляд и поспешил к вокзалу.

* * *

Маршрут до первомайского автовокзала Порошин объяснил мне словами: «Просто иди за моим батей». Я воспользовался советом Сергея Петровича. Неспешно брёл позади гружёного вещами Петра Порошина (так я мысленно называл шагавшего в компании двух детей и трёх женщин черноволосого мужчину). Посматривал по сторонам – любовался пейзажем провинциального городишки (своей показной невзрачностью он будто бы доказывал мне, что «за МКАДом жизни нет»). Вдыхал пропитанный пылью и выхлопными газами воздух. Рассматривал Петра Порошина и его спутников «со спины».

Особое внимание я сейчас уделил женщинам: Ольге Порошиной, Рите и Валентине. В поезде я всё же извлёк из рюкзака полученное от Сергея Петровича фото – убедился, что в компании с Петром Порошиным ехали те самые дамочки, с которыми меня заочно познакомил бывший коллега по работе. Я невольно сравнил сейчас фигуры трёх женщин. Пришёл к выводу, что моим идеалам красоты больше соответствовала «та самая» Валентина (тётя Валя, как называл её Сергей Петрович). Ольгу и Риту я тоже признал симпатичными. Но присудил им меньше баллов на воображаемом конкурсе красоты.

Сергей Петрович мне (вчера?) рассказал, что его родители часто путешествовали на юг через Первомайск. Вот только обычно они ехали в небольшой посёлок на берегу Чёрного моря – в Садовск (там снимали комнату в частном доме). Но в семидесятом году они «достали» путёвки в профилакторий «Аврора» (что находился в трёх десятках километров от Садовска) – туда Порошины поехали в первый и в последний раз. До Садовска и до пансионата они добирались на междугороднем автобусе. Тот выезжал с автовокзала поздно вечером и прибывал на конечную остановку рано утром, ещё до начала «дневного пекла».

Следом за Петром Порошиным я пешком добрался до автовокзала. В здание вокзала Порошин со спутниками не пошли. А вот я прогулялся туда в поисках билетной кассы. Кассу нашёл: закрытой. Сидевшие неподалёку от неё женщины мне пояснили, что билет на автобус я приобрету в автобусе у кондуктора. Внутри автовокзала я заметил пару плакатов с лозунгами советских времён. Увидел расставленные на полу около лавок чемоданы и корзины с вещами. Снова просканировал взглядом одежду собравшихся здесь людей на наличие на ней логотипов иностранных брендов – безрезультатно.

В автовокзале я пробыл примерно пять минут. Без сожаления покинул душное помещение, вышел на свежий воздух, пропахший ароматами табачного дыма и скошенной травы. Увидел, что Пётр Порошин и его компания сгрузили свои вещи на землю около деревянной лавки. Пётр пыхтел сигаретой, окуривал дымом своих спутниц и детей. Женщины общались – активно жестикулировали (меня они пока не заметили). Я прошёл в их сторону, остановился в двадцати шагах от сидевших на лавке мальчишек (Сергей и Вася увлечённо щелкали семечки, сплёвывали шелуху себе под ноги). Я примостил на землю рюкзак.

Ветер отгонял табачный дым в противоположную от меня сторону. Туда же он уносил и звуки женский голосов. До меня доносились лишь отдельные слова, произнесённые спутницами Порошина. Я к ним не прислушивался – рассматривал здание автовокзала и припаркованные рядом с ним «допотопные» автобусы и автомобили. Только сейчас отметил, что в Первомайске пока не увидел ни одной легковушки-иномарки. Не заметил на дорогах даже с детства привычные «Жигули». Зато рассмотрел раритетные автомобили ГАЗ-21 «Волга». В Москве я встречал их редко – здесь же, по пути к автовокзалу, увидел такое авто с десяток раз.

Не сразу заметил, что женские голоса сменили тональность. Я обернулся, лишь когда услышал слово «кольцо». Его произнесла Ольга Порошина – громко, едва ли не жалобно. Я посмотрел на соскочивших с лавки мальчишек – Сергей и Вася бродили по заасфальтированной площадке под фонарём и будто бы что-то искали на земле у себя под ногами. Тем же занимался и всё ещё пыхтевшей сигаретой Пётр Порошин. Рита и Валентина оглядывались по сторонам, шарили глазами по округе (и по мне в том числе). Ольга Порошина жалобно всхлипывала, о чём-то неразборчиво говорила, прижимала к груди руки.

«…Кольцо…», – снова услышал я.

Запоздало, но всё же сообразил, что именно только что случилось. Об этом происшествии мне в машине, по пути к станции «Пороги», рассказал Сергей Петрович. Он говорил, что его мама в начале «той» поездки к морю потеряла обручальное кольцо: не заметила, как и когда оно соскочило с её пальца. Случилось это «несчастье» в Первомайске, по дороге к автовокзалу. Сергей Петрович мне говорил: мать после развода с отцом неоднократно напоминала о том происшествии. Она твердила, что потеря обручального кольца стала началом случившихся в пансионате событий и предвестницей бракоразводного процесса.

Я невольно скривил губы – будто уже почувствовал болезненные уколы в висок. Вздохнул. Всё же подхватил с земли рюкзак и побрёл к лавке, около которой лежали вещи Петра Порошина и его спутников. Первыми моё приближение заметили Валентина и Рита. Они принимали не самое активное участие в поисках кольца. Чуть позже обратил на меня внимание и Пётр Порошин. Он взглянул в мою сторону сквозь облако дыма, затянулся сигаретой, сощурил правый глаз. Увидела меня и Ольга Порошина. Она бросила на меня мимолётный взгляд и снова опустила блестевшие от слёз глаза: Порошина искала на тротуаре потерянную драгоценность.

– Здравствуйте, – сказал я. – У вас что-то случилось?

Я протянул Петру Порошину руку, представился:

– Сергей. Мы с вами до Первомайска в одном вагоне ехали.

– Да, я вас помню, – сказа Порошин. – Видел, как вы играли в шахматы.

Он пожал мне руку и сообщил:

– Я – Пётр. Пётр Порошин. У нас ЧП. Моя жена обручалку обронила. Вот такую же. Только поменьше.

Он поднял правую руку, показал мне надетое на безымянный палец широкое золотое кольцо.

– Непонятно только, где это случилось, – сказал Пётр. – Здесь? Или на железнодорожном вокзале? А может, где-нибудь по пути сюда? Она заметила пропажу только что. Вот. Ищем. Похоже, сейчас отправимся по своим следам.

Порошин взглянул в сторону, откуда мы недавно пришли. Озадаченно почесал затылок. Он словно так же, как и я, сейчас вспомнил: фонари на пути между вокзалами (железнодорожным и автобусным) встречались нечасто – большая часть нашего пути прошла в полумраке или при свете фар проносившихся по проезжей части автомобилей. Ольга Порошина снова подняла лицо и посмотрела на своего мужа. На её щеках блеснули капли влаги. Порошин отбросил недокуренную сигарету, подошёл к супруге. Обнял её, прижал к своей груди. Пётр погладил жену по голове, поцеловал в лоб.

– Всё будет хорошо, солнышко, – сказал он. – Найдём мы твоё кольцо. Обязательно найдём. Никуда оно не денется. До отправления автобуса почти час. За это время мы половину Первомайска на карачках проползём. Каждую кочку и трещину тут обшарим!

Порошин натянуто улыбнулся.

«…Мы тогда чуть не опоздали на автобус, – рассказал мне „вчера“ Сергей Петрович. – Это даже я запомнил. Потому что я очень испугался. Подумал: мы навсегда останемся в этом тёмном Первомайске. Но мамино кольцо мы всё же не отыскали…»

– Могу вам помочь, – сказал я.

Ольга Порошина всплеснула руками.

При свете фонаря я рассмотрел вспыхнувший у неё на щеках румянец.

– Спасибо! – сказала Ольга.

Она посмотрела на своего мужа и спросила:

– Петя, ты считаешь: я по дороге его обронила? Я точно помню, что вышла из вагона с кольцом!

Порошина шумно вздохнула.

– Не переживай, солнышко, – сказал Пётр. – Оставайся вместе с мальчиками тут. Ищите кольцо около наших вещей. Быть может, оно в траву упало или под вон ту лавку закатилось…

Он показал в сторону моего рюкзака.

– Мы там уже посмотрели! – заявила Ольга.

– Посмотрите ещё раз, – сказал Порошин. – Внимательно! А мы с Ритой и Валей… и с… Сергеем прочешем путь до железной дороги. Жалко, что у нас нет фонариков. Зато есть спички.

Порошин вынул из кармана спичечный коробок.

– Идите, – разрешила Ольга.

– Солнышко, ты только не волнуйся…

– Есть другой вариант, – сказал я. – Надёжный.

Порошин замолчал, посмотрел на меня.

Валентина и Рита тоже на меня взглянули. С нескрываемым любопытством. Будто на картинку в женском журнале.

Не посмотрели в мою сторону только мальчишки – они шарили палками в траве, словно вообразили себя юными сапёрами.

– Ольга… – сказал я. – Как ваше отчество?

– Ивановна.

– Ольга Ивановна, вы хорошо помните, как выглядело ваше кольцо? – спросил я.

Шагнул к Порошиной, заглянул ей в глаза.

Ольга кивнула, но тут же неуверенно повела плечом.

– Конечно, – ответила она. – Там даже царапина приметная была. Мы с Петей…

Порошина указала на мужа.

– … Купили обручальные кольца в Ленинграде, когда…

Я прервал её:

– Прекрасно. Ольга Ивановна, теперь зажмурьте глаза и представьте своё кольцо. Вообразите, что держите его в руке. Нет, представьте, что оно снова красуется у вас на безымянном пальце.

– Зачем это?

В голосе Порошиной я различил нотки раздражения и недовольства.

Ольга поджала губы, повернулась к мужу.

– Петя, идите уже! – потребовала она. – До отправления автобуса мало времени осталось…

Порошин посмотрел в направлении железнодорожного вокзала: туда, где лишь вдалеке виднелся ближайший работающий фонарь.

Туда же взглянули Валентина и Рита.

– Ольга Ивановна, – сказал я. – Так вы кольцо не найдёте. Мало времени на поиски. Очень темно. Предлагаю вам быстрый и надёжный способ…

– Петя!.. – сказала Порошина.

– Оля, подожди.

Порошин показал жене открытую ладонь.

– Выслушай, что предложит нам Сергей, – велел он. – Много времени это не займёт. Я так думаю.

Петр указал на меня рукой и попросил:

– Говори, Серёга. Давай. Что за способ?

К нам подошли Валентина, Рита и прервавшие свою игру мальчишки.

Ольга Порошина нахмурилась.

– Ольга Ивановна, – сказал я. – Просто представьте своё кольцо. Больше ничего. Я положу руку вам на голову. И скажу, в какой стороне ваше кольцо находится. Вот и всё. Ничего страшного. Это метод поиска чукотских шаманов. Он никогда не подводил. Точно вам говорю. Попробуйте. Это займёт не больше минуты.

– Порошина, давай, не кочевряжься, – сказала замершая по правую руку от меня Валентина. – Представляй своё кольцо.

– Зачем? – опешила Ольга.

Она растеряно моргнула – её глаза влажно блеснули.

– Ребята, у нас нет времени на фокусы, – сказала Порошина.

– Ольга Ивановна, эти фокусы работают, – заверил я.

Валентина покачала головой.

– Порошина, соображай быстрее! – прикрикнула она. – У нас действительно нет времени. Не глупи! Скоро автобус.

Валя указала рукой в темноту и добавила:

– Без фокусов или без собаки-ищейки мы там твою обручалку вовеки не найдём. Тут и роты солдат не хватит, чтобы прочесать всю эту территорию за час. Соображаешь?

Валентина прикоснулась к моему плечу и потребовала:

– Сергей, объясните ей!

Она тут же обратилась к Порошиной:

– Оля, сделай, как говорил Серёжа.

– Ольга Ивановна, – произнёс я. – Это надёжный метод. Эффективный. Совершенно безопасный и безболезненный… для вас. Этот способ практиковал ещё мой прадед. Я такое уже десятки раз проделывал. Честное слово.

Порошина взглянула на мужа – тот кивнул.

– Попробуй, солнышко. Почему, нет?

Ольга пожала плечами, подняла на меня глаза и сказала:

– Ладно. Попробую. Что я должна сделать?

– Зажмурьте глаза, Ольга Ивановна, – повторил я. – Представьте своё кольцо. Почувствуйте его на пальце.

Порошина вздохнула.

– Ладно.

В её взгляде я заметил недовольство. Увидел, как Ольга пожала плечами. Она взглянула на мужа и тут же прикрыла глаза. Порошина чуть запрокинула голову – продемонстрировала мне тонкую короткую шею. Я протянул руку и кончиками пальцев прикоснулся к её холодному лбу – Ольга вздрогнула, пошатнулась. Я тоже покачнулся, когда почувствовал: в мой правый висок кольнула воображаемая раскалённая игла. Порошина шмыгнула носом. Я замер, закрыл глаза. Услышал, как трещали в траве насекомые, как шелестел листвой кустов ветер. Вдохнул запах пыли и сена. Почувствовал: игла боли всё глубже проникала в мою голову.

– Ну? – произнесла Валентина.

Я опустил руку – боль в виске не исчезла, но будто бы чуть поутихла.

Валя прикоснулась к моему плечу и спросила:

– Получилось?

Глава 6

Я указал рукой в сторону фонаря и заявил:

– Кольцо там. Пока не знаю, насколько далеко. Нужно идти к нему.

Повернулся к Порошину.

– Пётр, мне нужно взять вашу жену за руку, – сказал я. – Не возражаете?

Порошин усмехнулся.

– Бери, – сказал он. – Если это поможет в поисках.

Валентина и Рита улыбнулись.

Ольга нахмурилась. Я взял её за запястье – она не выдернула руку из моего захвата.

– Ольга Ивановна, подумайте о кольце, – попросил я.

Игла в правом виске неспешно, но неумолимо впивалась в мою голову. Она всё глубже погружалась в мозг.

Я заставил себя улыбнуться.

Порошина кивнула.

– Идите за мной, – велел я. – Только медленно. Чтобы я не потерял направление поиска. Ольга Ивановна, сосредоточьтесь на образе кольца. Не думайте ни о чём другом.

– Рита, присмотри за вещами, – обронил Пётр.

Я неспешно зашагал по тротуару, увлёк за собой Порошину.

Услышал за спиной шаги. Не обернулся – прислушался к своим ощущениям: не только к болевым.

– Он, правда, что-то чувствует? – прозвучал позади меня громкий шёпот.

– Скоро узнаем, – ответил Пётр.

Рука Порошиной чуть дёрнулась. Но не высвободилась. Мы шли вдоль дороги минуты три. Боль в моей голове усиливалась, но всё ещё была терпимой. Стрёкот насекомых и шорохи шагов моих спутников на пару секунд растворились в рычании двигателя проехавшего мимо нас по дороге автомобиля. Краем глаза я заметил, как ветер склонил в мою сторону верхушки росшей вдоль тротуара амброзии. Увидел, что луна будто бы нарочно спряталась за одиноким облаком – темнота на улице тут же сгустилась. Это обстоятельство отметил не только я.

– В такой темнухе не то, что кольцо, – пробормотала у меня за спиной Валентина, – здоровенный чемодан не отыщешь. Если только не споткнёшься об него. Петя, держи меня. Ничего под ногами не вижу. Как бы нам тут носы себе не расквасить.

– Сергей, нам ещё далеко идти? – спросил Порошин.

Я проигнорировал его вопрос.

Но тут же остановился.

Потому что на пару секунд потерял направление – воображаемая стрелка компаса в моей голове будто бы попала в магнитную аномалию и испуганно заметалась из стороны в сторону. Шагавшие позади меня Пётр и Валентина едва не врезались мне в спину, замерли. Мальчишки меня обогнали – они стали передо мной, обернулись.

– Кольцо здесь, – сказал я.

Посмотрел на лицо Порошиной.

– Где, здесь? – спросила Ольга.

Она высвободила руку, прижала её к своему животу.

Я развёл руками, ответил:

– Здесь.

Тут же прижал ладони к голове: к походившим по ощущениям на открытые раны вискам.

Пётр озадаченно кашлянул. Мальчишки склонили головы – всматривались себе под ноги. Огляделись и Ольга с Валентиной.

Порошин поинтересовался:

– Здесь – это на тротуаре? Или здесь – это там, в траве?

– Сейчас определю, – пообещал я.

Повернулся к растерянно оглядывавшейся по сторонам Ольге.

– Ольга Ивановна. Последний штрих. Подумайте снова о кольце.

Порошина недовольно зыркнула на меня.

Пётр попросил:

– Солнышка, попробуй ещё. В последний раз.

Порошина зажмурила глаза – я прикоснулся кончиками пальцев к её голове.

Тут же указал на бордюр около кустов и сообщил:

– Кольцо вон там.

Женщины и Пётр шагнули в указанном мной направлении.

Я стиснул челюсти. На мгновение показалось, что я сейчас потеряю сознание от болевого шока. На лбу и вдоль позвоночника выступили холодные капли пота.

Порошин чиркнул спичкой, присел на корточки.

– Так вот же оно! – воскликнула Валя.

Она рванула вперёд, склонилась. Тут же выпрямилась и торжествующе вскинула руку.

– Нашли, – произнесла Валентина.

Я почувствовал удивление в её голосе.

Ольга Порошина шагнула к подруге.

– Кудря, покажи, – потребовала она.

Вася и Сергей запрокинули головы.

Порошин уронил на тротуар догоревшую спичку и зажёг новую.

Валентина передала свою находку Ольге. Та поднесла кольцо к трепыхавшемуся на кончике спички огоньку.

– Моё, – нерешительно произнесла Ольга.

Она потёрла кольцо пальцем и уже уверенно сообщила:

– Моё. Петя, это моё кольцо. Смотри!

Она сунула кольцо к лицу мужа.

Звуки её голоса новой болью отозвались у меня в голове.

Порошин сощурил глаза. Тут же выругался, выронил спичку и сунул в рот обожжённый палец.

– Ч-чёрт, – пробормотал он.

Взглянул на меня и сказал:

– Вот это да. Фантастика.

Порошин покачал головой.

– Серёга, как ты это сделал? – спросил он.

Я вымучил улыбку и ответил:

– Способ чукотских шаманов. Я же говорил. Безотказный.

Я снова схватился за виски.

– Голова разболелась? – спросила Валентина.

Она прикоснулась к моему плечу, заглянула мне в лицо.

Я почувствовал на щеке тепло её дыхания и едва различимый запах женских духов.

– Обычное последствие поисков, – ответил я. – Мигрень.

Луна выбралась из-за тучи, отразилась в широко распахнутых глазах Валентины.

Валя схватила меня за руку, повертела головой и сказала:

– Мальчики и девочки, Олино кольцо мы нашли. Возвращаемся. Пока на вокзале все наши прочие вещи не спёрли.

* * *

По возвращении к автовокзалу вызванные находкой обручального кольца эмоции поостыли. Вскоре подействовала таблетка – я проглотил её сразу же, как только добрался до своего рюкзака. Боль в голове поутихла, но полностью не исчезла. Пётр Порошин и его жена Ольга представили мне своих спутниц: Валентину Кудрявцеву и Риту Синицыну. Я улыбнулся женщинам. Затем пожал руки мальчишкам: Сергею Порошину и Васе Синицыну.

«Узнал», что вся эта компания ехала к Чёрному морю из Москвы. С показным удивлением отреагировал на сообщение о том, что Пётр Порошин со спутниками следовали туда же, куда направлялся я: на черноморское побережье в пансионат «Аврора». Я вкратце рассказал о себе: Сергей Красавчик, тридцать лет, до недавнего времени жил и работал во Владивостоке, еду на отдых в пансионат «Аврора» (по совету отдыхавших там «раньше» друзей).

– Сергей, вам тридцать лет? – переспросила Рита. – Выглядите вы значительно моложе.

Она приподняла брови.

Я пожал плечами и заявил:

– Мне часто такое говорят. Сам чувствую себя лет на двадцать пять, не старше. Но с данными паспорта не поспоришь.

Я развёл руками.

– Сергей, а можно взглянуть на ваш паспорт? – сказала Валентина.

Она сопроводила свой вопрос улыбкой – приятной.

– Да, пожалуйста, – ответил я. – Там нет никаких тайн.

Я вынул из рюкзака и передал Кудрявцевой украшенный советским гербом документ. Отметил, что вид моего паспорта ни у Порошина, ни у его спутниц удивления не вызвал.

Валентина перевернула страницы.

– Действительно… сорокового года, – сказала она. – Сергей Юрьевич Красавчик. Не женат. Детей нет. Прописан во Владивостоке.

Кудрявцева подняла на меня глаза и спросила:

– Как же так, Сергей Юрьевич? Вам пошёл четвёртый десяток. А женой и детьми вы всё ещё не обзавелись. Не надоела вам холостяцкая жизнь? Не устали платить налог на бездетность?

Она хитро сощурилась. Чуть склонила вбок голову.

Я пожал плечами, ответил:

– Налог меня не смущает. Я совсем не жадный. А от холостяцкой жизни, действительно, подустал. Но что тут поделаешь? Такова жизнь. Ведь я всё ещё не встретил свою большую любовь.

Я посмотрел Валентине в глаза – та не отвела взгляд.

Пётр Порошин хмыкнул.

– Это дело поправимое, Серёга, – заявил он. – Скоро встретишь свою любовь. Кто знает: может она уже ждёт тебя в пансионате. Там, глядишь, и от налога на яйца избавишься.

Порошин повернулся к жене и спросил:

– Ведь я верно говорю, солнышко?

Он улыбнулся.

Я заметил, как Валентина и Рита переглянулись.

Ольга кивнула и погладила мужа по руке.

* * *

На автовокзале меня посетила мысль о том, что я с удовольствием отправился бы сейчас не в пансионат «Аврора», а в Москву. Я не сомневался, что в столице окончательно развеял бы всё ещё не покинувшие меня сомнения в том, где и когда я очутился. Однако я всё же сдал свой рюкзак в багаж и вошёл в автобус.

С покупкой билета проблем не возникло. При оплате билета у меня не спросили паспорт. Я расплатился с хмурым кондуктором советскими деньгами. Снова отметил при этом, что средства оплаты у окружавших меня людей не вызвали удивления или недовольства. Прошёлся по вполне комфортному салону автобуса.

Вдохнул запахи выхлопных газов и резины. Занял место в четвёртом ряду; поправил шторку на окне, посмотрел в просвет между сидениями на усевшегося в первом ряду около окна мальчишку – на Сергея Петровича Порошина, пяти годов от роду. Снова вспомнил его слова: «Пообещай, Серёга, что выполнишь мою просьбу…»

Я покачал головой, отыскал взглядом родителей Серёжи Порошина: Ольга разместилась рядом с сыном, а Петр примостился у них за спинами. Я отметил, что Рита Синицына заняла место рядом с Василием. Валентина не среагировала на призывный жест Петра – прошла мимо Порошина и уселась в кресло рядом со мной.

– Серёжа, я составлю вам компанию в пути, – заявила Валя. – Не возражаете?

– Нет.

Бедро Валентины прижалось к моей ноге, хотя сидения в автобусе тесными не казались.

– Серёжа, а кем вы работаете? – спросила Кудрявцева.

– Эээ…

Я вспомнил, что вместе с прочими документами Сергей Петрович вручил мне и трудовую книжку. Вот только в эту книжку я так и не заглянул. Поэтому не представлял, чем именно занимался Сергей Красавчик до поездки в пансионат «Аврора».

Сказал:

– … Я временно безработный. С прошлой работы уволился, а на новую пока не принят.

– Серёжа, скажите: на прошлой работе вы часто использовали свои шаманские умения?

Я улыбнулся, покачал головой.

– Да какие это умения. Так, баловство.

Махнул рукой и сообщил:

– Моих умений только и хватает: для мелких фокусов. Чтобы спор у друзей выиграть. Или чтобы отыскать кольцо, которое только что обронили. Мигрень очень сужает спектр применения моих экстрасенсорных способностей. К сожалению. С головной болью многого не отыщешь. Лишний раз этими умениями не воспользуешься. Вот прадед у меня – тот был настоящим экстра… шаманом. Мне родители об этом рассказывали. Он даже людей лечил! Смертельно больных. А я – так, обычный фокусник, не больше.

Кудрявцева кивнула.

– Вы хороший артист, Серёжа, – сказала она. – Выступили перед нами очень эффектно. Даже я поначалу поверила в ваше волшебство. Поддалась вашему обаянию. Но я знаю, как вы провернули тот фокус с кольцом. Разгадала ваш секрет.

Мне снова померещился сладковатый аромат женских духов.

– Неужели? – спросил я. – В чём же мой секрет?

– Сергей, я видела, что вы шли за нами от железнодорожного вокзала, – сказала Валентина. – Признайтесь, Серёжа: вы заметили, как Порошина обронила кольцо. Но не подняли его сразу. Чтобы потом продемонстрировать нам свой фокус.

Валентина взмахнула ресницами.

Я ухмыльнулся. Отметил, что мигрень почти прошла.

– Вы очень наблюдательная, Валентина, – сказал я. – Молодец.

Кудрявцева прикоснулась к моему плечу.

– Пожалуйста, называйте меня: Валя, – сказала она. – Или Кудря, как зовут меня друзья. Мы ведь с вами друзья, Серёжа? Валентина – звучит слишком официально: как на комсомольском собрании.

Кудрявцева чуть поморщила нос.

Я посмотрел в её глаза – увидел, что их радужная оболочка сейчас была серо-голубой.

– Вы очень наблюдательны, Валя, – сказал я. – Поздравляю: вы раскрыли мою хитрость. Факир был пьян, и фокус не удался.

Кудрявцева улыбнулась и поднесла указательный палец к своим губам.

– У факира всё получилось, – произнесла она. – Мои друзья поверили в ваше волшебство. К тому же, вы поступили благородно: нашли Олино кольцо. Я никому о вашем секрете не скажу; не переживайте, Серёжа. Только признайтесь: это был такой способ знакомства?

Я кивнул.

– В том числе.

Валентина взмахнула ресницами.

– Хороший способ, – сказала она. – Необычный.

Автобус вздрогнул.

Я бросил взгляд за окно и сообщил:

– Поехали. Валя, вы любите путешествовать?

* * *

– … Петя работает инженером, – говорила сидевшая справа от меня Кудрявцева, – все уверены, что у него на заводе большое будущее. Поговаривают, что его уже в следующем году поставят начальником цеха. Согласитесь, Серёжа: в его возрасте это неплохое достижение. Хорошего мужа Ольга отхватила. С мужиками ей всегда везло больше, чем мне или Ритке. Хотя чем она лучше нас? Не красавица – это точно. А мужики до сих пор на неё слюни пускают.

Кудрявцева покачала головой.

– Ольга Ивановна тоже на заводе «Слава» работает? – спросил я.

Валентина тряхнула волосами.

– Да, – сказала она. – Мы все на этом заводе горбатимся. Ольга – секретарь в отделе кадров. Ритка в сборочном цеху. А я в заводской столовой тружусь: порхаю там по залу в белом чепчике и в фартуке. Риткин муж тоже был из наших, из заводских. Умер от пневмонии три года назад, когда Ваське только-только два года исполнилось. Хороший был мужик: видный и перспективный. Не то, что мой лоботряс. Тот был активистом, комсомольским вожаком…

– Был? – сказал я.

– Был и есть, – ответила Валентина. – Только сплыл. На Всесоюзную комсомольскую стройку в Тольятти. Три года назад. Обещал, что обустроится на новом месте и увезёт меня к себе.

Кудрявцева хмыкнула и сообщила:

– Обустроился. С другой бабой. С дочкой своего начальника. Кобелина.

Валя заглянула мне в глаза. Иронично усмехнулась.

– Развелась я с ним, – сказала она. – Полтора года назад. Вот так вот. Ладно, хоть без прицепа осталась. Не как Ритка.

Кудрявцева покачала головой.

– Ну, а ты, Серёжа, почему не женился-то до сих пор? Или прыгаешь из койки в койку? Парень ты симпатичный. От баб, небось, отбою нет. Или у тебя… проблемы по мужской части?

Валентина снова будто бы невзначай прикоснулась к моему бедру.

– Со здоровьем проблем нет, – заверил я. – Всё исправно работает. Регулярно проверяю.

– Чего ж тогда холостой до сих пор? – спросила Валентина.

Я развёл руками.

– А куда мне спешить, Валечка? Тридцать лет – это ещё не старость. Решил, что сейчас в Москву переберусь…

– В поисках большой любви в Москву поедешь? – спросила Кудрявцева. – Или за богатой невестой?

– В поисках счастья, Валюша, – ответил я. – В поисках простого человеческого счастья. Денег у меня и сейчас предостаточно.

– Скажите, Серёжа…

* * *

К остановке «Пансионат 'Аврора» мы подъехали в начале первого ночи. Вышли из автобуса около одиноко стоявшего у дороги фонаря. Выгрузили на землю свои вещи, проводили взглядами отъехавший от остановки автобус. Повертели головами: огляделись. Фонарь освещал клочок проезжей части, поросшую сорной травой обочину и начало заасфальтированной дороги, ведущей к приоткрытым металлическим воротам. Росшая у обочины ива помахала нам ветвями. Мы синхронно вздохнули.

– Папа, чем это здесь пахнет? – спросил пятилетний Сергей.

– Это запах морской воды, сынок, – ответил Пётр Порошин. – Мы приехали к морю.

Глава 7

Пётр, Ольга и Сергей Порошины прошли за ворота пансионата и остановились. Я подошёл к ним – понял, что именно их насторожило. Дорога за воротами бежала между кустов в темноте. Уже в пяти шагах от нас она разделялась на три узкие тропки, уходившие в разных направлениях: прямо, вправо и налево. Я не увидел впереди света фонарей или светящихся окон. Из темноты доносились громкие голоса цикад. Ветер шуршал в листве деревьев и кустов. Ещё мне почудилось, что я услышал шум прибоя.

Пётр поставил на дорогу перед собой чемоданы, достал сигарету, закурил. Дрожащее облако серого дыма неспешно поплыло в темноту. Я скорее почувствовал, а не увидел, как замерли у меня за спиной Валентина, Рита и Вася. Прислушался – попытался понять, откуда доносился шум накатывавших на берег волн. Почувствовал запах морской соли. Он смешивался в воздухе с ароматом табачного дыма. Порошин поправил на плече лямку гитары, взглянул сперва на жену – затем посмотрел на меня.

– Ну, и куда нам идти? – спросил Пётр.

– Мы вообще туда приехали? – сказала Ольга. – Тут вообще люди есть?

– Море там, – сказал я.

Махнул рукой – указал в темноту.

– Есть же здесь хоть кто-то? – произнесла у меня за спиной Валентина. – Ещё не очень поздно. Не верю, что мы тут никого не встретим. Да и дорога эта ведёт не в пустоту.

– Согласен с Валей, – отозвался я. – Двинемся вперёд. Куда-нибудь да выйдем. Или встретим отдыхающих и спросим у них дорогу до жилого корпуса пансионата.

Я поправил на плече лямку рюкзака и первым шагнул в направлении пока невидимого побережья. Шоссе осталось за спиной. Шаркающие шаги известили, что мои спутники зашагали за мной следом. Ветер подтолкнул меня в спину. Над моей головой проплыл дым от Петиной сигареты. Активно зашелестели листвой кусты. А вот цикады словно испугались: они притихли. Впереди, за ветвями деревьев мелькнул огонёк: крохотный, похожий на звериный глаз. Огонёк приближался.

– Вот и люди, – пробубнил Пётр. – Щас мы дорогу и спросим.

Я бросил взгляд через плечо – увидел, что Порошин дымил зажатой между губ сигаретой.

– Жутковато здесь, – произнесла Рита.

Ветер исчез – зато ожили голоса цикад. Я услышал прозвучавший впереди, женский смех. Ему вторил мужской бас. Я сообразил, что тот самый огонёк светился в руке обладателя баса. Если только с сигаретой в руке не шагала обладательница звонкого смеха. Я ускорился, потому что шагавшие по тёмной аллее люди свернули в сторону. Увидел между ветвей деревьев огни, которые принял сперва за звёзды. Но тут же сообразил, что это горел свет в окнах здания, прятавшегося впереди за деревьями.

Я указал на эти окна рукой и теперь уже уверенно заявил:

– Нам туда.

Обнаруженное мной шестиэтажное здание действительно оказалось жилым корпусом пансионата. Мы поднялись по широкой каменной лестнице к главному входу. Занесли в вестибюль свои вещи, сгрузили их около стола вахтёра. Изнутри жилой корпус походил на студенческое общежитие: тот же длинный коридор на этаже, кадки с фикусами под окнами. Вернувшиеся с гулянки отдыхающие помогли нам отыскать вахтёршу.

Пожилая хмурая женщина появилась из своей комнатушки, зевнула, сощурила заспанные глаза. Пётр предъявил свою путёвку. Вахтёрша отмахнулась от неё и порадовала нас тем, что заселение будет только в восемь утра – после того, как мы отметим свои путёвки (у кого они есть) в администрации пансионата. Порошины растерянно взглянули на часы.

– Ещё часа ночи нет, – сказал Пётр. – Что нам делать до утра?

– Вовремя приезжать нужно, – буркнула вахтёрша. – Все ждут, и вы подождёте.

Она ушла в свою комнатушку.

Я сообразил, что Сергей Петрович мне о подобном повороте не рассказал.

– Куда же мы пойдём? – спросила Рита.

Она погладила по голове потиравшего глаза сына.

– А какие варианты? – сказала Валентина. – Останемся здесь. Будем ждать.

Сергей Порошин заявил матери, что хочет спать.

Ольга прижала его затылок к своему животу; печально вздохнула, выжидающе посмотрела на мужа.

– Сейчас что-нибудь придумаем, – сказал я.

Прогулялся по коридору, дошёл до ведущей на второй этаж лестницы. Увидел стоявший между этажами старый диван с протёртой обивкой и два кресла из того же гарнитура – оповестил об этом своих спутников. Мы дружно перенесли свои вещи на площадку между этажами. Мальчишки улеглись на диван «валетом» – их матери разместились на стоявших около дивана креслах.

Я отметил, что воздух в жилом корпусе был влажным и пропахшим карболкой, как в больнице. Порошин чиркнул спичкой, закурил. Струйка табачного дыма зазмеилась в воздухе и медленно поплыла к окну. Я посмотрел на Валентину – та уселась на чемодан, вытянула едва подкрашенные слабым загаром ноги (стройные и симпатичные, почти как у генеральской жены).

Я отмахнулся от проплывшего у моего лица дымного облака и спросил:

– Раз уж нам нечего делать… Может, на пляж сходим? Заодно разведаем, где он находится. Море сейчас тёплое. Искупаемся. Ветер слабый – больших волн не будет.

Кудрявцева дёрнула плечом.

– Почему бы и нет? – сказала она. – Неплохая идея, Серёжа. Я бы тоже окунулась в воду. Смыла бы с себя дорожную грязь. Только я купальник не одела.

Валентина посмотрела мне в глаза.

Рита усмехнулась.

– Кудря, зачем тебе сейчас купальник? – спросила она. – На пляже темно. Кто тебя там будет разглядывать? А Сергей отвернётся. Ведь так же, Сергей Юрьевич?

Я кивнул. Не отвёл взгляда от глаз Валентины.

– Сейчас можно и без купальника, – сказал я. – Вряд ли это нарушит общественный порядок.

Кудрявцева улыбнулась, чуть приоткрыла рот – блеснула зубами.

Пётр Порошин махнул рукой, оставил в воздухе шлейф из табачного дыма.

– Мои плавки тоже где-то в чемодане лежат, – сообщил он. – Да и чёрт с ними. Пусть себе лежат. Обойдусь без них. Действительно: кто там нас в темноте увидит?

* * *

На прогулку к морю мы отправились втроём: я, Валя и Пётр. Рита и Ольга остались рядом с задремавшими на диване детьми. Я первым покинул душное здание, замер на верхней ступени широкой лестницы. Огляделся. Там, откуда доносились звуки разбивающихся о берег волн, сейчас я заметил лишь деревья – тропинок, ведущих напрямую к морю, я не увидел. Спустился по ступеням к дороге, что проходила вдоль жилого корпуса. Повернул вправо: в сторону, противоположную той, откуда мы недавно пришли. Валентина и Порошин последовали за мной – к аллее освещённой изогнутыми буквой «Г» фонарями.

Дорожка между фонарями была не заасфальтирована, а вымощена крупной тротуарной плиткой. Она вела вдоль тёмного забора из аккуратно подстриженных кустов и мимо стоявшего за этим забором частокола деревьев, мимо однотипных скамеек и урн. Из щелей между плитками то здесь, то там выглядывала трава. Около ярких ламп фонарей беззвучно кружили мотыльки и мошкара. На фоне негромкого, но вполне различимого шума морского прибоя звучало многоголосое стрекотание прятавшихся в траве газонов цикад. Беззвучно покачивали ветвями ивы. В воздухе витали ароматы сухих трав и морской воды.

– Как здесь тихо, – едва слышно произнесла Валентина.

– Это тебе не Москва, – в полный голос ответил Порошин.

Он закурил – ветер унёс в темноту к деревьям облако табачного дыма.

Посмотрел на меня и добавил:

– Даже не Владивосток.

– Серёжа, а ведь у вас во Владивостоке тоже есть море? – сказала Кудрявцева.

Я кивнул.

– Есть.

– Ваш город находится примерно на той же широте, что и Сочи. Но я ни разу не слышала, чтобы Владивосток называли городом-курортом. Почему так? Все мои знакомые летом рвутся к морю в Крым и в Сочи. Но не во Владивосток. Это потому что ваш город далеко от Москвы? Какое у вас там море?

Я почувствовал, как Валентина плечом будто бы случайно коснулась моей руки.

Представил географическую карту, мысленно нашёл на ней Владивосток.

– Владивосток находится на берегу Японского моря, – ответил я.

– Летом оно тёплое?

– Широта крымская, долгота колымская, – произнёс Пётр. – Японское море – это тебе, Валечка, не Чёрное. Чёрное море – внутреннее море. Оно хорошо прогревается. Здесь нет океанских ветров и холодных течений. Я правильно говорю, Серёга?

Петр сейчас говорил в точности, как мой бывший коллега по работе Сергей Петрович Порошин: тот же голос, те же интонации.

Я невольно взглянул на лицо своего спутника, кивнул.

– Всё верно, – сказал я. – Океан. Течения. Далеко от Москвы. К нам на поезде примерно неделю ехать.

– Неделю? – переспросила Валя. – Если столько ехать в поезде летом по жаре…

Она покачала головой – в её глазах отразился свет фонарей.

– … Я бы такое не выдержала.

– На такие поездки никакого отпуска не хватит, – добавил Порошин. – Неделю туда, неделю обратно…

– На самолёте быстрее, – сказал я.

– Быстрее, – согласился Пётр. – Но только билеты на самолёт дорогущие. На них моей зарплаты точно не хватит. Особенно если со всей семьёй к вам лететь.

– Это потому что ты мало зарабатываешь, Петя, – сказала Валентина. – Во Владивостоке, наверняка, зарплаты побольше московских. Я права, Серёжа? Сколько ты получаешь?

– Сейчас я временно безработный. Уволился. Забыла?

– Точно. Ты же говорил. В автобусе.

– Почему уволился? – удивился Пётр.

Он взмахнул сигаретой.

– Серёжа к нам в Москву переезжает, – сказала Кудрявцева. – Работу там найдёт. Невесту будет искать.

– Ну, а когда ты, Серёга, работал, сколько ты получал? Рублей… триста выходило?

Порошин стряхнул с сигареты пепел – тот подобно снежинкам полетел к кустам.

Я пожал плечами и ответил:

– Выходило.

Кудрявцева улыбнулась.

Пётр присвистнул.

– Тогда поня-я-ятно, – протянул он. – Получается: ты, Серёга, буржуй. Все вы там буржуи. Не удивительно, что вы к нам ездите, а мы к вам – нет. С вашими заработками и на самолётах полетать можно.

Я снова почувствовал прикосновение тёплого плеча Валентины. Отметил, что волосы Кудрявцевой сейчас, в свете фонарей, выглядели тёмно-рубиновыми. Встретился взглядом с Валиными глазами. Кудрявцева снова прикоснулась к моей руке: прижалась к ней плечом – теперь уже точно не случайно. Улыбнулась. Краем глаза я заметил примыкавшую к аллее дорогу, не освещённую. Она вела влево: туда, где разбивались о берег пока невидимые для меня волны. У самого поворота я увидел очередную иву. Над ней, будто маяк-указатель застыл чуть приплюснутый с правой стороны лунный диск.

Пётр указал на иву сигаретой и спросил:

– Нам туда?

– Похоже на то, – ответил я.

Разорвал контакт между своей рукой и Валиным плечом, повернул влево. Луна сменила положение на небе: зависла над смутно видневшейся впереди аркой. Следила за нашим приближением. Шум прибоя звучал всё громче. Теперь он заглушал и наши шаги, и стрёкот цикад, оставшихся в траве около освещённой аллеи. Шумно выдохнул табачный дым Порошин. Струя дыма устремилась в направлении арки (всё чётче проявлявшейся на фоне усеянного звёздами неба) и примыкавшего к арке забора. Уже через пару секунд струя дыма превратилась в туман. Затем она и вовсе растворялись в темноте.

Мы прошли под аркой, остановились. Почти минуту стояли плечо к плечу и смотрели, как не далее чем в двадцати шагах впереди нас набегали на берег и разбивались о песок пляжа волны. Волны бежали нам навстречу. Они расстилали на тёмном песке ковер пышной белой пены. Ковёр тот жил недолго. Он тут же распадался на клочки, когда вода замеляла ход, а потом и вовсе поспешно отползала обратно: прочь с пляжа. Несильный порывистый ветер то и дело швырял мне в лицо тёплые капли. Одна из них замерла на моей губе. Я прикоснулся к ней языком, почувствовал её солоноватую горечь.

– Вот оно… море, – тихо произнесла Валентина. – Как же красиво.

– Красиво, – согласился я.

Посмотрел на едва заметную вдали линию горизонта, улыбнулся.

Порошин отбросил сигарету и шагнул вперёд. Он запрокинул голову, с громким сопением втянул в грудь воздух. В театральном жесте развёл в стороны руки.

– Свершилось, товарищи, – сказал Пётр. – Мы на море.

Он обернулся; посмотрел сперва на меня, затем на стоявшую рядом со мной с босоножками в руках Валентину.

– Я ждал этого момента весь год, – сообщил Пётр.

Он снова запрокинул голову и прокричал:

– Ура-а-а!!!

Я снял кроссовки и носки, ступил босыми ногами на холодный песок. Пошел к линии прибоя, оставляя за собой похожие на ямки следы. Сделал два десятка шагов, прежде чем моих ног коснулась теплая морская вода. Её прикосновение было ласковым и нежным. Пусть она и накатывала на берег стремительно, разбрасывала пену. Очередная волна обогнула меня и пробежала ещё пару метров за моей спиной – туда, где тихо взвизгнула от испуга встретившаяся с ней Валентина. Я невольно усмехнулся и обернулся. Увидел, что Кудрявцева замерла, пугливо приподняла плечи. Она посмотрела мне в лицо – в свете луны я увидел её улыбку.

– Вода тёплая, – сказала Валя. – Но я испугалась… Интересно, здесь есть медузы?

– Тут даже акулы водятся, – ответил Порошин.

Он тоже снял обувь, но в воду пока не пошёл.

– Не шути так, Петя.

Кудрявцева качнула головой.

– А я и не шучу, – сказал Порошин. – Водятся. Только очень мелкие, нестрашные.

– Акулы все страшные.

– Кричи погромче, если с ними встретишься, – предложил Пётр. – Мы с Серёгой примчимся к тебе на помощь. Спасём тебя и от акул, и от медуз. Мы парни смелые. Вот увидишь.

Валентина посмотрела на меня.

В её глазах отразилась луна.

– Мальчики налево, девочки направо, – скомандовал Пётр. – Надеюсь: нашу одежду не сопрут, пока мы искупнёмся.

* * *

«Налево» вдоль кромки воды мы с Петром отошли лишь на пару шагов. Встретили по пути полуразрушенную песчаную крепость – её сохранившаяся стена доходила мне почти до колена. Около крепости Порошин остановился, бросил задумчивый взгляд вслед удалявшейся от нас по тёмному пляжу Кудрявцевой. Небрежно уронил себе под ноги на песок сандалии. Воровато огляделся. Стянул с себя футболку, брюки и трусы. Посмотрел на меня. Он выждал, пока я пристрою свои кроссовки рядом с его одеждой. По-молодецки расправил плечи и втянул живот.

– Серёга, ты хорошо плаваешь? – спросил Порошин.

– Неплохо, – ответил я.

Пётр махнул рукой.

– Точно, совсем забыл, – сказал он. – У вас же там под боком это… Японское море. Понятно.

Порошин шагнул на мокрый песок – вода намочила его ноги.

– Тёплая водичка, – обронил Пётр.

Он решительно зашагал к морю.

Бросил через плечо:

– Серёга, догоняй.

Я разделся, сложил одежду на свои кроссовки. Сопровождавший очередную накатившую на берег волну ветер взбодрил меня холодными брызгами. Я видел, как Порошин всё глубже заходил в море. Пошёл за ним следом. Вода действительно была тёплой: ещё не остыла после дневного солнцепёка. Она поглаживала моё тело, с каждым пройденным мною шагом поднималась всё выше. Я выждал, пока она доберётся до моих рёбер и лишь тогда поплыл – неспешно и почти бесшумно. Кровь прилила в соскучившиеся по физическим нагрузкам мышцы. Сердце отстукивало ритм, будто барабан, поторапливавший гребцов на галере.

Стало заметно темнее: луна спряталась за облаком. Зато стали ярче звёзды. Они будто подмигивали мне, подначивали плыть всё быстрее и дальше. Мои движения были плавными, уверенными. Я наполнял легкие чётко дозированными порциями воздуха, всё ускорялся, разрезал волны. Плеск воды, горечь морской соли на языке, ровное биение сердца. Я погрузился в собственные ощущения и едва не потерял счет времени. Пальцы ноги в очередной раз коснулись чего-то твердого, вероятно медузы. Лишь после этого я сбавил скорость, затем и вовсе почти замер. Лишь слегка шевелил руками. Не позволял, чтобы тело полностью погрузилось под воду.

Запрокинул голову и взглянул на небо. Сообразил, что за время моего заплыва, все вокруг изменилось. Море больше не сливалось с небом. И звезды теперь не казались самыми яркими огнями. Свой небесный трон вернула избавившаяся от плена облаков луна. Она нависала над хорошо различимым теперь горизонтом, отражалась в барханах волн, расстилала в мою сторону мерцавшую призрачным серебристым светом серебристую дорожку. Я почти минуту покачивался на волнах, заворожено смотрел на бескрайнюю водную гладь, на усеянное звездами небо. Пока к ноге вновь ни прикоснулось тельце медузы – это касание развеяло сказку.

Я повертел головой – Порошина и Кудрявцеву на морской поверхности не заметил. Оглянулся – увидел возвышавшееся на берегу за деревьями здание жилого корпуса профилактория. Оно смотрело на меня десятком беспорядочно разбросанных по его фасаду окон, светившихся сейчас желтоватым светом. Я слизнул замершую у меня на губах каплю, почувствовал её горечь. Сплюнул её на гребень волны и неспешно поплыл обратно к берегу. Потому что не забыл, зачем затеял этот ночной поход на пляж. В очередной раз вспомнил слова Сергея Петровича Порошина: «Я тебя не ограничиваю в средствах. Хочешь, утопи её в море…»

К берегу я плыл неторопливо. Не по кратчайшему пути – сместил конечную точку своего маршрута в ту сторону: туда, где по моим прикидкам оставила на песке пляжа свою одежду Валентина Кудрявцева. Посматривал вокруг себя на гребни волн. Луна снова погрузила морское побережье в почти беспросветный мрак: спряталась за облаком. Многочисленные звёзды с функцией ночников явно не справлялись. Я сплюнул попавшую мне в рот каплю. Не без удовольствия отметил, что короткий заплыв взбодрил меня, прогнал навеянную долгой поездкой в автобусе сонливость, вернул игривое настроение.

«…Хочешь, вскружи ей голову. Чтобы она ни о ком, кроме тебя не думала…» – всё ещё бормотал в голове воскрешённый моей памятью голос Сергея Петровича. Я вспомнил, с каким интересом «пару недель» назад следили за моим выходом из воды собравшиеся на берегу гребного канала в Крылатском девицы. Улыбнулся. Вновь пробежался взглядом по морской поверхности в поисках копны рыжих волос, украшавшей голову Валентины. Волны настойчиво подталкивали меня к берегу. Светящихся окон-глаз на фасаде жилого корпуса пансионата стало меньше – теперь светились только четыре окна.

Я всё ещё шарил глазами по волнам, но посматривал уже и в сторону берега. Белая полоска пузырившейся на песке морской пены заметно приблизилась. Усилился шум прибоя. Меня снова погладило по ноге похожее на комок желе тельце медузы. Оно будто напомнило о том, что я сейчас не отдыхал в свой выходной в Москве на гребном канале, а плыл в Чёрном море… бог знает в каком году. В голове опять возникла мешанина из мыслей на тему «где я». Я потеснил её чётким пониманием того, зачем я здесь. Снова ухватился за данное Сергею Петровичу Порошину обещание, точно за спасательный круг. Сдул с губы вновь застывшую на ней каплю.

Луна будто бы почувствовала моё душевное смятение: она выбралась из плена облаков, подсветила гребни волн и побережье. Валину голову и плечи я на воде поблизости от себя не увидел. Зато разглядел очертания темной человеческой фигуры, застывшей на берегу в паре шагов от края дрожащего ковра из морской пены. Я прекратил движение, присмотрелся. Через секунду понял, что не ошибся: на берегу действительно был человек. Он сидел на песке, неподвижно; смотрел в сторону моря. Мне почудилось, что я заметил блеск его глаз. Ветер и волна подтолкнули меня к земле. Они будто бы хотели, чтобы я поторопился.

Глава 8

Я пробежался взглядом по берегу – нашёл там притаившуюся в полумраке арку, под которой мы с Петром прошли на пляж. Арка сейчас была слева от меня: там, куда ушла Кудрявцева. Я улыбнулся и поплыл быстрее – всё так же под углом к кромке прибоя. Прикинул, что коснусь ногами дна точно напротив застывшего на берегу человека. В очередной раз очутился на гребне волны и бросил через плечо взгляд. Убедился, что лунная дорожка начиналась чётко позади меня. Хмыкнул и тряхнул головой. Замедлил движение, коснулся ногами песчаного дна, принял вертикальное положение. Выдернул из морских объятий грудь и плечи.

Сразу же сообразил, что в море мне было теплее, чем на берегу. Южная ночь после купания перестала быть жаркой и душной. Ветер окатил меня прохладой, бросил мне на спину холодные капли. Я взмахнул рукой – убрал прилипшую ко лбу влажную чёлку. Заметил, что моё появление привлекло внимание сидевшего на берегу человека: он… точнее, она повернула в мою сторону голову. Светлые волосы, причёска «каре» – это я рассмотрел и при свете луны. Заметил чуть заострённый кончик носа и блеск прятавшихся в тени глаз. «Не Кудрявцева», – промелькнула в моей голове мысль. Я сбился с шага. Волна хлестнула меня по голым ягодицам.

Вода погладила мои ноги, окутала их морской пеной. Я встретился взглядом с глазами сидевшей на берегу женщины. Представил, как выгляжу сейчас со стороны: голый, мускулистый, бредущий по воде на фоне дрожащей лунной дорожки. Увидел, как жилой корпус пансионата «закрыл» очередной глаз-окно – он будто бы стыдливо зажмурился, заметив меня на берегу. Женщина не зажмурилась. Не отвернулась. Не скрыла свой интерес. Чуть склонила на бок голову. Мне почудилось, что она улыбнулась – иронично, чуть смущённо. Я тоже хмыкнул. Дёрнул головой (снова отбросил со лба чёлку). Вернул в походку уверенность и вальяжность.

Остановился в пяти шагах от женщины – та не сдвинулась с места, лишь подняла лицо.

Лунный свет посеребрил гладкую кожу на её скулах, влажно блеснули губы.

Я пристально взглянул женщине в глаза и спросил:

– Ты кто такая? Почему ты сидишь на моих вещах?

– Я не та, кто тебе нужен, Ихтиандр, – с нескрываемой насмешкой ответила женщина. – Здесь нет твоих вещей. А твоя Гуттиэре бросила на песок одежду вон там, метрах в десяти отсюда. На берег она пока не вернулась.

Незнакомка плавно повела рукой – указала влево от себя. Тут же взглянула на меня. Я почувствовал, как от звуков её голоса по моей спине пробежали мурашки. Ощутил, что кожа на моих руках покрылась гусиной кожей – точно не от холода. Сообразил: среагировали на голос незнакомки не только волоски на моих руках. Женщина скользнула взглядом по моему лицу, по груди… Следом за её взглядом прокатилась по моему телу волна тепла. Тепло устремилось туда же, куда и женский взгляд. Женщина едва заметно покачнула из стороны в сторону головой, будто взглянула на меня под разными углами. Я заметил, как она снова улыбнулась.

– Что ты тут делаешь? – спросил я.

Женщина подняла лицо, посмотрела мне в глаза. Я вновь почувствовал в её взгляде весёлую иронию. Отметил, что женщина молода: примерно моего возраста, если не младше.

– Любуюсь ночным небом и морем, – сказала незнакомка. – Разве не понятно?

Звуки её голоса вновь прогнали по моему телу тёплую волну.

Ночной воздух уже не казался прохладным.

Я развернулся всем телом – подставил под женский взгляд свой профиль. Посмотрел на исчерченное волнами море, превращавшееся в звёздное небо у почти неразличимого сейчас горизонта.

Сказал:

– Действительно, красиво. Романтично.

– Очень романтично, – произнесла незнакомка.

Вот только посмотрела она при этом вовсе не на линию горизонта; она уже не улыбалась. Мне почудилось, что скулы на её лице потемнели. Женщина чуть заметно дёрнулась и будто бы нехотя снова запрокинула голову.

Мы встретились взглядами – я усмехнулся.

Показал незнакомке ладонь с растопыренными пальцами и сказал:

– Счастливо оставаться, красавица. Хорошей тебе ночи.

– И тебе, Ихтиандр.

Мурашки стайкой пронеслись по коже. Я невольно сглотнул. В очередной раз хмыкнул. По щиколотку в воде неспешно зашагал по песку в том направлении, где оставил свою одежду. Чувствовал, что женщина провожала меня взглядом. Догадался, что смотрела она при этом вовсе не на мои мускулистые плечи. Я снова поднял руку и сделал прощальный жест. Не обернулся. Но не усомнился в том, что незнакомка махнула рукой в ответ. Мне почудилось, что в голове по-прежнему звучал её голос – по коже вновь и вновь прокатывались волны тепла. Я поймал себя на том, что глуповато улыбаюсь. Покачал головой.

Я так и не взглянул через плечо. Хотя не без удивления отметил: сделал бы это с удовольствием. Рассекал ногами набегавшие на берег волны. Смотрел на блеск морской воды, на сверкание звёзд. Слушал шум прибоя, шипение пены под ногами и тревожное постукивание сердца. Всё ещё чувствовал во рту солёную горечь морской воды. Хотя капли давно уже не долетали до моих губ. Ветер подталкивал меня в плечо к кромке воды – я долго упрямо сопротивлялся: словно подумывал вновь окунуться в море. Но на глубину я не пошёл. Заметил на берегу полуразрушенную песчаную крепость – побрёл к ней.

Свою одежду нашёл там, где и рассчитывал. Одежда Порошина лежала рядом с моей: Пётр ещё не вышел на берег. Я мазнул рассеянным взглядом по морской поверхности и тут же повернул голову: всё же посмотрел туда, где оставил свою недавнюю собеседницу. Почти минуту я всматривался в темноту, но так и не рассмотрел сидевшую на песке женщину. Хотя луна и заливала пляж своим бледным призрачным светом. Я невольно нахмурился. Натянул на уже сухое тело трусы и джинсы, сунул в карман носки. Заметил в стороне моря движение – присмотрелся и разглядел на фоне волн бредущего к берегу человека.

Человек шёл неспешно – нетерпеливые волны подталкивали его в мою сторону. Появилась голова на фоне нарисованной на воде дрожащей серебристой тропы – затем и плечи… женщины. Ветер взъерошил её волосы. Я снова задышал. Потому что узнал Кудрявцеву. Слушал гул прибоя, потрескивание морской пены. Рассматривал чёткие очертания Валиной фигуры, эффектно появлявшейся из морской воды: приятные, женственные. Отметил, что не почувствовал мурашек на коже. Да и по моей спине при виде эффектно подсвеченного луной женского тела не пробежали волны тепла. Я ухмыльнулся, качнул головой.

Валя замерла по колено в воде – она будто бы только сейчас заметила меня.

Воскликнула:

– Сергей?!

Вскинула руки, стыдливо накрыла ладонями грудь.

– Почему ты стоишь рядом с моими вещами? – спросила Кудрявцева.

Валя вновь покачнула бёдрами – подошла ко мне ближе. Неспешно ступала по ковру из морской пены. Ветер пошевелил волосы на её голове – те будто бы ожили. На плечах Валентины блеснули капли воды, при лунном свете походившие на бисер. Волны разбились о Валины ноги. Они словно шипучая пена игристого вина устремились и к моим ногам. Они будто бы увлекали Валентину ко мне. Точно надеялись, что утащат и меня Вале навстречу – напрасно: я стоял далеко от кромки воды. Кудрявцева остановилась. Не дошла до меня три шага. Пристально посмотрела мне в глаза. Я снова отметил, что мурашки на моей коже не появились.

Протянул Валентине свою футболку.

– Оденься, – сказал я. – На берегу прохладно.

Кудрявцева убрала руку с груди, взяла мою футболку. Не взглянула на неё – опустила взгляд на мои губы.

– Серёжа, что ты тут делаешь? – спросила Валентина.

Теперь я чётко услышал в её голосе фальшивые ноты. Улыбнулся.

– Валя, ты промахнулась. Твоя одежда не здесь. Ты оставила её где-то там, в той стороне.

Я указал рукой вправо – поверх песчаной крепости. Валя не повернула голову. Не сменила направление взгляда. Дважды шагнула вперёд – сжимавшая мою футболку женская рука коснулась моего живота. Ветер сорвал с Валиного тела холодные капли и бросил их мне на грудь. Он будто бы призвал меня «остыть». Я почувствовал нахлынувшее вдруг раздражение. Словно намёки ветра показались мне нелепыми. Мурашки так и не появились. Раньше я их и не ждал, но теперь… Увидел, что Валентина чуть запрокинула голову, зажмурила глаза. В ожидании. Я прикоснулся к её плечам, склонился к её лицу.

Тихо сказал:

– Валя, надень футболку. Сюда идёт Пётр.

Женские плечи вздрогнули, точно я кольнул их иглой. Кудрявцева отшатнулась. Я почувствовал в её взгляде растерянность, удивление, разочарование. Валя обернулась – убедилась в правдивости моих слов: голова и плечи Порошина уже появились над волнами на фоне лунной дорожки. Рука Валентины соскользнула с груди, вцепилась в моё левое запястье, оцарапала ногтями мою кожу. Кудрявцева будто испугалась, что я сбегу и брошу её на берегу в одиночестве. Луна осветила её живот, грудь, лицо, отразилась в глазах. Я всё же почувствовал, что после развлечений с генеральской женой прошла неделя…

Кудрявцева попятилась от меня, вновь заглянула мне в лицо. Заметила направление моего взгляда, улыбнулась. Замерла на секунду в нерешительности. Мне почудилось, что она нахмурила брови. Валентина стрельнула взглядом в сторону моря – в тот самый миг, когда Пётр махнул нам рукой. Валя хмыкнула, качнула головой. Её волосы блеснули, окутали её голову подобно ореолу. Кудрявцева развернулась к морю спиной, тряхнула футболкой. Пристально посмотрела мне в лицо (смущение в её взгляде я не заметил). Шустро натянула футболку, одёрнула её превратившийся в подол край – футболка почти на треть прикрыла бёдра.

Валя резво шагнула ко мне, мазнула по моей щеке губами. Я ощутил тепло её дыхания.

Валентина царапнула ногтями кожу на моей талии и обронила:

– В другой раз, Серёжа. Подожди.

Кудрявцева улыбнулась. Примерно секунду мы с ней обменивались взглядами. Затем Валентина легонько оттолкнула меня и поспешила в сторону сломанной крепости, разбрасывая из-под ног песок. Я посмотрел ей вслед. Проследил за тем, как Кудрявцева обогнула полуразрушенную крепостную стену по дуге (с противоположной от моря стороны). Выждал, пока её укутанная моей футболкой фигура отдалится от крепости на десяток метров. Повернулся к уже шагавшему по морской пене Порошину. Увидел, как Пётр стряхнул с рук воду – ветер подхватил эти капли и окатил ими мой живот и джинсы.

Порошин указал рукой на ещё не скрывшуюся в темноте Валентину и спросил:

– Это была Кудря? Я правильно понял?

Я кивнул, продублировал ответ вслух:

– Да. Она.

– Чего она так рванула? Я вам помешал?

– Пошла за своей одеждой, – ответил я.

Увидел на лице Порошина ухмылку.

– Она что… голая здесь была? – спросил Пётр.

Он взглянул на удалявшийся от нас по песку пляжа женский силуэт.

Я дёрнул плечом.

– Не там на берег вышла, – сказал я. – Испугалась медуз. Я одолжил ей свою футболку.

Порошин снова окатил меня брызгами.

– Серёга, ты парень не промах, как я посмотрю, – заявил он. – Поиски невесты не затянул. Молодец.

Пётр улыбнулся, поднял с земли свои «семейные» трусы. Он натянул их на себя, щёлкнул резинкой.

– Серёга, ты это… – сказал Порошин, – не обижай Кудрю. Ладно? Она хорошая девка. Подруга моей жены, сам понимаешь. Мне Ольга из-за неё всю плешь проест… если что. А оно мне надо?

Пётр дёрнул плечами.

Я взял в руки кроссовки, стряхнул с них песок и пообещал:

– Не обижу, Петя. Не волнуйся.

* * *

В жилой корпус мы сразу не пошли – прогулялись втроём по тихим почти безлюдным аллеям вокруг пансионата. Кудрявцева неспешно вела меня и Петра под руки, загадочно улыбалась, слушала наши рассказы. Порошин оказался любителем футбола. Болельщиком московского «Торпедо». Я разочаровал Петра тем, что за футбольными матчами не слежу (расстановку команд в турнирной таблице чемпионата СССР я видел вчера в газете, но помимо этого не знал о нынешнем футболе почти ничего).

Зато я выдал Петру и Вале длинную и эмоциональную лекцию о завершившемся недавно в канадском городе Эдмонтон чемпионате мира по вольной борьбе. Едва ли не дословно повторил своим спутникам услышанный в поезде от моржеподобного попутчика рассказ о достижениях советского борца «вольника» шестикратного чемпиона мира Александра Медведя. Описал события недавно завершившегося чемпионата мира по шахматам, где «Спасский прервал шестилетнее господство Петросяна»…

К спавшим на диване в жилом корпусе пансионата детям и к их дремавшим в креслах мамам мы вернулись в полпятого утра. Зевали, потирали глаза. Расселись около окна – к нашим беседам присоединились пробудившиеся Ольга и Рита. В восемь часов утра мы оставили Ольгу Порошину и всё ещё спавших на диване детей около наших вещей. Вчетвером отправились на поиски администрации пансионата. Уже пробудившиеся отдыхающие проводили нас к спрятавшемуся за кронами плакучих ив зданию.

* * *

Я благородно пропустил «вперёд» Порошина и его спутниц. Ждал на улице (в тени от ветвей ивы) пока Пётр, Валя и Рита отмечали в администрации путёвки и получали направления в жилые комнаты. Рассматривал установленные перед входом в здание администрации информационные стенды. Наклеенные на деревянные щиты плакаты вновь напомнили мне о том, что Сергей Петрович Порошин не ошибся: поезд действительно увёз меня со станции Пороги в советское прошлое.

Я медленно поворачивал голову, пробегался взглядом по пестрившим оттенками красного цвета плакатам. Рассматривал многочисленные серпы и молоты. Читал: «Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья!», «В сберкассе деньги накопила, путёвку на курорт купила!», «Солнце, воздух и вода – могучие целебные средства природы: укрепляют и закаляют организм человека, предохраняют…», «Здоровый дух требует здорового тела», «Да здравствует коммунизм – светлое будущее всего человечества!»

На встречу с чиновниками пансионата я отправился уже не просто кандидатом в отдыхающие – бывшим пионером-активистом, сыном и внуком идейных коммунистов. Встретился с круглолицей немолодой женщиной – представительницей местной администрации. Поговорил с «администраторшей» с глазу на глаз. Портреты Ленина на советских купюрах, моё красноречие и обаяние вновь сработали – после получасовой беседы я узнал у приветливой круглолицей начальницы номер своей комнаты.

* * *

Заметил появившееся на лице Валентины Кудрявцевой разочарование, когда та узнала: мы поселимся на разных этажах жилого корпуса. Семье Порошиных досталась четыреста пятая комната. Валентине, Рите и Василию выдали направление в четыреста седьмую. Обе эти комнаты были на четвёртом этаже. Моя же комнатушка располагалась на втором: двести семнадцатая. Мне предстояло делить её с двумя пока безымянными соседями.

Плечо к плечу с Кудрявцевой я прошёл к жилому корпусу сквозь толпы отдыхающих, двигавшихся в направлении пока недоступного нам здания столовой (представительница администрации порадовала, что завтрак сегодня нам не полагался). Я попрощался с Порошиным и с его спутниками до обеда. Заверил их, что сегодня мы с ними обязательно встретимся снова (в столовой и на пляже) – заметил на лице Валентины хитрую улыбку.

В комнату меня впустила хмурая вахтёрша. Она же вручила мне и ключ от замка – здоровенный, будто от гаражных ворот. Я перешагнул порог, вдохнул аромат мужского одеколона. Отметил, что в воздухе комнаты нет запаха табачного дыма. Взглянул на аккуратно заправленные кровати своих соседей (тех сейчас не было в комнате: ушли на завтрак). Поставил рюкзак на незанятую кровать. Оглядел тесную, но светлую комнатушку.

Три металлические кровати, шкаф, три тумбочки и стол… с единственным стулом (на спинке которого висело грязно-белое полотенце). На окрашенной в голубой цвет стене я заметил с десяток уже подсохших комариных трупов – некоторые трупы застыли в ореоле кровавых пятен. Балконная дверь слегка приоткрыта – за окном, подобно знамёнам, покачивались на бельевой верёвке тёмные мужские плавки в количестве двух штук.

Я вышел на балкон. Зажмурился от яркого света: солнце зависло в безоблачном небе точно напротив окон пансионата – словно подглядывало за отдыхающими. Я зевнул, проводил равнодушным взглядом крикливых чаек, что кружили в воздухе. Взглянул на видневшуюся за верхушками деревьев гладкую поверхность моря – оно сейчас не походило на то море, которое я видел ночью (тёмное, загадочное, исчерченное блестящими волнами).

Вернулся в комнату. Скрипнул пружинами кровати, вынул из рюкзака подаренные мне Сергеем Петровичем пластмассовые шлёпки с адидасовским логотипом, бежевые найковские шорты, чистую белую футболку и трусы-боксеры китайского пошива. Спрятал в рюкзак джинсы и кроссовки. Уже через минуту обнаружил, что из крана в душе текла лишь холодная вода. Выругался: неоднократно и громко. Скрипя зубами, всё же смыл с себя грязь и морскую соль.

На завтрак я доел остатки пайка, полученного от Сергея Петровича. В поезде я его почти уничтожил. Потому что угощал копчёной колбасой моржеподобного соседа, а подтаявшим сникерсом я подкормил ехавшего в купе напротив моей полки мальчишку. Поэтому довольствовался сейчас лишь тремя липкими сушёными финиками и остатками нарезного батона – они мне показались пищей богов. Жалел о том, что в комнате не оказалось чайника – я остался без кофе.

После скудной трапезы я счастливо улыбнулся и в целях экономии энергии завалился на кровать. Пружины подо мной растянулись но пола всё же не коснулись. Я пробежался взглядом по украшенному трещинами и комариными трупами потолку, зевнул. Вспомнил, что провёл бессонную ночь. Решил, что до вечера продержусь без сна – не усну. Потёр глаза и прислушался к крикам круживший за окном чаек. «Солнце, воздух и вода, – мысленно произнёс я, – наши лучшие друзья!..»

* * *

– … Друг, вставай! – сквозь сон услышал я смутно знакомый голос.

Этот звонкий мужской голос плохо вписывался в картину моего сновидения – мне снилось, что я валял на песке пляжа встреченную сегодня ночью на морском берегу светловолосую незнакомку.

– … Друг, вставай, опоздаем!..

Я сделал над собой усилие и приоткрыл глаза. Сфокусировал взгляд на склонившейся надо мной голове, украшенной шапкой светло-русых волос. Сообразил, что вижу над собой лицо покойника.

Глава 9

Моя бабушка (мамина мама) овдовела задолго до моего рождения – моя мама тогда ещё была пионеркой. О своем родном дедушке я сейчас мало что помнил: бабушка и мама при мне о нём редко говорили. Знаю только, что он был врачом. Но я многое помнил о втором бабушкином муже: за два года до моего появления на свет бабушка снова вышла замуж – за Александра Александровича Александрова, лучшего друга её покойного отца.

Так уж повелось, что её второго мужа я дедом не называл. Хотя долгое время и не догадывался, что он мне не родной дед. Я величал его, как и мои родители: Сан Санычем. Сан Саныча такое обращение вполне устраивало, претензий по этому поводу он мне не предъявил ни разу. Новый бабушкин муж относился ко мне хорошо. Моя мама тоже отзывалась о нём исключительно в положительном ключе. Хорошо она относилась и к своему сводному брату.

Бабушка вышла замуж, когда моя мама с ней вместе уже не жила – вместе с мужем моя мама тогда обживала доставшуюся ей по наследству от моего прадеда квартиру. Единственный сын Сан Саныча (от первого брака) с отцом тоже не проживал – он был постарше моей мамы на шесть лет. С маминым сводным братом, Аркадием Александровичем Александровым, я виделся нечасто: встречал его в основном на проходивших в бабушкиной квартире торжествах.

«Дядя Аркадий» обычно не проявлял ко мне родственных чувств. Даже на бабушкиных праздниках он держался от меня в стороне. Поэтому я за всю свою жизнь разговаривал с Аркадием Александровым не больше десятка раз. Да и те беседы были, скорее, его данью вежливости. Дядя запомнился мне весёлым и улыбчивым человеком: должно быть потому, что я часто видел в квартире бабушки его перечёркнутую чёрной полосой фотографию – на ней дядя Аркадий улыбался.

Аркадий Александрович Александров погиб летом девяносто второго года – тогда я сдавал вступительные экзамены в горный институт. Бандиты расстреляли его из пистолетов, когда он возвращался с работы домой. Убийц дяди Аркадия позже нашли: мёртвыми – об этом мне рассказал Сан Саныч (он тогда злорадно ухмыльнулся). Каждый раз, приходя в бабушкину квартиру, я обязательно задерживал взгляд на портрете улыбчивого блондина, наряженного в милицейскую форму с полковничьими погонами.

* * *

Смотрел на этого круглолицего блондина я и сейчас. Вот только на нём не было милицейской формы; да и выглядел он лет на пятнадцать-двадцать младше, чем на портрете, висевшем на стене в бабушкиной квартире. Я моргнул – влажная пелена окончательно исчезла, но лицо Аркадия Александрова осталось на прежнем месте. Александров посмотрел на меня сверху вниз, улыбнулся (продемонстрировал знакомые мне с детства ямочки на щеках).

– … Друг, вставай, – повторил «дядя Аркадий». – Знаю, что ты утром пропустил завтрак. Мы все его в первый день пропускали. Если проспишь обед, то к ужину точно взвоешь от голода.

Я приподнялся на локтях – обнаружил, что уже не лежу в объятиях незнакомки на залитом лунным светом пляже. Почувствовал, что запах одеколона усилился. Пробежался глазами по уже знакомой мне тесной комнатушке, заставленной кроватями и тумбами. Задержал взгляд на светлых не глаженых брюках Александрова. Взглянул на его застёгнутую на все пуговицы рубашку с короткими рукавами, на гладко выбритые щёки и подбородок.

– Аркадий, – представился блондин. – Аркадий Александров.

Он протянул мне руку.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Сергей, – хрипло произнёс я. – Этот… э… Сергей Красавчик.

– Красавчик – это твоя фамилия? – спросил выглянувший из ванной комнаты невысокий темноволосый носатый мужчина лет тридцати.

Он блеснул карими глазами, растянул в улыбке пухлые губы – кожа на его щеках собралась в тонкие складки, как ткань на болтавшейся сейчас сбоку от окна занавеске. Мужчина встряхнул руками, разметал по сторонам капли воды. Вытер тонкие длинные «музыкальные» пальцы о белое махровое полотенце. Он не дождался моего ответа – снова скрылся за дверью в ванной комнате. Я только теперь сообразил, что ещё сквозь сон услышал, как в ванной из крана лилась вода. Тогда я принял этот звук за плеск морских волн.

– Да, Красавчик – это моя фамилия, – сказал я.

Александров улыбнулся.

Он показал на дверь, за которой скрылся носатый, и сообщил:

– Его зовут Нарек Давтян. Мы с ним позавчера сюда заселились. Оба прибыли из Москвы. Ещё в поезде встретились и познакомились. Мы твои соседи по комнате. Ты, Сергей, откуда приехал?

– Тоже из Мо… Советского Союза, – произнёс я. – Издалека. Из Владивостока.

Александров дёрнул головой и присвистнул.

– Точно, – сказал он. – Издалека.

Шум воды стих.

– Арик, не свисти, – сказал вновь появившийся из ванной комнаты Давтян. – Нехорошо это. Денег не будет.

Александров усмехнулся.

– Пора обедать, Сергей, – сообщил он. – Ты с нами?

* * *

– … Серик, по большому счёту, здесь неплохо, – рассказывал шагавший по левую руку от меня Давтян. – Море тёплое, женщины красивые, даже кино по вечерам показывают. Вчера в местном кинозале крутили фильм «Человек-амфибия». Мы с Ариком видели его с полсотни раз, потому и не пошли. Кормят тут… сносно, скоро сам убедишься. Главная проблема: настоящим мужчинам здесь негде вечером культурно отдохнуть. Понимаешь, о чём я говорю? Нет ресторана. Даже обычного гастронома с винно-водочным отделом поблизости нет. Есть только небольшой «Сельмаг», где продают спиртное. Да и тот находится в деревне Григорьевка. Это в пяти километрах от нашего пансионата, если идти по дороге.

Нарек махнул рукой, указал в направлении жилого корпуса пансионата, от которого мы отошли, влившись в многоголосый поток шагавших в направлении столовой отдыхающих. Давтян вводил меня в курс местных дел с той самой секунды, когда я в сопровождении своих сегодня обретённых соседей по комнате перешагнул порог комнаты и отправился обедать.

Нарек говорил тихим вкрадчивым голосом. Посматривал по сторонам – задерживал взгляд на стройных и не очень стройных женских фигурах. Женщин вокруг нас было много ещё на выходе из жилого корпуса; с каждой минутой их рядом с нами становилось всё больше: в прямую широкую дорогу к столовой вливались многочисленные дорожки, петлявшие между цветущими клумбами.

– … Мы с Ариком вчера прогулялись до этого деревенского магазина, – сообщил Давтян. – Вот что я тебе скажу, Серик: думаю, что заведующий этого магазина ещё не знает, что послевоенный голод и повсеместный дефицит продуктов остался в прошлом. Мы с трудом нашли там хоть какую-то приличную закуску. Купили три бутылки красненького, чтобы не пасть в грязь лицом в глазах дам. Кислятина, конечно. Но ЦУМа и ГУМа здесь нет. Так что не до разносолов. Коньяка, представь себе, не нашли. Вообще никакого. Ещё взяли две бутылки «Московской». Припрятали их на чёрный день: сойдёт, за неимением лучшего. Сам понимаешь: не дешёвым же портвейном и не коленвалом травиться нам, честным советским отдыхающим…

* * *

Размеры местной столовой меня впечатлили. Я прикинул, что в ней без труда поместился бы весь ночной клуб, в котором я ещё недавно работал – вместе с танцзалом и со сценой, где едва ли не каждый вечер выступали звёзды российской эстрады. Сцены для артистов я в столовой не увидел. Зато не без удивления окинул взглядом огромный зал, заставленный столами, впечатливший меня длинными рядами колонн внушительной толщины. Я взглянул на огромные и на удивление чистые окна, начинавшиеся в метре от пола и заканчивавшиеся на таком же расстоянии от украшенного многочисленными люстрами потолка.

Ступил на блестящие плитки пола, на которых мои пластмассовые китайские тапки озадаченно скрипнули. Александров несильно подтолкнул меня вправо и сообщил, что именно в той стороне стоял предназначенный для жильцов нашей комнаты стол. Я кивнул, мазнул взглядом по расставленным на столах стаканам, тарелкам и супницам. Опознал картофель пюре с румяными котлетами, салат из капусты, кубики жёлтого сливочного масла. Желудок радостно заурчал, словно он не видел пищу уже как минимум пару дней. Я заметил, как не отстававший от меня Нарек Давтян зажмурился и пошевелил носом (принюхался).

– Сегодня гороховый супчик, – сообщил Нарек. – Вот это мне нравится. Вот это дело. Теперь мы спокойно доживём до ужина, сытыми и счастливыми. Не то, что вчера. Представь себе, Серик: вчера нас травили подозрительной молочной похлёбкой с пенкой и с жёлтыми макаронами. Словно мы приехали не в пансионат, а в пионерлагерь.

Давтян пробежался взглядом по декольте женщин, сидевших за столом, мимо которого мы проходили. Одарил женщин слащавой улыбкой – те смущённо опустили взгляды в тарелки.

– Мне и вчера суп понравился, – сказал Аркадий. – С удовольствием проглотил две порции. У нас в столовой на работе такой же дают. Только там он обычно почти холодный.

Нарек взглянул на Александрова и качнул головой.

– Арик, не травмируй мою психику, – попросил он. – Молочный суп едят только дети и женщины. Взрослым и сильным мужчинам такая еда противопоказана. Поверь мне на слово, Арик. Суп без мясного бульона – это не мужская пища, если только это не армянский спас. Так мне ещё прадед говорил. Мой прадедушка, Арик, был мудрым человеком.

Александров улыбнулся, взмахнул рукой.

– Что это за армянский спас такой? – спросил он. – Впервые о нём слышу.

– Ты о многом ещё не слышал, Арик…

Я прислушивался к тихому, но внятному голосу Давтяна, посматривал при этом на Александрова. Поведение «дяди Аркадия» (того, из моего прошлого) я не помнил. Нынешний же Аркадий Александров выглядел не солидным полковником милиции, каким представлялся мне раньше, а невысоким энергичным мужчиной моего возраста. Худым и узкоплечим. Рубашка и штаны висели на нём, будто на вешалке-стойке для одежды. Но всё же я заметил в нём и знакомые черты: Аркадий очень походил на Сан Саныча – та же улыбка, та же привычка сопровождать резкими жестами едва ли не каждую произнесённую фразу.

Александров придержал меня за плечо и сказал:

– Стой, Серёга. Вот там наш стол. Видишь это число?

Аркадий указал на стоявшую посреди стола (рядом с супницей) табличку с номером нашей комнаты.

– Три стула, три набора блюд, – сказал он, – прекрасно. Сейчас нам накрыли уже на троих.

* * *

Суп действительно оказался вкусным (или же я сейчас был очень голодным). Я активно работал алюминиевой ложкой – так же, как и сидевшие рядом со смой за столом Давтян и Александров. Посматривал на улыбчивые лица граждан разных возрастов – за столами в зале вокруг меня сейчас расположились не меньше сотни человек. Стрелял взглядом по сторонам, подмечал особенности нарядов собравшихся в столовой людей: отметил минимум ярких красок в одежде, не заметил на вещах отдыхающих уже ставшие мне привычными логотипы иностранных брендов. Вполуха слушал позвякивание посуды и монотонный гул многочисленных голосов. Прислушивался к словам Нарека, который всё ещё рассказывал мне и Аркадию об особенностях армянской кухни.

– Серёжа, вот ты где! – произнёс мне на ухо звонкий женский голос.

На мои плечи легли тёплые ладони. Знакомый запах женских духов подразнил мои ноздри.

Нарек прервался на полуслове, замер с приоткрытым ртом – посмотрел поверх моей головы. Не донёс до рта ложку и Александров. Он уже привычно улыбнулся, блеснул крупными белыми зубами – тоже устремил взгляд чуть выше моего лба.

Я обернулся и запрокинул голову. Увидел блеск рыжеватых волос и радостную улыбку на лице Вали Кудрявцевой.

– Серёжа, мы десять минут стучались в твою дверь, – с нотками обиды в голосе сообщила Валентина. – Думали, что ты уснул.

Она всё же отвела взгляд от моих глаз и посмотрела на моих спутников.

– Здравствуйте, мужчины, – сказала она. – Я Валя. Валентина Кудрявцева.

Нарек и Аркадий вскочили с мест, будто подброшенные пружинами; едва не опрокинули свои стулья. Они хором представились, обменялись недовольными взглядами. Повторно назвали свои имена, но уже поочерёдно.

– Очень приятно, – похвалила их Кудрявцева. – Вижу, Серёже повезло с соседями по комнате. Мужчины, с удовольствием познакомлюсь с вами ближе. Ведь мы же встретимся с вами после обеда на пляже?

Кудрявцева снова заглянула мне в глаза.

Посмотрели на меня Александров и Давтян.

– Конечно, встретимся, – заверил я. – Без вариантов.

Валя легонько провела кончиками пальцев по моим плечам. Ушла. Нарек и Аркадий заворожено посмотрели ей вслед.

Я доел остатки супа и отодвинул от себя тарелку. Убедился, что картофельное пюре ещё не остыло.

– Какая женщина! – хрипло выдохнул Давтян.

Он схватил стакан с кофейным напитком; жадно отхлебнул из него, будто страдал от жажды.

Александров кивнул и поддакнул:

– Красавица.

– Серик, это твоя знакомая?

– Недавно с ней познакомился, – ответил я.

– Когда ты успел? – спросил Аркадий. – Ты ведь только сегодня приехал.

Я забросил в рот полную ложку картофельного пюре, пожал плечами.

– Ничего удивительного, Арик, – сказал Давтян. – Ты только посмотри вокруг: на нашего Серика и сейчас женщины посматривают. Вот те, что сидят у колонны. И те две мамаши с детишками. Одиноким наш Серик в пансионате точно не останется.

Аркадий повертел головой, вздохнул.

Нарек улыбнулся, указал на меня ложкой и сказал:

– Хорошая у тебя фамилия, Серик; говорящая. Красавчик. Тебе она подходит.

* * *

После обеда я подошёл к столу, где разместился вместе со своим семейством Порошин. Договорился с Петром и с тут же присоединившейся к нашему совещанию Валентиной о том, что на пляж мы пойдём все вместе – примерно через два часа, когда чуть схлынет полуденная жара.

Поджидавшие меня в сторонке Давтян и Александров внимательно рассмотрели фигуры сидевших за столами Риты и Ольги. Они немного расстроились, когда узнали: Ольга замужем (и под присмотром мужа). Обрадовались тому, что Рита явилась в пансионат лишь с ребёнком (да ещё и в статусе разведёнки).

* * *

На обратном пути из столовой Нарек осыпал меня вопросами. Он заметил, что мои шорты и футболка из «дорогого и явно не советского материала». Примерил мои солнцезащитные очки фирмы Polaroid – восторженно цокнул языком. Но особенно Давтян восхитился моими пластмассовыми тапками: заявил, что в Союзе такой «продуманной» пляжной обуви не видел ни разу. Он сам озвучил Александрову, где именно я раздобыл «всё это богатство», одним словом: «контрабанда».

– … Я-то грешным делом полагал, что это в столице мы хорошо живём, – сказал Нарек. – Оказывается, что нам в Москве перепадают лишь крошки. Думал, что мои польские брюки и югославские туфли покорят в этом пансионате сердца всех женщин. Эх!..

Давтян опустил взгляд на мои китайские тапки и снова завистливо вздохнул.

– Решено, – сказал он. – Следующий отпуск проведу во Владивостоке. Вернусь оттуда – привезу обновки. Все мои московские знакомые умрут от зависти. Гарантированно. Все женщины в «Арагви» будут глазеть только на меня. Так же, как глазеют сейчас на Серика.

По возвращению в комнату Нарек предложил «завершить обед» горячим чаем и «капелькой» коньяка. Он достал из чемодана уже початую бутылку – я прочёл название на этикетке: «Арарат». Аркадия этот жест щедрости не удивил (мне показалось, что Александров его даже ждал). Он потёр руки и предложил заварить к коньяку чай. Я поинтересовался, откуда он возьмёт чайник. Аркадий вынул из тумбочки литровую металлическую кружку и маленький кипятильник – показал их мне.

– Так может… лучше выпьем кофе? – спросил я. – У меня есть. Растворимый.

Давтян и Александров замерли, скрестили на моём лице взгляды.

– Индийский? – спросил Нарек. – В железной банке, с индианками?

Я вынул из рюкзака полученную от Сергея Петровича пластмассовую банку, продемонстрировал её соседям по комнате – впечатлил их объёмом своих кофейных запасов.

– Импортный, – сказал я. – Этот… контрабандный.

Нарек отвинтил с банки крышку, сунул в неё нос; принюхался. Затем он поднял на меня взгляд – мне показалось, что в его глазах блеснули слёзы. Давтян прижал банку с кофе к своей груди.

– Серик, – сказал он, – мне сейчас кажется, что ты мой лучший друг.

– И мой, – поддакнул Аркадий.

Он схватил кружку и поспешил в ванную комнату за водой.

* * *

Пётр Порошин и Валя Кудрявцева явились к нам в оговоренное время – в нашей комнате всё ещё витал запах кофе «Нескафе Голд», оттенённый тонким ароматом армянского коньяка. Кудрявцева повисла у меня на руке, едва только мы покинули комнату. Мы с ней и возглавили шествие к пляжу. За нами шли Ольга, Пётр и Серёжа. Нарек и Аркадий уже на ведущей с нашего второго этажа лестнице пристроились позади спускавшейся по ступеням улыбчивой сегодня Риты и её сына Васи.

Я вразвалочку вышел на улицу, подставил лицо тёплому ветерку, поправил на лице очки. Настроение у меня было прекрасное (сто грамм армянского коньяка пришлись кстати). Увидел, как мазнули по моему лицу любопытными взглядами проходившие мимо нас молодые женщины – Валя тоже приметила эти взгляды, крепко стиснула мою руку. Я улыбнулся и неспешно побрёл по уже разведанному ночью пути к пляжу: туда, куда только что устремилась стая крикливых крупных чаек.

Глава 10

На территорию пляжа мы снова прошли под аркой – под пристальным взглядом стоявших по обе стороны от этого входа загорелых пузатых мужчин (они с умным и важным видом беседовали друг с другом, то и дело поправляли на себе плавки, рассматривали проходивших мимо них отдыхающих). Сейчас оказалось, что примыкавший к арке деревянный забор был окрашен в зелёный цвет – ночью он показался мне тёмно-серым. Территория пляжа днём тоже выглядела иначе: оказалась не такой просторной, какой она смотрелась ночью, была заполнена отдыхающими.

К самой воде я сразу не пошёл: понял, что свободное пространство для наших покрывал и полотенец мы там не найдём. Прошёлся вдоль забора – сопровождавшие меня москвичи послушно следовали за мной, будто вагоны за локомотивом. Увидел остатки знакомой крепости. За день её почти сравняли с землёй, словно расчищали место для нового строительства, но не завершили вовремя работу. В десятке шагов от крепости я и присмотрел место для «стоянки». Там на песке ещё виднелись следы от покрывал, не истоптанные следами ног. Мы ринулись к ним – застолбили эти места.

Я стащил с себя шорты и футболку, уложил их поверх своих пластмассовых тапок. Прикрыл всё это добро полотенцем. Выпрямился, расправил плечи. Заметил, с каким интересом взглянули на моё тело укладывавшие на песке покрывала женщины: Валя, Рита и даже Ольга. Стряхнул прилипшие к моим адидасовским плавкам песчинки, погладил ладонью чётко очерченные кубики пресса на своём животе, окинул взглядом пляж. Прикинул, что соотношение мужчин и женщин на этой полосе песка около моря сейчас было примерно равным. Детей было немного: раза в три меньше, чем взрослых.

Сквозь тёмные стёкла очков я взглянул на фигуры находившихся поблизости от меня женщин. Молодёжь выглядела неплохо: попадались симпатичные экземпляры (как те же Рита, Ольга и Валя). А вот мускулистых спортивного вида мужчин я не увидел. Словно физические упражнения сейчас были не в моде. Даже молодёжь отличалась от меня неразвитой мускулатурой, излишней худобой или уже наметившимися выпуклыми животами. Я посмотрел на впалую грудь Александрова, на «надутый» живот Давтяна, покрытый чёрными волосками. Привычно «поиграл» грудными мышцами.

Вспомнил, что на пляже в Крылатском я выделялся среди отдыхавших там «качков» хорошим рельефом мускулатуры. Лишние килограммы ко мне пока не липли, хотя я и не отказывал себе в калорийной пище. А вот объём моей мышечной массы зачастую уступал объёмам многих явившихся на пляж из полумрака тренажёрных залов «химиков». Здесь же, на пляже пансионата, я неожиданно почувствовал себя древнегреческим Гераклом (когда сравнил свои украшенные мускулами руки и ноги с тонкими руками и ногами других мужчин, явившихся на пляж за загаром и за вниманием женщин).

– Сергей, ты занимаешься спортом? – спросила у меня Ольга Порошина.

Её взгляд скользнул по моему телу, задержался на украшенных адидасовским логотипом плавках – мне почудилось, что подрумяненные солнцем скулы на лице Порошиной вдруг чуть потемнели.

– Серёга борец, – ответил Пётр.

Он горделиво улыбнулся – будто был моим тренером.

– Заметно, – сказала Рита, усевшаяся на покрывало в паре шагов от меня.

Её тоже заинтересовали мои плавки.

– У него очень сильные руки, – с улыбкой произнесла Валентина.

Кудрявцева взглянула на меня едва ли не с гордостью.

– Заметно, – повторила Рита.

Она всё же отвела взгляд от плавок и печально вздохнула. Погладила по голове сына, рассматривавшего найденную в песке ракушку.

– Борец? – сказал Александров.

Он оценивающе взглянул на мои бицепсы и трицепсы.

– Это правда, Сергей? – спросил Аркадий. – Какой борьбой ты занимаешься?

– Занимался, – поправил я, – пока учился в школе и в… немного потом. Самбо.

Я пожал плечами, взглянул на Аркадия сверху вниз (прикинул, что рост Александрова был примерно метр семьдесят – плюс-минус пару сантиметров).

Сообщил:

– Сейчас я только поддерживаю форму в тренажёрном зале.

– Формы у тебя хорошие, – сказала Валентина.

Она шагнула ко мне, провела подушечками пальцев по моей груди, царапнув кожу покрытыми красным лаком ногтями. Посмотрела мне глаза, хитро сощурилась. Закусила губу, блеснув ровными белыми зубами.

Краем глаза я заметил, как снова печально вздохнула Рита, наблюдавшая за игрой своего сына. Заметили этот вздох и мои соседи по комнате. Нарек и Аркадий скрестили на Ритином лице взгляды.

Я подмигнул Валентине и громко объявил:

– Иду купаться! Кто со мной?

– Я.

– Я.

– Подождите меня!

* * *

До выкрашенных в красный цвет буйков доплыли только я и Порошин. Какое-то время нас сопровождали Валя и Аркадий, но они повернули обратно к пляжу. Ольга и Рита остались с детьми. Вместе с ними задержался на мелководье и Давтян. Рядом с буйком я сбавил скорость, улёгся на воду, подставил солнечным лучам грудь и лицо. Проводил боковым зрением Петра, рванувшего в заплыв в сторону Турции. Отметил, что море под вечер было спокойным (спокойнее, чем прошедшей ночью). Волны меня покачивали, кружившие в безоблачном небе чайки приветливо помахивали мне крыльями. Размеренно стучало в груди сердце.

Я подумал о том, что «позавчера» не предупредил родителей о своём внезапном отъезде. Тут же улыбнулся. Потому что сообразил: мои папа и мама в семидесятом году ещё даже не стали мужем и женой. Хотя они уже познакомились – в институте. Моя мама в семидесятом году окончила первый курс, весной ей исполнилось восемнадцать лет. Папа на четыре года был старше мамы. Но он поступил в институт после службы в армии, поэтому и учился с моей мамой на одном курсе. Я сказал себе, что моё исчезновение «сейчас» моих родителей не волнует – потому что моё появление на свет в их ближайших планах пока не значилось.

«…Есть обвинения в терроризме и в торговле наркотой. Это с одной стороны. И возможность сбежать от этих обвинений уже сегодня ночью – с другой. Какую ты выберешь? Ты только подумай, Серёга: уже скоро ты будешь спокойно спать по ночам и не шарахаться в сторону при виде милиционеров…» – вспомнил я слова Сергея Петровича. Понял, что хочу спать. Не сомневался, что сегодня ночью я действительно усну спокойно: вся эта суета с побегом от милиции и от ФСБ сейчас мне казалась дурным сном. Моей реальностью теперь стали солнце, море, чайки и Советский Союз образца тысяча девятьсот семидесятого года.

Из воды я выходил неспешно, обходил собравшихся у самого берега детишек и пожилых женщин. Привычно отметил, что снова стал объектом всеобщего внимания: на меня посматривали не только женщины – бросали в мою сторону завистливые взгляды и мужчины. Не заинтересовал я только детей – те увлечённо разбрызгивали вокруг себя воду, доставали со дна гладкие камни и ракушки. Я встретился взглядом с глазами очередной засмотревшейся на меня девицы; вспомнил, как вот так же выходил на берег сегодня ночью – почти так же (только без плавок). Окинул взглядом берег – блондинку с причёской «каре» не увидел.

Ольга и Рита с сыновьями уже вернулись к расстеленным на песке покрывалам. Рядом с ними стояли Нарек и Аркадий – Александров о чём-то увлечённо рассказывал, отчаянно жестикулировал (он снова напомнил мне Сан Саныча). Валя Кудрявцева меня заметила. Она наблюдала за моим приближением, жмурилась от яркого солнечного света. Я снова отметил, что фигура у неё хорошая. Хотя (на фоне собравшихся на пляже пансионата людей) Валина кожа пока выделялась белизной (как и кожа прочих моих спутников). Кудрявцева махнула мне рукой – я улыбнулся в ответ: помнил, что моя улыбка всегда нравилась женщинам.

* * *

Я воспользовался предложением Валентины: прилёг на её покрывало. Вяля пристроилась рядом со мной, прижалась тёплым плечом к моей руке. Моё тело и плавки быстро подсохли на солнце. Я чувствовал, как солнечные лучи согрели мне грудь и живот. Лицо я прикрыл бейсболкой – веки от яркого света не спасали. Слушал как рассказывал о себе и о своей работе Нарек. Его голос звучал негромко (на фоне множества других голосов, шума прибоя и криков чаек). Я чётко слышал каждое произнесённое Давтяном слово. В очередной раз подумал о том, что из Нарека получился бы хороший радиоведущий или диктор новостей на телевидении.

– … Скажу вам так, уважаемые, – говорил Нарек, – в нашем гастрономе я самый главный работник…

– Нарек, вы работаете директором гастронома? – спросила Ольга Порошина.

– Почему директором? – сказал Давтян. – Нет. Кто такой, директор? Директор – это… так… зависимый человек. Директор, со мной всегда за ручку здоровается. Уважительно. С праздниками меня поздравляет, подарки дарит. Он каждый день моим здоровьем интересуется. Потому что понимает, кто я такой. Все уважаемые люди сперва здороваются со мной, когда приходят в наш магазин. Только после этого идут к директору. Если вообще к нему идут. Зачем им директор, если есть…

– Так кем вы работаете, Нарек? – сказала Рита.

Я почувствовал: на мои пальцы ног снова посыпался песок – мимо моих ног опять пробежали к воде детишки.

– У меня очень ответственная работа, – сообщил Давтян. – Важная. Я – рубщик мяса!

Нарек многозначительно замолчал, выдержал паузу.

В которую вопросом вклинился Александров.

– Что же в твоей работе такого важного? – спросил он. – Мне кажется, Нарек, что ты преувеличиваешь её значимость.

По ткани лежавшей на моём лице бейсболки скользнула тень – это взмахнул руками Нарек.

– Преувеличиваю? Ха! Что, говоришь, важного?

Я услышал, как под ногами Давтяна скрипнул песок.

– Это ты, Арик, у своих милицейских начальников спроси, – ответил Нарек, – что важного. Они ко мне в магазин перед каждым праздником приходят. Поздравляют. По имени-отчеству называют. Потому что они умные люди. Знают, чем моя работа важна. В ресторане «Арагви» для меня тоже всегда находят столик. Знаешь, Арик, такой ресторан? Там не всякий место найдёт. Туда очень важные и известные люди захаживают. Загляни туда, Арик. Угощу тебя. Там готовят превосходную осетрину на вертеле!

– Нет, уж, спасибо, – сказал Александров. – В нашей столовой тоже неплохо готовят.

– Осетрину? – спросила Ольга.

– Ну, не осетрину, конечно…

– Нарек, вы часто бываете в ресторане «Арагви»? – спросила Кудрявцева (её голос прозвучал у самой моей головы). – Я слышала, что туда часто заходят писатели, актёры, композиторы и даже футболисты…

– Заходят! Конечно, заходят! И футболисты, и актёры. Сто раз их видел! Все они знают, кто такой Нарек Давтян. Точно вам говорю. Я там зимой Володю Мунтяна встретил: он шашлык из барашка кушал. А в мае за столом у окна Леночку Лебедеву видел – вот как тебя сейчас. Такая же красавица, как и в кино. Она тогда посмотрела на меня, улыбнулась. Наверное, тоже обо мне слышала. Лебедева тогда сидела с этим… забыл его имя. Худой такой, с выразительным лицом. В телеспектакле «Солярис» снимался. Помнишь его?

– Василий Лановой? – спросила Рита.

– Наверно, – ответил Нарек. – Наверное, Лановой. Я всех этих актёров не запоминаю по именам.

– Ух, ты!..

– Мне Лена Лебедева нравится, – произнёс Пётр Порошин. – Мы с Олей на этот её последний фильм, «Три дня до лета», четыре раза в кинотеатр ходили. Мы бы и снова его посмотрели. С удовольствием. Правда, солнышко?

– Конечно.

– Елена Лебедева красивая, – согласился Аркадий. – Я «Три дня до лета» дважды посмотрел. Хороший фильм. У меня в кинотеатре от звуков голоса Лебедевой мурашки по телу пробегали. Говорят, что она будущая Любовь Орлова…

– Скажете тоже, – произнесла Валентина. – Орлова. У этой Ленки Лебедевой пока только две-три хорошие роли в кино были. Просто повезло ей. До этого её последнего фильма о Лебедевой и не говорил никто… почти. Рано её с Орловой сравнивать.

– Хм…

– А кто такой этот Володя Мунтян? – спросила Рита.

– Ритка, ты шутишь? – сказал Пётр. – Не знаешь Мунтяна?

– Футболист, – ответил Нарек.

– Это лучший футболист прошлого года, – сообщил Александров. – За киевское «Динамо» играет.

– Если он играет за киевлян, то что делал в Москве? – поинтересовалась Рита.

– Так он ещё и игрок сборной СССР, – сказал Пётр. – Поэтому, наверное, и приезжал.

– Мама, я купаться хочу! – заявил тонким голоском пятилетний Вася.

– Ладно, – ответила его мать, – идём. Намочишь ножки. Лопатка-то тебе зачем?

– Нужна! Рыбу ловить буду. Акулу!

– Ого!

– Я с вами пойду, – заявил Александров. – Посмотрю на ловлю акул.

– Тоже ополоснусь, пожалуй, – сообщил Нарек.

– Ура, купаться! – воскликнул Серёжа Порошин.

Его звонкий голос встревожил чаек, круживших в небе надо мной – они заверещали с удвоенной силой.

Я не удержался, зевнул.

– Ты, сынок, купаться пока не идёшь, – ответила Ольга. – Мы с тобой десять минут назад ходили ноги мыть. Забыл, что ты мне пообещал? Посмотри, где стрелочка на часах. Видишь? Ты ещё… девятнадцать минут живот погреешь. Только после этого мы пойдём к воде.

* * *

Рита и Сергей ушли к морю в сопровождении моих соседей по комнате. Валя накрыла мою руку своей ладонью, притихла. Молчал и пятилетний Сергей. Пётр и Ольга обсудили качество сегодняшнего обеда (их оценки блюд в целом совпали). Спрогнозировали они и меню грядущего ужина (Ольга рассчитывала отведать овсяную кашу, а Пётр мечтал о сырниках со сметаной).

Я слушал их голоса и шум прибоя. Сквозь ткань бейсболки замечал мелькание на небе теней: то ли облаков, то ли чаек. Лежал животом кверху, показывал солнцу ладони. Боролся с сонливостью, изредка зевал. Наслаждался солнечным теплом. Чувствовал под правой лопаткой твёрдую поверхность камня. Ощущал, как по моим вискам то и дело скатывались на покрывало капли пота.

Должно быть, я всё же задремал – потому что голос Риты прозвучал неожиданно для меня.

Я вздрогнул и едва не сбросил с лица бейсболку.

– Петя, Оля, вы не видели Васю⁈ – спросила Рита.

Спросонья мне послышалась в её голосе панические нотки.

– Нет, он не приходил, – ответила Порошина. – А что случилось?

– Я на секунду отвлеклась… – сказала Рита. – Ненадолго! Он исчез.

– Как это исчез? – спросила Валентина. – Васька? Куда исчез?

Кудрявцева приподнялась, чиркнув по моей руке плечом.

– Нарек и Аркадий пошли по берегу, – сообщила Рита, – в разные стороны. Я побежала к вам: подумала, что он сюда вернулся.

– Нет, мы его не видели, – произнесла Ольга.

– Не появлялся, – сказал Пётр.

– Побегу тогда. Вдруг он тоже меня ищет?

Мне почудилось, что Рита всплеснула руками.

– Если Вася придёт сюда, не отпускайте его, ладно? – попросила она. – Пусть подождёт меня здесь.

– Хорошо, – сказала Ольга.

На мои ноги вновь посыпался песок.

– Петя, как думаешь, куда он делся? – спросила Ольга.

– Понятия не имею, – ответил Пётр.

– Папа, а где Вася? – спросил Серёжа.

– Вася не слушался маму, вот и потерялся. Будешь непослушным – тоже потеряешься.

– Я буду слушаться!

– Тогда лежи спокойно. Ещё три минуты.

– Серёжа, – сказала Кудрявцева. – Сергей!

Я сообразил, что Валентина обращалась ко мне – когда ощутил толчок в плечо. Убрал с лица бейсболку, приподнял голову. Зажмурил глаза, сфокусировал взгляд на Валином лице.

– Серёжа, давай и мы тоже Ваську поищем? – спросила Кудрявцева. – Походим по пляжу.

* * *

В сопровождении Валентины я прогулялся до входа на пляж. Дежурившие около арки мужчины заверили нас, что Васю не видели. Я сказал Кудрявцевой, что «это ещё ничего не значит». Потому что мужики больше посматривали на проходивших с пляжа и на пляж женщин – ребёнка могли и не заметить: периферийное зрение у мужчин не развито.

Неоднократно я замечал, как отдыхавшие на пляже женщины провожали меня взглядами. Пару раз видел, как они указывали на меня пальцем. Кудрявцева придерживала меня за локоть, горделиво ухмылялась. Мужчины глазели на Валентину – вот только далеко не все: некоторые мужики с завистью смотрели на мои плавки с адидасовсим логотипом.

Поиски вдоль забора (со стороны пляжа) не увенчались успехом. В десятке замеченных нами детишек Василия мы не опознали. Зато мы нашли ещё они вход на пляж: через дыру в заборе. Дыра находилась не в самом удобном для прогулок месте – этим входом на пляж мало кто пользовался (это я понял по количеству следов на песке рядом с ней).

Около этой дыры мы встретили Александрова. Аркадий поинтересовался результатами наших поисков. Признался, что Васю он тоже не нашёл. Сказал, что сообщил об исчезновении мальчика спасателям. Александров решительно тряхнул головой и заявил, что известит об исчезновении рёбёнка милицию, если мы не отыщем Василия в ближайший час.

– Может, он уже нашёлся, – сказала Валя, – пока мы бродили по пляжу.

Мы развернулись и поспешили обратно: туда, где оставили семейство Прохоровых и свои вещи. Ещё издали я заметил взлохмаченные тёмные волосы Нарека. Отыскал глазами Риту (её лицо раскраснелось, будто сгорело на солнце). Нашёл взглядом Петра и Ольгу Порошиных, увидел загоравшего лёжа на животе Серёжу. Василия рядом с ними не было.

Я подошёл к Валиному покрывалу – Ольга Порошина ринулась ко мне, схватила меня за руку.

Она посмотрела мне в глаза и потребовала:

– Серёжа, ты должен его найти.

Кудрявцева покачала головой.

– Оля, мы полпляжа обошли, – сообщила она. – Ваську никто не видел.

Порошина пропустила слова подруги мимо ушей, не спускала с меня глаз. Смотрели на меня Пётр и Нарек. Пятилетний Серёжа перебирал лежавшие рядом с ним на покрывале ракушки.

Рита схватила меня за руки. В её глазах блеснули слёзы.

– Серёжа, пожалуйста! – воскликнула она. – Найди моего Васю! Так же, как вчера ты нашёл Олино кольцо. Ведь ты же можешь? Правда? Можешь?

Я увидел в глазах Риты отражения моего лица. Заметил, как по Ритиным щекам скользнули две крупные капли. Ритины пальцы удерживали мои запястья, будто милицейские наручники.

Рита всхлипнула и повторила:

– Серёжа, ведь ты же можешь? Да?

У меня за спиной (в стороне моря) прозвучал весёлый женский смех. Он на мгновение заглушил прочие звучавшие на пляже звуки. Краем глаза я приметил, как почти к самому забору спикировала приметившая на земле добычу чайка. Отметил, что уже спускавшееся к горизонту солнце зависло над крышей жилого корпуса пансионата. Я будто бы почувствовал в правом виске укол боли – скривил губы. Хватка Ритиных пальцев стала крепче.

– Людей никогда не искал, – признался я. – Только предметы.

Рита судорожно всхлипнула. Некрасиво скривила тонкие губы. Кудрявцева положила руку ей на плечо. С другой стороны к Рите шагнула Ольга Порошина – она заверила, что «всё будет хорошо». Три женских взгляда скрестились на моём лице. К ним добавились и четыре мужских (на меня посмотрел даже Серёжа – он запрокинул голову и приоткрыл рот). Нарек взглянул на меня с любопытством – во взгляде Александрова я почувствовал недоумение.

– Серёжа!.. – выдохнула Рита. – Пожалуйста!

Я дёрнул плечом и пообещал:

– Ладно. Попробую.

– Хотя бы узнаем, в какой он стороне, – произнёс Пётр. – Там…

Порошин кивнул в сторону зелёного забора.

– … Или его унесло туда.

Пётр указал на шумевшее у меня за спиной море.

Глава 11

Мне показалось, что Ритины зрачки после слов Порошина увеличились едва ли не в два раза. Рита сдавленно пискнула, закусила губу. Стоявшая рядом с ней Кудрявцева нахмурилась. Ольга стрельнула в мужа глазами, укоризненно качнула головой – Пётр этого будто и не заметил: он выжидающе глазел на меня, дожидался моего ответа. Ожидали моих дальнейших действий Давтян и Александров. Серёжа Порошин на меня не глядел: он снова отвлёкся на игру с ракушками.

Рита дёрнула меня за руки и спросила:

– Серёжа, что мне сейчас сделать? Как это было с Олей? Я не помню!

– Отпусти мои руки, – велел я. – Расслабься. Закрой глаза. Представь своего сына. Вообрази, что держишь Васю за руку, что слышишь его голос. Вспомни запах его волос. Почувствуй на себе его взгляд.

Сразу четыре слезы прокатились по Ритиному лицу. Они блеснули в солнечном свете, словно бриллианты. Рита закрыла глаза и застыла – её руки повисли вдоль тела, точно лишились сил.

– Представила, – прошептала Рита.

– Умница.

Я положил руку на её голову. Почувствовал пульсацию крови в кончиках пальцев. Скользнул взглядом по верхушкам деревьев, по видневшимся над ними окнам жилого корпуса. Увидел яркое голубое небо, зажмурился. Боль в правом виске стала вполне реальной. Пока ещё терпимой, но неприятной. С левой стороны в голову тоже вонзилась болевая игла. Сегодня она запоздала. Но появилась до того, как в моём воображении всё же качнулась воображаемая стрелка компаса.

На этот раз разболелась не только голова – кольнуло и в сердце. Я вздохнул. Зафиксировал взгляд на досках забора, видневшихся между двумя пышнотелыми женщинами (те стояли, запрокинув головы, подставляли под солнечные лучи оклеенные обрывками газет переносицы). Смахнул со своих бровей капли пота, вытер влажную ладонь о ткань плавок. Заметил, как дёрнулась Рита. Я встретился с её глазами взглядом – мне показалось, что Рита не дышала. Я указал рукой на забор.

Сказал:

– Вася там. В той стороне.

Кудрявцева вскинула брови: удивлённо.

Порошины синхронно повернули головы, взглянули на забор.

– Серёжа, ты уверен? – спросила Ольга.

Я кивнул.

– Уверен. Без вариантов. Он в той стороне: за забором.

Снова указал рукой на забор, что виднелся между женщинами, стоявшими с клочками газет на лицах.

– С ним… – всхлипнула Рита, – всё хорошо? Он… живой?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Не скажу. Почувствовал только направление.

– Конечно, живой! – воскликнула Ольга. – Ритка, ты чего? Даже не сомневайся!

– Вот!.. засранец, – произнёс Пётр. – Испугал мать. И нас.

Порошин дёрнул головой и ухмыльнулся; взглянул на своего сына – будто бы проверил, что тот никуда не исчез.

Он качнул указательным пальцем и заявил:

– Всыпь ему ремня, Ритка. Чтобы больше… никогда! Вот…

Порошин погрозил кулаком Серёже, испуганно втянувшему голову в плечи. Ольга вновь нахмурилась и шагнула в пространство между сыном и мужем. Её тень легла на песок у Петиных ног.

Рита шмыгнула носом и рванула к забору. Я отметил, что она чётко уловила направление.

– Куда это она? – спросил Александров.

Он развёл руками.

– За Васькой, – сказал Порошин. – Тот с пляжа убежал. Ох, она ему и всыплет!..

Пётр снова взглянул на своего притихшего сына – поверх плеча жены.

– Кто-нибудь, объясните мне, что происходит, – попросил Нарек.

Александров поддержал его вопрос направленным на меня вопросительным взглядом.

– Рита за Васькой побежала, – сказал Порошин. – Сейчас найдёт его.

Пётр взглянул на жену и потребовал:

– Солнышко, присмотри за Серёжкой. Я за Риткой пойду. Помогу. Ладно? Кто его знает, где этот Васька там спрятался.

Кудрявцева тоже сорвалась с места, поспешила за уже добравшейся до забора подругой. Но тут же остановилась, обернулась. Она посмотрела на меня и махнула рукой.

– Серёжа, чего стоишь⁈ – крикнула Валентина. – Идём! Что если она его сама не найдёт? Подскажешь ей снова. Как тогда, в случае с Олиным обручальным кольцом.

Я кивнул – моя голова среагировала на это вспышкой боли в мозге. Я выругался про себя, прижал к вискам ладони (иногда мне казалось, что это успокаивало головную боль). Зашагал не по Ритиным следам – пошёл в направлении недавно обнаруженной дыры в заборе.

– Серёга, ты куда? – крикнул Порошин.

Я ответил на его вопрос ничего не значившим жестом (вскинул левую руку), не обернулся. Вновь прижал кончики пальцев к коже около ушей, зажмурился от солнечного света. Не сменил направление движения. Лишь чуть ускорился. Заметил, что Рита повернула в сторону арки. Увидела это и Кудрявцева. Она направилась не за подругой – ринулась следом за мной. Я мазнул по её причёске взглядом; подумал о том, что волосы Валентины сейчас походили на тёмно-алые языки пламени.

Уже около забора я обнаружил, что за мной последовала не только Валя – позади Валентины друг за другом шли Нарек, Пётр и Аркадий. Я не без труда протиснулся в щель (в заборе недоставало двух досок). Очутился на вымощенной тротуарной плиткой дорожке, что вела от входа в жилой корпус пансионата до арки (ночью мы её не заметили). Увидел перед собой изгородь из подстриженных кустов. Поверх неё разглядел уже спешившую в указанном мною направлении Риту.

– Куда это она? – спросил Нарек.

Я заметил, как Александров махнул рукой.

– В той стороне есть спортплощадка, – сказал он. – Вон за теми деревьями.

* * *

Риту мы нашли у спортплощадки, о которой вспомнил Аркадий. Я увидел её вновь в тот самый момент, когда она стиснула в объятиях своего сына. Лицо Василия издали я не разглядел. Узнал мальчика по причёске: по чуть растрёпанным светло-русым волосам. Услышал, как шумно выдохнула Валя; и как Порошин радостно произнёс: «Нашёлся, засранец». Лишь после этого я заметил рядом с Ритой и Васей незнакомую женщину и испуганно таращившего на нас глаза мальчика (на вид ему было года три-четыре). Они стояли около качели, посматривали то на громко всхлипывавшую Риту, то на нашу грозную компанию.

Мы выстроились шеренгой в трёх метрах от окрашенных в зелёный цвет гимнастических брусьев. Незнакомая женщина пугливо прижала к своему бедру мальчика. Пробежалась взглядом по нашим лицам и снова повернулась к Рите.

– … Он пришёл за нами на площадку, – говорила женщина. – Один, без взрослых. Я сперва так и подумала, что мальчик потерялся. Но он сказал нам, что его мама рядом, что она скоро придёт…

– Мама плишла! – звонким голосом объявил Вася. – Вот она! И дядя Петя плишёл!

Рита снова всхлипнула.

Замершая справа от меня Валентина улыбнулась.

– Вот маленький засранец, – тихо сказал Порошин. – Заставил ты нас понервничать.

Пётр покачал головой.

Нарек и Аркадий переглянулись.

Рита вдруг выпрямилась, но не выпустила из рук сына – держала его за плечи. Рита посмотрела на меня сквозь застилавшую её глаза пелену из слёз. Шмыгнула носом, улыбнулась.

– Серёжа!.. Серёженька, спасибо тебе, – сказала она.

Я снова надавил ладонями на виски (под которыми всё ещё выжигала мой мозг боль), дёрнул плечом и ответил:

– Пожалуйста.

* * *

Из Васиных объяснений мы поняли, что его побег с пляжа случился из-за «большой белой птицы» – вероятно, из-за чайки. Вася увидел, как птица «упала с неба» – исчезла за ограждавшим пляж забором. Он решил, что птица «больно ударилась» о землю, потому что она не взлетела. Вася сообщил об этом своей маме. Но та его не услышала: разговаривала в это время «с вот тем носатым дядей». Вася решил, что отыщет раненную птицу и принесёт её маме – та птицу обязательно вылечит (потому что «мама хорошо мажет йодом и зелёнкой»).

Вася пересёк пляж от кромки воды до забора. Покинул пляж через найденную нами сегодня дыру. Но птицу за забором не увидел, хотя «посмотрел даже в кустиках». Решил, что птицу уже подобрали и понесли к доктору. Затем он увидел «тётю и мальчика» – решил, что именно они и подобрали чайку. Пошёл за ними – из любопытства («птичка после зелёнки станет не белой, а зелёной!»). О птице и о зелёнке позабыл, когда увидел рядом со спортплощадкой качели. Женщина усадила на качели сперва сына, затем покачала и Васю…

– Сергей, я только не понял, – произнёс Александров, – как ты узнал, что Вася пошёл именно сюда?

– Серёжа потомок чукотских шаманов, – ответила Валентина (она держала меня под руку). – Это у него врождённая способность такая. Досталась по наследству от прадеда. Сергей что угодно может найти. Хоть потерянное кольцо, хоть человека. Он чувствует, в какой стороне они находятся. Я правильно говорю, Серёжа?

Валя улыбнулась.

– Сергей, это правда? – спросил Александров и взмахнул руками.

Я кивнул – спровоцировал новый всплеск головной боли.

– В общих чертах.

– Аркадий, Нарек, вы же только что сами это видели! – сказала Валя. – Разве не так?

– Конечно, видели! – произнёс Давтян. – Только я не совсем понял… что именно мы видели?

– Сергей, объясни, – попросил Александров. – Как ты это сделал?

Он придержал меня за плечо. Заглянул мне в лицо.

Я стиснул между ладоней свою голову. Сощурил глаза (то ли от боли, то ли от яркого солнечного света).

Пообещал:

– Объясню. Только… не сейчас. Ладно? Башка раскалывается. После всего этого.

Я указал на шагавших впереди нас по дорожке Риту и Васю – рядом с ними, будто телохранитель, вышагивал Пётр Порошин.

– Хорошо, – сказал Аркадий, – не сейчас. Позже поговорим. Но так и знай, Сергей: я от тебя не отстану.

* * *

На пляже я не задержался. Забрал свои вещи, пошёл в жилой корпус (сослался на головную боль). Валя вызвалась меня сопроводить. Но я настоял, чтобы она осталась на пляже. Кудрявцева неохотно, но всё же выполнила моё распоряжение. Александров и Давтян тоже не пошли со мной. Они остались в обществе Порошиных, Вали, Риты и пятилетнего Василия. По пути я несколько раз (автоматически, по привычке) улыбнулся встречным девицам. Кивнул хмурой вахтёрше, проводившей меня взглядом к лестнице на второй этаж.

В своей комнате я первым делом отрыл в рюкзаке полиэтиленовый пакет со своими вещами, достал и проглотил обезболивающую таблетку. Развалился на кровати. Прикрыл глаза и будто бы между прочим отметил, что сегодня впервые «почувствовал» не бездушный предмет, а человека – раньше я подобные эксперименты не проводил. Я вообще недолюбливал эксперименты с «поиском». Потому что они всегда сопровождались головной болью: иногда слабой и мимолётной, но зачастую изматывающей, как сегодняшняя.

* * *

Из объятий дремоты мены выдернули ввалившиеся в комнату Нарек и Аркадий. Они с порога осведомились о моём здоровье. Я приподнял голову и почувствовал отголоски головной боли: боль теперь не взрывала мне мозг – она походила на ноющую старую рану.

– Вставай, Серик, – сказал Давтян. – Пора в столовую: ужинать.

* * *

– Как ты это делаешь, Сергей? – спросил Александров.

Он снова уселся спиной к большим окнам: словно всё, что происходило вне стен столовой, его временно не интересовало. Придвинул к столешнице стул. Нарек поднял на меня взгляд – словно присоединил свой немой вопрос к вопросу Аркадия. Я заглянул в тарелку, где лежала скромная порция гречки и отварная рыба. Посмотрел на «второе»: на прямоугольник двухсантиметровой толщины из румяной творожной запеканки. В гранёном стакане я опознал (по осевшему на дне мусору-заварке) чай. Лишь сейчас почувствовал, что всё же нагулял за вечер аппетит; взял в руку вилку.

– Ольга рассказала, что ты просто прикоснулся к её голове, – сообщил Александров. – Вчера, на автовокзале. И тут же сообщил, где лежало потерянное Олей кольцо. Сегодня на пляже ты проделал примерно то же самое. Если я ничего не упустил из виду.

– Всё так и было, – подтвердил я. – Прикоснулся, сообщил.

– Но… как?

Александров развёл руками, едва не проткнул плечо Нарека алюминиевой вилкой. Давтян этого словно и не заметил: не спускал с меня глаз. Я улыбнулся кокетливо посматривавшей на меня конопатой девице, что уже заканчивала ужинать за соседним столом.

– Сергей, да отвлекись ты от женщин! – сказал Александров. – Поговори с нами.

Конопатая девица услышана его слова – обожгла затылок Аркадия гневным взглядом.

– Да, Серик. Объясни нам. Как ты это сделал?

Давтян, не глядя, намазал столовым ножом на кусок подсохшего белого хлеба сливочное масло.

– Так и сделал, как сказала вам Оля, – заявил я. – Она представила, что видит своё кольцо, что держит его в руке. А я почувствовал, в какой стороне это кольцо находится. В случае с Васей сегодня было то же самое. Рита представила, кого именно хочет найти. Стрелка компаса мне указала, в каком направлении искать Васю…

– Что ещё за стрелка? – спросил Аркадий. – Какого компаса?

Он поставил на край столешницы локти.

Я проигнорировал на этот раз улыбку конопатой девицы, пожал плечами.

Пояснил:

– Это… я её так называю. Это… как почувствовать руку или ногу. Попробуйте сами. Закройте глаза и шевельните пальцем. Сразу сообразите, в каком направлении этот ваш палец находится. Рита сегодня представила Васю, будто «шевельнула пальцем». Я просто почувствовал это «шевеление» и определил, в какой стороне оно случилось.

Я всё же вонзил зубцы вилки в рыбу, разделил её на две неравные части. Сообразил, что головная боль исчезла. Осторожно склонил голову сперва вправо, затем влево – боль не откликнулась, будто уснула. Я улыбнулся – конопатая девица смущённо опустила взгляд, кокетливо подкрутила пальцем локон своих волос.

– Как давно ты такое умеешь? – спросил Александров.

– Всю жизнь… наверное, – ответил я. – Показывал родители такие фокусы ещё в детстве. Но потерял к ним интерес. Из-за головной боли.

Прикоснулся пальцем к левому виску, продолжил:

– Боль появляется всегда, когда я пользуюсь этой воображаемой стрелкой компаса. Всегда. Бывает терпимой. Но чаще всего она на время превращает меня в овощ, если я воспользуюсь ею больше трёх раз: буквально выжигает мозг. Честно скажу: не самое приятное ощущение. Потому я и завязал с фокусами. Не трогаю эту воображаемую стрелку… лишний раз.

Нарек приступил к ужину. Посматривал на меня и на Александрова. Краем глаза он следил и за конопатой девицей.

Аркадий хмыкнул, дёрнул головой.

– Получается, – сказал он, – ты можешь найти что угодно?

– Получается, – ответил я.

Александров ухмыльнулся.

– Серёга, это же… превосходно, – заявил он. – Это же… открывает такие возможности!.. На каком расстоянии от потерянной вещи… или от разыскиваемого человека эта твоя стрелка действует?

Я пожал плечами.

– Точно не знаю. Не определил. Но забытый в другом городе паспорт я в прошлом году не почувствовал.

– Нужно выяснить это, – заявил Аркадий. – Обязательно! Расстояние – это важно. От этого многое зависит…

Я покачал головой и ответил:

– Что бы от этого не зависело, оно подождёт.

– Послушай, Сергей…

– Аркадий, я на новые подвиги не согласен. Не сейчас. Не сегодня.

– Ладно, – сказал Александров, – не сегодня, так не сегодня.

Он снова взмахнул руками – Нарек уклонился от встречи с вилкой.

– Сергей, ты понимаешь, какие возможности эта твоя способность открывает? – спросил Александров.

– Понимаю, – ответил я. – Это прямой путь в дурку. После того, как я сойду с ума от головной боли. Все эти фокусы с поисками – развлечение для кого угодно, но только не для меня. Не вспоминайте о них. Хотя бы до конца дня. А лучше забудьте навсегда.

Вилка снова пронзила воздух в опасной близости от плеча Нарека.

– Ладно, – сказал Александров. – Молчу. Сегодня.

Он бросил взгляд на увлёчённо терзавшего ножом рыбу Давтяна.

Снова посмотрел на меня и спросил:

– Серёга, ты в кино сегодня пойдёшь? Вечером в местном кинотеатре покажут «Три дня до лета». Все, понятное дело, этот фильм уже видели. Но мы с Нареком с удовольствием посмотрим его снова: я – так уж точно от этого не откажусь. Серёга, ты с нами?

* * *

После ужина мы встретились с Порошиными, с Ритой и с Валентиной. Посовещались и решили, что грядущей ночью… будем спать. Прошлая ночь была бессонной: в автобусе по пути в пансионат никто, кроме детей, даже не вздремнул. Поэтому мы уже вечером после ужина зевали и сонно потирали глаза – поняли, что поход в кинотеатр точно не выдержим: уснём в начале сеанса. Договорились, что сегодня уляжемся спать пораньше (все, кроме Аркадия и Нарека – те поскучают без нас, развлекут себя просмотром кинофильма). Полноценную курортную жизнь мы начнём с завтрашнего дня.

Глава 12

Ещё днём я узнал, что горячую воду в комнаты жилого корпуса подавали лишь два часа в сутки: с семи до девяти часов вечера – в это время на аллеях пансионата становилось пустынно. Вечерний сеанс в кинотеатре начинался в девять – я пропустил вперёд себя на помывку уже отутюживших стрелки на брюках Давтяна и Александрова. Напор воды в кране под вечер стал слабым. Поэтому водные процедуры затянулись. Я вышел из душа – Нарека и Аркадия в комнате не застал. Исчезли наглаженные рубашки и брюки. В воздухе снова появился мощный и не приятный запах мужского одеколона.

Я сладко зевнул, но сразу же на кровать не завалился. Воспользовался отсутствием соседей по комнате – провёл ревизию привезённых из двухтысячного года вещей. Вынул из обёрточной бумаги стопки трусов и футболок. Убедился, что на них не сохранились бирки из будущего. Сложил их в тумбочку. Вытряхнул на кровать пачки советских денег и две картонные папки. Тонкую папку я уже видел раньше: на даче у соседей Сергея Петровича. Вторую папку (явно не пустую: пухлую и тяжелую) до нынешнего момента видел лишь мельком, когда Порошин позавчера запихнул её в рюкзак.

В тонкой папке лежали документы на имя Сергея Юрьевича Красавчика и та самая тетрадь с результатами спортивных соревнований, которая в теории гарантировала мне безбедную жизнь в капиталистической загранице. Я вспомнил, какие вопросы сегодня мне задали соседи по комнате и Валентина. Поэтому всё же заглянул в трудовую книжку Красавчика. Узнал, что до начала этого месяца Сергей Юрьевич числился слесарем на заводе «Металлист» во Владивостоке. Диплом о высшем образовании я в папке не нашёл. Зато увидел аттестат об окончании школы фабрично-заводского обучения.

С завязками второй папки я провозился почти минуту: они будто сопротивлялись моему вторжению. Я всё же добился желаемого – открыл папку и взглянул на её содержимое. Поверх прочего в папке лежала старая газетная статья с заголовком: «Где я бывал, там оставались трупы. Так получалось». С этой аккуратно вырезанной статьи на меня смотрело улыбчивое лицо немолодого мужчины. Я приподнял этот желтоватый клочок газеты, бегло взглянул на прочее содержимое папки: на стопку газетных вырезок и журнальных страниц. Заметил на заголовках знакомые фамилии и названия.

Хмыкнул, решительно зашнуровал папку – отложил её изучение до лучших времён. Пересчитал лежавшие на кровати пачки денег – тридцать штук. Отметил, что большей частью пачки состояли из сотенных и пятидесятирублёвых банкнот. Вспомнил, слова Сергея Петровича: «…Хватит, чтобы безбедно дожить до самой перестройки». Я аккуратно завернул пачки в обёрточную бумагу (по пять пачек в каждом свёртке), убрал их на дно рюкзака. Туда же сунул свой российский паспорт и бумажник с российскими деньгами, долларами и магнитными карточками метро. Накрыл всё это добро пухлой папкой.

Убрал в рюкзак джинсы, кроссовки и пару спортивных штанов. Туда же спрятал полиэтиленовый пакет с вещами, которые почти неделю назад привёз на дачу – его содержимое я примерно помнил. Банку с кофе оставил на тумбочке. А вот шампунь сунул в рюкзак, как и пену для бритья «Gillette» (долго прикидывал, не соскрести ли с неё список импортёров – решил, что пока попросту уберу её с глаз долой). Туалетную воду «Hugo Boss» тоже на всякий случай оставил в рюкзаке (хотя с её этикетки отскрести ненужные реквизиты было бы несложно). Бросил рюкзак под кровать, ногой подтолкнул его к стене.

Пробормотал:

– Всё. Спать.

* * *

Проснулся я на рассвете – по привычке. Почувствовал себя отдохнувшим и полным сил. О вчерашней головной боли остались лишь неприятные воспоминания. Я зевнул; отметил, что за окном уже рассвело. Взглянул на Давтяна и Александрова (ночью сквозь сон я слышал, как они вернулись). Нарек тихо похрапывал, Аркадий то и дело почёсывал комариный укус на своём плече.

Я встал с кровати (скрипнул пружинами), прошёл к приоткрытой балконной двери. Солнце уже оторвалось от линии горизонта и начало своё ежедневное путешествие по небу. Кричали разбуженные его светом чайки. Будто флажки, трепыхались на верёвке за окном полотенца и плавки. За верхушками деревьев маняще поблёскивала исчерченная волнами поверхность моря.

Я снова зевнул и побрёл в ванную комнату.

* * *

На пробежку я отправился во вновь извлечённых из рюкзака кроссовках. Надел шорты и футболку (футболку – чтобы не сгорели плечи). Отдыхающих я ни на первом, ни на втором этаже не встретил. Поздоровался с сонно потиравшей глаза пожилой вахтёршей. Отметил, что та уже извлекла из подсобки жестяное ведро и большую деревянную швабру, но пока не приступила к утренней уборке коридоров. На меня вахтёрша взглянула с нескрываемым недовольством, словно я прошёлся по только что вымытому полу. Но всё же она ответила на моё приветствие: едва заметно дёрнула головой.

На уже освещённой косыми солнечными лучами аллее к крикам чаек добавились трели и пересвист мелких птиц, прятавшихся в листве кустов и деревьев. Шелест листвы почти заглушил шорохи моих шагов. Подошвы беговых кроссовок пружинили, сердце в груди выстукивало неспешный ритм. Я пробежал по той части аллеи, где её ночью подсвечивали изогнутые буквой «Г» фонари. Обогнул здание столовой. Свернул на местами украшенную сигаретными и папиросными окурками дорожку, что вела мимо отделявшего территорию пансионата от проезжей части металлического забора.

Финальная часть моего утреннего забега прошла мимо украшавшей вход на пляж арки. Я пробежал рядом с ней, повернул голову и заметил, как разбивались о берег морские волны. К воде не пошёл – свернул в направлении спортплощадки, где вчера мы нашли сбежавшего от матери Васю. Людей я на площадке не встретил. Спугнул собравшихся там птиц. Солнце пока не припекало – ещё чувствовалась утренняя свежесть. Я неспешно и с удовольствием выполнил комплекс разминочных упражнений. Под присмотром рассевшихся на детских качелях чаек позанимался на брусьях и на турнике.

Я помнил о расписании подачи горячей воды. Поэтому после утренней зарядки отправился не в свою комнату, где сейчас ещё наверняка спали Александров и Давтян – побрёл к морю. Вдохнул полной грудью пропитанный запахом морской воды воздух. Снова отметил, что аллеи пансионата рано утром были непривычно безлюдны: даже здесь, вблизи пляжа, где днём не иссякали шумные людские потоки. До арки я не дошёл. Прогулялся пешком вдоль зелёной изгороди (подстриженных кустов). Свернул за неё и проник на территорию пляжа через найденную вчера дыру в заборе.

Увидел сидевшую на песке около забора (в трёх шагах от дыры) женщину, наряженную в жёлтый сарафан с тонкими золотистыми бретельками, прятавшую голову под широкополой соломенной шляпой. Она тоже меня заметила – повернула в мою сторону лицо, едва ли не наполовину спрятанное за солнцезащитными очками. Я невольно улыбнулся при виде её очков: вспомнил мультфильм «Как Львёнок и Черепаха пели песню» – там похожие очки с большущими стёклами скрывали черепашьи глаза. Увидел, как губы женщины изогнулись в усмешке. Приметил родинку под губами.

– Привет, – сказала женщина. – Похоже, ты следишь за мной. Зачем? Что тебе нужно?

От звуков её голоса вздыбились волоски у меня на руках, по моей спине прокатилась приятная волна тепла. Я на мгновение замер. Затем сменил намерения: подошёл к женщине. Посмотрел на потёртые края шляпы, на отражения моей головы в стёклах очков, на родинку (диаметром она была чуть меньше булавочного ушка). Скользнул взглядом по неприкрытым подолом сарафана коленям (загорелым, с двумя крохотными белыми полосками-шрамами на правой ноге). Посмотрел на окрашенные красным лаком ногти на ногах женщины. Не увидел на безымянном пальце обручальное кольцо. Заглянул в декольте.

– Привет, – сказал я. – Неожиданная встреча. Знакомый голос.

Я резко наклонился, снял с лица женщины очки.

«Лет двадцать пять, – подумал я. – Примерно моего возраста. Симпатичная».

Заметил, как женщина сощурилась. Увидел растерянность в её взгляде.

– Лицо тоже знакомое, – сообщил я. – Где-то я его уже видел. Где?

Почудилось, что женщина нервно дёрнулась. Из-под шляпы выглянули пряди светло-русых волос.

Я указал на кончик носа женщины пальцем и сказал:

– Вспомнил! Точно. Видел. Прошлой ночью. На этом же пляже.

Я указал рукой в направлении моря, где ещё сохранились на берегу остатки песчаной крепости.

Женщина пристально взглянула мне в глаза. Нерешительно улыбнулась.

– Ихтиандр, ты уверен, что не обознался? – спросила она. – Ночью на пляже было темно.

По моим рукам и ногам вновь прогулялся табун мурашек.

– Без вариантов. Ты меня, как вижу, в темноте тоже неплохо рассмотрела.

Женщина покачала головой – из-под шляпы выглянула ещё одна светлая прядь.

– Никого я не рассматривала. Я любовалась ночным морем, небом и горизонтом.

Я усмехнулся, кивнул.

– Точно. Горизонтом. То, что ты вчера дольше всего рассматривала, находилось для тебя примерно на линии горизонта.

Женщина пожала плечами.

– Не знаю, о чём это ты вспомнил. Темно было. В таких потёмках особенно не разглядишь… мелкие детали.

– Не такие уж они и мелкие, – ответил я, – раз даже в потёмках привлекли твоё внимание.

Женщина хмыкнула, протянула в мою сторону руку. Я вернул ей очки.

Женщина не спрятала глаза за очками – хитро их сощурила.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Сергей. Сергей Красавчик. Красавчик – это моя фамилия по паспорту.

Женщина продемонстрировала мне голливудскую улыбку.

– Говорящая фамилия, – сказала она.

Я пожал плечами.

– Обыкновенная.

– Как скажешь, Красавчик. Прости… что назвала тебя по фамилии. Не удержалась.

– Бывает. Меня часто так называют. Привык.

Я снова чуть дёрнул плечом.

Женщина демонстративно пробежалась по моему телу взглядом: от головы до ног и обратно.

– Не сомневаюсь, – сказала она.

– Не сомневайся, – согласился я.

Тут же сказал:

– Мои имя и фамилию мы выяснили. Пошутили. А тебя как зовут?

– Меня?

В голосе женщины мне почудилось удивление.

– Да, тебя, – сказала я.

Сделал шажок вправо: убрал тень от своей головы с женских коленей. Женщина выдержала паузу. Посмотрела мне в глаза. Наши взгляды встретились. Я тут же почувствовал, что у меня пересохло в горле – невольно пожалел о том, что не взял с собой на утреннюю тренировку питьевую воду. Улыбнулся – женщина улыбнулась мне в ответ. На её щеках появились две глубокие симпатичные ямочки. Я не отвёл взгляда – женщина будто соревновалась со мной в игре, кто дольше не моргнёт. Я отметил, что в её глазах сейчас будто бы отражалось безоблачное небо: они были ярко-голубыми, задорно блестели.

Я снова подумал о том, что похожий задорный взгляд уже видел…

Женщина моргнула, ответила:

– Меня зовут Алёна. Алёна… Просто, Алёна.

– Рад познакомиться с тобой, просто Алёна. Что тебя привело в такую рань на этот безлюдный пляж?

– Ты сам ответил на свой вопрос. Пришла сюда, чтобы побыть в одиночестве. Любовалась морем. А ты? Следил за мной?

– У тебя мания величия, просто Алёна. Или мания преследования. Я пришёл сюда, чтобы искупаться после тренировки. Горячая вода появится только вечером. Так что… пардон, мадам.

Я развёл руками. Затем стянул с себя футболку, бросил её на песок у ног своей новой знакомой. Заметил, что Алёна тут же опустила взгляд на мой торс. Улыбнулся. Снял кроссовки, прикрыл их от посторонних глаз шортами.

– Не буду тебе мешать, – сказал я. – Любуйся морем. Наслаждайся одиночеством. Погода сегодня хорошая.

Я расправил плечи, поиграл грудными мышцами. Алёна снова оглядела меня с ног до головы. Сделала она это без особого смущения, словно подсматривала за мной в дверной глазок. Надела очки – вновь спрятала под ними едва ли не половину своего лица.

– Присмотри за моими вещами, ладно? – сказал я.

Тут же добавил:

– Счастливо оставаться, просто Алёна. Не скучай. Скоро вернусь.

Я развернулся и зашагал к морю. На ходу помахал рукой – в точности, как сделал это на этом же пляже прошлой ночью. На этот раз я тоже не обернулся. Хотя и чувствовал, что Алёна проводила меня пристальным взглядом.

* * *

Я уже привычно доплыл до буйка – лишь тогда повернул обратно. Окинул взглядом пляж, когда выходил на берег. Алёну на пляже не увидел. Свою одежду нашёл на том самом месте в паре метров от забора, где я её оставил перед утренним купанием. Вот только теперь она была не аккуратно сложена. Шорты прикрывали кроссовки, на шортах лежала футболка.

Поверх стопки одежды, точно вишенка на торте, лежала похожая на взмах крохотного лебединого крыла белая ракушка: скафарка, примерно трёхсантиметровой длинны.

Я улыбнулся, поднял ракушку и одежду с песка. Снова окинул взглядом безлюдный пляж. Побрёл к дыре в заборе.

Прихватил я с собой и ракушку – на память о том, что утро четверга (шестнадцатого июля тысяча девятьсот семидесятого года) началось для меня с приятного знакомства.

* * *

– … Сергей, твоя воображаемая стрелка компаса, – говорил Александров, – очень важная способность. Это я тебе говорю, в том числе и как советский милиционер. Ты только представь, какие возможности для следствия она открывает! Любую похищенную вещь или пропавшего человека ты отыщешь в два счёта. Раз-два, и пропажа найдена. Мы с делом об ограблении сберкассы в прошлом году провозились семь месяцев. С твоей помощью мы бы его раскрыли за несколько дней. Раз – и в дамки. Это же… невероятно!

Александров в очередной раз взмахнул руками. Никого не задел ложкой. Давтян этот его жест вновь будто бы и не заметил. Сегодня утром в столовой мы с Аркадием поменялись местами. По обоюдному согласию. Александров теперь тыкал столовым прибором в мою сторону (я заранее сдвинул свой стул ближе к Нареку), а я уселся спиной к окну и посматривал на приходивших в столовую людей. Нарек остался на прежнем месте за столом; он слушал рассуждения Аркадия, разглядывал сидевших за соседним столом девиц.

– Сегодня мы выясним, какой примерный радиус действия имеет эта твоя, Сергей, уникальная способность, – вещал Александров. – Я уже придумал, как мы это сделаем. Мы прогуляемся до магазина в Григорьевке, прикупим там продуктов для вечерних посиделок. Оставим там некий предмет: к примеру, мою старую майку. Между пансионатом и деревней больше четырёх километров. Солидное расстояние. Вернёмся в номер и проверим: почувствуешь ли ты на таком отдалении от предмета направление, где он находится.

Аркадий улыбнулся и спросил:

– Как тебе, Серёга, моя идея?

Я пожал плечами. Зачерпнул из тарелки ложкой манную кашу.

– Попробуй, – сказал я, – но без меня.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Аркадий.

– Мне этих фокусов с поисками хватило вчера. Головной боли тоже вчера было предостаточно. Сегодня я в похожих развлечениях не участвую. В магазин вместе с вами пойду, если хотите. Но майку ищи сам. Без меня.

Я затолкал порцию манной каши в рот. Подумал о том, что не ел манную кашу со времён учёбы в школе. Вкус чуть подслащённой каши мне понравился. Хотя мне запомнилось: в школьные времена я эту кашу ел неохотно.

– Серёга, ты не понимаешь, – сказал Александров. – Этот эксперимент очень важен. Если мы поймём примерный радиус твоих способностей поиска, то сможем в будущем правильно ими воспользоваться.

– Я не хочу ими пользоваться, – пробубнил я с набитым кашей ртом. – Ни сейчас, ни в будущем. Без вариантов.

Бросил взгляд в направлении входа в столовую, где промелькнуло светлое «каре». Тут же снова посмотрел на Александрова. Потому что обнаружил: замеченная мною причёска «каре» была на голове у представительной дамы предпенсионного возраста.

Прожевал и добавил:

– Аркадий, мне с лихвой хватило вчерашней головной боли. На новые игры с поисками я сегодня не подпишусь. Головная боль мне сегодня вечером не нужна. Вы делайте, что хотите: я вам свои желания не навязываю. Но я сегодня предпочту иные развлечения.

– Почему ты не понимаешь…

– Арик, Серик прав, – сказал Давтян. – Мы приехали сюда, чтобы отдохнуть. А головная боль – не лучший спутник при отдыхе. Арик, твои эксперименты, безусловно, важны. Но оставь их на потом: на «когда-нибудь». Сегодня нас ждут солнце, море и красивые женщины.

* * *

После завтрака мы вернулись в свою комнату – не ждали, пока Порошины, Валя, Рита и Вася завершат завтрак. Полчаса мы провалялись на кроватях: обсуждали плюсы и недостатки семейной жизни (Давтян и Александров в этом вопросе были опытнее меня: они уже по разу женились и оформили развод). Дискуссия у нас получилась интересной и весёлой.

Были и споры, которые привели к нашему общему решению выпить «мировую»: по чашке кофе (с «капелюшечкой» коньяка). Александров отправился в ванную кипятить в кружке воду. Давтян пошёл на четвёртый этаж, чтобы скоординировать с Петром Порошиным время нашего совместного утреннего похода на пляж. Я занялся «сервировкой» стола.

Нарек вернулся, когда над наполненными тёмным ароматным напитком кружками уже клубился пар. Давтян бросил на край стола журнал – пояснил, что взял его у Порошиных. Александров откупорил бутылку – к запаху кофе в воздухе комнаты добавился аромат коньяка. Аркадий плеснул в кружки по «бульку» и поставил бутылку на пол. Я взглянул на обложку журнала.

«Советский экран», одиннадцатый выпуск – тот самый, который я видел позавчера в руках у своего моржеродобного соседа в поезде. Я придвинул журнал к себе. Присмотрелся к лицу блондинки, изображённой на его обложке. Заглянул в игриво блестевшие голубые глаза, мазнул взглядом по светло-русым волосам, увидел приметную родинку под губами.

– … Сергей!

– Серик, ты уснул? Аркадий уже тост сказал.

Я повернулся к Давтяну, указал пальцем на обложку журнала и произнёс:

– Знакомое лицо. Где-то я его уже видел… и эту родинку. Кто эта женщина?

Нарек покачал головой.

– Серик, ты с луны свалился? – сказал он. – Это же Елена Лебедева. Актриса.

– Которая играла Алёнку в фильме «Три дня до лета», – добавил Александров.

Он снова приподнял на уровень своего лица парящую кружку и сказал:

– Повторяю свой тост. Для тех, кто к нам вернулся. Выпьем за красивых и честных женщин!

Глава 13

На пляж мы снова отправились большой компанией. Она состояла из жильцов трёх комнат.

Порошин нёс на плечах сына. Александров усадил себе на плечи Васю.

Давтян по пути на пляж вновь пристроился рядом с Ритой и Ольгой. Он описывал им прелести ассортимента магазина «Берёзка», что работал в Москве при гостинице «Украина». Нарек утверждал, что в «Берёзке» трудился его «хороший товарищ». Заявил, что «бывал» в этом рассчитанном на визиты иностранных гостей магазине. Рассказал, как «пару раз» отоваривал там вместе с вернувшимися из-за границы друзьями валютные сертификаты.

Державшая меня за локоть Валентина тоже прислушивалась к рассказам Давтяна. Она мечтательно вздохнула и обронила, что «с удовольствием» заглянула бы в этот магазин: «из любопытства».

– Жаль только, что советских граждан в эти магазины не пускают, – пожаловалась Кудрявцева. – Мне так подруга сказала. Один из её дальних родственников в таком магазине работает.

Она лукаво улыбнулась и взглянула на Нарека.

Давтян молодцевато расправил плечи, усмехнулся.

– Конечно, пускают туда не всех, – сказал он. – Валентина, твоя подруга, это правильно приметила. Она умная женщина. Возможно, этот её родственник тоже меня знает. У Нарека Давтяна много знакомых. У меня очень хорошие связи. Не только в магазинах.

Нарек многозначительно указал в безоблачное небо пальцем, пошевелил бровями.

Кудрявцева снова улыбнулась.

– Твоей жене повезёт, – произнесла она. – Будет, как сыр в масле кататься.

– Это ты правильно сказала, Валентина, – ответил Давтян. – Моя жена будет самой счастливой женщиной на свете!

* * *

Утренний отдых на пляже начался с соревнования. Заплыв «до буйка» предложил Пётр Порошин. Поучаствовали в нём Пётр, Аркадий и я. Нарек от плавания наперегонки отказался. Он объяснил свой отказ: сослался на неприятные «урчания» в животе (обвинил в них съеденную за завтраком манную кашу). Давтян остался у берега. Он остановился по колено в воде, рядом с наблюдавшими за нашим заплывом Ольгой, Валей и Ритой. Вася и Серёжа за нами не следили – они плескались в море, бросали друг другу резиновый мяч.

Сегодня я хорошо выспался, чувствовал себя полным сил и энергии. Вырвался вперёд с самого старта, не дал своим соперникам ни малейшей надежды на победу. Мне почудилось, что я разрезал волны, подобно дельфину. Лишь около буйка сбавил скорость и остановился. Увидел, что опередил Порошина примерно на три метра. Александров отстал от меня ещё больше: метров на восемь. Я дождался своих соперников (покачивался на волнах, посматривал в сторону пляжа). Принял от Аркадия и Петра поздравления.

Порошин отправился дальше на глубину, Аркадий улёгся на волны: отдыхал. Я неспешно доплыл до берега, не без труда протиснулся через собравшуюся на мелководье толпу (многочисленные купальщики здесь буквально дышали друг другу в затылок). Принял поздравления с победой от болельщиков: Валя даже поцеловала меня в щёку, а Нарек пожал мою руку. Я выбрался на берег, стряхнул со лба капли воды. Окинул взглядом собравшихся на пляже людей. Сообразил вдруг, что разыскивал взглядом… соломенную шляпу.

– Мужчина, скажите, – обратилась ко мне невысокая курносая девица (она появилась неожиданно, точно выскочила из засады), – вы киноактёр или певец? Мне кажется, я видела вас в каком-то фильме или на концерте.

На вид девице было лет шестнадцать-семнадцать; как и трём её подружкам, которые радостно и кокетливо улыбались, наблюдали за нами, сидя в ряд на постеленном на песке пёстром одеяле.

– Ты видела его в своих снах, девочка, – прозвучал у меня за спиной голос Валентины. – Ступай к своим одноклассницам. Играй вместе с ними в куклы. Не порть своими глупыми вопросами отдых взрослым людям.

Курносая взглянула поверх моего плеча и презрительно фыркнула.

– Кто-то взрослый, а кто-то уже старый! – сказала она.

Снова посмотрела на меня – мы обменялись улыбками. Девица развернулась, горделиво приосанилась и зашагала к подругам – не по-детски при этом покачивала бёдрами. Валины пальцы прикоснулись к моей руке.

– Какая наглая девчонка, – пробормотала Кудрявцева.

Она покачала головой.

– Зато весёлая, – произнёс я.

Махнул рукой подружкам курносой девицы – те смущённо опустили глаза и радостно зашушукались. Краем глаза заметил промелькнувшее справа от меня светлое пятно: шляпу. Но уже через мгновение разочаровано усмехнулся…

– По-твоему, я скучная? – спросила Валентина.

Курносая остановилась рядом с подругами – я услышал её звонкий смех.

Валя пристально посмотрела мне в глаза.

– Я такого не говорил.

– Но подумал, – заявила Кудрявцева.

Она тряхнула головой, нахмурилась.

Я проводил взглядом обладательницу соломенной шляпы: невысокую толстушку в красном купальнике.

Повернулся к Валентине и сообщил:

– Так и знал, Валя: не умеешь читать мысли.

* * *

– … Вы схемы разруба говяжьей полутуши в магазинах видели? – говорил Давтян. – Это так называемая смоленская схема. В смоленской схеме говядину делят на куски первого, второго и третьего сорта. Такой схемой рубщики в Москве давно не пользуются. Мы используем в работе московские и ростовские разрубы. В таких разрубах говядины второго сорта не бывает. Всё идёт первым – кроме голяшек и зареза. Да и зарез частенько сбагриваем, как первый сорт. Это считается высшим пилотажем. Не всякий рубщик такое проделает правильно: чтобы всё прошло гладко, и куски получились красивыми и товарными. Такое выходит лишь у настоящих мастеров.

Я лежал на животе; чувствовал, как припекали кожу на плечах солнечные лучи. Слушал шум прибоя и крики чаек. Прислушивался и к звукам голоса Нарека – Давтян делился с нами тонкостями своей профессии.

– Мой приятель практикует ростовский разруб, – сообщил Нарек. – При этом разрубе кусков из одной лишь мякоти не бывает. Кости в них есть всегда. Но выглядят куски неплохо, нравятся покупателям. Вот только они не нравятся… нужным людям. Потому что такие люди приходят к нам за хорошим мясом, а не за костями. Потому все эти важные товарищи идут не в магазин моего приятеля, а в наш гастроном. Заходят сразу через служебный вход, спрашивают Нарека Давтяна. Вежливо со мной здороваются, справляются моим здоровьем. Получают то, зачем пришли: хорошие куски без единой кости. Видели бы вы, как они меня за это благодарят!

Я повернул голову и приоткрыл глаза. Заметил улыбку на Валином лице и радостный блеск в глазах Нарека. Увидел, как нахмурился Александров. У Аркадия над головой застыло солнце – сейчас оно походило на нимб.

– Напек, обычные покупатели магазина тебя тоже благодарят, когда ты продаёшь им зарез и кости по цене мяса первого сорта? – спросил Аркадий.

– О чём ты говоришь, Арик? Я рубщик мяса, а не кассир. Я ничего не продаю. Даже не прикасаюсь в магазине к деньгам. Всё мясо в нашем гастрономе оплачивают через кассу. Все, без исключения. Даже твои начальники. Потому что у нас в стране все равны, разве ты это не знаешь? Мне привозят полутуши. Я рублю их на куски. Выполняю и даже перевыполняю план, как того хочет наше родное государство. Списания отходов у меня почти не бывает. Я не раздаю хорошие куски под видом третьего сорта. Третьего сорта мы продаём совсем чуть-чуть: меньше, чем в гастрономе на соседней улице. Потому что у меня действительно золотые руки!

Давтян показал нам свои ладони.

– Видел я, какое мясо продают у нас в московских магазинах, – сказал Александров. – Выглядит оно красиво. Но потом оказывается, что мяса в этих кусках почти нет. Зато там много костей, которые спрятали под тонким мясным слоем, как косточку в персике.

Аркадий взмахнул рукой, недовольно скривил губы.

– Ты странно рассуждаешь, Арик, – произнёс Давтян. – Ты ведь сам видел в магазинах схему рубки полутуши. Где ты на ней заметил, что кости в продажу не идут? Поэтому… всякие получаются куски. Тебе ведь не навязывают покупку мяса насильно. Хочешь, бери. Хочешь, поищи куски получше. Или подожди, пока выкинут на прилавок свежий разруб…

– Из которого уже вырезали все лучшие куски.

– Эти куски, Арик, в магазине не украли. Их тоже приобрели люди: обычные советские граждане. Они честно оплатили мясо через кассу магазина по чётко установленной государством цене.

– Только одни покупают по этой цене вырезку, а другие берут за те же деньги кости, – сказал Аркадий.

Давтян развёл руками – тень от его руки скользнула по песку у меня перед лицом.

– Ты странно рассуждаешь, Арик. Коровья или свиная полутуши состоят не только из вырезки. Там всякое мясо есть…

– Вот только у честного продавца вырезка всегда попадает на прилавок, – сказал Александров. – А у таких… у нечестных рубщиков вырезку делят ещё в подсобке.

Давтян покачал головой.

– Странные вещи ты говоришь, Арик. Честный, нечестный… по отношению к кому? Рубщик мяса – это не народный судья. Он не за соблюдением законов следит. Он рубит мясо: вот его работа. Магазины это мясо продают. Люди мясо покупают. В законе не написано, что мясо должен купить этот человек, а этот купить мясо не может. Только… наивные люди трактуют советские законы по-своему. Но наивные продавцы в торговле надолго не задерживаются. Их быстро увольняют: увольняют по закону. Потому что первая же проверка находит в работе таких продавцов… и рубщиков мяса огромное количество нарушений. Поверь мне, Арик: так и случается.

Александров хмыкнул.

– В работе других продавцов эти проверяющие ничего не находят? – сказал он.

– Хорошие продавцы… и рубщики мяса всегда находят с людьми из проверяющих организаций общий язык. Потому что мы, Арик, живём в современном цивилизованном социалистическом обществе, где человек человеку товарищ и брат. Покажи человеку, что ты его друг – он ответит тебе тем же… чуть позже. У меня в Москве много друзей, Арик. Со мной дружат даже многие твои начальники. Они не считают Нарека Давтяна преступником только из-за того, что он по-дружески сэкономил им время, и сам выбрал для них хороший кусок мяса! Ведь это же не преступление, правда? Я просто хороший человек, Арик, и никогда не отказываю своим друзьям в помощи!

Давтян шумно вздохнул.

– Нарек, не обижайся, – сказала Ольга Порошина. – Аркадий не хотел тебя обидеть. Ведь так же, Аркадий?

Александров растеряно моргнул.

– Нет, я…

Нарек поджал губы, покачал головой.

– Что ты, уважаемая Оля, – произнёс он. – Я совсем не обиделся. Разве могут меня обидеть слова человека, который совершенно не разбирается в правилах советской торговли? Такому человеку я просто сочувствую. Искренне. Хотя… признаю: я немного вспылил. Потому что вступился за людей своей профессии. Обидно, Оля, что не все советские граждане понимают нашу важность для общества. Вот, что меня расстроило и всегда расстраивало. Я уже не в первый раз слышу о том, что бывают честные учителя, врачи… и честные милиционеры. При этом все считают, что продавцы… и рубщики мяса – жулики и прохвосты! Это лживое и обидное утверждение!

– Я такое не говорил, – сказал Александров. – Я только уточнил, что…

– Мальчики, не ссорьтесь! – воскликнула Рита. – Лучше посмотрите туда.

Она указала рукой поверх моей спины.

Нарек и Аркадий ещё секунду бодались взглядами. Затем оба повернули головы, взглянули в указанном Ритой направлении. Туда же посмотрели Порошины, Кудрявцева и Василий (Вася удивлённо взмахнул ресницами и приоткрыл рот). Я приподнял голову и обернулся. Увидел на песке пляжа в двух десятках шагов от себя… пальму. Её придерживал рукой черноволосый усатый мужчина-фотограф. На груди у него красовался фотоаппарат с коротким объективом, прикрытым чёрной крышкой. Около мужчины выстроилась очередь из десятка человек: мужчина выдавал людям чёрно-белые фотографии.

Я вспомнил о фотографии, которую мне вручил Сергей Петрович Порошин (там, в двухтысячном году): о той, которая сейчас лежала в рюкзаке вместе с документами на имя Сергея Юрьевича Красавчика. На этой фотографии тоже были видны море, песок и пальма. Пальма на старом фото выглядела настоящей. Как казались счастливыми и улыбки на лицах Петра, Ольги, Валентины, Риты, Васи и Серёжи, которые сфотографировались на этом пляже в прошлый раз вшестером (случилось это в «другом» тысяча девятьсот семидесятом году). На той чуть пожелтевшей фотографии была надпись: «Чёрное море, пансионат „Аврора“, 1970 год».

– Сколько стоит одна фотография? – спросил Пётр.

Порошин вынул из пачки сигарету, повертел её между большим и указательным пальцами.

– Сейчас узнаю, – пообещала Рита.

Она устроила пробежку к фотографу – Нарек, Аркадий и Пётр засмотрелись на её подрумяненные загаром ноги.

Пётр закурил.

Рита вернулась и сообщила:

– Пятьдесят копеек стоит маленькая фотография и рубль большая.

Порошин взглянул на жену, выдохнул в сторону моря струю серого дыма и сказал:

– Солнышко, зачем нам большая фотография? Мы же её домой целой не довезём. Нам хватит и той, что за пятьдесят копеек.

* * *

После обеда Давтян и Александров отправились с визитом вежливости в четыреста седьмую комнату, где проживали Валя, Рита и Серёжа. Приглашение на это посещение мы получили от Риты и Валентины утром на пляже. Нарек и Аркадий этим приглашением воспользовались (надели свежие рубашки, брызнули на себя одеколоном). Я с ними на четвёртый этаж не пошёл. Сказал, что вздремну перед очередным походом на пляж. Остался в комнате, взял с тумбочки Нарека журнал «Советский экран» и завалился на кровать.

Пару минут я разглядывал лицо изображённой обложке блондинки, затем отыскал в журнале заинтересовавшую меня статью: ту, где рассказывали об актрисе Елене Лебедевой.

* * *

В журнале я нашёл ещё три изображения Лебедевой. Все три были взяты из старых кинофильмов. Хмыкнул: сообразил, что на двух из трёх этих картинок не узнал ту блондинку, которая улыбалась с обложки. Пробежался глазами по тексту статьи. Узнал, что Лебедева родилась в Москве в сорок пятом году: осенью, уже после Победы. Её родители к кино и к театру отношения не имели: Ленин отец (профессор) сейчас преподавал в хорошо мне знакомом Московском горном институте, а её мама трудилась инспектором в Министерстве просвещения. Лена Лебедева с детства хотела стать актрисой. После школы она с первой попытки поступила во Всесоюзный государственный институт кинематографии.

Первый опыт работы в кино Лебедева получила, когда училась в школе. Её было тринадцать лет, когда её увидел режиссер Александр Птушко, искавший исполнительницу главной роли в фильме «Алые паруса». Для роли Ассоль юная актриса режиссёру не подошла. Но позже Птушко вспомнил о Лебедевой – он выделил ей крохотную роль в своём другом фильме «Бей, барабан!» Затем Елена снялась в фильме «Сказка о потерянном времени»: роль там снова была эпизодическая, но заметная. После той роли Лебедева появилась ещё в нескольких кинокартинах, быстро канувших в лету. Затем лицо Елены промелькнуло в кинокартине «Неуловимые мстители» – роль была незначительной, фамилию актрисы не упомянули в титрах.

Более заметным для советского зрителя стало появление Елены Лебедевой в фильме «Доживём до понедельника». Там тоже была роль третьего плана. Актриса справилась с ней блестяще, и уже в следующем году предстала перед советскими зрителями в роли бесстрашной комсомолки Светы Берёзкиной в фильме «Комсомол в моём сердце». Фильм «Комсомол в моём сердце» советским зрителям понравился – особенно они выделили талантливую игру молодой актрисы Елены Лебедевой. Обратили внимание на Лебедеву и режиссеры: в шестьдесят девятом году Елена снялась в кинокартине «Три дня до лета», где у неё была главная женская роль. Первый показ фильма «Три дня до лета» состоялся в марте нынешнего года.

Фильм был высоко оценен и приёмной комиссией, и зрителями. Автор статьи в журнале «Советский экран» утверждал, что у кинокартины «Три дня до лета» были все шансы стать лидером советского кинопроката нынешнего года – не в последнюю очередь, благодаря «превосходной» актёрской игре Елены Лебедевой, «которую жители нашей страны сейчас называли не иначе, как 'наша Алёнка». В статье утверждали, что актрису Елену Лебедеву уже засыпали предложениями самые известные и титулованные режиссёры Советского Союза. Якобы, скоро советские зрители увидят «любимую» актрису сразу в нескольких новых фильмах, где Лебедева «без сомнения порадует нас своей улыбкой и своим талантом».

* * *

От чтения статьи в журнале меня отвлёк стук в дверь.

– Открыто! – крикнул я. – Входите.

Меня услышали. Дверь приоткрылась. В комнату вошла Кудрявцева.

Валентина огляделась, нашла меня взглядом, улыбнулась.

– Аркадий и Нарек сказали: ты спишь, – сообщила она.

Валя подошла к моей кровати, взглянула на меня сверху вниз. Кокетливо подкрутила около уха локон окрашенных в рыжий цвет волос. В похожем ракурсе я рассматривал её сегодня днём на пляже. Сейчас зрелище было немного иным. Но не менее впечатляющим. Кудрявцева пришла ко мне наряженная в лёгкий короткий сарафан, под которым из нижнего белья были лишь трусы.

– Ещё не уснул, – ответил я. – Зачитался.

Валентина присела на край кровати, положила ладонь мне на грудь. Замерла, словно подсчитывала удары моего сердца. Посмотрела мне в глаза. Наши взгляды встретились. Я вдохнул сладковатый запах духов. Валина ладонь погладила кожу на моей груди, скользнула на живот. Кудрявцева сглотнула, чуть склонилась к моей голове. Она будто бы прислушалась к звукам моего дыхания.

Я увидел, что Валин взгляд сместился на мои губы, сказал:

– Знаю, чего ты хочешь. Я тебе это дам.

Скрипнули пружины кровати. Валино лицо приблизилось к моему лицу.

Чёрные зрачки в глазах Кудрявцевой чуть увеличились. В них я рассмотрел отражения своего лица.

– Чего же я хочу? – спросила Валентина.

Глава 14

На балконе покачивались на бельевой верёвке мужские плавки. Они будто помахивали крыльями, силились взлететь. Солнце призывно смотрело на них с почти безоблачного неба. Заглядывало оно и в мою комнату. Следило за тем, как по разлинованному тонкими полосками трещин потолку гонялись друг за другом серые мухи, посматривало на плечи и на затылок склонившейся надо мной рыжеволосой женщины. Я ощутил на своём лице тепло Валиного дыхания. Почувствовал, как женская ладонь погладила мой живот. Подумал о том, что я будто бы вновь очутился на бильярдном столе. Вместо лица Валентины Кудрявцевой на мгновение увидел украшенное броским макияжем лицо юной генеральской жены…

Я сдержался: не выругался вслух.

Валентина выдохнула:

– Серёжа, так что ты мне дашь?

Её губы приблизились к моим губам.

Валентина упёрлась грудью в мои выставленные вперёд ладони.

– Сделаю тебе кофе, – ответил я.

Выпрямил руки – отодвинул Кудрявцеву от себя. Уронил на покрывало журнал, скрипнул пружинами. Чиркнул плечом по Валиной спине, уселся на кровати, коснулся босыми ногами пола.

– Налью тебе чашку кофе, – повторил я. – Ведь ты за этим ко мне пришла?

Валентина растерянно моргнула.

Я прикоснулся рукой к её плечу.

– Сегодня на пляже ты сказала, что обожаешь кофе, – сказал я. – Когда Нарек рассказал о том кофе, который я привёз из Владивостока. Я пообещал, что угощу тебя. Думаешь, я забыл об этом? Вот и не правда: помню. Как говорится, пацан сказал – пацан сделал.

Я подмигнул Валентине, снова улыбнулся и заверил:

– Сейчас всё будет, Валя. Без вариантов. Подожди пару минут. Я пока вскипячу воду.

Похлопал Валентину по бедру. Отправился в ванную комнату. Прихватил с собой эмалированную металлическую литровую кружку и кипятильник. На ходу взглянул за окно. Висевшие на балконе полотенца и плавки будто бы помахали мне вслед.

* * *

Я поставил на тумбочку рядом с Кудрявцевой чашку с кофе – над горячим напитком поднимался пар. Я уселся за стол: на единственный выделенный для жильцов нашей комнаты деревянный стул. Поставил чашку с кофе и перед собой.

– Вкусно пахнет, – сказала Валентина. – Чувствуется, что кофе импортный, дорогущий.

Она подняла на меня взгляд, улыбнулась. Валя всё ещё сидела на моей кровати (с прямой спиной, скромно прижимала друг к другу загорелые колени). Уже разгладила ткань сарафана на груди, поправила причёску. Кудрявцева сейчас не выглядела растерянной и недовольной. Скорее, казалась смущённой. Она постучала кончиками ногтей по обложке журнала «Советский экран», с которой на меня смотрели игриво блестевшие глаза Елены Лебедевой. Валя проследила за направлением моего взгляда – тоже посмотрела на лицо киноактрисы. Хмыкнула, накрыла его ладонью.

– Что вы, мужики, нашли в этой Ленке Лебедевой? – спросила она. – Не понимаю, зачем её вообще сунули на обложку журнала. Самое обыкновенное лицо. На него никто и не взглянул бы, если бы не эта родинка под губой. Не удивлюсь, если эту родинку ей приделали гримёры в театре. Теперь она её таскает на себе, чтобы хоть как-то выделиться из толпы.

Валя повела плечом – правая бретелька сарафана сместилась в сторону и едва не свалилась вниз.

– В кино кого угодно загримируют так, что она покажется красавицей, – заявила Валентина. – Подруга моей подруги общается со всеми этими киношниками. Она рассказывала, как эта Лебедева таскалась повсюду по съёмочной площадке за Вячеславом Тихоновым, когда снималась в фильме «Доживём до понедельника». Тихонов прятался от неё, как от сумасшедшей.

Кудрявцева бросила журнал на покрывало, придвинулась к тумбочке.

– Ещё подруга подруги рассказала, что во время съёмок «Три дня до лета» у Лебедевой было две дублёрши. Потому что фигура у неё – так себе. В сцене купания… в той, что в самом начале фильма… показали вовсе и не спину Лебедевой. Там только её лицо и шея. Потому и снимали её голой со спины, чтобы мужики в кинотеатре не поняли: им подсунули вместо Ленки дублёршу.

Валентина снова взглянула на меня, добавила:

– Подруга подруги сказала, что Лебедева на самом деле ужасно жирная: перед съёмками в кино её бока и живот под одеждой утягивали корсетом. Ещё у Ленки уродливый шрам на животе. Примерно вот тут он находится.

Кудрявцева чиркнула ногтем по ткани сарафана: по животу, чуть ниже своего пупка.

– В детстве Лебедевой сделали операцию, – сказала она. – Разрезали тут… всё. Шрам получился очень большой и уродливый. Лебедева теперь носит закрытые купальники. Перед мужиками она раздевается только в темноте.

Валентина усмехнулась, склонилась над тумбочкой и осторожно отхлебнула из чашки. Взглянула на меня – будто бы проверила наличие шрама на нижних кубиках моего пресса. Кончиком языка провела по нижней губе.

Заявила:

– Вкусно.

– Ну, так!.. – ответил я. – Контрабанда.

Усмехнулся, опустил взгляд на колени Кудрявцевой. Невольно задумался, похожи ли они на колени генеральской жены. Сунул руку в карман шорт и вынул оттуда белую ракушку (скафарку), погладил её большим пальцем.

– Валя, а ведь мы с тобой поступаем неправильно, – заявил я. – Ты не находишь? Спрятались вдвоём в комнате и за закрытыми дверями пьём кофе. Ни с кем не делимся. Как… скупердяи. Это же не по-товарищески!

Я посмотрел Кудрявцевой в глаза, покачал головой.

Сказал:

– Валя, бери свою чашку. Я прихвачу свою и банку с кофе. Поднимемся наверх и поделимся со всеми. Чтобы они не считали нас жадными эгоистами. Думаю, что у вас в комнате или у Порошиных есть кружка и кипятильник.

* * *

Растворимый кофе «Нескафе Голд» пришёлся по вкусу и взрослым представителям семьи Порошиных, и Рите. Только Василий и Серёжа обозвали напиток «горькой гадостью». Совместное распитие кофе показало, что комната пансионата тесновата для всей нашей шумной компании из девяти человек (даже притом, что двое из девяти – пятилетние дети). Поэтому вечером по пути на пляж мы уже подыскивали место для вечернего совместного времяпровождения.

Петин реванш не удался: я снова опередил его в заплыве к буйкам – на этот раз Порошин отстал от меня примерно на пять метров (его на полметра опередил даже Аркадий). Пётр объяснил своё очередное поражение тем, что он не спортсмен – больше «тяготеет» к искусству. Под вечер я всё больше времени проводил в воде или около кромки прибоя. С высоты своего роста осматривал пляж и отдыхавших на нём граждан; замечал, что многие обитатели пансионата рассматривали меня.

По возвращении с пляжа мы прогулялись по аллеям; прошли и мимо детской площадки, и мимо спортивной. После ужина огляделись на территории вокруг столовой. Ничего лучше, чем та небольшая площадь, что находилась напротив входа в жилой корпус, мы не обнаружили. Там было всё то, что мы искали: четыре расставленные полукругом скамейки и нерабочий фонтан, окружённый бетонным бортиком (который тоже можно было использовать в качестве посадочных мест).

Договорились, что встретимся около фонтана в девять часов вечера (когда отключат горячую воду). На этот раз я посетил ванную комнату первый, смыл с себя морскую соль. Повалялся на кровати, пока по очереди плескались в ванной Нарек и Аркадий. С балкона я увидел, что семья Порошиных заняла места на скамейках за четверть часа до оговоренного времени. Пётр принёс с собой гитару – я слышал, как он бренчал на ней: настраивал струны, будто бы готовился к концерту.

За две минуты до девяти к нам в комнату явились Валя, Рита и Василий. Женщины благоухали духами – им навстречу вышли щедро окроплённые одеколоном Давтян и Александров. Мои соседи по комнате вновь нарядились, точно на торжественное мероприятие: натянули на себя отутюженные брюки и рубашки, надели под сандалии носки. Я отправился на вечерние посиделки в «дневном» наряде: в бежевых найковских шортах, в белой футболке и в пластмассовых китайских тапках.

* * *

За кронами деревьев (над морем) алел на небе похожий на пожарище закат. Я подумал о том, что с балкона увидел бы не только эти красные отблески, но и само спустившееся к горизонту солнце. Мысленно пометил себе, что непременно полюбуюсь закатом с берега моря: в другой раз. Аркадий сегодня обмолвился, что рядом с пансионатом есть «неплохая» скала для подобных наблюдений. Он даже пересказал нам явно неправдивую историю о том, что именно на той скале героиня романа «Алые паруса» всматривалась по вечерам в горизонт: ждала, когда там промелькнёт алый парус. Александров признался, что услышал об этой скале ещё в поезде, по пути в пансионат. Рассказала ему о той достопримечательности женщина, которая отдыхала в пансионате «Аврора» уже не однажды.

– А у нас во дворе есть девчонка одна… – запел Порошин.

Он посмотрел на свою жену (которая гладила по голове сонно потиравшего глаза сына), перебирал струны. Его чуть хрипловатый голос заглушил все прочие звуки: шум прибоя, стрекотание пробудившихся цикад и доносившиеся из окон пансионата голоса людей. Ветер пошевелил ветви деревьев позади лавки, где разместились Порошины. Едва слышно зашуршала листва и у меня за спиной. Справа о меня замерли Рита и Нарек. Александров присматривал за заглядывавшим в пересохший бассейн фонтана Василием. Я почувствовал, как к моему плечу прижалась тёплым плечом Валентина. Запах её духов смешался в воздухе с запахами росших позади нашей лавки трав и ароматом морской воды. Я ощутил тепло Валиного дыхания у себя на шее. Потёр пальцем вновь извлечённую из кармана ракушку.

– … Я гляжу ей вслед, – пел Порошин, – ничего в ней нет…

Петин концерт собрал на площади около жилого корпуса пансионата больше трёх десятков человек. Я видел, что это не окончательное число слушателей. Людей около неработающего фонтана с каждой минутой становилось всё больше: они приходили и со стороны освещённых аллей, и выходили из своих комнат. Я вглядывался в лица вновь прибывших послушать Петино выступление женщин – они будто чувствовали мои взгляды: улыбались мне в ответ, кокетливо поправляли причёски. Я тоже улыбался женщинам: не только по привычке, но и потому что прятал за улыбкой разочарование. Валентина погладила меня ладонью по спине, положила голову на моё плечо. Томно вздохнула. К запаху женских духов добавился аромат шампуня. Я опустил взгляд на белую ракушку, которая лежала у меня на ладони.

– … А я всё гляжу, глаз не отвожу…

* * *

– Товарищи, объявляю небольшой перерыв, – сказал Пётр. – Продолжу концерт чуть позже: минут через десять.

Петя склонил голову к уху жены и тихо сообщил:

– Нужно отлить. Срочно. Еле терплю.

Понимающе усмехнулись стоявшие неподалёку от Порошиных слушатели. Они сошли с мест, огляделись по сторонам: обменялись взглядами и улыбками. Шум листвы будто бы стал громче. Валентина убрала голову с моего плеча – я зевнул, встал с лавки, размял ноги. Заметил, что Василий принёс очередной добытый в фонтане камень и горделиво продемонстрировал его своей маме. За Васиной спиной тут же встал Александров. Аркадий поправил воротник застёгнутой на все пуговицы рубахи, словно невзначай взглянул на Ритины колени. Рита заметила его интерес: улыбнулась, подняла на Александрова глаза.

– Аркадий, – сказала она, – сколько тебе лет?

– Двадцать четыре… исполнится в ноябре, – ответил Александров.

Рита кивнула и сказала:

– Ты на год младше меня. Я помню: ты говорил, что был женат. У тебя есть дети?

Аркадий помотал головой. Проводил взглядом Порошина, поспешившего к входу в жилой корпус.

– Детей нет, – ответил Аркадий. – Так уж вышло. Жены тоже нет… теперь.

Он развёл руками.

Я, Нарек, Рита, Валентина и Ольга Порошина скрестили взгляды на лице Александрова.

– Аркадий, ты так и не рассказал нам, почему развёлся, – произнесла Кудрявцева. – От Нарека жена сбежала к родителям в Ереван. А куда и к кому ушла твоя супруга? Чем ты ей так не угодил?

Александров пожал плечами.

– Всё из-за моей работы, – ответил он.

Аркадий посмотрел на Риту, словно отвечал на её вопрос.

– Моёй жене не понравилось, что я милиционер, – сообщил он. – Она решила, что моя работа недостаточно хороша. По ресторанам я жену не водил. И вообще… Жена мне приводила в пример своих приятелей, которые покупали домой ковры, хрусталь и прочую ерунду. Некоторые были младше меня, но уже ездили на собственных автомобилях. Мне покупка автомобиля не светила. Не с моей зарплатой. Поэтому жена меня поставила перед выбором: или я ухожу с работы, или мы разводимся.

– Правильно сделала, – сказала Валя.

Она хитро сощурилась.

– Что ты ей ответил? – спросила Рита.

Александров вскинул руки.

– Что ещё я мог ей ответить? – произнёс он. – Мой папа почти тридцать лет работает в милиции. Дед служил в уголовном розыске ещё при жизни Ленина. Я никогда не сомневался, что тоже буду милиционером. Не видел для себя другого достойного занятия. В моей семье ковры и хрусталь никогда никого не привлекали. Честно говоря, до свадьбы я не предполагал, что они вообще нужны. Всё больше думал не о деньгах, а о том, как буду защищать людей от бандитов и мошенников.

Аркадий невесело усмехнулся.

– Ты ответил жене, что выбрал не её, а работу, – сказала Валентина (она будто вынесла Александрову обвинительный приговор).

Аркадий дёрнул плечами и ответил:

– Ну… да. Примерно так и сказал.

– Жена подала на развод? – спросила Ольга Порошина.

Она вполглаза следила за копошившимся около кустов сыном, придерживала рукой прислонённую к лавке гитару.

– Подала, – сказал Аркадий.

Добавил:

– Развелись.

Александров вздохнул. Нахмурился: услышал, как иронично хмыкнула Валентина.

– Где она теперь? – поинтересовалась Рита. – Вы общаетесь?

– Давно её не видел, – ответил Аркадий. – Но знаю, что она в Москве. Скоро выйдет замуж. За своего бывшего одноклассника. С которым встречалась до знакомства со мной. Он сейчас в магазине работает. Заведующий отделом.

Рита и Ольга повернули головы, посмотрели на непривычно молчаливого сегодня вечером Давтяна.

Нарек им улыбнулся.

– Ясно, – произнесла Рита.

Она вздохнула.

Ольга усмехнулась, посмотрела на прижавшегося к Ритиным ногам Василия и спросила:

– Вася, а кем ты будешь работать, когда вырастешь?

Василий вскинул подбородок и горделиво сказал:

– Я буду хлаблым милиционером! С настоящим пистолетом! Как дядя Алкадий!

* * *

– … И только немного завидуешь тем, – пропел Порошин, – другим – у которых вершина ещё впереди.

Пётр приглушил рукой струны, откашлялся. Покачал головой.

У его ног на земле копошились тени – это кружили около лампы фонаря мошки.

– Всё, ребята, – сказал Порошин. – На сегодня моё выступление окончено. Благодарю за внимание.

По площади у фонтана прокатились печальные разочарованные вздохи.

Порошин потёр горло, снова кашлянул.

– Ещё одна-две песни, – сказал он, – и завтра я смогу говорить только шёпотом. Знаю. Такое со мной уже случалось.

Валентина дёрнула меня за руку и заявила:

– Серёжа, ты ведь играешь на гитаре. Ты сам мне об этом говорил. Ещё тогда: в автобусе.

В моё лицо впились сразу десятки взглядов.

– Сергей, это правда? – спросила Рита.

– Серёга, а чего ж ты молчал⁈ – воскликнул Пётр.

Он поднялся с лавки и сунул мне в руки гитару ещё до того, как я ответил.

Пётр улыбнулся и сказал:

– Ну-ка, покажи нам, что поют у вас во Владивостоке.

– В последний раз я держал в руках гитару, ещё когда учился в… школе фабрично-заводского обучения. Это было сто лет назад.

Валентина улыбнулась.

– Не придумывай, Серёжа, – сказала она. – Ты не кажешься столетним старцем. Ты даже тридцатилетним не выглядишь.

– Давай, Серик, сыграй нам что-нибудь, – попросил Давтян.

Я провёл пальцем по струнам – те охотно откликнулись на моё прикосновение.

– Ладно, – сказал я. – Одну песню я, пожалуй, вспомнил.

Я отыграл вступление – не без удивления отметил, что руки не забыли, как терзали струны во времена моей учёбы в университете. Именно в студенческие годы я и научился бренчать на гитаре. Музицировал на уровне уверенного любителя, как говорил мой «наставник», выпускник музыкальной школы (загадочным образом очутившийся не в консерватории, а в Московском горном университете). Мой «учитель» (когда был пьян) неизменно первым делом исполнял свою любимую песню группы «Машина времени». Мне показалось, что та песня сейчас придётся кстати.

Собравшиеся на площади около фонтана люди притихли.

– Всё отболит, – пропел я, – и мудрый говорит…

* * *

– … И упасть, опалённым звездой по имени Солнце.

Я отыграл музыкальную композицию уже онемевшими с непривычки пальцами. Накрыл ладонью струны, взглянул на лица стоявших напротив меня Петра и Ольги. Вернул Порошину гитару, покачал головой и встряхнул руками.

Пётр понимающе улыбнулся.

– Всё, товарищи, – объявил он, – концерт окончен. Это не последнее наше выступление. Встретимся здесь же завтра…

– Завтра танцы, – напомнила Ольга.

– Тогда послезавтра, – сказал Порошин. – Всем хорошего вечера.

Он посмотрел на меня, на Аркадия и на Нарека, произнёс:

– Предлагаю немного прогуляться. Разомнём ноги.

Порошин закурил – ветер подхватил дымок и понёс его в сторону деревьев.

Давтян и Александров взглянули на Риту.

– Хорошее предложение, – ответила Рита.

Я встал со скамьи, поднял на уровень груди кисти рук, развернул их в сторону Порошиных, растопырил пальцы.

Сообщил:

– Я пас, товарищи. Для меня вечерняя прогулка закончена. Дальше без меня. Гуляйте. Удачи вам. Я возвращаюсь в комнату и ложусь спать. Завтра… сегодня мне рано вставать. Утром у меня зарядка и пробежка.

Валентина взмахнула ресницами.

– Как это? – спросила она. – Почему спать? Серёжа, ты нас бросаешь?

– Я с вами ненадолго прощаюсь, Валя. До утра.

* * *

Я стойко выдержал Валины уговоры (Порошины, Рита, Нарек и Аркадий тоже предлагали мне остаться с ними, но не так активно, как это делала Кудрявцева). Поднялся в свою комнату, заперся. Завалился на кровать.

Уже через пять минут в дверь комнаты постучали. Похожий тихий настойчивый стук я слышал днём после обеда. Я усмехнулся, зевнул. Положил на тумбочку около кровати белую ракушку и отвернулся лицом к стене.

Нарек и Артём вернулись под утро. Сквозь сон я слышал, как они вошли в комнату и заскрипели пружинами кроватей. Глаза я открыл на рассвете, когда на улице раздались первые крики пробудившихся чаек.

* * *

После бега и занятий на спортплощадке я отправился на пляж. Едва только протиснулся через дыру в зелёном заборе, как услышал женский голос. Из-за него у меня по коже снова пробежали приятные мурашки.

– Сергей, ты вчера хорошо пел. Что это была за песня про костёр? Я такую песню раньше не слышала.

Я повернул голову, увидел сидевшую на песке молодую женщину, наряженную сегодня в тонкий сарафан с узором из маленьких чёрных горошин.

Женщина улыбнулась.

– Здравствуй, просто Алёна, – сказал я. – Или как там тебя на самом деле зовут? Елена Лебедева?

Глава 15

В пятницу утром на небе появились облака. Поднимавшееся над горизонтом солнце то и дело пряталось за ними, будто стыдилось того, что подняло меня в такую рань. Ветер сейчас дул в сторону моря – это не мешало волнам обрушиваться на берег и разбрасывать по песку пузырящуюся пену. Чайки возомнили себя буревестниками: кружили над водой и орали друг на друга громкими пронзительными голосами. Встретившая меня на пляже Алёна придерживала рукой скрывавшую её причёску соломенную шляпу, рассматривала меня сквозь тёмные стёкла очков. С расстояния в пару метров родинка у неё под губой выглядела вполне настоящей.

– В моём паспорте написано «Елена Лебедева», – сообщила Алёна. – Но родители всегда называли меня Алёнкой. С рождения. Папа обзывает меня Ленкой, только когда злится. Алёнкой называют меня друзья и коллеги по работе.

Я провёл взглядом по загорелым женским плечам и сказал:

– Алёна и Елена – это разные имена.

В тёмных стёклах очков отразилось выглянувшее из-за облаков солнце.

Лебедева хмыкнула.

– Скажи это моим родителям, – ответила она.

Я шагнул к Алёне. Моя тень легла на её колени. Заметил сложенные кучкой у ног Лебедевой разноцветные ракушки. Увидел рядом с жёлтыми бретельками сарафана красные бретельки купальника.

Спросил:

– Уже искупалась? Или пойдёшь со мной?

Кожа на лбу Алёны (над стёклами очков) украсилась тонкими складками морщин.

– Куда?

Я указал рукой в сторону моря.

– Купаться, куда же ещё?

Лебедева сместила взгляд: посмотрела на шипевшую у кромки воды за моей спиной пену. Улыбнулась.

– Нет уж, Сергей, – сказала она. – Купайся без меня. Вода ещё холодная. Ночью был шторм.

– Холодная вода сейчас течёт из кранов в наших комнатах. А море тёплое.

Лебедева снова тряхнула головой.

– Я сейчас в море не ногой. Там холодно.

Я пробежался взглядом по чёрным горошинам сарафана, спросил:

– Так это правда, что в сцене купания из фильма «Три дня до лета» тебя подменяли дублёрши?

– Какие дублёрши? Зачем?

Кожа на лбу Лебедевой снова разгладилась.

– Мне сказали, что режиссер забраковал твою фигуру. Не решился показать её зрителям.

– В каком смысле? – спросила Лебедева. – Почему забраковал?

Я поднял руки на уровень груди, развернул их открытыми ладонями к Алёне и заявил:

– Смело раздевайся. Купайся. Я твои жировые складки рассматривать не буду. Твоим поклонникам о них ничего не скажу. Обещаю.

– Какие ещё жировые складки? Сергей, ты… издеваешься?

Я вновь почувствовал, как вдоль моего позвоночника прокатилась тёплая волна.

– Те складки, из-за которых тебе на съёмках сцен купания понадобились дублёрши. Так мне сказали.

– Что за враньё⁈ – возмутилась Лебедева. – Не было там никаких дублерш!

Она придержала шляпу, поднялась на ноги. Кончик её носа замер чуть ниже моего подбородка.

– Кто тебе эти глупости сказал? – спросила Алёна. – У меня прекрасная фигура. Вот.

Она двумя руками схватила подол сарафана и резким движениям подняла его вверх – продемонстрировала мне красные трусы раздельного купальника и стройную талию. Замерла, победно ухмыльнулась.

Я взглянул на загорелую кожу и на круглую ямку пупка. Не увидел безобразный шрам, о котором мне вчера рассказала Кудрявцева. Лебедева прикрыла свой живот тканью сарафана.

– Не было никаких дублёрш, – повторила она. – Мне дублёрши в таких сценах не нужны. Понял?

Я пожал плечами.

– Прекрасно. Тогда тебе нечего стесняться. Фигура у тебя вполне симпатичная. Если увижу на ней изъяны, то никому о них не сообщу. Так что смело раздевайся. Классный у тебя купальник, кстати. Живот тоже очень даже ничего.

Я улыбнулся, стянул с себя футболку.

Лебедева склонила голову, взглянула на мой торс. Качнула головой.

– Нет, – сказала она. – Купаться не пойду. Не уговаривай, Сергей.

– Переживаешь, что тебя узнают поклонники? – спросил я. – Никому и в голову не придёт, что здесь, на пляже, разгуливает кинозвезда Елена Лебедева. Подумают, что ты, просто Алёнка, на неё только очень похожа.

Лебедева улыбнулась.

Она сняла очки – я снова отметил, что у неё глаза цвета летнего безоблачного неба.

– Ты вчера так не подумал. Ведь так?

Я снял кроссовки, бросил поверх них футболку.

– Не подумал. Я вообще не гадал о том, на кого ты похожа. До вчерашнего дня я понятия не имел, как выглядит Елена Лебедева. Пока не увидел твоё лицо на обложке журнала «Советский экран».

Я снял шорты и сообщил:

– Первый раз я услышал о Лебедевой позавчера. Сказали: есть, мол, сейчас такая актриса. Талантливая. Будущая Любовь Орлова. Сказали, что ты снялась в том фильме… в «Три дня до лета».

Бросил шорты на футболку.

– В журнале я прочёл твою биографию. Посмотрел фотографии. Ознакомился с твоей фильмографией. Честно признаюсь: «Неуловимые мстители» я смотрел. Давно это было. Но тебя там… не помню.

Я развёл руками.

– «Бей, барабан!» и «Комсомол в моём сердце» я не видел. Видел «Доживём до понедельника». Но из всех актёров этого фильма запомнил только Тихонова. На «Три дня до лета» пока не ходил.

Я поправил плавки и сказал:

– Так что тебя, Алёнка, я вчера утром действительно не узнал. Мы с тобой раньше будто обитали в разных вселенных. Помнишь, как в той песне? «Все вас знают, а я так вижу в первый раз». Приятно познакомиться, Алёнка.

Протянул Лебедевой руку.

Та осторожно её пожала – настороженно посмотрела мне в лицо.

– Раздевайся, – сказал я. – Искупаемся.

Лебедева огляделась по сторонам, передёрнула плечами.

– Нет, Серёжа. Я на берегу посижу. Понаблюдаю за тобой.

– Не волнуйся, Алёнка. Твоих поклонников я одной левой разгоню. В схватке со мной они не выстоят.

Лебедева улыбнулась, покачала головой и сказала:

– Ты хвастун, Серёжа.

Я стукнул себя кулаком в грудь.

– Почему это хвастун? Правду говорить легко и приятно. У меня третий разряд по самбо. Юношеский. Зелёный пояс по карате. А ещё у меня большие бицепсы и обаятельная улыбка.

Я развёл руками и заявил:

– Так что с толпой твоих, Алёнка, фанатов разберусь на «раз-два». В худшем случае: задурю им мозги. В этом я тоже мастер. Скажу им, что я Ален Делон. Путешествую инкогнито.

Я хмыкнул и добавил:

– Раздам пару десятков автографов. Тебе на зависть.

Лебедева усмехнулась.

– Раздавай автографы. Обещаю не завидовать.

Она покачала головой, снова придержала рванувшую с её головы в сторону моря шляпу.

– Купаться я не пойду, – повторила она. – Даже не уговаривай, Сергей. Вода холодная. И волны большие. На берегу тебя подожду. Присмотрю, чтобы чайки не унесли твою одежду.

Я пожал плечами.

– Ладно. Это тоже неплохо. На старости лет расскажу внукам: однажды мою одежду на пляже стерегла кинозвезда Елена Лебедева. Пусть мне позавидуют. Если, конечно, поверят.

– Не поверят, – сказала Алёнка. – Даже не надейся. Лебедевой в этом пансионате нет. Так все думают. Я на неё только похожа. Совсем чуть-чуть. Только у меня фигура получше. Ты и сам это видел.

Лебедева усмехнулась.

– Согласен. Фигура у тебя хорошая. Думал: пощупаю её во время купания…

Махнул рукой и заявил:

– Пощупаю в другой раз.

Лебедева возмущённо фыркнула – я повернулся к ней спиной и поспешил к морю.

* * *

Я вернулся на берег – Алёна стояла около моей одежды. Она следила за моим приближением, щурила глаза. Одной рукой Лебедева придерживала шляпу, в другой руке держала солнцезащитные очки. Ветер прижал тонкую ткань сарафана к Алёниному телу. Я снова отметил, что в утягивающем корсете талия Лебедевой не нуждалась. Пробежался взглядом по стройным ногам актрисы. Невольно пожалел о том, что позавчера не посмотрел фильм «Три дня до лета», где присутствовала «нашумевшая» сцена купания. Стряхнул с пальцев капли воды, махнул Алёне рукой. Увидел, что Лебедева улыбнулась.

– Хорошая водичка! – крикнул я. – Ты зря со мной не пошла.

– Чтобы ты пощупал мою фигуру?

– Для этого тоже. Тебе бы понравилось!

Алёна отреагировала на мои слова улыбкой.

Я остановился в двух шагах от Лебедевой – моя голова загородила от её глаз солнце. Тёплый ветер дул мне в лицо. Он словно фен, сушил мою кожу и волосы.

– Алёна, почему ты сейчас здесь, в этом пансионате? – спросил я. – Всегда думал, что звёзды советского кинематографа отдыхают в Сочи или в Ялте, а то и вовсе в Болгарии. Каким ветром тебя сюда занесло?

– Звёзды… – повторила Лебедева. – Ты уже не в первый раз меня так назвал. Забавное прозвище. Никогда не ощущала себя звездой: ни той, которая на Кремле, ни той, которая на небе.

– Ты сияешь с экранов телевизоров и кинотеатров. Разве не так?

Алёнка снова улыбнулась – на её щеках появились ямочки.

– В этом пансионате каждое лето, уже много лет подряд, отдыхают мои родители, – сказала она. – Раньше я тоже с ними сюда приезжала. Много раз, в детстве. В прошлый раз это было семь лет назад, до поступления во ВГИК. С тех пор папа и мама наведывались сюда вдвоём. Хотя и приглашали меня, каждый год. Репетиции, съёмки и общение с друзьями раньше занимали всё моё время. Только недавно я поняла, что слишком мало времени провожу вместе с папой и мамой. Это неправильно. Решила, что исправлю это.

Лебедева развела руками.

– Вот, – сказала она. – Бросила все дела. Приехала сюда.

– Твои родители ещё спят? Поэтому ты сидишь в одиночестве на пляже?

– Мои папа и мама здесь живут по расписанию. Заснули после ужина. Проснутся к завтраку. Я привыкла к иному распорядку дня. Пока не изменила его. Не сплю по ночам. Поэтому прогуливаюсь по аллеям на закате и встречаю на берегу рассветы. Здесь я вспомнила, что рассвет и закат – это очень красиво. Особенно они прекрасны на берегу моря. Тут свежий воздух, пахнет морской водой. Утром и вечером на пляже тихо. Шум волн успокаивает. Под него хорошо думается и мечтается.

Я посмотрел Лебедевой в глаза.

– Не скучно тут без комплементов и поклонников?

Алёнка дёрнула плечом.

– Общения с поклонниками мне хватало в Москве, – ответила она. – После премьеры фильма «Три дня до лета» этого общения стало… очень много. Оно мне нравится, как и большинству людей моей профессии. Но год выдался напряжённым. Было много… всего. Я устала, Серёжа. Сюда я приехала, чтобы отдохнуть. От восторженных взглядов – в том числе. Поэтому прячу глаза за тёмными стёклами. Здесь я отдыхаю, Серёжа: от работы, от общественной жизни и от домашних забот. Провожу много времени с родителями.

– Вчера я не нашёл тебя в столовой…

– Я видела тебя, Серёжа. И твоих друзей. За столом с табличкой «двести семнадцать».

Лебедева хитро улыбнулась.

– Неужели? Я тебя не узнал?

Я наклонился, поднял с земли свою одежду и кроссовки.

Солнце выглянуло из-за моей головы. Алёна сощурила левый глаз.

– Ты позабыл, Серёжа, что я актриса, – сказала она. – Изображать других людей – это моя работа. Этому я училась много лет. Теперь я неплохо с этим справляюсь. Расцениваю твои слова, как похвалу.

– Сегодня проявлю внимательность, – пообещал я.

Алёна пожала плечами.

– Зачем? – спросила она. – Какой в этом смысл? Днём ты веселишься с приятелями. Я общаюсь с папой и мамой. Ведь мы за этим сюда и приехали. Разве не так? Не будем друг другу мешать, Серёжа. Хорошо?

– Ладно, – ответил я. – Не будем.

Лебедева вскинула руку и придержала свой головной убор: его едва не унёс ветер.

– Днём ты общаешься с родителями, – сказал я. – Не побеспокою тебя, договорились. Но утро и вечер ты проводишь в одиночестве. Поэтому… сегодняшний закат обойдётся без твоего присмотра. Он будет похож на вчерашний. И на завтрашний. Точно тебе говорю. Пропустишь его – не многое потеряешь. Поразмышляешь и помечтаешь на берегу в другой раз. У тебя и в Москве для таких занятий найдётся время. Поэтому вечером я жду тебя на танцах…

Алёна удивлённо вскинула брови.

– На каких ещё танцах? – спросила она. – Где?

– Не следишь за культурной жизнью пансионата? – сказал я. – Сегодня вечером будут танцы. Это не я придумал. Это написано в расписании. Расписание культурных мероприятий вывесили на информационном стенде около входа в столовую. Ознакомься с ним, если ещё этого не сделала. Чтобы не пропустила ничего интересного. Позавчера, к примеру, показали «Три дня до лета». Жаль, я его проспал. Сегодня по расписанию танцы. Поэтому жду тебя вечером около танцплощадки.

– Меня? Зачем?

– Потрогаю твою фигуру, зачем же ещё, – сказал я.

Махнул кроссовками – ветер подхватил посыпавшийся с них песок и унёс его к морю.

Лебедева усмехнулась.

– Вчера я послушала твоё пение, – сказала она. – Певец из тебя, Сергей, честно говоря, так себе. Видно, что ты прогуливал уроки вокала. Но женщин вокруг тебя было много. Одна так и висла у тебя на шее. Уверена, что и сегодня вечером ты не останешься без пары.

Я смерил Лебедеву взглядом: от босоножек, до соломенной шляпы.

– Странно слышать от вас подобные слова, товарищ кинозвезда. Вы ли не знаете, кто такие фанаты. Пою я, может, и посредственно. Но сам я парень, хоть куда: красив, умён и скромен. Такие экземпляры на земле не валяются… в одиночестве. Так что, просто Алёна…

Я улыбнулся.

– … Не упусти свой шанс. Проведи сегодняшний вечер в компании шикарного дальневосточного кавалера. Будешь хвастаться этим чудным вечером в своей столице.

Я взмахнул шортами и футболкой.

– Днём по этому пляжу мужик с пальмой в руках бродит, – сказал я. – Фотограф. Закажу у него свою фотку. Большую, за рубль. Подарю эту фотографию тебе. Со своим автографом. Повестишь её в своей театральной гримёрке. Пусть твои коллеги на неё смотрят и тебе завидуют. Расскажешь им, как видела меня без плавок, и как танцевала со мной в пансионате «Аврора». Вот увидишь…

Я развёл руками.

– … В следующем году на этом пляже будет не протолкнуться от столичных актрис. Как на популярном кинофестивале. Столичные театры объявят перерыв в работе. Застопорятся съёмочные процессы на съёмочных площадках большинства кинокартин.

Я пожал плечами, заявил:

– Вот только всё напрасно. Меня, Алёна, твои подружки тут не найдут. Лето следующего года я проведу на французском Лазурном берегу. Погреюсь на песке в Сан-Тропе, загляну в Канны. В Ницце, говорят, летом тоже неплохо. Давно хотел побывать в Монако.

Лебедева усмехнулась, покачала головой.

– Да, уж, – произнесла она. – Московские актрисы расстроятся.

– Вот и я о том же говорю! Так что приходи вечером на танцплощадку. Обсудим ракурс моего снимка для твоей гримёрки. Спланируем вместе мой будущий маршрут по французскому Лазурному берегу. Потанцуем медляки. Фигуру твою пощупаю, раз уже пообещал.

Алёна сдержала улыбку, вздохнула.

– Очень заманчивое предложение, – сказала она. – Я… подумаю над ним. Ведь такие решения впопыхах не принимают. Тут важно понять: достойна ли я такой чести, есть ли у меня подходящая для вечерних танцев одежда, отпустят ли меня папа и мама.

Я засмотрелся на ярко блестевшие в солнечном свете голубые глаза.

Ветер порывами усиливался – из-под соломенной шляпы мне помахивали светло-русые пряди волос.

– У тебя до вечера полно времени, – сказал я. – Не сомневаюсь: ты справишься с сомнениями, подготовишь достойный наряд и договоришься с родителями. Главное помни, что на этих танцах ты будешь просто Алёной. Место звезды я уже застолбил за собой.

Лебедева опустила взгляд, потёрла о ткань сарафана на животе стёкла солнцезащитных очков.

– Ты интересный человек, Сергей Красавчик, – сообщила она. – Многие мои знакомые мужчины-актёры позавидовали бы твоей самоуверенности. Мне понравилась идея с фотографией. Я повешу её в гримёрке. Так и быть: обещаю. Пообещай мне и ты…

Она подняла на меня глаза.

Мне вдруг почудилось, что её взгляд потух – это спряталось за облако солнце.

– … Нет, ничего не обещай. Проводи меня до пансионата, Серёжа. На рассвет я уже посмотрела. Сегодня он был прекрасен. Ты меня повеселил, спасибо тебе. Пора возвращаться. Скоро на улице будет не протолкнуться от людей. Через час начнётся завтрак.

* * *

Плечо к плечу с Алёной я вошёл в жилой корпус пансионата, поднялся на второй этаж. Лебедева снова зашагала по ступеням вверх – я поплёлся по коридору к двери своей комнаты. Перешагнул через порог и обнаружил, что Александров и Давтян уже проснулись. Они ещё лежали на своих кроватях, почёсывали следы от комариных укусов.

Я поднял руку – привлёк к себе их внимание.

Нарек и Аркадий повернули лица в мою сторону.

– Товарищи, – сказал я. – Минуту внимания. Предупреждаю вас об опасности.

Скрипнули пружины кроватей.

– О какой опасности? – произнёс Александров.

– Серик, что случилось? – спросил Давтян.

– Случилось страшное, – ответил я. – Хищник вырвался на свободу.

Глава 16

В комнате всё ещё пахло мужским одеколоном. Этот запах казался уже не столь резким, каким он был вчера вечером (я оставил на ночь открытой балконную дверь). Но и не выветрился полностью. Он будто бы уговаривал, чтобы его затмили ароматом растворимого кофе. Я ещё с порога заметил: литровая кружка и кипятильник уже появились на столе под окном рядом с пластмассовой банкой с гранулированным кофе (Нарек и Аркадий уже подготовились к утреннему «кофепитию»). Без меня Давтян и Александров к банке с гранулами не прикасались – смиренно дожидались моего возвращения с утренней пробежки.

За окном тревожно прокричала чайка.

– Не понял, – сказал Аркадий. – Какой хищник? Куда вырвался? Почему?

Он сел на кровати, свесил с неё покрытые светлыми волосками ноги. Похожее действо проделал и Нарек. Только его ноги были потолще, а волосы на них – заметно гуще и темнее.

– У меня наметился курортный роман, – сообщил я. – Я встретил интересную женщину. Поэтому вы оба теперь в большой опасности. Как и Пётр Порошин.

Нарек и Аркадий переглянулись.

Давтян почесал затылок и сказал:

– Серик, я тебя не понимаю. У тебя роман. Это хорошо. Чем это грозит нам? О какой опасности ты говоришь? Прости, Серик, но ты сейчас говоришь непонятные вещи. У меня ощущение, что ты слегка перебрал вина.

– Эта женщина замужем? – догадался Александров. – Она здесь отдыхает вместе со своим супругом? Её супруг – важный партийный руководитель?

Нарек взмахнул бровями.

– С каким супругом? – сказал он. – Какой руководитель? Разве Серик говорил не о Валечке? Ведь у него завертелся роман с Валей. Ведь так? Или я чего-то не понимаю?

Александров и Давтян взглянули на меня.

Я покачал головой и сообщил:

– Мой роман с Валентиной Кудрявцевой закончился, почти не начавшись. Мы с ней ещё даже не целовались. И уже не поцелуемся: я так решил. Потому что встретил другую женщину.

– Встретил другую? – переспросил Аркадий.

Он всплеснул руками.

– Когда встретил? – произнёс Нарек.

Его брови снова подпрыгнули.

– Это сейчас не важно, – ответил я. – Важно другое: Валя Кудрявцева теперь свободна. В этом и заключается опасность. Для вас.

– Для нас? – хором повторили мои соседи по комнате.

Они снова обменялись взглядами. Посмотрели на меня.

– Сергей, я ничего не понимаю, – заявил Александров. – Объясни нам толком, что ты имеешь в виду.

– Объясню, – пообещал я. – Для этого и затеял разговор.

Я указал рукой в сторону стола и спросил:

– Может, сперва нальём по чашке кофе?

Аркадий кивнул.

– Давай.

– С капелюшечкой коньяка, – добавил Нарек. – Для лучшего взаимопонимания.

* * *

– С Валей Кудрявцевой я познакомился во вторник четырнадцатого июля, на автовокзале города Первомайск, – сообщил я. – Несколько часов беседовал с Валентиной в автобусе по пути в пансионат. Поэтому ответственно заявляю, товарищи: она хищница. Кудрявцева приехала в «Аврору» на сафари. Обычные курортные романы её сейчас не интересуют. У неё другие, зловещие планы: Валентина прибыла в пансионат «Аврора», чтобы найти себе мужа.

Я поочерёдно посмотрел в глаза замершим напротив меня Александрову и Давтяну, добавил:

– Это не мои фантазии. Это выводы, основанные на моих наблюдениях за Кудрявцевой и на моём огромном опыте общения с женщинами. Опыт в межполовом общении у меня богатый и разнообразный. Поэтому я быстро распознаю истинные намерения женщин. Даже не сомневайтесь в этом, товарищи. Мой опыт сейчас подсказывает, что Валентина – этот не тот вариант, который забудется по возвращении домой. Понимаете?

– Не совсем, – сказал Александров.

– Серик, ты поэтому теперь от неё прячешься?

Я развёл руками и заявил:

– Первоначально я планировал, что стану приманкой для хищницы. Отвлеку её внимание на себя. Чтобы другие мужчины по итогу отдыха в пансионате не оказались… в плену. Человек я опытный… в таких делах. На женские уловки не поддамся. Да и Валентина недурна собой: для курортного романа неплохой вариант. Но думал я так лишь до тех пор, пока не встретил другую женщину. Сегодня утром я окончательно решил: роман с Кудрявцевой отменяется.

Я резко выдохнул и сделал глоток пахнувшего коньяком кофе.

Нарек и Аркадий улыбнулись, отсалютовали мне чашками.

– Серик, неужели ты влюбился? – спросил Давтян.

Я пожал плечами и ответил:

– Понятия не имею. Никогда не влюблялся.

– Она красивая? – спросил Александров. – Ну… эта женщина.

Я кивнул.

– Симпатичная.

– Красивее, чем Валентина?

– Тут дело не во внешности. Или не только во внешности…

Я выдержал паузу: сделал глоток кофе.

– Речь сейчас не об этом, – сообщил я. – Проблема в другом. Валя Кудрявцева уже сегодня поймёт, что я соскочил с крючка. Поначалу выяснит, почему я взбрыкнул. Но затем успокоится и сменит цель охоты. Направит свои женские чары на одного из вас. На тебя, Аркадий. Или на тебя, Нарек. Может быть, уведёт мужа у Ольги: Пётр Порошин для её целей тоже сгодится. Предупреждаю вас об этом. Чтобы через пару месяцев вы вдруг не обнаружили себя окольцованными.

Давтян и Александров обменялись взглядами.

– Не такая уж плохая перспектива, – сказал Нарек.

– Я тоже так считаю, – произнёс Аркадий. – Только… на меня Кудрявцева внимания не обратит. Да и мне…

Он замолчал, вздохнул.

Давтян усмехнулся.

– Арик, ты уже на Риту глаз положил. Так и скажи. Мы это заметили. И Рита тоже увидела. Вася тебя скоро папой назовёт: к тому всё идёт. Рита неглупая женщина. Не упустит такого мужика. Ей сейчас не до ковров и не до хрусталя. Да и не похожа она на Валентину. Разве я не прав, Серик? Вон, как она на тебя Арика вечером посматривала!

– Так уж и увидела… – пробормотал Аркадий.

Его уши налились кровью, словно после комариных укусов.

– Увидела! – повторил Нарек. – Точно тебе говорю. Ты ей понравился. И Ваське тоже. Так что не теряйся, Арик. Бери быка за рога… то есть… ну, ты понял. Не отвлекайся на других баб. Ритка хорошая женщина. Такая к заведующему отделом не уйдёт. Будет завтраки тебе готовить, с работы встречать, рубашки гладить. То, что тебе и нужно.

Нарек в три больших глотка допил кофе, поставил на столешницу чашку. Почесал комариный укус на шее.

– Ты правильно сделал, что предупредил нас, Серик, – сказал Давтян. – Ситуация действительно серьёзная. Валентина красивая женщина. Но нашему Арику она не подходит. Вы и сами это понимаете. Арику нужна добрая и покладистая женщина. Такая, как Рита. Семью Петра Порошина рушить нельзя. С этим вы все согласитесь.

Нарек покачал головой.

– Ты правильно сделал, Серик, что отвлёк эту корыстную женщину на себя, – заявил он. – Так и поступают настоящие мужчины. Мы не боимся трудностей. Но сердцу не прикажешь, Серик. Если твоё сердце зажгла другая женщина, то позабудь обо всех остальных. Женщин красивых много. Но далеко не на всех мы смотрим горящими глазами.

Давтян улыбнулся – его глаза превратились в узкие блестящие щели.

– Моё сердце спокойно, – сообщил он. – Потому что оно сейчас никем не занято. Валя Кудрявцева красивая и умная женщина. Целеустремлённая. Такие мне нравятся: хитрые, коварные, корыстные. От общения с ними у меня бурлит в венах кровь. Это мой вариант женщины. Но я бы не взглянул в её сторону, пока она была рядом с тобой, Серик.

Давтян покачал головой.

– Если ты говоришь, что у вас с Валентиной ничего не получится…

– Говорю, – подтвердил я.

– … Тогда я просто обязан утешить эту несчастную брошенную женщину, – сказал Нарек. – Если никто из вас не против, конечно.

Александров стрельнул в меня взглядом и сказал:

– Никто.

Давтян развёл руками, поднял взгляд к потолку.

– Значит, это судьба, – заявил он.

Посмотрел на меня и объявил:

– Валентину Кудрявцеву я беру на себя. Это мой товарищеский долг, в конце концов. И человеческий тоже: Валя наверняка расстроится, когда увидит Серика в объятиях другой женщины. Кто, если не Нарек осушит её слёзы? Кто подставит ей надёжное плечо? Этот подвиг я возьму на себя. Никогда ещё не предвкушал подвиги с таким удовольствием.

Давтян несильно хлопнул ладонью по столешнице.

– Решено, – сказал он.

На улице вновь прокричала чайка.

– Нарек, ты не боишься, что после этого подвига получишь новый штамп в паспорте? – спросил я.

– Я на это надеюсь, Серик, – ответил Давтян. – Штамп в паспорте меня не испугает. Советские люди трудностей не боятся. Жена у меня однажды была. Вернулась к родителям, когда решила помыкать мужчиной. Второй раз будет даже проще, чем в первый. Валентина москвичка. Далеко ехать ей не придётся. Но будет умницей – заживём с ней душа в душу.

Александров вскинул на Нарека взгляд, иронично улыбнулся.

– Значит, мы уже всё решили? – спросил он. – Поделили женщин без их ведома?

– Теперь не будет никакого недопонимания, – сказал Нарек. – Каждый получит, что хочет. Правильно, что мы уже сейчас всё обговорили. Это очень мудро и своевременно. По-мужски. Я не буду больше путаться под ногами у тебя, Арик. Не повздорю из-за Валентины с Сериком. Серику достанется прекрасная незнакомка. Все довольны. Никаких ссор из-за женщин.

Аркадий спросил:

– Сергей, твоя новая подруга – это та рыжая девчонка, что строила тебе глазки в столовой? Я угадал? Ты всё же поговорил с ней?

Я пожал плечами, ответил:

– Может, она. Может, нет. Я вам этого пока не скажу. Даже не уговаривайте.

Аркадий взмахнул руками.

– Почему? – удивился он. – Сергей, зачем эти тайны? Нам же интересно!

– Арик, чего ты пристал к человеку? – сказал Давтян. – Куда ты спешишь? Зачем устраиваешь допрос? Ты ведь сейчас не на работе. Забудь о том, что ты милиционер. Хоть на время побудь человеком. Пусть Серик ничего нам о ней не рассказывает, если не хочет. Придёт время, он сам нас познакомит со своей красавицей. Вот увидишь, Арик. Потерпи немного.

* * *

За завтраком Нарек и Аркадий поглядывали мне за спину: туда, где находилась улыбчивая конопатая девица. Я не оглядывался. Осматривал зал: искал там стол, за которым сидела стройная светловолосая женщина в компании немолодой супружеской пары (Алёниным родителям по моим прикидкам было лет под пятьдесят). Лебедевы не жили с нами по соседству. Поэтому их стол был рядом со столом Порошиных, или вообще на другом краю зала. Он мог сейчас пустовать: ещё вчера я заметил, что на некоторых столах остывала нетронутая еда – в то время, когда мы с Аркадием и Нареком уже (сытые и довольные) направлялись в свою комнату.

Приметную родинку я утром в столовой так и не увидел (как не заметил и соломенную шляпу). Зато я встретил рыжеволосую Валю Кудрявцеву. Валентина мне мило улыбнулась – я в её присутствии выдержал на лице непроницаемую мину. Ответил, что у меня всё в полном порядке. Зевнул, поглядел на Валину улыбку с вежливым холодным безразличием – так я обычно смотрел на жён клиентов во время работы в ночном клубе. По пути к жилому корпусу я не стряхнул Валину руку со своего локтя. Но и не посматривал в Валину сторону – разглядывал лица и фигуры встречных молодых женщин, пару раз подмигнул симпатичным девицам.

На втором этаже я махнул Порошиным рукой, сверкнул дежурной улыбкой Рите и хмурившей брови Валентине. Свернул в направлении своей комнаты – не прислушался, о чём договаривались со своими спутниками Александров и Давтян. Нареку и Аркадию я сообщил ещё до завтрака: в первой половине дня на пляж не пойду. Проснулся я сегодня рано; предчувствовал, что лягу поздно. Поэтому сказал соседям по комнате, что до обеда вздремну «впрок». Поначалу я сам не верил, что усну. Но задремал ещё до того, как Давтян и Александров ушли на пляж. Снов я не увидел. Но уже в полдень почувствовал себя бодрым… и снова голодным.

* * *

В столовой во время обеда было, шумно и многолюдно. В воздухе витали запахи котлет и рассольника. Я уже доел свою порцию «первого», приступил к уничтожению макарон и котлеты. Давтян проглотил рассольник даже раньше меня. А вот Александров сегодня не торопился, будто не проголодался. Он минут пять рылся ложкой в тарелке, словно отыскивал там затонувшие сокровища. Бросал на меня исподлобья задумчивые взгляды – точно дожидался: выживу я после употребления рассольника, или всё же упаду замертво.

Я сунул в рот уже подостывшую макаронину. Снова заметил, как Александров посмотрел на моё лицо.

– Что случилось? – спросил я. – Рассказывай, Аркадий. Не мучайся.

Александров вздохнул и спросил:

– Сергей, ты найдёшь мой брелок от ключей?

Он взмахнул алюминиевой ложкой – будто проткнул ею стоявшего справа от него невидимку.

Невидимка выжил и убежал, или умер стоя: звуки его побега или падения я не услышал.

– Ты потерял ключи? От комнаты? Или от московской квартиры?

Аркадий стрельнул взглядом в безмятежно пережёвывавшего котлету Нарека; снова вздохнул и покачал головой.

– Я ничего не потерял, – ответил он. – Я спрятал свой брелок. После пляжа, когда ты спал. Найдёшь его?

– Зачем?

– Эээ… что значит: зачем?

– Зачем ты его спрятал? – спросил я. – Зачем мне его искать?

– Валентина нам сегодня сказала, что у тебя, Серик, нет никаких волшебных способностей, – сообщил Давтян.

Он пожал плечами и добавил:

– Валя считает, что ты… хороший фокусник. Говорит, что ты видел, где Оля потеряла своё кольцо. А там, на пляже, ты заметил в какую сторону побежал Василий – ты сообразил, что пацан пошёл к качелям. Потому и угадал, где его искать.

Я пожал плечами, ответил:

– Ладно. Пусть так и будет. Мне всё равно.

Александров нахмурился, нервно дёрнул головой.

– Сергей, но ведь это же неправда? – произнёс он. – Ты же нам говорил: у тебя действительно есть эти… необычные способности.

– Говорил, – ответил я. – Валя вам сказала: у меня их нет. Ты взрослый человек, Аркадий. Милиционер. Сам разберись, кто из нас говорил правду. Проведи следствие. Расспроси свидетелей.

– Вот я и провожу. Следствие.

– Ты пошёл лёгким путём. Но этот путь лёгок только для тебя, Аркадий. Я твой брелок искать не стану. Не вижу в этом нужды. Потому что я уже отвечал на твои вопросы. Ты моим ответам не поверил. Поэтому…

Я развёл руками.

– … Разбирайся без меня.

– Сергей, я…

– Арик! я же тебе говорил: фокус это или волшебство – не имеет значения. Важно, что мальчик нашёлся. И что кольцо не потерялось. Всё остальное – это мелочи жизни.

– Очень даже имеет! – заявил Александров. – Это не мелочи.

Он снова ткнул стоявшего справа о его тарелки с рассольником невидимку – тот либо увернулся, либо уже лежал сейчас рядом с нашим столом бездыханный: после прошлого контакта с ложкой.

– Тогда проведи расследование, товарищ милиционер, – сказал я. – Допрашивай свидетелей и потерпевших. Изучай улики. Сними отпечатки пальцев. Я воспользуюсь своим правом хранить молчание. Доем макароны.

Демонстративно наколол на зубцы вилки сразу три макаронины.

Александров шумно выдохнул и сказал:

– Сергей, тебе разве трудно…

– Трудно, Аркадий, – ответил я. – Трудно. Очень. Я это тебе уже говорил. Поиск – не развлечение: для меня. Ненавижу это дело. Сегодня в пансионате будут танцы. Мне не нужна на остаток дня и на весь вечер головная боль.

– Тогда завтра…

– И завтра мне мигрень не нужна. Аркадий, если хочешь, я куплю тебе новый брелок. Даже два.

Я показал два оттопыренных пальца: римскую цифру «V».

– Дело не в брелке, Сергей, – заявил Александров. – Мне важно найти истину…

– Ищи, – ответил я. – Желаю тебе удачи, Аркадий. Бороться, искать, найти и перепрятать.

– Я же говорил тебе, Арик, что женщинам верить нельзя. Вот я, например, верю не Валентине, а Серику.

Нарек отсалютовал мне стаканом с компотом.

Я ответил ему тем же.

– Ты уже был раз женат, Арик, – сказал Давтян. – Но супружеская жизнь тебя ничему не научила. Разве не знаешь: язык женщины, что помело. Они говорят то, что видят. Понимаешь? Женщины красивые – им не нужно думать. Думает за них мужчина. А если мужчина этого не сделает, то в семье появятся проблемы. Странно, что ты, Арик, этого ещё не понял.

– Я пытаюсь рассуждать логически, – ответил Александров. – Слова Валентины прозвучали очень логично…

– Слова женщины, Арик – это всегда слова женщины. Женщина посмотрит на тебя своими красивыми глазами, пустит слезу. Ты тут же поверишь ей, и назовёшь хорошего человека лжецом. Потом снова случится развод. Ты окажешься у разбитого корыта. Разведёшь руками и удивишься: как же так получилось, ведь её слова звучали «логично»?

– Я сейчас рассуждаю не как мужчина, Нарек. Я рассуждаю, как следователь…

Давтян улыбнулся и покачал головой.

– Следователь ни о чём не рассуждает, пока не увидит заявление потерпевшего. Письменное заявление, Арик. Я тоже кое-что понимаю в этих твоих расследованиях. У тебя есть такая бумажка? Нет? Тогда расслабься и кушай спокойно.

Нарек улыбнулся и сказал:

– Серик, нам нужно объяснить нашему товарищу: женщины очень коварны. Иначе однажды… возможно скорее, чем нам кажется, случится неприятное событие. Валентина уже сегодня просила у Арика ключ от нашей комнаты…

– Я ей не дал ключ!

– Сегодня ты не дал. А завтра, Арик, тебе её слова покажутся «логичными». Ты выполнишь её «логичную» просьбу. Валентина ворвётся в комнату, когда там будет Серик вместе со своей любимой женщиной. Нехорошо получится! Понимаешь?

– Такого не будет! Я…

– Конечно, не будет. Не будет. Если ты, Арик, поймёшь: в словах женщины не нужно искать логику. Нужно просто понять, чего женщина хочет. Тогда ты увидишь её слова и поступки с правильной стороны. Я верно говорю, Серик?

Я положил вилку на тарелку и сказал:

– Ладно. Аркадий, я предлагаю сделку. Ты… и Нарек мне пообещаете, что ни под каким предлогом никому не дадите ключ от нашей комнаты. Даже если вам скажут, что мне срочно нужна помощь. Это первое.

Александров взмахнул ложкой.

– Сергей, да я бы и так никогда!..

– Подожди, Арик. Дослушай.

– Второе, – сказал я. – Как только я попрошу, вы оба соберётесь и пойдёте на прогулку. На пару часов. Без споров. В любое время дня и ночи. Предоставите на эти два часа комнату в моё полное распоряжение. Понятны мои условия?

Давтян кивнул.

– Серик, конечно. Ты только скажи!

Тряхнул головой и Александров.

– Сергей, я…

– В ответ на ваши обещания я снова покажу фокус с поиском. Сегодня, сейчас. Найду этот ваш брелок. Согласны? Пусть Валентина вам потом снова «логично» объяснит, как у меня это получилось. Уверен, Валя что-нибудь обязательно придумает.

* * *

Я не пошёл на поиски брелка («брелока», как называл его Нарек). Только указал Александрову и Давтяну направление, где это брелок спрятан – не ошибся. В моей голове вновь проснулась боль. Я приглушил её таблеткой, провалялся три часа на кровати вместо вечернего похода на пляж. Таблетка сегодня будто бы не подействовала: боль настойчиво напоминала о себе и во время ужина.

Вечером Аркадий сообщил, что Валентина затаила на меня обиду. Он не пояснил только, как об этом догадался. Я лишь равнодушно пожал плечами в ответ. Сказал, что персона Кудрявцевой меня сейчас не интересовала. Давтян меня заверил, что Валина обида «скоро пройдёт». Пообещал, что он, Нарек, приложит к этому «все силы».

Александров сказал, что не сообщил Валентине о нашем дневном эксперименте по поиску зарытого в землю около ворот пансионата брелка. Поэтому своё объяснение новому проявлению моей «шаманской» способности Валентина Кудрявцева пока не высказала. Эту информацию я тоже оставил без комментариев. Лишь снова повёл плечом.

Александров и Давтян ушли к танцплощадке раньше меня. Не уговаривали меня пойти вместе с ними. Уже будто бы смирились с тем, что я теперь присоединялся к их компании только во время приёма пищи. Я понаблюдал из окна комнаты, как возглавляемая Петром Порошиным процессия двинулась по аллее в том направлении, откуда уже доносилась громкая музыка.

Взглянул на циферблат часов.

Головная боль ещё сверлила мой мозг, когда я отправился на встречу с Алёной.

Глава 17

Из жилого корпуса я вышел на закате: за пять минут до назначенного времени встречи с Алёной. Уже привык к шортам, поэтому в джинсах сейчас чувствовал себя слегка неуютно. Выбор нарядов у меня был небольшой. На танцы я отправился в джинсах и в кроссовках; надел одну из тех белых футболок, которыми меня спонсировал Сергей Петрович. Брызнул на себя туалетной водой (впервые за всё время пребывания в СССР семидесятого года). Надел швейцарские часы, подаренные мне коллективом клуба на прошлый день рождения. Очки оставил в комнате, хотя и подумывал прихватить их на танцы «для полноты образа».

Спустился по ступеням, вдохнул полной грудью пропахший ароматом моря воздух. Отметил, что за деревьями в стороне пляжа на небе ещё алел закат. На фасаде жилого корпуса светились многочисленные окна. Уже зажглись фонари на аллее, которая убегала вдаль параллельно берегу. На площади около фонтана я встретил компанию молодых женщин. При виде меня они прервали разговор (будто вдруг позабыли, о чём беседовали), проводили меня любопытными взглядами. Подошвы кроссовок пружинили. Я зашагал по аллее уверенной походкой. Не оглядывался по сторонам – чувствовал изучавшие меня со спины женские взгляды.

Ночь ещё не окутала кусты и деревья покрывалом мрака. Но рядом с лампами фонарей уже копошились мошки и мотыльки. Стрекотали пробудившиеся цикады – их голоса вытеснили чириканье мелких птиц и крики чаек, дополняли звучавшую вдалеке музыку. На миг блеснули в свете ламп глаза ежа, выглянувшего из зарослей травы. Отдыхающие разных возрастов парами и большими компаниями (до десятка человек) двигались в том же направлении, что и я. Мы будто бы шли на звуки музыки, как те матросы из древнегреческих поэм, которые спешили к голосившим на волнах сиренам. Пахло морем и травой. Очарование вечера мне портила головная боль.

Музыка становилась всё громче. Боль в голове не утихала. Таблетка её днём лишь приглушила. Я уже не раз этим вечером помянул недобрым словом Александрова с его экспериментами. Дважды упрекнул себя за то, что повёлся на уговоры Аркадия. В очередной раз потёр пальцем правый висок, под которым сегодня находился главный источник боли. Невольно скривил губы, когда доносившаяся со стороны танцплощадки музыка стала громче. Я свернул на вымощенную крупной тротуарной плиткой дорожку, что вела вдоль деревянного забора к входу на пляж: к арке. Фонарей тут не было. Краски заката отсюда выглядели ярче.

Около арки я замедлил шаг: взглянул на разукрашенное в цвета заката море. Пена у берега сейчас походила на сугробы. Гребни пока невысоких волн блестели, точно покрытые ледяной коркой. Звёзды на небе ещё не появились – небо пока не почернело, а словно подрумянилось. Подрумянились и плывшие по небу перистые облака. Они будто бы загоняли в море зависшее в нерешительности у горизонта солнце. Я провёл взглядом по берегу – не увидел там людей. Отметил, что на пляже снова появились стены песчаной крепости: полуразрушенные, словно пережившие днём встречу с осадными орудиями.

– Сергей!

Моё имя прозвучало на фоне умиротворяющего шума морских волн и звуков музыки. Музыка доносилась из-за деревьев, со стороны освещённой аллеи. Я даже различил слова звучавшей там сейчас песни: «По переулкам бродит лето, солнце льётся прямо с крыш…» Бодрый ритм и мужской голос болью отозвались у меня в голове. Я снова прижал палец к виску, взглянул на видневшийся за деревьями изогнутый фонарь. Прислушался. «…Блестят обложками журналы, на них с восторгом смотришь ты…» – пропел за деревьями… кажется, Муслим Магомаев. Мне показалось, что слово «Сергей» прозвучало в тексте песни.

Понял, что ошибся, когда меня снова окликнули:

– Сергей, подожди!

Это был женский голос. Он пробудил на моих плечах стаи мурашек. Я замер, обернулся. Увидел, что меня догоняла женщина: стройная, наряженная в светлый сарафан, едва достававший ей до середины бёдер. Женщина придерживала рукой шляпку с загнутыми кверху полями и небольшим бантом, стучала по тротуарным плиткам каблуками босоножек. Я посмотрел на стройные ноги женщины, мазнул взглядом по талии и добрался до скрытого под тенью от шляпы лица. Улыбнулся. Потому что рассмотрел чуть заострённый подбородок и хорошо мне знакомое пятно-родинку под окрашенными красной помадой губами.

– Бежала за тобой, – сообщила Алёна. – В босоножках это нелегко.

Лебедева остановилась, запрокинула голову и посмотрела мне в лицо. Тень от шляпки приподнялась. Из-под неё выглянул кончик носа и скулы, блеснули глаза (сейчас они казались не голубыми, а почти чёрными).

– Издали тебя заметила, – сказала Алёна. – Крикнула, но ты меня не услышал.

Лебедева говорила тихо. При звуках её голоса я невольно ощутил себя котом, которого гладили по шерсти. Не сдержал довольную улыбку (мои губы предательски изогнулись) – лишь превратил её в вежливую и приветливую.

– Прекрасно выглядишь, – произнёс я. – Отличный наряд. Шляпка – просто супер.

Алёна усмехнулась.

– Шляпа мамина, – ответила она. – А босоножки и сарафан не годятся для танцев. Вечернее платье и туфли я с собой в пансионат не прихватила. Ехала сюда не за плясками и ночными свиданиями.

– Это хорошо, что нет вечернего платья, – сказал я. – Мой фрак тоже остался дома. Выбор был между джинсами и шортами, между кроссовками и пластмассовыми тапками. Белая футболка оказалась безальтернативной.

Я развёл руками – на моём запястье блеснул ремешок часов.

Лебедева покачала головой.

– Во фраке ты на местных танцах смотрелся бы презабавно. Не затерялся бы в толпе.

– Я и в джинсах не затеряюсь. Особенно в компании с тобой.

На Алёнино лицо снова опустилась тень.

– Сергей, я… не пойду на танцы, – сказала Лебедева.

Она поправила на плече бретельку сарафана, заглянула мне в глаза.

– Думала, что вообще сегодня с тобой больше не встречусь, – сказала Алёна. – Потом решила, что это было бы… некрасиво.

Она повела плечом и снова поймала скользнувшую в сторону бретельку, сдвинула её ближе к шее. Взглянула мимо меня на светивший за деревьями на аллее фонарь: в ту сторону, откуда доносилось пение Магомаева: «…И я иду к тебе навстречу, и я несу тебе цветы…» Я почувствовал: в моей голове снова ожила боль. Я только теперь сообразил, что не ощущал болевые уколы с того момента, когда услышал Алёнин голос. Но боль вернулась, едва только я вспомнил о танцах. Я надавил указательным пальцем на височную кость. Представил, как громко звучала музыка сейчас там: около танцплощадки.

– Молодец, что пришла, – сказал я. – Танцы подождут. Иди за мной. Покажу тебе чудо.

Я взял Алёну за руку и увлёк следом за собой под арку. Качнул головой. Слово «чудо» напомнило мне об анекдоте про Штирлица: «…Штирлиц шёл по крыше, поскользнулся и упал. Только чудом зацепился за балкон. На следующий день чудо покраснело и распухло». Я спрятал от Лебедевой свою усмешку. Порадовался тому, что анекдоты про Штирлица в СССР семидесятого года пока не рассказывали – Алёна не заметила в моих словах пошлый оттенок. На пляже за забором голос Магомаева и звуки музыки стали заметно тише. Зато шум волн усилился. Вот только он, в отличие от музыки, не усилил головную боль.

– Сергей, куда мы идём? – спросила Алёна.

– Сейчас увидишь, – пообещал я.

– Подожди. Одну минуту.

Я замер, выпустил руку Лебедевой. Та прикоснулась к моему плечу. Алёна сняла босоножки и ступила на песок босыми ногами. Подхватила на лету соскользнувшую с её головы шляпку, тряхнула волосами. Выжидающе взглянула на меня. Я тоже сбросил кроссовки, сунул в карманы носки, подвернул джинсы. Песок уже не обжигал ступни, как днём. Но и не казался холодным. Я переложил кроссовки в правую руку. Левой рукой снова тронул Алёнины пальцы – те взяли мои пальцы в захват. Лебедева запрокинула голову. В её глазах отразился уже наполовину погрузившийся в море солнечный диск.

Я повёл Алёну к воде: всё дальше от деревянного забора. Мы шли по песку, усеянному ещё не скрытыми темнотой следами от человеческих ног (следы на песке сейчас, в полумраке, походили на крохотные лунные кратеры). Переступали через блестевшие на песке ракушки. С каждым нашим шагом всё громче становилось шипение морской пены, скопившейся у кромки воды. Музыка быстро стихла. Её полностью заглушил шум прибоя. Сердце в моей груди билось ровно, подсчитывало шаги. Головная боль исчезла – её будто бы потушило то тепло, которое исходило сейчас из Алёниных пальцев.

Мы остановились в паре шагов от морской пены. Стали плечо к плечу. Смотрели на будто бы охваченные закатным пожаром небо и море. Волны не добегали до наших ног, обессилено замирали на мокром песке. Ветер раскачивал зажатую у Лебедевой в руке шляпку, щекотал мне кожу Алёниными волосами. Он подталкивал нас в спины и словно нашёптывал о том, что вода ещё не остыла. Заботливо подхватывал брызги и уносил их в сторону солнца, словно берёг от влаги нашу одежду. Яркий фонарь солнца угасал на наших глазах. За ним подглядывала из-за облака луна. Темнело небо – его яркая часть быстро сужалась у горизонта.

Солнце вдруг выстрелило вверх лучами, точно надело корону. Я почувствовал, как Лебедева дёрнулась и чуть сжала мои пальцы. Повернул лицо – встретился взглядом с Алёниными глазами. Сердце в груди пропустило удар. Я уронил кроссовки на песок; притянул Алёну к себе, прижал её к своей груди. Лебедева дёрнулась в моих объятиях. Не вырвалась, а будто бы устроилась там поудобнее. Я наклонился к её лицу, поцеловал её в губы – те податливо приоткрылись. Ветер сменил направление, приподнял Алёнины светло-русые пряди волос и будто бы спрятал за ними наш поцелуй от посторонних взглядов.

Первый поцелуй я не затянул – отклонил голову, посмотрел на Алёнино лицо.

Лебедева улыбнулась.

– Это и есть обещанное чудо? – спросила она.

– Это только прелюдия, – ответил я. – Ты кофе любишь?

* * *

Я распахнул дверь. Почувствовал, что аромат туалетной воды «Hugo Boss» там всё ещё боролся с душком советского одеколона. Не выветрился и запах растворимого кофе «Нескафе Голд». Я скользнул взглядом по погружённой в полумрак комнате. Увидел, что Давтян и Александров пока не вернулись. Провёл Алёну через порог, закрыл за её спиной дверь: на ключ.

Бросил кроссовки на пол, повернулся к Лебедевой и заключил её в свои объятия. Секунду смотрел ей в глаза; чувствовал, как в едином ритме бились наши сердца. Поцеловал Алёну – отметил, что на её губах уже не осталось помады. Услышал, как ударились о паркет босоножки. Сбросил с Алёниных плеч бретельки сарафана. Стащил с себя футболку и метнул её на стул.

– Ты обещал кофе, – сказала Лебедева.

Её глаза блеснули.

– Будет кофе, – пообещал я. – Хороший, импортный. Контрабандный. Часа через два.

* * *

– Вот, попробуй, – сказал я.

Поставил две кружки с парящим тёмным напитком на тумбочку около своей кровати. Сам уселся рядом с кроватью на стул, откинулся на деревянную спинку. Посмотрел на кутавшуюся в простыню Алёну. Свет в комнате я не зажёг. Но тот горел в ванной (я оставил там дверь приоткрытой). Из окна лилось серебристое свечение: к нам в комнату заглядывала луна, рассматривала сложенный на столешнице Алёнин сарафан и мои джинсы.

Лебедева чуть вытянула шею, взглянула на кружку. Я увидел, как из-под простыни выскользнула загорелая Алёнина рука и развернула кружку с кофе ручкой к себе. Лебедева привстала, скрипнула кроватными пружинами. Прижала ладонью к груди соскользнувшую с её плеч простыню. Придвинулась к тумбе. Алёнино лицо и светло-русые волосы накрыли кружку, точно абажур. Лебедева замерла на пару секунд. Затем взглянула на меня.

– Пахнет вкусно, – заявила она.

– На вкус тоже ничего, – заверил я. – Попробуй.

Я показал пример: осторожно отхлебнул из своей кружки, обжёг кончик языка.

Лебедева попробовала кофе и сказала:

– Интересный вкус, приятный. Необычный. Такой кофе я раньше не пробовала.

Алёна взглянула на меня поверх кружки, задержала взгляд на моих трусах.

– Контрабандный кофе, дорогой парфюм, импортная одежда, – перечислила Алёна. – Ты словно иностранец, Серёжа. Неужто жизнь во Владивостоке так отличается о московской?

Я пожал плечами.

– Отвечу тебе, когда поживу в нынешней Москве.

– Ты уже бывал в Москве раньше? – спросила Лебедева.

– Был. Но тогда Москва была совсем иной, не похожей на нынешнюю.

– А я во Владивостоке не была. Никогда. Наверное, уже и не побываю.

Алёна опустила взгляд на пол, сделала глоток из кружки.

– Побываешь, – сказал я. – Какие твои годы. Порадуешь своим появлением дальневосточных поклонников.

Лебедева тряхнула волосами, снова посмотрела мне в лицо.

– Серёжа, а это правда, что ты узнал обо мне только здесь, в пансионате? Ты мне так сказал. Помнишь?

Я развёл руками: осторожно, не расплескал кофе.

– Так уж получилось. Теперь-то я «Три дня до лета» обязательно посмотрю. Да и другие твои фильмы тоже. Открою для себя Елену Лебедеву не только как красивую женщину, но и как талантливую актрису.

– Так уж и талантливую? – сказала Алёна. – Это ты меня так успокаиваешь? Или это просто лесть? Не уверена, что моя игра тебе понравится. В фильме «Доживём до понедельника» ты меня даже не заметил.

– Я этот фильм толком и не помню, – ответил я. – Знаю только, что в нём снимался Вячеслав Тихонов. Там про школу, кажется. Я не ошибся? А фамилии женщин-актрис я вообще не запоминаю.

Лебедева хитро сощурилась.

– Любовь Орлову ты запомнил.

Я хмыкнул.

– Об Орловой ещё недавно почти из каждого утюга кричали. Попробуй тут не запомнить. А спроси меня, в каких фильмах она снималась. Ни одного не вспомню. Я и лицо её не узнаю, если увижу. Честное слово.

Алёна покачала головой.

– Я тебе не верю, Серёжа, – сказала она. – Любовь Орлову по телевизору часто показывают. Её в нашей стране все знают. Не может такого быть, чтобы ты её не узнал. Или ты совсем телевизор не смотришь?

Я снова отхлебнул из кружки и ответил:

– Смотрю, но не всё подряд. Ты только не подумай, что я совсем далёк от кинематографа. Многих актёров-мужчин знаю: Тихонова, Ланового, Миронова, Папанова, Никулина, Вицина, Моргунова, Боярского…

– Кто такой Боярский? – спросила Алёна.

– Михаил Боярский. Этот, ну… Он снимался…

Я пощёлкал пальцем.

Махнул рукой и заявил:

– Не важно. Суть в том, что такова наша мужская природа. Взросление у мальчиков проходит иначе, чем у девочек. Мы равняемся на кумиров, берём с них пример. Копируем их поведение и даже привычки.

Я поставил кружку на тумбу.

– Поначалу для нас герой – это наш отец, – сказал я. – Затем мы понимаем, что папа далёк от идеала и подражаем героям из кинофильмов. Равняемся на тренера, на учителя. Чтобы стать лучше. Понимаешь?

Алёна пожала плечами.

– Вот поэтому мы первым делом и замечаем в фильмах героев-мужчин. Сравниваем их с собой, равняемся на них. А женщины актрисы для нас – как красивые картинки. Мы ими любуемся. Но часто не помним их имён.

– Я для тебя тоже красивая картинка? – спросила Алёна.

Она приосанилась, чуть склонила на бок голову.

– Очень красивая, – сказал я. – Красивее не бывает.

Лебедева покачала головой.

– Всегда знала, что вы, мужчины, очень странные, – сказала она. – И что вы нам постоянно лжёте. Но ты, Серёжа, обманываешь красиво; мне понравилось. Ты говоришь интересные вещи. О мужчинах. Я такое раньше не слышала.

Алёна покачала головой, поёрзала на кровати – из-под простыни выглянула её нога.

– Мужчины и женщины разные, – сообщил я. – Это не хорошо и не плохо. Это просто такой факт. Его не изменить. Мы хорошо дополняем друг друга. Мы друг друга привлекаем, любим. А временами сводим друг друга с ума.

– Это ты, Серёжа, верно заметил, – сказала Алёна. – Разные. Сводим с ума. Вот и сейчас. Я слушаю тебя. И не понимаю: радоваться твоим словам о моей красоте, или обидеться на то, что ты обозвал меня картинкой?

Лебедева хитро сощурилась.

– Наслаждайся хорошим вечером, Алёна, – ответил я. – Пей кофе, получай удовольствие от общения со мной. Мы с тобой сейчас не на уроке математики. Проанализируешь события позже. Если захочешь.

Лебедева тряхнула головой, пристально взглянула мне в глаза.

– Ты ведь понимаешь, Серёжа, – сказала она, – что курортные романы останутся на курорте? Ты и я… Мы вернёмся домой, и заживём своей привычной жизнью. Этот вечер и эта ночь останутся здесь, в пансионате.

– Эта ночь ещё не закончилась, Алёна. Она только началась. Лучшая её часть впереди. Поэтому расслабься и не загружайся ерундой. Пользуйся моментом. В нынешней Москве ты такой хороший кофе не попробуешь.

Лебедева усмехнулась, посмотрела в чашку, затем на мою грудь.

Сказала:

– Да, уж. Это точно. Такого кофе у меня там не будет.

– Там у тебя нет и такого шикарного мужчины, как я. Поэтому не смотри в будущее: внимательно следи за настоящим. Сейчас я позабочусь о том, чтобы в холодной зимней Москве тебе было что вспомнить.

Я встал со стула, подпёр кулаками бока. Посмотрел на Алёну взглядом заметившего добычу хищника. Лебедева улыбнулась, вскинула руку, растопырила пальцы.

Простыня соскользнула с её груди и упала на кровать.

– Серёжа, подожди, – сказала она. – Допью кофе. Остынет ведь – станет невкусным…

Алёна умолкла на полуслове. Широко распахнула глаза, отвернулась от меня. Она взглянула на стену, прислушалась. Я увидел: Лебедева нахмурила брови.

Отчётливо различил голоса Давтяна, Александрова и Кудрявцевой – они прозвучали в коридоре. Я услышал, как чиркнул в замочной скважине ключ. Рванул к двери.

Глава 18

Замок дважды щёлкнул. Простонали дверные петли. Дверь приоткрылась, и в комнату хлынул желтоватый свет из коридора. Путь ему частично преградила возникшая в дверном проёме фигура Аркадия. Я встал у Александрова на пути. Вдохнул запах человеческого пота и запашок советского мужского одеколона.

Аркадий при виде меня испуганно вздрогнул. Я заглянул в его большие чёрные зрачки, толкнул Александрова в грудь. Тот послушно шагнул назад, спиной навалился на Нарека. Голос Давтяна смолк. Я шагнул вперёд, заслонил своим телом вход в комнату. Пробежался взглядом по лицам собравшихся в коридоре людей.

Нарек и Аркадий устояли на ногах. Смотрели на меня с удивлением (в глазах Александрова я заметил обиду). Пётр Порошин при виде меня улыбнулся. Рита и Валентина опустили глаза, взглянули на мои китайские трусы с Черкизовского рынка. Я прикрыл дверь в комнату, поправил резинку трусов.

Сказал:

– Товарищи, всем привет и всем спокойной ночи.

Помахал рукой.

– Эээ… – простонал Александров. – Сергей, а мы за тобой пришли.

– Серёжа, мы так и не дождались тебя на танцах, – сообщила Рита. – Ты куда пропал?

– Серёга, предлагаю взять гитару и посидеть у фонтана, – сказал Порошин. – На улице сейчас хорошо.

– Серик, ты спишь, что ли? – спросил Давтян.

– Сплю, – ответил я.

Подтянул не рассчитанные на мою стройную талию трусы – стряхнул с них женские взгляды. Заметил, что Рита смущённо опустила глаза, а Кудрявцева посмотрела мне в лицо и усмехнулась.

– Пахнет кофе, – произнесла Валентина.

Александров шагнул вперёд – я поднял на уровень груди руки и снова преградил ему дорогу. Аркадий растерянно моргнул, застыл на месте. Он запрокинул голову и посмотрел мне в лицо.

– Мужики, погуляйте часа два, – сказал я. – Как мы с вами и договаривались. Пришло время.

Встретился взглядом с глазами Александрова, затем посмотрел на Давтяна.

Аркадий кивнул и с нотками обиды заявил:

– Мы сейчас уйдём. Не беспокойся. Я только переоденусь.

Он чуть склонился вперёд, но не сошёл с места: его придержал Давтян. Нарек положил Александрову руку на плечо. Приблизил свою голову к уху Аркадия.

– Арик, ты слышал, о чём Серик попросил? Плавки нам пока не нужны. Зачем они нам прямо сейчас? Сейчас мы музыку на улице послушаем. Свежим воздухом подышим. Чуть позже за плавками зайдём. Купаться ведь пойдём…

Давтян поднял на меня глаза и спросил:

– Через два часа?

– Двух часов хватит, – сказал я.

– Купаться пойдём не раньше, чем через два часа, – заявил Давтян. – Понял?

Александров дёрнул плечом, но руку Нарека с него не сбросил.

– Не понял, – ответил он. – Почему не сейчас? Я только…

– Не сейчас, Арик. Не сейчас.

Давтян снова дёрнул Александрова за плечо.

Аркадий на шаг попятился. Он гневно посмотрел на Нарека.

– Почему…

– Арик, ты забыл? – сказал Давтян. – Мы только сегодня днём пообещали Серику, что освободим ему на два часа нашу общую комнату. Как только он нас об этом попросит. Он попросил. Только что. Ты разве его не услышал?

Александров растерянно моргнул.

Гневные морщины исчезли с его лба. Аркадий повернулся ко мне.

– Что… – произнёс он. – Сергей, это правда? Ты… Уже?

Я кивнул и почесал живот.

– Уже. И буду ещё.

Александров приподнял брови, глубоко вдохнул. Глуповато улыбнулся. Качнул головой.

– Ну, ты даёшь! – выдохнул он. – Мы же совсем недавно… м-да. Когда ты успел?

Я улыбнулся и сказал:

– Все вопросы потом, товарищи. Сейчас я занят. У меня… дела. Важные. Хорошей вам ночи.

Взмахнул рукой.

– И тебе… хорошей ночи, – едва слышно ответил Аркадий.

Давтян улыбнулся, тряхнул кулаком.

– Молодец, Серик, – заявил он. – Настоящий мужик. Гордимся тобой.

Порошин и Рита озадаченно переглянулись.

Кудрявцева фыркнула.

* * *

– Ушли, – сказал я.

Увидел, что Алёна снова закуталась в простыню. Она уже допила кофе, поставила на тумбочку кружку. В её широко открытых глазах отражался проникавший в комнату с улицы лунный свет.

Я улыбнулся и заявил:

– Прекрасно смотришься в кадре, товарищ Лебедева. Сейчас отработаю с тобой пару постельных сцен. Смотри и запоминай.

* * *

Мы с Алёной покинули комнату за пять минут до оговоренного с моими соседями по комнате срока. В это время за окном ещё звучал голос Петра Порошина и бренчала гитара. Я проводил Алёну до лестницы. Пожелал ей спокойной ночи. Лебедева ушла наверх, к своей комнате – я вернулся к себе и бесстрашно шагнул под холодные струи душа: иди на пляж я попросту поленился.

Давтян и Александров тоже не пошли этой ночью купаться. Я слышал сквозь сон, как они вернулись с гулянки – за пять минут до их возвращения на улице стихло бренчание гитарных струн. Нарек и Аркадий вернулись в комнату осторожно, едва ли не на цыпочках. Огляделись. Убедились, что рядом со мной не спала женщина – обменялись шутками.

Они храпели в два голоса, когда я проснулся на рассвете. Будто бы в ответ на их храп на улице гневно перекрикивались чайки. Солнце сонно выбиралось из моря и неохотно заползало на небо. Я умылся, оделся и в хорошем настроении отправился на пробежку. Занимался на брусьях и на турнике, вспоминал подробности прошедшей ночи.

Едва я протиснулся через щель в заборе, как услышал:

– Сергей, я утром подумала и поняла, что ты мне вчера приврал. Ты наверняка помнишь название хоть одного фильма, в котором снялась Любовь Орлова. Иначе попросту не может быть…

* * *

– Как её зовут, Серик? – спросил Давтян. – Когда ты нас с ней познакомишь?

Я покачал головой, окинул взглядом расставленные на столе блюда. Сегодня на завтрак нам подали манную кашу и оладьи со сметаной. В стакане я увидел подкрашенное молоко с чуть смятой пенкой: какао.

– Дама предпочла сохранить инкогнито, – сказал я. – Пока она для вас останется прекрасной незнакомкой. Так надо.

Александров прижал столовым ножом кубик жёлтого сливочного масла к куску чуть подсохшего белого хлеба. Хитро сощурил глаза, взглянул поверх моего плеча и ухмыльнулся.

– А чего тут гадать? – сказал он. – Вон, Нарек, посмотри туда. Видишь, как эта рыженькая сегодня отводит от нас глаза? Небось, подумала, что мы её вчера заметили. Стесняется. Видишь? Ведь это она вчера была с тобой, Сергей?

Я поднял руки. Не обернулся.

Сказал:

– Без комментариев, мужики.

– Точно, она, – заявил Александров. – Я угадал.

Он усмехнулся и сунул ложку в кашу.

Давтян взглянул мимо меня, неуверенно повёл плечом.

– Какие у тебя планы на сегодняшний день, Серик? – спросил он. – Пётр предложил после обеда прогуляться на какую-то Птичью скалу, с которой рассматривают алые паруса. Оттуда до деревни недалеко. Заглянем в магазин. С нами пойдёшь?

Я покачал головой и заявил:

– После завтрака лягу спать. Наберусь сил: вечером рассчитываю на продолжение банкета – заранее вам об этом говорю. Так что вы, мужики, сразу возьмите с собой плавки… и всё остальное. Сегодня я снова закроюсь в комнате до полуночи.

* * *

Перед обедом меня разбудил Александров. Он потряс меня за плечо, выждал, пока я сфокусировал взгляд на его лице. Аркадий протянул мне «маленькую» чёрно-белую фотографию.

– С тебя пятьдесят копеек, Сергей, – сказал он.

Я уселся на кровати, громко и протяжно зевнул. Поблагодарил Аркадия, вручил ему пять десятикопеечных монет (мелочь я хранил в ящике тумбочки). Протёр глаза и взглянул на фото.

Принесённая Александровым фотография очень напоминала ту, которую мне дал Сергей Петрович Порошин. С той лишь разницей, что на фотографии теперь были не шестеро, а девять человек.

Люди на фото стояли в два ряда. Пётр, я, Нарек и Аркадий – мы улыбались на заднем плане (Пётр Порошин замер около пальмы). Ольга, Рита, Валентина, Вася и Серёжа Порошин стояли перед нами.

– Прекрасно, – пробормотал я. – Найди отличия… все три новых лица.

* * *

Мои соседи, как и запланировали, в начале второй половины дня ушли: на Птичью скалу и в деревню. Я с ними не пошёл (Нарек и Аркадий меня почти и не уговаривали). Попросил, чтобы они купили вина. Выделил на закупки купюру в двадцать пять рублей. Александров при виде неё одобрительно присвистнул. А я снова отметил: всё ещё не воспринимал советские банкноты, как деньги – для меня они выглядели, словно забавные фантики или как «бумажки» из игры «Монополия».

Давтян и Александров ушли – я вынул из рюкзака старую фотографию и сравнил её с той, которую получил сегодня. Я сознательно заказал у фотографа «маленькую», чтобы сравнить её с той, взятой у Сергея Петровича. Отметил: тень от пальмы на «свежем» фото лежала на песке иначе. Появились три новых персонажа. Порошины, Рита и Валя выглядели в точности такими же, как и на «прошлом» фото. Не изменилась и надпись. Она по-прежнему гласила: «Чёрное море, пансионат „Аврора“, 1970 год».

* * *

Спать я не лёг – отправился на пляж. Фотограф не обманул мои ожидания: я обнаружил его неподалёку от арки. Он прислонил к забору пальму, жадно пил из тёмной стеклянной бутылки пиво.

После обеда я стал его первым клиентом. Сфотографировался рядом с пальмой: в импортных плавках на фоне морских волн и безоблачного неба. Заказал «большое» фото – как и обещал Лебедевой.

Фотограф меня заверил, что в понедельник после обеда я заберу у него заказ здесь же: на пляже пансионата. Я сполоснулся в море, но на пляже не задержался. Прикинул, что ещё посплю до возвращения моих соседей по комнате.

* * *

Алёна постучала в дверь вечером, едва только за окном ожила гитара, и зазвучал голос Петра Порошина. Лебедева принесла с собой сладковатый запах французских духов. Посмотрела мне в глаза, улыбнулась.

«…И даже сам я не заметил, как ты вошла в мои мечты…» – это Порошин перепевал на улице (около неработающего фонтана) песню, которую я вчера вечером услышал в исполнении Муслима Магомаева.

Я впустил Лебедеву в комнату и спросил:

– Кофе будешь?

– Буду, – ответила Алёна. – Чуть позже. Через пару часов.

* * *

Комнату мы освободили ближе к полуночи (выпили напоследок по чашке кофе). Выходили осторожно, будто шпионы. Я прошёлся по коридору – просигналил Алёне, что «путь свободен». Лебедева поспешила вверх по лестнице. Я запер дверь комнаты и неспешно спустился к выходу. На ступенях задержался, огляделся. Пётр Порошин продолжал концерт. Рядом с ним на лавке сидела Ольга. Давтян и Кудрявцева заняли места напротив Петра. По соседству с ними разместились Рита и Аркадий. Вася и Серёжа ещё не отправились в комнату – развлекались около нерабочего фонтана. На площадке около фонтана собралось примерно три десятка человек. Зрители Петиного выступления стояли и на балконах: курили, прислушивались к пению Порошина.

Из жилого корпуса я вышел незамеченным (не увидел, что бы кто-либо повернул лицо в мою сторону). Спокойно спустился по ступеням, свернул к зелёному деревянному забору и замер там в полумраке. Слушал голос Порошина; слышал, как шумел на пляже за забором прибой. Пётр исполнил полторы песни, пока я дожидался Лебедеву. Он только приступил к исполнению новой композиции, когда я заметил на ступенях у входа в жилой корпус пансионата стройную женскую фигуру. Алёна вздрогнула, когда я шагнул к ней из-под деревьев. Узнала меня, схватила меня под руку. Пока шли до арки, мы почти не разговаривали. Будто переживали, что наши голоса услышат и узнают. Под аркой мы синхронно глубоко вдохнули.

– Как же здесь хорошо! – сказала Алёна.

Этой ночью я впервые вошёл в море вместе с Лебедевой. Алёна держала меня за руку, будто бы опасалась, что потеряется в темноте. Море казалось тёплым; волны покачивали нас, словно убаюкивали. В море мы с Алёной снова целовались. Её губы сменили вкус: стали горько-солёными, как морская вода. В вышине над нами застыла луна. Она нарисовала перед нами уходившую к горизонту дрожащую серебристую дорогу. К этой дороге мы с Лебедевой плыли вместе. Алёна то и дело поворачивала голову и смотрела мне в лицо. В лунном свете мне показалось, что улыбалась она печально. Зато моё сердце билось ровно и спокойно. Море, луна, звёздное небо и красивая женщина – этого вполне хватило для хорошего настроения.

* * *

Мы сидели в полумраке на пляже. Тёплое плечо Алёны прижималось к моему плечу. Смотрели, как накатывали на берег волны. Наблюдали за тем, как оседала на песок морская пена.

– Сергей, ты говорил, что у всех мужчин есть кумиры, – сказала Лебедева, – на которых они равняются. На кого равняешься ты?

Алёна взглянула на меня – наши взгляды встретились.

Я пожал плечами, ответил:

– Понятно на кого. На Арнольда… на борца Александра Медведя.

– Почему на него?

– Я раньше тоже занимался борьбой. Александр Медведь шестикратный чемпион мира. Всякий мужчина стремится к победам. Такова наша сущность. Я тоже стремлюсь к победам: всегда и везде.

Алёна сверкнула глазами.

– Одна победа у тебя, Серёжа, в пансионате уже есть, – сказала она. – Гордись собой. Ты вскружил голову заезжей актрисе из Москвы. Я не планировала курортный роман. Честное слово. Ты меня победил. Ты доволен победой?

Я покачал головой.

– Победы достаются в сражениях с другими мужчинами. Настоящие мужчины с женщинами не сражаются. Но я рад, Алёна, что ты изменила своё решение. Я за тебя рад. Где бы ещё ты встретила такого шикарного кавалера, как я?

* * *

Ночью я поспал чуть больше четырёх часов. На рассвете проснулся без будильника, отправился на пробежку. Утром на пляже снова встретил Лебедеву – Алёна зевала, но улыбалась.

Большую часть воскресного дня я провёл в столовой или в кровати. Александров пошутил: сказал, что я перешёл на ночной образ жизни. Я усмехнулся ему в ответ. Не уточнил, что подобную жизнь вёл давно: к ней меня приучила работа в ночном клубе.

Вечером в воскресенье снова пришла Алёна – сигналом для её появления послужило пение Петра Порошина. До полуночи мы вновь не выходили из комнаты. А после полуночи плескались в морских волнах.

* * *

Фотограф не обманул – я получил свой заказ в понедельник. Продемонстрировал фотографию задержавшимся в комнате Нареку и Аркадию. Через плечо Александрова я и сам снова взглянул на своё чёрно-белое изображение. Фотограф сработал хорошо: мои мышцы на фотографии выглядели рельефными, а улыбка весёлой и наглой.

– Серик, ты здесь на киноактёра похож, – заявил Давтян. – Высокий, крепкий, красивый. Одним словом: красавчик. Твои фотографии можно в киосках, как открытки женщинам продавать.

– На иностранного киноактёра он похож, – уточнил Аркадий. – На французского или на итальянского. Особенно в этих своих контрабандных плавках. В таких трусах советские люди не загорают.

– Я бы тоже такие плавки купил, – сказал Нарек. – И куплю! В следующем году, когда буду во Владивостоке.

– Лучше кофе оттуда привези, – сказал Александров. – Мужики, может, по чашке кофе выпьем?

* * *

– Красавчик! – сказала Алёна.

Она оторвала взгляд от моей фотографии, взглянула на оригинал.

– А ведь я действительно повешу твоё фото в гримёрке, – сказала Лебедева. – Только никому не скажу, кто ты и откуда. Посмотрим, что наши девчонки нафантазируют. Представляю, как они меня будут о тебе расспрашивать.

«…Отчего, отчего, – пел за окном Пётр Порошин, – отчего так хорошо…»

Сегодня днём Пётр в очередной раз попытался выманить вечером на улицу, чтобы я составил ему компанию во время концерта. Но я ответил Порошину, что у меня вечерам будет иная концертная программа.

Я обнял Лебедеву, прижал её к себе.

Посмотрел ей в глаза и сказал:

– Алёна, тебе будет о чём рассказать подругам. Я позабочусь об этом. Прямо сейчас.

* * *

В ночь с понедельника на вторник я на пляж не пошёл – взбодрился холодным душем. Дождался Лебедеву, сидя в кресле: на площадке между вторым и третьим этажами.

После полуночи я под руку с Алёной прогулялся по аллеям пансионата. Во время этой прогулки Лебедева была немногословна. Она всё больше слушала меня и будто бы рассеяно посматривала по сторонам.

Расстались мы с ней в начале третьего ночи – как обычно, около ведущих на третий этаж жилого корпуса ступеней. Поцеловались на прощанье, попрощались «до завтра», пожелали друг другу спокойной ночи.

На рассвете я в хорошем настроении отправился на пробежку. Позанимался на спортплощадке.

Вот только на этот раз, во вторник утром, около дыры в заборе я Алёну не встретил. Пляж был безлюдным. Грозно шумели волны, а у меня над головой нервно орали рано пробудившиеся чайки.

Глава 19

– Серик, ты сегодня странный, – сказал Давтян. – Хмуришься, молчишь. Смотришь по сторонам, как будто кого-то потерял. Что случилось? Скажи нам. Ты поругался вчера со своей подругой?

Александров взглянул мимо меня – в сторону стола, где обычно сидела конопатая девица. Девица пока в столовую завтракать не явилась, хотя мы пришли сюда в обычное время.

В зале столовой гудели человеческие голоса, позвякивала посуда.

– Всё нормально, – сказал я. – Не выспался, наверное.

Давтян и Александров переглянулись.

– Мне тоже кажется, что они поругались, – сообщил Аркадий. – Я вот так же себя вёл перед разводом. Хмурился, молчал – мне об этом все друзья говорили. Сам себя грыз изнутри. Думал, что это я во всём виноват.

– Серик, расскажи нам, – предложил Давтян. – Тебе легче станет. Вот увидишь.

Я пожал плечами и ответил:

– Нечего мне рассказывать, мужики. Она не пришла сегодня утром. Наверное, проспала. Такое бывает. Сомневаюсь, что у неё было время высыпаться днём, как это сделал я. Вот и результат. Вечером с ней встречусь.

* * *

В обед за завтраком мы снова увидели за соседним столом конопатую девицу.

Александров указал на неё взглядом.

Я покачал головой и впервые признался, что «это не она».

* * *

Вечером я больше получаса лежал в комнате: один, в полумраке. Смотрел на потолок, слушал пение Петра Порошина. Прислушивался – не раздастся ли знакомый стук в дверь. Затем я всё же зажёг свет, взял в руки журнал «Советский экран», который Давтян всё ещё не вернул Порошиным. Снова открыл журнал на статье о молодой звезде советского кино Елене Лебедевой. В очередной раз ознакомился с биографией и фильмографией Алёны, вновь рассмотрел её лицо на иллюстрациях.

За час до полуночи я обнаружил, что нервно покусываю губы. Ухмыльнулся, бросил журнал на стол. Решительно встал с кровати. В чём был (в шортах, в белой футболке, в пластмассовых тапках), в том и пошёл на улицу. Немного постоял на ступенях около входа в жилой корпус. Боролся с желанием вернуться в комнату. Не пошёл и на пляж. Вместо этого присоединился к столпившимся на площади около фонтана людям. Меня тут же заметили Давтян и Александров. Увидел меня и Пётр.

Порошин улыбнулся, завершил музыкальную композицию.

Приглушил рукой струны и сказал:

– Серёга, молодец, что пришёл. Сыграй нам что-нибудь. Я пока перекурю.

– Легко, – ответил я.

Порошин освободил место на скамье, вручил мне гитару.

Я уселся рядом с Ольгой, проверил настройку инструмента.

Отыграл вступление и запел:

– На ковре из жёлтых листьев в платьице простом…

…Сегодня я исполнил пять песен – все они были из моего «университетского» репертуара. Сорвал свою порцию оваций. Натёр отвыкшие от касаний к струнам подушечки пальцев. После полуночи Ольга и Пётр Порошины повели Василия и Серёжу спать. Я вернулся в жилой корпус вместе с ними (хотя Аркадий, Нарек, Рита и Валентина пригласили меня на ночную прогулку – гулять я не пошёл). Запаха Алёниных французских духов на лестнице и в коридоре около двери своей комнаты я не почувствовал.

Ночью Алёна не пришла.

В среду утром, после зарядки, я снова не встретил Лебедеву на пляже.

* * *

Днём я разговорился с вахтёршей. Дежурившая в коморке на первом этаже женщина обычно была неразговорчивой. Но сегодня под напором моего обаяния она оттаяла. Называла меня «Серёженькой», угостила печеньем и карамельками. Мы выпили по чашке растворимого «контрабандного» кофе, посплетничали.

Ни о каких заселившихся в пансионат артистах женщина не слышала. Призналась, что несколько раз видела «странную» молодую женщину в соломенной шляпе и с родинкой под губой. Вот только ни номер её комнаты, ни даже этаж не вспомнила. Зато заверила меня, что вчера в пансионате не было «несчастных случаев».

– … Всё, как обычно, Серёженька, – сказала она. – Врачи тут не появлялись, никто вчера не утоп. Я бы точно узнала, если б стряслось что-то эдакое. Всё как обычно, Серёженька. Люди, как люди: мусорят, орут, ругаются.

* * *

– Она не утонула, – сказал Александров. – Я поговорил со спасателями на пляже. Ни вчера, ни сегодня, ни даже позавчера никто на пляже и около пансионата не утонул и не пропал без вести. Может, твоя подруга уехала? Что-то случилось, и она умчалась отсюда. Впопыхах с тобой не попрощалась: опаздывала на автобус.

Я пожал плечами, ответил:

– Возможно. Скорее всего, так и было.

Я заглянул в тарелку. На обед сегодня подали гречневый суп. В другой предназначенной мне тарелке лежали серо-белые макароны и две румяные сосиски.

– Что думаешь делать, Серик? – спросил Давтян. – Ты же не допустишь, чтобы женщина испортила тебе отдых? Сегодня снова будут танцы. Там соберутся все красивые женщины пансионата. Умницы, красавицы. Выбирай любую! В прошлый раз у меня глаза разбегались: будто в цветочной оранжерее побывал!

– Можно и раньше выбрать, – сказал Александров.

Он взглядом указал мне за спину и сообщил:

– Сергей, рыженькая по-прежнему с тебя глаз не сводит.

– Она и на танцы придёт, – сказал Нарек. – В прошлый раз я её там видел. Вон, она и сейчас с подружками о чём-то договаривается. Наверняка уже вечерние танцы обсуждают.

Позади меня прозвучал заразительный звонкий девичий смех. Давтян и Александров улыбнулись, приосанились.

Я хмыкнул, качнул головой и окунул ложку в суп.

* * *

Всё же поддался на уговоры Нарека и Аркадия: вечером отправился вместе с ними на пляж. Шёл я во главе нашего отряда вместе с Петром Порошиным. Как и Петя, я глазел на загорелые женские тела, которых вблизи пляжа было предостаточно. Рассказывал Порошину о песнях, исполненных мною вчера вечером. Я в очередной раз отметил, что быть представителем Дальнего Востока среди москвичей, в моём случае – превосходное прикрытие. Все мои странности жители столицы объясняли расстоянием от Москвы до Владивостока. Я им казался представителем иной культуры и едва ли не иного мира.

Нарек и Валентина шли позади нас. Поначалу они беседовали о своих московских делах. Но вскоре притихли: прислушивались к моим рассказам. Я пару раз обернулся. Нарочно проигнорировал взгляд Кудрявцевой. Посмотрел на шагавших рука об руку Аркадия и Риту. Отметил, что эта парочка на мою болтовню внимания не обращала – они увлеклись собственной беседой и вместе следили за Василием, подбиравшим по пути к пляжу с земли блестящие крышки от бутылок. Ольга Порошина и пятилетний Сергей Петрович замыкали шествие – Серёжа шмыгал носом и выслушивал строгие мамины нотации.

На пляже наша организованная группа оккупировала участок земли около будто бы неуничтожимой земляной крепости. Разбились на парочки «мальчик-девочка». Детям постелили на песке отдельное одеяло. Я остался в одиночестве. Сложил свою одежду рядом с вещами Порошиных и сразу же пошёл к воде. Меня догнал Пётр и снова предложил заплыв к буйкам. Я согласился. Улыбнулся выходившим из воды женщинам – их взгляды вернули мне хорошее настроение. Пробрался на глубину между замершими на мелководье пенсионерами и детишками. С головой окунулся в тёплую морскую воду.

Заплыв к буйкам я снова выиграл. Особенно не напрягся, но всё равно опередил Порошина на три-четыре метра. Махнул уплывшему в направлении турецкого берега Петру рукой. Улёгся на воду, зажмурил глаза. С четверть часа после заслуженной победы я лежал на спине, покачивался на волнах. Смотрел на небо, на облака и на чаек. Сообразил вдруг, что уже несколько дней не думал ни о генеральской жене, ни о разыскивавших меня в двухтысячном году служителях закона. Те события теперь казались давними и подзабытыми. Словно между ними и сегодняшним днём прошло как минимум тридцать лет.

– … Что плохого в том, что я помогаю хорошим людям? – говорил Давтян.

Обращался он не только к нахмуренному Александрову, но и к прислушивавшимся к их беседе женщинам: Ольге, Рите и Валентине. Я остановился в двух шагах от Нарека – с моих рук и ног на песок падали капли морской воды. Я проигнорировал взгляд Кудрявцевой, улыбнулся Рите. Взглянул на копошившихся около стен песчаной крепости детей.

– Почему же ты не помогаешь всем? – спросил Аркадий. – Почему твои дружки получают хорошие куски мяса, а все остальные граждане довольствуются жилами и костями? Или прочие советские граждане не «хорошие люди»? Что бы ты знал: для закона нашей страны все граждане Советского Союза равны. Об этом написано в нашей конституции. Почитай, если не веришь. Так почему для вашего магазина есть категория граждан, которая «равнее» других?

Александров развёл руками.

Нарек вздохнул и покачал головой.

– Законы страны я уважаю и соблюдаю, – ответил он. – Спроси кого угодно. Они тебе скажут, что Нарек Давтян законопослушный гражданин. Какие законы я нарушу, если помогу другим работникам гастронома? Никаких. Моя работа, Арек – рубить говяжьи и свиные полутуши. Свою работу я выполняю честно. Никаких других денег, кроме положенной мне по закону заработной платы, я за это не получаю. Где ты видишь здесь нарушение закона, Арик?

– По закону, всё полученное магазином мясо ты должен выложить на прилавок!..

– Почему я такое должен, Арик? Назови мне этот закон. Ты наверняка его неправильно понял. Я только рублю мясо, Арик. Я ничего не выкладываю на витрины. Это не моя работа. Если я и выполняю её, то только по доброте душевной. Потому что помогаю коллективу. Не все справляются со своими обязанностями так же быстро и хорошо, как я. Поэтому я и выполняю дополнительную работу. Что плохого в том, что я отдам товар напрямую покупателям?

– Ты отдашь мясо своим дружкам…

– Конечно, Арик! – заявил Давтян. – Я отдам товар тем, кто меня об этом попросит. Я выполняю ту работу, за которую мне не платят. Мне за это премию должны выписать, а не законом угрожать. Я не хожу в зал, Арик. Я мясо рублю. Ты видел мой халат? Как я в таком по торговому залу пойду? Поэтому я и помогаю продавцам только в подсобных помещениях. Мясо купят быстрее – быстрее наше любимое государство получит за него деньги. Всем хорошо…

– Кроме обычных покупателей, – сказал Александров.

Нарек вздохнул, поднял взгляд к небу.

– Все покупатели магазина обычные, Арик, – сказал он. – Перед законом, но не передо мной. Моя работа, Арик, трудная. Работа с покупателями в неё не входит. Но человек я добрый и отзывчивый. Особенно для друзей. Вот и получается: я сам решаю, для кого бесплатно поработаю. Что в этом противозаконного? Ведь ты же, Арик, не трудишься в бухгалтерии. Ты ловишь преступников. Но обязательно поможешь симпатичной бухгалтерше, если… кхм.

Давтян посмотрел на Риту и тут же продолжил:

– Вот так же и я, Арик. Лишнюю работу на себя не беру. Но и не отказываю друзьям. Да и как им откажешь? Ведь сам их часто прошу об услуге. То друг из ЦУМа мне сообщит о поступлении к ним на склад югославской обуви. То приятель-официант из ресторана поможет найти свободный стол в праздничный день. То знакомый… товарищ из проверяющей инстанции выпьет со мной по-дружески чашку чаю. В их рабочие обязанности, Арик, всё это тоже не входит.

– Мне нравится югославская обувь, – сказала Кудрявцева.

Она стряхнула песчинки, прилипшие к тёмным волоскам на плече Нарека.

– Югославская обувь нравится всем, Валечка, – ответил Давтян. – И финская тоже. Ты бы видела, какие привозят осенью в ЦУМ зимние финские сапожки. Прелесть, а не сапожки! Мы вместе с тобой сходим в магазин, и ты выберешь себе самые удобные. У меня там в обувном отделе работает давний приятель. Он тебе подскажет, какие модели самые надёжные. Хороший он человек, отзывчивый… для друзей. И очень честный: обычно выполняет только свою работу на складе.

Давтян ладонью накрыл Валины пальцы – Валентина не отдёрнула руку.

– Мне тоже нравится финская зимняя обувь, – произнесла Рита.

Она нерешительно улыбнулась.

Нарек кивнул, взглянул на Александрова.

– Вот и ты сходи в ЦУМ, Риточка, – сказал он. – Вместе с Аркадием. Когда у него будет выходной. Вот увидишь: в наших советских магазинах работают только честные продавцы. Аркадий не найдёт к чему придраться. Работники в ЦУМе все, как один, соблюдают закон и выполняют свои служебные обязанности. Мастера своего дела! Другие там не задерживаются: это же Центральный универсальный магазин. Они вам честно покажут всё, что вы найдёте на витринах.

Давтян улыбнулся – Александров нахмурил брови.

* * *

Во время ужина Нарек снова спросил:

– Серик, так ты пойдёшь с нами на танцы?

Он краем скатерти протёр нож и вилку, придвинул к себе тарелку.

Александров прервал расправу над запеканкой, поднял на меня глаза.

– Серёга, твоя подруга точно уехала, – сказал он. – Сомневаюсь, что она просто морочит тебе голову. Если только она не дурочка. Она же понимала: её место рядом с тобой тут же займут. Здесь желающих стать твоими подругами пруд пруди. Вон, как женщины на тебя смотрят: как кошки на тарелку со сметаной.

Аркадий рукой указал в сторону соседнего стола, где ужинала конопатая девица с подругами.

Девицы будто заметили его жест: их голоса у меня за спиной стихли.

– Я тоже не верю, Серик, что та женщина тебя бросила, – сказал Давтян. – Уехала она, в этом я с Ариком согласен. Возможно, она и приходила к тебе, что бы попрощаться. Да ты её стук не услышал: проспал. Или она сильно спешила: теперь трясётся в вагоне поезда и вспоминает о тебе. Ты хоть телефон её московский знаешь?

Я улыбнулся и сказал:

– Всё нормально, мужики. Не пришла, так не пришла. Летний отдых на этом не закончился. Не переживайте за меня. Ешьте спокойно: запеканка остывает. Горевать я точно не планирую. Было бы из-за чего. Сколько этих женщин было, и сколько их ещё будет. На счёт танцев я пока не решил. Подумаю. Пойду, если будет настроение.

* * *

Я всё же пообещал Александрову и Давтяну, что пойду на танцы. Но к конопатой девице в столовой не подошёл, как предложил мне Александров. Я сказал Аркадию, что без проблем найду себе пару для медленных танцев уже там, около танцплощадки. Заявил, что не сделаю выбор, пока не ознакомлюсь со всем «меню».

Я заметил, как занервничал поле этих моих слов Давтян. Я усмехнулся, заверил его, что ухаживания за Валей Кудрявцевой в мои планы не входили. Пояснил Нареку, что уже считаю Валентину его женщиной – что бы по этому поводу ни думала сама Кудрявцева. Сказал: что с женами и подругами приятелей я даже не флиртую.

Вечером я снова побрился, нарядился в футболку и в джинсы; брызнул на себя туалетной водой. Отрепетировал около зеркала в ванной комнате радостную улыбку. Наблюдал за тем, как собирались на танцевальную вечеринку Давтян и Александров. Смотрел на то, как они чистили щёткой брюки, натирали ваксой обувь, причёсывались.

В комнату постучали.

Первым навстречу гостям ринулся Аркадий – я в это время любовался в окно уже подкрашенным в цвета заката небом.

– Сергей! – крикнул Александров. – К тебе пришли.

В голосе Аркадия я услышал удивление.

Подошёл к двери – увидел стоявшую у порога женщину в белом сарафане, украшенном узором из чёрных горошин. Посмотрел на соломенную шляпу, на очки с большими тёмными стёклами, на родинку у женщины под губой.

– Здравствуй, Серёжа, – произнесла Лебедева. – Я пришла, чтобы извиниться.

– Привет, Алёна, – сказал я. – За что ты собралась извиняться?

– За то, что исчезла без предупреждения. Прости.

– Ты не моя жена. Отчитываться передо мной ты не обязана.

– Знаю, Серёжа, – ответила Лебедева. – Но всё же. Я поступила некрасиво.

Я пожал плечами и спросил:

– Войдёшь?

Посторонился.

Алёна сняла очки; подняла на меня глаза, украшенные кровавыми пятнами от лопнувших сосудов. Три секунды она молчала – я разглядывал Алёнины опухшие веки и тёмные круги вокруг её глаз.

– Сергей, может, выйдем на улицу? – спросила Лебедева. – Прогуляемся, поговорим?

Глава 20

Алёна надела очки, посмотрела себе под ноги. Я сдержал желание снова рассмотреть её лицо; слушал, как сердце в груди подсчитывало наши шаги. В коридоре и на лестнице мы с Лебедевой не разговаривали. Шли рука об руку. Аромат моей туалетной воды смешивался в воздухе с запахом табачного дыма. Сверху и снизу от меня звучали громкие голоса и смех. Мы встретили по пути несколько шумных компаний, которые наверняка сейчас направлялись в сторону танцплощадки. На первом этаже я улыбнулся хмурой вахтёрше – та кивнула в ответ и пожелала мне хорошего вечера.

У выхода из жилого корпуса я на секунду остановился – окинул взглядом площадь около фонтана. Отметил, что там сейчас было многолюдно. Поэтому я не пошёл к скамейкам, а спустился вместе с Алёной по ступеням и сразу же повернул на аллею. С каждым шагом мы всё дальше отдалялись от танцплощадки. Я невольно вспомнил, как шёл этим же путём в первую ночь пребывания в пансионате. Мои мысли скользнули в воспоминания глубже: туда, где я впервые тогда услышал Алёнин голос. Я улыбнулся, когда вспомнил, что Лебедева тогда назвала меня Ихтиандром.

– Серёжа, я завтра уезжаю, – сказала Алёна.

Звуки её голоса снова прогнали по моей коже стаю мурашек. Лебедева всё же взяла меня под руку. Она сняла очки, взглянула мне в лицо. Я вновь увидел тени вокруг её глаз. Сейчас они были не столь заметны, как в освещённом коридоре.

– Я потому и пришла сегодня, – сообщила Алёна. – Чтобы извиниться и чтобы попрощаться. Оттягивала этот момент. Думала: будет более подходящее время для прощания. Не хотела, чтобы ты, Серёжа, увидел меня… такой.

Она взмахнула очками у себя перед лицом.

Подали голос цикады – они будто повиновались взмаху дирижёрской палочки. Ветер запутался в ветвях ивы: он покачал похожими на щупальца морского чудовища ветвями и пошелестел листвой.

Лебедева повела плечом.

– Решила, что до завтра ничего не изменится, – сказала она. – Я только изведу себя мыслями о том, что обидела тебя, и что ты считаешь меня неблагодарной самовлюблённой актриской из Москвы. Хотя… я такая и есть… была.

Я усмехнулся и ответил:

– Алёна, у нас был обычный курортный роман. Какие могут быть обиды? Мужчины вообще не обижаются, чтобы ты знала. Мы только иногда огорчаемся. Но это не тот случай. Мы сразу с тобой обозначили: курортный роман останется на курорте.

Я пожал плечами, добавил:

– Алёна, ты красивая женщина. Умная, интересная. К тому же – кинозвезда. Мне с тобой было хорошо. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Поэтому не грузись. Спокойно возвращайся домой. В свою привычную московскую жизнь.

Я повернул голову, взглянул на Лебедеву.

Пробившиеся сквозь листву деревьев лучи закатного солнца окрасили Алёнино лицо в золотистые тона. Но они не спрятали окружавшие глаза Лебедевой тёмные пятна.

– Неважно выглядишь, просто Алёна, – сказал я. – Сегодня ты не похожа на кинозвезду Елену Лебедеву. Ты будто только-только вышла из запоя. Или двое суток провела без сна. Что у тебя стряслось? Помощь моя тебе нужна?

Лебедева сжала холодными пальцами мою руку. Я заметил, как она вдохнула и приоткрыла рот. Но Алёна будто бы передумала говорить: она снова сомкнула губы, выдохнула и чуть заметно качнула головой. Опустила взгляд на подрумяненные светом заката тротуарные плиты – тень от шляпы скрыла её лицо подобно траурной вуали. Справа от нас будто бы сомкнули свои ряды деревья, они преградили путь солнечному свету. Небо над головой ещё не почернело, но на аллее впереди нас вдруг сгустился мрак. Подстриженные кусты превратились в тёмную изгородь.

Алёна покачала головой.

– Ты мне ничем не поможешь, Серёжа, – сказала она. – Не обращай внимания на мой внешний вид. Я сегодня… не в форме.

– И всё же. Что произошло?

Я заметил, что Алёна подстроилась под мои шаги. Мы шли нога в ногу. Неспешно.

– Прошлой ночью у меня случился очередной приступ, – сказала Лебедева. – Под утро. Такое случается… теперь. В этом никто не виноват. Это такая болезнь, Серёжа. Очень болела голова. Поэтому я к тебе и не приходила.

Алёна повернулась ко мне, улыбнулась – её улыбка мне показалась невесёлой, будто бы вымученной.

– Что за болезнь? – спросил я. – Как её лечат? Какие нужны лекарства?

Лебедева тряхнула шляпкой.

– Лекарства… у меня есть, Серёжа, – ответила она. – Всё есть. Ты не волнуйся. Твоя помощь мне не нужна.

Алёна убрала за ухо выскользнувшую из-под шляпы прядь волос.

– А деньги? – поинтересовался я. – Деньги на лекарства и на лечение нужны?

Алёна снова вымучила улыбку, погладила меня по руке.

Наши взгляды встретились. Лебедева вздохнула.

– Денег мне хватает, Серёжа, – сказала она. – Не волнуйся. Если понадобится больше – возьму у родителей.

Алёна спрятала лицо в тень; передёрнула плечами, словно озябла.

Только сейчас я заметил, что уже не слышал звуки музыки. Всё громче трещали цикады, шелестел листьями ветер и гудел за стеной из деревьев морской прибой.

– Что за болезнь у тебя? – спросил я. – Почему болела голова? Болела не по-детски – это видно по твоим глазам.

– Я так плохо выгляжу?

Алёна посмотрела на меня из-под бровей.

– Не уходи от ответа, – сказал я. – Рассказывай.

– У меня в голове опухоль, Серёжа.

Лебедева прикоснулась к своему виску дужкой очков.

– Плохая опухоль, – сказала она. – Неоперабельная. Сказали, что я точно проживу с ней ещё год. В лучшем случае: два года, если буду лечиться. Но намекнули, что это вряд ли будет нормальная жизнь: не такая, как раньше.

Алёна посмотрела мне в глаза – снова изогнула губы: её гримаса в этот раз не походила на улыбку.

– Голова у меня болела и раньше, Серёжа. Были и головокружения, и слабость. Я списывала всё это на усталость: работала много, мало спала. В июне на репетиции потеряла сознание. Вызвали скорую. Я очутилась в больнице.

Лебедева развела руками.

– Знаю, что должна была обратиться к врачам раньше, – сказала она. – Может, тогда бы всё было иначе. Но теперь уже поздно. Можно только отсрочить неизбежное. Да и то: ненадолго. Промежутки между приступами становятся всё меньше. Таблетки и уколы помогают только отчасти – но всё хуже. Дальше будет всё больше боли и всё меньше привычной жизни. Даже не знаю, Серёжа, что лучше: год, или целых два года таких мучений. Театр, роли в кино – скоро всё это останется в прошлом.

Алёна вновь скривила губы.

– Я всё думала о той песне про костёр, которую ты пел, Серёжа. Представляла: согрел ли хоть кого-то мой костёр. Или он погаснет, так толком и не разгоревшись. Не знаю, Серёжа. Слишком мало всего было. Ничего не успела. А ведь ещё пару месяцев назад считала: вся жизнь и все главные достижения впереди. Теперь понимаю, что всё уже в прошлом. Что мне осталось? Одна роль в кино – это в лучшем случае. Сомневаюсь, что дотяну до новых театральных премьер. Жаль, конечно.

Лебедева запрокинула голову – придержала рукой соломенную шляпу.

Прорвавшийся сквозь листву красноватый солнечный луч отразился в её глазах. Алёна глубоко вдохнула, зажмурилась.

– Жить хорошо, Серёжа, – сказала она. – Здесь, в пансионате я это прекрасно поняла. Правильно, что бросила репетиции в театре и приехала сюда вместе с родителями. Я здесь опять почувствовала себя счастливой. Пусть и ненадолго.

Я отметил: на этот раз Лебедева действительно улыбнулась.

– Поначалу, Серёжа, ты мне показался забавным, – сказала Алёна. – Наглым, красивым и забавным. Потом я поняла, что с тобой интересно. Честно тебе говорю: не жалею ни об одной минуте, проведённой здесь рядом с тобой.

Лебедева повернула голову, посмотрела на мои губы.

– У меня никогда раньше не случались подобные внезапные романы, Серёжа, – сказал она. – Но в этот раз я подумала: почему бы и нет? В моём положении осуждение окружающих уже не пугает. Теперь уже всё равно, что подумают другие.

Луч солнца вновь осветил Алёнино лицо.

Я заметил, что обычно ярко-голубые Алёнины глаза сейчас выглядели тёмными, приобрели багровый оттенок.

– Мне на самом деле было с тобой хорошо, Серёжа. Честное слово. Не ожидала, что эта внезапная поездка на море мне настолько понравится. И с родителями побыла. Пусть запомнят меня любящей дочерью, а не вечно занятой актрисой.

Алёна отвернулась – она будто бы отвлеклась на движение в кустах.

Я всё же заметил, как в её глазах блеснула влага.

– Родители о твоей болезни знают? – спросил я.

– Только папа, – ответила Алёна. – Ему я сказала. Маме мы не сообщили. Решили с отцом: пусть она ещё чуть-чуть побудет счастливой. Мама очень обрадовалась, когда я согласилась на эту поездку. Хочу, чтобы мамино счастье немного затянулось.

Лебедева поправила бретельку сарафана и чуть запрокинула голову: подставила лицо под ласки ветра.

– Врачи могли и ошибиться, – сказал я. – Такое бывает. Обратись в другую больницу. Лучше даже в другом городе: съезди в Пи… в Ленинград. Пусть тебя и там осмотрят. Хуже от этого не будет. Чудеса случаются. Я это точно знаю.

Лебедева усмехнулась.

– Ты сейчас сказал в точности, как мой папа, – ответила она. – Папа мне посоветовал примерно то же самое. Я так и сделаю, Серёжа. Мне ведь тоже хочется чуда. Папа договорится со знакомым доктором. Я съезжу в Ленинград в сентябре.

На фоне ещё не почерневшего неба у нас над головой пролетела похожая на птицу тень. Цикады в траве испуганно притихли. По спрятанному за деревьями шоссе проехал автомобиль – за ветвями промелькнул свет фар.

К металлическому забору мы не пошли. Свернули в сторону столовой. Здесь на аллее тоже не было освещения. Но дорожка у нас под ногами стала шире. Расширился и просвет между кронами деревьев у нас над головами.

– Оставь мне номер своего телефона, – сказал я. – Позвоню тебе осенью. Расскажешь мне о результатах поездки.

Мне показалось: Алёна вздрогнула.

Лебедева решительно помотала головой – едва не сбросила на землю шляпу.

– Нет, Серёжа, – ответила она. – Номер своего телефона тебе не скажу. Где звонок, там и встреча. Я сама этой встречи захочу: из жалости к самой себе. Если всё со мной будет хорошо, ты и так об этом узнаешь. Увидишь меня в театре или в кино. Но я не хочу, чтобы ты увидел меня… хнычущей и сошедшей с ума от боли. Пусть лучше я в твоей памяти останусь вредной, но красивой московской актрисой. Не желаю увидеть в твоих глазах жалость. Скоро этой чужой жалости вокруг меня будет предостаточно.

Алёна погладила меня по плечу и добавила:

– Прости, Серёжа. Так будет лучше.

Лебедева указала на притаившуюся под ветвями акации скамейку.

– Присядем? – спросила она. – Что-то у меня снова дрожат колени.

* * *

Ветер временами исчезал – стихал и шелест листвы у меня над головой. Изредка такие моменты совпадали с паузами в стрёкоте цикад. Тогда я всё же слышал отзвуки музыки, которая играла сейчас на танцплощадке пансионата. Мимо нас совсем недавно прошла шумная компания отдыхающих: двое мужчин и три женщины. Мужчины курили папиросы. Их фигуры уже исчезли в полумраке – там, рядом с мрачной громадиной здания столовой. Мужчины ушли, но запах табачного дыма всё ещё ощущался в воздухе. Он будто бы запутался в ветвях акации (пусть и смешался там с ароматом моей туалетной воды, сухой травы и моря).

Я упустил тот момент, когда догорел закат. Поднял взгляд – увидел, что на небе уже появились блестящие россыпи похожих на крохотные бриллианты звёзд.

Погладил холодное Алёнино плечо.

– … Могла бы сыграть Гуттиэре в фильме «Человек-амфибия», будь я тогда хоть на пару лет постарше, – говорила Алёна. – На эту роль взяли Вертинскую. До сих пор считаю, что сыграла бы не хуже Насти. Мы с Володей Кореневым прекрасно смотрелись бы в кадре. Помнишь, Серёжа, какие у него выразительные глаза? Володя такой же красавчик, как и ты, Серёжа. Только не такой мускулистый. Я наверняка бы влюбилась в него… тогда. Если бы очутилась с ним на съёмочной площадке.

Лебедева вздохнула, выдержала паузу.

– Как же я тогда мечтала повзрослеть! – сказала она. – Не сомневалась, что впереди меня ждала прекрасная карьера и в театре, и в кино. Знаешь, Серёжа, а я ведь не ошиблась. Моя мечта – вот она: почти сбылась. В театре я уже не девочка без имени. Моё лицо мелькает на афишах, появилось оно и на обложке журнала: ты и сам это видел. Поклонники узнают меня на улице, засыпают письмами и комплиментами. Рязанов две недели назад предложил мне роль в своём новом фильме.

Алёна склонила голову, потёрлась щекой о моё плечо.

– Роль, правда, не главная. Но всё же… Не только Эльдар Александрович мне позвонил с предложением. Предложения интересных ролей в кино буквально посыпались на меня, как из рога изобилия. Ещё два года назад, я о таком только мечтала. Теперь… слёзы на глаза наворачиваются, когда думаю: сколько бы могла сделать, если бы не эта болезнь. Прекрасные ведь роли в кино предложили! Хотели, что бы я сыграла в фильме вместе с Василием Семёновичем Лановым, представляешь?

– Что за фильм? – спросил я.

Прикоснулся к выглянувшим из-под шляпы Алёниным волосам.

– Фильм называется: «Офицеры». Съёмки начнутся в августе. Меня уже утвердили на роль. Но я позвонила режиссеру и отказалась. Ты сам понимаешь, почему. Всё бросила; решила, что родители сейчас важнее. Я у них единственный ребёнок. Кто знает, Серёжа, смогу ли я вместе с ними отдохнуть через год. Да и на съёмках… Ведь сорвала бы съёмочный процесс своими приступами! Тогда бы все точно узнали, что Елена Лебедева… заканчивает карьеру. Василий Семёнович мне позвонил…

Алёна печально вздохнула.

– … Уговаривал, чтобы я изменила решение, чтобы не рубила с плеча. Хороший он человек. Говорил, что фильм получится превосходный. Сказал, что похлопочет за меня, и что роль мне вернут. Пообещала ему, что подумаю. Но о чём тут думать, Серёжа? Не смогу. Я прошлой ночью скулила от боли, как щенок. Закрылась ночью в ванной, чтобы не разбудить маму. Заметила, как текли у папы по лицу слёзы. Я увидела такое впервые, Серёжа. Не представляла, что мой отец умеет плакать.

Лебедева отвернулась: словно спрятала от меня лицо.

– Знаю, что Василий Семёнович снова позвонит, – сказала она. – Я могла вместе с ним сняться ещё в фильме «Любовь Яровая». Роль у меня там была не главная, но всё же. Я отказалась от неё из-за съёмок в «Три дня до лета». Василий Семёнович тогда пошутил, что это я от него сбежала, испугалась его обаяния. Вот и теперь сбегу снова. И от тебя, Серёжа тоже сбегу. Жаль, что времени у нас с тобой было немного. Знакомство с тобой – это лучшее, что случилось со мной этим летом.

Алёна склонила голову и поцеловала моё плечо – её губы пощекотали мою кожу.

Она прошептала:

– Спасибо тебе, Серёжа.

– Во сколько вы завтра уезжаете? – спросил я.

Ветер в ветвях акации притих: он тоже дожидался Алёниного ответа.

– После обеда, – сказала Лебедева. – Автобус приедет в четыре часа.

– Я провожу вас завтра до остановки. Где мне вас встретить?

Я почувствовал, как Алёна вздрогнула.

Лебедева запрокинула голову, посмотрела мне в глаза и заявила:

– Не нужно, Серёжа. Завтра я буду снова улыбаться маме. Буду счастливой дочерью. Весёлой и здоровой. Такая у меня сейчас роль. Трудная. А при виде тебя… я обязательно пущу слезу.

Алёна тряхнула шляпой.

– Простимся сегодня, Серёжа, – сказала она. – Ладно?

Лебедева вымучила улыбку.

– Кто знает, Серёжа…

Алёна мазнула рукой по своим глазам.

– … Возможно, однажды мы с тобой ещё встретимся. Ведь может же такое случиться? Если чудо всё же произойдёт.

* * *

Мы просидели на скамейке под акацией почти всю ночь. Вернулись в жилой корпус пансионата, когда на небе уже поблекли звёзды, а у горизонта чуть посветлело небо. Остановились около ведущей на третий этаж лестницы.

Поцеловались.

Наш поцелуй затянулся, словно случился в первый раз. Тело Лебедевой прижалось к моему – я почувствовал, как тревожно билось в Алёниной груди сердце. Алёна высвободилась из моих объятий, натянуто улыбнулась.

– Прощай, Серёжа, – сказала она.

Её голубые глаза влажно блеснули.

– Прощай, Алёна, – ответил я.

Тоже скривил губы в улыбке.

Лебедева развернулась и зашагала по ступеням. Шла она неспешно, с прямой спиной и с приподнятым подбородком. Алёна прижала к сарафану на животе руки: будто испугалась, что на виду у меня размажет по щекам слёзы.

Глава 21

Давтян и Александров спали, когда я вошёл в комнату. Нарек похрапывал – Аркадий свесил руку с кровати и чуть слышно стонал во сне. Пахло одеколоном и алкогольным перегаром. Через распахнутую балконную дверь в комнату заглядывала луна. Её очертания пока оставались чёткими. Алая полоса у горизонта ещё не превратилась в яркое рассветное зарево.

На кровать я не лёг. Переоделся в шорты и кроссовки, ещё затемно ушёл на улицу. На главной аллее пансионата светили фонари, когда я уже бежал по ней и рассматривал под ногами квадраты тротуарной плитки. Сегодня утром я вдвое увеличил продолжительность пробежки. На спортплощадке гнал из головы дурные мысли при помощи физических упражнений.

Утром на пляже опять был в одиночестве. Сегодня там даже не кричали чайки. Я сбросил одежду и пошёл к воде. Почувствовал, как разбушевавшееся море гнало меня прочь: оно толкало меня в грудь волнами, метало мне в глаза солёные брызги. На небо утром сбежались серые облака – небо выглядело хмурым и безрадостным: вполне под стать моему настроению.

* * *

– Сергей, это была та самая женщина, из-за которой у тебя третий день паршивое настроение? – спросил Александров. – Я говорю о той вчерашней барышне в шляпе и в очках, которая тебя вчера не пустила вместе с нами на танцы.

Я кивнул, придвинул к себе тарелку с омлетом.

Сегодня я в столовой снова уселся спиной к окнам – посматривал на проходивших мимо нашего стола людей. Рассматривал лица блондинок, искал соломенные шляпы и очки с большими тёмными стёклами.

– Серик, почему ты вчера не повёл её танцевать? – поинтересовался Давтян. – Мы вас ждали. Девчонки измучились от любопытства.

Он пошевелил густыми бровями и сказал:

– Теперь ты познакомишь нас со своей женщиной? Раз Арик её уже увидел. Пригласи её сегодня на пляж.

– Не получится, – ответил я. – Сегодня она уедет.

Нарек вскинул брови и спросил:

– Куда уедет? Почему уедет? Надолго?

– В Москву, – ответил я. – Всё. Её отдых закончен.

– В Москву, – повторил Аркадий. – Я так и знал.

Он взмахнул вилкой – словно срубил шашкой голову невидимому противнику.

– Значит, мне вчера не померещилось, – сказал Александров. – Я действительно узнал её голос. Я его раньше уже слышал.

Аркадий навалился локтями на столешницу, хитро сощурился.

– Сергей, как её зовут? – спросил он. – Хоть это ты нам теперь скажешь? Или это по-прежнему большая тайна?

Я без удовольствия прожевал кусок омлета, повёл плечом.

– Алёна.

– Алёна. Хорошо. А какая у неё фамилия?

– Просто Алёна, – сказал я.

Давтян усмехнулся.

Александров дважды щёлкнул пальцем, задумался.

– Алёна… – произнёс он. – Так. Я ведь наверняка её раньше встречал. Не сомневаюсь в этом. Только не соображу, где. У нас она не работает. Это точно. В прокуратуре? Или… нет, стоп. Сергей, эта твоя Алёна замужем?

Александров указал на меня вилкой.

Я покачал головой.

– С замужними женщинами я…

Я не договорил: вспомнил о генеральской жене.

– Но в её паспорт ты не заглянул? – сказал Аркадий. – Ведь так?

– Конечно, не заглянул, – ответил я. – Она выглядела совершеннолетней.

Давтян и Александров обменялись взглядами.

Аркадий заявил:

– Тогда мне всё ясно.

– Все они не замужем, – произнёс Нарек, – когда знакомятся на курорте с красивыми мужчинами.

– У неё точно есть муж, – сказал Аркадий. – И с её мужем я наверняка знаком. Иначе бы эта Алёна от меня не пряталась. Она тоже меня узнала. Клянусь вам, товарищи: её голос я раньше слышал! Не соображу только, у кого из моих приятелей жену зовут Алёной.

Александров нахмурился, потёр рукой подбородок.

Я наколол на вилку кусок омлета, сунул его в рот – не почувствовал вкус.

– Наш Серик не видел её паспорт, – напомнил Давтян. – Понимаете, что это значит? Это здесь она была Алёной. Там, в Москве, её могли звать Светой, Наташей или даже Жанной. Раз уж она тебя, Арик, узнала, то зачем бы сказала Серику своё настоящее имя?

Давтян улыбнулся.

Аркадий вскинул руки.

– А ведь действительно! – сказал он. – Зачем? Если она прятала от меня лицо, то наверняка утаила от Сергея и своё настоящее имя. Никакая он не Алёна. Теперь я в этом почти не сомневаюсь. Она москвичка, да ещё и замужем. Это точно.

Александров кивнул. Лампа у него над головой мигнула.

Я пожал плечами и ответил:

– Может, она и не Алёна. Какая теперь разница? В любом случае: у нас с ней всё закончилось. Сегодня она уедет. Останется для меня Алёной навсегда. Мы неплохо провели вместе время. Но теперь у неё будет своя жизнь, а у меня – своя.

Давтян тряхнул головой.

– Серик, вот это правильно, – произнёс он. – Это ты хорошо сказал.

– Она оставила тебе номер своего московского телефона? – спросил Аркадий.

Я покачал головой.

– Нет. Не оставила.

– Вот и хорошо, Серик. Ну их… этих замужних женщин. Нам такие в Москве не нужны.

Давтян отсалютовал мне стаканом с компотом.

Александров тоже поднял свой стакан.

– Что теперь будешь делать, Сергей? – спросил он. – Какие планы?

Я задержал взгляд на лице очередной блондинки – та посмотрела на меня, улыбнулась.

Я заслонил её улыбку от своих глаз стаканом с компотом. Ковырнул вилкой омлет. Вопреки желанию, не отодвинул тарелку в сторону.

Ответил:

– Отдыхать буду. Без вариантов. И развлекаться, конечно.

Нарек и Аркадий улыбнулись; чокнулись гранёными стаканами, где утонули в мутной воде сухофрукты.

– Это ты, Серик, правильно решил, – сказал Давтян. – Молодец.

– Это по-нашему, – согласился Александров. – Всё самое интересное у нас ещё впереди.

* * *

На пляж я после завтрака не пошёл: уснул, едва только Давтян и Александров вышли из комнаты.

Спал чутко, тревожно.

Дважды вставал и выглядывал в коридор: сквозь сон мне показалось, что стучали в дверь.

* * *

В обед Аркадий и Нарек потчевали меня в столовой весёлыми байками. Рассказывали о своей московской жизни и о своих планах на будущее. Аркадий рассчитывал, что уже этой осенью он получит новую звезду на милицейский погон. Нарек ещё не расстался с мыслью о поездке во Владивосток. Он лишь ещё не решил: отправится туда весной или дождётся лета. Давтян и Александров в один голос призвали меня сменить распорядок дня: хотели, чтобы я снова спал ночью, а не днём. Я пообещал им, что «так и сделаю». Но после обеда снова остался жилом корпусе.

Я выпроводил за дверь своих соседей по комнате (там их уже дожидались Валентина и Рита с Василием). Вскипятил воду, растворил в кипятке ароматные гранулы кофе. В шортах и с голым торсом вышел на балкон. Зевнул, взглянул на украшенное перистыми облаками небо, зажмурился от яркого света. Утром мне показалось, что сегодня будет дождь. Но пасмурным сейчас было лишь моё настроение. Я недовольно скривил губы, когда услышал вопль чайки. Снова зевнул и сделал глоток кофе – ожидаемо обжёг кипятком язык. Поставил кружку перед собой на низкие перила.

Посмотрел на часы – нахмурился.

Алёну я заметил на ступенях у главного выхода из жилого корпуса пансионата в половину четвёртого вечера. Примерно в это время я и рассчитывал её увидеть: ещё утром прикинул, что институтский профессор (Алёнин отец) непременно отправится на остановку заранее (как минимум за полчаса до отправления автобуса). Лебедева вышла на улицу наряженная в бежевый сарафан, в знакомой мне соломенной шляпе и в очках с большими тёмными стёклами. Держала в руке тряпичную сумку. Громкий стук её каблуков прозвучал точно в такт биению моего сердца.

Вслед за Алёной на ступени вышла стройная женщина с непокрытой головой – в солнечном свете блеснули кудри её окрашенных хной волос. Женщина будто бы копировала Алёнину походку: так же покачивала бёдрами, стучала каблуками. Я невольно улыбнулся, когда подумал, что Елена Лебедева очень походила на свою маму: и фигурой, и ростом. Переключил внимание на появившегося следом за женщинами мужчину: седовласого, широкоплечего, с заметно выпиравшим (будто бы надутым) животом. Мужчина нёс в руках два больших коричневых чемодана.

Алёна заговорила со своей мамой – я невольно прислушался.

Смотрел, как семья Лебедевых оглядывалась по сторонам (все трое будто бы прощались с пансионатом) и неспешно шли в направлении невидимого даже с моего балкона шоссе. Женщины шагали плечо к плечу – то и дело посматривали друг на друга, переговаривались. Седовласый мужчина шёл за ними следом, тащил явно нелёгкие чемоданы и будто бы преграждал женщинам обратный путь. Заглянула в мою кружку чайка – она промчалась в паре метров от меня. Стук каблуков я уже не слышал. Но о нём мне напоминало ударявшееся о рёбра сердце.

Женщины дошли до изгороди из подстриженных кустов. Со спины их догнал порыв ветра. Он потревожил причёску Алёниной мамы. Алёна придержала рукой свою шляпу. Я снова отметил, что мать и дочь Лебедевы со спины походили друг на друга. Стройные ноги, прекрасная осанка. Я посмотрел на соломенную шляпу, на выпиравшие из-под тонкой ткани сарафана Алёнины лопатки. Алёна чуть дёрнула головой – будто бы рассмеялась. Я то ли услышал её смех, то ли воскресил его в памяти. Невольно улыбнулся. Словно тоже ощутил веселье. Пригубил горячую кружку, согрел язык горьковатым напитком.

Заметил, что Алёна вдруг остановилась, обернулась.

Лебедева приподняла лицо (блеснули тёмные стёкла очков). Алёна снова придержала рукой шляпу. Замерла, точно задумалась. Я почувствовал на своем лице её взгляд. Отметил, что Лебедева не сняла очки. Но я ни на миг не усомнился: смотрела она именно на меня. Я взглянул на её губы, на родинку под губой. Улыбнулся – вполне искренне. Лебедева всё же выпустила шляпу – махнула мне рукой. Её отец тоже замер и обернулся. Он безошибочно отыскал меня взглядом. Я рассмотрел его загорелое лицо, глубокие морщины на лбу, прямой нос, впалые щёки, острые скулы.

Профессор Лебедев мне показался уставшим и серьёзным. Я отсалютовал ему и его дочери кружкой с кофе. Алёна улыбнулась. На лице профессора не дрогнул ни один мускул. Лебедев повернулся к дочери и о чём-то ей сказал. Алёна кивнула, бросила на меня прощальный взгляд и уже через миг поспешила за своей мамой. Профессор Лебедев тряхнул чемоданами и чинно последовал за своими женщинами. Алёна скрылась за поворотом. Я ещё пару секунд рассматривал голубую рубашку и серые брюки её отца. Пока ни спрятались за кронами деревьев и они.

Шаги я не слышал – лишь стучало в груди сердце.

Я сделал глоток из кружки и перевёл взгляд на блестевшее за деревьями море.

* * *

За ужином я уселся лицом к окнам, как и во время своего первого посещения этой столовой. Краем глаза замечал проходивших мимо нашего стола женщин, но не поворачивал голову – смотрел в тарелку. Рассеяно разглядывал лежавшую у меня в тарелке запеканку. Изредка я поглядывал и на говорившего сейчас Александрова. Тот теперь сидел по левую руку от Давтяна. Аркадий рассказывал нам истории из своей милицейской работы, снова угрожающе помахивал в строну Нарека вилкой.

У меня за спиной шумели многочисленные голоса, скрипели столы и стулья, позвякивала посуда.

Давтян воспользовался паузой в монологе Александрова и произнёс:

– Поздравьте меня, товарищи. Я сделал Валентине предложение. Валечка согласилась стать моей женой.

Нарек улыбнулся. Александров подавился запеканкой, закашлял. Он выронил приборы (те звякнули о край тарелки), постучал себя кулаком по груди. Его широко открытые глаза влажно блеснули.

Я опустил вилку и посмотрел на Аркадия; убедился, что тот дышит. Затем перевёл взгляд на замершего с широкой улыбкой на лице Нарека. Я не понял: пошутил Давтян или сказал нам правду.

Александров смахнул слёзы с глаз и спросил:

– Нарек, что ты сделал? Повтори, я не расслышал. Или услышал что-то не то.

– Я предложил Валечке стать моей женой, – ответил Давтян. – Сегодня, по пути с пляжа. Валентина согласилась. Так что поздравьте меня. Я привезу домой не только морской загар и ракушки-сувениры, но и красавицу-невесту.

Аркадий пару секунд всматривался в лицо Нарека, затем повернулся в мою сторону – я пожал плечами.

Аркадий покачал головой, сделал жадный глотом из стакана: смочил горло остывшим какао.

– Нарек, это правда? – спросил он. – Или ты нас разыгрываешь?

– Разве я похож на шутника? – спросил Давтян. – Даже обидно.

Он скривил губы, дёрнул плечами.

– Я серьёзный взрослый мужчина, – заявил Нарек. – Так об этом Валентине сегодня и сказал. Все эти игры в намёки не для меня. Если мне понравилась женщина, значит: я на ней женюсь. Валентина мне нравится!..

Нарек приподнял брови.

– … Поэтому я, как честный человек, сразу рассказал ей о своих намерениях, – сообщил он. – Зачем нам с ней ходить вокруг, да около? Разве мы дети какие? Сразу определимся, кому из нас что нужно. Так я считаю.

Давтян хмыкнул.

– Серик, ты мне сказал: Валечка хочет замуж. Ну а я хочу её, как женщину, как жену. Наши с ней желания совпадают. Так зачем нам тянуть? Я сказал валентине, что мы поженимся в сентябре. Устроим свадьбу на сто персон. Красиво будет!..

Нарек взмахнул рукой.

– … Шампанского будет много, – объявил он. – Хороший коньяк из Еревана земляк пришлёт. Займём в ресторане весь зал. Гулять будем так, что во всей Москве нас услышат! Красивая будет свадьба. Я такую уже делал. Эта получится не хуже.

Давтян окинул столовую взглядом, словно уже представил заполненный гостями свадьбы зал ресторана.

Мы с Александровым снова переглянулись. Аркадий хмыкнул, покачал головой.

– Нарек, зачем ты спешишь? – спросил Аоександров. – Ты уверен, что снова не ошибёшься? Мы с тобой уже были женаты. Разве первый раз тебя не научил осторожности? Ведь ты же с Валентиной ещё даже… вы ещё не спали вместе.

Нарек вскинул руку и указал на Аркадия пальцем.

– Вот это ты, Арик, верно заметил. Об этом я Валечке тоже сказал. Я ей честно признался, что восхищён её красотой; что её дивный голос радует мой слух. Но рассказал и о том, что уже был женат. Как и она однажды была замужем.

Давтян чуть сощурился и добавил:

– Поэтому я предложил… подстраховаться. Первая брачная ночь – это звучит красиво и романтично. Но что если в эту ночь мы поймём, что не подходим друг другу? Такое случается – дед мне об этом рассказывал. И что тогда? Развод?

Нарек улыбнулся, откинулся на спинку стула.

Его глаза хитро блеснули.

– Валечка мудрая женщина, – сказал Давтян. – Она сразу осознала всю серьёзность момента. Свадьба на сто персон и штамп в паспорте – дело не хитрое. Но к такому моменту нужно подойти ответственно. Семь раз отмерь, как говорится.

Нарек вздохнул, чуть склонил на бок голову.

– Поэтому, друзья, – сказал он, – я вас очень прошу: погуляйте сегодня вечером пару часиков. С девяти до одиннадцати. По пляжу пройдитесь, как Серик говорил. Или в кино сходите. Сегодня как раз в девять часов начнётся вечерний сеанс.

Александров усмехнулся, покачал головой.

– Что бы вы за это время семь раз отмерили? – спросил он.

Нарек пожал плечами.

– Ну, семь или не семь – там будет видно, – ответил Давтян. – Это уже как получится. Всё же два часа – это не так много. Хочу, чтобы сегодня всё было красиво. Вино открою. Даже свечку зажгу. Подойду к этому делу ответственно и серьёзно.

Аркадий шумно выдохнул. Он снова взялся за приборы: разрезал запеканку на две неравные части.

– Нарек, я уж подумал, что ты всерьёз говорил о свадьбе, – сказал Александров.

– Я и не шутил, Арик, – ответил Давтян. – Хорошая жена всем нужна. Разве нет? Вот только у женщин на лбу не написано, что они хорошие. В таких делах, Арик: не попробуешь – не узнаешь. Что хорошо одному мужчине, то не понравится другому.

Нарек махнул рукой.

– Нам с тобой, Арик, нравятся разные женщины, – сказал он. – Это я уже понял. Но ты правильно сказал: мы с тобой люди опытные в таких делах. Моя прошлая жена уехала в Ереван. Валентина москвичка – далеко ехать ей не придётся.

Давтян пожал плечами и добавил:

– Это если мы с Валентиной не сойдёмся характерами. Но я чувствую: мы с ней похожи. Поэтому предпочту попробовать. Ведь как сказал мудрый человек: кто не пробует, тот не пьёт шампанское. Тебе, Арик, я посоветовал бы то же самое.

– В каком смысле? – спросил Аркадий.

Давтян пошевелил бровями.

– В том самом, Арик, – сказал он. – Я говорю о Рите.

– Рита-то тут причём? – удивился Александров.

Он взмахнул рукой.

Нарек уклонился от встречи с вилкой и ответил:

– Где ты, Арик, в Москве найдёшь себе такую хорошую женщину? В своей милиции? А вот Рита себе мужчину найдёт. Пусть и не такого, как ты. Женщина она красивая и умная. Валя мне говорила, что мужики на заводе на неё засматриваются.

Александров нахмурился.

– Сами разберёмся, – буркнул он.

Ткнул ножом запеканку.

– Вот и разберитесь, – согласился Давтян. – Пока вы не разъехались по домам.

Он посмотрел на меня и спросил:

– Серик, ты вместе с Ариком в кино пойдёшь?

Александров мотнул головой.

– Я в кино не пойду, – буркнул он. – У Риты вечером буду.

– Нет, в кино не хочу, – ответил я. – Послушаю Петин концерт около фонтана.

– Так не будет концерта, – сказал Аркадий. – Пётр вчера струну на гитаре порвал. Я же тебе говорил. Или нет?

– Не помню. Тогда… ладно: в кино пойду. Что там сегодня покажут?

Нарек и Аркадий синхронно пожали плечами.

– Один пойдёшь, или Порошиных позовёшь? – спросил Аркадий. – Я сегодня Риту в кино не поведу. У неё побуду. Раз уж Нарик у нас в комнате с Валентиной… мериться будет.

Я усмехнулся – увидел, как засмеялась сидевшая у Александрова за спиной рыженькая девица.

Я окинул фигуру девицы придирчивым взглядом. Рыжая почувствовала моё внимание – взглянула в мою сторону, кокетливо улыбнулась. Я поманил девицу к себе пальцем.

Мне почудилось, что конопатая побледнела. Она замерла, взмахнула длинными ресницами. Ткнула себя в грудь пальцем и спросила: «Я?» Я прочёл этот вопрос у неё по губам.

– Ты, – сказал я.

Сопроводил свой ответ наклоном головы.

Рыжая вскочила – стул под ней едва не опрокинулся, но всё же устоял. Девица посмотрела мне в глаза. Медленно, точно загипнотизированная, она подошла к нашему столу. Пока она шла, я хорошо разглядел её фигуру.

Девица остановилась; она смотрела на меня большими зеленоватыми глазами, не моргала.

– Привет, – сказал я.

– П-привет, – едва слышно ответила рыжая.

Я отметил, что у неё приятный голос; но…

– В кино со мной пойдёшь? – спросил я. – Сегодня. Вечером.

– С тобой?

Мне показалось: девица пошатнулась.

– Да, со мной.

Рыжая судорожно сглотнула и тряхнула головой.

– С тобой пойду, – ответила она.

Её уши и щёки покраснели – будто оттаяли после мороза.

– Прекрасно, – заявил я. – Жди меня в без пятнадцати девять около фонтана. Договорились?

Девица снова кивнула.

Выдохнула:

– Договорились.

– Тогда увидимся вечером, – сказал я.

Помахал девице рукой.

– У-увидимся, – выдохнула рыжая.

Она нерешительно улыбнулась.

– Можешь идти, – подсказал я.

Девица кивнула, развернулась и на негнущихся ногах пошла к своему столу. Я увидел, как она подняла руки и прижала их ладонями к груди. Её подружки глуповато хихикнули и зашушукались.

Аркадий проводил девицу взглядом, повернулся ко мне и поинтересовался:

– Сергей, как её зовут?

– Понятия не имею, – ответил я.

– Почему ты не спросил?

Я дёрнул плечом и пообещал:

– Вечером спрошу.

Глава 22

Вечером я с неохотой вновь натянул джинсы. Сначала подумывал посетить кинотеатр в шортах, но Аркадий подсказал: «Загрызут комары». Я не достал из рюкзака туалетную воду: поленился. Сменил резиновые тапки на кроссовки, надел часы. До начала сеанса было ещё полчаса, когда Александров выглянул на балкон и сообщил, что рыжая девица уже явилась к фонтану.

Я кивнул. Снова посмотрел на лежавший около моей кровати журнал, с обложки которого мне улыбалась Елена Лебедева. Подумал о том, что сейчас снова увижу Алёну: после ужина я задержался около информационного стенда и узнал, что сегодня в кинотеатре пансионата покажут художественный фильм «Три дня до лета».

Нарек проследил направление моего взгляда и сказал:

– Хороший фильм. Интересный, душевный. Лебедева в нём – просто богиня! Тебе понравится. Да и компания у тебя сегодня неплохая. Глянь-ка: эта рыжая причёску сделала, принарядилась. Как бы ты, Серик, тоже с моря себе невесту не привёз.

Давтян указал за окно.

К окну я не подошёл – лишь пожал плечами.

* * *

Я спустился по ступеням – отметил: небо уже потемнело, но всё ещё пестрело цветами заката. Птичьи голоса смолкли. Из распахнутых окон жилого корпуса пансионата доносились голоса людей. На площади рядом с фонтаном уже собралась шумная компания: людей тут было много, как в те вечера, когда тут выступал Пётр Порошин. Сегодня бренчания гитары не было. Но наряженные в пёстрые платья и сарафаны женщины и их кавалеры в мешковатых штанах будто бы чего-то дожидались. Я предположил, что они пока ещё не знали о порванной струне и об отмене сегодняшнего Петиного концерта.

Рыжая девица меня заметила, вспорхнула со скамейки и рванула мне навстречу. Она придерживала на ходу руками подол короткого цветастого платья, поправила появившиеся у неё к вечеру на голове завитые локоны. На посыпанном веснушками лице сверкнула приятная улыбка. Я улыбнулся девице в ответ. Дождался её около ступеней. Подставил ей локоть. Рыжая робко прикоснулась к нему, словно испугалась: моя рука ударит током. Разряд электричества не случился, или я его просто не почувствовал. Но на лице у рыжей девицы вспыхнул румянец – он словно подсветил её глаза и улыбку.

Давтян и Александров мне рассказали, что вечерние киносеансы в пансионате обычно начинались с десятиминутным опозданием. Поэтому до кинотеатра я вёл свою спутницу неспешно. Узнал по пути её имя: девица мне сообщила, что родители её назвали в честь Надежды Константиновны Крупской. Надя рассказала, что приехала в пансионат «Аврора» из Москвы. Призналась, что я первый «не москвич», которого она в этом году тут встретила. Расспросила меня о Владивостоке и о Японском море – я выдал ей полученную от Петра Порошина информацию о холодных океанских ветрах и течениях.

Название фильма, который покажут нам в кинотеатре, Надя выяснила без моей помощи. Призналась, что видела «Три дня до лета» уже четыре раза. Заверила, что с удовольствием посмотрит в пятый. Удивилась тому, что я этот фильм ещё не смотрел. Я не почувствовал в её голосе недоверия. Надя заверила меня, что фильм превосходный. Сказала, что в фильме снялись «замечательные» актёры. Без ноток ревности в голосе пообещала, что особенно мне понравится Алёнка, которую «здорово» сыграла Елена Лебедева. Она повторила утверждение Александрова о том, что Лебедева – будущая Любовь Орлова.

На аллее уже зажглись фонари, за деревьями в стороне моря виднелось зарево заката. Я слышал шум накатывавших на берег волн – сейчас он походил на гул. Вдыхал аромат моря и ненавязчивый запах Надиных духов. За время похода к кинотеатру Надя подрастеряла смущение. Она уже уверенно держала меня под руку. Рассказывала о кино, о своей работе, о Москве. Говорила она без занудства. Её голос звучал негромко, но чётко и приятно. Он не пробудил на моей коже стаи мурашек – я слушал рассказы своей спутницы спокойно, изредка поощрял Надю улыбкой и короткими репликами.

Мы прервали беседу, когда пристроились в конец небольшой очереди, которая выстроилась рядом с входом в кинотеатр. Я отогнал от нас облако табачного дыма – мой взгляд и взмах руки прогнал и куривших рядом с нами мужчин: они отошли от нас на пять шагов в сторону. Я кивнул – поблагодарил курильщиков за понятливость. Прочёл над входом в кинотеатр надпись: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино. В. И. Ленин» Очередь двигалась быстро. Я купил два билета и повёл свою спутницу к деревянным лавкам, которые расположились напротив украшенной белым экраном сцены.

Сообразил, почему Давтян и Александров назвали этот кинотеатр летним: в нём не было крыши – над нашими головами вместо ламп уже зажглись звёзды. Я выбрал для нас места в самом центре зрительской части кинотеатра. Мест, как таковых там не было: лавки располагались сплошными рядами. Начала сеанса на лавках уже дожидались примерно три десятка мужчин и женщин разных возрастов. То здесь, то там над головами зрителей поднимались в воздух струи табачного дыма, превращались в серый туман. В этом тумане, на фоне светивших у забора фонарей, мелькали насекомые.

Мы с Надей обменялись в кинозале лишь парой фраз, прежде чем фонари погасли. Из колонок послышался треск и шипение, а на белом экране перед нами замелькали картинки. Вечерний сеанс сегодня начался с показа сатирического художественного журнала «Фитиль». Я не без интереса просмотрел короткий не лишённый юмора ролик о вредном влиянии собутыльников. Услышал, как прижавшаяся к моему плечу Надя пару раз тихо хихикнула. Оба раза Надя прикрыла рот ладошкой, словно опасалась: своим смехом помешает другим зрителям… которые в это же время без стеснения смеялись во весь голос.

Показ фильма «Три дня до лета» начался с долгой демонстрации титров. Под звучавшую из колонок бодрую мелодию я прочёл фамилии и имена снявшихся в кинокартине артистов – едва ли не в первую очередь мне сообщили, что в роли Алёны Тереховой снялась Елена Лебедева. С появления на экране Лебедевой и начался фильм: в кабинет директора завода буквально ворвалась молодая энергичная женщина с косынкой на голове и с родинкой под губой. Сидевшие в зрительном зале мужчины поприветствовали появление Лебедевой аплодисментами и задорным свистом.

Надя поднесла губы к моему уху и чуть слышно шепнула:

– Вот это и есть Елена Лебедева. Та, с родинкой на лице. Правда, она красивая?

Надя улыбнулась и снова отвернулась к экрану.

Я услышал Алёнин голос – отреагировал на него, как и прежде: по коже пробежали приятные мурашки. Я наблюдал за тем, как героиня фильма высказывала директору завода недовольство из-за задержки в поставке неких «комплектующих». Затем следил за беседой этих двоих с начальником снабжения и с главным инженером завода. Параллельно нам показали, как переживали за Алёну собравшиеся в коридоре у директорской приёмной молодые рабочие завода. Я выслушал пламенные речи комсомольцев, прослушал невнятные отговорки заводских начальников. Любовался гневным блеском в Алёниных глазах.

Долгие беседы героев фильма на производственные и комсомольские темы оставили меня равнодушным. Хотя моих соседей по залу эти разговоры явно увлекли (в том числе и Надю): зрители в кинотеатре их внимательно слушали, кивали головами, то улыбались, то хмурились. Я улыбался всякий раз, когда на экране появлялось лицо Елены Лебедевой. В образе комсомолки-активистки Алёна выглядела убедительно. Завораживала своей харизмой. А вот её партнёры по фильму временами переигрывали: они произносили с экрана уж слишком пафосные речи, похожие на рекламные слоганы или лозунги.

Во время «знаменитой» сцены купания сидевшие в зале мужчины затаили дыхание. Они смотрели на экран, позабыли о своих спутницах и о дымившихся в руках папиросах и сигаретах. Из колонок звучал хорошо мне знакомый Алёнин смех и плеск воды – эти звуки органично вплетались в тихую, ненавязчивую музыку. Я невольно отметил, что на экране Алёнина фигура выглядела хуже, чем в реальной жизни. Но зрители кинотеатра об этом явно не знали: они смотрели на входившую в воду актрису, едва ли не с гастрономическим интересом. Их жёны и подруги недовольно и завистливо хмурились.

Главным минусом вечернего кинопоказа для меня стали те самые комары, о которых меня предупреждали Давтян и Александров. То и дело звучавший над ухом едва слышный комариный писк то и дело развеивал для меня созданное Алёниной актёрской игрой очарование вечера. К середине фильма я заподозрил, что многие мужчины в летнем кинотеатре потому и курили: отпугивали табачным дымом назойливых насекомых. К финалу фильма я отметил, что комары были единственным неприятным моментом во время вечернего киносеанса. Незатейливый сюжет фильма мне понравился, как и игра Лебедевой.

«Три дня осталось до лета, – произнесла с экрана Алёнка Терехова (романтичная и патриотичная работница завода, чей образ в фильме создала Елена Лебедева). – Мы его так долго ждём. Жаль, что оно промчится быстро». Сидевшие в зале люди тоскливо вздохнули. Словно тоже почувствовали, что лето стремительно проходит. Прозвучал финал песни. На фоне финальной картинки (солнца, поднимавшегося над горизонтом в степи) появилась надпись «Конец». Вспыхнули фонари. Люди на скамейках в зале ожили, завертели головами. На их лицах были печальные улыбки: зрители будто бы сожалели о том, что фильм закончился.

Посмотрела на меня и Надя (я заметил у неё на щеке след от комариного укуса).

– Сергей, как тебе фильм? – спросила она. – Правда, хороший? Тебе понравился?

– Неплохой фильм, – ответил я.

* * *

В кинотеатре мы пробыли меньше двух часов. Поэтому к жилому корпусу я сразу не пошёл – повёл свою спутницу на прогулку по аллеям пансионата. Теперь я уже не сомневался в том, что фильм «Три дня до лета» раньше не смотрел. Усомнился, что в восьмидесятые-девяностые годы вообще подобные фильмы показывали: в перестроечные и послеперестоечные времена тема активистов-комсомольцев на заводе мало кого интересовала. Такое кино привлекло бы к себе внимание лишь актёрским составом. Вот только в известном мне будущем Елена Лебедева звездой уровня Орловой так и не стала (теперь я догадывался, почему).

Ярко светили фонари – я вспоминал, как буквально светились на экране Алёнины глаза. Надя мне рассказывала о том, как она пять раз приезжала в пансионат «Аврора» вместе с родителями. Рассказ о том, как изменился за эти годы пансионат, я почти пропустил: у меня в голове всё ещё звучала музыка из только что просмотренного фильма и голос Елены Лебедевой. Я лишь отметил, что Надя сейчас жила в Москве вместе с мамиными родителями и со своим младшим братом. Услышал, что Надя не была в пансионате «Авроре» в прошлом и в позапрошлом году. А этим летом Надина бабушка снова «достала» путёвку.

«…Это бабушка настояла, чтобы я сюда поехала…» – выделил я фразу из Надиного монолога. Надя рассказала, что провела в пансионате уже полторы недели. Подружилась со своими соседками по комнате. Упомянула о том, как впервые увидела меня в столовой. Призналась, что вместе с подругами наблюдала за мной. Надины щёки после этого признания вновь подрумянились. Я улыбнулся, обронил дежурную шутку. Посмотрел на часы. Обещанные Нареку два часа уже истекли. Я довёл свою спутницу до перекрёстка и свернул туда, где за кронами деревьев светились окна жилого корпуса.

* * *

Надина комната находилась на пятом этаже.

Я довёл свою спутницу до двери, где красовалась надпись: «507». Улыбнулся. Посмотрел Наде в глаза.

– Спасибо за приятный вечер, – сказала я.

– И тебе… – едва слышно произнесла Надя, – спасибо.

Я шагнул к Наде. Поцеловал её… в румяную щёку.

Почувствовал себя персонажем из фильма «Три дня до лета».

– Спокойной ночи, – сказал я. – Увидимся завтра в столовой.

– Увидимся, – выдохнула Надя.

Я развернулся и зашагал к лестнице.

На четвёртом этаже столкнулся с Александровым.

– Валентина вернулась к себе в комнату, – сообщил Аркадий. – Путь свободен.

– Прекрасно.

– Где твоя рыженькая?

– Её зовут Надя, – сказал я. – Только что проводил её до комнаты.

– Ну…

Александров развёл руками.

– … Сегодня, Сергей, не твой день, – сказала он. – Сегодня праздник у Нарека.

– Видел Валентину? – спросил я. – Как она?

– Видел, – ответил Аркадий. – Сияет, как новогодняя елка.

– Значит, у них всё прошло нормально.

– Ага, – согласился Александров. – Хорошо отмерил Нарек. Семь раз, наверное, как и собирался.

Аркадий взмахнул руками.

Мы подошли к своей комнате. Я на всякий случай постучал в дверь. Она тут распахнулась, и мы увидели у порога по пояс голого Давтяна.

– Вот теперь я точно женюсь! – заявил Нарек. – Арик, Серик, приглашаю вас на мою свадьбу! Обижусь, если не придёте!

Он радостно улыбнулся и заявил:

– Это дело надо отметить коньяком!

– У нас есть коньяк? – удивился Аркадий. – Ведь прошлая бутылка был последняя. Ты сам так сказал.

– Конечно, – согласился Давтян. – Сказал. Прошлой больше нет.

Нарек вынул из своей тумбочки и продемонстрировал нам ещё запечатанную бутылку с коньяком.

– Арик, это совсем другая бутылка, – сказал он. – Этот коньяк для особого случая. Для такого, как сейчас.

* * *

В пятницу утром мы давно привычным маршрутом пришли в столовую на завтрак. Надя с подругами уже сидели за своим столом. Я махнул им рукой – Надя радостно улыбнулась и махнула мне в ответ.

Её подружки зашушукались, Давтян и Александров усмехнулись.

– Серик, сегодня вечером комната в твоём распоряжении, – сказал Давтян. – На два часа, как обычно.

Он посмотрел на Александрова и добавил:

– Если, конечно, Арик не возражает.

– Не возражаю, – сказал Аркадий.

Он вздохнул, придвинул к себе тарелку.

– Что, Арик, ещё не надумал жениться? – спросил Давтян.

Александров бросил на него взгляд из-под бровей и будто бы с неохотой ответил:

– Раздумываю над этим.

– Правильно делаешь! – похвалил Нарек. – Тут всё нужно хорошенько обдумать. Какой месяц и день выбрать для свадьбы. В каком ресторане её отметить. Сколько гостей пригласить. Я тебе всё это подскажу, Арик! Ты только попроси!

Давтян хитро сощурился.

Александров вонзил зубцы вилки в творожную запеканку.

– Подумаю, – едва слышно произнёс он.

Нарек улыбнулся и посмотрел на меня.

Он кивнул в сторону Надиного стола и похвалил:

– Молодец, Серик. Недолго скучал в одиночестве. Комната сегодня вечером твоя.

Я вдохнул аромат запеканки, покачал головой.

Поднял глаза на Надю – та заметила это и снова просияла улыбкой.

– Не надо, мужики, – сказал я. – Надя прекрасная девчонка. Умная, симпатичная. Но совершенно не мой вариант.

– Это ещё почему? – спросил Аркадий.

– Из Нади получилась бы прекрасная жена, – ответил я. – Не сомневаюсь в этом. Но я не рисковый, как вы, мужики.

Развёл руками и сообщил:

– Жениться я пока не намерен.

– Не женись, – сказал Нарек. – Это же курорт. Здесь все женщины заводят интрижки, даже замужние.

– Надя – это не тот случай. Она не для курортного романа. Точно вам говорю: я в таких делах разбираюсь.

– Думаешь, вечером к тебе не придёт? – спросил Давтян.

– Придёт, – ответил я. – Вот только для неё всё это будет серьёзно, не случайная интрижка. Влюбится ведь в меня. Если ещё не влюбилась.

– Так может, Серик, это и хорошо? Может, и ты в неё… со временем…

– Плохо это, Нарек. Я в неё не влюблюсь.

– Почему ты так решил?

Я посмотрел на всё ещё улыбавшуюся Надю.

– Надя хорошая, Нарек. Говорю тебе это, как эксперт по женщинам. Для кого-то она станет прекрасной женой. Но она не мой вариант. Мне нужна другая.

– Такая, как та Алёна из Москвы? – спросил Александров.

Я пожал плечами и ответил:

– Возможно.

Александров хмыкнул.

Давтян развёл руками.

– Как скажешь, Серик. Не нам тебе советовать.

– Тогда, Серёга… не обижай девчонку, – сказал нахмуривший брови Аркадий. – Я о рыжей Наде говорю.

Он указал вилкой мне за спину (вглубь зала столовой) и добавил:

– Вон их сколько… других. Выбирай любую. Думаю, ни одна из них тебе не откажет.

Я кивнул.

Увидел, что Надины щёки снова подрумянились.

– Не обижу, – пообещал я.

Глава 23

После завтрака я вместе с Аркадием и Нареком отправился на пляж. У лестницы на первый этаж к нам присоединились Порошины, Рита с Васей и Валентина. На улице ярко светило солнце. Я надел очки, посмотрел на шагавших к пляжу людей. Ни на одном лице не задержал взгляд. Прикрыл рот ладонью, зевнул. После утренней пробежки и завтрака у меня было… нормальное настроение. Но к морю я пошёл только потому, что поддался на уговоры соседей по комнате. Мой прежний режим (обязательный сон после завтрака и обеда) меня вполне устраивал. Хотя теперь в нём и не было необходимости.

Надю и двух её подруг я заметил, едва только прошёл под аркой. Указал мне на них и Аркадий.

– Вижу, – сказал я. – Пусть отдыхают.

– Серик, ты не пойдёшь к ней? – спросил Давтян.

Он спросил это тайком от прочих наших спутников. Не услышала его слова даже снимавшая в это время босоножки Кудрявцева.

Я покачал головой.

– Нет.

– Она обидится, – сказал Александров.

Аркадия услышали.

Но ни Порошин, ни Рита, ни Валя не поняли смысл его слов. Потому что мы уже повернулись к разместившейся неподалёку от забора Наде спиной.

– Пока не на что обижаться, – ответил я. – Давайте сменим тему.

– Ладно, – произнёс Александров.

– Нарек, а что случилось? – спросила Валентина.

– Всё в полном порядке, прелесть моя, – ответил Давтян. – Ты сегодня выглядишь просто великолепно!..

На пляже шумели волны, кричали чайки и разговаривали отдыхающие. Там снова было многолюдно. Нам повезло: мы опять нашли свободное место у неразрушаемой песчаной крепости. Прочие отдыхающие будто бы сторонились этого места, или они уже признали его нашим. Я сбросил кроссовки, снял футболку. Живот, грудь, плечи и спину мне снова пощекотали женские взгляды. Я вновь зевнул, посмотрел на уже примелькавшиеся лица дежуривших на мелководье немолодых женщин – те меня будто бы и не заметили (смотрели мимо меня, надменно кривили губы). Я усмехнулся, проводил взглядом заходивших в воду девиц.

* * *

– … Я всё продумал… – говорил Александров.

Он сидел на краю покрывала, смотрел на меня сверху вниз, щурил глаза. Краем глаза он присматривал за Васей и за Серёжей, которые вырезали металлическими совками зубцы на верхушке песчаной крепостной стены (по примеру зубцов на стенах Московского Кремля).

Рита разместилась на покрывале справа от Аркадия, с показным интересом прислушивалась к его рассуждениям. Нарек и Валентина только что ушли купаться, Ольга и Пётр составили им компанию (оставили Серёжу на попечение Риты и Аркадия).

– … Сергей, если ты не чувствуешь предметы на больших расстояниях, то и головную боль при таких попытках не ощутишь. Поэтому мы пойдём от большего к меньшему: от больших расстояний к маленьким. Понимаешь, о чём я говорю?

Я неопределённо повёл плечом, стряхнул с него на песок каплю. Слушал Александрова, но сам то и дело посматривал по сторонам: будто бы всё ещё искал на пляже знакомую соломенную шляпу и присматривался к лицам светловолосых женщин.

– … Мы разложим предметы на разных расстояниях от тебя, – заявил Александров. – От сотни километров до ста метров. Много предметов: больше десятка. Ты используешь свою способность сначала на дальних. Боль почувствуешь всего один раз…

Я невольно нахмурился – Аркадий вскинул руки.

– … Не сейчас, – добавил он, – проделаем всё это в Москве. Ведь ты же, Сергей, сам сказал, что поедешь в столицу. Вот! Проведём там подготовку, подберём день. Я сам стану твоим подопытным. Всё проделаем легко и просто. Узнаем точно, на каком расстоянии ты…

Александров снова вскинул руки.

– Да не качай головой, Сергей! – сказал он. – Я же объяснил тебе, какие перспективы открывает твоя способность для моей работы… для советской милиции, для всей нашей страны! Представь только, как быстро мы с тобой раскроем ограбление той же сберкассы!..

– Как? – спросил я.

Аркадий вскинул брови.

– Разве это не очевидно? – спросил он. – Вот, посмотри сюда.

Александров склонился, разгладил ладонью поверхность песка у своих ног.

– За всё время поиска ты всего несколько раз используешь свою способность… – сказал он.

Аркадий услышал, как я хмыкнул и уточнил:

– Трёх раз вполне хватит. Вот погляди, Сергей. Представь, что это карта Москвы. Мы с тобой вот в этой точке выясним направление, где спрятались грабители, затем вот здесь и вот здесь. Проведём от этих мест линии-направления…

Александров трижды ткнул пальцем в песок и нарисовал три луча.

– Они пересекутся в одной точке: в той самой, где преступники спрятали деньги. Вот и все дела. На всё это мы потратим пару часов. Бандиты и оглянуться не успеют, как мы уже накроем их малину и отберём награбленное.

Аркадий поднял на меня торжествующе блестевшие глаза, улыбнулся.

Я покачал головой и заявил:

– Не прокатит. Ничего у нас не получится. Даже если не учитывать, что за три «поиска» в течение одного дня я получу массу приятных ощущений в виде головной боли. Деньги мы так всё равно не найдём. Это вообще не вариант.

– Почему? – удивился Александров. – Хватит и два раза… наверное. Третий – это чтобы наверняка.

Он указал мне на песок, где недавно проделал пальцем три борозды.

– Ведь я же объяснил. Всё очень просто же…

Мне показалось, что Александров разозлился.

– Аркадий, у тебя есть деньги? – спросил я. – Любые. Сейчас. Здесь, на пляже.

– Нет, я не взял кошелёк.

Аркадий развёл руками.

– Рита, а у тебя?

Я взглянул на клочок газеты, что красовался на Ритиной переносице.

– Немного мелочи, – ответила Рита. – Я прихватила с собой рубля полтора. На всякий случай.

Она показала рукой на сумку, спросила:

– Этого хватит?

– Прекрасно, – сказал я. – Хватит. Спасибо, Рита. Теперь расскажи Аркадию, как выглядят эти твои копейки. Ведь ты же держала их в руках. Сегодня, совсем недавно. Ты запомнила их внешний вид? Что именно ты запомнила?

Рита вздохнула.

– Ну… – произнесла она. – Там пара десятикопеечных монет, две монетки по двадцать копеек и…

Я покачал головой.

– Нет, не так, Рита. Объясни Алексею, чем каждая из этих твоих монеток отличается от всех прочих. Или хотя бы хорошенько представь одну из них. Самую необычную, которая больше других тебе запомнилась.

Рита растерянно моргнула.

– Они все… обычные, – ответила она. – Обыкновенные.

Я посмотрел на Александрова и сказал:

– Аркадий, вот в том-то и проблема с деньгами. Для моей способности важно, чтобы люди вообразили конкретную вещь, пусть даже и денежную купюру. Кто её представит? Кассир? Инкассаторы? Сомневаюсь.

Аркадий снова посмотрел на свой рисунок.

Секунд десять он молчал, затем произнёс:

– М-да. Проблема. Я об этом не подумал.

Александров вздохнул.

– Ладно, я согласен, – сказал он, – что с деньгами не получится. Ну и ладно. Сергей, но крадут ведь и картины, и драгоценности, и автомобили. Владельцы их точно вспомнят. С такими вещами тебе будет намного проще.

Я пожал плечами.

– Возможно. Но проблему головной боли никто не отменял. Я воспользуюсь «поиском» три раза. В четвёртый раз он не факт, что сработает. Хорошо, если для твоего расследования хватит этих трёх раз. Потому что после пятого раза я точно отключусь.

Рита повернула в мою сторону лицо.

– В каком смысле, отключишься? – спросил Аркадий.

– Потеряю сознание. От боли. Проверенный факт. Я однажды такое провернул. Поддался на уговоры. Больше такого не хочу. Думал тогда, что отброшу копыта. Повезло, что не схлопотал инсульт или инфаркт. Пятый раз – для меня это слишком.

Я поднял руки – показал Аркадию свои ладони.

– Плохо, – заявил Александров. – Сколько придётся ждать? До того, как твоя способность восстановится.

– Как минимум сутки. В прошлый раз после четырёх использований подряд боль держалась часов пятнадцать.

Аркадий покачал головой.

– Долго. Неудобно.

– Полностью с тобой согласен, – сказал я. – Очень неудобно.

Александров провёл рукой по песку, стёр с него свой рисунок. Он взглянул на Серёжу и на Васю, которые всё ещё переделывали песчаную стену. Вдруг снова поднял на меня взгляд.

– Серей, ты говорил: эта способность досталась тебе по наследству, – сказал Александров. – Помню, ты рассказывал: твои предки были шаманами. Это значит, что твои родители тоже так могут? У них тоже есть эта воображаемая стрелка компаса?

– Эта головная боль досталась мне по материнской линии, – ответил я. – Папа ничего похожего не умеет. Бабушка говорила, что такие способности были у моего прадеда – её отца. Говорила, что он был по-настоящему крутым экстрасенсом…

– Кем? – переспросил Аркадий.

– Экстрасенсом. Это… научное название шаманов и прочих сказочных волшебников.

– Твой прадед сейчас живёт во Владивостоке?

– Он умер, – сказал я. – Ещё до моего рождения.

Александров вздохнул.

– Жаль, – сказал он. – Я тут подумал: вдвоём бы вам было легче пользоваться этим вашим «поиском». Если бы вы угадывали направление по очереди. Голова болела бы не так часто. Дважды один, дважды другой… ну, ты понимаешь.

– У моего прадеда во время поиска вообще голова не болела, – сказал я. – Так мне бабушка рассказывала. В плане всех этих экстрасенсорных способностей прадед был круче меня. Он бы и меня обучил, если бы я родился раньше.

Я усмехнулся.

– Бабушка утверждала, что мой прадед много чего умел. Он не только чувствовал направление без всякой боли. Он и гадал, как те цыгане. И даже людей лечил. Она говорила, что её отец и Сан Саныча бы вылечил, если бы был в то время жив. Он…

Я замолчал, посмотрел на Александрова.

На миг мне почудилось: я увидел не Аркадия, а его отца.

– Какого Сан Саныча? – спросил Александров.

Я перевёл взгляд на свою одежду, что стопкой возвышалась на покрывале рядом Ритой. Невольно вспомнил о белой ракушке, которая лежала сейчас в кармане моих шорт. Почувствовал, как пересохло у меня во рту.

– Сергей! Ау!

Александров взмахнул рукой, щёлкнул пальцем.

Я посмотрел ему в глаза.

– Не понял, – сказал Аркадий. – Сергей, кто такой Сан Саныч?

Я сместил взгляд на лицо Риты и спросил:

– Сейчас ведь июль семидесятого года?

Рита кивнула.

– Ну, да, – сказала она. – Ещё июль. Сейчас двадцать четвёртое число, пятница.

Рита моргнула и уточнила:

– Август начнётся только в конце следующей недели.

Александров глуповато улыбнулся, развёл руками – Рита погладила его по бедру, словно успокаивала.

– Серёга, кто такой этот твой Сан Саныч? – спросил Аркадий. – Моего отца, кстати, так зовут. У нас в семье много поколений подряд мужчин называли Александрами. Только на мне эта традиция закончилась. Отец так решил.

Я кивнул… и тут же мотнул головой.

– Тот Сан Саныч умер три года назад, – ответил я. – Второй муж моей бабушки. Хороший мужик… был: весёлый, энергичный. Дожил почти до восьмидесяти лет. Он болел долго. У него нашли опухоль в голове. Неоперабельную.

У меня над головой прокричала чайка.

– Ужас, – сказала Рита и поплевала через левое плечо.

* * *

Я хорошо запомнил, как после похорон Сан Саныча (в тысяча девятьсот девяносто седьмом году) бабушка сказала:

– … Иногда мне кажется, Серёжа, что это мы, врачи, ни на что не способны, что это мы настоящие шарлатаны. Хотя папа часто в шутку шарлатаном величал себя. Я в ответ называла его волшебником – он улыбался.

Бабушка улыбнулась, смахнула с глаз слёзы.

– Мой папа быстро бы поставил Сан Саныча на ноги. Как он сделал это в сорок втором и в пятьдесят третьем. Скольких людей он буквально с того света вытащил!.. особенно во время войны. Скажи кому – не поверят…

* * *

В обед я сообщил Нареку и Аркадию, что сегодня освобожу комнату. Уеду на четырёхчасовом автобусе. В Москву.

– … Завещаю вам свои завтраки, обеды и ужины, – сказал я. – Кушайте, поправляйтесь.

Я указал ложкой на тарелку с борщом.

Взмахнул рукой – отогнал от стола муху.

– В каком смысле, уезжаешь? – сказал Александров. – Ты ведь и двух недель здесь не пробыл.

– Серик, почему уезжаешь? – спросил Давтян. – Куда ты торопишься?

Нарек и Аркадий скрестили на моём лице удивлённые взгляды.

Посмотрела на меня и обедавшая в компании подруг Надя.

– Надоел мне отдых, – заявил я. – Устал я от моря и от пляжа. Десяти дней отдыха мне хватило за глаза. В Москву хочу, в цивилизацию.

– Серик, ты это серьёзно?

– Это из-за той Алёны, которая вчера тебя бросила?

Нарек и Аркадий вновь обменялись взглядами.

– Ладно тебе, Серик, – сказал Давтян, – не расстраивайся. Здесь в пансионате ведь полно других женщин. Не хочешь Надю – найди другую. Вечером только свистни – женщины налетят на тебя, как пчёлы на мёд.

Я усмехнулся.

– Да в том-то и дело, мужики. Надоело мне. Везде одно и то же. Подустал я от отдыха и от женского внимания. Да и море мне не интересно. У нас во Владивостоке оно почти такое же. Только называется по-другому.

Я покачал головой и сказал:

– Решил: в Москву поеду. В Москве сейчас тепло, хорошо. Погуляю по столице, отыщу родственников. Глядишь, к осени и сам стану москвичом. Подыщу себе красавицу актрису или балерину в подружки. Может, и с вами встретимся ещё…

– Как это, может⁈ – воскликнул Нарек. – Ты на свадьбу мою придёшь! Ты пообещал! Да и просто так приходи. Мы же теперь друзья, Серик. Другу я всегда помогу! Я тебе адрес свой напишу. Не навестишь меня до осени – так и знай: обижусь!

– Действительно, Сергей, никаких «может», – сказал Александров. – В Москве мы обязательно встретимся. Пообещай. Я тебе тоже свои координаты оставлю. Обязательно со мной свяжись. Помогу, чем смогу. Да и просто буду рад нашей встрече.

* * *

От жилого корпуса пансионата меня провожала большая шумная компания: Порошины, Рита с Василием, Аркадий, Нарек и Валентина. Четверть часа мы общались на автобусной остановке. Шутили, смеялись. Подъехал автобус. Женщины испачкали мои щёки губной помадой. Порошин, Давтян и Александров пожали мою руку и заверили меня в «вечной» дружбе. Я всем сказал, что увижусь с ними в Москве (даже пятилетним Васе и Серёже).

Распахнулась дверь. С рюкзаком в руках я взобрался по ступеням в душный салон автобуса. Из окна помахал рукой своим оставшимся на остановке приятелям. Отметил, что Ольга Порошина придерживала мужа за локоть, а Валентина Кудрявцева прижималась к плечу Нарека Давтяна. Обе пары выглядели весёлыми и счастливыми. Я тоже улыбнулся. В очередной раз заверил сам себя, что данное Сергею Петровичу обещание я выполнил.

Сунул руку в карман, извлёк из него белую ракушку.

Потёр её пальцем. Улыбнулся.

* * *

В Первомайск я приехал ещё засветло. Хотя солнце уже спустилось к линии горизонта. Та линия теперь была не на море, а в поросшей пожелтевшей травой степи. До железнодорожного вокзала я дошёл без посторонней помощи; во главе компании других бывших пассажиров автобуса. У здания вокзала и на железной дороге к тому времени уже зажгись фонари.

С покупкой билетов до Москвы у меня проблем не возникло. Я купил билет без указания места, в плацкартный вагон (в купейных вагонах, мне сказали, мест не было). Расплатился в кассе советскими деньгами (теперь уже не держал наготове свой бумажник с долларами и рублями РФ). Паспорт у меня зевающая кассирша не спросила.

Чуть больше часа я бродил по почти безлюдному перрону в ожидании поезда – тот останавливался в Первомайске на две минуты. Рассматривал провинциальные красоты и баннер на стене: «Наш путь – в коммунизм!» Читал надписи на освещённых фонарями стендах: «Береги себя! Не ходи по путям», «Не соскакивай с поезда на ходу!»

Паспорт для посадки в поезд вновь не понадобился. Да и на мой билет раскрасневшаяся от духоты проводница взглянула лишь вполглаза. Пассажиры в вагоне ещё не спали – с десяток мужчин выскочили на перрон для двухминутного перекура. Я вновь самостоятельно выбрал себе полку – на этот раз разместился на двадцать втором месте.

Поздоровался с соседями по купе. Поставил на свою полку рюкзак и уселся рядом с игравшими в карты мужчинами. Женщина напротив меня читала журнал. Она щурила глаза: света к купе для чтения было маловато. Я прошёлся взглядом по ногам женщины, задержал его на обложке журнала. «Советский экран», одиннадцатый выпуск за семидесятый год.

С обложки журнала мне улыбалась киноактриса Елена Лебедева.

* * *

Ровно в полдень двадцать шестого июля (в воскресенье) поезд прибыл в Москву.

* * *

Из поезда я вышел на перрон Курского вокзала. Попрощался с молоденькой проводницей, поправил на плечах лямки рюкзака. Огляделся по сторонам. Перрон был заполнен суетливыми людьми. В воздухе над ним кружили голуби и дрожащие облака табачного дыма. Именно таким я этот перрон и помнил: на него я в девяносто втором году вернулся из поездки в Севастополь. Случилась та памятная поездка после того, как я окончил школу – до вступительных экзаменов в Московский горный институт.

Я улыбнулся промелькнувшим в голове воспоминаниям. Поезд у меня за спиной вздрогнул, будто бы недовольный тем, что я не по-московски замер на месте. Он напомнил мне: в столице всегда было куда спешить.

Глава 24

Я влился в шумный поток пассажиров, что следовал к выходу с платформы. На ходу рассматривал окруживших меня людей. Примечал детали их одежды, внешний вид чемоданов, узлов и сумок. Не заметил привычных ярких красок: не увидел ни уже выходившие из моды в двухтысячном году разноцветные китайские спортивные костюмы, ни кроссовки, ни бейсболки с изображением американского флага. Будто попал не в столицу, а на провинциальную толкучку, куда пока не добралась современная цивилизация, олицетворённая обилием дешёвых китайских товаров. С ухмылкой отметил, что не увидел в толпе школьную форму и пионерские галстуки, с которыми у меня ассоциировалось моё советское прошлое.

Очередное «зависание» у меня случилось около турникетов в метрополитене. Там я почти минуту смотрел на то, как пассажиры бросали в прорези около турникетов желтоватые пятикопеечные монеты. В итоге пристроился в очередь к турникету: встал позади мужчины в нелепой белой панаме, помахивавшего скрученной в трубочку газетой. Так же, как и мужчина в панаме, я бросил в прорезь пятикопеечную монету – беспрепятственно прошёл к эскалаторам. Припомнил, что вот так же при помощи пятаков я попадал в метро в детстве. Было это до того, как снова ввели жетоны, а после – магнитные карты.

На эскалаторе я озирался по сторонам: не увидел ни одного рекламного щита или плаката. Гружённые вещами пассажиры метро подтолкнули меня в сторону Кольцевой линии. Вместе с москвичами и гостями столицы я поспешил к распахнутым дверям поезда. Шагнул в вагон, снял со спины рюкзак. Женский голос объявил о том, что следующей остановкой будет станция «Комсомольская». Я пробежался глазами по вагону, остановил взгляд на схеме линий Московского метрополитена: на очень странной схеме, где полностью отсутствовала серая ветка, по которой я (до покупки автомобиля) ездил на работу.

Женский голос сообщил, что следующей станцией будет «Проспект Мира». Я поставил рюкзак у своих ног. Взглянул на названия станций, обозначенных на схеме: Лермонтовская, Кировская, Дзержинская… Задержал взгляд на пометке с надписью «ВДНХ». Невольно вспомнил о прошедшей в Москве в восьмидесятом году Олимпиаде – я те события помнил смутно: мне тогда только-только исполнилось пять лет. Воскресил в памяти рассказ отца о том, как столица СССР готовилась к проведению Олимпийских игр. Папа не раз упоминал, что те игры преобразили наш город, сделали его красивее.

* * *

На поверхность из метро я вышел на станции «ВДНХ». Увидел кабинки таксофонов. Улыбнулся при виде стоявших около входа в метрополитен ларьков. Прочёл над ними вывески: «Мороженое», «Пирожки», «Союзпечать». Огляделся по сторонам. Отыскал взглядом Останкинскую телебашню, монумент «Покорителям космоса», арку Главного входа в ВДНХ. А вот гостиницу «Космос» я не увидел. Хотя точно знал, что с конца семидесятых годов она находилась там, где сейчас кружили над малоэтажной застройкой вороны. Я снова взглянул на ларьки. Не увидел на их витринах привычных для меня пёстрых товаров.

Невольно взглянул на проходивших мимо меня детей. Сообразил, что сейчас июль: и здесь, и «там». Поэтому пионерских галстуков я не увижу в любом случае: не сезон. Снова отметил, что я единственный, кто стоял сейчас около метро в кроссовках и в джинсах. Проходившие мимо киоска «Союзпечать» люди задевали меня взглядами – любопытными. Я неспешно зашагал в сторону Главного входа ВДНХ, оглядывался по сторонам – в точности как это делали впервые очутившиеся в Москве туристы. Увидел никем не занятую лавку, уселся на неё и шумно выдохнул. Пристроил на лавку рядом с собой рюкзак, обнял его рукой.

– Сори, – произнёс справа от меня детский голос.

Я повернул голову, увидел двух подходивших ко мне мальчишек – на вид, десятилетних.

– Сори, – повторил темноволосый мальчик.

Он остановился в двух шагах от меня, сказал:

– Гив ми…

Мальчишка замолчал, почесал затылок, повернулся к своему светловолосому приятелю.

– Забыл, как по-английски жвачка, – пожаловался он.

– Буббле гумм, – подсказал я.

Темноволосый улыбнулся – на его щеках появились ямочки.

– Точно, – сказал он. – Вспомнил.

Парень обратился ко мне торжественно, будто зачитал стихотворение.

– Сори, мистер, – сказал он. – Гив ми бублик гумм!

Я невольно усмехнулся.

– Не бублик, а буббле. Буббле гумм. Это переводится, как жевательная резинка.

Мальчишки взмахнули ресницами, обиженно скривили губы.

– Так вы не иностранец? – спросил темноволосый.

Я покачал головой, ответил:

– Нет. Не иностранец. Я путешественник во времени.

Мальчишки разочарованно вздохнули.

– Жалко, – хором произнесли они.

– Значит: у вас нет жвачки? – спросил темноволосый.

Я хлопнул себя по карману.

– Почему же нет. Есть.

Вынул ополовиненную пачку «Орбит», показал её мальчишкам.

– Протягивайте руки, – скомандовал я.

Парни синхронно предъявили мне свои ладони – я выдавил на них из пачки по одной подушечке жевательной резинки.

– Ух-ты! – хором отреагировали на мой щедрый жест мальчишки.

Они понюхали подушечки и вынесли вердикт:

– Мятная!

Мальчишки улыбнулись. Они не сунули мои подарки в рот – спрятали их в карманы.

Воскликнули:

– Спасибо, мистер!

– Сенкью!

– Пожалуйста, – ответил я.

Парни радостно переглянулись и поспешили к Главному входу ВДНХ. Я проводил их взглядом, зажмурился от яркого солнечного света. Вспомнил о лежавших в рюкзаке солнцезащитных очках. Но не достал их: сообразил, что по-прежнему находился в центре внимания людей, проходивших в направлении входа в метрополитен. Заметил кокетливые улыбки на лицах молодых женщин. Увидел нахмуренное лицо седовласого пожилого мужчины – он будто бы узнал во мне идейного противника. Я встал с лавки, отряхнул джинсы. Набросил на плечо лямки рюкзака и зашагал в направлении входа в метро.

* * *

Обычно я ехал домой по серой ветке: до станции «Нагорная». Но вновь обнаруженная в вагоне схема линий Московского метрополитена твердила, что Серпуховско-Темирязевская ветка пока не существовала. Поэтому я без пересадок добрался от ВДНХ до станции «Академическая». Полчаса простоял в вагоне; рассматривал пассажиров – пассажиры разглядывали меня. Женщины мне приветливо улыбались – я привычно улыбался им в ответ. Уже ожидаемо не заметил на одежде пассажиров метрополитена логотипы известных брендов. В руках пассажиров увидел книги и газеты, будто взятые из библиотечного хранилища.

Я вышел из метро на солнечный свет – сразу обнаружил, что исчезла вывеска с надписью «Обмен валюты». Отметил, что площадь Хо Ши Мина никуда не делась… вот только она пока не обзавелась памятником северовьетнамскому президенту. Будто бы испарился ларёк, где я неоднократно покупал в студенческие годы пиво. На месте него я увидел ларёк с надписью «Мороженое». Вспомнил слова Порошина о «настоящем» советском мороженом и о «горячих» комсомолках. Тут же приобрёл пломбир в вафельном стаканчике. Услышал, как кокетливо хихикнули прошагавшие мимо меня наряженные в короткие платья девицы.

Пошёл по улице Дмитрия Ульянова следом за девицами. Ел мороженое (вкусное), рассматривал стройные фигуры комсомолок. Поглядывал по сторонам. Я проезжал по этой улице пару недель назад (когда отгонял свою девятку в родительский двор). Вот только тогда она выглядела иначе. За минувшие для меня с того времени недели улица Дмитрия Ульянова изменилась до неузнаваемости. Вот только после исчезновения гостиницы «Космос», преображение знакомого с детства района меня не изумило, а позабавило. Я отметил, что памятная скамья из парка не исчезла – та самая, где мы часто отдыхали с мамой. Помахивал ветвями и «наш» тополь.

* * *

К Севастопольскому проспекту я следом за девицами не пошёл: свернул в «свой» квартал. Сразу же сбавил шаг. Потому что окунулся в привычную с детства атмосферу. На поросших травой площадках во дворах звучал детский смех, грохотали о столешницы костяшки домино. Бренчала гитара. «И из пивной нас вышвырнули разом: он – с шишкою, я – с синяком под глазом…» – пел ещё не окрепший мальчишеский голос. На верёвках сушилось бельё. На балконах то здесь, то там курили по пояс раздетые загорелые мужчины. Они посматривали на меня свысока, стряхивали за балкон пепел. Проводил меня взглядом и притаившийся в высокой траве кот.

Я повернул около угла седьмого дома – там, где «раньше» стоял покрытый ржавчиной металлический гараж (сейчас здесь чинили велосипед два паренька младшего школьного возраста). Вошёл в родительский двор. Обнаружил, что там изменились лишь кусты и деревья: кусты стали заметно гуще, а деревья пониже и помоложе. Я отыскал взглядом окна своих детских приятелей: тех, которые в семидесятом году ещё не родились. Подошёл к двери первого подъезда. Не увидел на ней замок – запросто прошёл в подъезд. Вдохнул запах табачного дыма и запашок кислых щей. Неспешно поднялся по ступеням на лестничную площадку первого этажа.

Память подсказала: всего пару недель назад я подходил к этой двери – вот только стена на лестничной площадке в тот раз была не зелёной, а синей. Я сообразил, что дверь родительской квартиры не меняла свой внешний вид всю мою сознательную жизнь. Она и сейчас была почти такой же: окрашена коричневой краской, с таким же коричневым почтовым ящиком на двери и с медной табличкой, где красовалась блестящая цифра «2». С неё только исчез дверной глазок – тот, который походил на выпуклый рыбий глаз. Да ещё сменилась кнопка звонка на стене у двери: она стала чёрной, по форме похожей на таблетку аспирина.

Я достал ключи, как сделал это здесь же две недели назад. Но тут же усмехнулся и на пару секунд замер. Затем вдавил пальцем кнопку звонка – за дверью раздалось незнакомое дребезжание (сейчас дверной звонок в родительской квартире звучал иначе). Я повернул левое ухо к двери, прислушался. Не различил за дверью ни звука шагов, ни прочих шорохов. Снова просигналил звонком. Затем всё же сунул ключ в замочную скважину и без особых усилий дважды его провернул. Замок дважды щёлкнул – дверь послушно приоткрылась. Мне почудилось, будто бы я, как обычно, вернулся домой из школы или из университета.

Уже в прихожей я сообразил, что всё же попал в чужую квартиру: незнакомое зеркало, незнакомая вешалка, незнакомая мужская одежда и обувь. Навстречу мне никто не вышел. Я прикрыл за собой дверь, прислушался: звуки доносились только с улицы. Поставил кроссовки рядом с начищенными до блеска коричневыми туфлями. Прошёлся по квартире. Ни в двух тесных комнатушках, ни в совмещённом санузле, ни на кухне никого не обнаружил. Окончательно уверился, что пришёл не домой. Единственная вещь, которую я узнал – выглядевший совсем новым торшер с жёлтым абажуром (две недели назад он стоял в родительской спальне).

Ещё одну знакомую вещь я обнаружил на кухонном столе: журнал «Советский экран» с Еленой Лебедевой на обложке. Почти минуту я рассматривал Алёнино лицо. Затем сдвинул журнал к стене, взгромоздил на столешницу свой рюкзак. Достал из него пакет с вещами, вынул из пакета наполовину пустую банку растворимого кофе «Nescafe Gold». Разжёг на плите газ, поставил на огонь синий эмалированный чайник. Невольно улыбнулся. Потому что о чашке горячего ароматного кофе я мечтал с момента сегодняшнего пробуждения в вагоне: за полторы недели пребывания в пансионате распитие кофе стало моей привычкой.

* * *

Я пил кофе и в очередной раз перечитывал статью в журнале, когда услышал шорохи и голоса.

Дважды щёлкнул замок, распахнулась входная дверь.

Я закрыл журнал. Поднял руки на уровень груди, растопырил пальцы.

Посмотрел на лица заглянувших в кухню людей.

Первым в кухню шагнул Сан Саныч Александров. В семидесятом году Сан Санычу было лет пятьдесят, вспомнил я. Пятидесятилетним он сейчас и казался. Невысокий (примерно того же роста, что и его сын Аркадий), круглолицый, коротко остриженный, светловолосый. Он пристально разглядывал меня похожими на льдинки голубыми глазами.

– Привет, Сан Саныч, – сказал я. – Хорошо выглядишь. Молодо.

Я перевёл взгляд на стоявшего чуть позади Сан Саныча седовласого мужчину. Раньше я видел его лишь на чёрно-белых фотографиях. Но сейчас узнал. Это был мой прадед (мамин дед): Юрий Григорьевич Новых. Прадед был примерно моего роста, худощавый, широкоплечий, чуть ссутулившийся. Выглядел он крепким и по-спортивному подтянутым.

– Здравствуй, дед, – сказал я. – Рад тебя видеть. Ещё две недели назад даже не надеялся, что познакомлюсь с тобой.

– Ты кто такой, парень? – спросил Сан Саныч. – Что ты здесь делаешь?

Александр Александрович Александров подошёл к столу – я отметил, что Сан Саныч сейчас очень походил на своего сына Аркадия: того, чей портрет висел в бабушкиной квартире.

– Меня зовут Сергей, – сказал я. – Я внук Юрия Григорьевича… вернее, я его правнук. Явился к вам из будущего. Из двухтысячного года, если точнее. Я не сумасшедший и не грабитель. У меня и документы есть. Вот, пожалуйста, ознакомьтесь.

Я медленно опустил руки и сдвинул по столешнице в сторону Александрова свой российский паспорт.

Сан Саныч паспорт взял, открыл его, пролистнул. Задержал взгляд на моей фотографии.

– Сан Саныч, ты на мою прописку взгляни, – подсказал я.

Александров перевернул страницу, нахмурил брови.

Юрий Георгиевич шагнул к столу, поверх плеча Александрова взглянул на мой документ.

– Кхм, – кашлянул он.

Я сказал:

– Я прописан в этой квартире. С самого рождения. Убедились?

Сан Саныч поднял на меня взгляд, спросил:

– Это что ж за документ-то такой? С царскими орлами…

– Орёл – не главная его странность, Сан Саныч. Ты на дату его выдачи посмотри. Внимательно.

Александров вновь опустил взгляд в паспорт.

Повернулся и показал мой паспорт Юрию Григорьевичу.

– Здесь написано: двухтысячный год, – произнёс он. – Интересно.

Перевёл взгляд на меня и спросил:

– Это как же так-то?

Юрий Григорьевич вновь кашлянул.

Я развёл руками.

– А вот так, Сан Саныч. Говорю же: я правнук Юрия Григорьевича. Сын его внучки Екатерины, из будущего.

– Кхм, – кашлянул прадед.

Сан Саныч взмахнул моим паспортом, чуть сощурил глаза.

– Не верите? – сказал я. – Вот доказательства. Пожалуйста.

Я указал на разложенные на столешнице у стену предметы.

– Пена для бритья «Gillette» и мужская туалетная вода «Hugo Boss»…

Я аккуратно передвинул баллон с пеной и бутылочку с туалетной водой на центр стола.

– … Привёз их сюда из двухтысячного года. Взгляните на надписи. Убедитесь в моей правоте.

Ни Сан Саныч, ни Юрий Григорьевич не пошевелились.

Я назвал следующие предметы:

– Российские рубли: билеты банка России образца тысяча девятьсот девяносто седьмого года и монеты разных годов выпуска и разных номиналов. А это запрещённые сейчас в СССР американские доллары. Они тоже свеженькие, у вас здесь пока не существующие.

При виде американских денег Сан Саныч и Юрий Григорьевич нахмурились.

– Вот вам пачка от жевательной резинки «Орбит», – продолжил я. – Там осталось только две подушечки. Но надпись на упаковке вполне читабельна. А вот это мобильный телефон Ericsson T28. Новинка. Сейчас он без симкарты. Я вынул её от греха подальше.

Сан Саныч дёрнул рукой, но к телефону всё же не потянулся.

– Вот это моё водительское удостоверение. Тоже из будущего. Вот эта пластиковая штука – СНИЛС. Вот две магнитные карты для прохода в метро: в будущем мы не бросаем в турникет пятаки. Вот это банковская карта с моим фото, как видите.

Сан Саныч и Юрий Григорьевич переглянулись.

Я развёл руками.

Сказал:

– Смотрите, изучайте. Не стесняйтесь, товарищи. Всё для вас.

Я снова приподнял руки, развернул их пустыми ладонями в сторону двери.

Александров всё же взял в руку мобильный телефон, потрогал пальцем антенну.

– Кхм, – кашлянул в кулак мой прадед.

– Дед, Сан Саныч, вы кофе пить будете? – спросил я. – Настоящий, импортный. Конт… кофе из будущего.

Юрий Григорьевич и Александров посмотрели на мою чашку.

Затем прадед поднял на меня взгляд и спросил:

– Ну и как же ты к нам сюда попал… мой внучок из будущего?

– Что тебе здесь-то нужно? – добавил Александров.

Глава 25

В кухне горел свет – несмотря на то, что на улице за окном светило солнце. Солнечным лучам преграждали путь к кухонному окну росшие около дома деревья. Я точно помнил, что эти деревья преспокойно простоят там до июня тысяча девятьсот девяносто восьмого года, пока их не свалит на дом ураган. Квартиры жильцов третьего этажа в тот день превратятся в настоящие джунгли: ветви повалившихся деревьев проникнут в их комнаты. Родительской квартире тогда относительно повезло: уцелели даже оконные стёкла (потому что ещё в начале девяностых годов мы с отцом прикрыли их металлическими решётками). Сейчас деревья за окном выглядели целыми и невредимыми. Лишь лениво покачивали листвой. В их кронах преспокойно чирикали птицы.

Мой прадед и Сан Саныч от кофе отказались. Они будто бы заподозрили, что я подсыпал в кофейные гранулы отраву. Всё так же стояли около стола, точно преграждали мне путь к побегу. Я пожал плечами в ответ на их отказ. Налил себе ещё одну чашку горячего напитка. Кофейный аромат в кухне усилился, он полностью заглушил принесённый в квартиру Александровым запах дешёвого одеколона. В прошлом месяце я бы не поверил, что с удовольствием буду пить растворимый кофе. До поездки в пансионат «Аврора» я предпочитал продукты из кофемашины: эспрессо или капучино (то и другое бармены в нашем ночном клубе делали превосходно – из свежеобжаренных кофейных зёрен). Я уселся за стол, посмотрел на прадеда и на Сан Саныча снизу вверх.

Рассказал о себе. Начал с того, в каком роддоме и когда я появился на свет. Закончил той злополучной историей с генеральской женой. Разбавил историю собственной жизни событиями, что происходили с семьдесят пятого по двухтысячный годы в Советском Союзе. Вот только исторические ссылки выдавал почти без дат: знание истории в мои добродетели не входило. Я рассказал о войне в Афганистане (не вспомнил ни точный год её начала, ни дату окончания) без подробностей в виде конкретных хронологических событий. Сказал, что осенью восемьдесят второго года умрёт Брежнев (я тогда пошёл в первый класс). Предсказал смерть Черненко и Андропова. Сказал о Горбачёве. Пояснил, что такое перестройка. Сообщил о развале СССР на пятнадцать государств.

Юрий Григорьевич и Александров меня не перебивали, слушали внимательно. Посматривали при этом не на меня, а на разложенные перед ними на столешнице предметы. Я отметил, что Сан Саныча больше других вещественных доказательств заинтересовал телефон. Юрий Григорьевич то и дело подкашливал. Он всё больше посматривал на российские рубли. Я заметил, как мой прадед щурил глаза и присматривался к изображениям на купюрах. Кофе в чашке закончился, когда я дошёл до того момента, в котором Сергей Петрович вручил мне на даче советский паспорт. Я сунул руку в рюкзак – Александров при этом насторожился, приблизился ко мне на полшага. Я замер, заверил Сан Саныча, что сейчас покажу ещё одно подтверждение своему рассказу.

Медленно, двумя пальцами достал тёмно-зелёную книжицу с изображением советского герба на обложке.

Сообразил, что всё ещё не считал эту брошюру своим документом.

– … Вот, что Порошин мне привёз, – сказал я.

Протянул Сан Санычу советский паспорт.

Тот открыл его и прочёл:

– Сергей Юрьевич Красавчик. Так ты у нас из Владивостока!

Я пожал плечами и признался:

– Ни разу в жизни не покидал европейскую часть страны.

– Отчество сам придумал? – спросил прадед.

Я развёл руками.

– Что дали, тем и пользуюсь. Даренному коню в зубы не смотрят. Порошин привёз мне ещё вот это.

Я вновь склонился к рюкзаку – Сан Саный снова дёрнулся.

Я поднял на него глаза и сообщил:

– Оружия и бомбы у меня там нет. Честное слово.

Достал собственноручно изготовленный ещё в пансионате бумажный свёрток. Высыпал из него стол пачки советских денег. Сложил пачки двумя стопками. Вынул ещё один свёрток… Юрий Григорьевич и Сан Саныч наблюдали за тем, как я выстроил на столешнице стену из денег. Делал я это неспешно (вспомнил при этом песчаную крепость, которая осталась на пляже в пансионате). Всего я выудил из рюкзака тридцать пачек. Одна была чуть тоньше других (я уже потратил несколько купюр). Но даже я визуально не определил, из какой именно пачки уже брал банкноты. Обалдевши чирикнула за окном птица. Прадед кашлянул. Александров ухмыльнулся и стрельнул взглядом в сторону окна (он будто проверил, что с улицы за нами не подглядывали).

– Сколько тут? – спросил Сан Саныч.

Я дёрнул плечом.

– Понятия не имею. Не пересчитывал. По нынешним временам, как я уже понял, много. Там в основном сотни и полтинники. В девяносто первом году, после павловской реформы, они обесценились, превратились в обычную бумагу. Сергей Петрович сказал, что его отец скупил всё это за бесценок. Часть этих банкнот Порошины и вовсе получили бесплатно.

Я посмотрел на Юрия Григорьевича и сказал:

– Грабить я тебя, дед, не собирался. Местных денег у меня сейчас полно. Уже замучился таскать на себе всю эту тяжесть. Всё это сложно сейчас потратить в СССР. Здесь на несколько десятков автомобилей хватит, даже если брать те по спекулятивным ценам. На эту тему меня уже просветили знающие товарищи. Так что, дед, твои сбережения в безопасности.

Александров потёр подбородок.

– Ну, и как ты всё это добро к нам привёз-то, – сказал он, – из своего двухтысячного года?

– Как раз к этому моменту и подошёл…

Я подробно пересказал свой разговор с Сергеем Петровичем – тот, что случился тринадцатого июля на даче. Сообщил о поезде с советскими пионерами, о котором написали в российской «жёлтой» прессе. О станции «Пороги», где Пётр Порошин «заглянул» из семидесятого в двухтысячный год. Предъявил ту самую газету, которую в ночь с тринадцатого на четырнадцатое июля я подобрал на перроне «той самой» станции «Пороги». Ткнул пальцем в название статьи («Восстание грибов»). Описал историю подготовки Порошиных к поездке и поставленные ими на эту поездку цели. Положил на стол рядом с газетой старую фотографию с надписью «Чёрное море, пансионат „Аврора“, 1970 год». Сообщил о том, как приехал ночью на станцию и сел в поезд.

– Хочешь сказать: ты попал в прошлое и сразу рванул на мере, чтобы приударить за незнакомой тебе женщиной? – сказал Сан Саныч.

Он будто спародировал мимику своего сына; недоверчиво усмехнулся и взмахнул рукой.

– Поехал, – ответил я. – Приударил. Разумеется. Потому что пообещал.

Я описал свою первую поездку на поезде в семидесятом году. Сообщил, как познакомился с Порошиными (сказал, что «нашёл» потерянное Ольгой кольцо). Рассказал, как мы прибыли в пансионат «Аврора», как я заселился в комнату и встретился там с Аркадием Александровым. Сан Саныч отреагировал на мои слова хмыканьем, Юрий Григорьевич кашлянул. Подробности пребывания в пансионате я опустил. Лишь заверил, что сдружился с Аркадием. Продемонстрировал страницу из блокнота, на которой сын Сан Саныча собственноручно записал свой московский адрес. Сообщил, что у другого моего бывшего соседа по комнате и у Валентины Кудрявцевой завязался бурный роман. Сказал, что я «выполнил своё обещание» и сразу же «рванул» в Москву.

Я положил рядом с полученной от Сергея Петровича старой фотографией фотографию новую, где помимо Порошиных, Риты с Васей, Вали Кудрявцевой и пальмы появились три новых персонажа: я, Нарек Давтян и Аркадий Александров. Мой прадед и Сан Саныч стали у стола плечо к плечу, посмотрели на фото (там тоже красовалась надпись «Чёрное море, пансионат „Аврора“, 1970 год», хотя даже на первый взгляд эти две фотографии были сделаны с разницей в десятилетия). Тем временем я сделал небольшой устный экскурс в будущее: описал изменения, которые произойдут в столице СССР в ближайшие годы. Сообщил об Олимпиаде восьмидесятого года и о строительстве около ВДНХ гостиницы «Космос». Описал, как изменится площадь Хо Ши Мина и улица Дмитрия Ульянова.

– … Замок на твоей двери, дед, мои родители так и не поменяли, – пояснил я. – Я в последние годы тут не жил: снимал квартиру ближе к своей работе. Но ключ всё ещё у меня. Первым делом я сегодня, разумеется, позвонил в дверь. Думал: сейчас воскресенье – ты сидишь дома, смотришь телевизор. Но дверь мне не открыли. Поэтому я и вошёл в твою квартиру, дед. Нет, ну не на улице же мне вас ждать! Всё же не чужие люди мы с тобой, дед. Да и в этой квартире я не посторонний. Так что принимай родственника.

Я развёл руками, улыбнулся.

Юрий Григорьевич кашлянул и посмотрел на Александрова.

Произнёс:

– Кхм. Родственник…

Сан Саныч усмехнулся, покачал головой.

– Получается, у тебя есть ключ от этой квартиры, – сказал он.

Я кивнул.

– Есть. Причём, очень давно. Я же вам об этом уже сказал.

– Хм, – произнёс Александров. – Ты говоришь, что жил в этой квартире с самого рождения? Это с семьдесят пятого года? Я правильно тебя понял-то?

Я снова кивнул.

– Правильно.

– Куда в таком случае переехал отсюда Юрий Григорьевич? К кому?

Сан Саныч указал рукой в сторону моего прадеда.

– На кладбище он переедет, куда же ещё, – ответил я. – К тому времени дед уже умер. Моя мама уже сейчас прописана в его квартире. Так мне бабушка говорила – это которая Варвара Юрьевна. Почти сразу после смерти деда мама сюда и перебралась. Потом вместе с ней тут поселился и мой отец. Сейчас они вместе учатся в институте. Уже встречаются, насколько я знаю. Примерно через четыре года мама забеременеет. На свет появлюсь я. Но это вы уже и так знаете, если меня внимательно слушали.

– Кхм.

– Как интересно-то, – сказал Александров. – Григорьич умер. Ты даже знаешь, в каком году это случилось?

Сан Саныч несколько раз взмахнул рукой, словно дирижировал.

– Знаю, конечно, – ответил я. – Дед умрёт десятого октября семидесятого года. Сейчас конец июля… Это получается… примерно через два с половиной месяца.

– Ух, ты ж, – сказал Александров. – Надо же.

Я развёл руками.

Юрий Григорьевич в очередной раз кашлянул, внимательно посмотрел на меня.

Его взгляд напомнил мне о маме. У неё были вот такие же тёмно-карие глаза. При скудном освещении они выглядели почти чёрными, похожими на бусины из обсидиана.

– Странная у тебя память внучок, – сказал Юрий Григорьевич. – Ты запомнил точную дату моей смерти. А вот про ту войну в Афганистане почти ничего не помнишь. Почему так? Может, удивишь нас ещё разок? Подскажи: от чего я умер? Надеюсь, твоя бабушка тебе и об этом сказала. Раз она так много обо мне говорила.

Я покачал головой.

– Точно не знаю, дед. Что-то с сердцем у тебя случилось. Бабушка говорила диагноз. Но я его не запомнил. Так уж получилось. Что касается даты, так здесь всё просто. Мы прошлым летом обновили вам памятники на могилах. Тебе, Сан Санычу, Аркадию Александровичу и… ещё три. Всем сразу заказали. Потому что оптом дешевле.

– Аркадию Александровичу? – переспросил Александров. – Это ты имеешь в виду…

– Твоему сыны, Сан Саныч, – сказал я. – Аркадию. Ты пережил его на пять лет. Полковника милиции Аркадия Александровича Александрова застрелили в девяносто втором году. Тогда у нас в стране чёрти что творилось. В Москве на улицах стреляли, как на Диком Западе. А ты умер в девяносто седьмом. Бабушка с трудом пережила твою смерть. Она тебя очень любила.

Юрий Григорьевич приподнял брови и уточнил:

– Бабушка – это…

– Варвара Юрьевна, – ответил я. – Ещё до моего рождения она стала Александровой.

Я взглянул на Александрова и сообщил:

– Ты, Сан Саныч, женился на ней уже после смерти Юрия Григорьевича. Точную дату свадьбы я тебе не назову. Не помню, чтобы бабушка её озвучивала. За пару лет до моего рождения это случилось. Тебя, Сан Саныч, я дедом никогда не называл. Так уж получилось. Да ты и не обижался на «Сан Саныча». Так тебя величали все: и я, и мои родители, и бабушка Варя.

– Кхм.

Юрий Григорьевич взглянул на Александрова.

Сан Саныч дёрнул плечом, виновато улыбнулся. И тут же снова повернулся ко мне.

– Так значит, – сказал он, – Аркашу в девяносто втором застрелят. Я умру в девяносто седьмом. Григорьичу и вовсе осталось жить чуть больше пары месяцев. Я правильно тебя понял, Сергей Красавчик?

– Всё так, – ответил я.

Развёл руками.

– А Варя… Варвара Юрьевна? Она когда умрёт?

– Понятия не имею, – ответил я. – В двухтысячном она была жива. Не скажу, что совершенно здорова: после твоей смерти, Сан Саныч, она полтора месяца провела в больнице. Но ещё в мае и в начале этого лета бабушка сажала цветы у вас на даче. Мама её туда возила почти каждые выходные. У вас там такие цветочные плантации, что хоть цветочный магазин открывай!

Я заметил, что Юрий Григорьевич усмехнулся.

Александров опёрся о столешницу ладонями, склонился над столом.

– Складно ты говоришь, Красавчик, – заявил он.

Сан Саныч пристально посмотрел мне в глаза.

– Я только вот чего никак не пойму, – сказал он. – Для чего ты сюда явился-то? Деньги тебе не нужны. Прадеда своего ты раньше не встречал, не скучал по нему. Чего ж ты сразу к бабушке-то не пошёл? К своей бабушке Варе. Ты и адрес её, наверное, знаешь. И телефон её помнишь. Бабушка Варя бы скорее тебе поверила. Чем мы: два битых жизнью недоверчивых старикана.

Я отметил, что так «холодно» Сан Саныч раньше на меня не смотрел.

Сейчас Александров совсем не походил на того доброго и весёлого Сан Саныча, которого я знал раньше.

– Что тебе от Юрия Григорьевича нужно-то, Красавчик? – спросил Александров. – Говори. Или ты искал меня?

– Я пришёл к деду.

– Кхм.

– Зачем?

Столешница скрипнула под тяжестью Сан Саныча. Тот чуть ослабил давление: на неё – не на меня.

– Давай уже, говори, Красавчик, – сказал Александров.

У него на лице заиграли желваки.

– Хочу, чтобы дед вылечил одного очень хорошего человека, – ответил я.

Александров оставил в покое столешницу, чуть отклонился назад.

– Вот с этого бы и начал, Красавчик, – сказал он.

Сан Саныч посмотрел на моего прадеда.

Я тоже перевёл взгляд на лицо Юрия Григорьевича – вновь отметил, что его глаза походили на глаза моей мамы.

– Дед, мне нужно, что бы ты вылечил Елену Лебедеву.

Я взял со стола журнал «Советский экран», указал пальцем на его обложку и добавил:

– Её.

– Лебедеву? – повторил Сан Саныч.

– Да.

– Что у неё? – спросил Юрий Григорьевич.

Я пересказал прадеду историю Алёниной болезни. Заодно сообщил, где познакомился с Алёной. И как Лебедева оказалась в пансионате «Аврора».

Юрий Григорьевич нахмурился и будто бы нехотя кивнул.

– Пусть приходит в приёмный покой, – сказал он. – С историей болезни. Кхм. Я предупрежу персонал. Распоряжусь, чтобы её обследовали. Направлю твою Лебедеву к лучшему специалисту.

Я покачал головой и заявил:

– Нет. Дед, ты меня не понял. Я хочу, чтобы ты вылечил Лебедеву.

Пять секунд мы с прадедом смотрели друг другу в глаза.

– Постойте, – произнёс Сан Саныч. – Я правильно вас понял? Вы сейчас говорите о Елене Лебедевой? Об актрисе?

Он указал на обложку журнала.

Я кинул, не отвёл взгляд от лица своего прадеда.

– Дед, мне бабушка многое о тебе рассказала, – сказал я. – Говорила, что во время войны ты командовал каким-то медицинским батальоном. Что у тебя есть куча орденов и медалей, несколько раз она мне их показывала. Знаю, что до самой своей смерти ты работал главным врачом в… не помню, как твоя больница называется. Ещё она утверждала, что я на тебя похож. Не только внешне. Она утверждала, что свои необычные способности я унаследовал именно от тебя. Бабушка моё умение называла «поиском». Я его называю внутренним компасом. Дед, ты понимаешь, о какой способности я говорю?

Я выдержал паузу – Юрий Григорьевич рассматривал моё лицо, молчал.

Я кивнул на Александрова и продолжил:

– У Сан Саныча тоже нашли в голове опухоль. Бабушка задействовала все свои связи: Сан Саныча осматривали и лечили даже академики. Но он не протянул и пять лет. Я помню, дед, как он умирал. Обезболивающие уже не действовали. Бабушка рассказывала, как он орал. Просил, чтобы его добили. Не поверишь, но в день его смерти бабушка улыбнулась и сказала, что он отмучался. Хотя она очень его любила – точно тебе это говорю. Поэтому я к тебе, дед, и приехал. Не хочу, чтобы Алёна тоже через такое прошла. Помоги ей. Знаю, что ты можешь. Об этом мне тоже сказала твоя дочь. Она говорила: Сан Саныча ты бы точно вылечил.

Я опёрся локтями о столешницу – теперь стол застонал под моей тяжестью.

– Изначально я не думал, что встречусь с тобой, дед. Предполагал, что пробуду три недели на море, выполню просьбу Сергея Петровича. Затем вернусь в Москву и перекантуюсь тут пару месяцев у знакомых: у Порошиных, или у Давтяна, иди даже у Аркадия Александрова. Потом я умотаю за границу – найду способ. Увидеть тебя, дед, мне было бы, конечно, интересно. Но нагрянуть к тебе мне показалось не лучшей идеей. Что бы я тебе тогда сказал? «Здравствуй, дед, я твой правнук из будущего»? Эта фраза глупо звучит, согласись. Но потом я познакомился с Лебедевой. Решил, что выглядеть глупо – это ещё не самое страшное.

Я покачал головой.

Отметил: лица Юрия Григорьевича и Сан Саныча застыли, будто превратились в гипсовые маски.

– Бабушка говорила, что ты, дед, гораздо круче меня, – сообщил я. – Говорила, что во время «поиска» у тебя не болела голова. Она рассказывала, что были у тебя и другие… необычные способности. Сказала, что в сорок втором году ты вылечил Сан Саныча от перитонита. Когда он уже умирал. Ты поставил его на ноги буквально за пару дней. Она рассказала, что во время войны в твоём госпитале было много случаев чудесного исцеления. Смертельно раненные солдаты стремительно выздоравливали, будто по волшебству. Моя бабушка даже называла тебя волшебником. Вот поэтому я к тебе, дед, и приехал. За волшебством.

Конец первой книги

Content

Андрей Федин
Красавчик. Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25