Федор Челноков

Мамона и музы

Воспоминания о купеческих семействах старой Москвы

© Alexis & Natalie Nikouline

© Фонд сохранения фотонаследия имени С. В. Челнокова

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 КоЛибри®

* * *

Рукопись предоставлена потомками Федора Васильевича Челнокова – Наталией и Алексеем Никулиными (Бахрушиными)

Издание проиллюстрировано стереофотографиями, фотографиями и монотипиями Сергея Васильевича Челнокова, предоставленными Фондом сохранения фотонаследия имени С. В. Челнокова

Автор предисловия Дмитрий Новиков

Автор комментариев Михаил Шапошников

Дмитрий Новиков

Федор Челноков и его воспоминания о московских семействах

Братья Челноковы[1] – автор воспоминаний Федор, мой собственный прадед и автор фотографий Сергей, а также Михаил и Василий Васильевичи – принадлежали к купеческому семейству, обосновавшемуся в Москве еще в середине XVIII века. Кирпичное производство Челноковых во второй половине XIX века стало одним из самых востребованных: из кирпичей с клеймом «Челноковъ» построены здание МХТ, северное крыло Политехнического музея, здание Московской думы (ныне Музей Отечественной войны 1812 года), почти вся Остоженка. Челноковы состояли в родстве со многими известными московскими купеческими династиями – Третьяковыми, Бахрушиными, Боткиными, Алексеевыми, Ильиными.

Челноковы – москвичи в особом смысле этого слова. Они принадлежали к тому слою московской потомственной промышленной интеллигенции, из среды которой вышли выдающиеся меценаты и коллекционеры, деятели искусств, ученые, политики. Достаточно вспомнить Щукина, Третьякова, Морозова, Алексеева (Станиславского), Гучкова, Шехтеля, Боткина. Почти все они так или иначе знали друг друга. Они принадлежали к одному кругу и были объединены вначале происхождением и достатком, а затем уже и общим пониманием жизни, тем, что называют «общей культурой».

Эта московская культура – умение жить по неписаным правилам сообщества – оказывается в центре воспоминаний Федора. Его интересуют детали человеческих характеров, в которых эти правила воплотились. Федор Челноков не прибегает к обобщениям, на которые обычно опираются авторы в эмиграции, описывая жизнь московского купечества. Здесь почти отсутствует «взгляд сверху» стороннего наблюдателя, антрополога или историка. Его антропологическая галерея вполне пристрастна и художественна.

Описание исчезнувшего московского мира вписано в автобиографию, что позволяет автору максимально широко охватить круг своих знакомств. Однако вместо рассказа о себе мы находим у него описание других. И в этом ускользании автора, когда его самые главные мысли остаются за пределами текста, обнаруживается личность пишущего, его способ не только писать, но и, возможно, жить. Именно через описание людей открывается общность внутреннего мира повествователя и тех, о ком он рассказывает. Мы видим то, что его с ними связывает, мы видим его как одного из них.

Рукопись Федора Челнокова была не нейтральным текстом, написанным автором, на досуге припоминающим прошлое, но погруженным в реальные переживания – ностальгии, одиночества, поиска опоры в настоящем, из которых рождался этот удивительный текст, где автор словно видит тех людей, о которых он говорит. Эта особенность памяти в воспоминаниях Федора Челнокова неожиданным образом сближает его с «Поисками утраченного времени», где детали туалета, обстановки, манеры говорить или привычки коллекционировать дорогие вещи становятся началами текста, как знаменитое печенье «мадлен» у Пруста. Достоверность памяти разворачивается подчас, словно кинематографическая сцена из «Дэвида Копперфилда». Действительно, из более 350 имен, встречающихся на страницах дневника и воспоминаний, неверное отчество было указано Федором Челноковым лишь в трех случаях, и это при отсутствии интернета!

Наиболее ценная черта воспоминаний Федора заключена в том, что он описывает этот мир изнутри, где главное – это обыденность, ее особое устройство, основанное на привычках, нравах, традициях или «менталитете». Устоявшаяся общность этого круга создает ощущение стабильности московского мира, где солидарность не только в родственных связях, в которых, как пишет Федор Челноков, «сам черт не разберется», не только в совместности капитала, но и в определенной культуре достоинства, внутренней интеллигентности, по которой отличают «своего» от «чужого». Она и будет тем общим звеном, которое связывает описанных Федором предпринимателей – воротил-старообрядцев – с новым поколением, получившим хорошее образование и повернувшимся к искусству и наукам.

Конечно, за этим присутствующим в тексте чувством «принадлежности к классу» стоит также определенная привычка к бытовому и интеллектуальному комфорту, культивированию красивой жизни, отсюда – коллекционирование, выливающееся в нечто большее. Многие из этих коллекций стали впоследствии национальным достоянием. Но напрасно мы будем искать разговора об искусстве, это не входит в задачи рассказчика: художественные, библиотечные собрания присутствуют здесь лишь как характеристики персонажа и его обстоятельств, атмосферы московских домов. Вместе с Федором, молодым человеком, мы впервые оказываемся в большой гостиной Боткиных, испытывая удивление от соприкосновения с новым для Федора миром – утонченной атмосферой семейства, давно вошедшего в верхи московской жизни, где произведения искусства стали привычной частью домашней обстановки.

Меня несколько отдаляло подробное описание светских развлечений, матримониальных союзов и всей материальной стороны брачных да и человеческих отношений, которая, не будучи главной в описаниях, тем не менее присутствует не только как фон описываемого характера или события, но как его конструкция. Сколько было приданого? Что в него входило? Был ли брак равным или морганатическим? Каково было финансовое положение самого автора на тот момент? Подчас, по школьной привычке искать в жизни «высокое», мне хотелось упрекнуть автора в материализме и бездуховности, поскольку я не находил следов всех тех знаковых дискуссий, столкновений мнений, которыми для меня была отмечена эпоха. А как же Серебряный век русской культуры в литературе, философии, искусстве? Где знаменитые похороны князя Трубецкого, всколыхнувшие всю Москву и ставшие прологом к Декабрьскому восстанию? А уход и похороны Толстого?

Постепенно я стал понимать, что именно хочет рассказать Федор Челноков. Концентрируясь на описании своего опыта, он намеренно сужает рамки разговора, приземляет, стараясь передать базовые моменты описываемого им мира. И здесь его рассказ оказывается удивительно точным описанием самой системы сложившихся отношений, где все материальное – вещи, дома, богатство, капитал – является важнейшей составляющей жизни этих людей, строящих новую материальную культуру. Вопрос не только в том, какой вы получаете доход и какое вам оставили наследство, но и в том, что вы из этого сделали. Материальное – часть этого мира. И вот Федор описывает те или иные московские дома, подробно останавливаясь на привлекших его внимание креслах, шкафах, безделушках как продолжении персонажа: они оживают и сами рассказывают о владельце. Эта поэтика вещного – важная черта текста Федора Челнокова, характеризующая не только автора, но и среду, эпоху. Однако и сами вещи, состояния, капиталы – все это не самоценно, все подвижно.

Но важнее характеры, создающие богатство. Здесь Федор Челноков раскрывает свой талант портретиста. Чего стоит история Бахрушина, помощник которого, войдя к нему в доверие, стал обкрадывать своего хозяина на очень значительные суммы. Поняв это в конце года, Бахрушин просто тихо уволил помощника. На вопрос Федора Челнокова, почему же он не заявил в полицию или не сделал публичного выговора вору, Бахрушин объяснил, что сам во всем виноват, поскольку это именно он дал возможность человеку впасть в соблазн, чрезмерно доверяя.

Удивительно видеть в его описаниях людей, ворочающих миллионами. То здесь, то там мелькнет небывалый, из каких-то иных времен вынырнувший характер, по-библейски целостный, причудливый, крутой. Федору Челнокову интересно говорить о людях, ему удается воссоздать портреты людей, которых он когда-то знал, словно он старается подобрать к ним финальный ключ, прежде чем мысленно расстаться. Чем характер самобытнее, тем больше внимания он ему уделяет, заново вглядываясь в человека. За описаниями угадывается не только наблюдательность и проницательный ум автора, но и симпатия, взгляд с близкой дистанции. Эта пристрастность превращает описание московских купеческих династий – задачу, которую Федор себе поставил, – в доверительный рассказ, постепенно погружающий читателя в московский мир, каким его помнит Федор Челноков.

Можем ли мы ему доверять, соглашаться с его оценками? Отдельные портреты могут показаться кому-то не совпадающими с представлениями о человеке, которые устоялись в литературе. Московские легенды, бывшие на слуху, могут быть пересказаны Федором по-своему. Действительно, в его оценках людей случается резкость, он старается смотреть прямо, без иллюзий, невзирая на то, чего человек добился в той или иной области. Его ирония часто может показаться несправедливой. И в этом ценность его свидетельства, которое дает еще один взгляд на московский мир, совмещая в своем рассказе факты и то уникальное, личное, ту точку обзора, откуда он наблюдает.

Удивительным образом в повествовании Федора Челнокова о прошлом мы не найдем и упоминания значимых исторических или культурных событий, о которых мы готовы услышать в рассказе очевидца, – о Русско-японской войне, о выборах в Государственную думу, наконец, об открытии памятника Гоголю в 1909 году. Хотя к организации торжеств по поводу открытия памятника брат Федора, Сергей Челноков, имел непосредственное отношение, сохранились его фотографии Станиславского и Немировича-Данченко на могиле Гоголя. Почему так?

Дело в избранной манере воспоминаний, где рассказчику важно говорить о том, что знает только он, постепенно перемещаясь по этому театру прошлого, возвращая ценность жизни в ее повседневном течении. Недаром все потрясения – войны, революции, манифесты, выборы – упоминаются автором не с точки зрения их исторической оценки, но лишь в той степени, в которой они конкретно затрагивали жизнь его родных, знакомых, почти всегда вынося за скобки оценивающую позицию историографа. В чем-то это напоминает фильм Алексея Германа – младшего «Гарпастум», где герои регулярно собираются играть в футбол, и это единственное занятие оказывается тем, что выдерживает испытание временем и позволяет пережить исторические катаклизмы. Но чего-либо подобного «гарпастуму», изобретенному режиссером, в мире реальном не случилось, когда исторический контекст, старательно выносимый автором за скобки, заявил о себе.

Сохранились шестнадцать пронумерованных тетрадей с мемуарами Федора Челнокова. Некоторые части рукописи были уничтожены его дочерью Лидией после его самоубийства в 1926 году. Авторский текст не был разбит на главы в соответствии с темами, о которых идет речь. Это были воспоминания в той изначальной форме, в которой они записывались, автор их не правил – новые заметки писались в продолжение уже написанного, а не вставлялись в соответствующее место в более раннем тексте. При подготовке к изданию для удобства чтения воспоминания о московской жизни были заново разбиты на части (тетради) и главы, чтобы соединить фрагменты на одну тему: «Под опекой Боткиных», «Бахрушины» и так далее.

Это издание восстанавливает связь между рукописью и фотоснимками, которые родной брат Федора Челнокова, Сергей, делал непосредственно во время описанных мемуаристом событий. Именно эти фотографии и привели к обнаружению рукописи: на выставке «Сергей Челноков. Открытие коллекции», проходившей в Музее Москвы в 2015 году, оказался небольшой снимок, на котором запечатлена девочка с куклой. Такая же фотография обнаружилась на комоде в парижской квартире Наташи Бахрушиной-Никулиной, правнучки Федора Челнокова.

Федор и Сергей Челноковы оба эмигрировали после революции, однако дочь Федора Лидия – девочка с куклой – осталась в Берлине, а затем перебралась в Париж. Дочь же Сергея, Наталия, после смерти отца в Копенгагене в 1924 году вернулась вместе с матерью в Советскую Россию – и связь между двумя ветвями челноковского рода была потеряна. В историю рукописи все время вклинивается другая, ненаписанная история, другой роман, где имеется множество персонажей, чувств, переплетений судеб, событий, приведших к тому, что фотографии Сергея Челнокова и мемуары Федора Челнокова встретились на страницах этой книги.

Тетрадь первая

Детство

Бабушка

Cо старческим смехом [бабушка][2] рассказывала, как они с Анной Димитриевной в былое время играли в карты. «Вокруг нас, – говорила она, – лежали кучи золота, которое мы выигрывали и проигрывали, а сами курим трубки с такими длинными чубуками, что трубка-то лежит на полу». В наше-то время она от табака открещивалась, отплевывалась и бранилась, если пустить на нее дым.

Все в ней было своеобразно, и особенно ее шутки, ее смех, ее мировоззрение, отношение к людям и даже наружность. Несмотря на годы, она любила одеваться. Помню, было у нее платье темное, как бы посыпанное мелкими красными ткаными цветочками. Она была единственная женщина с плешью, которую я знал, а плешь у нее была огромная и спускалась за макушку. Чтобы ее скрыть, она носила шиньон, покрытый черными кружевами с тонкими ленточками черного бархата или темно-лиловыми шелковыми. Ее собственные черные волосы немного курчавились, она расчесывала их средним пробором, распределяла пышно по вискам, а там уж были шиньон, кружева, ленты. Голова получалась несколько велика. Красотой она, должно быть, никогда не отличалась, цвет лица был какой-то нездоровый, желтоватый, но больна она никогда не была.

В дополнение к туалету всегда была в больших золотых серьгах мудреной конструкции, причем серьги своей тяжестью прорезали за время когда-то маленькие ушные дырки. Серьги были и тогда старинные и до того отполированные от постоянного употребления, что бывшая на них когда-то гравировка на выпуклых местах исчезла. К серьгам была большая и такая же старинная брошка. Лицо было длинноватое и никакими особенностями не отличалось. Привыкла она смолоду к платьям широким, такие и употребляла, хотя кринолинов по моде она не носила. Эти широкие платья скрывали ее худобу, и она представлялась совсем полной. Голосом обладала она ни тихим, ни громким, но своеобразным, с какой-то маленькой трещиной; смех веселый, заразительный, но не продолжительный и не закатистый.

Она положительно была умна. С женой «братца» – так звала она моего деда, Михаила Петровича[3], – была не близка: та была для нее суха, вероятно, ядовита и практична, чего в бабушке абсолютно не было, особенно ядовитости. Братца она положительно боготворила, а когда он бывал нездоров, то и брила. «Братец-то мой, – говорила она как-то, – идет по фабрике, красота-то, красота неописуемая, а на шее галстук – рублей в 50!» И на «рублей» делала особенное ударение. «Недаром, – говорила она, – княгини и графини по нем обмирали».

Именины ее бывали в Татьянин день, 12 января[4]. Тут уж все к ней являлись; а кто не явится, [того она] целый год корить будет. С самого утра, после обедни, являлся причет, и с этого начинался круговорот гостей. А квартира была крохотная: узенький коридор, направо кухня, налево спальня темная: ее всю заполняла одна двуспальная бабушкина кровать – великолепная, красного дерева и тогда уж старинная. Впрочем, все у нее было старинное и великолепное. Дальше была гостиная шириной в спальню и коридор в два окна, рядом еще комната в одно окно – и все. Мебель же была громоздкая, было ее много, всюду были натыканы тумбочки с цветами, канделябрами, стеклянные шкафчики с фарфором; часы башенные, с которыми, как говорила она, одна и умела справляться; потом часы находились у меня и после починки ходили отлично, хотя были очень чувствительны и не любили, чтобы их толкали. А как не толкнуть в такой тесноте?

В другой комнатке у нее во всю стену, что была поуже, стоял чудный туалет[5], громадный, весь заставленный фарфором. В двух стеклянных шкафчиках фарфор с самого пола был нагроможден чашка на чашку, кукла на куклу. Тут же между вещами виднелись разные фотографии ее друзей и родных. Здесь находились старинное-престаринное серебро, сервиз, чарки, бокалы. Тут лежали странного вида раковинки, звездочки из перламутра: это были денежные знаки, чуть ли не из Индии, оставшиеся ей от мужа, и она сама не знала, что это такое. Были тут и эмалевые вещи, и соблазнительного содержания, как и большинство кукол. Только сама бабушка могла разобраться во всей этой груде, а если что разобьется, клеила воском. Капнет горячим воском – и держится. На шкафчиках тоже нагромождено было всякой всячины на манер гипсовых испанцев с гитарами, кашпо с растениями. Кружевной порт-букет[6], пропылившийся, почти с одними проволочками вместо цветов, был воспоминанием давно-давно минувшего бала. Если б он заговорил и рассказал, о чем напоминал бабушке. Тут же старался пыжиться старинный черепаховый веер. В нескольких местах, где его шелковая ленточка уж истлела, он поделился на части. Я думаю, каждая планшетка этого старого друга бабушки могла бы рассказать интересную историю ее побед, брошенного слова, скрытой улыбки или намека, а может быть и поцелуя. Ох, эти веера – много они знают, но молчат.

В такой-то обстановке жила наша старушка. Кругом все молчало, но все было полно значения, и как будто эти старинные вещи шептались между собой о минувшем времени, к которому нет возврата. Мог заговорить громко только один ящик верного туалета, хранившего бабушкину корреспонденцию. Но когда бабушка умерла, Агашка, знавшая все, как цербер, никого не подпустила к туалету, при наследниках извлекла содержавшиеся там много-много лет письма, записки и бильеду[7] – разрозненные, связанные розовыми лентами, отложенные отдельно в драгоценные бювары, баулы, – и, бросив в печь, уничтожила. Она не отошла от печи, пока все прошлое бабушки не погибло в огне. А дóроги были бабушке эти клочки разноцветной бумаги, если она сохраняла их всю свою длинную жизнь! Умерла она без малого в 90 лет. Таких жизненных людей, пожалуй, теперь и не найти.

Бабушка принимала гостей в светлом платье, в старинных блондах[8] на голове и плечах, в бриллиантах. Немного последних сохранилось у нее, но с этими она не рассталась в самой крайней нужде. Тщеславия, старой спеси было в ней целое море. Эти вещи и знаменитый на всю Москву черно-бурый салоп, шитый в неведомые времена, играли в ее жизни первенствующую роль. Они употреблялись главным образом на удивление всего прихода. Она говорила: «Я угол полы заколю булавочкой и иду в церковь причащаться. Все и видят, какой мех-то. Натка Кроткова, небойсь, такого и не видала». А Кротковы были ее соседи, страшные богачи. «Агашка как салоп-то снимет да вывернет мехом наружу, так все и ахнут – медведь сущий!» И действительно, редкостная была лисица. «А то, – рассказывала, – приду в церковь, так незаметно стану на колена позади Кротковой, сама будто молюсь Богу, вся в землю да в землю, а улучу минутку, возьму ее за юбку – поверишь ли, из материи наперстки шить можно».

Завистлива она не была, а в богатстве было для нее что-то чарующее. Про Надежду Кондратьевну Боткину[9] говорила: «Неудивительно, что она такая покойная, ведь ее во всю жизнь блоха не укусила. А как чуть что, так и Петр Иванович тут». А «Петр Иванович» был доктор Боков, редкой красоты человек, составивший благодаря Надежде Кондратьевне громадную практику и состояние. Бабушка в этом случае говорила на два смысла: хоть Надежда Кондратьевна была всегда вне всяких подозрений, но уж у бабушки такой склад ума был. Она не судила, а [просто] так выходило интересней, пикантней.

Я все отвлекаюсь от именин. Церемониал был самый деспотический, никто и ни под каким видом уклониться от него не мог, хотя и упирались для приличия и для того, чтобы доставить ей удовольствие угощать. Начиналось истязание сладкой вишневкой, но отпускалось не больше двух рюмок: пьяных она не любила. Сейчас же она или Агашка подставляла тарелку с пирогом (курником): он бывал вершка в два с половиной вышиной, в нем лежали цельные куски курицы и фарш. Кричишь: «Бабушка, да я так много не могу». – «Да что ты, батюшка, Петр Петрович был, кушал, очень хвалил». Петр Петрович Боткин[10] был неоспоримый авторитет. «Бабушка, да ведь он с тарелки валится, я не могу столько». – «Да ты что, в самом деле, к себе домой, что ли, приехал? Сказано: кушай – и кушай на здоровье». Ну и ели, и всякий знал, что ему предстоит еще по такому же куску поросенка с хреном и знаменитой, белой, как молоко, индейки.

Чем дело шло дольше, тем у бабушки было больше доводов, почему все это надо есть: то эту индюшку мясник нарочно заказывал кормить орехами, то поросенок как-то особенно сварен, но самое безысходное было то, что в доме у нее надо было покориться судьбе, а ей можно было противоречить ровно настолько, насколько это поджигало ее хозяйские обязанности – угощать. Когда все было исполнено по-ее, она была довольна: «Ну вот, спасибо, доставил удовольствие, спасибо, теперь пойдем чай пить». А какой там чай, когда хлястик штанов уж давно распущен, иначе дышать было бы невозможно! Она провожала тебя в соседнюю комнату и сдавала там какой-нибудь родственнице, разливавшей чай, а на твоем месте шло истязание вновь прибывшего поздравителя. С чаем таких мучений не было: можно было пить или нет, чай уходил из-под ее контроля. Насчет сладостей она тоже не настаивала, все равно ими наполнялся изрядный кузовок, и они впихивались в последний момент в карету, набитую битком пятью ребятами и гувернанткой.

Над попами она подтрунить допускала и сама другой раз расскажет, что далеко было от уважения. Но службы, но обряды – о, это она знала до тонкости и все исполняла как по часам! В пятницу на Страстной необходимо было подержаться во время крестного хода за кисточку плащаницы. Это было так важно, как будто могло иметь влияние на всю жизнь! Она всю жизнь это и проделывала, только года за три до смерти уж слаба стала на ноги, что ли. «Только это я за кисточку-то, а кто-то подтолкнул, сам за нее ухватился. Я упала, так крестный ход по мне и прошел», – говорила она потом. Сильно помяли старушку – в первый раз в жизни в кровати лежать пришлось. Отлежалась, только уж той бодрости не было и как-то глаза раскосило.

Особенно сблизился я с ней, когда мне было лет 18. Наскучило мне ученье, а бросить его характера не хватало. Как в детстве развивался я особняком, так и в этом случае мне не хотелось поднимать разговора с братьями: начались бы пересуды, ядовитые насмешки. Словом, я не знал, как это будет принято, и вместо школы уходил с утра к бабушке и сидел до тех пор, пока время было возвращаться из школы.

Долго бы так продолжалось, только из училища был командирован к нам надзиратель – справиться, почему я так редко бываю в школе. Тут-то все и выяснилось, пришлось сделать решительный шаг, прошение подать об исключении из училища. Вот в это время бабушка и показала свою верность. Я ходил к ней часто. Раза три в неделю и в течение месяцев трех. Каждый раз она пыталась меня бранить, уговаривала учиться, а потом спохватится: «Да что же это я, ты, небойсь, озяб, выпей, выпей, говорят тебе, вишневки», – ну и начиналось кормление, конечно, не такое обильное, как в именины, а «что было в печи, все на стол мечи». Тут уж, можно сказать, она делилась своим последним куском, хозяйство у нее было крохотное: она да Агашка, обе древние, средства крохотные. Ну я старался ее не объедать, да и она бывала не так настойчива, привыкла ко мне, установились какие-то особенные отношения, основанные на тайне, а тайну мою никому не выдала, никому о моих визитах не проронила ни слова. А мне как-то везло, никто меня у нее не накрыл. Да кому, правда, была нужда тащиться к ней во всякую погоду, по будням, на Палиху с 10 часов утра и до часу. В это время все занимались своим делом и готовились к завтраку. Следовательно, расчет мой был верен, а мы-то с бабушкой в это время благодушествуем, болтаем про все домашние дела, как цветы растить надо: я уж в это время по этой части был авторитетом.

Прошло сколько-то времени, опять я у нее скрываюсь, опять она журит, а потом ушла в другую комнату и, вернувшись, сунула мне в руку маленький сверточек и говорит: «Бери да никому не говори». Вернувшись домой, я развернул бумажку и нашел две бриллиантовые пуговицы, очень старинные. Я потом из них сделал себе кольцо в форме змеи с двумя головами, а в головах у них были эти камни. И вот всю жизнь ношу это кольцо и вспоминаю деликатность бабушки, желавшей таким образом компенсировать мне. Через несколько времени Елена Васильевна подарила нам по неважному колечку из материнских вещей – на память. Очевидно, это было бабушкино воздействие.

Все бриллианты попали к сестре; и все еще оставалось их на крупную сумму, а у матери было их, должно быть, очень много. Бабушка рассказывала, что на один из маскарадов у Д. П. Боткина она явилась в костюме, подол которого весь был обит ее собственными бриллиантами. «И отчаянная была! – добавляла бабушка. Не боялась, что потерять могла. Когда танцевала – так вся и горела огнями». Насчет бриллиантов бабушка ничего не сказала, считая это добро фамильным, только вспомнила недобрым словом отца, что пропустил срок и детских вещей не выкупил.

Отрывками вспоминаю, как они с Марковой гоняли на тройках. Как и у Ильиных, на заднем крыльце висело полотенце, пропитанное лягушечьей икрой: люди приходили утираться этим полотенцем и это будто помогало от рожи[11]. «Так поверишь ли, – говорила она, – все полотенце-то черное стало, сколько народу им терлось». Куда девалось это чудодейственное полотенце – не знаю. Но, по словам бабушки, вся Москва того времени знала о нем – и помогало. Рассказывала она, что дедушка был поставщиком экипажей у Закревского. А Закревский был генерал-губернатор, любимец Николая I, временщик того времени. Фигура всесильная. Могу себе представить, что творилось, когда он куда-нибудь приезжал.

Деда Закревский любил и по делам ездил к нему сам и обязательно требовал, чтобы при разговоре присутствовала моя мать[12]. Она же была настоящая красавица, о чем можно судить по оставшемуся дагеротипу, относящемуся к этому времени. Уезжая, Закревский оставлял ей на булавки по 1000 рублей. Бабушка говорила об этом с удовольствием, но не думаю, чтобы мать чувствовала себя хорошо во время этих визитов и от этих подачек. Но время было такое. Многие бы желали добиться такой чести, и в словах бабушки чувствовалось, что она это и понимала как честь. Я думаю, что если бы попытаться объяснить ей, что я тут никакой чести не видел, то она, наверное, накинулась бы на меня и сказала бы: «Да ты что, в самом деле, ведь это Закревский дарил ей!» И, действительно, Закревский был всесилен и мог творить все, что вздумается. Мог без суда и следствия ссылать в Сибирь и по своему произволу миловать.

Бабушка уж выезжать и к Мякишевым[13] стала редко. Добралась как-то до нас после плащаницы. Глаза у нее почему-то раскосило, и это, должно быть, была причина ухудшения зрения. В этот раз я уговорил ее сняться – тогда мы занимались домашней фотографией, бывшей в новинку. Бабушка во всю свою жизнь ни разу не снималась, несмотря ни на какие просьбы ее родни, но тут дала себя уговорить. Снимать пришлось с магнием, фотография вышла неважно, а главное – нехорошо вышел глаз, очень заметно было, что он на боку, и я по глупости негатив уничтожил. Потом-то я себя ругал, да поздно было.

Шло время, пошло здоровье бабушки под горку. Стали пухнуть ноги, делали массаж, да уж где там – началась водянка. Слегла и довольно долго боролась она с ней, но смерть осилила, умерла бабушка. Первый, кто явился к ее праху, был Петр Николаевич Ильин[14] с мешком. Он запрятал туда знаменитый салоп и, как ворон, добывший пищу, умчался к своей супруге Марии Николаевне, которая, конечно, погнала его за ним, чтобы другие наследники не воспользовались. А наследников было пропасть: нас пятеро, Мякишевых четверо, Креска, Петр Николаевич да Морозова.

Александр Федорович вступил в исполнение душеприказчищьих обязанностей. Он оповестил родственников. Бабушку уж честь честью похоронили на Лазаревском кладбище, где хоронились все Ильины и вообще каретнорядские родственники. Наши командировали меня. А я и всегда был малый застенчивый и стеснительный. Приехав на это собрание и получив от Александра Федоровича предложение взять, что пожелаю, взял чайный сервиз, из которого чай пился только в именины, уж порядочно побитый, но все еще прекрасный как формами, так и удивительной окраской, какой потом мне и не попадалось, еще знаменитую куколку, ищущую, вероятно, и по сие время блох, и штук пять старинных чарок. Какой-то напал на меня стыд, и больше я ничего взять не мог – и сделал глупость. Куда девались потом все бесчисленные фигурки, чашки и всякие штучки? Так я никогда и не дознался и их не видал.

Через несколько времени, однако, нам были присланы еще часы, что только одну бабушку слушались, а сестре – великолепный серебряный умывальник с тазом и бархатное платье, какого на ней никогда не видал. Что получше, разобрали другие родственники, а мебель, считавшаяся уж в это время немодной, и много всякого «хлама» были свалены у Мякишевых в сарае, где, наверное, погибли зря. А за весь этот хлам через немного лет я рад был бы отдать большие деньги! Ведь в этом хламе погибли и гравюры, и гипсовые испанцы, и много такой старины, какой не найти ни за какие деньги, хоть сами по себе вещи были незначительные.

«Креска»

Самый любимый приезд Крески – [крестной], Елизаветы Михайловны Ильиной, в замужестве Мякишевой[15] – бывал весной, когда установится сухая, теплая погода. Этот приезд приносил с собой интереснейшее развлечение и занятие на целый день. С ее приездом ворота и калитки запирались наглухо, никто во двор не впускался с улицы. Отпиралась кладовая, и из таинственных саркофагов-сундуков извлекалось содержимое, выносилось во двор, развешивалось по веревкам, выколачивалось, чистилось, пересыпалось новым табаком и перцем и, взобрав свежего воздуха, «тени минувшего» опять на целый год отправлялись по своим саркофагам.

Любопытные это были дни, чего-чего не перевидаешь да и наслушаешься. Вот сундук с платьями матери, сколько их там? – целый сундук. Моды уже устаревшие, материи, каких в наше время уж не бывало – наперстки шить было можно. Вот белое платье из атласа, строчено лебяжьим пухом, в нем [мать] была на балу у Грушеньки Лепешкиной[16]. Вот с кружевами, подвенечное; к нему цветы и свечи, и газ, и кружева – все хранится и хранится по своим местам. Несут бархатное черное платье, широкое, гладкое, без отделок. В нем [мать] ездила в оперу, недавно сшитое, надевала всего два-три раза, а бархат настоящий лионский, в то время за аршин 12 рублей плачено, а материи пошло – счету нет, узенький. Такая была прочность, что сестра моя всю жизнь в торжественных случаях рядилась в этот бархат, перешивавшийся все на новый лад. Несут платья все новые: темное с полосками, белое с черными полосками. Рукава узкие, рукава греческие, с раструбами; под них поддевались рукава кружевные, широкие, чтоб из-под матерчатого выглядывали, как облако какое-то, перевязанное около кисти узенькими ленточками.

Из других сундуков появляются аксессуары: тут и кружевные накидки, и мантильи, и целые брюссельские воланы, испанские, серебряные от старости, блонды и чего-чего нет. Шали турецкие длинные, шали квадратные, самые драгоценные, с белыми середками, с середкой желтой, и бабушкина шаль тут, что на портрете изображена. Несут меха: тут и чернобурая, и бурая лисица, и банная шуба из красной лисицы; муфты, ротонды, боа, как змеи, круглые, длинные, все из соболей; отцовские шубы дорожные, громадные, из енотов, и много их – и городские, и для ходьбы, с бобрами. Шапка соболья – громадная, мы в нее рядимся, весело!

Появляется белье – батистовое шитое, строченное, – сколько глаз погублено! – уже пожелтелое, еще от Анны Григорьевны, от матери ее, все по сундукам валялось. Тут и столовое белье: одна скатерть человек на 60, с лебедями, к ней весь прибор – скатерти средние, поменьше, салфеток груды, и все с лебедями. Китайский ящик с китайской белой шалью, еще со страусовыми перьями, длинными, цветистыми, белыми – какая красота! Появляется обувь, шляпы, маскарадные костюмы. Между ними настоящее платье прабабушки времен Директории – узкое, короткое, из легкой плотной материи цвета коричневато-розоватого сомон[17], с полосками, и по ним тканым тонким рисунком в цвете, с поясом под самую грудь; декольте большое обшито шелковым тонким кружевом; рукава длинные, в обтяжку, а на плечах пуфы громадные, кисти рук в кружевах скрываются. К платью шляпа задорная, перья так и торчат пуком, а во все стороны и чулки, и обувь, и веер в два вершка величиной, черепаховый, с акварельной картинкой, по содержанию современной костюму. Тут и костюм субретки, с громадным чепцом, и ящик со стеклянными фруктами, связанными длинными гирляндами, – остаток от костюма «осень». Целая школа художественной промышленности и безумной роскоши.

Отец всего этого видеть не мог, на такой день уезжал куда-нибудь. Не вынесло бы сердце бедняги, ведь каждый клок материи, каждый башмак, перо, терзали бы его сердце воспоминаниями о потерянном счастье – исчезнувшей Леничке. Ко всему и мы относимся с благоговением, но наклонность к изящному, красивому так и тянет развернуть, посмотреть да и на себя напялить.

Был там еще зеленый железный сундук с музыкой: как его отпирать, так он звонит на весь дом – от жуликов. Знали мы, что в нем серебро лежало, а какое, сколько, не знали, [так как] сушить его не требовалось. Со временем добрались: чуть ли не битком набит был солонками в виде калачей, куличей, деревенских домиков; были кубки, бокалы, корзинки, сервиз чайный и много всякой всячины, кроме дедовского обеденного прибора. Толкового только мало было, добро больше дареное, и покупал всякий на свой вкус; были вещи и стильные. И куда все добро подевалось? Рассыпалось, чисто ветром разнесло.

Так гибло у нас наше старое русское добро, обрисовывавшее быт, вкусы, нравы. Насколько бабушка была креатурой начала XIX столетия и носила на себе отпечаток Екатерининской эпохи, настолько Креска восприняла влияния эпохи Великих реформ. Помню я ее с тех пор, как только себя помню, так как заботы о нас, хотя и поверхностно, она взяла на себя: раз в неделю приезжала к нам обедать. О ее детстве и юности знаю немного. Была у нее еще сестра родная, Людмила, и брат Сергей, дядя Сережа, как мы его звали[18]. С нашей матерью у нее большой разницы в годах не было, всего лет пять или семь. По-видимому, с ней она дружила. Сестру Людмилу очень любила, о ней рассказывала анекдот, случившийся при ее рождении.

Дед ждал во что бы то ни стало сына, а родилась дочь. Он так рассердился, что не хотел знать бедной, ни в чем не повинной девочки. Надо ее крестить, а ему дела нет. Поп спрашивает, как назвать? – как хотите, так и назовите, был ответ. Тогда поп и говорит: если отцу не мила, так пусть будет людям мила – и окрестил ее Людмилой.

Наконец дед дождался сына. Почему-то у Ильиных в родне особенно чтился преподобный Сергий. У всех старшие сыновья назывались Сергеями. Так было у Мякишевых, у Епанешниковых[19]. Епанешникова – дочь Николая Петровича Ильина[20], сестра Петра Николаевича. Муж ее был Василий Иванович, отличавшийся шишкой на лбу. У них старший сын был Сергей, Ильины назвали сына тоже Сергеем, и в нашей семье старший назывался тоже так. Чисто сговорились. Но, странное дело, все три ильинских Сергея, достигнув 18-летнего возраста, скончались[21], один наш остался цел.

Дядю Сережу, можно сказать, я почти не помню. Но хорошо помню день, когда утром рано, чего никогда не бывало, к нам приехала Креска, расстроенная, вся в слезах. Что такое? Брат скончался. Перед этим незадолго мы от излишнего баловства запустили кубиком в громадное зеркало, бывшее в комнате братьев, и его разбили. М. Ф., ворча на нас, сказала: «Теперь кто-нибудь умрет». И правда, через несколько дней умер молодой, прекрасный, подававший большие надежды юноша, которого все в доме на руках носили. Для Ильиных удар был ужасный. Гордость матери, надежда отца, друг сестры – все с ним погибло, он был единственный. Перед тем незадолго, достигнув 14–15 лет, умерла Людмила, осталась одна Креска. Она впоследствии в честь сестры окрестила свою единственную дочь Людмилой. Приезд к нам огорченной тетки доставил нам, ребятам, великое удовольствие. Мы ее любили. Приехала она не на один день, а надолго, мы радовались.

В отношении покойников тетушка была особенный человек: она боялась их так, что по случаю смерти любимого брата покинула дом и не возвращалась туда до тех пор, пока жилище его не было отделано заново так, чтобы ничто ей его не напоминало. Первым покойником, которого она увидала, был ее муж, умерший, когда ей было порядочно за 50 лет, а потом видела мать и больше во всю жизнь никого. Живых существ она не выносила – ни птиц, ни собак. С лошадьми примирялась, как с неизбежным злом. Особенно не любила собак, при виде которых поднимала руки вверх и кричала чуть не до слез.

C замужеством у нее вышел страшный карамболь[22]. Должно быть, на роду у нее написано было влюбляться в родственников. Вышел пламенный роман с братом ее матери, Валентином Кондратьевичем Шапошниковым[23]. Они друг в друга влюбились безнадежно, однако хотели надуть судьбу. Зная, что родители благословения не дадут, сговорились сыграть свадьбу в Питере, куда тетенька под благовидным предлогом и укатила, но вдруг открылся заговор отцу. Он помчался к Филарету, послали в Питер телеграмму: «Не венчать!» Филарет, митрополит, был гроза всех попов, моментально в Питере дело было обнаружено, и свадьба в самый последний момент была нарушена. Думается, это обстоятельство на всю жизнь наложило некоторую холодность на отношения между дочерью и отцом ее. Всю жизнь она носила траурное черное кольцо с дивным бриллиантом, подарок Валентина.

Долго держался Валентин и женился, когда был совершенно седым и с сильнейшей «пляской святого Витта»[24], на дочери Епанешникова, Елизавете Васильевне[25]. Не впрок старику пошла поздняя женитьба. Красавица Елизавета Васильевна пустилась во все тяжкие, посыпались Валентиновы денежки, как горох, и ребята тоже посыпались, только все на разные лица, сходства ни с отцом, ни между собой ни у кого не было[26].

«Креска», достигнув 38 лет, вышла замуж за 24-летнего Федора Александровича Мякишева[27]. Было то так. Свадьба состоялась в феврале 1880 года, а дед умер 1 апреля[28]. Он их благословлял образом, ничего не понимая, – за него образ-то придерживала все та же бабушка. А понимай он, что делал, не бывать бы этой свадьбы. Жених и невеста [не то] были двоюродные, не то она ему приходилась теткой – родство кровное да еще такая разница лет! Долго длился этот роман и все не мог разрешиться из-за его упрямства. А когда он лишился всякого смысла, тогда уж дело оборудовали.

Отцу нужен был женский глаз в дому, он был рад ей; у нее была уж испытанная дружба с ним, да и мы с заботами об нас были ей нужны; мы заполняли ее время и отвлекали от собственной несложившейся жизни. Она была большая и толковая франтиха. Когда приезжала к нам, только и толку бывало, что о модах; отец был человек со вкусом, она поверяла ему свои туалетные предположения, вертелась перед ним, показывая свои обновки, он критиковал их. Она занималась и нашими туалетами, но не скажу, чтобы сестра Леничка бывала хорошо одета, может быть, потому что шилось нам все дома. Заботы о приискании гувернанток были на ней; если это было неудачно, то не ее вина.

Нас было пять сорванцов, почти без высшего начальства. Отца, как я уж писал, мы почти никогда не видали, а она бывала не чаще чем в неделю раз. А тут еще безграничная любовь отца к дочке. Стоило ей сказать отцу слово, и гувернантки летели из дома. Мы это чувствовали и пользовались. Один был случай, ошеломивший даже нас, привыкших к таким переменам. Была нанята гувернантка с тем, что она переезжает к нам со своей мебелью. Переехала она к нам часам к четырем, а Леничка жила с ними в одной комнате. У нее были излюбленные кошки, которых она тискала и мяла как хотела, кошки становились как бы без костей, так она их вымучивала, чтобы не сказать дрессировала, укладывала их во всевозможные позы – одни ноги направо, другие налево. Кошки ее любили и не царапались. Одна из этих чудо-кошек всегда спала с ней. Пришло время ложиться спать, и новая гувернантка запротестовала, повернула разом больно круто, схватила кошку и вышвырнула из комнаты. Сестрица была ошеломлена таким невиданным поступком и бросилась к отцу с ревом и жалобами. Отец, как с ним часто бывало, сорвался, прилетел к ним в комнату и произнес только одно слово – «вон!» – указуя перстом на дверь. Была заложена лошадь в телегу, другая в пролетку, через 20 минут и вещи, и гувернантка уж удалялись со двора; торжествующая сестрица мяла кошку, мы за дверью торжествовали. Вереницы этих беспомощных особ проходили перед нами. Были блондинки, были брюнетки, были певицы, были кокетки. Всяких было, но не нашлось такой, которая забрала бы нас в руки. В большинстве случаев они были институтки, и их институтское воспитание никуда не годилось в такой шайке безначальных баловников. Как дети мы были неплохие, отцовское наследство только сказывалось в нас. Ольга Макарова лучше всех поняла нас, придумав характерное прозвище: «горячие печенки».

А самое замечательное, что Креска дожила до глубокой старости и, возможно, она еще и теперь здравствует, имея больше 80 лет. Но дожив до таких лет, переплыв через значительные и часто очень тяжелые житейские невзгоды, она осталась все так же молода душой. Так же кричала «ура», когда били немцев, так же плакала, когда ее патриотическое чувство страдало от поражений. Ее можно назвать патриоткой чистой воды. Будучи русской, она любила Россию всеми фибрами души, Россия для нее было все, Россия была ее честолюбием. Кабы все были, как она, не то было бы на Руси! Монархия – не монархия, давай так, чтобы было лучше; за то и Александра любила, что большие надежды подавал, а когда запнулись эти надежды, осторожно критиковала; а при понятном движении Александра III ругала всех и вся, а в то же время бывала в неистовом восторге, если узнает что-нибудь на манер того, как Александр Бисмарку стол вдребезги кулаком расшиб. Хотелось ей видеть Россию сильной, с Константинополем; от речи Алексеева после закладки Черноморского флота, сказавшего царю, что крепнет надежда наша на то, что воссияет Крест на Софии, ревела, хоть [потом] «курс наш полетел», а в Европе поднялась тревога.

Любила она музыку, понимала ее и хорошо сама играла на рояле. Концерты Рубинштейна приводили ее в неистовство, она плакала, и хлопала, и ногами топотала, сидя где-нибудь на галерке, что «по-ильински» и «[по-]боткински» было недопустимо. А ей было все равно, бабушкиного «салопного тщеславия» у нее не было, а была у нее любовь к музыке, гордость этой музыкой и, наверное, было у нее такое чувство: «На-тка, Европа, такой у тебя нет!» Прочтут, пожалуй, наши умники мои строки и скажут: «Квасной патриотизм». А какому же ему и следовало быть? С «шампанским патриотизмом» дошли теперь до состояния – хуже татарщины. Я думаю, если б французы пожелали отдать на беженцев одни проценты за деньги, что пропиты были на шампанском за последние десять лет царствования Николая, то свободно хватило бы прокормить беженцев с полгода, а пожалуй, и целый [год]. «Нет, – говорят, – нам и самим жрать нечего. Ступайте под расстрел к большевикам или в Бразилию в рабство и к желтой лихорадке в гости».

Портрет

В комнате братьев на стене рядом висели портреты дедушки, Федора Никифоровича, и бабушки, Прасковьи Ивановны[29]. Были портреты довольно большие, в золотых рамах. Деда мы любили, а к бабушке относились без уважения, за что-то ее не любили и в конце концов избрали ее [портрет] мишенью при стрельбе из луков, которые сами себе и устраивали. Собственно, «бабушке» от наших луков большой опасности не было: луки делались из тонких палок, а вместо тетивы употреблялась простая бечевка. При таких условиях прорвать полотно было трудно, главным же нашим желанием было угодить ей в глаз. Но так как все на свете усовершенствуется, то и лук наш был однажды сделан из сучка любимого дуба, натянута здоровая веревка, о «бабушке» в это время не думалось, она уж привыкла к нашим покушениям, не прорывалась, а мы тоже привыкли думать, что она терпелива. Одним из первых выстрелов стрела угодила ей в горло и повисла. Мы струсили, бросились к портрету, стрелу стянули, а на месте ее зазияла в горле у «бабушки» порядочная рана. В испуге кое-как постарались выровнять бока раны – и стало не особенно заметно. Происшествие обошлось безнаказанно, но мы спохватились и свои нападки на «бабушку» бросили.

Прошло время, дом был продан, часть обстановки поехала на новую квартиру, а хлам отправлен на дачу, в то число попали и портреты. Они висели там в гостиной и оставались на месте до смерти отца. Деда мы любили, и брат мой, Миша, взял его портрет в Москву, где он был умыт и вычищен, покрыт новым лаком и получил новую раму, а бедная «бабушка» осталась на даче, оторванная от супруга, и наконец исчезла, вероятно, попав на чердак. Шли годы, мы и забыли, что была у нас бабушка; в 1900 году завод и дачи были проданы заграничной компании. Хорошую мебель мы постепенно вывозили, а какую считали неважной, так и оставили там, а об чердаках никто и не подумал.

Опять шло время, был я женат, любил по воскресеньям бывать на Сухаревке. Иду однажды и вдруг вижу: в лавчонке на гвоздике, в скверной раме, висит портрет. Я так и остолбенел: да никак это бабушка? Глазам не верю, присматриваюсь – она. Сделав равнодушный вид, подхожу и спрашиваю: «Что стоит?» А лавочник знал меня и говорит: «На что вам такая рожа?» Я было опешил, но спохватился и говорю: «Ставим любительский спектакль, будем играть из Островского, так такой купеческий портрет нам для обстановки пригодится». – «Если так, лучше не найти, – говорит лавочник, – цена же по этакому случаю пять рублей». Я – торговаться, чтобы не показать своей радости, дал трешник, наконец сторговались, и я в некотором волнении возвращаюсь домой. Зову жену, кричу: «Смотри, что я купил – бабушку!», а она: «Да ты почем это узнал? На что нам Бог знает чей портрет?» Долго пришлось ее убеждать, но она относилась недоверчиво.

Вдруг я разглядел дыру в горле – и мне все стало ясно. Кому-то пришла охота почистить мытищинские чердаки, и «бабушка» наша увидала опять свет Божий. Одно было удивительно – что вернулась она опять домой. Я заказал хорошую раму и устроил ее в своем кабинете. Долго жена моя не могла примириться с ней, но кроткий вид бабушки ее победил наконец. Прошло еще несколько лет, приехал ко мне реставратор эрмитажных картин Д. Ф. Богословский, я просил его избавить «бабушку» от старинной раны, что он с удовольствием и сделал, так как нашел портрет работы высокого мастера. Наконец-то бабушка попала в почет, с портрета была снята крупная фотография, а один экземпляр включен в альбом портретов Третьяковской галлереи с объяснением, чей портрет. История поучительная, но как она разыграется дальше – это вопрос, так как портрет этот вместе со всем моим имуществом попал в лапы большевиков и вероятно, что после кратковременного счастливого периода попал в условия неблагоприятные. Как схожа история этого портрета с моей!

Чашка

Несмотря на такое варварское отношение к бабушкиному портрету, у нас всех было чувство, мерившее красоту вещей. Даже между двумя портретами мы разобрались – один любили, другой нет. Но тут были личности, ценность самих портретов роли не играла, да и вообще, время такое было. Не мы одни были варварами. Сами антиквары говорили мне, что приблизительно в это время сами топили печи мебелью красного дерева. Некуда было девать. Дворянство, сильно пострадавшее при отмене крепостного права, разорялось и выбрасывало на рынок свое излишнее движимое имущество, а входившая в силу буржуазия обставляла свои жилища мебелью новой. В красном дереве выработался строгий и часто громоздкий стиль империи. Буржуазия, не обладая тонким вкусом дворянства, требовала чего-то нового, игривого, легкого, и с появлением в Москве фирмы Шмидта вошел в моду хоть и не новый, но обновленный стиль Людовика XV. В это время женился отец, и Шмидт, обставляя ему дом, тоже наполнил его такой мебелью, старая же вся была убрана в специальную кладовую. Туда же попал и дедовский секретер, мы его знали и любили, и никогда не посягали на его целость. То же было и с фарфором.

Были еще в старом шкафу удивительные графины старинного богемского хрусталя светло-зеленого цвета, с насечкой или инкрустацией – не знаю, как назвать, – из серебра и золота. Они попали к Сергею Васильевичу, и как я ни старался потом выручить их от него, так и не удалось. Мне же из этого добра досталась всего одна чашка, не привлекавшая никого. Это была чашка отца, которую он всегда употреблял. Она была большая, синего кобальта, с большим медальоном из цветов и золотым орнаментом. Не знаю, сколько лет употреблял ее отец, но почти все золото с нее стерлось, в одном месте она была ушиблена и в общем имела вид очень непрезентабельный. Отец же к ней привык и никакой другой знать не хотел.

Однажды случилось несчастие. У отца в гостях был его приятель, некто Иван Федотович Кравченко. Для чего-то ему потребовалось блюдечко от этой чашки, он взял его, а оно и выскользни да на пол – и разбилось. Он ужасно был смущен и огорчен. Отец же совершенно был выбит из позиции: он и не воображал, что когда-нибудь чашка разобьется. Чай он часто пил с блюдечка. Положение стало трагическим: отец мог умереть от жажды, так как другого сосуда не допускал. Скоро потом приходит Иван Федотович и приносит чашку императорского завода с маркой «А II». Но она была совсем другого фасона: это была скорей кружка с крышкой и на большом блюдечке, белая и с золотым рисунком. Отец взглянул на чашку, поблагодарил Кравченко, взял блюдечко, а кружку отдал обратно. И опять начал пить чай из своей чашки с другим блюдцем.

Это трагическое происшествие напомнило мне об Иване Федотовиче. Он был из хохлов, сухенький, тоненький старичок, весь бритый, с короткими и жидкими волосами на голове, с остреньким носом и беззубый, почему, когда он говорил, шамкал. По наружности нельзя было сказать, сколько ему лет. Долго потом мы его знали, и все он был такой же. Отец любил его за великую честность. Знакомство же с ним было старинное. Он был юрист и в это время служил в сиротском суде, где честные чиновники были за редкость. Отец ему был обязан за услугу, оказанную еще деду. Был у деда какой-то путаный процесс, а в те времена, бывало, не дай Бог начать судиться, можно было потерять все. Крючкотворы-чиновники выматывали души у судившихся, и процессы тянулись десятками лет. Дед мой и попал в такую историю. В чем она заключалась, не знаю, но сыр-бор загорелся, кажется, с того, что к деду во двор забежала бубновская курица, а Бубновы были богатые купцы и жили неподалеку от нас. Они пошли судиться, и завязалась такая каша, что дед умер, а процесс не кончился. Деду грозило разорение, возможно, что и печень у него разболелась от этой причины, следствием чего он и скончался. Вот Кравченко-то и распутал весь этот узел, процесс был выигран, и все обошлось благополучно.

Времена были глубоко монархические. Царь и власть обоготворялись, и деды наши были людьми самыми верноподданными. Проявление какого-нибудь вольнодумства было невообразимо. Помню, как отец мой, сидя за вечерним чаем, разговаривал с кем-то не то о каракозовском покушении, не то о нечаевском происшествии в Разумовском[30], взглянул на нас и сказал: «Если кто из вас пойдет по этому пути, так я лучше…» – и не договорил, а провел себе пальцем по горлу, как бы желая сказать «покончу с собой». Как мало потребовалось времени, чтобы перекувырнуть эту твердыню, казавшуюся тогда слитой из стали! Всего через 38 лет после смерти отца от царизма даже пыли не осталось.

Монастырь

Несомненно, природа моя имела большую наклонность к идиллии. Маленький, любил я ходить гулять по нашей Воронцовской улице. Там в одном доме росла верба, и ветви ее перегнулись через забор – ходили наблюдать, как развивались ее шишечки, смотря на них, ожидали весну. А еще пройдем подальше – там Ново-Спасский монастырь. В него ходили редко, но всегда производил он впечатление и поэзии, и святости. Пройдем под громадной и великолепной колокольней, а там приземистый старый собор о пяти голубых главах с золотыми звездами. Идем по чугунной звонкой лестнице на паперть. Вся она зарисована: на низких сводах по потолку родовое дерево бояр Романовых, в склепе под собором их могилы. Все думалось – святые, коль изображены в соборе. А изображено было в каждом листе этого дерева по Романову, во весь рост в соответствующих костюмах. Что-то было в связи этих могил и этого дерева, что настраивало душу высоко, благоговейно. По стенам же паперти были разные картины, но внимание привлекал Страшный суд; на нем изображался громадный змей, перевитый белой лентой, а на ней написаны были всякие грехи, между прочими – «плясание». Жуть брала от этой картины, а каждый раз, как мы попадали в монастырь, так в первую очередь я стремился взглянуть на нее.

В храм вела заделистого рисунка решетчатая дверь, весь он в золоте, образа старинные – все производило глубокое впечатление. Но действительно потрясающее впечатление производил Спаситель в темнице: была при соборе маленькая комнатка и в ней находилась статуя Спасителя в страдальческой позе, с терновым венцом на голове, кровь струилась по изможденному лицу, освещенному через маленькое оконце с железной решеткой. Через это окно и смотрели. Как заглянешь в него, так ужас тебя и охватит. Во всей России только в двух или трех монастырях и была такая штука.

Побродив по собору, выберемся на кладбище, а было там несколько замечательных памятников, а один так прямо просился в музей. На нем из бронзы, больше человеческого роста, были изображены Вера, Надежда, Любовь; памятник был работы знаменитого русского скульптора времени Александра I, Витали. Не уйду с кладбища, не полюбовавшись на него. Да и вообще задумчивая обстановка кладбища привлекала. Старые березы, пошатнувшиеся памятники близ старых стен, храм с небольшими окнами в амбразурах, кругом же крепостные стены, башни и тишина. Много поэзии в наших старых монастырях.

Покровский такого впечатления не производил, весь он был новый, однако туда приходилось при отце попадать несколько раз в год: служили панихиды, заказывались обедни. Все это совершалось торжественно, потому что отец платил хорошо, и был там положен капитал на вечное поминовение. Служба наша при отце обычно совершалась в большом соборе. Говорили, что в алтаре была колонна, в которую ударил гром (так и говорилось, что гром ударил). Я сам ее не видал, а думаю, что монахи нарочно разболтали эту штуку, чтобы святей казаться. Настоящей святости в этом монастыре было мало, братия была распущена, пьянствовала. Монастырь был страшно богат, так как хоронилось в нем богатейшее купечество.

Образ

А между тем домашняя жизнь шла своим чередом. Должно быть, увидал отец, что урастать мы от гувернанток стали, и по рекомендации Русаковых пригласил к нам в репетиторы Димитрия Николаевича Димитриева. Сперва был он и сам гимназистом, а за время, пока жил у нас, поступил в университет по юридическому факультету. Собственно, он был нашим не воспитателем, а старшим товарищем, и опять-таки – для старших братьев, а я оказался ни в тех, ни в сех. Гувернантки относились теперь целиком к сестре, а я, младший, к той компании не пристал: шел мне всего восьмой годок. Так я около Ольги Макаровой и притирался, а кроме куренья и, правда, благонравия от нее ничему научиться не мог. А так как дом у нас небольшой был, то в комнате у братьев появилась третья кровать и Димитрий Николаевич в самое короткое время получил прозвище «дядя Митяй». Впоследствии вся Москва его иначе не величала.

Парень он был длинный, как мы все, некрасивый, волоса торчали у него во все стороны, негустые, тонкие, но не подчинявшиеся прическе, а по складу своего характера он за ними и не гнался. Тем больше, что он знал, что некрасив и что ни делай – не исправить. Его особенно безобразила кожа на лице: она была красная, угреватая и вечно в волдырях и бутонах. Человек же он был жизненный, умный, всегда веселый и готовый выкинуть самый неожиданный фортель. Чем больше жили мы вместе, тем больше сближались, хотя, я все говорю, эта касается больше страших, а так как я путался в хвосте, то и я любил его, и мы были приятели. Меня он репетировал, и горькое осталось от этих занятий воспоминание.

Был праздник, с вечера я басню какую-то не вызубрил, заставил он меня зубрить ее с утра. Погода чудесная, зубрю-зубрю, а сам все в окно смотрю. Дело было весной, наши все в саду, пошли все без пальто, как в комнате были, а переход от зимнего положения всегда радует. Зубрю-зубрю – не только запомнить не могу, просто смысла не понимаю, что зубрю. Приходит раз Митяй, пришел второй – я все ни с места, пришел в третий – все то же; рассердился, поставил на колени в угол, под образ. Конечно, горе! Реву как белуга, а он ушел – где же тут что-нибудь учить? Присел я на каблуки, горюю – и пустился в горькую философию насчет печальной моей судьбы. Так ничего и не выучил до самого вечера, пропал чудный день. Это единственное наказание, какое помню. Но наказывали нас, наверное, все, да толку было мало. Нужно было что-то другое.

Вспомнив об образе, не могу пройти его молчанием. Висел он в комнате старших. Это был большой образ, пожалуй, в аршин вышиной и в три четверти шириной. Как попал он к нам в дом, никто не знал, вопрос об этом возбуждался с отцом, но и он разводил руками. Знал он только, что в доме у нас образ известен с 12-го года, а где был раньше – неизвестно. Перед образом этим горела неугасимая лампада. Отец очень его уважал и ценил за то, что весь был он в мощах. Изображал он овальный венок, в который были вплетены красные камелии, и в центре каждого цветка были мощи. Внутренняя часть венка имела белое поле или фон. В нижней части этого поля был месяц, и на нем во всю вышину венка стояла Божья Матерь в короне и с Младенцем на руках. Она была одета в хламиду темно-аквамаринового цвета, с золотыми тенями, над короной реял голубь, и выше, вне венка, виднелась фигура Бога Отца по пояс, распростершего руки над венком, а из уст Его в виде сияния расходились тонкие золотые полоски. Пространство, выходившее за пределы венка, было темно-зеленоватое с золотыми мазками. В углах располагались медальоны с мощами и миниатюрные образы святых. Свободное же место над венком и до миниатюр представляло из себя звездное небо, и тут же красовалась круглая красная луна с обычным, как и рисуют, лицом.

Исключительно тонкая работа образа, необыкновенное его содержание интересовали многих. Приезжал даже Мартынов, известный знаток русской старины. Смотрел, смотрел, но ничего сказать не мог. Сделал только предположение, что образ католического происхождения. Но какой он там ни был, для нас он был удивительно красив и ощущалась какая-то гордость, что у нас есть такой образ, какого нигде нет. Для отца же он был святыней, он не считал себя достойным обладать таким количеством мощей. После смерти матери он хотел отдать его Покровскому монастырю при условии, что образу будет дано место, соответствующее святости, но монахи отклонили предложение, так как достоверность мощей нельзя было доказать. Так, слава Богу, он у нас и остался и потом перешел к старшему брату, где был до последнего времени и, вероятно, и теперь цел, так как не было слухов, чтобы имущество его было ограблено. А поскольку зять его у большевиков на службе, то тем больше это вероятие.

Был еще у нас серебряный овальный медальон большой древности. Если его открыть, то показывался образок Божией Матери, его можно было отложить, и под ним была слюда, прикрывавшая темную массу, заключавшую в себе прямо невероятные святыни – [частицы] ризы Господней, ризы Божией Матери, древа Господня и т. д. Об этом гласила мелко награвированная надпись на обратной стороне образа. Этот медальон был у меня и теперь, конечно, погиб. Можно сомневаться в подлинности этих святынь, но у отца, верившего слепо, медальон был в большом почете. В киоте у него стояла еще стеклянная баночка, завязанная простой бумажкой. В ней находились выварки от веществ, из каких варится миро. Это была темная масса с хорошим запахом. Мы между собой говорили, что в банку запрятан кусок египетской тьмы и, если банку развязать, она выскочит и наступит опять тьма.

«Серебряный пятачок»

Чем больше пишешь, тем больше открывается горизонт таганских воспоминаний. Еще задолго до Митяя специально к Сергею Васильевичу и Мише ходил учитель. Это был Алексей Павлович Кикин. Я его не помню, знаю только, что у него была черная борода, очевидно, он занимался первоначальной подготовкой братьев к училищам. О нем сохранилось два воспоминания. Он был потомок Кикина, которого Петр Великий велел повесить. Кикин наш ненавидел Петра и ругал его всячески. Другое помню, что поглощал он невероятное количество воды. Он разом выпивал целый графин, а за сутки, сказывал отец, он выпивал больше ведра.

Архитектором у отца был Никифоров, звали его Михаил Илларионович. Я с ним почему-то был страшный приятель – как приедет, так я у него на коленях. Это был черный красивый человек с особенной походкой: идя, он как-то приседал, и это мне нравилось. Он обещал подарить мне тросточку и действительно подарил; я был ужасно доволен.

Отец начал заниматься выпиливанием рамок, кронштейнов и всяких таких штук. Такие работы тогда были в большой моде, даже Креска и та занималась этим делом. Эти работы отец производил в зимнем саду. Сад был небольшой. Прямо против двери из спальной была устроена горка, на которой стояли растения; перед горкой находился какой-то мудреный комнатный парник, отапливавшийся лампой, от которой шла копоть, воняло, и, кажется, у отца ничего не выходило.

Налево по стене стоял письменный стол нашей матери – крохотный, изящный, с решеткой кругом, на двух гнутых ножках, переходивших в подножье, расходившееся уж в четыре ножки. Между этими двумя ножками на подножье была устроена мягкая подушка для ног. Где он? – пропал бесследно. На столе стояла чернильница матери из темной бронзы: это был тюк, увязанный веревками, он открывался, и в нем была крохотная чернильница; рядом стоял моряк, он снимался и превращался в печать; на нижней его части было выгравировано «Е. Ч.».

На противоположной стене, на полках лежало много отцовских инструментов, а к стене был приделан его верстак, на котором он и работал. У нас осталась единственная его работа – рамка из какого-то очень крепкого дерева; в нее вставлен портрет матери во весь рост с отцовской надписью, если не ошибаюсь, «1866», годом моего рождения.

Помню, как, очень еще маленьким, нашел на нашей Воронцовской улице в снегу серебряный пятачок. Мне говорили, что я счастливый. То же говорили и по поводу моего красного пятна на лбу. Еще помню радость и горе по случаю красного шара. Кто-то подарил мне шар, довольно большой, я любовался его цветом – и упустил. Счастье и горе сменились чрезвычайно быстро. Помню ощущение случившегося несчастия.

«Верба»[31] бывала на дровяной площади, аккурат против дома Мякишевых. Это было очень давно. Базар тогда был еще невелик, покупка «морского жителя»[32] радовала, а манипуляции «жителя» приводили в недоумение: то книзу, то кверху, а то еще танцует. На другой день завязка ослабла, «житель» напился воды, я его вытащил, воду высосал, а резинку завязать не мог, мала была – так, к горю, игрушка и пропала. Всегда потом «жители» были недолговечны, но всегда я любил их.

Именины

Мои именины, бывающие на третий день Рождества[33], всегда собирали у нас родственников. Утром отправлялись в Покровский монастырь, служилась панихида: дед в этот день бывал тоже именинник. Служился молебен, потом возвращались домой к завтраку. К обычному времени приезжала Креска с фунтом конфет и бабушка, привозившая свой фунт карамели для всех, а другой специально для меня; бывала Вера Михайловна («кислая тетка») Челнокова[34] – тоже фунт эйнемовских. И кто бы ни приезжал – все по фунту эйнемовских конфет. Урожай бывал различный, когда фунта два-три, а доходило иногда и до десяти. Отец обыкновенно дарил рублей три-пять – деньгами. У нас эти деньги скоро исчезали, а Миша был бережлив, отдавал их отцу, и они хранились в кабинете в шифоньере, в копилке-домике.

К этой копилке у меня было особенное отношение. Она была хорошенькая, запиралась маленьким висячим замочком, а в ней лежали свертки небольшие с нашими крестильными крестами и золотыми монетами, подаренными, вероятно, «на зубок». На свертках рукой матери были надписи, кому принадлежит. Впоследствии и это добро попало к сестре. Монеты как-то выручили, и я, помню, проел их, когда жили в доме Дабо на Чистых прудах, где умер отец, на груши Бере Александр[35], тогда только что появившиеся. А что касается крестов, то сестрица уже после замужества дала мне какой-то, по году совершенно не подходящий к моему рождению. Ее часто звали крестить – то управляющий заводом, то Курочкин, и, вероятно, чтобы не тратить своих денег, пускала в оборот наши кресты. А когда я спросил – сунула, что было.

Почему-то конфеты сыпались мне больше, чем другим. Но однажды братцы подложили мне свинью. Мне очень нравились по виду буль-де-гом[36], я себе купил. А они распространили известия, что Федя любит буль-де-гом. Пришли именины, урожай был особенно удачный, но все один буль-де-гом. Настоящий град буль-де-гомный! Но каков бы ни был конфетный урожай, через один-два дня он исчезал. Я ел досыта, до отвала, помогали наши. Но ужасный буль-де-гом весь обрушился на мой бедный желудок. Я его возненавидел.

Смерть отца

Между тем смерть приближалась к отцу и его похитила [в октябре 1879 года]. Началось обсуждение, как с нами быть. Появился на сцене дядя, Иван Федорович. Он был назначен попечителем над старшими, а Курочкин – моим опекуном.

Новая жизнь начиналась в условиях очень печальных. Был сделан баланс, и по нему оказалось, что все наше состояние, за исключением движимости, выражалось в 15 000 рублей. То есть по 3000 на душу. Дядя настаивал завод продать. Он, вероятно, больше всего боялся за деньги, которые мы были ему должны. Остаться жить в нашей квартире мы не могли, она была дорога и ни к чему велика. Продолжать отцовский образ жизни было невозможно. С Екатериной Ивановной пришлось расстаться, лошади были проданы.

Была найдена квартира в особняке, разделявшемся на две части. В одной поселился Курочкин с женой и [устроена] контора с молодцами, другую часть с мезонином заняли мы. На нашу долю пришлось пять комнат: гостиная, столовая, Ленина и две для нас. У Курочкина было две комнаты. Домик был маленький, комнатки крохотные. Но обставились они очень красиво, лишнее все уехало на дачу.

Нас занимала новизна положения. Собственно, последняя тень начальства в лице отца отсутствовала. Курочкин, обращавшийся ко мне «хозяин», тоже не был лицом, имевшим власть над нами. Дяде Ивану Федоровичу до нас дела было мало. Я думаю, он и от своей семьи был в ужасе, а тут еще пять человек, о которых надо заботиться; он, конечно, заботился только о своих деньгах. Вся движимость поступила в наше распоряжение, и помню, как Сергей Васильевич, усевшись у отцовского письменного стола, вытаскивал бумаги, рвал их – и пол все больше покрывался рваной бумагой. Какой это был критик, взявший на себя производство такой экзекуции над отцовскими бумагами? Теперь думаю, что погибло там много интересного.

Елена Васильевна стала полной распорядительницей всего того, что было в знаменитой кладовой, и мы толком и не знали, куда теперь девались ее «саркофаги». Мы трое были ни в тех, ни в сех. Кому-то надо было управлять делами, а если не управлять, то приучаться к ним, чтобы со временем мог управлять. Естественно было, что бразды правления должны были попасть к Сергею Васильевичу как к старшему. Так это и было сделано. Но при жизни отца он не получил никакой подготовки и попал в совершенно несвойственную ему обстановку. Фирменные деньги находились у мальчика, которому только что минуло 19 лет. Он начал кутить. Не хватало денег, он закладывал отцовское золото – часы, дивную табакерку, что подвертывалось. Положение было совершенно ненормальное. Дядя настаивал на продаже всего дела.

Курочкин наш, привыкший к старым Челноковым как к своим властелинам, против дяди идти не решался, но в то же время чувствовал, что мы окажемся абсолютно без средств. А что делать с такой охапкой уже сильно набалованных ребят? А кроме того, дело он узнал и видел в нем «золотое дно», как выражался о нем отец. Он начал интригу через меня. Я должен был ехать к Валентину Шапошникову и просить его воспрепятствовать продаже дела. А Валентин был заинтересован в наших делах, так как мы были должны и ему. Затем он послал меня к Надежде Кондратьевне Боткиной объяснить, в чем дело, чтобы Петр Петрович принял участие в нашем деле.

Тем временем А. А. Шапошникова стала приглашать нас всех к себе, и мы нашли у них радушный прием и сверстников, и в конце концов образовался триумвират из П. П. Боткина, Валентина Шапошникова и К. К. Шапошникова, взявших наше дело, так сказать, под свой финансовый контроль. За спиной триумвирата стояла Надежда Кондратьевна, жена одного и сестра двух других.

Как только это выяснилось, так во всех банках открылись для нас кассы, и дело наше не боялось больше выданных векселей, кредит наш стал на твердую почву. Миша был отправлен на завод. Когда Миша стал говорить, что в заводском деле он ничего не понимает, Петр Петрович ему сказал: «Тебе и не нужно ничего понимать, сядь у окошка, чтобы все видели хозяина – и одного этого будет достаточно». Миша поселился в конторе завода, было ему тогда около 16 лет. Сергей Васильевич был хозяином в Москве. Делом же управлял Курочкин. Дядюшка, успокоенный за судьбу своих денег, лишь подписывал необходимые для Сиротского суда бумаги. На счастье, цены на кирпич сильно поднялись, кирпич наш оказался лучший в Москве, его не хватало. Домашний расход понизился до минимума.

Мы с Васей, конечно, шелаберничали[37], но вреда делу не причиняли, а поведение Сергея Васильевича становилось все шумней. Здоровье жены Курочкина становилось критическим, и в один летний день она умерла и лежала на столе их гостиной. Сергей Васильевич отсутствовал целый день, ничего об этом не знал. Он вернулся домой, когда настал другой день. Не желая обнаружить своего позднего возвращения, звонить он не стал, а полез в открытое окно курочкинской гостиной, где была спущена занавеска, а за занавеской стояла монахиня и читала по покойнице. Вскочив в окно, он увидал картину, о которой за минуту и не думал. Жизнь и смерть столкнулись. Сергей Васильевич моментально улепетнул, покойница осталась лежать, но монахиня вообразила, что черт пришел за ее душой, и подняла страшный крик. Выскочивший из соседней комнаты Курочкин выяснил, в чем дело, и чтение пошло дальше.

Так начинала разбираться наша жизнь. Рассказанное происшествие не образумило братца, он продолжал в том же стиле. И если бы не Курочкин, а с ним триумвират, то мы пошли бы по миру. Тогда были приняты меры к устранению старшего братца, и в январе 1881 года П. П. Боткин отправил его в ссылку в Кяхту[38] под начало Алексея Васильевича Швецова, а его место занял Миша. С тех пор дело пошло, быстро развиваясь, а мы с Васей шелаберничали. Об нас никто не думал.

Живя на заводе, Миша ознакомился, что там делается, и, приняв московское дело, получил разом общий надзор за всем делом. Он начал проводить мысль, что печь была так велика, что если приставить к ней незначительную пристройку, то она будет в состоянии работать за две. Он убедил в этом Петра Петровича и остальных, деньги нашлись, а требовалось построить для этого почти такой же комплект сараев, какой уже был. Все это осуществилось, завод пошел работать марш-маршем, тем больше, что цены росли, Москва взялась строиться, доходы увеличились больше чем вдвое, так как администрация оставалась все та же. И уж в немного лет мы вышли на чистый воздух, а через лет десять наше состояние выразилось в цифре больше чем в 200 000 и все долги были уплачены. Отцовское название «золотое дно» оправдывалось.

Всем своим благополучием мы были обязаны Курочкину. Как воспитатель он, конечно, ничего сделать не мог. Но он не дал продать завод, а не давши совершиться этому делу, он разрывался на части, чтобы не дать ему погибнуть – он закладывал свое последнее достояние, чтобы оплачивать наши долги. Не успевали его выигрышные билеты выскочить из закладной конторы, как попадали туда же. Когда же открылся Боткинский кредит, то в этом нужда миновала. Но, как это часто бывает, плохо мы, глупые мальчишки, отблагодарили этого исключительного по благородству души человека. Мы его любили, но ценить по заслугам не умели, о чем будет дальше. Все-таки этот грех главным образом лежит на душе Василия Карповича Шапошникова[39].

Тетрадь вторая

Отрочество

Дом

Дом наш, благодаря отсутствию матери и болезненному состоянию отца, был не таким домом, как Боткины, Мякишевы или Самгины. Люди на манер Самгиных, Шапошниковых придут, понюхают и уйдут. У нас не было, что называется, теплого домашнего очага, около которого всем вновь приходящим было бы уютно и тепло. На самом деле жизнь была невеселая. Отец все больше опускался, хотя мы толком не знали, в чем дело, но чувствовалось, что средства слабеют. Бывали дни, когда Курочкин, озабоченный, не знал, где взять денег для оплаты векселей. Приехал как-то дядя Иван Федорович[40], был шумный разговор, о чем – не знаю, при нем не присутствовал, но говорили громко, и мы узнали, что бриллианты матери погибли в залоге. Узнали, тоже случайно, что завод заложен – и опять потому, что проценты не из чего платить. Курочкин погнал к Валентину, заплатили, однако должны были и по закладной, и Валентину.

Отцу было нелегко, он делался все мрачней и опускался больше; опускаясь, больше сторонился нас. Мы чувствовали домашнюю тяготу, она сильнейшим образом отразилась на нас; конечно, молодость растушевывала особенно мрачные тени, в общем же жилось как бы под тяжелым гнетом. Однажды отец пришел к нам в комнату, сел – вдруг схватился за грудь, начал рвать с себя жилет, разорвал рубаху и тер грудь. На лице было видно страдание. Что это было, мы не знали, а должно быть, какой-то сердечный припадок. Как с погибающего корабля крысы бегут, так и от нас уходили люди: и Креска, и бабушка, да и неизменные «Русачихи»[41] появлялись редко. Мы оставались одни, да и между собой спайки не было. Стали, однако, умней, дружили с Екатериной Ивановной: имея громадную квартиру, искали приюта в ее комнате. Я же все больше привязывался к Курочкину, который с молодцами и бухгалтером продолжали жить, как и в Таганке, с нами. Прибежишь к Курочкину и играешь с ним в пикет[42]. Что делал Сергей Васильевич, не знаю, но на Мясницкой он уж не учился, баталии с отцом продолжались, вероятно, по случаю его шелаберничанья.

Итак, Митяй жил у нас, внося оживление, появления Русаковых его усиливало. В нашей юной компании жило веселье, кажется, тут уж появились пассии. Необыкновенно красивая Саша Русакова тронула сердце Сергея Васильевича, дружба была неразливная, но она скоро вышла замуж за красивенького полужидочка Ф. М. Блюменберга и почти сошла с горизонта. Остались Паша и Оля. С Митяем и со старшими была дружба бесконечная, но «без амуров» – резвились, как дети, а мы с Василием Васильевичем околачивались около, во всем принимали участие, но как настоящие дети, которых любили, но которыми командовали.

Лютра наша, громадная собака, в баловстве нашем принимала большое участие, я ездил на ней верхом, таскал за хвост, валялся по полу. Лютра всегда была добродушна и допускала всякие истязания. Когда же поднималась в нашей компании всеобщая свалка, то есть гомерическая возня на полу, она философски смотрела, а потом вдруг вваливалась в кучу, хватала кого-нибудь за что ни попало и начинала растаскивать кучу с самым добродушным видом. Большая радость была, когда у нее появлялись щенята, росли они быстро и возились с матерью не хуже нашего. Она была породиста, но щенки бывали всякие. Они отправлялись на завод: такие громадные собаки были нужны, но зато приблудных собак там хватали, сажали в вагоны с кирпичом и отправляли в Москву.

Появление у нас Митяя совпало с постройкой дачи. Дача была новая, было в ней комнат 12. Было где и народу набиться. И одно или два лета действительно набилось народу много. Отец денег не жалел на наше воспитание и образование. Одновременно жили у нас Митяй, А. В. Соколов и гувернантка Ольга Васильевна.

По типу она была настоящая цыганка, очень смугла, и волосы черные, курчавые, как у негров, и ходила всегда в красной шелковой кофточке. Было у нее сильнейшее контральто, и она целый день только и делала, что за роялем пела: «Я хочу вам рассказать, рассказать, рассказать, как стрелочек шел гулять». Даже я выдолбил этот навязчивый мотив, слышавшийся тогда во всей Москве. Другой романс был «Спрятался месяц за тучку, не хочет он больше гулять, дайте же вашу мне ручку к пылкому сердцу прижать».

Приезжали надолго жить Оля с Пашей Русаковы, да в доме, где раньше была наша заводская контора, поселилась на лето семья Кричь, с которыми наши скоро познакомились. Там была очень кислая и вечно плакавшаяся на бедность мамаша Мария Яковлевна, а мы ее звали «Яко Плевна»: Плевна была прославлена в войне в 1877 году как укрепление турок, стоившее русским громадных жертв. Маменька эта всегда ходила в трауре по мужу и от бедности носила батистовое белье, о чем мы имели точнейшие сведения от Русаковых, а те от ее дочки Наны, или Наталии Александровны, только никто и никогда ее так не звал.

У Наны был брат Николай Александрович – парень громадного роста, красивый, страшно деловитый, но всегда в жульническом направлении, и страшный любитель лошадей, которыми барышничал. Однако и брат, и сестра пришлись, как по мерке, к нашей компании. Пошла писать губерния! Ольга Васильевна орет свое «Я хочу». Александр Васильевич с мукой слушает и не знает, как добраться до рояля, чтобы давать уроки, доберется – наших нет. Посылаются пололки[43], Ольга в поиски, мы в малиннике сидим – и ни гугу, только смех разбирает. Наконец Ольга накроет Елену Васильевну, влекут несчастную на заклание. В доме гаммы, в саду Ольга Васильевна с кавалерами, беготня, игра в лошадки. У Оли и Наны громадные косы были, мы их незаметно забирали под мышки, концы кос оказывались на спине – и пошел! Не хочет бежать – принимались меры принуждения: тянули за косы так, что голову пригнет, в конце концов бежим, летим, хохот.

Лиза[44] была сошкольница Елены Васильевны[45] по пансиону Эвениус и тоже была живущая. У нее было великолепное меццо-сопрано. Была она подвержена лунатизму и, когда приходило время, она ходила ночью по дортуару[46], пугая товарок, или задавала им во сне дивные концерты. Она была мамашина любимица и, когда отец умер, перетащила мать к себе и так прибрала к рукам, что после ее смерти ничего не оказалось, и Мария Александровна осталась с теми крохотными средствами, какие получила в приданое. А у матери было состояние не меньше ста тысяч. Дело замужества у нее тоже не клеилось, хороших женихов не подворачивалось. Тогда она женила на себе брата ее подруги, Протопопова, звали его, кажется, Иван Иванович. Рожа он был ужасная, настоящий гостинодворец. После замужества видал я Лизу очень редко. После многих лет разлуки наконец встретились у Рубинштейна в магазине. Она обратилась в целую гору; обладая громадным ростом, она потолстела страшно и сделалась просто противна.

Леничка несла на себе всю хозяйскую заботу, кухарка Василиса приходила уж к ней за приказаниями. Она шила в своей хорошенькой комнате всем нам белье, называла нас «мерзавцами», так как ее хлопоты нами никак не ценились. Целый большой гардероб, получивший полки, был наполнен бесчисленными банками с вареньем, которое мы с Васей усиленно расхищали. Бывало, подберем ключ, как настоящие воры, заберемся в шкаф и из разных банок наложим целый стакан, возьмем ложки, шасть в свою комнату – и разом поедали все. Варенье же варилось сестрой все лето, хлопот было много с ним. Один раз она даже чуть не сгорела. Было на ней легкое платье, Леничка стояла близко к жаровне, платье и загорелось, но она не растерялась, бросилась на землю, стала кататься и своей тяжестью старалась затоптать огонь. Тем временем пришли люди и, кажется, водой залили. Кроме неожиданного купания, это происшествие последствий, слава Богу, не имело. Но такое отношение к сестре ее к нам не приближало. Она оставалась особняком.

Так жили мы на Мясницкой под сгущающимися домашними облаками. Этот гнет рассеялся лишь со смертью отца. Но пока все еще жаль покончить с таганской жизнью.

Учеба

Очень рельефно помню первое отправление в институт, бывший теперь близко от нас – и лошадь не требовалась, но самый выезд из дома ускользнул из памяти. Несомненно, отцу это должно было быть страшно тяжело, а мы увлеклись новизной и не понимали, с чем прощались. Ведь мы прощались с детством, и никогда больше не гулять нам по дорожкам милого сада, каждый куст, каждое дерево которого были связаны с каким-нибудь происшествием; мы теряли этот простор, жизнь уносила нас в узкие рамы квартирной жизни. Мы отрывались от старой московской жизни, от хозяйственного широкого уклада.

Удивительно было впечатление выхода на шумную Мясницкую и то, что идем пешком. Интересно было видеть новые невиданные дома, все было непривычно и необыкновенно. Возвращение домой опять пешком. Звонить приходилось с улицы у громадной стеклянной двери, лестница на третий этаж очень занимала, бегать с нее было занятно, а то спускались по перилам. Комнаты были большие, высокие. Комната сестры казалась дворцовой, так как мебель была обита заново зеленой материей с амурами и разводами. К ней были поставлены трюмо и письменный стол матери, но на окнах оказались сложные драпировки. Мебель в гостиной оказалась другая: то была с медальонами удивительно красивых цветов, а тут красная штофная. Зал огромный. Мы все четверо помещались в одной большой-большой комнате. Все было ново, а потому ужасно интересно. Настолько новизна увлекла нас, что лишь спустя много лет появилось желание взглянуть на наше старое пепелище.

Но и здесь жизнь вошла в свое русло, и отец устроил тоже что-то вроде бала: было много народа, играл тапер, танцевали, был ужин, шипучка, лакей, повара, но как-то мало я помню. Помню одну Екатерину Федоровну Челнокову в светло-лиловом бархатном платье, что очень шло к ее сединам.

А зубристика шла плохо, и после второго года еле в первый класс перевалился, да и не я один: и у Васи дела шли одинаково. Миша учился лучше и «ехал на тройках», а у нас с Васей все колы да двойки, особенно в первом классе латынью донимать стали. Еще и по-русски-то еле читать обучился, а тут еще и латынь, а преподавал ее Кононов[47] Георгий Ильич, инспектор института. Красавец был, франт, а за уши так драл, что ухо мне надорвал! Пришлось Митяю ехать объясняться. Скандал вышел: у других таких менторов не было, а наш горячий был и нас любил – так сконфузил инспектора, что тот потом и пальцем не трогал. Однако страх такой поселил, что и знаешь урок, а язык не ворочается – и растет забор из «колов».

Опять я на второй год остался, и Вася тоже, а Миша потихоньку пробирается. Перешел наконец во второй класс, там немец Зейман, чтоб ему пусто было, так преследовал, что беда! К этому времени я, говоривший до шести лет почти только по-немецки, настолько забыл язык, что с помощью «милого» учителя окончательно вышиб его из своей головы, и заборы пошли все гуще, стали немецкие и латинские – опять застрял.

Но тут умер отец, и мы с Василием Васильевичем решили, что больше мучиться не стоит, тем больше, что его в третьем классе принялись мучить греческим языком. Как похоронили отца, так все и устроили революцию и в институт ходили не больше месяца, а там и перестали, и Михаил Васильевич тоже. А Сергей Васильевич добрался еще в Таганке до восьмого класса академии, но с попом были у него нелады, так на экзамен выпускной не пошел и остальных [экзаменов] держать не стал. Вероятно, из-за этого у него с отцом бывали баталии.

Леничку же отец из пансиона Эвениус взял и отдал в гимназию, открывшуюся в Таганке; сделалась она приходящая. Долго ли, коротко ли ходила она туда, не помню, но уж в Таганке она у нас хозяйничала, да и какой-то уж жених нам подвертывался, да молода была – отец не отдал.

Коротка история нашего образования, а времени взяла много. О Лазаревском[48] только отвратительное воспоминание осталось; ни товарищей, ни учителей вспомнить нечем. Да ни одного и не помню, кроме названных. Товарищи же все были с Кавказа. Была у них игра, прозывалась «Салик-Малик». Зала была громадная, а игра заключалась в том, что один скачет на одной ноге и должен догнать кого-нибудь из играющих, бегающих на обеих ногах, и обсалить. Те же наши салки, только на армянский фасон. Можно себе представить, что тут делалось; бывали такие, что прыгают-прыгают да с налету бросались на бегущего: обсалит – хорошо, тому прыгать надо, а то так к полу приложится, что и в больницу попадали.

Единственно, кто еще учился там с нами, были Вово и Коко Алексеевы. Коко – будущий Станиславский. Ребята были громадные. Коко был с Мишей одноклассник, я любил этих двух громад. Возьмет он меня на руки и кувыркает, а в саду занимался тем, что зажмет между каблуками кирпичину, подпрыгивает, причем сгибом ног так подбрасывал кирпичину, что она ему через голову летела.

Думается, обуревало отца честолюбие, торговлю-то и он недолюбливал. С самого детства с ней возиться пришлось, а по тем временам еще больше оправдывалась пословица «не обманешь, не продашь», а натура у него благородная была. Хотелось ему вывести нас на дипломатическое поприще, а ничего не вышло, кроме ошибки. Учись мы в гимназии, пожалуй, другое бы было, хотя программа-то была одна и та же, да были бы товарищи русские, может быть, и подружились бы, и соревнование бы было, да может быть, состав учителей подвернулся бы другой, не столь свирепый. Итак, в школе у нас дело ни с кем не задалось, и то, что знал, – немецкий язык – и тот забыл.

Мазурины

Рядом с нами был настоящий дворец Митрофана Сергеевича Мазурина[49]. Сестра его, София Сергеевна[50], была замужем за Димитрием Петровичем Боткиным. Сам же был женат на какой-то итальянке. Говорили, что [когда-то] она была очень красива, но в это время обратилась в толстую и безобразную мегеру. Из нашего окна был виден их большой сад, о своем мы не вспоминали, но любили наблюдать, что творилось у Мазуриных в саду. Бывало, эта мегера рассядется там и заставляет своих лакеев – а было их, должно быть, много и были они одеты в великолепные ливреи с чем-то малиновым и с серебряными пуговицами, в чулках – таскать ей какие-то сундуки. Пороется она в одном, гонит обратно, несут другой. Характер у нее был прескверный. Говорили, что Митрофан пил шампанское. Сам был толстый и безобразный, а дети удивительной красоты. Старшая, Надежда, вышла замуж за какого-то известного музыканта и сама потом была известна в музыкальном мире. Мария вышла за Струкова, порядочного прохвоста. Обе они страшно расплылись и стали не хуже маменьки.

Сын же Константин[51] женился на удивительной красавице Голиковой. Говорили же про нее, что красива-то она красива, да дура. После долгого сожительства с Мазуриным она развелась с ним и вышла замуж за Павла Павловича Рябушинского, который по этой причине развелся со своей женой. Во время мировой войны он увлекся какой-то сестрой, захотел разводиться опять, но почему-то это не осуществилось; так они и продолжают свое сожительство, изгнанные из России, где-то во Франции. Мазурин же женился на какой-то толстой певице. Унаследовав от матери итальянскую талантливость и красоту, а от отца русскую безалаберность с некоторой предприимчивостью, Константин скоро пропустил отцовское наследство, продал знаменитую Реутовскую мануфактуру иностранцу, другую – питерскому купцу Александрову, которого в вечно пьяном виде Ялта могла наблюдать за последние три года.

[Константин] Мазурин уехал за границу и принялся за скульптуру, пел, сочинял стихи. Вернувшись в Москву, купил нескладный дом на Собачьей площадке[52] в готическом стиле; столовая у него была в виде католической капеллы. Пока хватало остатков громадного состояния, он занимался художествами, изумляя Москву не своими произведениями, а тем, что он пытался производить их. Наконец карман его опустел, и он открыл гинекологическую лечебницу на проезде Александровского сада, где работал до большевиков. Потом я видел его в Землине, в довольно печальном виде.

Солдатенковы

По другую сторону нашего жилища находился дворец Солдатенкова. Это был дом в греческом стиле с колоннами, с мезонином, окрашенный в темно-шоколадный цвет. Перед домом был маленький сквер и каменная балюстрада с вазами, которые наполнялись смолой и во время иллюминаций зажигались. Ничего такого еще в Москве не было, потому производило исключительное впечатление. Кузьма Терентьевич Солдатенков[53] был столпом московского старообрядчества. Благодаря его богатству и связям, вообще, не одни московские староверы, а и по всей России чувствовали себя спокойней и знали, что он их в обиду не даст. Еще так недавно, в царствование Николая I и в филаретовские времена особенно, жилось им туго на Руси. Они рассылались почти без суда и следствия и в Вологодскую губернию, и в Сибирь; при заступничестве Солдатенкова это было сделать трудней. В дому у него была моленная, что одно могло служить причиной для ссылки. В наше-то время – то есть Александра II – такие условия были значительно смягчены, старообрядчество за это было много обязано Солдатенкову.

Будучи ярым заступником староверчества, Солдатенков был человеком шестидесятых годов и заслужил в Москве особенное сравнение. Говорили, Солдатенков – Кузьма Медичис. Он и был московским медичисом. Около него группировались писатели, художники, профессора, ученые – словом, чистая интеллигенция. Он поддерживал их всех, покупая картины, собирая библиотеки, издавая сочинения и часто такие, которые не могли расходиться в большом количестве по своей тяжеловесности и научности, суля издателю одни убытки. Все это Солдатенков делал охотно из своего обширного и щедрого кармана. Его картинная галерея обогатила Румянцевский музей, где русской живописи, кроме картин Иванова и нескольких картин старых русских мастеров, до его пожертвования совсем не было. Она поступила туда после его смерти.

Его нераспроданные издания – а их было очень много – после смерти поступили в город вместе со значительными капиталами, за счет которых была сооружена Солдатенковская больница. Она оказалась в Москве первой между сооружениями такого рода. Главный доктор этой больницы, Федор Александрович Гетье, был любимый доктор моей жены, да и вообще его любили все, с кем ему приходилось иметь дело. В нем не было никакого ломания, и чудотворца он из себя не ломал. Там же был и хирург Владимир Николаевич Розанов, милый и славный человек, очень талантливый. Я сблизился с ним во время моей службы в Союзе городов, во время войны.

Сам же Кузьма Терентьевич никогда женат не был и век свой прожил с француженкой, жившей, конечно, от него отдельно. Помню его обыкновенное крестьянское лицо с длинными седыми волосами и средней седой бородой, в мягкой черной фетровой шляпе с довольно большими полями. Ростом он был невелик, но имел животик порядочный и производил впечатление приземистого, коренастого человека.

Его громадное состояние перешло к его племяннику, Василию Ивановичу Солдатенкову[54]. Этот гнался за чинами и орденами, жил в Питере, но ничем не отличался. Сына В. И. Солдатенкова я встретил в Неаполе молодым моряком – он служил на стоявшем там русском станционере[55]. Название его, к сожалению, я забыл[56]. Моряки нас пригласили к себе обедать, а был я там с женой, ее братом и доктором С. И. Соколовым. Очень весело провели время, потом корабль отбыл в Алжир; помню, как мы его провожали во время сильной качки. Входить же на судно уж было нельзя. Со своей лодки в их люки мы передавали бокалы с шампанским, запасенные нами в городе. Соколова постигла жестокая морская болезнь, его перегрузили на другую лодку и отправили на берег, а мы все качались и расплескивали шампанское, пока наконец корабль не снялся и не ушел в море. Бокалы же были перебиты о борт судна, и мы вернулись в город.

Из молодых Солдатенковых, кажется, толку большого не вышло. Впрочем, они сошли с горизонта, и я о них ничего не слыхал. Появление в московской купеческой среде, особенно в то время, исключительно талантливых людей было не диво, но печальное исчезновение с горизонта их потомства – явление почти постоянное. Вероятно, много таких примеров придется записать, если хватит у меня терпения писать дальше.

Между тем отношения к семье Шапошниковых у нас все укреплялись, то есть не всех, а старших братьев, мы же с Васей все время были позади. Там не было у нас настоящих сверстников, мы болтались.

Под опекой Боткиных

Увидав воочию и, вероятно, слыша, что идет у нас в доме разухабистое веселье (Шапошниковы в нем участия не принимали: когда бывали они, все бывало чинно), Надежда Кондратьевна решила подумать обо мне. И я получил приказ явиться к ней обедать. Чуяло мое сердце, что замышляется против меня что-то недоброе. Отправляясь к ней, я уж волновался, а когда поднимался по дубовой лестнице их дома в Петроверигском переулке, сердце било тревогу. Рука еле поднялась дать звонок. Дверь моментально открылась, на пороге стоял Матвей – сухой лакей с бритым лицом. Он играл у Боткиных значительную роль. Сняв пальто, он открыл зеркальную дверь в приемную и сказал: «Надежда Кондратьевна вас ожидают у себя».

Я вошел в приемную. Это была сравнительно небольшая комната в два окна, с высоким зеркалом между ними, с кожаной мебелью по стенам; на стенах висели картины разных величин и стояли башенные английские часы. Какая-то величавость была во всем, и охватывала какая-то ненарушимая тишина, только тикали часы. Налево и направо были двери – одна в зал, другая в гостиную. Охваченный тишиной и этой величавостью да еще взволнованный предстоящим свиданием, я боялся громко ступить и чуть не на цыпочках вошел в гостиную. Там царили пурпур и золото множества картинных рам, бронзы, отдушников. На полу под мебелью были разложены три персидских ковра мельчайшего рисунка, комната была велика и высока, что-то было в ней торжественное. Передо мной была дверь в комнату Надежды Кондратьевны. Она уж была предупреждена о моем приходе, и лишь я подошел к двери, она открылась и Надежда Кондратьевна позвала меня к себе. Поцеловав в обе щеки, она усадила меня рядом с собой. Понимая, вероятно, мое настроение, она не сразу приступила к делу, а дала времени, чтобы я огляделся и свыкся с окружающим.

А окружающее было интересно: комната была величиной с гостиную, с шестью окнами, и она была светла, как фонарь. Дом стоял на пригорке, перед ним был большой двор, дальше сад, за садом открывался вид на Москву и дальше, до открытого простора полей. Вид был такой, что он мог соперничать с видом из Кремля. В эту сторону выходил балкон. Мебели было много, но преимущественно китайской, не то соломенной или бамбуковой, но такой, которая не принимала пыли. Была и мягкая мебель под суровыми полотняными чехлами, чтобы можно было мыть; если были кресла, то и они были обиты снимавшимся для мытья полотном. Ковров не было, стены окрашены, и нигде пылинка не могла и подумать прилипнуть; на окнах висели сильно раздернутые полотняные портьеры. Пол сиял, на окнах и торшерах было много растений, но не цветущих, чтобы не было запаха. На стенах в сравнительно простых рамах были картины, между прочим, этюд Иванова «Спаситель» к его известной картине «Явление Христа народу». После гостиной впечатление было ошеломляющее простотой, но эта простота обходилась, пожалуй, дороже роскоши гостиной.

Прежде у Боткиных в доме не было и травинки, но Надежда Кондратьевна прочла где-то, что растения ночью выпускают кислород, а днем поглощают углерод. Сейчас же была выстроена оранжерея, нанят персонал, куплены растения, и дом наполнился ими. Ни для кого они не представляли интереса, их вносили и уносили, и ставили новые, чтобы всегда были свежие и исполняли работу по очистке воздуха. Узнавала Надежда Кондратьевна об какой-нибудь особо гигиенической мебели – старая выбрасывалась, ставилась новая. Бывшая в комнате почти вся была выписана из Китая, где у Петра Петровича были громадные дела.

Надежда Кондратьевна ходила всегда в широком костюме таиер[57] из чесучи[58], в белом кружевном чепчике с черными узенькими бархатными ленточками. И никаких украшений. Рост у нее был обыкновенный, чуть полная, как полагается даме лет в пятьдесят, широковатое лицо, серые глаза, покойные, скажу, тоже обыкновенные, руки с немного короткими пальцами, полные, мягкие, с некрасивыми ногтями, немного плоскими и сдавленными против нормы. С виду она была покойна и величава, голову носила прямо. Но человек она была нервный, так как все время она либо рвала бумажку, либо вертела платок, либо шевелила пальцами, как бы желая щелкнуть указательным пальцем о большой. Но в чем-нибудь другом это не выражалось, сдержанность была поразительная. Во всех случаях жизни голос оставался ровен. Улыбка была приятная, да и в обычном состоянии лицо было приятно. Смеха, как у нашей бабушки, и помину не было. Проявления веселости ограничивались большей или меньшей улыбкой. Со всеми была ровна, низшим всем говорила «вы». Когда хотела поцеловать, клала руки на плечи. Когда говорила, разделяла слова, почему речь была обрывиста и повелительна.

Многие ее побаивались, и все относились с изысканным уважением. В доме перед ней все преклонялось, воля ее была Закон. Даже Петр Петрович совершенно перед ней стушевывался. Не было прихоти, выдумки, фантазии, чтобы они не осуществлялись, как по волшебству. Специально для выполнения ее приказов был артельщик Архипыч, располагавший неограниченными суммами. Каждый вечер, приходя к ней, он получал длинный список, на следующий день все по нему должно было быть исполнено. В этот список входило все, вплоть до материй на платья дочерям. Сама она никуда по покупкам и вообще по делам не ездила. Если были дела, что Архипыч выполнить не мог, то образцы, люди являлись к ней на дом. Во всем преследовалась простота и скромность, а во что это обходилось, знали только книги боткинской конторы[59].

Когда я обошелся, она обычным своим голосом обратилась ко мне и говорит: «Я слышала, что ты куришь». У меня душа в пятки – ну, думаю, сейчас она примется меня ругать и будет шум. Но ничего подобного, я был изумлен, так как такой прием был мне неизвестен. Я что-то промычал, что скорей подтверждало, чем опровергало вопрос, и был больше смущен тем, что тут ничего не произошло: по-нашему должен бы был разразиться гром и молния. А она говорит все так же покойно: «Но ты знаешь, это очень вредно, ваша мать умерла от чахотки, и у тебя может случиться то же, и ты умрешь». Я сидел с выпученными глазами, пораженный тем, что меня не ругают, а в голове было: ладно, я курю уж семь лет и все жив. Приняв выражение моего лица, вероятно, за раскаяние, она ласково продолжала, что просит меня беречь себя и что вот письмо к П. И. Бокову, чтобы я завтра сходил к нему и что он займется мною и поможет мне избавиться от пагубной привычки.

Потом, как ни в чем не бывало, стала расспрашивать, как я живу, что делаю. А я ничего не делал, что мне было сказать ей? Так и сказал, и рассказал, как живу. Она слушает с таким видом, будто ей все это нравится; только потом, уж под конец, говорит, что хорошо бы, кроме всего того, что я делаю, мне бы еще учиться, так как я еще очень молод, учился мало. Я себе думаю: вон оно куда поехало, дело дрянь. Ненависть к ученью сидела глубоко, а после смерти отца – прошло времени порядочно, что-нибудь около года, а то и полтора – книг я в руки не брал, об ученье не думал, вопрос этот был выброшен из головы – и вдруг опять с начала. Разговор же с ней идет скорей в порядке обсуждения, будто она со мной советуется. Какой я мог дать совет? Молчал, а на лице, конечно, было написано полное отрицание, а язык не шевелился, отрицать было стыдно и неловко.

Тем временем в соседней гостиной послышалась тяжеловатая, как бы тащущаяся походка, и в комнату вошел Петр Петрович. Как бы усталыми шагами подошел он к Надежде Кондратьевне, прильнул к ее пухловатой щеке, держа ее за руки, стал целовать долго и между поцелуями слышались несвязные слова, вопросы мягким голосом с теноровыми нотами, немного в нос: «ну как?», «а?», «здоровье что?», а поцелуи не прерывались. Надежда Кондратьевна, привыкшая к таким приемам, сидела спокойно, немного отклонив лицо в сторону, с тем же покойным выраженьем, не отнимая лица, что-то так же отрывисто и неопределенно отвечала: «Ничего, здорова, хорошо». Наконец поцелуи кончились, он нагнулся ко мне и своими, как бы гуттаперчивыми, губами присосался к моей щеке, в то же время говоря: «Ну, слава Богу, пришел проведать тетю Надю, ну это хорошо, ходи, ходи, мы рады». Говорилось это все как-то в нос, в промежутках шлепавших у моего уха губ и как-то растянуто. Я стоял, не знал, как быть, ждал конца шлепанью. Наконец это кончилось. Он обратился ко мне все с тем поощрением и все говорил: «Это хорошо, ходи, ходи, мы рады».

Тем временем открылась дверь, появился Матвей и объявил довольно развязно, что можно идти кушать. Мы вышли в гостиную, теперь она и вся анфилада освещались газом. В гостиной рожок[60] помещался над креслом с высокой спинкой в модном шмидтовском стиле а-ля Людовик XV. Та же величавая торжественность охватила меня. Мы прошли гостиную, приемную и вошли в залу. Мы вошли с ее конца, направо были три окна, выходившие на улицу, передо мной был целый ряд, окон семь, в которых как стекла были вставлены зеркала. В середине красовался белый мраморный камин с великолепными часами, канделябрами и разными вещами. За ними было видно открытое окно, выходившее в освещенный газом зимний сад, одно окно было превращено в дверь, постоянно открытую, за ней виднелась зелень пальм и всяких растений и медная большая клетка с попугаем. По третьей стене было одно окно и громадный буфет с нагороженными на нем китайскими вазами и бочонками крупной величины, рядом простенок. По ту сторону пандан двери, в которую мы вошли, была дверь в переднюю, а в громадном простенке между дверями, на вышине, помещались хоры. Зал был велик, светел, удивительно пропорционален и носил на себе все ту же неподражаемую спокойную важность и торжественность. На середине стоял обеденный стол, а на нем трехсвечный зажженный канделябр, несколько приборов, и кругом удобные мягкие кресла. По стенам стояли мягкие диваны, стульчики, кресла и столики, и много растений в вазах и на окнах. На окнах были легкие тюлевые драпировки под светлыми ламбрекенами, а в углу на свободе стоял громадный концертный рояль. Петр Петрович сел на конце стола, Надежда Кондратьевна под углом к нему, лицом к камину, посадив меня рядом.

Стали приходить дочери, их было трое: Аннета[61], Надя[62] и Вера[63]. Все они были некрасивы и все разные. Аннета, пожалуй, имела сходство с Креской, но меньше ее ростом. Волосы у нее были рыжеватые, волнистые, цвет лица румяный, сама изящна, подавала сильно руку и как-то грациозно при этом склоняла голову немного набок. У Нади всегда был вид несколько мешковатый: большая голова, толстые губы, голос низкий, поступь тяжелая. На голове темные волосы, нос большой и толстоватый, вид всегда покойный. Вера, ровесница моей сестры, была высока, худа, у Нади и у нее была гладкая прическа со средним пробором, волосы заплетены в косы и уложены гладко на голове. У Аннеты прическа была поигривей, ее красивые волосы, хотя и с пробором, были уложены на затылке в виде какой-то завитушки, не в косе. У Веры лоб был большой, лицо круглое, нос большой, с горбиной, торчал как-то несуразно вверх; когда она говорила, она тянула, и слышались носовые звуки, к. б. она подражала отцу. Надя говорила просто, у нее не было никакого ломания, из трех она была самая естественная, только очень рассеянна. Аннета же как будто немного пела, немного ломалась и, собственно, была грациозней сестер. Но, как я сказал, ни одна не была красива.

Что касается их туалетов, то они были под влиянием Надежды Кондратьевны доведены до крайней простоты. На них всех были одинаковые коричневые платья, не доходившие до пола, ни узкие, ни широкие, шиты по талии и с высокими воротами, из-за которых виднелись узкие белые воротнички, у всех были черные фартучки. Прямо какой-то институт. А Вере было уж что-нибудь около 18 лет, а Аннете лет около 23–24, Надя была между ними.

Увидав входящих дочерей, «п-паа-п-паа» встал и своей тяжеловатой походкой пошел навстречу вошедшей первой, обнял ее, прильнул к ее щеке своими губами-подушками и ноющим продолговатым голосом говорил между поцелуями: «Ах, Надёчек, милый! ну, как? Что?» – что-то бессмысленное, но ласковое. Та отвечала поцелуями, отвечая несвязно, в тон отцу; то же повторилось с «Верочком» и «Нюшёчком». Долго продолжалась эта канитель.

Наконец представление кончилось, все уселись по своим местам, был подан суп. Замечательно было в нем то, что в нем всегда у них варились ножки от рябчиков, что придавало особо пикантный вкус. Уж не помню, было ли три или четыре блюда, но все было изготовлено по-поварски, очень вкусно, но подано просто, без всяких прикрас и фокусов. Вместо пирожного были печеные яблоки с вынутой сердцевиной, заполненной фаршем из миндаля и чего-то очень вкусного, под красным соусом. В каждом промежутке Петр Петрович вставал, обнимал одну из дочек и начиналось целование с все теми же причитаниями: «ах, Надёчек, ах, Верочек, ах, Нюрочек». Вина, кажется, за обедом не полагалось, или стояла какая-то бутылка, к которой никто не притрагивался. Тут же стояла бутылка с натуральной зельтерской водой в ее обычной глиняной посуде с маленькой ручкой. Все было чрезвычайно просто. Разговоры за обедом были тоже просты. Дочери обращались к отцу свободно с разными повседневными вопросами, он ласково отвечал. Наступало молчание, тогда, как будто спохватившись, он брал за руку соседнюю дочку, мял эту руку в своей и, глядя ласково, начинал причитать: «ах, Верочек, милый». Надежда Кондратьевна говорила покойно, рассудительно. Обед кончился. Матвей стал убирать и уносить посуду в буфетную рядом с передней. Мы вставали, пришел опять Матвей и с обычной развязностью и грубоватостью, собирая тарелки, говорит Надежде Кондратьевне: «Там Архипыч пришел». – «Скажите ему, что я сейчас приду».

Дочери стали разбредаться по своим комнатам, папа опять производил свой поцелуйный обряд, я сообразил, что пора мне домой. Надежда Кондратьевна меня не задерживала, стала прощаться со мной. Петр Петрович своей тягучей походкой удалялся в гостиную, я пошел за ним и застал его сидящим в кресле с высокой спинкой под газовым рожком. Вид у него был утомленный, рад был он наконец остаться один. Опять меня обшлепав губами с причитанием: «Ходи, ходи к нам, мы рады», отпустил меня. И я оставил этого человека в позе усталой, готового даже и подремать. Он опустил свою умную, громадную голову с бесцветными, прямыми и тонкими волосами, уже сильно поредевшими на его шарообразном черепе, переходившим в высокий лоб. Лицо у него было скорей длинное, но во всех линиях сказывалась округлость, мясистость. Мясистый крупный нос несколько навис над крепкими губами, глаза серые, как бы со стеклянным отливом, были как будто поставлены незначительно ближе, чем у других людей, что придавало взору и проницательность, и силу. Вообще же про его лицо можно сказать, что с таким лицом он мог бы быть великолепным актером, приняв всяческий грим, благодаря отсутствию определенности линий. В обычном положении лицо было даже ласково. Но оценить и понять этого человека очень трудно. Я думаю, мало на свете бывает таких сложных натур. Невозможно было разобраться, где в нем кончался добрый человек и где начинался иезуит. Всегда казался он человеком громадного размаха – и тут же бывали случаи, изумлявшие своей мелочностью. Человек громадной воли – и безвольный. Где была искренность, а где самое тонкое, а иногда и открытое лукавство? Трудно было определить, где начинался европеец и где кончался чисто московский старокупеческий тип. Одно можно сказать наверное, что таких умных голов в Москве почти не было.

Ростом он был велик, немного сутуловат, когда ходил, корпусом подаваясь вперед и с повисшими вниз прямыми руками, что еще больше усиливало его и так тащащуюся походку. Одет он был всегда во все черное, но не в сюртук; галстуки всегда носил черные, завязывающиеся в бант. Цвет лица был неопределенный, но не болезненный. Силы он, вероятно, был большой, но как свой голос, выражения, так и силу он смягчал; руку подавал мягко, без излишнего пожатия. Конечно, честолюбия и тщеславия было в нем сколько угодно. Религиозность его доходила до курьезов, почему можно было сомневаться в искренности ее. Аккуратность доводила его до истязания людей. Внимание к родне и московским традициям было доведено до тонкости. Отношения к братьям и дочерям были идеальны, а перед Надеждой Кондратьевной он преклонялся, ее боготворил – и ей изменял.

Словом, это такая сложная натура, что не мне ее описывать, а тут хватило бы работы и Достоевскому, и Гоголю, и Толстому в период «Войны и мира». Приступая к этому делу, я не уверен, что могу изобразить его, как он был, тем больше, что сближение мое происходило, когда мне было лет 14, и продолжалось лет до 20, а больше – что знаю о нем, то из рассказов людей, бывших ближе к нему и знавших его в настоящей жизни, то есть в конторе и амбаре. Но всего этого будет, вероятно, мало.

Вернувшись домой, я был засыпан вопросами «как и что», и, кажется, главный интерес вертелся около того, как меня угощали. Однако на другой день должен был тащить записку Надежды Кондратьевны к Бокову, оказавшемуся, правда, удивительно красивым человеком с седой головой, седой бородой, в очках, с особенными глазами очень близоруких людей. Он сейчас же принял меня, пытался журить за куренье, «пужал» всячески, написал рецепт на какие-то пилюли, дал записку к Надежде Кондратьевне, чем лечение мое и закончилось. Папиросу я закурил в его же подъезде и отправился с докладом к Надежде Кондратьевне.

Пришлось немного обождать в гостиной, когда она позовет меня к себе, чем я и воспользовался, чтобы пополнить мой папиросный запас из коробочки, всегда стоявшей на столе, набитой битком папиросами. Кругом была обстановка, в какой мне, кроме как у них, до сих пор бывать не приходилось. Особенно меня привлекала громадная, очень хорошая копия с картины Плокхорст «Возвращение Иоанна и Марии после распятия». Картина была громадна, занимая почти целый простенок до самого потолка. Скорбное ее содержание и чудесные краски трогали мое молодое сердце. По длинному простенку висели картины разного содержания, и между ними несколько произведений Михаила Петровича Боткина. На третьей стене были мелкие картины, между которыми я заметил картины две Шишкина.

В углах находились закругленные печи, и перед ними на тумбах канделябры в виде удлиненных ваз темной бронзы, на золотом поясе которых было укреплено по восемь свечей. Мебели было очень много, она заполонила все место, покрытое коврами, разместившись всевозможными красивыми группами. Окна, и двери, и мебель – все было в пурпурном штофе. В простенках до потолка были огромные зеркала, на подзеркальниках которых стояла разная золоченая бронза, [такая] как часы, канделябры, подсвечники. На столах и этажерках было нагорожено множество всякой всячины, а главным образом альбом с портретами и видами всяких мест. В общем, это было то же самое, как и повсюду, но ни у кого из наших не было такой массы картин, а главное – сами стены боткинского дома носили удивительную величавость и торжественность, увеличивавшуюся удивительной тишиной.

Наконец Надежда Кондратьевна вышла и тут же в гостиной прочла боковское письмо, опять пыталась пугать меня куреньем, а под конец сказала, что она скоро мне что-то сообщит и чтобы я делал, что мне будет сообщено. Так на этот раз я и расстался с ней после непродолжительного свидания. На душе скребли кошки в ожидании ее сообщения. А на самом деле пришел приказ отправляться на жительство к немцу Краузе, который должен был приготовить меня к поступлению в третий класс немецкого Михайловского училища. Так кончились мои гулянки. Приходилось приниматься за ненавистную зубристику, за которую, конечно, теперь благодарю Надежду Кондратьевну. А то я остался бы совершенным неучем, а главное – совершенно изболтался бы.

Но тут обнаружилась еще другая сторона дела, сыгравшая роль на складе моего характера. Разница лет теперь уж между мной и братьями стала сглаживаться. Возвращение же к учению превращало меня в школьника и, мало того, отделение от семьи, переезд к Краузе – [все это] окончательно порывало мою связь с семьей. До сих пор я был младшим в семье, а тут как бы останавливался на месте, когда те двигались вперед, почему для них делался просто маленьким. С субботы до понедельника я, правда, бывал дома, но с интересами других уж у меня не было настоящей связи. При встречах с их знакомыми работала моя застенчивость. И лучший приют я находил опять у Курочкина.

Курочкин же, недолго думая, месяца через три-четыре после похорон второй жены, нашел себе невесту, опять-таки в староверческой семье. Это оказалась засидевшаяся девица лет 35, с рябым круглым лицом, добродушная Марфа Егоровна Доброхотова. Был у нее брат Алексей Григорьевич, много старше меня, и, собственно, в этой компании мне было делать нечего. Но люди они были простые, посмеяться и пошутить было всегда можно, у них я был «хозяин». А главное, что в смысле курева всегда была готовая Ко, так как и сама Марфа Егоровна с охотой покуривала, несмотря на свое староверчество.

Таким образом отдаляясь от семьи, я попадал в среду, которая мне не соответствовала по тому положению, которое все больше занимали мои братья. Для них я стал школьник, а следовательно – маленький, а они, не отличаясь от меня большой разницей лет, как все в эти годы, торопились быть большими, чем трещина между нами становилась все шире. Учение же мне было ненавистно. Восприняв плоды свободной, почти безотчетной жизни, попасть к Краузе было для меня почти то же, что попасть в тюрьму.

Явясь к нему франтовато одетый, я тут же заявил, что курю. Мне не стали противоречить, а попросили курить в кабинете Краузе, где никто никогда не бывал. Одно это указывает, как мне хотелось сохранить хоть тень самостоятельности и настолько я уж имел мужества, что не находил нужным скрывать свою привычку, чтобы не попадать в положение пойманного школьника. В представлении же мне кабинета я видел угодливость со стороны Краузе, желавшего расположить к себе выгодного школяра. Боткинская фамилия играла тут значительную роль. В течение дня мне отпускалось часа два, когда я мог совершать свою прогулку. Домой в это время меня не тянуло, и я болтался по улицам, прилегавшим к Немецкой улице[64], где мы жили. Покупал себе пироги в кондитерской, чем и утешался.

Наступили скучнейшие и тягостнейшие дни, а потом и годы зубристики, которая совершенно меня не увлекала. Как бы дела мои у Краузе ни шли, я знал, что всегда будет удовлетворительный отзыв, так как я понимал, что я ему нужен, да и сам себя он хаять не мог. Собственно, мы занимались с его злющей женой, которую не терпели, а он был учителем истории и географии в Михайловском училище. Одно то, что он был там учителем, уже гарантировало мой прием туда, так как училище не стало бы конфузить своего преподавателя. И это я хорошо понимал. Принимая все это во внимание и ненависть к ученью и учительнице, я делал вид, что занимаюсь, а на самом деле лишь растил свою ненависть и чувствовал себя все больше лишенным свободы. Этого, конечно, никто не понимал, да и исправить это, пожалуй, было невозможно. Так уж складывалась моя жизнь.

Как я теперь думаю, может быть, нашелся бы выход, если б вместо Краузе мне дали хорошего товарища, студента, и оставили дома, то еще дело можно было бы спасти. У Краузе жили еще три мальчика. Двое из Ростова – Кукса и Максимовский – и еще какой-то обруселый француз. С Кукса и его прятелем у меня были недурные отношения, но как двояшки, оторванные от родины, они держались друг друга и нового близкого, чужого им не было нужно, а кроме того, они были моложе меня и свободы еще не вкушали. Третий же нам троим не нравился, он был какой-то грубый и неподходящий человек.

Так проходил период нашей жизни в Сыромятниках. Здесь мы оправились после отцовской смерти, здесь выяснялось наше положение, и открывавшиеся перспективы были благоприятны. Чувствовалась почва под ногами.

Сергей Васильевич уж успел слетать в Кяхту, пожить там очень весело, завязать дружбу с целой группой кяхтинцев, которые время от времени наезжали в Москву. Но по части деятельности его ничего не вышло, что определяется словами А. В. Швецова, отправившего его обратно в Россию: «Парень хороший, только из такого дурака ничего не сделаешь». Сергей Васильевич отсутствовал около года, и когда вернулся, то Миша уж так крепко занял позицию хозяина, что он оказался на вторых ролях. Ему было поручено ведение книг, но он предпочитал ездить на охоту с Колей Мякишевым и вообще жуировать.

У Боткиных я бывал довольно часто за обедами. Надежда Кондратьевна относилась ко мне так же ровно и хорошо и даже посылала Веру и к Краузе, и в училище, узнавать о моих успехах, но, вероятно, видя, что идут они неважно, интерес свой ослабила. А тем временем я знакомился со всевозможными анекдотами их жизни. Надя и Вера служили в это время в боткинской конторе, помещавшейся в нижнем этаже их дома, и получали по 25 рублей жалованья, и на эти деньги должны были одеваться. Надежда Кондратьевна находила, что все должны зарабатывать свой хлеб, и так приучала их к труду.

Как-то Вера шла со своим папа после дождя гулять, там и тут были лужицы, которых Вера тщательно избегала, мешая тем идти отцу. Он удивился такому поведению и спросил, что она делает. Тогда Вера говорит ему: «Да разве ты не видишь, что мои башмаки совсем развалились?» И действительно, только не торчали пальцы. Лакей Матвей был ее главный кредитор. Она всегда занимала у него деньги, даже однажды при мне. Вера обратилась к нему просительно: «Матвей, не дадите ли вы мне пять рублей, а то я вся истратилась». Матвей обратился к ней со своей обычной грубостью и говорит: «Да что это, Вера Петровна, вы недавно только взяли пять рублей, так не надаешься». Вера чуть не умоляла, обещая при первом жалованье вернуть. Матвей полез в карман и довольно небрежно сунул эти деньги. Надежда Кондратьевна приучала их таким образом к бедности. Приучала и к находчивости, [например] вдруг она говорила: «У нас пожар». Девочки должны были бросаться к окнам в готовности выскочить.

У Петра Петровича всегда жилетный карман был набит мелким серебром для всюду осаждавших его нищих. Популярность его между ними была громадна, так как серебром мало кто подавал. Встречаясь с ним на улице, нищие величали его по имени, осведомлялись о здоровье. Получая свое подаяние, они исчезали, но часто бывало так, что ему покажется нищий пьяным. Тогда он хватал его за рукав и заставлял на себя дыхнуть, и, если предположение было верно, он требовал деньги обратно. Тот хоть бы и удрать – нет, из лапы Петра Петровича нелегко было выскочить, он держал крепко и деньги свои получал. Если тот все-таки упорствовал, Петр Петрович тащил нищего к городовому и сдавал его как пьяного. Городовые его знали во всей Москве, вытягивались во фронт, брали под козырек и приветствовали: «Здравия желаем, Петр Петрович!» Он лез в карман и отпускал двугривенный. На Пасху он с ними христосовался, снимая свой цилиндр или ватный громадный картуз; для холодной погоды у него цилиндр был подбит ватой. Говорили, что после его смерти осталось 60 цилиндров.

Сперва он был старостой Успенского собора[65], почему все митрополиты по праздникам делали ему визиты, приезжая на шестерне цугом с форейторами. Петр Петрович бывал в соборе на всех службах по субботам и воскресеньям, сам торговал свечами и ходил с блюдом. Каждый его день зачинался тем, что ехал к Иверской[66] и служил молебен, к одиннадцати часам его уж там ожидали. От Иверской он отправлялся в [Успенский] собор хлебнуть маслица из лампадки у образа Владимирской Божьей Матери. До поездки к Иверской он бывал в конторе, а из собора ехал в амбар в Гостиный Двор.

Фирма их называлась «Петра Боткина сыновей». И в конторе, и в амбаре приезд Петра Петровича ожидался с великим трепетом. Все и вся должны были быть по местам и за работой. Дело принадлежало Петру Петровичу и брату его, Димитрию Петровичу. Главным по конторе был Владимир Карлович Фелдман, высокий аккуратнейший немец немолодых лет. В амбаре – собственно, это было сердце всего громадного боткинского чайного дела – за главных были два брата: Сергей и Николай Всеволодовичи Лебедевы. Сергей Всеволодович точнейшим образом копировал Петра Петровича: так же брился, так же чесался, так же одевался и придерживался того же елейного стиля. Николай Всеволодович такой комедии не делал. С его дочерью, Верой Николаевной, Шапошниковы были знакомы и бывали друг у друга.

Сам амбар представлял из себя нечто, напоминающее контору Домби и С-на у Диккенса. Нельзя сказать, чтобы там царила грязь, но темнота, запущенность обстановки, сводчатые прокопченные потолки – все это говорило, что со времен покойного Петра Кононовича[67] здесь не работала кисть маляра и молоток столяра и обойщика не стучал. Все как было при родителе, так и оставалось. Помещение самого главы фирмы находилось в каком-то закутке. Петр Петрович находил, что если Петру Кононовичу так было хорошо, то уж им-то больше желать нечего. Кто-то при мне ему сказал, что лестница в его доме недостаточно парадна, что пора старую дубовую заменить белой мраморной. Петр Петрович ответил: «Господи Боже мой, ведь Петру-то Кононовичу хороша была, ходил – так чего же нам еще?» Так и амбар сохранял свой архаический вид. Только при Петре Кононовиче обороты были в сотни тысяч, а теперь тут ворочались миллионы.

С приездом Петра Петровича начинался поцелуйный обряд с братом Димитрем Петровичем, Сергеем и Николаем Всеволодовичами, с причитаниями, осведомлениями о здоровье. Затем он забирался в свой закуток, надевал как-то набок свое большое пенсне, начинались доклады, подавались бумаги для подписи, для просмотра, приходили люди всевозможные. Приходили люди по крупнейшим делам и по малым, приходили просители, которым совался, смотря по обстоятельствам, двугривенный, когда трешник. Но особенно донимали попы – этим отпускался фунтик чая. Раздачами заведовала целая рать артельщиков – благообразных, в длинных сюртуках, в бураках[68], с расчесанными бородами.

Петр Петрович сидел в закутке никому не видный, но сам-то он видел все, что творилось в амбаре. Случись кому-нибудь из служащих запоздать, сейчас приглашение к Петру Петровичу. Несчастный трепетал, если не было очень веских причин; если же их не оказывалось, Петр Петрович начинал ныть своим обычным причитанием в нос: «Иван Иванович, да как же это вы опоздали? Господи Боже мой, ведь это неудобно, ваши книги лежат, ведь так нельзя». Кричать он не кричал, а ныл и пилил бесконечно. Если вина была побольше, он клал свою руку либо на плечо, либо брал за руку или за бок и с самым ласковым видом, причитая и пиля, щипал своими пальчищами несчастного. Если нужно было пробрать больше, то щипки бывали с вывертом. После четверти часа такой беседы служащий уходил весь в синяках.

Но самое ужасное наказание было приглашение на обед, да еще когда бывали гости. Несчастному служащему и надеть-то нечего, и держать себя он не умеет, и есть не умеет, кругом все богачи, не обращающие на него внимания, а в то же время барыни лорнируют, мужчины оглядывают. Лучше такому человеку было провалиться сквозь землю. Уж какой там аппетит! Не чает, когда обед кончится. А посадят его рядом с Петром Петровичем. Обед же, как назло, тянется час, полтора. И так с богатого обеда неевши домой пойдет, сконфуженный, униженный, а придраться не к чему. Петр Петрович говорил всегда: «Честь лучше бесчестья». Только такой чести не дай Бог!

В конторе были списки – кому на праздники рассылать визитные карточки Петра Петровича. Я, 14-летний мальчишка, тоже был удостоен этой чести, из чего можно заключить, сколько рассылалось карточек. Сам с визитами он не ездил, за исключением митрополита и самых близких людей. Однако и бабушку нашу [Татьяну Петровну] Петр Петрович посещал. Бедных-богатых он не различал, нужно было быть «нашим». Но у «наших» он бывал неукоснительно на свадьбах, похоронах, когда звали – крестил, благословлял и дарил хороший образ, что было сделано для нашей Елены Васильевны, позвавшей его в посаженые отцы.

В амбаре были списки, кому и какой рассылается чай. Родственникам, как дед мой и бабушка, или митрополиту и т. п. посылался особенный чай «подзюкон» – нигде такого не было, да и на рынке его было очень мало. Весь его Боткины покупали для своего употребления и для подарков, купить его можно было только у них по особому распоряжению Петра Петровича. Для других чаи посылались по сортам людей, а списки были длинные. Главное место занимали в них попы столичные и провинциальные. Тут сорта чаев различались: в провинцию посылались сорта попроще, а то и залежалые.

Звону было много. Боткины прославлялись, круг же покупателей расширялся. Так что и тут это делалось неспроста. Когда был освящен храм Спасителя, то Петр Петрович был назначен старостой туда. Это был единственный род его общественной деятельности. В других отраслях он не фигурировал совсем и общественной благотворительностью не занимался. Кажется, под старость уж Надежда Кондратьевна где-то близ их имения Поповка за свои личные средства устроила какой-то детский приют, да и то это было что-то незначительное и прошло незамеченным. Но думаю, что негласной помощи шло от него много в раздробленном виде – все эти трешники, двугривенные, чаи, староство в соборах – все это в течение года должно было стоить больших денег. Но всем этим приобреталась большая популярность. Я думаю, не было человека в Москве, который хоть «внаглядку» не знал бы Петра Петровича. А дворники, городовые, просвирни, дьячки наперерыв старались кланяться ему, величать «Петр Петрович», подносить просфорки, словом, так или иначе показать, что они его знают и величают.

Но беда сделать что-нибудь не по нем – обязательно щипнет! А то сыпались двугривенные, вплоть до трешников. К старости стала развиваться у него подагра, ему рекомендовали ходить. В амбар, бывало, едет на серой лошади «яблоками», и санки с высокой спинкой – а он в толстом ватном картузе и бобровом воротнике! Домой же возвращался пешком по Ильинке. Тут уж каждый извозчик и мальчишка знал эту большую фигуру в длинном пальто.

Борис Алексеевич Швецов рассказывал мне, что один жидок взялся провести Петра Петровича без шапки по всей Ильинке. Было устроено пари на 25 рублей. Вся Ильинка была заинтересована в этом трюке. Из окон и на тротуарах ожидали заинтересованные люди появления Петра Петровича. А у него как у человека со своим воспитанием была привычка: если человек говорит с ним, сняв шляпу, то и Петр Петрович снимал свой картуз и надевал его только после того, как собеседник накроется. Жидок эту штуку подметил и на развлечение всей Ильинки разыграл ее как по нотам. Он подошел к Петру Петровичу без шляпы и завел разговор, интересный Петру Петровичу. Петр Петрович снял картуз, сам разговаривает, элегантно им помахивает. Так разговора и хватило до Ильинских ворот, где жидок, расшаркавшись, пошел получать свою четвертную.

Борис Швецов как чайный торговец знал неисчислимое количество таких рассказов о Петре Петровиче, только не удержались они у меня в памяти. А рассказы бывали чрезвычайно интересные тем, что доказывали, что не гнушался Петр Петрович принципом «не обманешь, не продашь». Воздавая ему всяческий почет и уважение, город (крупнейший торговый центр Москвы) его не любил, за глаза посмеивался, а может быть, и завидовал.

Приехав однажды на Петров день к ним на дачу поздравить Петра Петровича с «ангелом», я застал у них большое общество, в котором, собственно, мне было дела мало, а просто ради вежливости. В доме было делать тоже нечего, я и убежал в густо зарощенную кустами часть парка, выскочив за один крутой угол дорожки, я налетел на невиданное зрелище: в объятиях Петра Петровича находилась Елизавета Васильевна Шапошникова. Шел поцелуйный обряд. Целоваться-то он целовался решительно со всеми, но в глуши кустов, далеко от людей, обряд этот выглядел совсем иначе. Скажем, что Елизавета Васильевна, кажется, готова была совершать этот обряд со всеми красивыми и богатыми людьми, а Петр Петрович был еще родственник и очень влиятельный.

Впоследствии Петр Петрович все это вспомнил, не побоялся покривить душой и выручил Валентина, запутавшегося в сахарной спекуляции и непомерных расходах красавицы жены. Валентин торговал чаем, но увлекся и купил крупную порцию сахара, рассчитывая на подъем цен, а цены-то упали. Валентину грозило полное разорение, но у Боткиных оказались его векселя на громадную сумму, а товары были закуплены Боткиным. Вышло так, что кредиторам пришлось получить что-то по гривенничку за рубль. Конечно, Петр Петрович и на свою долю получил, сколько причиталось ему гривенников, и товар остался цел. Так Валентин почти ничего не потерял, а за поцелуйный обряд Елизаветы Васильевны отдулись господа кредиторы. Как честный купец Петр Петрович не мог сделать такой штуки, но психика его была под множеством воздействий. Во-первых, это был брат Надежды Кондратьевны, перед которой он терял всякую волю, с другой стороны, тут была заинтересована Елизавета Васильевна, которая, наверное, пустила в ход все свои чары. Наконец, Петр Петрович не упустил и своих интересов, получив с Валентина за эти операции, что ему следовало. Фирма продолжала свои дела и осталась верным боткинским покупателем, а сам Петр Петрович радовался, что обеспечил целую семью, привыкшую к роскошной жизни. Она ее так и продолжила.

Но не дай Бог какой-нибудь фирме, должной ему, пошатнуться! Первый об этом знал Петр Петрович. Кредит закрывался моментально, на боткинские товары накладовалось запрещение, деньги выдирались самым жестоким образом, хоть бы последствием было полное разорение людей, покупавших у него десятки лет и за все это время дававших ему крупные барыши. А нас он выручил и не имел от нас ни гроша пользы. Думается, потому что мы попали в сферу влияний Надежды Кондратьевны, у которой было несколько таких семей, которые она поддерживала своей невидимой рукой. В числе их были две Кати Татариновы, мать и дочь. Дочери она дала университетское образование, но была она кислая-прекислая девица, и образование ей совершенно не пригодилось. Тогда Надежда Кондратьевна выдала ее замуж, дав ей приданое, и она жила в собственном доме. Были еще такие случаи, всех, конечно, я не знаю.

Благодаря удивительной осведомленности и изворотливости Петр Петрович редко попадал в убытки от неплатежей. А если попадал, то и из этого старался извлечь пользу. Борис Швецов рассказывал, что Петру Петровичу попали какие-то векселя совершенно безнадежные, он в душе злился, денег было тысяч 15. Никакие извороты и фокусы его не помогали, и он решил торжественно пожертвовать их куда-то на монастыри, прозевав, что открылась какая-то лазейка получить эти деньги. Велико было его горе и афронт, когда монастырь, раскопав эту лазейку, получил все сполна. Петр Петрович, отдавая векселя, все-таки надеялся, что монастырь хоть что-нибудь получит, так как такие учреждения были на особом положении. За это «что-нибудь» монастырь приносил ему великую благодарность – а вдруг получил все. Это было уж слишком горько.

Когда я занимал кассирскую должность у нас в конторе, мне принесли деньги по его счетам. Деньги были ужасные. Нам всегда платили купонами и сериями с обрезанными купонами, это было терпимо. А от Петра Петровича принесли процентные бумаги по какому-то жестокому курсу и с обрезанными купонами, то есть такие деньги, что никому долгое время они пригодиться не могли. Я говорю артельщику, что не могу принять. Благообразный артельщик с красивыми манерами в подобострастной форме (все они были у него такие) начал уверять, что «Петр Петрович приказали кланяться и очень просят принять». Я туда-сюда, артельщик только и поет, что «очень просили». Люди были у него удивительно вышколены, даже такого «джентельмена» в русском сюртуке и обругать было неудобно. Я же после конторы собирался идти к ним обедать и говорю, что деньги я оставлю, только сейчас буду у Петра Петровича и узнаю, как быть. Артельщик, низко поклонившись, ушел.

За обедом я разговора не поднимал, а решил поговорить, когда он доберется до своего кресла. Но бывало, что и там до него разом не доберешься, так как ему туда подавали целую кучу телеграмм, которые он тут и проглядывал. Так и случилось: только я собрался, а Матвей и несет поднос, телеграмм штук десять. Ну, думаю, просмотрит, тогда уж. Вскрыл он несколько и, держа одну в руках, говорит: «Ну, слава Богу, вот ненадежный был платеж в Казани, теперь получили. Ну, слава Богу, всегда лучше получить, чем не получить». Только я ему со своим делом, а он – со своим и все долбит: «Всегда лучше получить, чем не получить». Так из моего разговора ничего и не вышло, так как он все себе долбит: «всегда лучше получить, чем не получить». А верни я ему деньги – глядишь, отдал бы их года через два. Но зато никто так не рекламировал и не хвалил наши товары, и мы таким образом получали покупателей.

В этом кресле Петр Петрович проводил свое послеобеденнное время, когда стал старее, то и просто привык в нем вздремнуть. Бывало, что приезжали к ним и важные дамы обедать. После обеда Аннета приведет такую к папа, занимает ее, а папа уж задремет; та к нему с вопросом, а он уж спит. Тогда Аннета изобрела способ выводить его из такого неудобного положения. Она опускала ложку в самый горячий кофе – и лишь заметит, что папа начинает клевать носом, она сейчас незаметно его этой ложкой и тронет по руке. Ложка руку-то обожжет, ну он сейчас и в порядок приходит, и разговор поддерживает.

Как бытовую сторону, может быть, интересно записать, что описание нашей жизни начинается во времена еще патриархальные. Тогда, как и теперь, у всякой семьи бывали свои сокровища, для которых в наше время люди придумали сейфы, приведшие массу людей в России к полному разорению благодаря неуваженью большевиков к замкам. В те же времена все ценности хранились по домам в железных сундуках, которые поднимали трезвон, когда их отпирали ключами, но молчали в руках жуликов, знавших хорошо, что стоит сбить петли – и сундук безмолвно отдаст хранимые в нем сокровища смелому человеку!

Боткинская контора в этом отношении явилась как бы прототипом будущих сейфов. У них при конторе для хранения ценностей была устроена несгораемая комната, где и хранились их богатства, но своим близким людям, на манер Крески, они предоставляли возможность и их вещи складывать туда. Завелось это с давнишних времен. Люди приносили, уносили свое добро. Так это и шло, но с появлением сейфов комната стала освобождаться. А когда пришло время конторе перебираться в новое помещение, то они просили своих доверителей окончательно забрать свои вещи. Когда это было сделано, то оказалось много свертков, от которых все отказались. При проверке свертков обнаружили много всяких ценных вещей, и в том числе две большие серебряные вазы. Все это добро поневоле Боткины должны были оставить себе, как всеми забытое, что называется – выморочное имущество.

Семья Боткиных была очень большая, и все чем-нибудь стали известны. Сестер было трое. Анна Петровна Пикулина – вдова, кажется, какого-то ученого – была тощим портретом Петра Петровича в очень кислом издании. Лицо у нее было всегда [такое], как будто она хватила уксусу, но всегда в бархатных платьях и настоящих кружевах. Мария Петровна была [замужем] за поэтом Фетом. Его я помню как старика с седой бородой, ее не помню. Третья была Екатерина Петровна, в замужестве Щукина. Она была так толста, что А. Ф. Мякишев должен был для ее кареты делать особенную дверку, чтоб разом открывалась половина стенки кареты, иначе она не могла в нее влезть.

Супруг Екатерины Петровны, Иван Васильевич Щукин, был самородок. Не получив ни образования, ни состояния[69], он собственным трудом, умом и неукротимой энергией разбогател так, что оставил за флагом самого Петра Петровича. Времени ему никогда не хватало. По поводу его женитьбы Петр Петрович рассказывал: «Приехал он получить приданные деньги Екатерины Петровны и все торопится – кажется, случай такой, что хоть раз в жизни мог бы не торопиться. Петр Кононович торжественно выносит ему пачку денег на блюде, все как следует, а он как хватил ее, сунул в задний карман не считая – и был таков. Так мы и остались с подносом». Петра Петровича удивляло, что так-таки не считая, в задний карман сунул. Его как будто огорчало такое пренебрежительное отношение к боткинским деньгам.

Торговал Иван Васильевич ситцами, скупая производства целых фабрик и распространяя их по всей России. Состояние его было очень велико, но и семья была большая. Дочь их, Нина Щукина, одно время очень дружила с нами, но, выйдя замуж, исчезла.

Знал я Сергея Ивановича, обладателя знаменитого собрания картин новейшей французской школы. Там были собраны такие редкости, что сами французы приезжали к нему любоваться ими. Думается, что теперь французы за громадные деньги вернули бы многие из его картин к себе домой, так как у них самих картин этих художников не осталось, а все они были у Сергея Ивановича. Не знаю почему, но я сам в галерее его не был ни разу. Михаил Васильевич же говорил мне, что стены его галереи были посыпаны, как бриллиантами, – так горели и сверкали эти картины своими красками.

Другой брат, Петр Иванович, собрал колоссальный музей русской старины. Там было все: и сбруя, и серебро, и образа, и кружева, конечно, всего не перечтешь. Я там был. Можно сказать, что это было громадное собрание всякой всячины, но без всякой системы; было много дубликатов, вероятно, были подделки. Собственно, это был уж не музей, а громадный материал для музея русской старины. Он его и пожертвовал Московскому историческому музею.

Третий брат, Димитрий Иванович, жил всегда в Париже, занимался книгами. Рассказывали о нем какую-то сложную историю, но я забыл.

Братьев у Петра Петровича [Боткина] было много. У Владимира было два сына – Додо и Мишата, ничем не прославившиеся, просто были здоровенные молодые люди боткинского типа.

Димитрий был женат на С. С. Мазуриной. Это была толстая дама в рубенсовском стиле, не особенно умная. Жили они великолепно, давая балы и маскарады, до сих пор незабытые. Димитрий Петрович собрал известную картинную галерею иностранных мастеров XIX столетия. У него были Корро, Мейсонье и др. Петр Петрович весьма сочувствовал этому собранию, всячески поощрял его, и я помню радость у Боткиных по случаю приобретения Димитрием Петровичем какой-то редчайшей картины. У Димитрия было три сына – Петр, Сергей и Митя – и дочь Елизавета Димитриевна. Митя мальчиком лет девяти умер от дифтерита, чем страшно огорчил мать. Целый год не могла она притронуться к оставшимся после него вещам, наконец решила разобрать их, получила дифтерит и скоро умерла. У этих Боткиных была большая погоня за аристократией. Елизавета Димитриевна хотела быть графиней, для чего был намечен граф Гендриков. Но почему-то это не вышло, и она долго оставалась барышней и вышла за инженера Дункер.

История инженера была особенная. Он и сестра в детстве потеряли родителей, средств не было, и они ходили в Питере нищенствовать на мост. Там их увидала некая дама, какая-то княгиня, взяла к себе, воспитала, образовала, и Дункер женился на Боткиной, а сестра вышла замуж за Третьякова, попав в самую гущу московских миллионов. Дункера купили себе дом на Поварской рядом с М. Грачевым, жили роскошно. Но Дункер умер бездетным, и Елизавета Димитриевна вышла замуж за двоюродного брата – Николая Ивановича Щукина. У того отнялись ноги, жил он недолго, и она опять осталась вдовой.

Сыновья Димитрия Петровича носили названия «глупый и злой дурак». Все дети наследовали рубенсовский стиль от матери, с боткинскими чертами лица, «злой дурак» Сергей был только посуше. «Глупый дурак» Петр занимался в конторе, имел вид бычка, играл сильно в карты и, должно быть, по-мазурински попивал шампанское. Он женился на Софии Михайловне Малютиной из семьи, которой принадлежала фирма Павла Малютина с сыновьями, иначе сказать, Раменская мануфактура. Там служил мой зять, и будь он тут, о Малютиных можно было бы тоже писать бесконечно. Богатство их было ни с чем не сообразно. София Михайловна имела вид цыганки, оставила Петру сыночка и от него удрала.

Сергей тоже женился. Петр Петрович язвил по этому поводу, что Сережа-то женился на дочери персидского посланника. Оно так и было: он женился на [дочери] Бюцова, бывшего в то время послом в Персии, а по Петру Петровичу выходило так, что женился он на персиянке. Сергей получил должность атташе при дармштадтском дворе, дипломатическими талантами не отличался, там так и торчал, при этом опереточном дворе.

При разделе после отца, [Димитрия Петровича], умные братья галерею разделили пополам. Сергей увез свою «половину» за границу, и судьба ее мне неизвестна. А «глупый» Петр, испугавшись революции 1905 года, свою половину продал за границу за 100 000. Таким образом бесценное собрание погибло для России.

Самая замечательная комната в доме Димитрия Петровича была столовая. Она вся была резного дерева. Он купил ее в одном из дворцов Венеции и перевез к себе. Теперь там жрут, вероятно, какие-нибудь комиссары, а что сталось с Петром, не знаю.

Павел Петрович был холост, сильно поживший и проживший свое состояние, поклоняясь в Питере балету и балеринам. У него стоял на столе башмачок одной из фей. Говорили, что он сорвал его у нее с ноги, налил шампанское и, восклицая «богиня, богиня!», выпил. С тех пор он хранился как реликвия. Про Павла Петровича можно бы написать множество, но негде взять справок. Я его видал, это был седой, довольно лохматый старичок.

Василий, написав письма об Испании, вращался в кругу Толстого, Тургенева и вообще писателей того времени. Они с Фетом составляли связь семьи Петра Петровича с семьей наших великих писателей. Не знаю, по какой причине он выбросился из окна и погиб.

Михаил Петрович был акаде[мико]м живописи. Видел я его один раз. С лица он походил на Мефистофеля. Должно быть, это был тонкий, умный и очень образованный человек. Своей живописью он не занял крупного места среди художников, но, обладая удивительным чутьем и тонким пониманием искусства, с самого основания музея Александра III в Питере занял место его хранителя. Если я знаю о нем, то со слов брата, Михаила Васильевича, сблизившегося с его семьей, когда он жил в Питере. В молодых годах Михаил Петрович был отправлен в Рим для усовершенствования в искусстве. Больших средств у него не было, и он жил, как и все учившиеся там художники. Но уж и в то время страсть к коллекционерству была в нем. Рыская по множеству римских антикваров, он, благодаря своему тонкому чутью и, конечно, знанию, выуживал за бесценок редчайшие произведения всевозможных искусств. Кроме того, он обладал особенным счастьем. Ему пришлось однажды купить обломок небольшой античной статуи отличной сохранности и работы; через сколько-то лет он купил опять обломок статуи, а когда принес его домой и составил с первым, то оказалось, что один кусок дополнил другой, и статуя была восстановлена и получила большую ценность, а как за обломки он платил какие-то пустяки.

При таком исключительном счастье Михаилу Петровичу удалось набрать массу драгоценных остатков старины, составивших к его смерти целый музей ценностью больше чем в миллион рублей. Особенно достопримечательна была у него коллекция византийских эмалей. Описание этих эмалей с рисунками их обошлось мне что-то больше ста рублей. Были у него мавританские блюда и ковры исключительной редкости и ценности. Американцы пытались выманивать у него эти вещи посредством громадных цен, что иногда и удавалось, если у Михаила Петровича бывали дубликаты. За одно мавританское блюдо было ему заплачено что-то около 70 000 рублей золотом.

Женат Михаил Петрович был на Солодовниковой и имел дочерей и сыновей, но никого из них я не знал. Кажется, один из сыновей был женат на дочери Павла Михайловича Третьякова, основателя московской галереи. Источником оставленных им очень больших средств было то, что он многие годы был членом правления разных банков, страховых обществ и разных акционерных предприятий, получая большие деньги главным образом за боткинскую фамилию.

Самую же блистательную карьеру сделал Сергей Петрович Боткин, прославившийся как доктор и профессор медицины. Если Захарьин[70] был велик в Москве, то слава Сергея Петровича не давала ему покойно спать. Особенно Сергей Петрович выдвинулся случаем в Крыму, где жила вечно больная императрица Мария Александровна, жена Александра II. У нее была чахотка, случился тяжелый припадок, бросились за докторами, подвернулся Сергей Петрович. Он помог ей решительно и скоро, заслужил доверие и еще молодым человеком стал лейб-медиком Ее Величества. Тут уж к нему полезла вся знать, все министры, а дальше и вся Россия. Но человек он был не алчный, Двор давал жалованье, и не больше, знать норовила эксплуатировать его на даровщинку, а уж для платежной публики времени оставалось мало, так как на руках были университет и клиники.

Жил он скромно, тем больше, что и семья была велика. Он овдовел и вторым браком женился на Нарышкиной[71], таким образом породнившись с царской фамилией. Почету было много, а умолоту было мало. Когда от нового брака у него родились дети, то крестила их Елизавета Феодоровна, и наш Петр Петрович попал с ней в кумовья. Положение Боткиных все ширилось и укреплялось. Из его детей я знал одного Сузу, встречаясь с ним у Петра Петровича, когда он бывал в Москве. Об одном из его сыновей[72] говорили, что был он страшный любитель моря, но отец ни за что не соглашался на морскую карьеру. Тогда юноша этот поступил в университет на медицинский факультет, а окончив, поступил врачом на военное судно и таким образом добился-таки своего. Один из сыновей сыграл неважную роль в судьбе Анны Петровны, но все они погибли теперь от революции – кто при царе, кто в Питере.

Рассказав, что знаю об их семье, еще добавлю, что отец их, Петр Кононович, оставил особенное завещание. Дав приданое дочерям, он их выделил. Сыновьям всем, кроме Петра и Димитрия, оставил по незначительному капиталу, а торговое дело – Петру и Димитрию, обязав их поддерживать братьев и их семьи так, чтобы они жили хорошо. И это завещание при Петре Петровиче исполнялось свято. Пропустив свое состояние, Пашенька[73] мог быть покоен, что все у него будет. Сергею Петровичу, я знаю, посылались концертные рояли, люстры и массы всего, что было ему нужно для его все-таки парадного обихода. И Додо, и Мишата, конечно, тоже пользовались дядюшкиной благостыней, как и все в этой громадной семье.

Отношения между всеми были трогательно-любовные. Называли они друг друга уменьшительными именами: Петяша, Петенька, Сереженька или уж по отчеству, уважительно. Однажды Сергей Петрович вздумал отдохнуть и летом пожить вблизи от брата в их дачной местности: Покровском-Глебове, Стрешневе, верст 12 от Москвы, за Петровским парком. За счет Петра Петровича была взята громадная дача и до ниточки вся заново обмеблирована, даны экипажи, прислуга и все содержание этой громадной семьи – и все только на три месяца. Потом уж Креска в малой части была наследницей этого имущества: ей попал какой-то шкаф, а остальное разошлось по рукам, кому что.

Без Петра Петровича и Михаил Петрович не мог занимать своих выгодных мест, так как Петр Петрович, благодаря своим капиталам, имел влияние на все эти учреждения. Семья Боткиных в этом отношении явила беспримерное явление в наших русских семьях, где члены семьи стремятся все идти разными расходящимися путями, не думая о корне. В мое время они жили уж довольно закрыто, а раньше жизнь у Петра Петровича била ключом. У него в зале на хорах был даже поставлен однажды «Гамлет», и Петр Петрович изображал самого Гамлета. Не знаю, насколько это достоверно, но картина «Явление Христа народу», на которую художник Иванов положил всю свою жизнь, полную всяких лишений, создавалась на нижнем этаже у Боткиных, где потом была устроена его громадная контора.

Несмотря на жестокий режим в конторе, люди, попадая на службу в нее, не уходили и служили до старости. Одно то, что человек служил у Боткиных, делало ему репутацию. Кроме служебных достоинств, от поступающего требовался каллиграфический почерк. Все, что исходило из этой конторы, имело вид не писанного, а рисованного или напечатанного, так что я не имел бы шансов попасть к нему в контору. Дорожили же люди этим местом потому, что оплачивалось хорошо. В случае беды Надежда Кондратьевна [Боткина (Шапошникова)] брала людей под свою защиту. А если человек чем-нибудь выделялся, то перед ним открывалась широкая дорога, наглядным примером чему служили два брата Лебедевы, поступившие к Боткиным маленькими служащими, а потом жившие в своих домах и ездившие на своих лошадях.

Был у Надежды Кондратьевны садовник, а у него сын Яша. Она на него обратила внимание, дала возможность поучиться, а потом он был помещен в контору мальчиком. Яша скоро проявил свои способности, получил повышение; приглядываясь к нему, Петр Петрович нашел, что он пригодится ему в Китае, куда его и командировал. Что делал там Яша, не знаю, но лет через 30 вернулся в Москву Яков Матвеич Молчанов, купил на Тверской дом Сергея Сергеевича Мазурина, брата Софии Сергеевны Боткиной; тут же недалеко выстроил один из первых громадных квартирных домов на европейский склад. Не то в Тамбовской или Воронежской губернии завел имение тысяч в шесть десятин, и открылась контора [по торговле] цейлонскими чаями «Я. М. Молчанов». На Цейлоне у него оказались свои плантации. В доме по прихоти жены сменялись шелковые шпалеры – нынче розовые, завтра голубые – и мебель в соответствии с этим менялась. Жена же в виде спорта занималась покупкой редчайших драгоценных камней и бриллиантов. Яша вернулся несравненно богаче Боткина, только слепой. В том были виноваты условия китайской жизни. С сыном Якова Матвеича мы познакомились в Ялте, а мать его, закопав свои камни в Москве, осталась сторожить их.

Такая же феерическая карьера, и благодаря Петру Петровичу, была сделана и Швецовым, и спутником нашего Сергея Васильевича Печатновым, командированным с братцем вместе. Но наш вернулся с пустыми руками, а у Печатнова образовались миллионы. Петр Петрович умел находить людей и с пользой для себя давать им соответствующие дела. И не одни те, кого я назвал, оказались впоследствии гораздо богаче Боткиных. Эти карьеры были на глазах у всех служивших Петра Петровича, и всякий старался быть ему полезен, устраивая тем свою судьбу.

Надежда Кондратьевна оставалась все та же. Хоть дом их наполнялся иногда высшей аристократией Питера и Москвы, она либо просто не появлялась, либо выходила в своем чесучовом костюме и была важней всех аристократов, лобызавших перед боткинскими миллионами. Однажды прикатил к ней граф Шувалов, посол в Берлине. Остановившись у подъезда, он послал о себе доложить своего лакея. Надежда Кондратьевна сидела в это время на своем балконе, вдыхая весенний воздух. Матвей пришел с докладом. Ответ был: «Передайте, что благодарю, но не принимаю». Так этот великий дипломат и уехал со двора; не видать ее на балконе он не мог, так как он был над самым подъездом.

Замужество дочерей почему-то не ладилось у Петра Петровича. Аннета наконец вышла замуж за Василия Алексеевича Андреева, брата Лизиной подруги. Аннете было лет под 30. Как это случилось, так я думаю, никто этого потом объяснить не мог. Но жених совершенно не годился для нее. Андреевы имели старинный колониальный магазин на Тверской на углу против генерал-губернаторского дома, торговали тоже чаями, были богаты, но сам Василий Алексеевич для женитьбы не годился. Он казался влюбленным в Аннету, прилетал к ним во двор на неоседланной лошади. Прозорлив был Петр Петрович в делах торговых, а тут оплошал, не заметил, что имел дело с человеком ненормальным. Вышла Аннета за него и с первого же дня узнала, что сделала ошибку непоправимую. Пожалуй, года три, а то и пять носила она фамилию Андреевой, чувствовала себя плохо, расстраивались нервы, наконец получила развод и стала опять Боткиной. Петр Петрович не знал, как ее и утешить.

Аннета поселилась теперь у них в квартире, которую занимал брат Михаил [Петрович] после своей женитьбы. Ей было предоставлено все: свои выезды – дивная пара белых лошадей даже была у нее куплена в золотую карету императрицы А. Ф., когда та ехала короноваться. Нужно знать, что молодые, абсолютно белые лошади, да еще чистых кровей, являются страшной редкостью и всегда стоили громадных денег, а собрать пару было еще трудней, недаром Николай Шапошников ускакал так таинственно из Москвы. Помню Аннету на этой паре в голубой плюшевой тальме с белым козьим мехом и ливрейным лакеем на запятках. Словом, тут вся скромность и бедность Надежды Кондратьевны полетели вверх тормашками. Коричневые платья превратились в роскошные туалеты от Лион, Минангуа и Ворт.

Московская жизнь Аннету не удовлетворяла, да и скандал был слишком свеж, вся Москва обсуждала его на разный лад. Аннета стала уезжать в Питер к Сергею Петровичу, там влюбилась в своего кузена, но он не отвечал на ее поздний «амур». Она стала уезжать надолго в Париж и вообще за границу. Кузен приезжал туда тоже, на роскошную жизнь у него денег не хватало, тогда Аннета дарила ему ящики из-под сигар, где вместо сигар лежали свертки с золотом. Он принимал, но не любил [ее] и укатил в Америку, где и женился на американке. Аннета писала домой все реже и совсем перестала. Петр Петрович послал в Париж кого-то, но там ее не оказалось; начались поиски и наконец ее нашли в По, на границе с Испанией, но она была уж сумасшедшая. С большим трудом ее перевезли в Париж и поместили в лечебницу Шарко; но ничего помочь не могло. Тогда ей был выстроен прекрасный дом при Мещерской психиатрической больнице Московского губернского земства, где тогда служил наш Миша. Ее привезли сюда из Парижа, и она оставалась все там под самым бдительным призором до самого моего отъезда из Москвы. Так она и не узнала о смерти отца, матери, сестры и всего, что творилось в Москве. Бедная Анюта, как-то теперь протекает ее жизнь? Хотя теперь ей уж лет под 70, может быть, Бог ее и убрал.

Гучковы

У Петра Петровича оставалась еще Вера, которая вышла замуж за Н. И. Гучкова.

Этим браком Петр Петрович мог быть доволен. Гучковы – староверы из старой Москвы. Были они богаты, но растрепались, однако по Москве имя еще было громкое. Их отец был женат на француженке. Французская кровь освежила устаревшую гучковскую, и молодые Гучковы проявили себя на разных поприщах как люди деятельные. Одним деятельность их нравилась, другим нет, но не в том дело. Садясь писать, я не брался судить, а хотел лишь записать свои воспоминания и личные впечатления. Николай Иванович[74] был в то время меньше среднего роста, недурно сложен, недурен собой, с черными волосами и усиками. Вид был у него развязный; говорил – как из решета горох сыпал.

В это время он был уж заметным гласным Думы. Возился и в своем деле, кажется суконном, но без блестящих результатов, что показывало, что к торговле у него способностей не было. На свадьбе я не был, но была она какая-то необыкновенная. Началась она в Москве у Боткиных в доме, венчались на Рогожском кладбище, на самой окраине Москвы, а оттуда через весь город ехали в имение Поповку, так что было совершено целое путешествие. Не знаю только, было ли второе венчание в нашей церкви. Хотя, по богомолью Петра Петровича, надо думать, что без этого не обошлось.

После свадьбы вскоре Гучков был в боткинском деле. Петр Петрович, думается, уж рад был передать бразды новому человеку: уж и он, и Димитрий Петрович наработались, сын Димитрия Петровича Петр для этого не годился. Николай Иванович скоро занял там, хоть и из-под руки Петра Петровича, хозяйскую позицию. Он начал вкачивать в старые меха новое вино. Приблизительно в это время или раньше немного Боткины открыли сахарный завод в Таволжанке в Харьковском районе. Управляющий его, Иост, дельно повел завод, и дело оказалось блестящим.

Вступив в фирму, Николай Иванович, глядя на невероятные дивиденды «Константин и Семен Поповы», захотел и свое чайное дело пустить по образцу поповского, но упустил из виду одно обстоятельство. Поповы закупали чаи без комиссионеров, посылая ежегодно из Москвы скупщика чаев, редкого знатока их, нашего приятеля, Алексея Николаевича Изгарышева. Поповы держались принципа, не давая пользы комиссионерам, на манер Боткинского Швецова, богатевшего не по дням, а по часам, пустить чай через свои магазины, избавившись от вторых рук. Таким образом получилось, что и заработок комиссионеров, и вторых рук оставался у Поповых, да и чаи, покупаемые знатоком и верным человеком, приходили дешевле и быстрей в Москву, что имело громадное значение. Значение имело и то, что Поповы первые додумались до этой комбинации и забрали колоссальные барыши.

Боткины же закупку оставили по старой системе, то есть чаи закупались их комиссионером А. В. Швецовым через его комиссионеров в Китае. Все пользовались, а Швецов больше всех, даже Боткиных. Оставив старый способ закупки, Боткины стали открывать свои магазины, сдавая их под отчет людям, в том числе и Ф. А. Мякишеву.

Получилась неожиданная картина. Поповская розница торговала нарасхват, так как публика уж привыкла к поповскому этикету[75], а боткинские чаи появились как бы внове, так как до сих пор они торговали только оптом, а покупатели их имели свой круг покупателей. Отказавшись от старых покупателей, Боткины потеряли их, так как тем стало выгодней покупать поповские чаи, уже зарекомендованные, и Боткины стали в позицию конкурентов с самими собой. Магазины же требовали больших расходов, требовали запасов чая, который расходился медленно, арендаторы магазинов задерживали часто выручку, а то и просто оказывались недобросовестными. Пошли неплатежи, так сказать, самим себе. Фирма Боткиных к таким пассажам не привыкла, тогда Николай Иванович, находя старых людей непригодными в его новых «мехах», этих людей разогнал, поставив новых. Он ставил людей с делом совсем не знакомых и тоже со «всячинкой» – и пошло падение знаменитой фирмы. В деньгах стало туго, а товар лежал, от лежания он лучше не становился, покупатель стал уходить. Конечно, дело рухнуло не в один день, но старому Петру Петровичу пришлось наблюдать, как оно поползло под гору, на которую он тащил его всеми способами своего сложного характера. Теперь выручал только сахарный завод.

Ведя так «блистательно» боткинские дела, Николай Иванович не мог удержать прыти соственного дома. А он несся вскачь, грозя расшибить и фундамент, на котором он стоял. Семья его стала быстро расти. У Петра Петровича родились каждый год столь долгожданые внучки, а наконец дождался и внуков: Петюнчика и Колюнчика, а при них четыре сестры. К этим малышам был приставлен невиданный персонал. Всех людей у Веры в доме насчитывалось до 40 человек, кроме семьи.

Трудолюбие и бедность, которыми старалась Надежда Кондратьевна напичкать дочерей, уступили место находчивости. Вера стала проживать до 300 000 рублей в год. Действительно, нужно было иметь находчивость, чтобы тратить такую уйму денег. Петр Петрович, потеряв вожжи, мчался с дочкой в этой бешеной скачке. Сколько нужно было денег, чтобы содержать свой дом со всеми причудами Надежды Кондратьевны, которая только и думала теперь что о внуках, во что обходилась Надя с нарождавшейся картинной галереей; чего стоила Аннета, в первое время еще здоровая, а потом в больнице, а содержание сумасшедших – самое дорогое [дело] из всех, да еще на боткинский масштаб. Но и отцовское завещание не потеряло силы; семья Димитрия Петровича жила целиком за счет конторы, в Питере. Словом, было о чем задуматься Петру Петровичу.

А старость накладывала свою лапу. Бедная Надежда Кондратьевна стала впадать в младенчество. Решено было, что Вера переезжает в отцовский дом. Ее дом у Никиты Мученика близ Старой Басманной опустел и, кажется, был продан. Контора из дома выехала в громадное правление фирмы на Устьинской набережной. Помещение это стало обставляться старинной мебелью, так как она стала входить в моду. Для этого существовал драпировщик Волков, только тем и занятой, чтобы рыскать за мебелью, случайно продававшейся; на его же обязанности было перевешивать картины. Смотрит Вера на картину, и захочется ей видеть ее в другом месте, при другом освещении – являются волковские мастера, уж просто жившие в доме, снимают картину и вешают на указанное место. Но и там нужно снимать что-то, а эта в новом освещении оказывается нехороша, нужно найти и для нее место – так и шла бесконечная перетасовка.

Николай Иванович, не желая отставать от свояка и моды, тоже покупал, что подвертывалось, но не слышно было, чтобы покупки были удачны. Он покупал разное картинное старье. Был он городским головой, для приемов нужна была зала, а при стариках она исполняла должность столовой, но и столовая нужна городскому голове. Думали-думали и решили сломать зимний сад и на месте его сделать столовую. Зимний-то сад был небольшой, а тут требовалась столовая не меньше залы – и погнали новую стройку с самой земли. Вышел целый дом в 3 этажа: нижние пошли под Верину прислугу, а в верхнем стали проедаться боткинские береженые денежки.

Эх, «скоро шар катится, коль под гору идет». С ним же катился и Петр Петрович. Здоровье стало падать, ноги [всё] хуже. В последний раз я видел его приехавшим с прогулки, а наверх его принесли уж в кресле. Было это зимой, а летом он кончился.

Бедная Надежда Кондратьевна и не узнала, что он умер, так как уж окончательно впала в детство. Еще года два после его смерти она жила и все кричала, кричала день и ночь. Но дом был громадный, и крик этот слышался лишь в районе, где было ее помещение. При ней было штуки три сестер. Жизнь же шла в доме все тем же аллюром. Наконец и она скончалась.

Я на похороны не попал, так как был за границей, но поехал на 40-й день и мало народу нашел в церкви. Были только свои. Над могилами этих старых людей, каких уж не народится в Москве, возник памятник в новом стиле, как эмблема того, что начали они складно, а кончили по-декадентски. На памятнике изображены их портреты в виде барельефов.

Гучковские дети росли в условиях совершенно особенных: если мать их приучали ко всевозможным лишениям, то этих приучали к излишествам. К визитам к Иверской и в собор Петр Петрович прибавил теперь ежедневный визит к Вере и каждый день каждому ребенку привозил по игрушке. Архипычу пришла забота, какой он не видал за все долгие годы службы у Боткиных. Вере нужно же было находить все новые и новые игрушки, каких у ребят не было, – у них образовался целый магазин, ими была занята целая комната. Неудивительно, что дети потеряли к ним всякий интерес. Пришло время такое, что Архипыч сбился с ног, больше найти не мог игрушек, каких у детей не было. Он отправился тогда на базар, там купил самые грубые и дрянные игрушки, только дети кухарок употребляли такие. Петр Петрович разнес старика за такую покупку, но других не было, пришлось ехать с чем Бог послал. Удивлению его не было границ, когда дети, получив эти игрушки, пришли в неистовый восторг. Таких они еще не видали – их можно было швырять и ломать без нотаций со стороны бесчисленных воспитательниц!

А воспитательниц было сколько угодно. В доме жили: француженка, немка и англичанка; была специально такая, что наблюдала за физическим развитием детей. Ежедневно ставились им градусники, делались кому надо бульки, ванны, все, что мог выдумать бездельный человек для заполнения своего времени. Все дети в своих туалетах не видали другого цвета, как белый, почему вечно слышали окрики нянек и гувернанток, что они испачкаются. Они не могли бегать, как хотели, играть, как хотели: костюмы могли быть запачканы! Дети росли хилыми и вялыми. За границу Вера ездить не любила, но взваленные ею на себя невыносимые заботы принудили наконец докторов заставить ее ехать хоть отдохнуть от такой канители. И она уехала, отдав детей на лето бабушке. А та распорядилась сшить им костюмы из любимого ей сурового полотна, были сделаны такие же фартуки, в саду насыпана гора песку, появились грешники, и дело пошло на лад. Ребята просто стали счастливы, поднялась возня, появилось баловство, они ожили и к приезду мамы приняли такой вид, что она только удивлялась, что случилось с детьми.

Сделавшись «головихой» и пустившись вовсю, она была окружена умными людьми, то есть братцами Гучковыми, которые тоже помогали растаскивать боткинские карманы вплоть до того, что ездили на их лошадях. Кроме них, появились всевозможные деятели, и близким Вериным людям в этой компании стало делать нечего. Даже наша Лиза почти не бывала у нее. Но однажды попала: Вера была бесконечно рада отвести душу со старым другом, которому и поведала, что она чувствует себя, как в стае собак, которые все время ее терзают всевозможными протекциями, просьбами, заступничеством, что она так утомлена всем этим, что от нее остались кожа и кости. И действительно, силы ее оставляли, ей только оставалось лежать, не имея определенной болезни. Это продолжалось до тех пор, когда таковая наконец появилась и на почве истощенного организма сделала то, что Вера в короткое время сошла в могилу лет около 50.

Очень удивительно, что все усилия Веры сделать из детей своих уродов пропали даром. Сколько мне ни приходилось слышать о них, всегда отзывы были как о милых и скромных людях. Вера желала, чтобы дочь моя была знакома с ее детьми, но непомерный ход Вериного дома всегда смущал мою жену, и из нашего знакомства вообще ничего не вышло.

Еще при жизни Веры две ее дочери вышли замуж. Одна вышла за Карпова – одного из 18 Карповых, внуков архимиллионерши Марии Федоровны Морозовой, оставившей после своей смерти одними деньгами 50 000 000 и неисчислимые богатства, заключавшиеся в паях Никольской мануфактуры Саввы Морозова с сыновьями. Она была вдовой Тимофея Саввича, учредителя товарищества, и матерью Саввы Тимофеевича, жена которого, Зинаида Григорьевна, была столь прославлена в Москве.

Другая сочеталась с сыном Николая Ивановича Прохорова, тоже архимиллионером, заказавшим однажды для какого-то из своих юбилеев моему портному Оттен, считавшемуся одним из первых в Москве, разом 40 ливрей по самой последней моде для своей многочисленной челяди. Правда, подобный случай был: Д. П. Боткин, желая справить свою серебряную свадьбу, поставил условие «Эрмитажу»[76], чтобы вся прислуга была в новых фраках. Но то был «Эрмитаж»: [заведение] содрало с Боткина по 100 рублей с персоны, чем дело и кончилось. А тут частный дом: Прохоров должен был содержать целый ресторан, чтобы только кормить свою челядь. Так валяло наше первостатейное купечество, пока революция без разбора не свалила всех в голодную яму.

Судьба других детей Веры мне неизвестна. Одного сына я видел у нас на концерте, он показался мне очень милым и приличным юношей. Грубый же и скверно воспитанный Прохоров, как было слышно, был посажен большевиками в Андроньев монастырь, где, кажется, сидит и до сих пор. Другого сына Прохорова, Гришу, мне пришлось видеть в Ялте: этот юноша потерял облик человеческий и от трудной походной жизни, и от беспробудного пьянства. Лицом он напоминал отца, но оно обратилось в какую-то раздутую подушку с пьяными глазами.

Про братьев Гучкова много распространяться не буду. Деятельность Александра Ивановича всемирно известна. Она, как тесто, в значительной степени за отсутствием на земном шаре гучковских денег взошла на боткинских дрожжах. Вместе с Д. Н. Шиповым, другом и учителем в политической жизни моего брата, Михаила Васильевича, они основали партию «17 октября»[77], в основе которой лежит монархия. Гучков собственноручно сорвал корону с головы несчастного Николая II, как говорили, из личной мести. Он, мечтавший быть военным министром, сделавшись им, уничтожил армию приказом № 1. Он, питавшийся боткинскими деньгами, старавшимися всеми мерами покрепче нахлобучить корону на голову царя, разрушил царство – конечно, не один, но с помощью таких же «умных» людей, как сам.

Мне пришлось видеть его однажды по делу. Был он в конкурсе по долгам [семьи] Гирш, дом [которых] был заложен у меня и братьев Сырейщиковых по второй закладной. Дом был громадный, в полном беспорядке, но очень ценный. Кредитному обществу проценты не платились, нам угрожала покупка этого дома, чего мы не желали. Я поехал говорить с Гучковым. Совершенно соглашаясь со мной, что Гирши теряют много, теряя дом, он обещал принять все меры спасти имущество от торгов. Я уехал успокоенный – через неделю дом принадлежал нам. Мы понесли от этой покупки довольно значительный убыток, но не от дома, а потому, что не хотели затрачивать на него денег, хотели развязаться с ним скорей и, торопясь, продали его разом двум покупателям. Пришлось одному платить неустойку; продавая и покупая в короткий срок приходилось платить две дорогие купчии, что в общей сложности и дало нам убыток. Оставайся дом в руках у Гиршей – эти опасности им не угрожали, а займись Гучков добросовестно этим делом, оно принесло бы конкурсу – а следовательно, и Гиршам – пользу.

Другое свидание произошло в амбаре у Василия Алексеевича Бахрушина. Гучков уж был на дороге к своей печальной славе. Бахрушин был туз на всю Москву. Я сижу у старика, вдруг потихоньку, очень медленно, открывается дверь и в ней постепенно обрисовывается фигура Александра Ивановича. Он входит и останавливается у двери, кланяется всей спиной и, потирая руки, заискивающим голосом приветствует старика, который, увидав его, приглашает взять место. Потирая руки и продолжая кланяться всей спиной, Гучков подошел здороваться с Бахрушиным. Я встал и уехал – он был мне противен и в эту минуту, и за гиршевский дом.

Александр Иванович представляется мне авантюристом чистой крови. Случилась война с бурами – он там добровольцем; случилась война с Японией – он там в Красном Кресте; случилась свадьба брата на Боткиной – он уж в боткинском кармане. Случилась Дума на Руси – он председателем ее; произошла революция – он дерет корону с Николая. Служа раньше во «Взаимном кредите» в Москве, он все время своих похождений получал от этого банка свое содержание. Бывали ссоры, и дуэли, и гам на всю Россию. Не без боткинских денег, вероятно, братец Федор Иванович издавал какую-то газету, раздувая популярность своих старших братьев. А младший Константин тихою стезею служил в кредитном о-ве и купил себе хороший дом, занял место председателя Московского городского взаимного страхового о-ва и благодушно выглядывал себе имение, которое и купил. Когда пришло время всем удирать из Москвы, Федора Ивановича уж не было, он скончался. Александр Иванович оказался в Берлине, потом Париже, а теперь, вероятно, в вагоне, так как видали его в Константинополе, и в Америке, и в Сибири, где, мне кажется, ему и следовало бы остаться.

Братцы Николай и Константин оказались [после революции] в Ялте. Николаю Ивановичу во время войны удалось избавиться от Таволжанского сахарного завода, сделав блестящее дело; он купил дачу близ Гурзуфа, где прохлаждался и толстел. Константин Иванович худел и торговал вином Николая Ивановича, а потом открыл магазин случайных вещей, составляя из слез и горя продающих свое благополучие. Он укатил в Севастополь продавать чужие бриллианты, потому что знал, что там цена на них была чуть ли не в полтора раза выше ялтинской.

Это случилось в тот момент, когда Крым рухнул. Константин Иванович застрял в Севастополе, а я и Николай Иванович попали на пароход «Георгий». Увидав меня, он спросил: «Вы тоже едете?» Но так как пароход стоял, то я ответил: «Пока нет, но надеюсь, что нас успеют эвакуировать благополучно». На это он громогласно и с апломбом стал уверять меня, что никаких большевиков в Крыму не будет, а что он едет только к брату в Севастополь. Этот разговор шел в то время, когда на «Георгия» грузились раненые и больные, и все учреждения Красного Креста, где он играл роль главноуполномоченного, зная, конечно, что пароход никуда, кроме Константинополя, не пойдет. Он говорил настолько громко, что окружавшая нас толпа прислушивалась к словам столь известного человека, и вдруг из гущи этой толпы раздался знакомый мне голос: «Врет, как зеленая лошадь». Гучков оглянулся и, закончив разговор, вмешался в толпу.

Гучков устроился под Константинополем на вилле, где было много русских. Мне приходилось раза три быть в Южнорусском банке Рябушинских, и каждый раз я встречал его там. Что он там делал – не знаю. Константин же с великим успехом и рвением продолжал и в Константинополе строить свое благополучие на слезах беженцев, открыв через неделю после нашего прибытия на Пера[78] магазин случайных вещей. Сам он говорил мне, что за первый месяц было выдано участникам по 20 процентов чистой пользы. Хлебнул он и моих слез.

Остроуховы

Как вышла замуж Надя, у меня не сохранилось в голове, вероятно, в то время меня не было в Москве. С Ильей Семеновичем Остроуховым[79] она прожила свой век, что называется, ни шатко ни валко. Особенного счастья тут быть не могло, так как уж очень он был груб. Надя выходила замуж тоже немолодая, за человека без всяких средств. Выигрышные его билеты в количестве двух-трех штук были заложены перед свадьбой в конторе Сырейщикова, а после свадьбы были выкуплены. Значит, нужда миновала. Был он художник не без дарований, так как П. М. Третьяков нашел возможным пару его пейзажей поместить в своей галерее. Но быть пейзажистом не велика слава. Умный Илья Семенович, вращаясь в третьяковском кругу, конечно, познакомился и с Боткиными и предпочел богатую женитьбу полуголодному существованию пейзажиста.

Поженившись, они поселились в Трубниковском переулке, в особняке, принадлежавшем Петру Петровичу. Первое время женитьбы он еще занимался живописью, но потом, вероятно, рассудил, что чем меньше будет его картин, тем они будут реже, а следовательно, и ценней, и постепенно он это дело забросил. Петр Петрович позаботился о нем и дал место директора в их только что основанном товариществе, и художник стал директором чайного товарищества, что давало Илье Семеновичу у себя дома независимое положение. Каким он был директором, предположить нетрудно, но боткинское дело пострадать не могло, так как старых, умных голов было там достаточно.

Но Илья Семенович был действительно умный человек, художественное образование он воспринял в совершенстве. Обладая вкусом, знанием, умением пробраться, куда другим это не удавалось, он начал собирать картины. Когда в обмен на свои, когда выпрашивая у художников, когда за деньги, но коллекция его стала расти. Картин крупных у него не было, все были полотна небольшие, но каждое полотно выбиралось с тонким знанием дела, почему она скоро обратила на себя внимание, стали даже сравнивать ее с галереей Третьякова. Но, по-моему, это не так, с Третьяковской галереей ее равнять не приходится, а считать собрание Ильи Семеновича как дополнение к Третьяковской галерее нужно, так как мелкие произведения показывают постепенное развитие таланта, а крупные – это окончательный вывод целого ряда подготовительных работ, и в этом отношении, пожалуй, собрание Ильи Семеновича даже интересней галереи П. М. Третьякова.

Надя, всегда спокойная, очень рассеянная, мало обращала внимания на грубые выходки Ильи Семеновича. Однажды в моем присутствии и в присутствии В. В. Якунчикова он обругал ее дурой, ворчал, что ему что-то не так подано и т. д. Наконец Владимир Васильевич не выдержал и просил Илью Семеновича в его присутствии так себя не вести. Илья Семенович пришел в порядок, но на лице Нади, кроме равнодушия, ничего видно не было. Должно быть, кроме этой грубости, в Илье Семеновиче было что-то, что ее от него не отталкивало, и в конце концов они жили мирно. Надя тоже была умна и не связывалась из-за этих дел с мужем.

Петр Петрович давал им на существование хорошие средства; Надя жила очень хорошо. Были и лошади, и лакеи, и вся обстановка богатого дома, но франтить она не любила да и не умела. Ходила всегда в платьях самых простых фасонов, с модами ничего общего не имевших. Денежки же берегла и считала их хорошо. Однажды, поравнявшись с ней близ ее дома, я зашел к ней. Она позвала в гостиную, села на кресло и, извинившись, расставила ноги, отчего из платья получился род подноса. Она на него вытряхнула все содержимое кошелька и стала считать, чтобы определить, сколько было потрачено за прогулку. Следовательно, шел постоянный и самый мелочный учет денег. В общем, она была милый, внимательный человек, но как-то не очень в себе.

Народ в доме у них вертелся постоянно и самый разнообразный, но в большинстве случаев интересный. У него я познакомился с Евгением Трубецким[80]. По случаю войны в самом ее начале устраивались у него лекции с самыми последними известиями и с обсуждениями этих известий. Тут же взвешивались шансы «за и против». И как-то выходило все так, что немца уничтожить ничего не стоит, но когда практика показала другое, то и лекции кончились.

Кто ближе знал Илью Семеновича, говорил, что в дружбе он был человек неизменный и твердый и на него можно вполне полагаться, но меня он поднадул. У одних моих знакомых выяснялась возможность продажи репинской картины, которая с молодых лет не давалась Илье Семеновичу. Репин даже по его указанию переделал ее для Ильи Семеновича, но что-то случилось и картина ушла в другие руки, переходила дальше. Илья Семенович хоть и следил, но не успевал вовремя – и опять она ему не попадала. Наконец я обещал ее ему купить и купил. Он через полчаса уж был у меня и с радостью, взяв ее за раму, сказал: «Наконец-то ты моя». Уезжая, уж на выходе, говорит: «За мной этюд». Но никакого этюда я не получил. А напоминать я считал неудобным, так как не из-за этюда же я хлопотал. Ведь я и всю картину мог оставить за собой.

К красному вину у него была слабость, и он понемногу тянул его целый день. А другая слабость была – это играть в дурака, для чего у него в кармане всегда была колода карт. [После революции] он остался в Москве охранять свои художественные сокровища и сделан комиссаром собственной галереи. Говорили, что живет он сносно и будто потягивает свое винцо. Большая заслуга его, что он обратил внимание любителей на нашу старинную церковную живопись, в течение веков находившуюся в варварских руках наших верующих губителей искусства. Уход за образами был всегда самый безбожный. Коптили их и свечами, и маслом, а для освежения протирали тем же маслицем из лампад. Со временем живопись покрывалась почти непроницаемой корой всякой грязи. На счастье, старинные краски не поддавались разрушению, и когда опытная рука реставратора сняла эту коросту, то новгородская живопись выступила на свет, сияя поразительной красотой красок, неподражаемой тонкостью работы и вкуса. То же случилось и с живописью других русских школ. Илья Семенович положил основание для собирания русских икон, при условии освобождения их от вековой грязи.

Староверы на манер Морозовых, Рахмановых и многих других платили громадные деньги за старинные образа, ценя их за их черноту, видя в этом святость. В иконах же Ильи Семеновича святости не убавилось, но зато воскресло искусство. За Остроуховым пошли Рябушинские и другие любители, стали открываться выставки старинной церковной живописи, показавшие, что живопись наша стояла не ниже живописи так называемого периода прерафаэлитов. В последний мой визит Илья Семенович показал мне образ Спасителя, говоря, что он происходит из храма Софии в Константинополе. Образ был очень хорош, но в происхождении его я усомнился, хотя этого не сказал. Как у любителя у Ильи Семеновича была слабость приписывать всему тому, что было у него, некоторую необычайность и исключительность, в то время как бывшее у других казалось ему не стоящим внимания, чем он иногда и пользовался, чтобы выманить у конкурента вещь, без которой сам спать не мог.

Я знавал злейшего конкурента Ильи Семеновича, это – Ивана Евмениевича Цветкова. Был он почтенный старик, всеми фибрами не терпел он Илью Семеновича и где только мог подкладывал ему, что называется, свинью. Так, из-под носа у Ильи Семеновича он выхватил редкий портрет работы Левицкого и торжествовал. Иван Евмениевич говорил, что с налета картин покупать не следует: «Я смотрю, смотрю на картину и когда уверюсь, что без нее жить не могу, тогда покупаю». Свое большое собрание он пожертвовал городу Москве вместе со специально выстроенным домом. Его собрание можно считать как параллель к третьяковскому собранию, но в гораздо меньшем размере.

Пропавшие фотографии

Все это мелочи, не стоящие записи, но они свидетельствуют о большой восприимчивости – и задаю себе вопрос: почему я и все мы, оказавшиеся в жизни людьми способными, так скверно учились? Вдумываясь и вспоминая, как все было, прихожу к заключению, что никто никогда не объяснил нам, что сама работа приносит великое удовлетворение, почему, будучи по характерам легкомысленны, мы не столько работали, сколько играли. Хотя отец и говорил нам, что без образования шага не ступишь, но применение образования нам не объяснялось. Для чего он отдал нас в Лазаревский институт – учреждение чисто армянское? Я могу делать предположение, но точного ответа дать не могу. А очевидно была цель дать специальное образование для определенной карьеры. Соответствовало ли это образование нашим наклонностям, с этим никто не считался. Никого не было, кто объяснил бы прелесть крыловской басни и удовольствие произнести ее со смыслом, по-декламаторски. Иначе сказать, возбудить интерес к каждой изучаемой вещи. Даже Митяй ставил на колени и уходил. Я мучился задолбить то, чего не понимал. А задолбивши, произносил, как барабан. Цель зубристики была звуковая, а мозгу не было дела до того, что учил. Самое неумение педагогов заставить или приучить мозг к пониманию и загубило дело. Как началось, так прием этот и вкоренился. Я никогда не знал значения грамматики, проклинал ее и на всю жизнь остался безграмотным.

Никто и никогда не объяснил нам, что всякое дело надо доделать. Мы начинали и не кончали. Никто за этим не наблюдал и не заставлял нас что-нибудь сделать. Ну хоть выпиливание. Начнем по своей инициативе с увлечением, а доделаем кое-как; то же было и с «Русским вестником». Никто не объяснил нам ценности работы, что мало что-нибудь сработать, а надо стараться скопить капитал опыта, чтобы получился известный стаж. Только фотография дала мне воспитание, да и то после того, как мне стало 25 лет. Выходило плохо – выбрасывалось, отпечаток желтел – печатался новый. Больше десяти лет работы по фотографии не дали результатов, не сохранилось ни одного отпечатка и негатива.

После первой поездки по Греции и Италии я привез с собой груду интереснейших негативов для стереоскопа. Со страшным увлечением были сделаны отпечатки на стекле и выставлены на выставке, я получил медаль. Было выставлено всего штук двадцать, а негативов были сотни – ни их, ни отпечатков даже следа не осталось. Никто не воспитал в нас любовь к делу, умение ценить его результаты. У нас все было, и после смерти отца сыпалось все, как с неба. Потому и не приучился к работе. Только после 25 лет я понял, что, если негатив плохо промыт, он испортится, а отпечаток пожелтеет. Стоило больших усилий принудить себя промывать как нужно. И только тут я начал себя воспитывать в том направлении, чтобы избавиться от небрежности. Но знаний своих не ценил, фотография была игрушкой, однако она дала мне много. Если б с детства вместо конфет нам попали такие воспитательные игрушки, мы бы на 15 лет раньше узнали, что кое-как делать не стоит, и мы были бы другими.

У Миши была больная нога, которая не позволяла ему обращаться с ней кое-как, – и она явилась его воспитательницей. Думая постоянно о ней, получал выводы, а выводы были применительны вообще к жизни, и он между нами оказался особенным.

Тетрадь третья

Путешествия

Турция

Но недолго пришлось пожить мне в этом милом жилище. Меня стало тянуть за границу. Письма Васи подогревали это желание, он собирался со своими моряками добраться до Александрии и побывать в Египте. Неспокойный дух, гнавший меня с детства видеть новые места, разжигал во мне зависть к брату, и желание мое укреплялось все больше. Наконец я получил от Васи письмо, в котором он писал, что по возвращении из Египта он думает задержаться в Константинополе и если я присоединюсь к нему, то мы можем пуститься в путешествие, намечая путь на Афины, по Греции, по Адриатическому морю, в Бриндизи, откуда [можно] отправиться на Сицилию и через всю Италию на Вену вернуться по домам. Проект был блистательный, и не моему воспламененному воображению было противостать ему – и я решил ехать, тем больше и денежные дела, по скромности моей, дозволяли мне пуститься в этот бесконечно интересный путь.

Время это совпадает с путешествием Карпа Кондратьевича Шапошникова[81] к его брату, Валентину Кондратьевичу, для примирения. Было это около Рождества, отъезд мой приурочивался к середине января. Я понемногу подготовлял свой отъезд, рассчитывая взять с собой стереоскопический аппарат. В те времена вероскопов еще не было и приходилось тащить громоздкий аппарат с треножником и тяжелыми стеклами. Но такое путешествие с собственной фотографией становилось особенно интересно, и о неудобстве думать не приходилось.

За несколько дней до отъезда вдруг захворал Карп Кондратьевич. Оказалось, что с ним случился удар, одна половина тела совсем парализовалась, он потерял речь, и положение его было очень тяжелое. Случилось это как гром, потребовался сложнейший уход. Домашние сбились с ног и просили меня помочь им дежурством ночью. Конечно, я охотно согласился и одну ночь провел с ним, это было дня за два-три до моего отъезда. Я умчался в Одессу числа 15-го января 1891 года и больше уж не видал этого человека, получив в Константинополе известие о его смерти.

Прошло почти два с половиной года, как я перестал писать мои воспоминания, закончив их известием о смерти К. К. Шапошникова. Известие это было получено от брата Сергея Васильевича по телеграфу в Константинополе в двух словах: «Карп скончался». Эти два слова и то, что мы с Васей сидели в это время в Константинополе, как бы провели черту между нашей юностью и новой жизнью, в которую мы вступали. Это было в 1891 году в январе. Мне шел уж 25-й год, детство и юность были позади.

Неблагоприятные обстоятельства, выяснившиеся во время смерти отца, рассеялись. Одно то, что мы были в Константинополе, говорит за то, что ничего не мешало нам выполнить большую и интереснейшую поездку по белому свету. Все благоприятствовало нам, и в головах наших не было и представления о том, какое счастье сопутствовало нам. Ни мне, ни Васе и в голову не приходило, что может быть иначе. Задумали поездку, сели и поехали.

В потребностях наших мы, конечно, распущены не были и действовали в границах того бюджета, какой был у нас. А еще так недавно, всего лет 12 назад, у каждого из нас едва ли было столько [средств], чтобы покрыть расходы надуманного путешествия. Как взглянешь теперь назад, приходит в голову вопрос: а какое же право имели мы, чтобы так просто осуществлять свои желания? Другого ответа нет, как – право счастья. Оно было с нами, и без задумки мы предпринимали то, что манило нас. Поездка же предполагалась большая.

Из Москвы отбыл я числа 17-го января, миновал Киев, приехал в Одессу, чтобы на пароходе добраться до Константинополя. Береговая вода оказалась замороженной. Перед чудесным закатом солнца мы вышли в тихое, покойное море. Пароход был грузовой, и пассажиров на нем было мало и, как сейчас помню, везли на нем много овец. Следующий день застал нас в открытом море. Денек был серенький, море еле дышало, падал редкий снег, слышалось только пыхтение машины. Душу мою овеяло удивительным миром и тишиной. И вдруг откуда ни возьмись прилетела птичка, села на поручень, вертя головкой и хвостиком, потом соскочила на палубу, поклевала чего-то и, отдохнув таким образом, вспорхнула и исчезла в безбрежном пространстве. Для привычных моряков возможно, что такие явления обычны, но меня оно поразило настолько, что о нем я никогда забыть не мог.

Плыли мы целый день, ночью имели остановку в Каваке, где производился полицейский и таможенный осмотр парохода, а со светом медленно двинулись по Босфору. Что говорить о том, что я просмотрел все глаза на этот единственный в мире пролив, восторгаясь все больше по мере приближения к городу, стараясь в необъятной громаде его найти Айя-Софию. Наконец пароход наш стал, и в одной из причаливших лодок я увидел брата, выехавшего встречать меня и выручать в этой шумящей и толкающейся толпе всяческих людей в фесках и шапках, накинувшихся на наш пароход. Багаж у меня был незначительный, и я скоро оказался в лодке с братом. Она доставила нас в таможню, где турки-чиновники моментально отобрали у меня табак и гильзы. Потом уж за какой-то бакшиш гильзы мне вернули, а табак так и пропал.

С этого началось наше совместное с братом пребывание за границей. К этому времени я уж порядочно поколесил по России, с неделю жил с Никоном Молчановым в Петербурге и не мог считать себя новичком в путешествиях. Однако Константинополь настолько оглушил и ошеломил меня своим исключительным шумом, разнообразием населения, видом вечно движущейся пестрой толпы, необычайностью зданий, узостью улиц и вообще жизнью громадного восточного города, что мне кажется, не будь со мной брата Василия Васильевича, я бы совершенно растерялся.

Прожили мы тут недели две-три, побывали всюду, где полагается и не полагается побывать путешественникам. Видели вертящихся дервишей в Скутари[82], видели Абдул-Гамида, когда он в пятницу отправлялся на богомолье, что прозывается селамликом; конечно, подробнейшим образом осмотрели Софию, Стамбул. Тем временем выпал снег, разведя изумительную грязь; в теплый весенний день побывали на Принцевых островах, где на Халке, на чистом воздухе ели устриц, запивая их хиосским вином. Остров объезжал я верхом на осле, что было увековечено снимком для стереоскопа. Были на русском и английском кладбищах павших в госпиталях во время Севастопольской войны. Видели еще константинопольских собак, и тамошний пожар, выхвативший по обыкновению добрый участок города, и как на людях в мехах тащили, за отсутствием удобного пути, туда воду.

Особенно трудно было в те времена управляться с деньгами, так как денежная система была необыкновенно запутанная. Обращались всевозможные монеты с восточными надписями, которых европейцы разобрать не могли. Приходилось постоянно иметь дело с менялами, которые, сидя на улице, занимались всюду этим ремеслом, постоянно надувая беспомощных путешественников. Попадались часто монеты, которых никто не принимал, и они поневоле образовывали у нас нумизматическую коллекцию.

В общем, должен сказать, что эти две или три недели оставили во мне воспоминание какого-то невиданного сумбура, который еще больше увеличивался тем, что все время я ходил за братом, как за нянькой, которая всюду меня водила, что сделало то, что я один не мог бы там ориентироваться. Общее же впечатление осталось как от чего-то могучего и страшно интересного с отдельными, как бы световыми, пятнами в виде Софии, общего вида на город, падишахских дворцов на берегу Босфора и т. д.

Греция

Из Константинополя вечером отплыли мы в Пирей, проехав ночью Дарданеллы. Морской путь благоприятствовал нам. Здесь пахло уж весной – и когда мы приехали в Грецию, пришлось забыть о наших теплых одеждах. Переночевав в Пирее на пароходе, мы на лошадях переправились в Афины, где в гостинице нам чрезвычайно пригодились мои слабые познания английского языка. Как мы с братом ни старались объяснить лакею и по-немецки, и по-французски, что нам нужна горячая вода для бритья, ничего он понять не хотел. Когда же я вспомнил о моем английском, очень слабом, языке, дело пошло на лад и вода явилась.

Дивное дело! Мы были в Афинах. Странно было думать, куда закинула нас судьба. Конечно, со всяческой поспешностью бросились мы на Акрополь, с чего и начался обзор древних развалин, разбитых к тому же еще турецкими снарядами. Все это теперь уже смутно в моей голове – ведь это было 33 года назад! Одно помнится ясно, что Афинский музей, от которого так многое мы ожидали, показался нам беден и малоинтересен. И немудрено, так как всякий тащил отсюда к себе бесценные произведения греческой скульптуры. Сама же Греция осталась с одними обломками и надгробными памятниками и с тем, чего увезти было нельзя, то есть с амфитеатрами, храмами и колоннами. Сама жизнь в Афинах особенного впечатления не оставила, помню только, что тут пришлось впервые видеть карнавал.

Из Афин ездили мы в Микены. Помню архаическую постройку царской сокровищницы и ворота со львами. Сделали мы поездку морем в Науплию[83], причем на небольшом греческом пароходике целый день плыли греческим архипелагом, наслаждаясь прелестью очаровательных видов этих маленьких островков. В Науплии мы ночевали и на другой день на лошадях пустились осматривать какой-то амфитеатр. К вечеру прибыли в Коринф, лазили на колоссальную развалину генуэзской древней крепости, откуда со страшной вышины открывался громадный вид и на Адриатическое море, и на архипелаг. В то время Коринфский канал еще только прорывался[84], и мне пришлось видеть эти громадные земляные работы. Отсюда мы по железной дороге вернулись в Афины и 1 марта были с братом в крохотной греческой церкви, где в присутствии королевы Ольги шла заупокойная служба по императору Александру II.

Из Афин по железной дороге переехали в Патрас, где, не задерживаясь долго, пароходом отправились на Корфу[85], попав там в настоящий рай. Тут впервые пришлось увидать мне большие апельсинные деревья, сплошь покрытые плодами. На Корфу мы передохнули от массы воспринятых за последнее время впечатлений тем больше, что Вася прибыл в Константинополь из Александрии, совершив оттуда поездку в Каир. Довольно много за свою жизнь пришлось мне повидать красивых мест, про Корфу же должен сказать, что это одно из лучших, что я видел. Небольшой городок, расположенный на сильно изрезанном берегу моря, носит уже характер итальянских городов. На берегу нагорожены мудреные каменные укрепления, торчат пушки – и все это на фоне темно-синего Адриатического моря, разнообразнейших оттенков зелени, пышно растущих садов, а за всем этим красуется громадный зеленый Монте-Панталон, по-русски же сказать – гора Пантелеймона[86]. А по ту сторону моря виднеются нежные, воздушные очертания албанских гор.

К нашему приезду весна была в полном разгаре, глаз не мог оторваться от бесчисленных видов всевозможных цветущих растений. Грудь надышаться не могла чистейшим воздухом, пропитанным неизвестными ароматами. Что особенно скрашивает там вид на море, так это крохотный островок, весь заращенный темными-темными кипарисами, а из черноты их зелени выглядывают белые стены какого-то монастыря. Этот крохотный островок с его кипарисами и монастырем среди громадного синего водного простора вносит что-то удивительно поэтическое и мечтательное в этот край земли, столь богато одаренный Богом, где люди нагородили свои страшные твердыни.

В полной мере наслаждались мы с братом дивной природой острова, аппарат мой работал без устали, пока во время прогулки по горе Пантелеймона он не упал и получил какое-то повреждение. Это происшествие так огорчило меня, что я даже не мог говорить. Одну из удачнейших фотографий, какую теперь припоминаю, сделал Вася, сняв меня сидящим под весьма старинной маслиной, а дальше целый лес апельсиновых деревьев, бывших в то время совершенно оранжевыми от апельсинов. Были мы и на вилле австрийской императрицы, которую потом купил Вильгельм II.

На Корфу пришлось нам из-за Васиного паспорта обратиться к русскому консулу, но никак с ним сговориться не могли, так как он говорил только по-гречески – очень характерное происшествие для того времени. Сколько времени прожили мы на Корфу, уж теперь не припомню, только в один прекрасный день мы спохватились, что, уехав из Греции, мы забыли побывать в Олимпии, где находится знаменитая статуя Гермеса работы Праксителя. Тогда было нам совершенно ясно, что ехать дальше невозможно, а нужно возвращаться в Патрас, а оттуда до Олимпии очень близко. Нас не испугал почти суточный морской переезд туда. Недолго думая, мы собрались и уехали на первом греческом пароходе, оказавшемся очень маленьким, старым, скрипучим судном.

За нашу забывчивость мы жестоко были наказаны, так как в море оказалась мертвая зыбь, а старый пароходишко наш кувыркался во всех направлениях, производя все время жалостный скрип и писк. Все пассажиры перехворали в этой толчее, только чудом каким-то остались здоровы мы с братом и еще какой-то англичанин, с которым по этой причине пытались познакомиться, что было, однако, трудно, так как по части языков как у нас, так и у него дело обстояло очень слабо. Однако, уж как это случилось, [не знаю], только между нами установился какой-то междучеловеческий язык, и брат мой, вытащив на помощь словарь Рейфа, рассказывал англичанину об охоте у нас на медведей, в особенно же затруднительные моменты тыкал в меня пальцем и говорил: скажи ему то-то и то-то – и я на своем несчастном английском языке должен был выводить их из тупика.

Хотя морская болезнь меня и не осилила, однако в Олимпию приехал я чисто побитый. Там пришлось ночевать, и лишь на другой день [удалось] увидать цель этой нашей поездки. Гермес находился в небольшом музейном помещении Олимпии. Потому ли, что я никогда еще не видел великих скульптурных произведений, или потому, что статуя была очень эффектно установлена в комнате, специально для нее предназначенной, но и до сих пор я считаю, что это лучшая статуя, какую мне видеть пришлось, чем компенсировался наш беспокойный переезд сюда. Осмотрев стадион и развалины когда-то знаменитого храма Юпитера, оказавшегося совершенно ограбленным немцами, увезшими к себе в Берлин весь его фриз, мы вернулись в Патрас и в тот же день на прекрасном большом пароходе выехали в Бриндизи.

Долго ли продолжался этот переезд, я не припомню, только Корфу увидать не пришлось, мы прошли его ночью. Ночь же была ясная, лунная, и случилось тут со мной странное происшествие. Качки уже больше не было, вышел я на палубу – зрелище было очаровательное, море сияло под лучами луны, волны, лениво перекатываясь, нежно шуршали о стенку парохода. Я залюбовался этой картиной и зашел в курилку, закрытую со всех сторон большими стеклами, что давало возможность любоваться красотой этой ночи. В курилке кругом стояли диваны, на один из которых я прилег и все смотрел на эту дивную картину. Освещения же в курилке не было. Сколько времени пролежал я в ней, я не знаю, все, что кругом меня совершалось, я сознавал ясно и ясно видел, как ко мне вошли, разговаривая, два пассажира. Во время разговора они пожелали присесть, а так как кругом была полная темнота, то они не заметили меня и один из них сел на меня. Тут же он вскочил, страшно извиняясь, я же все это видел и сознавал, но не мог двинуть ни одним органом и должен был употребить над собой страшное усилие, чтобы прийти в себя. Пассажиры же с некоторым недоумением взирали на меня. Вдруг я вскочил и опрометью бросился вниз в свою каюту, где нашел брата мирно спящим. Вероятно, со мной случилось нечто вроде кошмара под влиянием лунных лучей, что потом во всю мою жизнь со мной не случалось.

Италия

В Бриндизи прибыли мы, вероятно, на следующую ночь. Поезд наш скоро отходил в Реджио, благодаря чему ни Бриндизи, ни Калабрии с Апулией нам увидать не пришлось, так как переезд этот совершился ночью и в Реджио прибыли мы ранним утром. Добравшись до Италии, пришлось убедиться, что старосветские привычки моего брата тут оказались очень стеснительными. Дело в том, что любил он спать на своих двух больших подушках и укрываться толстым стеганым одеялом с добавлением очень большого и тяжелого английского пледа, а сверх всего этого любил еще навалить на себя и енотовую шубу. Он забирался под эти перекрытия с головой и чувствовал себя прекрасно в этой печи. Однако такое количество всякого тепла, образующего громадный тюк, в Италии оказалось невозможным возить с собой. Уже в Бриндизи заставили нас сдать его в багаж, так как ручную кладь допускали в вагон лишь по определенной мерке, а тут оказалась целая гора. Пришлось нам в Реджио искать транспортную контору и весь этот тюк, упакованный уже в ящик, отправить обратно в Россию. Хоть и трудно было брату расставаться со своими привычками, да ничего нельзя было поделать: попали мы в страну культурную и приходилось поступаться своими самыми дорогими привычками.

В Реджио мы не задерживались и перебрались в Мессину, откуда начались наши странствования по Сицилии. Мессина тогда еще не была тронута страшным землетрясением, от которого лет через 10 от нее остались одни развалины, поглотившие до 100 000 жителей[87]. Теперь в моей памяти ничего от нее не удержалось, помню только одну церковь, всю отделанную внутри черной флорентинской мозаикой, а вместо купола она заканчивалась остроконечной крышей, сделанной, как бывают раковины, то есть все ее углы в круглом направлении сходились к ее вершине, где красовалось что-то на манер тиары. Богатство внутренней отделки поразило меня тогда чрезвычайно, но это было только начало тех чудес, которые пришлось увидеть нам на нашем дальнейшем пути по Италии.

Из Мессины переехали мы в Катанью, видели Ухо Дионисия[88], древние каменоломни, катались на лодке по Киани, зарощенному папирусом, лазили на Монто-Россо, один из кратеров Этны. В Катанье мы остановились в небольшой гостинице, где, к удивлению нашему, в столовой как особенное украшение стоял маленький, пузатенький русский самоварчик. Какие-то русские путешественники, проезжая здесь, его оставили хозяину гостиницы, который совершенно не знал, что с ним делать, и был очень рад, когда мы взялись его поставить. Нужного угля, конечно, не оказалось, и пришлось ставить его на щепках. Скоро маленький карапуз на удивление всей публики закипел, но и чайных чашек не оказалось, а появились большие кофейные, моментально опустошившие малыша; поставили его снова.

Эта канитель сблизила присутствовавших, и мы заключили тут знакомство с двумя немцами. Один был герр Мейер, еще очень молодой длинный немчик, а другой – герр Тейнерт, оказавшийся директором почтового музея в Берлине. С этих пор вплоть до Рима мы совершали наше путешествие в их обществе. Мейер тем же летом прикатил к нам в Москву и с тех пор пропал. Очевидно, был он сын богатых родителей, но откуда родом и вообще, что он представлял из себя, я уж теперь забыл, а с Тейнертом мне еще приходилось видеться в мои проезды через Берлин. Он был уж немолодой человек, семьи у него не было, а воспитывал он племянника, которого страшно любил; другая привязанность его была скрипка. Вернувшись в Москву, мы с Васей послали ему несколько тетрадей нот русских композиторов, разных русских произведений на манер олонецких полотенец, вид [храма] «Василия Блаженного» лукутинской[89] работы и еще что-то в этом роде, а для племянника купили троицкой резной работы тройку лошадей, запряженных в сани с кучером. Игрушка эта была отлично выполнена и величиной с аршин, без всякой окраски, а натурального дерева.

Каково было мое удивление, когда однажды, попав в Берлин, я отправился проведать Тейнерта в его музей. Он был мне чрезвычайно рад и взялся сам проводить меня по музею. По дороге он подводит меня к одной из витрин и показывает чрезвычайно пестро окрашенную тройку, напоминавшую ту, которую мы послали его племяннику. Оказалось, что это она самая и есть, но разукрашена на немецкий лад. Тейнерт, самодовольно улыбаясь, указал мне на привешенный ярлычок: надпись гласила, что это дар братьев Челноковых из Москвы. Очевидно, любовь к музею пересилила его любовь к племяннику, и он поместил эту невинную игрушку в музей как образец русской троечной упряжки. Этот милый старичок в ответ на наши дары выслал нам в Москву великолепное литографированное издание видов Сицилии – крупного размера и очень старинное.

Соединившись с этими «немчурами», мы направились в прославленную Тауермину[90]. Когда-то Гете писал о ней, что это красивейшее место мира – и действительно, место оказалось поразительной красоты. Сквозь раму колонн древнего амфитеатра, лежащего высоко на морском берегу, открывается вид на трехверстную, в вечных снегах, Этну. Придя в неописуемый восторг от только что виденной картины, мы с братом пришли в такой раж, что махнули московским братцам в контору телеграмму приблизительно такого содержания: «В восторге от Тауермины шлем наш привет», на что в Москве получилась краткая резолюция: «Дураки!» И действительно – Тауермина и Москва, вид на Этну и наша контора, где заседал Василий Карпович Шапошников. Что могло быть тут общего? Но сделанного не поправить, и не наша вина, что наш восторг перед красотой природы попал в руки московских коммерсантов.

Мы продолжали наш дальнейший путь в Джирдженти[91], находящийся на южном берегу Сицилии. Местность здесь оказалась плоская, покрытая камнями буро-глинистого цвета, из-под которых рос всякий колючий чертополох и в диком виде какие-то низкорослые пальмы с листами, похожими на шамеропс[92]. Вся местность была выжжена горячим солнцем, привлекли же нас сюда развалины трех греческих храмов, от древности принявшие тот же буро-глинистый цвет. Они одиноко, но живописно высились своими колоннами среди этой пустынной местности, напоминая о временах, когда тут процветала греческая колония. Аппарат мой, хоть несколько и попорченный падением на Корфу, к радости моей, не был окончательно испорчен, и снимки с этих храмов оказались одними из лучших, что были сделаны за эту поездку.

На возвратном пути к вокзалу мы усмотрели на довольно значительном расстоянии от этих развалин целый городок, еле заметный среди этих выжженных камней, так как общая окраска его носила все тот же цвет, что мы видели на всем окружавшем нас. Какой-либо зелени в этом городе тоже заметно не было, и казался он грудой буро-глинистых скал. Ничто не привлекало нас туда, и мы отправились в наш дальнейший путь в Палермо, но потом, когда, взяв «бедекер»[93], мы ознакомились с историей города Джирдженти, то пожалели, что не осмотрели его собора, так как там хранился необыкновенный документ, какого второго едва ли найдешь на всей «подлунной». Документ этот заключает объяснение в любви самого чёрта, который намеревался соблазнить какую-то девицу. Это послание свободно может служить панданом к пальцу Святого Духа, который тоже хранится где-то в каком-то католическом храме.

Итак, закончив объезд интереснейших мест Сицилии, мы помчались в Палермо, где остановились в какой-то хорошей гостинице, имевшей большой сад. Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы в верхнем этаже заняли свой номер, была жирная, зеленая ветвь араукарии[94], которая, напирая на оконную раму, мешала открыть ее. До сих пор я имел дело с чахлыми комнатными араукариями, которые так упорно не желали расти у нас, – и вдруг такой громадный, буйный экземпляр! Как жалка показалась мне в это время вся моя охота за комнатными растениями. Размышление это усилилось еще после того, как в том же саду я увидел громадный канделябр кактуса, равнявшийся вышиной с третьим этажом нашей гостиницы и составленный из множества стволов, параллельно и перпендикулярно стремившихся ввысь. Но все это были только цветочки, ягодки же оказались в большом ботаническом саду Палермо, где пришлось увидеть самые чудесные и разнообразные экземпляры пальм и множество таких растений, о которых я не имел и представления.

С Палермо началось мое художественное образование. Как самый город, так музей его и Монреальский собор разом окунули нас в ту область искусства и красоты чисто итальянского происхождения, чего мы совершенно были лишены на родине. Не буду описывать всего того, что мы увидели тут впервые и что сопровождало нас по всему пути по Италии. Скажу одно: вышло чрезвычайно удачно, что начали свое путешествие с юга, благодаря чему мы не были разом охвачены тем бесконечным богатством, которое потом нашли в Риме и Флоренции. Во всяком случае, сравнительно небольшой музей в Палермо произвел на нас громадное впечатление и своими скульптурами, и живописью, расположенной в таком порядке, что можно было видеть последовательное развитие живописи, начиная с византийских наших образов через прерафаэлитов и дальше. Монреальский же собор поразил меня своими колоссальными мозаиками в изумительной сохранности, указавшими мне сродство мозаик киевского Софийского собора с теми, которые были перед моими глазами. С точностью можно сказать теперь, что Васнецов, расписывая киевский Владимирский собор, просто воспользовался изображениями, находящимися в Монреальском соборе. Эту дивную базилику я и сейчас вижу, как будто она перед моими глазами.

В Палермо еще пришлось увидеть нам – не помню уж, в каком монастыре – такое противное диво, которого тоже до сих пор забыть не могу, хотя повторение его пришлось еще увидеть в Риме. Это сушеные монахи. Их в разные времена хоронили в подвалах монастыря. Почва же этих подвалов отличается тем свойством, что трупы в ней не гниют, а высыхают и в сравнительно короткое время. Тогда монахи вытаскивают покойничка из его временной могилы и подвешивают на крючок в тут же находящейся большой капелле, одетым в его монашеский костюм с капюшоном, вздетым на голову. Висит этот монашек на своем гвозде, а воздух свое дело делает – начинает он разваливаться по суставчикам. Тогда монахи подбирают отпавшие косточки и из них делают по стенам всевозможные орнаменты: люстры, настенники, бра, подсвечники и всякие украшения для капеллы. Покойнички же помещаются преимущественно в нишах, отделанных косточками их предшественников. Зрелище, однако, получается столь отвратительное, что я постарался поскорей убраться от этой диковины.

Когда смотреть от моря на город, то в левую сторону видится мрачный Монте-Пилигримо[95], весь окрашенный какими-то темно-лиловатыми тонами. Гора эта служит местом действия известной оперы «Фра-Диаболо»[96]. Да и вообще нравы и обычаи сицилианцев еще так недавно, а может быть еще и теперь, были прославлены великим суеверием, мрачностью. Нигде, как на Сицилии, не процветали так разные разбойничьи общества на манер мафии, к которым принадлежали люди высшего общества и высших административных постов, почему преступную деятельность мафии невозможно было обличить – и горе было тому, кто попадал в ее лапы! Люди оказывались либо ограбленными, а то и просто исчезали бесследно, и концов искать было негде.

На Сицилии впервые пришлось увидеть прелестные упряжки для ослов. Они употребляются там почти наравне с лошадьми, только ослиная сбруя всегда необыкновенно разукрашена медными украшениями и всевозможными цветными лентами. Часто приходилось видеть их запряженными в особые тележки, выкрашенные в самые яркие цвета, даже с целыми картинками. А на этой тележке [сидели] человек шесть-восемь, разряженных в местные, красивые национальные костюмы, а «ушастый», разряженный во все цвета радуги, покорно, шажком тащил эту живописную группу людей.

Вот, приблизительно, что осталось в моей памяти от поездки по Греции и Сицилии. Правду сказать – немного. Но, как я сказал, 33 года отделяют меня от этого счастливого, беззаботного времени. Вторично сюда попасть не пришлось.

Теперь же, в наше скорбное время, благодарю Бога, что пришлось видеть эти дивные страны, пожить в них, и отрадно мне, что, понудив мою слабеющую память, смог вернуться к тем переживаниям, к которым нет возврата, и воскресить перед взором моим окутанные голубой дымкой обширные пейзажи Греции с ее поэтическими дальними горами, грандиозный вид с Коринфской крепости, утопающий в зелени и ароматах Корфу, и единственный по красоте вид, открывающийся из Тауерминского амфитеатра.

Осмотр Палермо окончился, погрузившись на вечерний пароход, мы отбыли в Неаполь, миновав ночью Стромболи[97]. На другой день перед вечером мы подходили к тому месту, увидев которое итальянцы согласны умереть. Издали еще взоры наши стали нащупывать в открывающихся горах двуглавый Везувий – и лишь на сравнительно близком расстоянии удалось разглядеть его. Вершина его была окутана легким облаком, оказавшимся тем дымом, которым курится он уж много тысячелетий. Мне лично он представлялся совсем другим. Думалось, что мы увидим живое пламя, раскаленную, текущую лаву и клубы дыма, восходящие к небесам, на самом же деле перед нами открылась самая мирная горная картина, но зато морские глубины поражали своим лазоревым цветом. Громадный же город все выше и шире развертывался перед нашими глазами. Уж и не знаю, откуда лучше увидеть Неаполитанский залив, с берега или с парохода. Пожалуй, с берега он лучше, так как бухта настолько велика, что все прилегающие к городу пригороды, а затем местечки Сорренто, Амальфи и другие кажутся такими маленькими, что сливаются с горами, к которым они прислонились.

Пароход же наш, пыхтя и шипя, приближался к черному и мрачному Кастель-д’Ово[98], а кругом слышались названия, к которым ухо уж давно прислушалось и куда так хотелось попасть: там Иския, Байи, Капри, тут Помпея, Геркуланум, высоко на горе, почти над центром города, монастырь Св. Мартына, там Везувий – хотелось разглядеть ведущую на него железную дорогу. Да неужели мы подходим к Неаполю? К этой сказке, о которой мы наслышаны уже с детства! Действительность же была налицо. Загремела якорная цепь, пароход стал, и не хуже, чем в Константинополе, он подвергся нападению кричащей, толкающейся, юркой толпы факино[99] и всевозможных представителей гостиниц, желавших взять в полон только что прибывших пассажиров. Не без усилий отбивались мы от этой назойливой толпы, пока не нашли человека от Гранд-отеля, которому и сдали весь свой багаж. С его помощью добрались мы до гостиничного фургона, который, громыхая, медленно повез нас вдоль виллы «Националь», по корсо[100], берегом моря к этой прекрасной гостинице, где мы и водворились с нашими немецкими спутниками.

Около двух недель прожили мы тут в каком-то чаду постоянного шума, щелканья извозчичьих бичей, снующей толпы, то поющей, то что-то продающей, в сиянии солнца, обаянии невиданных произведений искусства, красоты природы, сияния моря и всюду звучащей «Санта-Лучии»[101] и «аддио ла бель о Наполи»[102]. Недаром – потом и всегда – меня тянул и манил к себе этот базар житейской суеты с его незабвенными произведениями искусства.

Обаяние музея было так сильно, что не хотелось покидать его, впечатление так глубоко, что и во все последующие приезды в Неаполь первое, куда я бежал, был музей. Я запомнил каждую статую, никогда забыть не мог места, которое она занимала в музее, и мог нарисовать самый план музея, не прибегая к каталогу. Только поездка в Египет несколько расхолодила и ослабила то очарование, каким охватило меня это собрание величайших произведений искусства, и всегда странно было, что находится оно в такой близости с этим непокойным соседом – Везувием. Кажется, стоит ему только немного тряхнуть землю – и погибнет вся эта неописуемая красота, уже однажды спасшаяся от его неистовства или человеческого варварства. Хотя, правду сказать, неизвестно, что хуже. Похоронив почти [на] два тысячелетия Геркуланум с Помпеей, Везувий сохранил нам эти сокровища, а люди уничтожали их всюду и всегда.

С этих пор моими бесспорными любимцами стали бронзовые отдыхающий Меркурий и два юноши дискобола. Они как бы живы: один в своей усталой неподвижности, а те – остановившись вместе с их временем в их замершем движении. Перечислять же все статуи, поразившие меня своей красотой, было бы почти то же, что воспроизвести каталог музея, но нельзя не высказать удивления и восторга по поводу головы Гомера, слепого старца, или божественной головы Зевса Громовержца, изящнейших статуй Нарцисса в бронзе, Адониса, Венеры, Антиноя в мраморе и целой массы портретных бюстов императоров и полководцев, полной жизни статуи плящущего Вакха. Кажется, я уж и вправду начинаю писать каталог музея – это не моя цель. Я взялся писать мои воспоминания и скажу, что, вспоминая эти статуи, я вижу их как живыми и всей душой переношусь к тем счастливым моментам, когда я взирал на них, полный восторга, охвытывавшего меня настолько, что я готов был плакать. Где то время молодости? Куда исчезла эта восприимчивость? Впоследствии у меня родилась мысль – выписать из Неаполя копии этих двух дискоболов и водрузить их на воротах моего дома, на Пречистенке, но… но случилось то, что не стало ни дома, ни России.

Конечно, кроме музея, мы побывали и на Капри с его гротом. На куковском громадном омнибусе в компании англичан ездили на Везувий и поднимались на него по железной дороге. Только во время этой поездки, приблизившись к нему вплотную, разглядели мы это утлое устройство, и у меня душа упала в тот момент, когда вагончик дороги сдвинулся с места и все окружающее – и горы, и море – стало уходить от нас, а мы висели как бы в пространстве. Душа жаждала скорейшего окончания этого истязания, а когда кончилось, поступило другое. Мы оказались у подножия холма, нагроможденного из шлаков и пемзы, таких сухих и легких, что они как-то не цеплялись друг за друга, и сколько на них ни ступаешь, они расползались под ногами, съезжали вместе с тобой, и нужно было положить массу работы и усилий, чтобы преодолеть эту бессвязную почву. Усталый и замученный, добрался я наконец до вершины этого конуса и оказался вблизи кратера, из которого во всю его большую ширину валил [не то] густой серный дым, не то пар. С парохода он казался нам лишь незначительным легким облаком, а тут вся подветренная сторона была закутана им и он тянулся длинным облаком по направлению к небу.

Кругом была глубокая тишина и лишь в невидимых недрах кратера что-то клокотало, усиливаясь, пока не происходило что-то вроде взрыва, и над головами взлетали новые, еще раскаленные куски шлаков и лавы. Услужливые мальчишки-итальяшки бросались за ними, втискивали в них медные чентессимы[103] и, обжигаясь и перебрасывая с руки на руку эти черные камушки, приносили для продажи нашему брату. В недра же кратера было возможно заглянуть лишь тогда, когда налетал сильный порыв ветра и отгонял от стенки его непрерывно поднимавшийся пар. Тогда открывалась на не особенно значительную глубину внутренняя сторона кратера, состоящая из тех же черных кусков лавы, на которых кристаллизовалась золотистыми кристаллами сера и что-то кирпично-красного цвета. Было это красиво, но показывалось лишь мимолетно, так как с миновенем порыва ветра эта таинственная глубина тотчас же прикрывалась вонючей завесой.

Не скажу, чтобы это посещение привело меня в восторг. Я уже думал о том, как бы подальше отойти от этой дыры и где-нибудь присесть после утомительного подъема и покурить табачку. Мои спутники, думается, были одного мнения со мной, и мы скоро оказались в стороне от этой жуть наводящей дыры и расселись кто где на остывших валунах лавы. Но каково было мое неприятное разочарование, когда через короткий промежуток времени я почувствовал, что сижу на чем-то очень теплом и меня преследует запах серы. Оглянув свое седалище, я увидел, что из-под него выходят, только в незначительном количестве, эти пары, а сам камень только что не горячий. Фу-ты, какая неприветливая обстановка! Кругом все черно, всклокочено. Теперь только приметил я, что там и тут, как голубоватые облачка, серный пар выбирался из-под полуостывших потоков лавы, где мы думали отдохнуть.

В общем, зрелище было мрачное, нигде ни травинки, ни птичьего голоса – все мертво. Повернули мы к спуску и теперь с большой легкостью оказались у нашего вагончика. Так же быстро и опять с замиранием сердца спустились к железнодорожной станции. Там уж собирались наши спутники, и к вечеру мы вернулись обедать в наш Гранд-отель. Много раз потом бывал я в Неаполе, но не появлялась у меня охота повторить эту экскурсию, жену же мою я всячески отговаривал от нее. И должен сказать, как ни прекрасен и интересен Неаполь, но чудеса вулканического мира мало привлекали меня. Байи[104] с его собачьим гротом, провалившимся вулканом, где для нас закапывали в землю яйца и вытаскивали их печеными, поднимающийся и опускающийся в море античный храм, кроме удивления, вызывали чувство: как бы поскорей унести от них ноги.

Во время одного из позднейших приездов в Неаполь, когда я был там уже с моей женой, захотелось нам взглянуть на грот Сивиллы[105], находящийся довольно далеко за городом в стороне Байи. Приехали мы туда в экипаже, нашли проводника, и он повел нас со свечами в руках, если можно так выразиться, в «недра земли». Когда открылись ворота, мы оказались в каком-то подземном, совершенно черном от темноты, тоннеле. Что это такое было, и сейчас понять не могу. Был ли это искусственный тоннель? Но он не имел выхода, а потому и смысла, или же это была природная трещина в земле, я не знаю. Только, приехав сюда, надо было идти за проводником, и мы пошли.

Сколько времени продолжалось это шествие, я не помню, только в этих недрах оказался я с женой и неизвестным проводником, здоровенным парнем. Одно было нам ясно, что светившийся за нами вход – единственное светлое пятно – становится все меньше и меньше. Мы переглядывались с женой, однако шли. Наконец спрашиваем проводника: да скоро ли мы придем? А он объясняет, что нужно пройти еще сколько-то прямо, а там будет поворот, от него мы дойдем до подземного ручья, через который он перенесет нас на руках, а там уж до грота рукой подать. Это обстоятельство, что будет он носить нас на руках да еще через какой-то ручей, было совершенно непредвиденно. И жена, и я разом высказали наше нежелание подвергнуться такому переносу, и почему-то разом напал на нас страх, и, повернувшись, мы ускоренным шагом двинулись к выходу. Чем ближе были мы к свету, тем быстрей работали наши ноги, и мы бежали чуть ли не бегом, а сзади в гулком и темном пространстве раздавался могучий голос нашего изумленного проводника, старавшегося, как умел, объяснить нам, что ничего опасного или чего-либо неприятного во всем этом не было. Но где тебе! Наши ноги уносили нас, и мы были просто счастливы, когда оказались в нашей коляске.

Можно, наверное, сказать, что ничего нам не угрожало, кроме как оказаться в объятиях этого чесноком пропитанного неаполитанца, но вся обстановка этого места будто выдумана для совершения в нем какого угодно преступления. На деле же никакого интереса не было оставаться чуть ли не целый час в черной черноте этого подземелья. В самом городе было столько жизни и интереса, что, право, не стоило закапываться под землю.

То ли дело было попасть в монастырь Святого Мартина и с террасы его любоваться единственной в мире картиной голубого Неаполитанского залива, в то время как весь город со всем его шумом и жизнью лежал под нашими ногами! При этом монастыре находится чудесная церковь, вся сложенная из розового и белого мраморов с великолепными мозаиками. Снимок с нее мне чрезвычайно удался. Приехав в Неаполь, я должен был заручиться в конторе музея некиим permesso[106], которое давало мне право как художнику производить снимки как в самом музее, так и в других местах. Поэтому аппарат мой все время был при мне, и было ему много работы, а особенно в Помпее, которая взяла у нас целый день.

Ездили мы туда по железной дороге. В те времена площадь раскопок была уже значительная, но она значительно увеличилась ко времени моего последнего приезда туда в начале 1914 года. Последние раскопки носили уже гораздо больший интерес, потому что все найденные вещи оставлялись на своих местах, прежде же все забиралось в музей. Однако и тогда все, что вызывало мало-мальский интерес, фотографировалось мною. Да и как было не приходить тут в фотографический азарт, когда мы разгуливали по городу, жизнь которого так трагически приостановилась в один момент почти 2000 лет тому назад. Картинная галерея не пробудила во мне тут большого интереса, может быть, потому, что был я совершенно ошеломлен скульптурой, а может быть, и потому, что и сама галерея не представляет собой того громадного интереса, который принадлежит галереям Рима, а особенно Флоренции.

Эти две недели в Неаполе пролетели как один момент. Были мы во дворце, радовались, увидев на воротах его две конные статуи барона Клодта, подаренные сюда Николаем I. Были и в загородном дворце с его прекрасным парком. Здесь начались уже осмотры разных церквей, пассажа Виктора Эммануила[107] – словом, кажется, ничего не было забыто.

Насытившись Неаполем, двинулись мы в Рим, задержавшись по дороге в Казерте – слабом подражании Версальского или нашего Петергофского дворцов[108]. Тут использован горный ручей, пущенный с горы по трубам в разные затейные фонтаны, из которых главный изображает охоту Дианы в громадном бассейне с водой, поступающей в него через искусственный водопад, летящий через грот, отсюда вода сквозь всевозможные ухищрения, занимающие с полверсты места, прыщет и хлещет на радость глазу и на удивление публики.

Погуляв тут, укатили мы в Рим и остановились в первокласснейшей гостинице «Квиринал». Но не смогли при наших демократических привычках и костюмах прожить в нем дольше, как до следующого дня. К обеду вышли мы в наших дорожных одеждах, а публика оказалась вся во фраках, а дамы были так обнажены, что когда они сидели за своими столиками, то казалось, что на них ничего, кроме жемчужных и бриллиантовых колье, не надето. Такая обстановка была совсем не по нас, и на другой день мы перебрались в другую гостиницу под названием «Отель де Рюсси и Гранд Британия». Тут мы нашли чисто домашнюю, приятную, старинную обстановку, гостиница же сама по себе имела очень хороший тон. В ней мы прожили около двух недель, то есть тот же срок, что и в Неаполе. Но то, что хорошо было для Неаполя, оказалось очень слабо для Рима, в котором можно и нужно прожить год, и всего не увидишь, даже и при том старании, какое мы проявляли с братом. Века нагромоздились в нем на века, отжившие культуры поглощались тут новыми, античный мир спутался со Средневековьем и Новым временем, императорский Рим выглядывает всюду из-за папского. Тут же памятник – и единственный – Гарибальди. Закладывался в то время еще грандиозный монумент Виктору Эммануилу, а в Римском Пантеоне красуется его могила с надписью «Отцу отечества» – Padre der Patria[109]. Где же было в две недели, хоть поверхностно, охватить всю громаду времен прожитых Римом и соединить все это с творениями Микель-Анджело[110], Рафаэля и бесчисленных отцов различнейших художественных школ в неисчислимых их произведениях, хранящихся в храмах, музеях, дворцах, частных галереях, наконец, и на самых улицах, чуть ли не на каждом углу? Спутники же наши здесь отбились от нас, найдя себе более дешевое помещение – правду сказать, это дало нам больше свободы для действия.

Уж не помню, с чего начался наш обзор, но, конечно, первенствующее место в моих воспоминаниях, да, вероятно, и каждого побывавшего в Риме, занимает ни с чем не сравнимое восторженное впечатление от храма Петра. Кажется, все силы человеческого разума обнаружились в этом изумительном по красоте и богатству храме. Когда думаешь о нем, то совершенно отпадают вопросы о колоссальной денежной стоимости его и невероятном человеческом труде, потраченном при осуществлении этого истинного храма великолепному Богу католичества. Только папы, приемники власти римских императоров, могли осуществить эту постройку, олицетворяющую все их могущество в самый расцвет их владычества над миром.

Что же сказать о самом храме? Каждый раз, когда приходилось быть в нем и покидать его, чувствовал себя ничтожнейшей букашкой, подавленный грандиозностью его размеров, пронизанных ярким солнечным светом, дающим возможность видеть в нем все, а это все, кажется, верх того, что мог изобрести человеческий вкус, искусство, богатство, власть. Только это не относится к нескольким папским памятникам, где сказалось только богатство и великое тщеславие, но эти безвкусные памятники не в состоянии уничтожить грандиозного впечатления от самих размеров храма, колоссального купола уходящей в страшную даль высоты, дивных мозаичных образов, трогательной до умиления группы Микель-Анджело, называющейся «Pieta». И в этом пышном великолепии разноцветных светлых мраморов – скромный памятник какому-то Стюарту, на котором изображены два ангела с опущенными факелами[111]. Исключительная скромность и простота замысла этого памятника, составляя резкий контраст с окружающей вас пышной обстановкой, как видно, сделали то, что папских памятников я почти не помню, а к этому всегда возвращаюсь с каким-то теплым чувством.

Конечно, площадь перед собором подготовляет путешественника к восприятию какого-то громадного впечатления. Сама по себе она так велика, что даже главный фасад собора на ней кажется большим. С обоих боков эту площадь полукругами охватывают колоннады красного гранита с такими могучими колоннами в четыре ряда, что кажутся они произведениями египтян, так искусно отделывавших этот камень в величайших кусках. Колоннады эти, приближаясь к собору, переходят из полукруглых в прямые и примыкают к нему с обоих боков фасада. На середине площади высится египетский обелиск из Луксорского храма, а по бокам его неумолчно бьют два фонтана. Вся грандиозность этого замысла и осуществление его просто ставят обыкновенного смертного в тупик и уничтожают его. Таково было мое впечатление всегда, когда я попадал туда. Но великолепие Ватикана еще не кончается этим впечатлением.

Налево от собора есть проход, ведущий к скульптурным хранилищам Ватикана. Если Неаполь поразил красотой своих статуй, то Ватикан ошеломил меня количеством их. Здесь нельзя уже было, как там, обнять и оценить скоро предлагаемый материал. Еще в первых залах можно было осмотреться и любоваться отдельными статуями, как в Ротонде или отдельных кабинетах, где поодиночке стоят «Аполлон Бельведерский», группа «Лаокоона», «Персей с головой Медузы» и, кажется, еще «Мелеагр». Эти четыре вещи удостоились особого почета и таким образом выделены из всего музея, но зато потом начинаются длинные коридоры и большие залы с бюстами, статуями, барельефами, вазами, саркофагами и в конце концов, когда доходишь до одной залы, содержащей в себе 800 статуй, то, уж конечно, тут ничего воспринять нельзя. Чувствуешь себя совершенно разбитым и отупелым. А там еще второй этаж, где на лестнице стоит прекрасный мраморный дискобол, и уж не помню где, но самую статую отлично помню – это воспетый Байроном «Умирающий гладиатор».

Боже милосердный! Такого количества красоты не в состоянии воспринять человеческая природа разом. Как ни дорого было нам время в Риме, но после осмотра этого собрания ничего не оставалось делать, как отправляться домой и ложиться отдыхать. Здесь в Риме я дошел до такого состояния, что мне стали уж видеться разные образы и статуи, что будь я скульптором – бери резец и твори. Откуда являлись эти образы? Видно, нервы были так переутомлены и мозг так насыщен всем виденным, что они сами собой зарождались в моей голове, и замечательно, что это не были воспроизведения только что виденного, а что-то свое, оригинальное. И понятно мне стало, для чего нужна художнику обстановка, пропитанная художеством, – тогда среди нее рождается вдохновение.

С Ватиканом же далеко еще не было кончено, нужно было видеть Сикстинскую капеллу с картиной Страшного суда работы Микель-Анджело, столь громадной, что много нужно времени, чтобы изучить ее. Но не один Страшный суд привлекает сюда любителей, а все стены капеллы украшены картинами его работы. Предстоял еще осмотр лож и станцев Рафаэля, мозаичная фабрика и картинная галерея – она не оказалась большой. В ней всего картин 50, из которых штук 15 принадлежит кисти Рафаэля и в том числе «Преображение Господне». Станцы же Рафаэля представляют собой несколько пышных, не особенно больших зал, расписанных Рафаэлем и его учениками. Ложи же Рафаэля по приказу нашей Екатерины II были точнейшим образом скопированы при Императорском Эрмитаже. Обзор этих художественных произведений уже не был так утомителен, не подавляя своей численностью, но зато перед нами промелькнули, может быть, величайшие мировые ценности, как художественные, так и матеральные.

После Ватикана предстояло попасть на Капитолий с его Капитолийским музеем статуй – не столь громадный, как Ватиканский, но не менее интересный большим собранием бюстов римских императоров. Здесь, на площади перед зданием бывшего сената, до сих пор целого, увидели мы бронзовую конную статую Марка Аврелия. Направо за сенатом целый лабиринт остатков дворцов цезарей и самый Форум, заваленный целой массой колонн, обломков мрамора, остатки каких-то стен, сохранная арка Септимия Севера, а за всем этим хаотическим нагромождением, в котором может разобраться лишь специалист-ученый, виднелся остов Колизея – громадный, темный, мрачный. Не вдали, налево от сената, находится церковь, если не ошибаюсь, носящая название Сан-Пиетро ин Винколи[112] (или Арачели)[113], находящаяся на том месте, где св. Петр был заключен в подземной темнице и где ему явился ангел.

Пройдя через весь Форум вдоль, мы вышли к хорошо сохранившейся арке Константина, а от нее направились к Колизею. Про него говорят, что чего варвары не смогли сделать с ним, то сделали Барберини, когда стали папами. Они ободрали его облицовку и разрушили часть его стен на постройку своих дворцов. Но так велик и массивен этот памятник христанского мученичества, что ни века, ни варвары, ни папы не смогли лишить его первоначального вида. Конечно, когда днем попадаешь в него, то это, особенно надземная часть, не больше, как остов бывшего гиганта; в подземельях же целы и тюрьмы, и помещения для зверей, и отделения для гладиаторов. В лунную же ночь он весь как будто преображается. Кажется, что весь он в сохранности, и не хватает только народа, приветствующего своего императора. Народ же заменился группами иностранцев, бродящих там и тут при свете факелов.

Я не брался писать описания Рима, он уж давно и многократно описан, но перечту только, что нужно было осмотреть нам. За громадным Колизеем предстояли нам почти не меньшие развалины терм Каракаллы, термы Диоклетиана, находящиеся в таком виде, что в них расположен громадный музей терракотовых произведений, ваз, барельефов и всякой всячины. Хотелось видеть древнюю крепостную стену с ее башнями, окружавшую когда-то древний город. За этой стеной виднелись акведуки. Нужно было ехать по Аппиевой дороге, где расположились древние кладбища, где и поныне существуют целые усыпальницы, хранящие урны с пеплом давно умерших римлян. Надо было видеть Каликстовы катакомбы, где умный и тонкий монах, вероятно иезуит, сопровождая нас, выспрашивал о жизни в России, удивляя нас своим знакомством с ней.

Еще за городом нужно было побывать в монастыре, на месте, где был обезглавлен апостол Павел и где в центре собора еще стоит каменный столб, на котором была произведена эта казнь. Местность тут низкая, пропитанная малярией. Монахи для избавления от нее развели тут целый эвкалиптовый лес и производят из их плодов прекрасный ликер, которым соблазняют посетителей, да вероятно, и сами упиваются им для защиты от этой скверной болезни. Как загородную поездку совершили мы на виллу Адриана, где еще сохранились громадные мраморные бассейны, видевшие в свое время целые морские сражения. Побывали мы и в великолепном Тиволи, изобилующем водопадами – с одного места разом видно их восемь штук.

Пока я говорю о загородных местах, где мы побывали, но одновременно с ними мы не упускали осмотра Рима. Сколько церквей осмотрели мы там, и не припомнишь! Но в церкви, громадной и названной Мария Маджиора, находится статуя Христа Микель-Анджело. В другой, где-то далеко, его же Моисей, сидящий на троне со скрижалями; на пиацца дел Пополо храм, строенный по проекту Рафаэля со статуей его работы. Еще церковь иезуитов, блистающая золотом и дивным плафоном, а над одним из алтарей Бог Отец расположил ноги Свои на шаре из ляпис-лазури такой величины, что подобного нет в мире. Там базилика Св. Иоанна Латеранского, а при ней опять громадный музей. Помню еще множество других великолепных [церквей] – и все они набиты сокровищами искусства так, что каждая из них представляет целый музей, не говоря уж о том, как они выстроены и какова их отделка.

Как о последнем храме скажу о Пантеоне, представляющем и теперь диво строительного искусства. Он не так велик, как переименованные[114]. Существует же он со времени императоров. По форме он круглый и внутри по кругу обставлен массивными колоннами. На вид здание очень просто и чрезвычайно строго, особенность же его в том, что здание это перекрыто одним куполом, сходящимся в центре к одному, даже не закрытому стеклом, круглому отверстию, служащему единственным окном для всего здания, благодаря чему освещение его как-то необыкновенно мягко и ровно и вся эта круглая зала полна света. Сам же купол так велик, что свод его по радиусу является величайшим в мире. В этом древнейшем храме находятся усыпальницы Рафаэля и Виктора Эммануила, «отца отечества».

Из дворцов посетили мы только Квиринал, резиденцию короля. Как все такие дворцы, при всей его великолепной обстановке, он не представляет большого интереса. Но зато вилла Боргезе, вошедшая теперь в черту города, осталась хорошо в памяти. При ней находится очень обширный парк, куда ежедневно съезжается кататься весь Рим, причем есть такой обычай, что на главной дорожке экипажи останавливаются, а сидящие в них выходят и делают друг другу визиты. Сама же вилла – это целый громадный великолепный дворец, блистающий бесценными плафонами работы великих мастеров. Всюду золото, мрамор, дивные размеры залов, все в свету, и свет этот освещает дивное собрание картин и статуй, между которыми находятся две работы Кановы, причем моделью служила ему сестра Наполеона, бывшая замужем за князем Боргезе. Анекдот говорит, что кто-то спросил ее, как же это она позировала перед художником без всяких признаков туалета, она же ответила, что она не зябла, так как в это время топился камин. На одной статуе она изображена в виде Венеры стоя, а на другой она лежит, облокотясь на руку, на длинной кушетке. Надо сказать, что модель стоила того, чтобы такой великий скульптор, как Канова, увековечил ее. Были мы еще на вилле Альбани, где Рафаэль на потолках и стенах рисовал свои фрески, между которыми самая известная – «Триумф Галатеи». Были мы и в парке близ пиацца дель Пополо, где тоже катается публика и делает свои визиты.

Воспоминания же о Риме заканчиваются у меня, кажется, поездкой к памятнику Гарибальди. Только итальянцы могли соорудить этот редкостный по простоте грандиозный памятник, выбрав ему такое место, что весь Рим лежит у его ног, сам же Гарибальди в обычном своем костюме взирает на него с вышины своего бронзового коня. Главное в этом монументе, что в нем нет решительно никаких причуд и лишних украшений, а украшен он самым местом, где он водружен. Конечно, мы видели колонну Траяна на форуме того же названия, видели фонтан Тревия, неподражаемый по своему сложному замыслу, видели и еще много фонтанов – сложных, интересных, красивых.

Жизнь же самого города с его главной улицей виа Толедо совершается, как и во всех городах: шумная, подвижная, тем больше, что итальянцы исключительно экспансивны, в чем нам и пришлось убедиться в один прекрасный день. Перемещаясь по городу, мы заметили там и тут маленькие отряды войск, полиция попадалась как будто чаще на глаза, но, кроме этого, ничего особенного не наблюдалось. Вернувшись домой, легли спать, показалось нам, что будто где-то стреляют, но мы не придали этому значения. Выйдя же на другой день на улицу, мы были изумлены тем, что была она полна народу. Всё куда-то торопилось, шумело. Газетчики своими чистыми итальянскими голосами неистово выкрикивали названия своих газет, неся на руках целые горы их. Народ прямо расхватывал их, у каждого человека оказывалось по номеру в руках, почему вся толпа белела, газета тут же просматривалась и бросалась на мостовую, почему и эта стала совершенно белой от бумаги. Мы ничего понять не могли, улицы же так и кишели народом. Потом только пришлось узнать, что на какой-то площади толпа устроила революционную демонстрацию, было выпущено несколько зарядов, чем происшествие и кончилось. Уж не помню, были ли жертвы, а верней, таковых не было, но этого происшествия оказалось достаточно, чтобы с утра выгнать на улицу чуть ли не всех жителей города. К вечеру же вся жизнь вошла в обычное свое русло, будто ничего и не было.

Я находил еще время ежедневно отсылать Вере Карповне громадные восторженные послания, заключавшие в себе нередко по шесть листов. Потом я все их собрал и был так глуп, что ни разу не перечитал их, и теперь они погибли, как и все мое добро, а это был точнейший отчет о моей поездке, писанный восторженным юношей, еще ничего не видавшим на своем веку. Как жаль теперь этих писем, как интересно было бы по ним опять пережить то счастливое время, хотя в одном из писем я употребил такую фразу: «Как желал бы я быть с вами вместе в наших милых Мытищах». Меня сильно высмеяли за нее, но, вероятно, я до того был уж перенасыщен всем виденным, что захотелось вернуться в наше тихое, ничем не интересное дачное жилище и попасть в свою домашнюю обстановку.

Но еще далеко было до нее. Мы двинулись в Флоренцию, которая навсегда приковала к себе мое сердце. Я потом всегда мечтал переселиться в нее, но, несмотря на все возможности, привязанность моей жены к Москве не дала осуществиться этому моему пламенному желанию. А если бы это осуществилось, глядишь, и вся жизнь наша была бы другой, только не вернуть теперь невозвратного. Что-то было в этом городе, манящее к себе, что-то ласковое, неотразимое. Не говорю уж о том, что я нашел бы себе там неистощимую пищу в ее художественных собраниях; сам климат и место манили меня и город такой цельный, красивый.

Что же перечислять теперь все те места, которые я полюбил всей душой! Одно палаццо Уффици с палаццо Боболи могут занять человека на целую жизнь, а собор с Крестильней, национальный музей, усыпальница Медичисов, Санта Кроче, Фиезоле – и, Боже, сколько всего там! А пиацца Сеньории – чего стоит одно это место с его ложей и башней! И тут же на улице «Персей» Бенвенуто Челлини – даже страшно подумать, что такое сокровище уж сотни лет так-таки просто стоит на улице и ничем не испорчено. Думается, что у нас в России ничего подобного быть не можетъ. А вид на Флоренцию с той площади, где стоит «Давид» Микель-Анджело! А фашины с могилой какого-то раджи! Арно со своим мостом – необыкновенным переходом из Уффици в Боболи, весь увешанный портретами в средневековых костюмах! Уже названия изменяют мне; но как богат и мил цветочный базар под защитой перекрытой колоннады!

Помню еще, купил я тут букетик ландышей с красными жилками, что достигалось окрашиванием воды, которой их поливали. Эх, Флоренция, как мила ты была моему сердцу! Прожили мы тут всего с неделю, съездили в Пизу взглянуть на падающую башню, но сравнительно с собором и особенно с Крестильней она, конечно, не представляет другого интереса, [кроме] как курьез. Большой интерес тут представляет и Кампо-Санто со своими средневековыми памятниками.

В общем, мы наездились уж досыта, было время ехать до дома, почему, не заезжая в интереснейшие города Северной Италии, мы прямо отправились в Венецию. Приезд в нее почему-то всегда случался по ночам, и незабвенным остается первое знакомство с гондолой. Невероятно странным кажется, что прямо из вагона, пройдя лишь станционное здание, приходится спускаться по влажным ступеням к этой своеобразной мрачной лодке и забираться под черный колпак ее. Беззвучно, без толчка, сдвигается она с места и, чисто крадучись, ползет по узким, мрачным, еле освещенным редкими фонарями каналам. Не забудешь заунывно редкого оклика гондольера на заворотах и такой же ответ из-за угла, тут же умирающий среди высоких стен, уходящих в воду. Странное и жуткое ощущение! Поневоле в голову начинают лезть мрачные картины минувшей здесь жизни. Выбравшись в Канале Гранде, вздохнешь полной грудью и выглядываешь сквозь окошечко будки, в которой сидишь, на необыкновенные фасады дворцов, чисто тени минувшего, выбравшиеся среди ночи со дна этого красавца-канала.

Мы остановились в гостинице недалеко от королевского дворца, и лишь стало возможным, утром уж были на пиацца Сан-Марко. Одно диво поражало нас тут за другим. Византийский «Марк»[115] с его конями над главным входом, привезенными из Константинополя, а рядом, чисто перевернутый вверх ногами, удивительный Дворец дожей, не то готический, не то неизвестно какой, а вся площадь чисто итальянская; и голуби, голуби всюду, даже на людских головах.

Весь город на воде, а всюду можно пройти пешком по мостам. Всюду здания самой причудливой архитектуры, как будто в другом месте даже неприменимой. И опять памятники, картины, скульптура – целый неиссякаемый кладезь. Не могу забыть [надгробных] памятников Кановы и Тициана в церкви, имени которой уж не помню[116], памятник Коллеони какой-то ювелирной отделки. Тут же арсенал с его древними пушками, рыцарскими шлемами и кирасами, и нежный очаровательный хрусталь, переполняющий магазины на Соборной площади, «Мост Вздохов» и тюрьмы, а рядом единственная в мире кружевная фабрика, академия художеств, в которой, к моему удивлению, на стене [можно] увидеть проект московской Шереметевской больницы, тут опять статуи и картины – нет, душа больше не воспринимала этих впечатлений! Хотелось в гондолу, чтобы мирно и плавно катиться по лону Большого канала под арку Понте Реальто и любоваться издали храмом Сан Джорджио Маджиоре и этими ветхими фасадами разных Казадора, Гримани[117], и кто их знает еще каких. Завезли нас, конечно, гондольеры и на хрустальную фабрику Сальвиати[118], где порядочно опустошились наши карманы, так как невозможно было удержаться от покупки этих прелестных вещей.

Австрия

Карманы же наши значительно опустели, нужно было торопиться в Вену, которую я сильно полюбил и всегда потом бывал в ней с большим удовольствием, тратя охотно деньги на всякие кожаные изделия и безделушки. Однако и тут мы не удержались от посещения художественного музея, изобилующего картинами Рубенса в громадных полотнах. Сунулись и в Стефана[119], но внутренность его темная, после итальянских храмов не вызвала во мне никаких восторгов. Попали мы здесь не то в оперу, не то в балет. Вообще же Вена полюбилась мне за ее приветливый вид, да и само население ее было какое-то приветливое – видно, всем жилось там весело, а нашего брата русского, проезжавшего через нее с большими деньгами, весьма ублажали. Стоило в магазин войти, чтобы всем хором приказчиков тебя приветствовали, а когда уходишь, да еще и с покупками, то küsse die Hand, habe die Ehre[120] так и перекатывалось по всему магазину. Особенно же привлекал магазин «August Klein, Wien, nur Graben» – какие в нем покупались кожаные изделия, настоящие произведения искусства! Держишь в руках какое-нибудь портмоне и не знаешь, из чего оно сделано, а сделано, конечно, из кожи, которая переливает чуть ли не как радуга.

В Вене пробыли мы всего дня два – я поехал прямо в Москву, а Вася отправился в Крым, где у него образовался свой круг друзей, привлекавших его к себе сильней, чем Москва, где ему не сиделось. С приездом в Москву, приблизительно в мае месяце я узнал, что скоро открывается первая фотографическая выставка. С громадной поспешностью взялись мы с Сергеем Васильевичем готовиться к ней, причем мои снимки, только что привезенные, служили главным украшением наших экспонатов. Стереоскопов на выставке даже не оказалось – и мы были вне конкуренции. Отпечатки же наши на стекле были действительно очень хороши, и нам была присуждена малая золотая медаль, которой, собственно, мы не получили, а получили лишь один диплом на нее.

Тетрадь четвертая

Контора

«Кассирство»

Вернувшись в Москву из нашей итальянско-греческой поездки, я опять принялся за свое «кассирство» в конторе, чем занимался и до моего отъезда года полтора. Михаил Васильевич все больше и больше уходил в свою общественную деятельность. Наши же челноковские дела в конторе, уже находившейся в одном помещении с конторой Шапошникова и Челнокова, оставались без настоящего представителя, так как Сергей Васильевич относился к делам чрезвычайно поверхностно. Если кто-нибудь работал в нашем деле, носившем фирму «Василия Феодоровича Челнокова наследники», то это был все тот же наш неизменный Иван Степанович Курочкин. Наши дела, конечно, мало интересовали Василия Карповича Шапошникова. Дело же наше было ему чрезвычайно полезно потому, что с помощью челноковского кирпича он все усиливал сбыт своего цемента и других товаров. Касса же была одна, что было выгодно и удобно для обеих сторон. Сказать коротко, совместная торговля приносила много пользы и нам, и им, только с нашей стороны в конторе не было настоящего ответственного лица. Вот Василий Карпович и надумал предложить мне должность кассира, что я и принял.

Цены на кирпич стояли высокие, шапошниковское дело развивалось быстро. Наше же, достигнув известной точки, остановилось, так как домашний расход был велик. В моих руках находились деньги обеих фирм, благодаря чему под моим началом оказался И. С. Курочкин, занятой получками по нашим продажам. Такую же должность по шапошниковским делам нес Алексей Иванович Фарисеев.

Про этого человека можно сказать, что он был честнейший, но, пожалуй, и неприятнейший человек. Неимоверное количество яду сидело в этом человеке. Был он большой, рослый, рыжий, с небольшой бородкой, ходил в немецком платье, голову же чесал со средним пробором. Голос у него был скрипучий, говорил же немного в нос, как-то особенно подчеркивая и вытягивая слова, которые из-за своей ядовитости хотел подчеркнуть. При этом был резок, груб и невоспитан. Курочкин наш сравнительно с ним был настоящим аристократом. Фарисееву ничего не стоило во время разговора, который почему-либо ему не нравился, вдруг харкнуть и плюнуть в лицо собеседнику или заявить: «соврамши вас». Конечно, такой преданности, как у Курочкина, на глазах которого мы родились и выросли, от Фарисеева спрашивать было нельзя, но по честности был он безукоризненный человек и потому своей фирмы никому не дал бы в обиду. Что же касается своих хозяев, а главным образом Василия Карповича, он не уважал, не боялся, но служил верой и правдой. Что касается его резкостей, то и сам Василий Карпович не был гарантирован от них. Откуда попал он к нам, не знаю, но прослужил в конторе до самой смерти, случившейся с ним от прогрессивного паралича. Однажды он явился домой заваленный всевозможными самыми несуразными покупками и с этих пор сошел с ума и скончался, прослужив лет 10–15 [товариществу] Шапошниковых – Челноковых и за это время нажив себе хорошее владение где-то в Москве.

Жизнь Ивана Ивановича [Фарисеева] была почему-то сложней, чем у Алексея Ивановича. Он был и бедней его, и долго не женат, хотя и была у него привязанность в их родовом городе, в Малоярославце, где он впоследствии и поселился, отстроив там себе домик. Пришлось ему почему-то жить в Рыбинске, и вспоминается его рассказ о жизни на тамошних пристанях: «Это девка-с, понимаете, в чем дело, день-деньской таскает кули и всячески на черт знает кого похожа. А придет праздник, глядишь, понимаете, в чем дело, она, стерва, всячески шатается с зонтиком, понимаете, в чем дело – с зонтиком». В деле же оба брата были заботливы, любили его, и приятно было прокатиться на Мухинский завод, где все было всегда в боевом порядке. Хоть Иван Иванович первое время и жил там холостяком, но все домашнее хозяйство его блистало чистотой и порядком. То же наблюдалось и на всем заводе. Была у него там и парочка лошадей, и корова, и куры.

Бывало, зимой запряжет он лошадку, и отправимся мы на каменоломни, лежавшие по берегу Москвы-реки. Места там были замечательные по красоте, а около каменоломен будто и не под Москвой. Так «Швейцарией» и прозывали мы их. По реке же было ообенно приятно мчаться на выхоленной лошадке Ивана Ивановича. Оставался я там и в ночевку, и ездил к обедне куда-то верст за десять от завода. И удивительно, какая была там глушь. Даже поп служил обедню в праздник в простых ситцевых ризах, церковь была деревянная, маленькая, и казалось, что ты заехал за 1000 верст от Москвы. Пили мы у попа чай, прислуживали нам его дочери, право, ничем не отличавшиеся от деревенских девок. Крестьянские же хатки до того бывали занесены снегом, что выглядели как снежные кучи, но белый, сияющий на солнце снег и черные ели были изумительно красивы, особенно при закате солнца, когда весь снег розовел, а в теневых местах доходил до темно-лилового цвета. По всему же полю там и тут в отдельных снежинках преломлялись лучи солнца, поражая вас то красным, то золотым, то зеленым лучом. Дивны дела твои, Господи! И нет пределов красоте, рассыпанной по лицу земли.

Управляющим подольским цементным заводом был сослуживец брата моего, Василия Васильевича, по военной службе унтер-офицер Василий Евграфович Савинов. Громадного роста, прямой, умный, без всяких ломаний, красавец с большим лбом, курчавой бородкой. Из каких мест был он – не знаю, но был, как и все наши служащие, из крестьян. Прямо с военной службы попал он в Подольск на завод и великолепно управлял им, расширяя его ежегодно. Завод этот стоял на речке Пахре, и никому никогда и в голову прийти не могло, что можно сделать ее судоходной. Савинов же, на удивление всего Подольска, выстроил барку и посредством ее стал сплавлять по железной дороге мешки с цементом, что значительно удешевило доставку его туда, так как от завода до станции было верст пять.

На двух же сетунских кирпичных заводах находился управляющим Александр Ефимович Смирнов, или Сашка, как его звали у нас в конторе. Это был человек молодой, страшно полнокровный, здоровенный блондин среднего роста. Было ему лет 30, любил он погулять и повеселиться, но дело из рук у него не валилось. Прослужил он что-нибудь около семи-восьми лет и вдруг сошел с ума. Что было делать с ним? Мы не знали тем больше, что в деревне были живы его отец, мать. Выписали их в Москву и объяснили, в чем дело. Старики страшно разобиделись, что на их сына такую охулку всклепали, и, забрав его с собой в деревню, заявили, что там он у них первым женихом будет.

При Мытищинском заводе для топлива устроились торфяные болота. Самое большое было под Троицей и называлось Бобяковское; другое, около Пушкина, кажется, Жариновское. Третье находилось как резерв где-то около Хотькова, но я на нем никогда не был. Производившийся на этих болотах торф под наблюдением Ленина обеспечивал годовую нашу потребность в топливе. Те же болота завелись и при сетунских, и на мухинском заводе. Трудно было нашим управляющим ввести новое топливо. Рабочие, привыкшие к дровам, сильно против торфа сопротивлялись, но постепенно привыкли и уж не хотели знать дров. Впоследствии применялось еще в виде подмоги нефтяное отопление. Были опять разговоры, но ввиду некоторых чисто технических неудобств, оно не могло быть вполне применено к обжигу кирпича, и торф занял первенствующее положение.

Оставался еще один очень мудреный вопрос – доставка кирпича с сетунских заводов в Москву. Они находились в 12 верстах от города. Хоть и проходила верстах в двух от них Смоленская железная дорога и был тут полустанок Кунцево, но пользоваться железной дорогой заводам не приходилось, почему кирпич возили на лошадях, что очень поднимало его стоимость. Тогда Василий Карпович надумал устроить склад кирпича на самой Поклонной горе, откуда Наполеон смотрел на Москву в ожидании ее послов. Было там заарендовано место, выстроены конюшни лошадей на 100 и все, что требовал такой склад. Зимним путем, бывшим значительно дешевле летнего, сюда свозился кирпич, а когда приходило лето, а с ним и строительная горячка, кирпич отсюда отправлялся на стройки в Москву. Мудреное это было дело, так как кирпич продавался и зимой, и нужно было тонко рассчитать, чтобы склад за зиму наполнился кирпичом и поставки были удовлетворены и чтобы летом не запутаться. Василий Карпович же, будучи любителем лошадей, закупал их и изобретал разные повозки и неломающуюся упряжь, которая в конце концов в городе вызывала удивление публики. Однако все это было преодолено и удачно.

Но так как удача вечно быть не может, то дожили до такой неудачи, что никак ее не ожидали. Узнали мы, что на Пресне, под течением Москвы-реки находятся пласты камня, пригодного для фундаментов при постройках. Камень этот получался и в Мухине, и в Подольске, и назывался бутом. Товар был дешевый и громоздкий, а нужный – и вот мы увлеклись идеей в самой Москве добыть этого камня, который сулил большие барыши уж тем только, что был он в самом городе. Не делая особенно больших, а главное, основательных разведок, место это было заарендовано. Начались работы зимой, камень достали, сложили в кубы и начали продавать. Когда же наступила весна, покупатели стали ругаться: от камня осталась одна грязь. Пока лежал он на месте, был он камень камнем, когда же его вытащили на воздух, то, будучи пропитан речной водой, тут же промерз на морозе, а когда оттаял, то и рассыпался в грязь. Так и ухнуло у «Шапошниковых-Челноковых» тысяч 50.

Василий Карпович наш не был способен на увлечения. В этом случае двигала его одна корысть и желание показать людям, какие они дураки, что не использовали такого добра, которое прямо лежало под ногами, дело же показало, где был дурак. Но не ошибается только тот, кто ничего не делает, и в вину потерю этих 50 000 ему ставить нельзя. Если бы дело это вышло, оно дало бы большую пользу.

Товарищество «В. К. Шапошников, М. В. Челноков и Ко»

Тем временем торговое дело Шапошниковых и Челноковых развивалось и крепло; наше достигло своего максимума. Мытищинский завод не упускал случая увеличивать запасы глины, для чего покупалась всякая продававшаяся, пригодная заводу земля. Что купить нельзя было, бралось в аренду, и таким образом стоимость нашего завода была выше стоимости всех шапошниковско-челноковских предприятий. Наше и их дело, торгуя в одной конторе, слились в конце концов как бы в одно дело, участники же его находились в разных к нему отношениях. Вася совсем не принимал в нем участия, а проживал много, Сергей Васильевич относился поверхностно, я был только кассиром, Михаил Васильевич отстранился. Василий Карпович, руководя своим делом, имел почти хозяйское влияние на наше.

Тут со смертью Карпа Кондратьевича нужно было выделить трех шапошниковских сестер, имевших получить по 25 тысяч. Получки наши из конторы были неопределенны, каждый тащил сколько хотел. Хотя и была установлена еще Мишей норма нашего прожития, кажется, в 10 000, но так как все расползлись в отдельное житье, то этих денег было мало, и получался страшный сумбур, грозивший пошатнуть дело. Все чаще и больше стали мы, Челноковы, забираться в карман шапошниковско-челноковского [дела]. Счет наш с ними становился все сложней.

Как выход для урегулирования наших отношений придумали устроить товарищество. Фирма этим возвеличивалась, между собой получался полный раздел посредством паев, и всякий знал, что он может проживать, а дело спасалось от растаскивания и получало большую устойчивость. В то время, уж на самом деле не очень отдаленное, всего лет 30 назад, перейти на положение товарищества было совсем не просто. Надо было подавать прошение на высочайшее имя, а затем начиналась великая канитель, требовавшая денег для оплаты всевозможных пошлин и для привлечения на свою сторону питерских чиновников, которые, при неумелом ведении дела или скупости просителя, могли протянуть такую формальность целые года.

Наше дело задержалось всего месяцев на семь-восемь потому, что в Питере был найден чиновник, приносивший из министерства все дело и дававший объяснение, где и почему оно стрянет. Получив необходимую мзду для подмазки задерживавших пунктов, он получал еще указания и объяснения на случай, если бы появились новые вопросы. Таким образом, ездить в Питер приходилось частенько, кажется, теперь уж не припомню, главными ездоками туда были Михаил Васильевич и Сергей Васильевич. В Москве же шла тоже большая работа по передаче всей нашей большой недвижимости посредством купчих на имя товарищества. А так как продавалась она от нас и нам же, то, понятно, было нужно понизить стоимость недвижимостей, чтобы платить меньше крепостных пошлин. Это дело делалось с нотариусом.

Итак, нужные пружины работали и там, и тут. Теперь не припомню, в каком месяце дело это закончилось, только в газетах появилось объявление о вновь народившемся, Высочайше утвержденном товариществе под фирмой: «В. у. Товарищество В. К. Шапошников, М. В. Челноков и Компания для производства и продажи строительных материалов с капиталом в 625 тысяч рублей». Учредителями были Василий Карпович, Михаил Васильевич, Сергей Васильевич и я.

Через несколько времени мне была доставлена толстая книга, содержавшая все 625 паев, бывших по 1000 руб. Все пришлось мне как кассиру подписать, – помню, как это было скучно! – а потом раздать по рукам по тому расчету, какой Михаил Васильевич сделал на основании наших книг. Меньше всех получал Вася, так как болезнь его стоила ему уж тысяч 12, потом Сергей Васильевич, потом я. На мою долю пришлось 72 пая. У Миши была тоже не круглая цифра. Тогда мы с ним уговорились округлить свои, а неровности присоединить к паям Василия Васильевича, и таким образом у меня оказалось 70 паев. Самым крупным пайщиком вышел Михаил Васильевич, получивший наши паи, затем по делу Шапошниковым – Челноковым, да сестрам братьев Шапошниковых выдали по 25 и таким образом выделили их по завещанию Карпа Кондратьевича.

Все мы стали самостоятельными, имея каждый свой капитал на руках. Директорами правления выбрали, так как настоящих выборов и быть не могло, все тех же. Директором-распорядителем стал Василий Карпович, а Сергей Васильевич и Петр Карпович при нем директорами. Я как был, так и остался кассиром. В самом же производстве дела, понятно, никаких перемен не произошло. Дело как шло, так и продолжало идти. Фирменным Новым Годом осталось 1 ноября. Выдача дивиденда за прошлый год производилась с этого числа. Выдавали мы по семь процентов, что было для всех хорошо. На мою долю в год приходилось 4900 рублей, да кассирского жалованья 1200, итого – больше 6000 рублей на одного. Можно было скакать по заграницам и жить без задумки, что я и делал.

Учреждение товарищества совпало с усиленной стройкой Москвы, почему дела его шли шире и выше. Кирпича производилось уж до 40 миллионов в год. Цемент завоевывал все большую известность, хоть и приходилось выдерживать сильную конкуренцию с богатой и старой фирмой Вогау[121]. Но изобретательный ум Василия Карповича нашел верный путь к распространению наших товаров – это комиссия, которая уплачивалась всякому и каждому посреднику даже тогда, когда он об этом и не думал. Главные посредники оказались архитекторы. Как только появлялся к нам покупатель, то сейчас же объяснял, кто у него архитектор. Имя его записывалось и в специальной книге заводился счет на его имя. В счет этот вносилась вся поставка: столько-то кирпича, столько-то цемента, столько-то других товаров. Перед Рождеством каждому из этих господ выписывался счет, причем за каждый товар полагалась и своя комиссия с пуда или с тысячи, и таким образом набиралась некоторая сумма денег, которые вместе со счетом опускались в конверт с адресом получателя.

Набиралась в конце концов такая кипа конвертов приблизительно в пол-аршина вышиной. Конверты отдавались артельщикам при разносной книге, получатель расписывался, не зная в чем, а когда открывал конверт, получал сюрприз к празднику. Те, кто забирали мало, и получали мало, были такие, что причиталось им по рублю или по два, но бывали и такие, что получали сотни и тысячи рублей. Те, кто получал мало, осведомлялись о способе нашей конторы, и в наступивший сезон, конечно, старались проводить на стройках наш товар, в чаянии к Рождеству заполучить сумму посолидней, а те, кто получал помногу, – это были уж наши старые клиенты. Замечательно, что за всю нашу практику таких конвертов было возвращено только два. Таким образом, способ наш оказался верным, и мы не могли наготовиться товару. Да и вообще требование его было громадно, так как Москва приступила к постройке небоскребов, и население ее росло, как нигде в мире. Ежегодно прибывало пять процентов жителей, считая и проценты на проценты.

Между особенно усердными проводителями наших товаров, как припоминаю, был архитектор академик Быковский, имевший всегда громадные стройки в клиниках, университете и других казенных местах. Но, несмотря на свои преклонные годы, голову, убеленную сединами, постоянные громадные работы и известность, он всегда нуждался в деньгах. Не то ему дамы становились очень дорого и любил он кутнуть, не то карты его занимали, но не диво было, приехав утром в контору, застать его скромно сидящим в кабинете Василия Карповича в ожидании его появления. В таких случаях Василий Карпович поспешно прибегал ко мне, брал несколько сотен рублей самыми скверными деньгами и исчезал. После чего и Быковский боковым входом, чтобы не попасть кому на глаза, испарялся. Благодаря этому поставки в клиники и университет были всегда за нами, и никакой Вогау выбить нас оттуда не мог.

Я употребил выражение «скверные деньги». В то время действительно в торговом мире были деньги разные. Лучшие были кредитные, потом купоны от процентных бумаг, затем серии и, наконец, процентные бумаги. Кредитные получались почти только с казенных мест, а остальные деньги – иногда прямо фантастические! – были оборотные деньги частных покупателей. Деньги эти получались таким образом. Покупатель брал нужное количество кредитных денег и шел на Ильинку к менялам, которыми были преимущественно скопцы. Здесь он покупал купоны, получая их с прибавкой против кредитных денег больше на несколько процентов, нам же платил ими рубль за рубль.

С сериями было выгодней: их покупали в казначействе, причем купон, находившийся на них, учитывался по день покупки. Покупатель же, придя домой, купоны резал и приносил нам в уплату уже резаные серии, и это было дело его фантазии, как он желал всучить их нам. Приходилось торговаться: я давал свое согласие скинуть ему месяца три вперед, то есть половину купона, он же настаивал, чтобы я брал без полугода. Словом, выходил торг из-за денег, но ни я, ни он в убытках не оставались: он наживал на деньгах не меньше 30–40 копеек с серии в 50 рублей, у меня же была всегда возможность такую стриженую серию сдать полным рублем, то есть по 50 рублей, по какому бы расчету она ни была принята. Сплавлялись эти деньги как комиссионные архитекторам, так как дареному коню в зубы не смотрят, а то извозчикам, развозившим наши товары по Москве. За расчетом являлись они каждую субботу, им выписывался по книгам их заработок, и эти люди получали все, что им приходилось, в любых деньгах. Шли они у них на покупку сена, овса для лошадей, на трактиры для работников и на их содержание. В конце концов все бывали довольные, а контора наша за год от этих «скверных денег» имела еще пользу в виде одной-двух тысяч рублей.

Процентные же бумаги получались покупателями при залоге дома в кредитном обществе. Это был уж самый скверный сорт, так как мало того, что приносили их резаными, но еще норовили всучить по какому-либо невероятному курсу. Часто с такими плательщиками приходилось вспоминать выражение П. П. Боткина, что «всегда лучше получить, чем не получить». Бывало плохо в этих бумагах то, что они были крупны, большой частью по 1000, а то и 5000 лист. Были они трудно подвижны, и сбывать их надо было умеючи. Пользы от них нам не бывало, но и на убыток жаловаться не приходилось. Чаще приходилось их выдерживать в сейфе, чтобы они обросли купонами, или выждать момента, когда курс на них поднимется. Таким образом, кассирство мое не было безжизненной получкой и отдачей денег, а была в нем и некоторая игра ума.

По всему рассказанному, дело наше под весьма коммерческой рукой Василия Карповича шло вперед и развивалось великолепно. Но для меня впереди никакой перспективы на изменение моего кассирского положения не предвиделось, так как директорские должности распределились под влиянием Василия Карповича между его братом и зятем. За свое директорство они, конечно, получали какое-то довольно солидное вознаграждение. Пайщиками же были два брата Шапошниковы, три их сестры, из которых две были [замужем] за моими братьями, да нас четыре брата, из которых лишь я да Вася не были связаны с шапошниковской семьей. Таким образом получалось, что три наших директора заняли чисто директорское положение. Никаких общих собраний, понятно, не собиралось, доставлялись нам кратчайшие отчеты, в чем мы и расписывались – и дело кончалось получением семи процентов дивиденда, и все тут. При таком положении мне предстояло вековечное кассирство без какого-либо влияния на самые дела. Михаил Васильевич совершенно устранился, Василий Васильевич ничем не интересовался, а Сергей Васильевич душой и телом продался Василию Карповичу и не хуже Петра Карповича смотрел на все его глазами.

И вот тут-то случилось обстоятельство, черным пятном легшее на братьев Челноковых. Уж не знаю почему, но Василию Карповичу пожелалось избавиться от нашего Курочкина. Вероятно, он полагал, что старое вино в новых мехах хранить не приходится, что Курочкин уж по своей «старофасонности» не подходит к нашему новорожденному товариществу. Василий Карпович стал на должности продавцов брать немцев. Один из них был Жасмин, приятель Петра Карповича, другой – Лембах. У Курочкина стали постепенно работу отбирать. Стоит, бывало, старик в конторе и не знает, что делать. А еще и не особенно он был стар, лет 60 было ему, а здоров был так, что дай Бог каждому, и очень подвижен: только посылай его, а он и рад. А содержание получал какое-то пустячное, всего 100 рублей в месяц.

В это время наступал его 45-летний юбилей, как он служил у Челноковых, поступив еще к деду моему совсем молодым мальчонкой. По этой причине, по моему настоянию, был Курочкину устроен обед в «Эрмитаже». Позвали его брата с семьей, его жену, детей, и всех управляющих заводами, и московскую контору. Поднесли ему образ в серебряном окладе и бумажник с 500 рублями – больше директора наши не отпустили, – а кроме того, вложили бумагу, что братья Челноковы будут выплачивать ему эту сумму до совершеннолетия сына, если б даже Курочкина не стало. За обедом чествовали его, как полагается, Михаил Васильевич говорил и благодарил, Курочкин плакал, было очень трогательно. В конторе, помнится, перед обедом и молебен служили. Словом, все сделано было честь честью.

Прошло это торжество, и через сколько времени не помню (было оно по весне) Курочкин перестал появляться в конторе. Что такое? Узнаю, что Василий Карпович ему от должности отказал, правда, кажется, оставив ему его содержание. Вот тебе и раз! И мы никто даже слова не проронили против этого гнусного поступка Василия Карповича. Поехал я проведать старика и застал его сидящим у завалинки его дома, находившегося поблизости Сокольников. Разом стал он какой-то маленький. Обрадовался мне, чуть не плачет, а вид такой, что «никому я теперь не нужен». И с этого времени пошел старик скорыми шагами к могиле. По-видимому, и болезни какой-либо у него не было, а сердце стало работать хуже и хуже, к Рождеству открылась водянка.

Приехал ко мне в контору сын его Николай сообщить, что дело плохо, будут соборовать вечером, просит, чтобы я приехал. Конечно, я полетел к ним. Курочкин в полном сознании, после того как спустили ему целое ведро воды, лежал с восковой свечкой в руках. Поп делал свое дело, пособоровал, причастил, я с ним попрощался, а на другой день приехали мне сказать, что он скончался. Вернейший нам человек, наш хранитель, умер, потому что Василий Карпович его прогнал. А мы в своем деле не имели даже такого влияния, чтоб отстранить этот убийственный поступок.

Единственное желание старика было, чтобы похоронили его на Алексеевском кладбище[122], бывшем недалеко от его дома, где игумения и вся братия были с ним приятелями, да и кладбище было одно из лучших в Москве. Как только дошла до меня весть, что скончался наш Курочкин, послал я кого-то из служащих в монастырь, велел купить там место ближе к одной из церквей, выстроенной из нашего кирпича и бывшей причиной таких дружеских отношений Курочкина с монахинями. Начались панихиды, потом похороны, поминки. Всем этим распоряжался брат его Александр Степанович, которому я, не спрашивая наших директоров, дал приказ делать все по-хорошему, за счет товарищества, желая хоть этим искупить нашу вину перед стариком. Мне представляется теперь, что не откажи ему Василий Карпович, старичок наш, как заведеная машина, жил бы и жил около конторы. А тут разом оборвали все нити, привязывавшие его к жизни, благодаря чему и сама жизнь оборвалась.

Слов нет, Василий Карпович как директор-распорядитель был незаменимый человек, но сухость его, вся жизнь, пропитанная одним расчетом, ради которого он готов был идти к цели (то есть к деньгам), не считаясь ни с чем, делали его просто противным. В то же время он обладал даром облещать нужных ему людей прелестью обхождения, вниманием, даже щедростью, но как только человек переставал быть ему нужен, он его уже больше не замечал, уходя весь в свою скаредную сухость.

Скончался наш Курочкин, оставив жену свою Марфу Егоровну и двух сыновей. Старшему, Николаю, было лет 15, это был красивый и здоровый парень. Второй же, Валентин, крестник нашей Елены Васильевны и названный почему-то в честь Валентина Шапошникова, был хилый и слабый ребенок. Учились они в Александровском коммерческом училище. Средства вдовы были невелики, но существовать она могла. Заключались они в постоялом дворе, выстроенном на арендованной земле. Тут же находился и домик двухэтажный, в котором жил Курочкин. Нижний этаж занимался извозчиками, возившими наш кирпич, и весь двор арендовался нами для той же цели.

Происхождение этого двора относится ко времени, когда Курочкин женился в третий раз. От деревни он окончательно отбился, а был у него там дом и целое хозяйство, которым теперь пользоваться он не мог. После второй жены, прожившей с ним не больше полутора годов, осталось ему немного денег и приданое в виде образов, серебра, тряпья. Третья жена принесла тоже что-то. Собрал Курочкин все это добро, дом перевез из деревни на арендованную землю. Что нужно было, кирпича и всякой всячины для постройки дома, дали ему мы, взяв двор в аренду. Арендной платой он рассчитывался с нами и в конце концов через несколько лет расплатился, и имущество это стало приносить ему тысячи полторы-две в год. Вот с этим-то доходом и осталась Марфеня и теми 500 рублями, которые были обещаны Курочкину на юбилее.

Марфеня же была человек скромный, очень стеснявшийся, почему после смерти мужа почти не показывалась нам на глаза. С большим трудом поднималась она за получением своей пенсии. Удивительно она была порядочный человек, происходя из староверческой мелкомещанской семьи Доброхотовых. Помню еще ее отца, старика с умными глазами и седыми волосами, в сюртуке не то русского, не то немецкого покроя. Жили они в Сыромятниках, в своем уютном маленьком домике. Всюду образа, всюду лампадочки. Чем жил старик, не знаю, но припоминаю теплую и уютную обстановку этого, отошедшего в века жилища старообрядца рогожского толку.

Марфеня была особенно дружна с холостым братом Алексеем, и по лицу были они сильно схожи. Люди простые, добрые, были рады покурить – запрещенный староверческий плод был сладок. Любили посмеяться смехом веселым над всякой пустой пустяковиной, без издевательства, без насмешки. Хорошие были люди, и когда был я мальчиком, любил раскурить с ними «окурище», то есть большой окурок, кем-то брошенный. Но золотой поток уносил меня от этой немудреной среды, полной своей немудреной прелести. Немного прошло времени, как люди эти, прежде такие близкие, стали вдруг умаляться передо мной, чуждаться и постепенно уходить в какую-то свою скорлупу, чувствуя во мне не своего человека. Я же был все тот же, только карманы, набитые золотом, производили это отчуждение. И чем больше я богател, тем дальше отходили эти люди, и в конце концов потерял их из виду.

Дети Курочкина выросли уж не на моих глазах. Спустя время узнал я, что старший, кое-как окончив ученье, попал красивым и сильным молодым человеком на службу к товариществу Шустова, вошел в одну из семей их, понравился дочери и стал зятем этих богачей. Но недолго поиграла им дочь богача, выбрала себе другого и развелась с Николаем. Шустовы, однако, были настолько приличны, что не расстались с бывшим зятем, дали ему только другую должность, из-за которой он почти все время бывал в разъездах, преимущественно по Сибири. Они не одобряли действия их дочери и всегда ласкали Николая. Мне самому не пришлось близко его знать, знаю только, что со мной он бывал преувеличенно почтителен. Леничка же говорила, что с матерью был он груб и при очень хороших заработках у Шустовых, а потом и в положении зятя, будучи великолепно обеспечен, не давал ей ни гроша.

Валентин представляется мне гораздо более интересным человеком, хотя знал его еще меньше. Ребенком был он очень болезненным. Не знаю, доучился ли в своем училище. Были же у него хорошие музыкальные дарования, чуть ли не был он в консерватории, которой тоже не кончил. Играл он на скрипке. Почему не кончил? Бог его знает, только юноша этот стал опускаться, стал пить и пошел со своей скрипкой по трактирам и кабакам, играл за хлеб, играл и за водку.

Двоюродный брат его, Доброхотов, тоже был музыкант. По-видимому, эти два музыканта дружили и во время революции пятого года создали так называемую «Русскую Марсельезу», положив на музыку: «Мы жертвою пали в борьбе роковой». Гимн этот имел громадный успех и, вероятно, до сих пор поется в нашей несчастной России и, пожалуй, в голову никому не приходит спросить, а откуда взялась эта музыка. А создали ее два мальчугана, из которых один был трактирным скрипачом, игравшим за стакан водки[123].

Валентин совершенно скрылся с глаз моих и вынырнул лишь во время войны, когда Леничка обратилась ко мне по просьбе Марфени как-нибудь спасти Валентина от войны, куда уж его собирались отправить, несмотря на слабые легкие и общее очень плохое состояние. Я велел прийти ему ко мне, познакомился с ним. Оказался он очень скромным, болезненным человеком, уже женатым на какой-то курсистке, имевшей порядочные средства. Любя его, она употребила все усилия и удержала его от пьянства и вывела к хорошей жизни. Не знаю, что он делал, учился ли дальше музыке или где-либо служил. С моей стороны я вошел в его положение со всей энергией. Было назначено освидетельствование, он получил полугодовой отпуск, там еще [один], и в конце концов освободили от военной службы.

Был ли Николай на войне, не знаю, думаю, что у того не было причин уклониться от нее. Недавно в Берлине от Шустовой узнал, что находится он в Москве и благополучен. А от Ленички с год назад имел письмо, она сообщала, что старуха Марфеня была у нее и велела всем нам кланяться. Еще до войны или во время ее она продала свой двор тысяч за 12, внесла, по-видимому, какой-то вклад в свое Рогожское кладбище, получив при нем квартирку, и предалась богомолью. Там, должно быть, и доживает старушка в мире и тишине свой век, только если варвары ХХ века не нарушили и этого мирного пристанища и не повыгоняли на улицу этих чистых сердцем людей.

Наружность ее была самая обыкновенная. Обыкновенный женский рост, скорей полная, чем худая, вся какая-то округлая, лицо круглое, сильно испорченное оспой, круглые серые добрые глаза; на седых, гладко причесанных с пробором волосах платочек, надетый косынкой; на плечах, тоже косынкой, темная рисунчатая шаль, и широкая темная юбка. Вся круглая, мягкая, и в движеньях мягкая, и мягко бежит по пустому поводу, и мягко кланяется спиной за ласковое слово, и мягко смешливая из-за всякой шутки. Не в пышных хоромах создаются такие типы. По-своему прожили они век с Курочкиным в скромном довольстве, не гонясь за большим, творя большое дело охранения осиротевшей семьи, и охранили, оставшись тем, чем были, – чистыми и честными. Не их вина, что выращенные на их глазах птенцы разлетелись по поднебесью и в бурю рухнули и обратились в ничто.

В это время контора наша перебралась в Милютинский переулок. Наша квартира в доме Лангового была особенно хороша, находясь над конторой. На самом же деле этаж наш был деревянный, старый, а потому и холодный. Мы решили искать себе квартиру и нашли на Тверской в только что отстроенном доме Молчанова. Молчановский дом был один из первых больших квартирных домов, выстроенный на европейский лад. Эта квартира была действительно очень приятная и удобная, хотя было в ней всего шесть хороших комнат, в том числе одна для прислуги. У меня оказалась большая светлая комната, которую я и взялся обставлять на франтовской манер, перегородив ее на две штофной портьерой. В одной половине был мой кабинет, в другой спальня. Мебель красного дерева выписал я из Мытищ и обил ее тем же темно-красным штофом. Комната получилась очень красивая. Таким образом, только на 29-м году я устроился совершенно комфортабельно и красиво. Хоть в доме у Лангового у меня была хорошая комната, но обставлена она была, что называется, «с борку, с сосенки».

С учреждением товарищества наша контора во дворе дома Лангового на Мясницкой перестала отвечать нашему новому положению, нужно было что-нибудь пофрантовей. По этой причине в нижнем этаже дома Шапошниковых была переделана на контору одна из квартир, но и тут просидели не особенно долго. Верхняя квартира, в которой при Карпе Кондратьевиче жили Шапошниковы, освободилась: там после его смерти жил нувориш Шоршоров, он купил себе [квартиру] у кн. Голицына и переехал. Громадная квартира стала свободна. Она была разбита на две половины.

Передняя, гостиная и столовая Шоршоровых были соединены в одну большую комнату, тут поместилась контора. От залы был отрезан конец под кабинет Василия Карповича. По другую сторону коридора, в бывшей спальне Карпа Кондратьевича, устроился кабинет Петра Карповича – так сказать, отделение по продаже товаров. Рядом с этой комнатой находилась другая, где сидел Алеша Воронцов, служивший у Шапошниковых – Челноковых с мальчиков. Он заведовал теперь складами и поставками. Рядом с этой комнатой находилась касса, то есть мое пристанище. Была еще одна комната без назначения и столовая, где все служащие завтракали и пили чай.

Вид у конторы был величественный. В первой комнате было пять окон, перед ними стояли парные конторки, за ними конторщики. Все писало, строчило – машина работала. Уж не знаю, какими соображениями руководился Василий Карпович, но и самый дом он скоро продал товариществу. Видимость получилась великолепная, да и дело переживало редкостное время. Отбоя не было от покупателя, годовая польза выражалась уже в сотню тысяч рублей. Только польза эта выражалась не в деньгах, а росло количество сараев, так как все прибавлялось производство кирпича, рос инвентарь, рос склад на Поклонной горе, прибавлялось количество лошадей, сбруи, телег, покупались земли, болота. Правда, и в кассе всегда лежало не меньше 50 000 рублей, а то переходило за 100 000. Но против этих денег были и долги, держались же они для душевного покоя, чтобы были готовы на всякий случай.

Фирма наша гремела на всю Москву, и не удивительно было, что и меня, и Петра Карповича считали женихами первой руки. Тут-то и произошло то обстоятельство, что Анна Ивановна Санина вообразила, что я очень заинтересован ее дочерью, а я, убоявшись сего союза, удрал в Ниццу, то есть в мою вторую заграничную поездку.

Мытищи

Печальная жизнь в Москве сменялась радостным переездом на дачу. Там была воля и свободный воздух, а больше всего – комаров. Дача стояла на болотистом берегу Работни, почему вечерами и под утро туманы подползали и поднимались иногда до нашей верхней террасы. Комаров было невероятное множество. Чтобы спать, приходилось жечь можжевельник до тех пор, пока глаза открыть становилось невозможно. Тогда открывались двери и окна, выгонялся дым, а с ним вместе и комары, после чего все закрывалось и можно было спать. Впоследствии нами был куплен другой берег реки, произведены большие осушительные работы, тогда туманы и комары пришли в норму.

С появлением нашим в Мытищах у нас установились добрые отношения с сельским священником Иваном Ивановичем Воскресенским, а он дружно и хорошо жил со своей тихой болезненной женой. Раньше она была страшная пьяница, а теперь переживала последствия этой болезни. У них был при церкви большой сад со множеством ягодных кустов: малина, клубника, яблоки, огород – все, как полагается в хозяйстве сельского священника. А главное украшение сада была старинная, громадная, развесистая липа кустом. Под ее низко спустившимися ветвями стояли стол и скамьи. Здесь совершалось чаепитие и вообще всякое времяпрепровождение.

При батином доме было еще свободное помещение, которое занималось мировым судьей Рукиным. У него была большая семья, с Надей и Олей во главе, с ними мы были знакомы, но они скоро перестали снимать эту дачу, и на их место сели Русаковы, жившие там впоследствии много лет.

Сам батя был хороший человек и хороший священник, без всякого ханжества. Сколько было ему лет – никогда нельзя было сказать; сколько я его ни знал, всегда он был бодрый человек, блондин с ясными глазами, роста выше среднего. Служил он великолепно, чему помогал его тенористый голос. Сильно его огород страдал от ворон с воробьями. Он измышлял всякие силки и приемы, чтобы от них избавляться, но признавал только одно радикальное средство – ружье. Возьмет батя у нас ружье и палит по своим врагам, хотя священникам такие дела не позволялись. Прищурит он как-то особенно один глаз, улыбнется и скажет: «Ну, ничего, авось не увидят» – и палит.

По части рыбной ловли он был тонкий специалист, и для него это было величайшее наслаждение. Заберет, бывало, свои принадлежности, и в старом подряснике и шляпе грибом отправляется на бочаги[124]. А бочаги лежали в глуши Лосиного Острова – старинного леса, зачинавшегося от Сокольников, тянувшегося, немного отходя от железной дороги, до наших Мытищ и уходившего куда-то вдаль, говорили, до самого города Богородска. Это не был лес, а какая-то хвойная стихия. Древние сосны высились над головами, аж шапка валилась, если хотел взглянуть им на вершины. Перепутались сосны с такими же старыми елями, рос орешник целыми островами, заглушая низы деревьев. Буреломник с вывороченными и несуразно задранными корнями попадался часто. Сухоподстойник[125] еще стоял, другой валялся и гнил в зеленых папоротниках, кусточках черники и брусники. Ландышей, земляники было – не разогнешься, коли собирать, а крупные были цветы и ягоды за редкость. Находили мы здесь ранней весной душистую фиалку и орхидею. Настоящую орхидею, цветок ее был не крупней фиалки, но причудливый и душистый запах ее был особенный и приятный. По ветвям скакали белки, а мы, попав туда, аукались и кричали, нарушая тем таинственную тишину леса-старца.

Но лес этот, спустя годы, сильно пострадал от налетевшего страшного урагана[126], положившего тысячи этих гигантов. Местами от него не осталось и следа, в том числе и в том месте, куда мы чаще всего ходили. Бегали и лежали в глуши этого леса. Любил батя ловить там рыбу, хоть комары и оводы изъедят ему и руки, и шею, и лицо. Бочаги же были круглые прудки, берега их заросли болотцами, и были в них окна. Горе тому, кто попадет в такое окно. Верная смерть настигала того. У бочагов и окон не было дна, глубину их никто никогда не измерил, а бережок был жидкий, и сколько за него ни хватайся – опоры найти невозможно. Но батя наш знал такие места, где можно было пройти безопасно и мирно рыбу ловить в чистой, как хрусталь, и холодной, как лед, воде. Ловились же окуни длинней кисти руки, а щуки попадались по полтора пуда. Один раз и я с батей был в этих местах. Было там что-то первобытное, куда еще не проник запах европейской культуры. Только в России в 20 верстах от столицы можно еще найти такие чудеса. Думается, что и теперь там все осталось по-старому, так как ураган, кажется, не коснулся бочагов.

Колокольня нашей церкви прозывалась «мытищинской редькой». Далеко ее было видно, была она высока, кругла и вместо купола перекрывалась закругленной крышей зеленого цвета. Едем из Москвы, или Болышева[127], или еще откуда. А, вон «редька» показалась, значит, чувствовали себя как бы дома. Чем больше мы становились, тем больше узнавали батю, и всегда любили и уважали его. А у меня были с ним свои цветошные отношения. Когда у него поселились наши Русаковы, то отношения стали еще ближе.

На новой земле на берегу Работни по ту сторону, когда дела наши окрепли, была выстроена новая большая дача в стиле старых помещичьих домов с колоннами, великолепными паркетными полами и прибором (ручками дверей и окон) какой-то московский первоклассной фирмы Шмейля, великого мастера. Мы поселились там, а дачу отца отдавали внаймы Сырейщиковым. После женитьбы Миша поселился на отцовской даче, мы же все жили на новой. Потом Миша поселился на новой даче, а мы все жили в Перловке. Наконец Миша пожелал жить зиму и лето на новой даче, и она была приспособлена для зимнего жилья. Тут мы захотели жить на старой даче, Сырейщиковы перекочевали на перловскую ферму и жили там долго, пока мы не купили эту ферму. После этого Сырейщиковы перебрались в Пушкино и жили там до смерти их отца. Батя наш подружился со всеми – и с Сырейщиковыми, и с Русаковыми, особенно любила его наша Лиза.

А Мытищи все росли. Дачник проникал всюду. Завод наш сильно увеличился, появилось еще два кирпичных завода. Выстроился громадный лесопильный завод, потом вагонный завод. Наши мирные Мытищи превращались в целый фабричный район. Нас это не касалось, так как мы первые там устроились и успели захватить левую сторону железной дороги больше чем на версту, и там было наше собственное отдельное государство. На церкви же это отзывалось сильно – она богатела. Мишу выбрали старостой, управляющий заводом Александр Иванович Ленин был помощником. Работа бати увеличивалась, а положение его становилось все трудней, так как население стало главным образом фабричное, относившееся прежде к духовенству хорошо, а ближе к пятому году все хуже. Тем временем он был назначен благочинным. В его приход попала и Перловка – большое дачное место с богатыми москвичами. Дел у бати стало по горло, богател и он.

В его благочинии находилось село Тайнинское, тоже дачное место, с церковью, помнившей Грозного Иоанна. В ней было сохранено его Царское место, были целы пруды его дворца и живы несколько вязов и ив редкой старости. Церковь же была в большом упущении, в подвалах ее без призора валялось старинное церковное имущество, а между ним много разных икон. Образа были разные, но я сам видел между ними образа резные по дереву, что одно свидетельствовало об их интересности и древности. Происходил такой беспорядок оттого, что поп был пьяница. Не диво было увидеть его в драном подряснике, и грязном подряснике, и скверной шляпе, мерящего ширину улицы, а то и просто в канаве. Хотя и был поп великий пьяница, однако не без предприимчивости.

В Перловке поселилась очень богатая старушка с дочкой почти такого же старого вида. Это была Анна Семеновна Четверикова, рожденная Лепешкина, в семье которой сильно гнездилась церковная благотворительность. Поп это проведал и стал охаживать ее, а она стала помогать церкви. Но попу все было мало, и он придумал некий трюк. Он отправился в подвал своего храма и выбрал там очень старинный образ Божьей Матери. Никто не знал, что там валялось, да если кто и знал, то от поповской выдумки никому плохо не должно было быть. Выбрал поп образ и приладил его где-то в глухом месте старинного царского парка – и молчит. Вдруг кто-то на образ наткнулся, бегут к попу – кричат – «Явленный образ!» Поп поднял трезвон, крестный ход, служит молебен, несут образ в храм, со всяческими почестями устраивают его в нем. Пошли молебны, молва ширится, чудеса какие-то пошли. Четверикова уж там, заказала драгоценную ризу, храм отделывает, а причет руки потирает, денежки заколачивает. Наш батя должен в консисторию подавать сведения обо всем, что в приходах творится. Дивится он «чуду в Тайнинском», стал справки наводить – тут все и открылось, попа турнули, а что с образом случилось, не знаю.

Батя же стареть стал, и вся эта канитель ему наскучила, да и денег нажил, вероятно, порядочно, захотелось места попокойней. А тут освободилось такое в Косине, где Святые озера, его туда и назначили. Косино недалеко от Москвы, а озера – те же мытищинские бочаги. Что-то бездонное, связаны они с какой-то легендой[128], которой, к сожалению, не знаю. Искони веков ходят туда паломники и почему-то бросают деньги в озеро. Летом там много дачников, есть и фабрики. Между прочим, была там фабрика А. М. Горбачева, а летом паломники да приезжие из Москвы попов донимают. Попов было там несколько, народ они завистливый. Попал наш батя в такую кашу, что беда. Молебны заели. Он назад просится – нельзя. До того дело дошло, что здоровье падать стало, да и тоска по Мытищам, где прожил он больше 30 лет. Он хлопотать, видно, хорошо заплатил в консистории – вернули старика назад.

А тут подошел 1905 год. Народ на фабриках с цепи сорвался. Не может батя на улице показаться: либо насмешки, либо свистки, либо какую-нибудь гадость устроят. Наконец ворвались к нему в дом, говорят: «Иди, поп, на колокольню трезвонить». Он их погнал, человек был мужественный и стойкий, но с массой ничего не поделаешь, схватили его мерзавцы и поволокли на колокольню, веревку к руке привязали, да и мотают ей – будто сам поп звонит. Это происшествие так потрясло старика, что недолго жил он после этого, стал хворать, хворать и умер, в самый день после службы в Мытищах на Благовещение: отслужил обедню, попрощался с прихожанами, вернулся домой, лег под образа и тихо скончался. Во время прощания вся церковь плакала. А больная жена его пережила и к родственникам в Пушкино уехала, только опять сильно пить стала. Это плачевная история об единственном бате, которого мы все любили и уважали.

В Мытищах начинался водопровод, снабжавший Москву водой. От села до святого колодца шла старинная березовая аллея на добрую версту. Была легенда, что ударила молния, и на том месте, где она ударила, образовался ключ, и была над ним выстроена часовня. Раз в год, летом туда совершался крестный ход. Интересно было проникнуть внутрь этой часовни. Там находился круглый резервуар сажени три в диаметре, и стояла в нем на большую глубину такая чистая вода, что ее почти не было видно: если шевельнуть ее палкой, пойдут волны, тогда только ее и увидишь. Таких резервуаров было несколько, а один был очень большой, вода из них направлялась в трубы и шла в село, где находилась водокачка. Чтобы вода не могла задохнуться, над этими трубами были выпущены на поверхность земли трубы с круглыми крышками в дырах. Когда мы впервые увидели эти штуки, то отец назвал их «чертовыми перечницами», так это название к ним и прилипло. Из труб вода поступала в резервуар водокачки фонтаном в аршин толщиной, но невысокий – много, если она била на аршин, скорей это был круглый водопад. Шум стоял по всей водокачке, и было очень красиво.

Рахмановы

Семья староверов Рахмановых, шапошниковских родственников, жила еще по старинному укладу. Старший в роде был полным распорядителем во всех делах рода. Все капиталы, все дела и имущества были в его полном и бесконтрольном распоряжении. Глава семьи содержал ее, как хотел.

Я еще помню Карпа Ивановича. Седой был, с длинными волосами, почти как у попов. И брови были у него громадные, как лохматая щетка, и вообще он производил на меня впечатление человека страшного. Может быть, он был человек и хороший, но каково-то было целому роду плясать по дудке такого человека. Если б наружность его отвечала внутренним качествам!

Рахмановы, как и Солдатенковы, играли в расколе крупную роль, только на разных амплуа. Рахмановский период, так сказать, предшествовал солдатенковскому, причем последний можно считать культурным, а первый – архаическим. Рахмановых надо считать староверами-фанатиками, обладавшими, кроме громадных богатств, еще и безграничным доверием староверов, бывших совершенно некультурными, а исключительно фанатиками.

Во времена Филарета на них было поднято настоящее гонение: людей хватали и без суда и следствия выбрасывали в Сибирь, а имущество их конфисковывалось. Современники Филарета считали митрополита чуть ли не святым. В семьях, как Мякишевы, о нем говорили с благоговейным трепетом: какой он был маленький и какие у него были ручки маленькие, почти как у ребенка. А я думаю теперь, до чего у людей глаза были замазаны, что не видели в этом маленьком человеке этого великого, совершенно с христианством ничего общего не имеющего, зверства. Был он, вероятно, и любитель дешевых эффектов. На ту публику производила сильнейшее впечатление его речь в Великую пятницу. Стоя у плащаницы, он обратился к молящимся со словами: «Братие, что сказать вам» и, указуя на плащаницу, добавил: «Спаситель во гробе – будем плакать». И люди рыдали! А то, что целые семьи самых верных России людей гноили в Сибири, об этом никто и пикнуть не смел – и все это относилось к его «святости». Времена и нравы изменчивы, куда людей повернешь, туда, как бараны, и прут, а говорят, что созданы по образу и подобию Божьему! Если он таков, как Филарет или как толпа, то какой же это Бог?

Храмы Рогожского кладбища стояли запечатанными в течение десятков лет. Их открыли только при Николае II после Манифеста 17 октября[129].Староверов оставляли в покое, но никто из них не мог быть покоен за свою судьбу, за свое состояние – и Рахмановы явились хранителями капиталов людей, особенно боявшихся за свою судьбу. Рахмановы играли исключительную роль благодаря своему богатству и умению вовремя и кого нужно подкупить. Доверие было безгранично, так как в деле этом главную роль играла тайна. Как Рахмановы справлялись с таким ответственным делом, Бог знает, но жалоб и впоследствии на них не слышалось. Собственники же доверенных капиталов, попадая в Сибирь, часто погибали еще по дороге или просто затеривались в дебрях Сибири. Что же было делать Рахмановым? Конечно, их личное состояние от этого только росло и было так велико, что артельщиков Государственного банка, где хранились их капиталы, в наказание сажали стричь рахмановские купоны. Пальцы пухли от этой бесконечной работы.

Но пришли новые времена, и о Рахмановых стало мало слышно. На месте Карпа Ивановича оказался глупый Федор Семенович[130] с зятем своим Осиповым, открывший банкирскую контору, которая прогорела, да и меня наказала рублей на 300. Что же касается храмов Рогожского кладбища, то хотел бы я присутствовать при снятии печатей! Они не менялись лет 75. Следовательно, все как было полстолетия назад, осталось в них неприкосновенно и обрастало, как в «Спящей красавице», пылью и паутиной веков. Вероятно, внутренность храмов в момент их открытия была очень интересна.

Конечно, самым худшим врагом имущества храмов была сырость, и драгоценные по живописи образа пострадали, и мне пришлось видеть, как реставратор Чириков производил эту кропотливую работу кисточками, тонкими, как проволочка. При мне он был занят восстановлением образа 12 праздников, засыпанного мельчайшими фигурами изумительной миниатюрной работы.

Ляпины

Ляпины были очень богаты, имели суконную фабрику. С их богатством было связано много разных и даже невероятных легенд. Детьми они были совсем бедны. Невероятная быстрота их обогащения занимала Москву, выдумывались про них всякие штуки, а которая из них правда – разобрать было трудно, да и проверить невозможно, так как в наше время это были почтенные старики. Про Михаила Елиодоровича рассказывали, что он надул скопца, решив за большие деньги присоединиться к этой странной секте, представители которой главным образом были менялами денег и сидели в своих крохотных лавочках на Ильинке, удивляя прохожих своими бабьими безбородыми лицами и бабьими писклявыми голосами.

Говорили, что Михаил Елиодорович сторговался с одним из последователей этой секты и вследствие этого соглашения он должен был получить большой задаток, а так как у скопцов потомства быть не может, то после смерти своего обратителя он должен был наследовать и все состояние изувера. Задаток-то Михаил Елиодорович получил, а обряд, лишавший его потомства, в полной мере выполнить не дал. Дела же эти творились в величайшей тайне, так что суда производить было невозможно. Легенда эта была выдумана, вероятно, на том основании, что в наружности Михаила Елиодоровича было что-то такое, что оправдывало эту легенду, тем больше, что брат его, Николай Елиодорович, был человек, как все люди, даже красивый и с хорошей бородой, в то время как у Михаила Елиодоровича вместо нее торчал какой-то реденький пучок седых волос.

Другая легенда говорила, что эти два брата очень ловко обработали какого-то очень богатого француза-фабриканта, доверившегося им. Они заграбастали его фабрики и продолжали на них делать сукно, заграбастали его дома и дивную обстановку, в которой и продолжали жить, выдавая ему жалкую пенсию. Эта легенда была более вероятна, так как и фамилию ограбленного мне называли, только я ее забыл. Ограбив на глазах всей Москвы этого человека, братцы пожелали затушевать неблаговидность своего поступка и сделались одними из первых в Москве благотворителями. Ими был учрежден Ляпинский вдовий дом на несколько сот вдов. Потом они открыли ночлежный дом и, наконец, знаменитую «Ляпинку» – общежитие для студентов. Совершив такие гуманно-культурные действа, братья Ляпины стали известны в Москве и оказались даже гласными Думы.

Дом их был чрезвычайно роскошен, был он на Большой Димитровке. Это была полная чаша всяких яств и питей, народ там всегда крутился и вертелся, но народ особенный. Вся переименованная компания прожигателей жизни, в которую попал брат Вася, была завсегдатаями Ляпиных. Люди они были не без курьеза. В подвале их дома было сделано что-то вроде капеллы, где рядом стояли два великолепных гроба в полной погребальной обстановке. Все это было приготовлено братьями при жизни по их выбору и вкусу, чтобы на случай смерти не вышло ошибки и не было бы лишних хлопот. Наверху же шел вечный праздник: ели, очень много пили и веселились, окруженные дивной бронзой, картинами, коврами. Это, собственно, было украдено у доверчивого человека, изнывавшего в нужде, а Москва относилась к Ляпиным даже с некоторым почтением и уважением. В городе, конечно, все их знали и делали с ними дела, когда, на мой взгляд, таким людям нельзя было подавать и руки.

Королёвы

В этой среде, служившей только Мамоне, вращалось два жреца этой богини: то были два брата, Владимир и Сергей Королевы. Одна сестра их была замужем за богачом Носовым, а другая не знаю за кем. Вся эта семья отличалась отвратительной толщиной, а сестры и безобразием. У Николая Павловича Папышева со второй сестрой в молодости был роман, но отец ее на брак с ним не согласился, а выдал ее за другого человека. Брак этот был бездетен, после долгого сожительства она овдовела, к этому времени овдовел и Николай Павлович, и эта «достойная чета» получила возможность сочетаться браком. К этому времени умерли и старики, но оказалось, что вместо ожиданного громадного наследства Николаю Павловичу достались лишь обломки бывшего великолепия и ему из пышного особняка на [Большой] Дмитровке пришлось перебираться в маленький особняк где-то в переулке близ Малой Дмитровки. Фабрики, дома – все было заложено и перезаложено, ночлежный дом закрыт и продан, судьбу других учреждений не знаю, но, вероятно, и они прикончились. Чисто судьба отнимала у людей нечисто нажитое добро. Что тут было скандалов у отца с его изящными детьми, знают только стены их дома, да и те, кто интересовался такими сплетнями. Старший сын Коля, княжеское отродье, не то грозил отцу, а то и в самом деле женился на кухарке.

Но интересны были два брата Королевы. Они происходили из одной из стариннейших московских купеческих фамилий. Их отец или дед был городским головой в Москве и прославил себя неслыханными кутежами. Мой приятель Федор, эрмитажный лакей, почтенный старичок, когда я, бывало, приезжал один ужинать к ним в ресторан, развлекал меня рассказами о похождениях этого «отца города». Федор в те времена еще был молодым парнем и служил в трактире Лопашева, помещавшемся в самом центре торговой Москвы, на Варварке. Никаких еще «эрмитажей» в те времена не существовало, и лопашевский трактир считался первым, отвечая на вкусы серого полумужицкого, но страшно богатого купечества. Очень жаль, что старики, знавшие жизнь этого трактира, не поведали борзому писаке о том, что творилось в этом знаменитом центре московской торговли, так как все крупные сделки заканчивались колоссальными кутежами, зачинавшимися в нем и распространявшимися дальше сквозь все подобные убежища в городе и окончательно выливавшимися под гордыми пальмами «Стрельны», где они нередко склоняли свои пышные головы перед разошедшимися «кит китычами», рушившими все, что попадалось на их пути, будь то зеркала или драгоценная посуда.

Одним из самых блестящих представителей этой дикой орды был предшественник господ Королевых, нося звание московского городского головы. «Бывало, – говорил Федор, – приедут-с, – и перечисляет целый ряд звонких фамилий, – закажут кушать, а пока закуску им подают. К концу обеда разойдутся и требуют хор, а мы – то есть половые ресторана – обучались хоровому пению, тотчас и выходим. И начинается потеха, господа с нами заодно поют, сами шампанское кушают, чтобы и мы пили-с. Придут часам к 12, а к ночи уезжают-с. Сами еле на ногах стоят, и мы качаемся. Сколько прокутят-с, столько и нам на чай пожалуют-с, случалось, до пяти тысяч так зарабатывали-с». Следовательно, Королеву обходилось уж в десять. «От нас, значит, едут в „Грузины“ к цыганам, там покуролесят да в „Стрельню“, бывало, по три дня пропадали-с». А там опять за дело, до следующего такого же сатанинского выхода. Очень жаль, что я тогда не писал, а много Федор знал об этой компании, которая в темноте своей клала основание фабрично-торговой культуры России, отводя душу в богатырских кутежах.

Я теперь все забыл, но между собутыльниками Королева были фамилии крупнейших фабрикантов нашего времени. Но так как Королев шел впереди всех, то его сапожное дело не выдержало таких неистовых натисков хозяина, и нашим Королевым досталось сильно растрепанное дело, которое они и предпочли закрыть, оставшись верными родительским традициям. Пока были обломки отцовских капиталов, они проедали их как знатоки этого дела, а когда капиталы ушли, Сергей стал старшиной Купеческого клуба. А так как никто лучше его не знал обжорного дела, то он и заведовал кухней и являлся главным лицом этого «храма Мамоны».

А Владимир пристроился при Ляминых и сестре Носовой, где знания его были необходимы, и он играл у них роль метрдотеля, так как эти дома только и жили обжорством, и он был там первым человеком. Противно было смотреть, как эти два громадных толстяка священнодействовали, пожирая изобретаемые ими кушанья. Владимир, вращаясь и в дамском обществе еще, пытался своей внешности придать элегантный вид и разводить умные разговоры. У Сергея же было только мужское общество, где ему церемониться не приходилось, и он принял вид просто жреца: одежда у него всегда была сальная, разговоры только о еде. Когда мы покинули Москву, они были уж стариками, но еще высоко держали свое знамя, а что сталось с ними теперь в голодной Москве, подумать даже жаль.

Подобных карьер даже Москва, видавшая, кажется, все, не видала, а повторение чего-нибудь подобного кажется немыслимым. А держали они себя с такой олимпийской важностью, что кто не знал их хорошо, мог думать, что это чуть ли не министры. Кажется, в Китае было время, что крупнейшие сановники отличались толщиной. Там эти два могли бы занять достойные их места, только и там время это прошло. То было время, когда богатейшая русская душа, не находя никаких культурных выходов, в диких оргиях искала отдыха от своих повседневных трудов. Затрата страшной энергии в направлении к наживе ничего, кроме денег, не приносила, и голодная русская душа громила и била все, что подвертывалось ей в дни разгула.

Но настали новые времена, от диких разгулов и благотворительности Москва стала скоплять культурные ценности; что раньше уходило на погромы, стало помещаться в драгоценные собрания картин, библиотеки, клиники, стипендии и просто в домашние музеи. За последнее время о безумных кутежах уж ничего не было слышно, Москва просто полюбила хорошо покушать, приезжая из оперы Зимина, Мамонтова или из консерватории, выстроенной за счет Солодовникова.

Описание всех собраний старины, разместившихся в купеческих домах, потребовало бы годов труда и целой библиотеки. Все, что скупалось в XVIII и начале XIX века нашим высококультурным дворянством для украшений своих палат, потеряв устойчивость в конце XIX века, в начале XX стало переходить в руки разбогатевшего купечества для сохранения этого художественного достояния, имевшего перейти в музеи России, которая не могла же всегда оставаться в том застойном виде, в каком пребывала во время последних царей.

Но истории угодно было стереть с лица земли тот культурный чернозем, который хоть и медленно, но верно наслоялся в больших городах. Страшная волна революции смыла и людей, и имущество. Теперь бедная наша мать корчится в родовых муках новой культуры, мир взирает на ее страдания, не зная, как отнестись к ним, и, как вор, расхищает ее художественные сокровища. Могучее же тело России не может умереть от этих страданий. Может быть, много потребуется времени для восстановления ее сил, но придет день, когда она, благодаря новым богатырям, воспрянет в невиданной силе и могуществе и потребует отчета у мира за все содеянное во время ее болезни, и мир преклонится перед ней!

Дикость не есть основная черта русского духа, она только проявление голодности в культурном отношении. Дайте русскому лишь уцепиться за нить культуры, как, цепляясь за нее, он направляется к свету и красоте ее! Все наше московское купечество и все переименованные здесь лица служат этому подтверждением. Даже отвратительный В. К. Шапошников и тот мечтал обратить свое состояние в образовательное музыкальное учреждение вроде консерватории. Во всяком русском сидит тонкое понимание художественности и красоты.

Мой отец, можно сказать совершенно некультурный человек, окружал себя вещами, которые впоследствии обнаружили себя. У нас в доме было всего три картины, на которые никто никогда не обращал внимания, но, будучи определены мною в Эрмитаж, оказались произведениями больших мастеров. А чем руководился он при покупке их, никогда ничего не видавши, так как в то время никаких галерей или собраний в Москве не было?

Те же невероятные Королевы отлично понимали толк в сервировке, ценя и фарфор, и серебро, и белье по достоинству. Наш лакей Николай, 22-летний деревенский мальчуган, отлично разбирался в моих приобретениях. Если мне случалось в чем-нибудь ошибиться, в чем я еще и сам не был уверен, Николай с веселой улыбкой говорил мне: «А ведь, Федор Васильевич, что-то мне эта картина или вещь не нравится, будто она к нашим вещам не подходит». От картин же Окера, Верне или Иодокус Момпера[131] не мог оторваться.

Всей России известен строитель железных дорог Савва Иванович Мамонтов. Этот маленький человек с острым взглядом, занимавшийся всю жизнь с невероятной энергией, казалось бы, только практическими делами, осуществляя сперва железную дорогу до Ярославля, а потом через болота и дичь Олонецкой губернии до Архангельска, развивая этот путь в целую сеть побочных линий, строя Мытищинский громадный лесопильный завод, а рядом колоссальный вагонный завод, не имел бы, кажется, времени заниматься делами искусства. А на самом деле он был природный скульптор, художник и создатель знаменитой оперы. Правда, имя его было опорочено недобросовестными сотрудниками в лице Арцыбашева и других. Был над ним суд, ничего не доказавший. Тогда он ушел от практической жизни и в тиши имения занимался его любимыми искусствами и всячески развивал кустарное производство, проводя в нем старый русский стиль.

Тетрадь пятая

«Дикая нация»

Стрелы Амура

Круг же нашего знакомства за это время сильно расширился. Для конторы нахождение в Сыромятниках было неудобно, нужно было устроиться центральней. После двух лет жизни в Сыромятниках нашли особняк на Садовой у Красных Ворот. Это было близко от склада, от центра, и сама квартира предоставляла уж больше удобств, хотя тоже была невелика, но я жил у Краузе.

Вася, конечно, вышел из-под всякого влияния и учиться больше не стал, а ему обязательно нужно было идти в военную службу, для чего нужно было сдать экзамен четвертого класса. Он нашел одного офицера по фамилии Скрябин, жившего в Подольске, переехал к нему туда. Устроившись в военной среде, сей бодрый юноша взялся ухаживать за девицами и знакомиться с условиями разухабистой военной жизни. Гоняли на тройках, катались с гор, веселились, занимались гимнастикой, к чему у него появились блестящие способности, что принесло ему в жизни большую пользу. Он, единственный, носивший у нас название чахоточного, хворавший воспалением легкого, от этих занятий и близости к чистому воздуху стал быстро развиваться и здороветь, принимая очень красивое сложение. Время прошло в Подольске весело, экзамен же, благодаря ящику хороших сигар и завтраку в ресторане, сошел блестяще. И Вася поступил в Ростовский Фридриха Нидерландского гренадерский полк, стоявший в очень близко от нас находившихся Спасских казармах, где он и должен был жить.

Таким образом, квартира снималась для сестры и двух старших братьев. У Елены Васильевны была очень красивая комната и рядом большой зал. Братья же устроились в верхней одной-единственной комнате. Курочкин получил две хороших комнаты, молодцы тоже были помещены, как и контора. Я же, да и Вася тоже, потеряли даже определенное место у себя в семье. Если я являлся домой, то спал на сундуке на площадке лестницы, ведшей к братьям. Когда я бывал дома, то мне и приткнуться было негде, так как площадка моя была совершенно темна и мала.

Здесь жизнь пошла уже своим особенным аллюром. Всем хотелось пользоваться молодостью. Молодежи было много. Леня держала знамя высоко. Даже чрезвычайно чопорный Петр Димитриевич Сырейщиков отпускал к ней свою дочь Веру Петровну; с ней она познакомилась у Самгиных. Бедовая Верочка скоро сошлась с нами и Русаковыми. Бывала Верочка, бывали и Самгины, приезжали сестры Мякишевы, Шапошниковы, появились «шелковые» Ильины в лице Елизаветы Николаевны и красавицы Ольги Николаевны, бывали, хоть и редко, Вера и Надя Боткины. Словом, девиц целый цветник, вероятно и старшей не было 20 лет.

Затеяли учиться танцам. По субботам приезжал Ермолов, артист императорского балета, еще учивший танцам нашу мать, с ним приезжал тапёр. Кавалеров было достаточно: нас трое, Миша занимался разговорами, Вася стал приводить своего товарища по службе – веселого и здоровенного Ивана Ивановича Омельяновича, приезжали и Кашперовы с братом Владимиром, В. Шапошников, Кричи. Словом, что ни суббота, то у нас вечер. Занимается Ермолов с нами час, а канитель тянется глубоко в ночь.

Эти вечера, вероятно, были лучшим временем нашей жизни. Все были молоды, все беззаботны, бремя жизни еще никого не тронуло. Тут уж стали обрисовываться симпатии, начинались амуры. Крич ударял за Олей Русаковой, Елизавета Николаевна Ильина влюбилась в В. К. Шапошникова, Василий Васильевич в Елизавету Николаевну, Ольга Николаевна[132] в Васю, Маничка Самгина в Сергея Васильевича. Сергей Васильевич ухаживал за Фуфинькой. Я – маленький, школьник – был под покровительством всех и никого. Омельянович интересовался Верой Карповной, но она была занята Сергеем Васильевичем. Он же ей интересовался, но бойкая и пылкая Фуфинька устраивала сильнейшую конкуренцию. Под этот шум и гам невидимо никому крепли симпатии между Лизой и Мишей.

В Каретном Ряду, однако, была еще компания – это Мякишевы. О родителях я упоминал, старший сын Сергей умер в 18 лет, нанеся и этой благочестивой семье страшный удар. А семья была истинно благочестивая. Была у них старшая дочь Мария Александровна[133], сын Федор Александрович, еще Николай[134] и Елизавета[135]. С ними со всеми мы были знакомы, но младшие только были сверстниками наших старших. Редко бывали у нас. Всех мы любили, все они были простые, славные, такие же дылды, как мы, а младшая, Лиза, отличалась особенно большим ростом, была выше моей сестры, бывшей немного меньше нас ростом.

Завязавшиеся узелки стянулись крепче на даче, так как вся эта компания оказалась летом в мытищинской округе. Русаковы, Кричи, мы и Сырейщиковы оказались в центре, то есть в Мытищах; Шапошниковы, Ильины, Кашперовы – в шести верстах, в Болышеве, Самгины – в Перловке; Мякишевы, Омельянович приезжали к нам в ночевку. Между всеми этими местами поддерживалось самое деятельное сношение через нас, благодаря заводским лошадям, которым здорово попадало от молодых хозяев, служа им и в упряжи, и под верхом. У нас сравнительно было шума меньше, но место было проходное.

Главное же место действия было в Болышеве. Это было чрезвычайно красивое место на обрывистом берегу Клязьмы. Река давала возможность гонять на лодках, купаться и поднимать страшную возню в воде. Красивые места давали хорошие прогулки, а заглохший парк – места для свиданий и поцелуев. Имение это принадлежало Анне Александровне Набоковой, высокой, стройной, элегантной аристократке. В нее втюрился Василий Карпович. Да и вся компания относилась к ней с некоторым поклонением. В честь ее со дна реки был вытащен громадный валун. Пока он был в воде, дело еще подвигалось, но когда его вытащили на берег, то стоило громадных усилий дотащить его до надежного места, чтобы он опять не попал в реку. Однако все преодолели – вероятно, камень этот и теперь лежит там, и никто уж не знает, что значат вырубленные на нем буквы «А. Н.». А в нашей компании камень получил название «Anna Stein». Купанье же иногда доводило и до происшествий. Наш Миша однажды, забравшись в быстрое место, не справился и стал тонуть, крича: «тону па, тону па!» Но быстро подоспевшая лодка его выручила. Другое же происшествие показывает, до каких глупостей доходила эта молодежь.

Между Мишей и Василием Карповичем зашел спор, что Василий Карпович не пойдет голым с дачи купаться. Василий Карпович говорил, что это пустяки и что завтра же он это сделает. Подержали пари на пятачок. Утром в шесть часов Василий Карпович, оставив одежду дома, отправился в полнейшем «декольте». Миша с простынями пошел вперед, чтобы в случае опасности его предупредить. А дорога была не очень близкая, нужно было пройти часть парка и длинный спуск по обрывистому берегу, а там порядочно оставалось до купальни. Идет Миша и слышит легкие шаги, кто-то идет ему навстречу – и из-за куста показывается Анна Александровна. Не зная, как предупредить Василия Карповича, он очень громко обратился к ней, удивляясь, что она вышла так рано – и начался длинный разговор. Тропинка же спускалась к реке по обрывистому берегу, извиваясь туда и сюда, но разветвлений у нее не было. Обращаться в постыдное бегство, чтобы проиграть пари, Василий Карпович при своем бесконечном самолюбии не мог; оставалось броситься в любой бок, где кусты были погуще. Так он и сделал, но попал в густую крапиву, положение было нестерпимое, но пришлось терпеть. Миша же разводил разговор дальше и больше, так как не знал, как Василий Карпович распорядится с собой. Наконец Анна Александровна ушла, опасность миновала, и Василий Карпович получил возможность с нажженными боками и ногами взять холодное купание, назад же возвращался изящно задрапированный в простыню.

Под руководством Кашперовых устраивалось хоровое пение, пускались фейерверки, была гоньба и целые скачки на лошадях, шла пальба в цель, словом, производился шум и всяческое оживление, какое могут произвести люди в возрасте от 16 до 20 лет. А компания была многолюдная, и она заслужила у других дачников прозвище «дикой нации». Вот это лето и закончилось знаменитым фейерверком с нашей домодельной бомбой, вероятно погубившей прекрасную группу красивых берез. Как памятник «дикой нации» там осталось много деревьев, обезображенных крупными и мелкими вензелями, резанными на коре или буквами из галош, а то и целые стихотворения покрыли кору берез на местах, особо памятных чувствительными воспоминаниями.

Болышевское лето было вершиной нашего невинного существования. Роман Оли Русаковой привел к необходимости скорого венчания ее с Кричем. Лиза Ильина вернулась с дачи и, не встретив взаимности со стороны Василия Карповича, вышла замуж за первого попавшегося, правда, очень хорошого человека, Сергея Петровича Медведева, с которым благополучно прожила много лет, оставив ему нескольких ребят. [После ее смерти] Сергей Петрович женился на ее младшей сестре Вере Николаевне – явление очень редкое у нас в России.

Любовь Василия Васильевича не была так глубока к Елизавете Николаевне, хотя во время ее полыхания к Василию Карповичу он мучился ревностью, а потом в компании Омельяновича нашел утешения в легких развлечениях. Как билось сердце красавицы Оленьки Ильиной по Василию Васильевичу, мне было не слышно, но через несколько лет она вышла замуж за доктора А. П. Ланговаго; счастлива же не была, после долгого сожительства с ним она разошлась. Фуфинька схватила себе Варжильского, предводителя дворянства где-то в провинции, где и продолжала свой бурный образ жизни.

Софища стала невестой Островского. Это был тихий и продолжительный роман, закончившийся грустно: в самый день, назначенный для свадьбы, жених скончался. В страшном отчаянии она уехала в Париж, поступила в Сорбонну и так там и осталась. Екатерина Владимировна сделалась актрисой Малого театра Порошиной, но успеха не имела, несмотря на все усилия писателя Шпажинского, писавшего спецально для нее пьесы; она прожила с ним до его смерти.

Братья Кашперовы в разное время поумирали. Д. А. Самгин, бывший гусар, управлял колокольным заводом, женившись на своей прачке, детей у них не было. София Андреевна вышла замуж за торговца железом, приват-доцента Московского университета Сергея Лаврентьевича Швецова, приятеля ее братьев. Прелестная Маничка Самгина вышла замуж за помещика Ростовцева, но большого счастья не нашла.

Впрочем, все эти свадьбы, кроме Лизы Ильиной, разразились после свадьбы Миши с Лизой, которая была как какой-то сигнал окончания юности и начала для всех самостоятельной жизни. Мише было 20 лет, Лизе 21.

На свадьбу этой первой молодой четы собралось много народу в «Колонной зале Эрмитажа». Поднялась даже Надежда Кондратьевна, уж никуда не ездившая. Появление ее к обеду было совершенно исключительное происшествие. Николай Шапошников[136] потом говорил, – но он всегда любил все приукрасить и в карман за словом не лазил – «пошел шляпу искать – не нашел, пошел трезвого найти, чтобы шляпу мою нашел, тоже не нашел. Так без шляпы домой и уехал». Свадьба была после Пасхи в чудный весенний день. Молодых проводили в Крым, а наша молодежь поехала к нам, продолжать веселье, причем Омельянович ухитрился свалить в открытый рояль целый поднос с бокалами, наполненными шампанским. Кто-то сел на колени к Оленьке Ильиной, Сергей Васильевич с Маничкой Самгиной до четырех часов утра любовались на луну из нашего сада.

Мишина свадьба положила как бы границу: юные подруги Елены Васильевны выходили замуж одна за другой. У Паши Русаковой был одинаковый роман с Леничкой, свадьба ее с каким-то немцем разошлась, и она засиделась. Нана Крич тоже долго не выходила. Была задержка с Верочкой Сырейщиковой, хоть она и была богатой невестой, но была необыкновенно дурна собой.

Леничка наша нашла себе новую компанию и дорогих друзей, сойдясь с ними у Марии Николаевны Ильиной. Это была большая ляминская группа, тоже наша родня, но которую мы совсем не знали.

Конечно, отношения между молодежью распределились по симпатиям и наклонностям. Миша сближался с Василием Карповичем по деловой части и с серьезной и хорошей Лизой, что через четыре года и привело их к женитьбе. Сергей Васильевич, пробывший год в Кяхте, не сумев пустить там корней, сближался с Верой. Хоть мы с ней и ровесниками были, но как девушка она опередила меня, да и была несравненно развитей меня.

Петр же и Надя были по тем временам значительно моложе меня, и мне с ними делать было нечего, почему я у них бывал, но редко. Леничка не сходилась с барышнями, нося в себе совсем другие задатки. Она любила хозяйничать, обшивать нас, чтение, музыка ее не интересовали, почему, сохраняя хорошие отношения с Шапошниковыми, она не была с ними близка.

Вася же наш, наш анфан терибль[137], был со всеми в дружеских отношениях, но не мог воспринять шапошниковской рамочной обстановки. Он больше нас всех унаследовал отцовскую несдержанность, а воспитания настоящего никто из нас не получил. Однажды за обедом у Шапошниковых он заявил, что родители только стесняют детей, а как им стукнет 16 лет, так родителей надо за ноги – и об забор. В один прекрасный день обругал в глаза дурой нашу Креску и вообще удивлял всех быстротой своих выводов и заключений, но не всегда и всем они приходились по вкусу. Креска стала его избегать, у Шапошниковых его терпели. Все-таки, несмотря на его грубость и несдержанность, из нас всех он был самый разбитной и талантливый на всякие быстрые затеи. Декорировать ли бал в Перловке, устроить ли бал в Кунцеве прямо в парке, любительский спектакль – тут Василий Васильевич был первый. Вкусу и сообразительности по этой части было у него море. По годам он был ровесник с Василием Шапошниковым. Тот был для него слишком деловит, но когда пришло время и Василий Карпович завел своих рысаков и предался легкому образу жизни, то Василий Васильевич оказался незаменимым товарищем.

Для меня же и здесь настоящего поприща не оказалось, и я в одиночестве коротал время дома, путаясь между нашими уже многочисленными знакомыми, смотревшими на меня как на младшего, почему в обычное время я находился в компании все того же Курочкина.

Жили мы в доме Дунаевых, владение их занимало целый квартал. Он был занят их громадным особняком, выходившим на Садовую, дом был с колоннами, вероятно старый дворянский. Говорили, что во время холеры там помещалась холерная больница, что сделало дому такую репутацию, что его никто покупать не хотел. Наконец явился Дунаев и взял это владение за бесценок, дом отделал для себя, а в надворных постройках устроил табачную фабрику. Построек же этих было целый переулок, и все еще оставалось множество пустого места, на котором рос старинный сад.

Дунаевы были сродни Епанешниковым, а следовательно, и нам. Наш переезд встретили они не как домовладельцы, а пришел старший брат познакомиться и принес большой ананасный пирог, доставивший нам громадное удовольствие. Сад предоставлялся в наше пользование. Летом-то мы жили в Мытищах, а зимой было хорошо тем, что в саду устраивалась большая гора и можно было кататься, что и было использовано. К нам стали приезжать для этого Русаковы, Кричи, Кашперовы, бывали иногда Самгины. Шапошниковы не катались, боясь простуды. Анна Алоизовна всегда наблюдала за здоровьем. Обычно, когда придешь к ним, она тебя осмотрит и скажет, у тебя вид хорош или плох. Василий Васильевич наш однажды заявил ей: «Уж больно, Анна Алоизовна, мне ваши пейзажи наскучили».

Время на горе проводилось, как обычно, весело. Тут завелся у меня приятель, но ненадолго. Это был Сережа Дунаев. Мы гоняли с ним по саду, катались с горы, стреляли из «монтекристо»[138] воробьев и галок. Один раз чуть не попали в скверную историю. Увидали мы, [что] над забором торчит фонарь, и захотели в него попасть. Прицелились и – бац! Только услыхали звяканье стекол, как показалась голова фонарщика. Выстрели мы на момент поздней, угодили бы ему в голову, убить бы, пожалуй, не убили, а синяк бы получил он здоровый. Пока он что-нибудь сообразил, конечно, мы уж скрылись за кустами.

После отца осталась у нас занятная палка, он привез ее из Парижа. Шишка ее развинчивалась, и в ней открывалась трубка, и сама она развинчивалась пополам, снимался наконечник. В развинченную половинку вкладывался патрон или маленькая ракетка, палка свинчивалась – и стоило дунуть в половинку шишки, как раздавался выстрел. Попасть в цель было трудно, но на близком расстоянии глаз подбить было можно. Ракетки же ночью вылетали неожиданно, неизвестно откуда, было очень занятно. Палка эта получила здесь свое применение, и мы палили из нее. Сережа же скоро уехал не то в Питер, не то в Ригу, и мы больше никогда не виделись.

Тем временем вошли в моду симфонические вечера, и вся Москва по субботам стала устремляться туда, не столько для музыки, которая была великолепна, сколько людей посмотреть и себя показать. Моды из широких превратились в узкие, и молодые барышни носили шлейфы. Как сейчас помню, и Елена Васильевна взялась франтить, соорудив себе голубое платье, юбка которого была покрыта мелкими оборочками с белыми узкими кружевцами валансьен[139]. Конечно, не обошлось и без шлейфа, обшитого тоже такими оборочками. Талии носили тонкие и длинные. Это был самый расцвет Елены Васильевны, и понятно, что ей хотелось франтить. В собрании же собиралась вся наша вновь испеченная компания, так что на этих вечерах бывало необыкновенно весело. Так как наши без болтовни, острот и всяческого смеха не могли нигде быть, то и были облюбованы хоры, куда все и собирались.

Тут между Леничкой началось сближение с Кашперовыми. Наша же близость с Шапошниковыми, громадное родство в среде богатого московского купечества наложило и на нас ореол богатства, которого еще не было, только храбрости было много. Невинная дружба с кашперовскими девицами все разгоралась. Екатерина Владимировна была очень солидна и важна, Фуфинька – настоящий порох, была у нее какая-то задорная, хорошенькая мальчишеская мордочка, кокетка была страшная и баловница – конечно, за ней всегда был хвост, в том числе и наши, особенно Сергей Васильевич.

Они ездили к нам, наши к ним, вдруг в один прекрасный день я узнаю, что Леничка выходит замуж за их старшего брата Андрея, которого я никогда не видел. К нам он стал приезжать, но выходило как-то так, что я на него не натыкался, а возможно, что я по своей все возраставшей застенчивости и прятался. Он был офицер. Прошло сколько-то времени сватовства, узнаю – свадьба расстроилась. Вот тебе и раз! И Леничка наша не одних нас стала величать мерзавцами, но и всех мужчин, что в этом случае и имело основание. Узнав, что у Елены Васильевны никакого определенного приданого нет, сей кавалер спятился. И слава Богу! Он спас Леничку от ужасной судьбы: Андрей все-таки женился, но жену свою бил, запирал и обходился с ней ужасно и в конце концов сошел с ума.

Кашперовы принадлежали к старинному дворянству, но, живя за границей на Лаго ди Комо, прожились. У них там была вилла, и они, постоянно вспоминая о ней, рассказывали, что в детстве возили свои тележки, наполненными цветами камелий. По-итальянски они говорили великолепно и даже в русской речи у них сказывалась итальянская певучесть.

Однажды случился у нас случай на манер последней картины в «Ревизоре». Прикатила к нам Фуфинька, собралась молодежь, дым шел коромыслом, кресла кувыркались, диваны трещали, гибли мои цветы. Все взлохмаченные, особенно Фуфинька, у которой волосы были короткие. За хохотом и грохотом мы и не слыхали звонка, только в самый разгар веселья открылась дверь и на пороге появилась Надежда Кондратьевна Боткина – важная, покойная. Предоставляю каждому представить себе, что тут произошло. Я описывать не берусь. Она покойно, величаво обошла наше жилище в почтительном сопровождении Екатерины Владимировны и нас, все время за спиной ее поправлявших свои костюмы и прически, но, когда мы вернулись с верхнего этажа, кого уж не было, а кто в костюмах и прическах, приведенных в порядок, с важностью заседал в гостиной.

Надежда Кондратьевна по гостям не ездила, но моционную прогулку совершала ежедневно в сопровождении компаньонки и рыжей толстой лошади, везшей рядом ее экипаж. Устанет, сядет и поедет, отдохнет, опять идет – как мы с дормезом ходили к Троице. В этот памятный день ей пришла фантазия взглянуть, как живут «бедные сироты». И – увидела. Такой дым поднимался всегда, когда появлялась Фуфинька, вообще же Леничка вела дом солидно, и к ней отпускали всех знакомых барышень без гувернанток.

Только в это время завелась мода таскать платки у девиц на память. Девицы, понятно, сопротивлялись и были очень недовольны. Я уж натаскал с полдюжины, когда они пригрозили, что произведут у меня обыск, что поддерживала и Леничка. В боязни, что это может случиться, и не желая расставаться со своими сувенирами, я передал их на хранение своему приятелю Павлу Курочкину, сиволапому мужчине, где они и пропали. А платочки были хорошенькие, с кружевцами, метками; плохие-то мы не брали.

Период нашей истории в доме Мальцева у Красных Ворот можно отнести к периоду под названием «дикая нация». Здесь все еще были так молоды, что увлекались пороховыми игрушками. Костюм мужчин не играл роли, хотя франтовство своего рода процветало. Сохранилась карточка Василия Васильевича, где он изображен в белом картузе, лихо надетом на голову, в русской красной рубахе и в длинных сапогах. Такой костюм соответствовал дикости поведения нашей компании, но ко времени переезда в квартиру Кивокурцева вкусы уж резко изменились, потребовалась одежда от лучших портных и обувь самых последних фасонов. Мебель вся была обита новыми материями, появились ковры во всю комнату.

У Ленички образовался ее собственный круг друзей, к которому братья относились несколько свысока. Школа Шапошниковых сказывалась – они самые умные и самые передовые люди. Самомнение брата Сергея Васильевича достигало изумительных размеров – умней его вообще людей в целом свете не было! Вера Карповна, пропитанная тоже таким убеждением, поддерживала его в этом, и они вдвоем предавались своему гордому уединению, просиживая ежедневно часов до 11 с книгами в гостиной Веры Карповны[140]. Такое сидение продолжалось, вероятно, лет восемь. Миша жил своей семейной жизнью, сближаясь, благодаря квартире, с Боткиными тем больше, что Лиза и Вера были сверстницами и всегда до тех пор были близки.

Мальцевская компания понемногу расползалась благодаря женитьбам. Я был в последнем напряжении терпения по части учения. Наконец эта струна лопнула и ученье мое кончилось.

Вася, благодаря усиленной гимнастике, обратился в красавца атлета. Он ставил в ряд восемь стульев и с небольшого разбега по нашей анфиладе перескакивал через них. Не находя себе применения у Шапошниковых, он искал своих знакомых. Службу он закончил, дел не было, он занялся кутежом, что ему и удавалось в целой компании прожигателей жизни – Носенковых, Бородиных, Струковых, Королевых, Носовых, Ляпиных. Где и как он попал в эту компанию, я до сих пор не знаю, но думаю, что познакомился он с ней через Николая Шапошникова, женатого на племяннице братьев Ляпиных. С этой компанией он съезжался в охотничьем клубе, где часто пел ярский русский хор.

Здесь его постигла сильнейшая привязанность – и обоюдная. В это время он был в расцвете юных сил и красоты. В компании его любили за затейливость, умение прекрасно говорить, рассказывать вольтеровского «Кандида», которого, благодаря чудесной памяти, знал почти наизусть. Передавал он его с неподражаемой талантливостью. Красота его привлекала к нему участниц хора, и у него вышел тут роман с Екатериной Алексеевной Казначеевой. Она была дочерью караима, служившего надзирателем в одной из московских гимназий. Екатерина Алексеевна получала свое образование в одной гимназии с Шапошниковыми, но игра жизни бросила ее в ярский хор. Красивая, умная, элегантная, она обратила на себя взоры брата, и между ними скоро установилась связь. Василий Васильевич при своих скудных средствах нанял для нее квартиру и все время проводил с ней. Он не мог дать ей всего, чего требовала ее авантюристическая натура, но она его любила и служила у «Яра», добывая там для себя средства в хору.

Конечно, долго так продолжаться не могло. Любовь любовью, но кроме любви у Екатерины Алексеевны были страшно дорогие потребности. В один прескверный для Васи летний день Москва принимала французов, прибывших по случаю франкфуртских сближений. Питер устраивал торжества за торжествами, в Москве была устроена французская выставка, сюда прибыл сам Карно, президент Франции. Москва, никогда не ударявшая лицом в грязь против Питера, решила устроить им прием в Сокольниках. Головой в то время был Николай Александрович Алексеев – человек громадного размаха и средств.

Чего не мог сделать город из своих средств, то делал Алексеев за свой счет, и на Сокольничьем Кругу были сделаны чудеса. Били винные фонтаны, с древних сосен спускались бесчисленные гирлянды цветов. Играли лучшие оркестры, пели лучшие хоры, в числе их был и ярский хор, в котором служила Казначеева. Она очень удачно повела свою атаку на Алексеева и получила приглашение поступить к нему на содержание, хотя он был человек семейный. От такого блестящего предложения Казначеева, конечно, отказаться не могла. Василий Васильевич наш получил страшный удар – он был совершенно околдован ее чарами, и я помню, как это отозвалось на нем, хотя отношения этим происшествием не кончились.

Тем временем в Москву приехал Владимир Николаевич Молчанов, кяхтинский приятель Сергея Васильевича. Поживши сколько-то времени в Москве, он очень сблизился с Василием Васильевичем и позвал его ехать с собой в Константинополь, куда они и уехали. Эта поездка для них обоих оказалась роковой. В Одессе они оба захворали, и хотя у обоих оказались и разные болезни, но они обоим испортили всю жизнь. Собственно, Вася захворал болезнью пустяшной, но она разыгралась у него в страшной форме. Вернувшись из Константинополя в Ялту, он слег, температура поднялась до 40. В таком виде он бросился в Москву, так как намечался нарыв, требовавший хирургического вмешательства.

Уж не знаю, как это случилось, но он попал в лапы знаменитого тогда массажиста, которому Шапошниковы верили, как Богу. Тот уверил Васю, что резать не нужно, а все обойдется посредством массажа, но получилась ужасная картина: нарыв, вместо того чтобы прорваться или быть вскрытым, пошел в глубину и образовал фистулу. Температура не кончалась, пришлось обратиться к Адольфу Даниловичу Кни, первому хирургу того времени, открывшему первым в Москве свою хирургическую клинику. Приехал Кни, осмотрел Василия Васильевича и предложил ему перебраться в его лечебницу для операции. У нас в семье это было первое грозное происшествие. Одному из нас предстояла серьезная операция.

Вася переехал к Кни, операция показала, что фистулы зашли глубоко. Пришлось долго и много удалять зараженных тканей. С этих пор началась его страдальческая жизнь: не успевала рана закрыться, как появлялись новые нарывы, опять операция – и это тянулось месяцами. Днем у него бывали родные, а вечером сидела у него Казначеева, дружба их продолжалась. Лишь только рана позволяла ему выехать на свежий воздух, неукротимый нрав его требовал тройку от Ечкина, и он мчался с ней к «Яру». Там шампанское и весело проведенное время опять укладывали его в кровать, опять новая операция. Так пролежал он всю зиму, все лето, когда Кни нашел возможным выпустить его из больницы с тем, чтобы он ехал в Крым поправляться.

Это была моя первая поездка в настоящий Крым. До этого я служил на военной службе в Феодосии, то было дело другое, так как в Феодосии растительности почти не было, а здесь я впервые увидал субтропическую природу нашего Крыма. В Гурзуфе произошло знакомство с Марией Николаевной Ермоловой. Ее дочь Маргарита Николаевна была еще маленькой девочкой. К нашей компании присоединились офицер Неклюдов и артист Каширин. Время проходило интересно, но скромно, без каких-либо выходов со стороны брата. Я уж в это время увлекался фотографией и не давал Ермоловой проходу с ней. Вид же у меня в это время был такой, что помню ее слова: «Я скорей подумала бы, что вы нездоровы, а не ваш брат».

Помню я, как мы закатили прощальный обед Ермоловой, причем маседуан[141] подавался в огромном выдолбленном арбузе. Всегда скромная Мария Николаевна вдруг положила руку на плечо Неклюдова и заявила, что желает вальсировать. И эта красивая пара под звуки оркестра, игравшего там ежедневно, пошла вальсом по громадной мавританской зале ресторана, наполненной в это время народом. Конечно, все взирали не без некоторого удивления на этот вальс, так как все знали Ермолову, а обычая у нас танцевать за обедом никогда не водилось.

Начав писать о Казначеевой, нужно и закончить ее авантюру. Сойдясь с Алексеевым, она все еще не удовлетворила своей алчности; одновременно с ним она жила с богачом Алексеем Викуловичем Морозовым, устраивая свои дела так, что Алексеев об этом ничего не знал. От Алексеева у нее родилось двое детей, которых она воспитывала при себе.

Но грянул гром. Алексеев неожиданно был ранен каким-то сумасшедшим в самом здании Думы, где дня через два скончался. Я был на панихиде в большой зале Думы, где стоял его гроб, и видел около гроба две дамские фигуры, скрывавшиеся в черных облаках крепа – то были жена его и Казначеева. Она хотела показать всему миру свою близость с ним, что впоследствии и исполнила, предъявив ко вдове требование об уплате ей 300 000 на воспитание детей, грозя в противном случае опубликовать письма Алексеева. Требование было удовлетворено. Тогда в заботах о своих детях особа эта устроила такой трюк, что не всякой и в голову придет.

Где-то на волжском пароходе она познакомилась с князем Трубецким, совершенно прожившимся и находившимся в крайней нужде. Она сторговалась с ним за некоторую незначительную сумму денег, что он женится на ней, детей усыновит и даст им свой титул, а сам исчезнет. Князь с наслаждением выполнил ее требования, она стала княгиней Трубецкой, и ребята тоже князья. После этого она исчезает из России и ее видают в Монте-Карло за игорным столом. Но, видно, скопленных денег хватило только на несколько лет, и она опять ненадолго, урывками, появляется в Москве. В эти приезды я видел ее, но потом она окончательно исчезла и, что сталось с ее скороспелыми князьями, знает Бог.

Бомба и пушка

Спустя два года после отцовой смерти Шапошниковы, с которыми мы очень сблизились, жили на даче в Болышеве. Бурное лето заканчивалось, и перед разъездом предполагался большой фейерверк. К нему у нас в Мытищах было решено устроить большую бомбу: был взят ящик от гвоздей, его набили песком, песок утрамбовали, а в самый центр его положили фунт пороха. От жестяной коробки с порохом сквозь песок и ящик выпустили трубку для фитиля, а ящик заколотили гвоздями. Когда это было сделано, начали заматывать ящик всевозможными тряпками, но таковых было, по-нашему, мало, поэтому были пущены в дело нами летние костюмы, шитые из каламенки[142] – очень здоровой и крепкой материи. Костюмы и штаны были обращены в ленты, и заматывание продолжалось, пока их хватило. Но нам все еще было мало. Было приказано принести с завода вожжи рабочих лошадей: они делались из толстой и крепкой веревки. Теперь стали уматывать нашу игрушку этими веревками, кладя ряд к ряду, потом накрест, и до тех пор, пока хватало. Наконец все удовлетворились, были довольны, и этот громадный шар был вынесен на тарантас, прозывавшийся «бандуркой», и Михаил Васильевич с кем-то отправились с ним в Болышево, отстоявшее от нас в шести верстах.

Пришло время фейерверка. Место было облюбовано на берегу Клязьмы, на обрыве, где росла группа берез, из-под которой земля съехала, и она росла как бы на навесе. Туда-то, под березу, и затащили бомбу, с нее должно было начаться представление. Фитиль размяли, чтобы горел медленно и было время поджигавшему уйти подальше. Фитиль поджег, кажется, Вася и, легкий на ноги, быстро удрал. Ждем все – нет ничего. Что за диво? Прошло чуть ли не десять минут. Терпенье стало лопаться, и Миша решил идти на проверку: может быть, фитиль и погас. Не был он в десяти шагах от березы, как раздался оглушительный взрыв. Миша аж наземь присел. Все были очень довольны, результат превосходил ожидания. Пошли исследовать последствия и увидали, что навес дал большую трещину, из-под березы выхватило значительный ком земли, и она покренилась. От бомбы же не нашли ничего, так как все ее части ударились в навес и полукруглым движением были унесены под откос; потом только находились клоки мелко изодранной каламенки.

Насколько за нами мало следили, доказывает запущенность Мишиной болезни. Его несчастное падение случилось, когда ему было четыре года, а радикальная мера, т. е. поездка в Питер, была принята через пять лет, когда ему было девять лет. Не допускаю мысли, чтобы за пять лет его нельзя было лечить. А дисциплину мы и не знали, что выражается и в комоде Василия Васильевича, и кубиках, бивших и лица, и зеркала. Еще в квартире на Мясницкой, помню, попало к нам солдатское ружье, берданка. Мы взялись за него, чистили, терли и наконец стали в своей комнате палить в цель. Хорошо, что стена была каменная, а то пули летели бы сквозь весь дом, а тут обошлось только тем, что выбили круги в штукатурке – это было уж не баловство, а просто безобразие. После смерти отца такие наши занятия все развивались и приняли размеры, могшие привести к несчастью. Только Бог хранил нас, все кончалось благополучно.

Вообще, пороховые развлечения играли в нашей жизни большую роль. Местом действия были Мытищи. Были разумные, но больше глупые. К разумным относилась стрельба в цель из «монтекристо», где я однажды побил всех. К доске было прибито яблоко. Я взял ружье и со второго выстрела всадил пулю в яблоко. Это было трудно, так как стреляли шагов на двадцать. Случай этот я отнес к случайности. Еще при отце мы раскопали в заводских складах старинные стволы от кремневых ружей. Как попали они к нам – Бог знает.

В Мытищах нашим стало жить скучно, почему дача была взята в Перловке, и на лето у нас устроился Василий Карпович Шапошников. Охота пугать публику в нас сидела. Василий Карпович ухитрился купить на Сухаревой пушку длиной аршина в полтора, с жерлом около вершка. Это была старинная пушка, служившая потом тумбой, почему жерло ее было все забито землей, а вообще она была в порядке. Доставлена она была на дачу с торжеством. На станцию за ней была выслана тройка Василия Карповича с бубенцами. День был праздничный, платформа была полна народу, и все с изумлением глядели на новую затею Челноковых. Прибывшая пушка сейчас была пущена в чистку, и через час можно было приступить к пробе. Заправили пушку пыжами из газет и подпалили; грянул выстрел, оповестивший соседей, что челноковский забор разлетелся в щепы в том месте, куда угодили пыжи. Результат был блестящий. Вдруг приходит урядник и приглашает Михаила Васильевича к исправнику, жившему от нас через дачу. В самый момент выстрела он собирался кушать чай, и жена передавала ему его любимую чашку с чаем, но раздался выстрел, и чашка полетела на пол. По этому-то поводу Михаил Васильевич и был приглашен на объяснение. Пришлось, кажется, покупать новую чашку и с «приложением», а прыть нашу укротить.

Но сердце наше не угомонилось, а счастье подстрекало. Васе, бывшему в это время на военной службе, посчастливилось найти на Ходынке старинное ядрышко, подходившее по калибру к пушке. Невозможно было утерпеть, не попробовать выпалить ядром. Зарядили пушку. Направили ее на лес – и ахнули. Со свистом понеслось ядро. Пошли его искать, но найти не пришлось, а нашли перебитую сосну. Наконец нашли применение для пушки: она стала служить вместо бомбы в случаях, когда на кругу пускались фейерверки. А Вася принимал громадное участие на бывших там балах и удивлял публику убранством павильона, являя действительно большой талант и вкус в декоративном искусстве.

С фейерверками дело доходило и до состязаний. Под углом к нашей даче, на значительном расстоянии, была дача Н. С. Перлова[143], он был богатым хозяином Перловки. Фейерверками он удивлял, и состязаться нам с ним было трудно, а необходимо, нужно. Важное дело! Поставщик же, разносчик был у нас один, почему мы всегда знали точно, какой запас ракет был у Перлова, а важно было пустить последнюю, кто переплюёт. Тогда делалось так: только Перлов пустит свою – мы отвечаем, он вторую – у нас ракета лопается, получается взрыв, а на самом деле мы палили холостыми из берданки. Когда же мы видим, что Перлов истратился, тогда-то уж мы и запускаем свои, штуку за штукой. Что за мы! Да еще стараемся, чтобы палки летели к нему в сад. Одной и угодили было в самые ноги Марии Кузминишны, его супруги. Испуг был страшный, но обошлось благополучно. Могли попасть и в голову. Но это было неважно. А важно было то, что наша взяла!

Из числа московских развлечений еще при жизни отца одно доставляло удовольствие. Было это на Мясницкой, в нашей громадной детской. Брали мы стол, на стол ставили стул, и кто-нибудь забирался на него. Лицо и руки посредством угля и мела гримировали под скелет и драпировали фигуру простынями – получалась громадная статуя смерти. В руки давали палку, а к ней приделывали косу из картона. Все было по форме. Комнату оставляли в полной темноте. Если же открыть дверь из коридора, то свет из него падал прямо на фигуру, слабо освещая ее, а так как она была белая, то эффект получался отвратительный. В первый раз эту штуку мы проделали с нашей Ольгой[144]. Мы с невинным видом попросили ее что-то принести нам из нашей комнаты; она как дверь открыла, так с места сдвинуться и не могла; так взвизгнула и так перепугалась, что ее еле в себя привели. Успех нас окрылил, и мы свою выдумку пускали несколько раз в дело – и все с одним результатом. «Милые» были мальчики. Недаром сестрица звала нас «мерзавцами».

М. Н. Ермолова и мой конфуз

Вернувшись из Крыма, я сделал визит М. Н. Ермоловой. Она жила в своем великолепном особняке на Тверском бульваре. Муж ее, Николай Петрович Шубинский[145], был конкурентом знаменитого Плевако по адвокатуре. Имя его было чрезвычайно известно, состояние его росло, держал он скаковые конюшни. Рассказывали про него, что вместе с Плевако они похитили из монастыря монашенку. У Шубинских жила его сестра, девица тощая и злого вида. Несмотря на такую обстановку, я победил свою застенчивость и отправился, но дома не застал. Повторять визит не хотел, как вдруг получил приглашение к ней на вечер.

Ох, тяжко было мне ехать к ней! – однако собрался. Вся моя застенчивость выползла наружу. Это был первый случай, что мне приходилось попасть в среду совершенно чужих людей. Народу же собралось не особенно много, и все общество состояло из нескольких артистов, близких к Марии Николаевне. Была в том числе и Александра Петровна Щепкина, игравшая роль «почти хозяйки» и развлекавшая публику. Вечер прошел для меня довольно скучно, только интересно было побывать в красивом кабинете артистки, набитом битком венками и разными подношенями, стоявшими и на столах, и в витринах. Сама она была скромна и казалась довольно равнодушной к гостям. Тут я узнал, что гувернантка, с которой они были в Крыму, бросилась по возвращении в Москву под поезд, но неудачно: ей отрезало одну ногу, она попала в больницу, где сделали ей операцию, и она должна была ходить с фальшивой ногой.

Повидавшись с Ермоловой, я обещал ей сделать отпечатки с моих крымских фотографий, что через несколько времени и исполнил, заключив их в хорошую кожаную папку с серебряным вензелем «М. Е.». Повез сам, но ее не застал, почему сверток оставил швейцару для передачи. В скором времени ожидался бенефис [Марии Николаевны]. Сунулся я в кассу, но на этот спектакль там никогда билетов получить было невозможно. Я – к ней, говорит: «За альбом спасибо, а билетов нет». Я – хныкать, говорю: «Хоть на свечку в люстре». Говорит: «И свечи все проданы». Так и уехал ни с чем. Только в самый день спектакля получаю от нее телеграмму: «Получите у меня билет». Лечу и попадаю часов около трех. Она выходит и говорит, что билет у Шубинской, ее надо подождать, сейчас вернется, а она извиняется, идет обедать.

И не пойму, как это случилось, что и я за ней увязался. Только смотрю я – на Ермоловой лица нет. Появился Шубинский, взял ее под руку и ведет в столовую – до того она была взволнована, что смотреть было жаль. Шубинский усадил ее за стол, подперла она руками голову и сидит. «Нет, – говорит, – есть не могу». Шубинский и так, и эдак ее уговаривает, ну съела, может быть, ложки две супа. «Нет, – говорит, – не могу». Я смотрю и думаю: «Спектакль, видно, провалится, где уж в таком состоянии играть, да еще бенефис». Тут пришел лакей и принес от Шубинской мой билет, а я, дурак, спрашиваю ее: «Мария Николаевна, а сколько он стоит?» Конечно, ей неприятно было, что я тут верчусь, да такой глупый вопрос. Ясно, надо было положить «четвертную» да и убираться скорей. Билеты на бенефисы обыкновенно в кассе продавались по двойной цене, но поступали туда только остатки от подписки, а по подписке каждый платил сколько ему заблагорассудится. Она обернулась ко мне вполоборота и говорит: «Спросите у швейцара». Чисто она меня из ведра окатила, так мне стало неловко. Выкатился я из столовой, отдал швейцару, сколько тот сказал, да и марш домой, обедать.

Приехал в театр – пожалуй, теперь уж кончил он свое существование – знаменитый Дом Щепкина. Театрик был небольшой, недаром Малым прозывался[146]. Все лакеи меня там знали, а раздевался я всегда у одного – маленького, толстенького, с бакенбардами, крайнего с правой стороны. Одежда оставлялась ему без номера, полагался ему полтинник, почему при разъезде я получал ее первым и без очереди. Называл он меня «театралом», видая очень часто у себя в театре. Музыка для меня почти не существовала, других театров, кроме [театра] Корша, не было, а театр был доступный, рубля за полтора-два сидели в третьем-четвертом ряду. Вошел я в зрительный зал – как [будто] пчелы в нем шумят. Шла, кажется, «Медея», конечно, в первый раз.

Публика на бенефисах была всегда особенная. Тут, бывало, миллионами ничего не поделаешь, артисты сами распространяли свои билеты в среде их друзей и поклонников, почему получалась удивительная мешанина. Здесь самые скромные туалеты виднелись в бенуаре, а расфранченные дамы в бриллиантах рады были получить ложу где-нибудь над бельэтажем, только чтобы сказать, что была на бенефисе. Лучшие же места распределялись между критикой и своим братом-артистом. Тут и балет, и опера, и «коршевские» – словом, те, кто в этот вечер свободны были.

Ну, конечно, в первом ряду сидели Карзинкины. Саша был пламенный поклонник Марьи Николаевны. Лишь только он узнал, что у меня оказались с ней снимки, как уж примчался ко мне выпросить их. Он пытался собрать все ее фотографии. При таком составе зрителей почти все были знакомы между собой, театр и шумел как улей. Чувствовалось напряженное ожидание и праздничное настроение. Появился оркестр – и он принарядился, и в нем чувствовалась торжественность дня. Потом бенефисы были отменены, а напрасно! Было в них что-то особенное. Собирались настоящие любители театра и как бы справлялись именины любимой артистки. Я сижу и думаю: что-то еще будет? Как она сконфузится? Чего же так волновалась? Ведь было это всего часа за четыре до выступления. Я не мог себе представить, что такая опытная артистка, как Мария Николаевна, могла волноваться перед выступлением. Время близилось, напряжение чувствовалось сильней.

Я сильно волновался, но вот капельмейстер вошел на свое место, оглянулся, взмахнул палочкой опять, и представление началось. Увертюра кончилась, бесшумно поднялся занавес. На сцене никого, только где-то далеко слышен шум народный – ближе, ближе! На сцену вваливается возбужденная толпа, кого-то приветствует, машет руками, шапками, шум усиливается, толпа наполняет почти всю сцену. И в этот момент на нее въезжает колесница, а на ней во весь рост Ермолова с поднятой рукой, в золотом венце, и она обращается к толпе со словами: «Благодарю, сограждане!» Приветствия на сцене заглохли под грохот аплодисментов. А Ермолова стоит с поднятой рукой и таким способом принимает эти приветствия, а гам в зале все растет – и, кажется, нет ему предела! Прошло уже пять-десять минут, а овации нет конца, Ермолова уж кланяется, благодарит, видны слезы на глазах, а публика приветствует все пуще. И нужно сказать, что трудно было найти более эффектного выступления для бенефициантки. Поднятое настроение публики сохранилось на весь спектакль.

В антрактах начались бесконечные подношения. Они выносились в оркестр и передавались оттуда в руки артистки под гром аплодисментов и оваций. Бедная Ермолова замучилась принимать и раскланиваться, а венки, платы с золотыми и серебряными вещами, букеты с бриллиантами стоят вереницей. Конца нет овациям, уж вся сцена в цветах, товарищи помогают ей подхватывать корзины. Высокие это были минуты. Что ни антракт, то в зале скандал.

Был я еще на 25-летнем ее юбилее в Большом театре. Шла коронная ее роль «Орлеанская дева». Бывал и на других бенефисах, но такого, как этот [в Доме Щепкина], видеть не пришлось. Уж очень у нее голос был удивительный. Чисто рублем подарила двумя словами: «Благодарю, сограждане». А смущение, волнение – как будто их и не бывало.

На сцене я ее страшно любил, а на домашнее знакомство мне не повезло. Средств у меня не было, чтобы канителиться в этой среде. В то время на свои расходы я получал из конторы всего 113 рублей 80 копеек. Странная цифра, но выходило так по расчету, сделанному Михаилом Васильевичем. Для молодого человека, конечно, этого было больше чем довольно, так как квартира и стол оплачивались отдельно. Но Ермолова мне и указала, что карман мой слаб, чтобы канителиться с ней. Меня не было дома, приезжает Шубинская и оставляет два билета на какой-то концерт в кредитном обществе. Концерт благотворительный, а билеты по 15 рублей, итого – 30. Леня была дома, говорит: «Я не знаю, нужны ли они ему?» – а она повернулась и уехала, что-то сказав. Я возвращаюсь домой, вот тебе на – сюрприз, 30 рублей из кармана! Где их брать? Я своего Федора снаряжаю раненько к Ермоловой, чтобы вернуть билеты, а сам из дома вон, чтобы на Шубинскую не нарваться. У Федора билеты не принял швейцар, а Шубинская наскочила на Мишу – он ей деньги и отдал, да мне в счет и записал. Ох, долго я помнил этот концерт! Хоть на него и не поехал. 30 рублей тогда были большие деньги, можно было у Пироне две пары сапог купить да два года щеголять. С тех пор я к ней ни ногой.

Да еще вышел случай хуже билетов. На третий день праздников собралось ко мне на именины много народу: Лямины, Константиновы, всего человек 30. А нам, молодежи, почему-то обязательно нужно было попасть в «Стрельну» – мало выпито было. Вот я и еще, кажется, Вася Бем, да еще кто-то и удрали от гостей. Хорош был хозяин, да еще и именинник! Удрали да и прикатили в «Стрельну» – там и пошла кутерьма! А уж из «Стрельны» обязательно нужно было заехать к «Яру». Там прибавили, еще куда-то, попали в загородный университет, да домой-то я и попал часов в шесть утра. В голове бог знает что, повалился спать, в десять глаза продираю – в голове чума. Я оделся и пошел бродить, ходил, ходил, часа через три вернулся да опять в кровать. Спать не сплю, а так, какая-то ерунда.

Вдруг слышу, Леня бежит по лестнице и взволнованно кричит: «Федя, Шубинский приехал!» Я говорю: «Да откажите, нет меня дома». Куда тут! Его уж впустили. Я как был, не подумав о своей наружности, вскочил да вниз, и вхожу в гостиную. Шубинский там, здороваюсь, а не знаю, что мне с ним делать, и все мое внимание обращено на него. Вдруг слышу дамский голос: «А со мной что не здороваетесь?» Гляжу, сидит «Макарона». Так называлась Надежда Никоноровна Боева, жена доктора Боева, сестра известного архитектора Померанцева, строившего в Москве Большие ряды, а потом в Софии собор Александра Невского. Муж ее был болгарин, грязный докторишко – только и делал, что всем носы жег; вероятно, я и остался благодаря ему без обоняния. «Макарона» же была из компании Ляминых, нахалка. Увидав меня растерянным и в виде безобразном, окончательно сразила меня. Спасибо Леничке, она стала угощать Шубинского чаем и отвлекала его от меня. Расскажи я ему чистосердечно, в чем дело, он бы мне посочувствовал, а тут я явился в образе какого-то идиота. Что он обо мне подумал, не знаю, но потом мне даже неловко было встречаться с ним, а уж в дом – ни ногой. Хотя на бенефисах я поневоле на него натыкался, и на шампанское к себе [он] звал – но нет, я уж не поехал. Тем знакомство и кончилось.

Две свадьбы в семье Челноковых

Ко времени моего возвращения из-за границы конторы наши помещались на Мясницкой в доме у Лангового. Жили же мы еще в Казенном переулке в доме Кивокурцевой[147]. Лето же это проводили в Мытищах на старой даче. Новая была уж выстроена, и кто жил на ней этим летом, не припомню.

По тому, как складывается у меня теперь в памяти, лето было знаменательно тем, что повадился ездить к нам Михаил Николаевич Кириков. Сестре не давал он прохода, напевая: «Я грущу и скучаю, коль не вижу тебя», и в конце лета сделал ей предложение. До сих пор у нее было три случая выйти замуж. Ей шел уж 30-й год. Все подруги ее давно обвенчались, и она решилась соединить свою жизнь с Кириковым. Наверное, мечтала она о более блестящей партии, но года шли, а Кириков казался таким влюбленным, что в конце концов, может быть, и ее сердце тронулось. Благословение их было на нашей новой даче, посаженым отцом был П. П. Боткин, единственный раз бывший в наших Мытищах. Венчали их в октябре в Коммерческом училище, свадьба же, какая-то сутолочная, справлялась на квартире, где поселились молодые. Народу набралось пропасть, квартира была небольшая: толкотня, давка, стоя закусывали, стоя пили шампанское. Наконец молодые отбыли на Николаевский вокзал, чем торжество и кончилось.

Теперь прошло уж с этого события 32 года и можно сказать, что брак этот хотя и не развалился, но много поводов было к возможности развода. Недолго Михаил Николаевич оставался верен своей супруге. Связался он с некой девицей Шуберт – молоденькой, хорошенькой, из хорошей семьи и, надо думать, с хорошими средствами. От этой связи у Шуберт родился сын, и много горя и слез принес сестре ее поздний брак.

События, предшествовавшие этой свадьбе, сделали то, что мы, братья, относились к ней чисто формально. Сестре был обеспечен капитал в нашем деле в 40 000, за которые она получала свои проценты. Что касается движимости, то Елена Васильевна взяла у нас все, что казалось ей нужным, и до того, что потом с Сергеем Васильевичем нам пришлось обзаводиться всем, что требовало хозяйство. Сама Леничка, думается, не сделала бы такого опустошения, но, видно, Михаил Николаевич уж так влиял на нее. Это обстоятельство на всю жизнь положило определенный холод в наших отношениях. Если еще кто-нибудь из нас немного дружил с Михаилом Николаевичем, то это был Вася, да и то на поприще кутежа и займа денег, которые Василию Васильевичу часто требовались, когда из конторы взять ему было нечего.

После замужества сестры остались мы с Сергеем Васильевичем жильцами нашей ободранной большой кивокурцевской квартиры. Вася жил в Крыму, изредка налетая на Москву, опять исчезая в Крым или за границу. Положение его в нашей разгромленной семье было неопределенное: не то жил он с нами, не то отделился. Оставаться же в кивокурцевской квартире с Сергеем Васильевичем нам не имело смысла, и мы скоро приискали себе хорошенькую квартиру в Юшковом переулке на Мясницкой, она была близко и от конторы, и от Шапошниковых.

Хоть и сильно Леничка общипала нас, но на комнаты еще набралось мебели из кивокурцевской квартиры да еще, что нужно было, притащили с дачи, бывшей неиссякаемым мебельным источником, так как туда была свезена вся таганская мебельная кладовая. Обстановка получилась у нас очень приятная. Были у нас зала-столовая, очень красивая гостиная и кабинет, предназначавшийся Васе на случай его приездов, и спальня, где спали мы вместе с Сергеем Васильевичем. В нижнем этаже находилась кухня и помещение для кухарки, горничной и белого дворника[148].

Всегда с удовольствием вспоминаю я об этом нашем жилище, но и года мы не прожили здесь, так как за смертью Карпа Кондратьевича уничтожилась главная причина, мешавшая благополучному окончанию романа Сергея Васильевича с Верой Карповной Шапошниковой. Карп Кондратьевич находил неудобным женитьбу двух братьев на двух сестрах. Думается, что это была только отговорка, на самом же деле он находил самого Сергея Васильевича недостаточно основательным человеком и боялся связать судьбу дочери с ним.

На деле же вышло иначе: едва ли можно привести еще пару людей, которая так благополучно и любовно прожила свой век. Конечно, это благополучие надо приписать большому уму и характеру Веры Карповны, сумевшей перевоспитать и переродить Сергея Васильевича. Роман их тянулся всю зиму 1891/92 года и разрешился венчанием в церкви какого-то глухого села за Троицей, где поп за деньги способен был обвенчать брата на брате. В те времена браки двух братьев на двух сестрах по закону были не допустимы, но все-таки бывали, чему примером был и сам Карп Кондратьевич: родной брат его был женат на сестре Анны Алоизьевны. Как это устраивалось потом, не знаю, но, кажется, подавалось прошение на Высочайшее имя, и как совершившийся факт браки такие узаконивались. Конечно, свадьба эта прошла в тишине, без какой-либо огласки. Отправилась вся наша шапошниковско-челноковская компания в один из летних дней к Троице, оттуда в село – и брак совершился благополучно.

Молодые пока что поселились в Юшковом переулке, но квартира эта оказалась уж мала, и была снята новая на Мясницкой в доме Лангового над самой нашей конторой, куда мы и перебрались осенью. Осенью же молодые уехали за границу и были в Венеции, откуда навезли разных хрустальных вещей. Одна из них изображала вазочку в виде раковины, помещавшейся на дельфине, укрепленном на подножке. Приехал к нам П. Д. Сырейщиков и пожелал взглянуть на эту вазочку, стоявшую в стеклянном шкафчике. Сергей Васильевич, торопясь вынуть ее из шкафа, неловким движением зацепил ею о дверку шкафа – и в тот же момент от нее не осталось ничего, она разлетелась вдребезги. Случилось это так моментально, что все мы только успели разинуть рты и разахаться.

Квартира эта была уж опять довольно большая: было у нас комнат восемь, жизнь пошла своим плавным ходом. Сергей Васильевич зажил своей семьей, мне у них жилось недурно, оплачивая третью часть всех расходов. Случилось же так, что пока я служил на военной службе, мне из конторы отпускалось всего по 80 рублей в месяц, а Сергей Васильевич и Василий Васильевич жили вовсю, проживая значительно больше. Благодаря этому капитал мой в деле все увеличивался, а у братьев скорей убавлялся, и я к этому времени оказался богаче их. Я получал уже, кроме определенного дохода, проценты на мой излишек да еще и жалованье за мое кассирство, а потому в деньгах был много свободней Сергея Васильевича – тем больше, что был я один, а у них народился скоро Сергей, потребовавший новых расходов. Моя же третья доля в хозяйстве так и оставалась, что им, конечно, было выгодно, и за мной ухаживали вовсю. Доходило и до того, что Сергей Васильевич желал сделать подарок Вере Карповне и привлекал меня к нему в половине. Помню, что таким образом была подарена Вере Карповне, хоть и не особенно ценная, бриллиантовая брошь.

Маскарад у Ляминых

Замужество Елены Васильевны не отбило ее от ляминской компании. Там канитель шла по-старому. Сергей Васильевич и Вера Карповна с ними знакомства не вели, я же постоянно крутился в ней. Помню в это время два их маскарада. Жили они уж великолепно в своем доме на Гончарной. Один маскарад устроила Леничка, собрав компанию человек в 40, нарядившихся кухарками и поварами и обрушившихся к Ляминым. Сперва все были в масках, но тут все были узнаны. Впрочем, мистификации не предполагалось, а хотелось всем поплясать в гостеприимном ляминском доме. Другой маскарад устроила сама Мария Павловна, назвав всех и вся.

Тут уж мы с Колей Сырейщиковым решили устроить мистификацию. Я оделся просто во фрак, физиономию свою сильно загримировал, наклеив бороду, напялив парик, а сверх грима надел маску с густыми кружевами. Узнать меня по лицу было невозможно, только разве по фигуре, которой я менять не стал. Главная же интрига сидела в Сырейщикове. Его худоба и маленький рост давали полную возможность нарядиться ему дамой, к тому же его хромота придала его походке некоторую грациозность. Весь вопрос был, где взять платье. Выручила нас Сонечка Шапошникова, у которой оказалось хорошее черное шелковое платье со шлейфом. Одевание происходило у нее. Николай Петрович был совершенно лишен всех принадлежностей мужского туалета, вплоть до белья, все же, что было нужно, отпустила нам Сонечка. При одевании, а особенно при затягивании корсета, хохоту было столько, что слезы текли по нашим физиономиям. Наконец все было готово. Николашка превратился в презанятную дамочку с легким декольте и серьгами в ушах. Даже и эту подробность как-то устроили!

От Шапошниковых отправились мы к Сильвану[149], известному тогда гримеру и парикмахеру. Там на Петровича напялили светлый парик с самой модной прической, натолкали в нее каких-то сырейщиковских бриллиантов, и когда бритая его физиономия оказалась под маской, то узнать было невозможно, да невозможно было и предполагать, что это кавалер. Единственно, что могло выдать наш секрет, это его довольно мускулистые руки, каких у дам не бывает, но они были закрыты рукавами и длиннейшими перчатками. Закутавшись в чью-то меховую ротонду и какую-то шаль, он был готов, и мы отправились к Ляминым. Я для приличия послал Марии Павловне свою визитную карточку в закрытом конверте – и нас впустили.

Дом был уж полон и маскированными, и немаскированными. Появление наше страшно всех заинтересовало. Нас окружили и старались разлучить, чтобы врозь разоблачить, мы же крепко держались под ручку. Николка очень грациозно таскал свой шлейф, на него же напирали особенно сильно. Начался вальс, потом кадриль. Мы танцевали. Во мне-то уж меня подозревали, может быть, и Мария Павловна проболталась, но публика начинала уж сердиться, что не может разгадать моей дамы. Семен Лямин, особенно охочий до них, пытался даже стащить с него маску. Видя, что любопытство разожжено до высшей степени, стало нам ясно, что нужно нам утекать. Было это, однако, непросто, так как от любопытствующих отбиться было нелегко. Наконец удалось нам через всю длинную анфиладу комнат добраться до столовой, откуда была дверь в коридор, где находилась дамская уборная, [в которой] ряженые приводили в порядок свои туалеты или снимали их. Мы сделали вид, что Николке надо пройти туда, а сами по коридору добрались до передней, незаметно выскочили на парадную лестницу, схватили в гардеробе свое платье и дали тягу.

Так Николашку никто и не узнал, а на меня потом сыпался целый град упреков, что привез, [дескать,] с собой какую-то неизвестную даму, которая даже не могла обнаружить себя. Это подало повод праздным языкам заключить, что дама эта была неприличная, и что я за свинья такая, позволившая себе такое безобразие. Не знаю, что сказали бы наши дамы, если б узнали, что это был переряженный кавалер. Вероятно, нашли бы это тоже страшным неприличием. Глупость я сделал, что сейчас же не вернулся в каком-нибудь другом виде. Было бы интересно, что там про нас болтали. Конечно, некоторые подробности этой болтовни узнал я от Ленички, которой тоже не проболтался. Был еще маскарад у Штромов, плясали там тоже усердно, и время проходило довольно занимательно.

С Сырейщиковыми же в эту компанию я выбирался редко, и они были мало знакомы с Лямиными, но благодаря мне втерся туда Петр Карпович Шапошников[150]. У них бывали мы с ним постоянно, а так как и в конторе мы виделись ежедневно, то была между нами большая близость, и Лямины прозывали нас одним именем: «Петяфедя». Петр Карпович в те времена, будучи моложе меня года на три-четыре, был неплохой приятель, в обществе довольно забавный и добродушный, а в конторских делах чрезвычайно усердный. Про те времена, пожалуй, я ничего худого про него сказать не могу, был он только чрезвычайно некрасив и рабски предан и подчинен братцу Василию Карповичу. Пока молодо-то было, Василий Карпович не успел еще выпустить наружу всю пакость своей души. Хотя в то время он, обработав отца по завещанию и тем урезав состояния сестер, успел уже добраться до денег, оставленных его матери. Физиономия его обрисовывалась все лучше, недаром Михаил Васильевич все глубже уходил в свои земские дела, появляясь у нас в конторе не чаще раза в неделю. Теперь Василий Карпович забирал братца в руки, что было и не трудно, так как все в шапошниковском доме привыкли к какому-то поклонению старшему брату. А Петр Карпович был неумен, мягок и податлив, так что Петр Карпович сам ни думать не мог, ни самостоятельно что-либо делать. Что, бывало, старший братец наложет ему в голову, тем младший и палит без рассуждения, будь это хоть величайшая подлость.

Так жизнь наша и шла: днем в конторе, вечером либо пляс, либо театр. В театрах бывал я очень часто и преимущественно любил Малый, где тогда особенно часто ставились вещи Островского. Но и классиков, как Шиллер и Шекспир, давали часто. Кошелек мой бывал набит театральными билетами, почему приятель мой, лакей в гардеробе Малого театра, называл меня даже «театралом». Кроме этих благообразных развлечений, бывали и другие, не столь скромные. Загородные рестораны видали нас нередко, а именно меня, Колю Сырейщикова и Петра Карповича, да и Митя Сырейщиков пускался иногда в эти похождения. Они обычно бывали скромны, и понятно, ни до каких дебошей дело не доходило, да и денег на безобразия у нас не бывало.

Узнали мы однажды, что в «Золотом якоре», находившемся у самого въезда в Сокольники, очень хороший цыганский хор. Захотелось нам с П. К. послушать их, мы туда и удрали. Приехав, заняли кабинет и потребовали хор. Было это часов в 11 вечера. Кабинет оказался крохотный, цыган же наперло человек 15, почти вся комната заполнилась ими. Затянули они свои песни, чуть не оглох я от их гама. Повернуться негде, а они орут во все свои звонкие глотки. Когда они закончили свои пять песен, с радостью выбросил я им деньги, переглянулся с Петром Карповичем – что же дальше-то тут делать? Место было для нас непривычно. Собственно, «Якорь» служил публике более низкого разбора, и попали мы сюда лишь из-за цыган. Наше же место было в парке[151].

Начатой вечер так заканчивать не хотелось, и решили мы катить в наш «Хуторок». Это было совсем новое учреждение, очень хорошее, но еще не так прославленное, как «Стрельна» и «Яр», а потому больше подходило к нашим все-таки довольно жидким карманам. Расстояние же от Сокольников до парка было громадное, нужно было проехать всю Москву. На беду, попал нам отвратительный извозчик, с виду походивший на лихача, на самом же деле лошадь его совершенно была загнана и бежала еще на трех ногах, очевидно, четвертая была забита. На улицах стоял молочно-белый туман, пронизывавший нас насквозь. Ехали мы просто бесконечно, никакая ругань не помогала. Нахлещет извозчик своего несчастного коня, тот с отчаяния сделает несколько скачков – и опять еле движемся. Наконец-то добрались до Смоленского вокзала[152], а там, как назло, по передаточному пути гонят пустые вагоны. Время было уж что-нибудь близко к часу ночи. Стоим-стоим, а вагоны, как-то меланхолически погромыхивая, еле движутся перед нами, и конца им нет. Простояли минут 20 и наконец, совершенно окоченев, добрались до «Хуторка».

Ужасное было это путешествие, но охота пуще неволи. В «Хуторке» взялись скорей отогреваться, пригласив с собою ужинать двух певиц русского хора. С одной занимался Петр Карпович, с другой я. Девицы эти оказались милые и веселые и очень приличные, что выражалось в том, что они совсем не старались опустошать наших карманов дорогими яствами. Без шампанского же эти засидки, конечно, не обходились. От него было только веселей и уютней.

Заключив это милое знакомство, мы чаще стали попадать в этот милый приятный «Хуторок», где время проходило в веселой болтовне и еде. Уж Сырейщиковы стали показываться в нашем обществе. Все это было чрезвычайно невинно. Только отношения Петра Карповича с его дамой становились ближе, да и я сближался со своей, и наконец мы получили приглашение к ним на чай, на квартиру. Чем мы и воспользовались. Чайку попили честь честью, и я отправился посмотреть, как живут наши приятельницы. Мы пили чай в гостиной, у каждой была своя спальня. В одной из них на кровати хозяйки спала отвратительная старая растрепанная, седая мегера. Это зрелище подействовало на меня так, что я тут же схватил шапку в охапку и удрал домой. Надо удивляться, как жизнь зависит от случайностей. После этого происшествия мне неловко было даже показываться в «Хуторок», так как наши приятельницы никак не могли объяснить моего поспешного бегства, я же его объяснить не желал. Словом, мои похождения в этом направлении замерли.

Между тем я все зубрил. Прожив лето у моего Краузе в Райках, я по праздникам приезжал домой и в болышевской канители принимал небольшое участие. В училище с грехом пополам попал, жил зиму у Краузе. На следующее лето Краузе захворал и передал меня своему свояку Велеру. Тут у меня оказался товарищ в лице Раузера. В третьем классе я застрял, потом благополучно перескочил через четвертый класс и оказался в пятом, где срезался на геометрии, на своем любимом предмете. Мне был поставлен ноль, так как я совершенно не знал шара, а он-то мне и попался в билете. Моя застенчивось и ложное самолюбие сделали то, что я вообще отказался отвечать на какие-либо билеты и ушел на место. В пятом классе на второй год душа моя не выдержала ненавистного учения, начал ходить к бабушке, на чем ученье мое и закончилось.

Как теперь оглянусь я на это время, все-таки, должно быть, здоровье мое было в запущении. Вырос я тощий, длинный, бледный мальчик. Единственный раз я был у доктора, когда Надежда Кондратьевна послала меня к Бокову. Он, очевидно, исследовал мои легкие, они-то были в порядке. Пилюли дал он мне, вероятно, от сердца, так как я страдал сильными перебоями и в училище был даже освобожден от гимнастики. Но в каком виде были мои почки, питание, нервная система – никому дела не было. А я в этот период страдал постоянными нарывами на пальцах: один кончался, прорезанный доктором, начинался другой – и так тянулось года три. Наконец я сам стал резать их, предпочитая «трешники» оставлять себе. В это же время у меня часто бывали не то лишаи, не то экзема, физиономия была в отвратительных волдырях. Никаких исследований не делалось, а возможно, что у меня был сахар, сильно истощавший меня, о чем говорила физиономия, свидетельствовавшая, что питание ненормально. Перебои сердца приписывались нервам. Но мер никаких не принималось, был я часто усталый, ленивый, все это можно отнести на счет почек. Отсюда, возможно, исходили и плохие успехи.

Ильины

Семья «шелковых» Ильиных играла во времена кивокурцевского периода веселую роль. Мать их, Ольга Евгеньевна, была высокая, стройная дама с очень красивой головой. Во всей фигуре ее сказывалась бодрость и свежесть, но в лице виделась всегда некоторая печаль и кислота, жаловалась она на разные недомогания, хотя на самом деле эта дама была очень энергична. Происходила она из очень большой семьи Шатерниковых, дальних шапошниковских родственников.

Семья Ильиных была чрезвычайно серая. Креска наша только удивлялась, что сделалось с Оленькой, как она преобразилась после смерти мужа, оставившего ей хорошее состояние и шесть дочерей. У Ольги Евгеньевны[153] было много братьев, все они учились и занимали разные должности кто в городе, кто в земстве. Семья была очень дружная, и ее постигло необъяснимое несчастие.

Был у них брат Евгений[154], которого все особенно любили. В один прекрасный день брат этот исчез и больше не возвращался. Ольга Евгеньевна приняла все меры, подняв всяческую полицию на ноги, по всему миру были разосланы его фотографии, но это ни к чему не привело. Брат исчез навсегда. Что было особенно странно, все имущество и деньги, какие были у него, остались в полной неприкосновенности. Имело все это такой вид, что человек ушел гулять и не вернулся.

Другой случай был у них не менее печальный. Один из Шатерниковых[155] вздумал жениться. Семья их была в сборе, кажется, ужинали. Вдруг жених выхватил револьвер и, застрелив невесту, покончил с собой.

Потеряв мужа, Ольга Евгеньевна освободилась от серой обстановки ильинского дома, умчалась за границу. Откуда вернулась самой элегантной дамой с бесконечными рассказами о заграничных приключениях. В те времена русские еще мало попадали туда. Где-то в Италии попала она, кажется, в Неаполе, в руки мафии – таинственной разбойничьей шайки, – но благополучно отделалась. Рассказ был очень занимателен, но я его забыл. Где были ее дети в это время, не знаю, но появление этой семьи совпадает приблизительно с болышевским летом. Ольга Евгеньевна продала свой огромный дом в Таганке и устроилась на Покровском бульваре в доме Найденовой. Тут у нее была обыкновенная хорошая квартира, где мы часто и много плясали.

Здесь бывали братья ее покойного мужа – Алексей и Петр Александровичи Ильины, торговавшие шелком – люди богатые, только что начавшие принимать плоды культуры. Алексей Александрович был человек кудлатый, с большой бородой, сильный, но на вид мрачный, Петр имел вид болезненного человека. Здесь познакомились мы с Щенковыми, доктором Медведниковым, Шестерниковыми. Бывали еще разные барышни, в том числе и Самгины. Владимир Андреевич[156] сильно обмирал об Оленьке[157]. И почему он не женился на ней? Бог его знает.

Вечера и маскарады у Ольги Евгеньевны были всегда самыми оживленными, так как сама Ольга Евгеньевна любила танцевать и веселиться. Тут бархатных подушек не полагалось. Даже мрачный Алексей Александрович и тот должен был плясать. Но самое замечательное было у Ольги Евгеньевны то, что гранд-ронс[158] у нее обращался в «гросфатера», в давно всеми забытую канитель. Заключался он в том, что все становились парами и должны были делать все, что делает первая пара: бегает по всему дому – значит, бежит вся вереница пар, лазит через столы – значит, вся публика лезет; под кровать – так под кровать, прыгать через палки, стулья. Словом, занятие это было в зависимости от изобретательности первой пары. А дамой в ней обычно была сама Ольга Евгеньевна. Поднимался страшный топот, грохот и невероятное веселье, а так как им руководила сама хозяйка, то доходило до того, что и из нижней и верхней квартир присылали с просьбой уняться. Набегавшись досыта, публика получала хороший ужин и часам к пяти утра возвращалась домой.

Была у них встреча Нового года, а мне ужасно хотелось попасть на маскарад в Большой театр. Я приехал к ним. Были и наши, а мне не хотелось, чтобы они знали, что я удрал на маскарад. Тогда я в половине 12-го таинственно исчез от них и прискакал в театр – и хорошо, что попал в него, так как это был последний маскарад такого рода.

В это время настоящие общественные маскарады уже выродились в довольно безобразное времяпрепровождение демократического общества. Порядочная публика на них уж не ездила, тут веселились приказчики, швейки и вообще публика легкого поведения. На такие случаи зрительный зал соединялся в одну громадную залу со сценой, а в середине зрительного зала устраивался большой фонтан с основательным бассейном, который служил главным образом для купания непомерно разгорячившейся публики. В фойе устраивались рестораны. Весь театр кипел народом, о костюмах, танцах помину не было. Дамы были в домино и масках, а мужчины в чем бог послал, так что я во фраке чувствовал себя неудобно. Развлечение публики заключалось в вечной гоньбе по лестницам то вверх, то вниз. Образовывалась толкотня, вереницы людей, хватавшихся за руки и мчавшихся в толпе, играло несколько оркестров, музыка которых гибла в невероятном гаме и писке непомерно задавленных дам. Наверху в ресторане публика набиралась оживления и, появляясь в большом зале, изображала канкан, еле держась на ногах, и заканчивался он часто в бассейне. Надо сказать, что канкан считался отчаянно неприличным танцем, но если сравнить его с современным танго, то это была невинная забава.

Собственно, интересного я тут ничего не увидел. Это была вакханалия малокультурных людей, желавших веселиться во что бы то ни стало. Вероятно, большинству и было весело. Я же рад, что видел этот бесконечный русский разгул в массовом виде, так как потом это удовольствие кончилось и в 12 часов стали служить молебны, наводя людей на более серьезные размышления.

Бывали у Ильиных и маскарады, и мы отправились на один из них в виде испанцев в шелковых трико и маленьких башмачках, сверх которых напялили большие ботики. Ехать к ним пришлось во время сильной метели, у подъезда наворотило большие сугробы снега. Пришлось нам из саней пробираться через них, отчего ботики набились снегом, а трико моментально промокло, но беды в этом не было, за танцами и возней все скоро повысыхало. Василий Карпович, всегда рисовавшийся, нарядился в красного Мефистофеля с двумя длинными черными перьями на голове. Костюм ему очень шел. Он пытался петь арии Мефистофеля, но публике было не до пения. Надо было лазить под кровати, где и обломались его рога.

В Ольге Евгеньевне сидела страшная охота путешествовать; как только представлялся удобный случай, она покидала Москву, оставляя дочерей на попечение старших. Поездки становились чаще и продолжительней, и почти каждый раз, как я с женой попадал за границу, мы встречали ее либо в Ницце, либо в Монтре, либо в Италии. Она была большая приятельница с братом Василием Васильевичем, встречая в нем любителя до путешествий, и всегда обращалась к нему с вопросом: «Ну, Василий Васильевич, когда едем в Америку?» Америка была ее мечта, и она всегда говорила, что во что бы то ни стало, а поедет туда. «Умирать буду – велю себя везти туда».

Не знаю, попала ли она туда. Но, живя долго в Париже, ей удалось попасть в компанию туристов, нанявших специально для себя пароход, и с ней совершила поездку по берегам Норвегии, добравшись до того пункта – кажется, Тромзее, – откуда Нансен покинул Европу, отправляясь на Северный полюс. Дело было летом, она видела незаходящее солнце и по ночам ходила по музеям и, вероятно, спутала время не хуже нансеновских петухов[159]. Уже ей было много лет, когда мне пришлось видеть ее в последний раз, но она оставалась все такой же элегантной и стройной дамой с красивой головой, только нежная кожа на лице покрывалась все больше морщинками, как гусиные лапки.

Вечера устраивали и Русаковы, и Шапошниковы, и у нас было несколько вечеров с ужинами на много народу. Всюду молодежь прыгала и скакала, не гнушаясь этим занятием, как к нему стало относиться следующее поколение. Пропала у молодежи охота плясать, стала она кислая и занялась политикой, последствия которой приходится нам тянуть на своей шее.

Исчезновение Шатерникова надо отнести ко времени, когда молодежь полезла в политику, и ничего нет удивительного, если этот молодой человек оказался замешанным в дела какой-нибудь революционной партии. Случилось это с ним в то время, когда особенно участились покушения на бедного Александра II. Вообще исчезновение людей в России было не диво. Такой случай повторился в семье Шипова Д. Н., но это было уж во время Николая II. Димитрию Николаевичу не помогли и его громадные связи. Сын исчез, к.б. и не родился.

Сырейщиковы

Близость с Самгиными сблизила нас с Сырейщиковыми. Они были родственники, мы были родственники, но никакой квартальный не распутал бы этих перепутанных уз родства. Моя мать была двоюродная сестра А. Д. Самгина[160], но и Четвериковы были ей какие-то двоюродные. Были тут впутаны какие-то Шемшурины, Карзинкины, Варенцовы, Медведевы, а через всю эту компанию как-то и кунцевские Шиловы оказались родней. А тут еще Митя женился на Наде, а Кондратий Шапошников[161], отбив жену у Ионы Шилова, брата кунцевского, совершенно перепутал все нити. И даже ялтинский поп мой только махнул рукой и отказался разбирать, кто кому и как приходится. А все друг другу приходились как-то, и все это знали и принимали к сведению.

Сближение с Сырейщиковыми осталось на всю жизнь. Началось оно с юных лет и дотянулось до старости. Отец их был совсем особенный человек. Педант московских традиций и приличий, в то же время самый культурный человек. Старик Кириков припоминал, что Петр Димитриевич «выворачивал кафтан»[162], но ему было 90 лет и он помнил такие вещи, о которых все забыли.

Наши родственники по другой челноковской линии – «чайники» Расторгуевы – чуть ли не каждый год «кафтаны выворачивали», а скаковые конюшни держали, богатели несуразно, а никто их не ругал. Было такое время, такая мода, такой прием наживать деньги. На все времена, на все и нравы!

Итак, семья Сырейщиковых состояла из отца, матери Елизаветы Николаевны, рожденной Варенцовой, Веры, Анны, Димитрия и Николая Петровичей. И был у них дядя Сергей Димитревич. Ко времени нашего знакомства Петр Димитриевич имел хорошие средства, служил директором Общества взаимного кредита, имел банкирскую контору, которой управлял брат Сергей Димитриевич, считавшийся полным хозяином конторы: Петр Димитриевич не брал из нее ни копейки.

Сергей Димитриевич был педант, каких выдумать нельзя. Минута в минуту он приходил в контору, так же уходил. Человек был тихий, неразговорчивый, желтый и, вероятно, с плохим здоровьем, но за 30 или 40 лет существования конторы он не пропустил ни одного дня и ни разу не ошибся приходом в контору. Такого же он воспитал при себе помощника, и только они двое и вели все дело. За все время существования конторы Сергей Димитриевич не обсчитался ни на одну копейку. Манера говорить у него была обрывиста и часто употреблялось окончание на «с»: я говорю-с, я вижу-с.

Отношения братьев были изысканно корректные и чудные. Чувствовалось, что Сергей Димитриевич был под покровительством Петра Димитриевича. В именины или дни, отмеченные каким-либо торжеством, брат являлся к брату с обязательным визитом и непременно с каким-нибудь заранее обдуманным приношением, которое не просто приносилось, а подносилось с торжественностью и с подчеркиванием. Подношения Сергея Димитриевича были проще, так как средства у него были поменьше, а подношения Петра Димитриевича были иногда довольно ценные, но обязательно в них должно было быть что-нибудь особенное. Если это был пирог, то Петр Димитриевич заблаговременно отправлялся к Абрикосову, вызывал главного повара по части тортов и долго совещался, какой бы устроить пирог, причем повару объяснялось, по какому случаю пирог подносился, чтобы общий вид пирога отвечал случаю. Пироги бывали и в виде пароходов, и сапог, и шахматных досок, и целующихся голубей или целые сооружения в виде ваз и колоссальных рогов изобилия. Фантазия по этой части у Петра Димитриевича была богатая, а приятель его повар – настоящий артист по части исполнения. И неизвестно, кто больше радовался, получатель или подноситель, только Петр Димитриевич всегда сиял, видя исполнение своей фантазии.

Сергею Димитриевичу было лет около 40, когда он задумал жениться, наметив для этого нашу Елену Васильевну. Но мы прозывали его «костяной яичницей», и Леничка ему отказала. Тогда он женился на Наталии Петровне (фамилию ее забыл, кажется, Постникова). Была она сродни Боткиным и П. И. Постникову, хирургу. Молодые Сырейщиковы величали ее «кобылообразная тётенька». Но выражалось ей самое педантичное почтение, церемониальные подношения шли, как и до сих пор, только стало их больше и стали они ценней. Теперь подносилось серебро, но с теми же пирогами или причудливыми конфетами. Так шли года, в жизни Сергея Димитриевича все было рассчитано и учтено по минутам. Наконец он захворал раком и после продолжительных страданий скончался. Я отправился на похороны, но ошибся днем: его похоронили накануне.

Отношения Петра Димитриевича к Наталии Петровне не изменились ни на одну йоту, и детей тоже. Сергей Димитриевич оставил жене пожизненно прекрасный особняк против Спасских казарм. Он должен был перейти к молодым Сырейщиковым после ее смерти, а также и хорошие средства, тысяч в 300–400. Так как детей у нее не было, она взяла на воспитание двух бедных родственниц и продолжала свое тихое существование.

Жена Петра Димитриевича, Елизавета Николаевна, была дама тонная[163], неумная, но чопорная и совершенно больная. Знакомство наше с ней было непродолжительно, так как она умерла.

Но за время ее существования был у них тоже бал, на котором случился пресмешной случай. Молодежь разошлась и стала играть в жмурки, завязав глаза длинному и нескладному Ивану Ивановичу Фидлеру. В это время в залу вошел только что приехавший Андрей Александрович Карзинкин, маленький кругленький человек. Не оглянувшись толком, Андрей Александрович идет себе по зале. А Фидлер ходит, размахивает руками, ему и подвернись голова Андрея Александровича. Он его заграбастал за волосы и торжественно скинул повязку. Но каково было его положение, когда в руках он увидал только парик! А Андрей Александрович с головой голой, как колено, стоял смущенный. Да и как не смутиться? Вся зала фыркнула, а тут и там вырывался сдержанный хохот.

Фидлер в 1905 году прославился: его гимназия была первым зданием, которое правительственные войска взялись громить пушками. Не думаю, чтобы Фидлер стоил того, чтобы делать ему такую громкую славу. Теперь сидит он в Париже и опять имеет свою гимназию.

Пока была жива Елизавета Николаевна, отношения наши с Сырейщиковыми поддерживались между сестрой и Верой Петровной. Молодые люди видались, но мало, порядки были у них строги. Выходили они на улицу всегда в сопровождении карманной гувернантки. К нам Верочку доставлял сам папаша: приедет, введет дочку в переднюю, окинет все кругом инквизиторским глазом – и будьте здоровы. А вечером лошадь приедет – и дело с концом.

В то время, пока наши жили в Мазилове, Сырейщиковы сели у нас на даче. Когда был я на военной службе, мать их умерла от чахотки. Они решили на лето ехать в Крым, а случилось так, что и сестру отправили туда доктора в опасении чахотки. С ней отправилась Паша Русакова. И вот в Крыму публика наша встретилась и поместилась в Чукурларе, где и завязался крепко челноковско-сырейщиковский узел.

Со смертью матери многое у Сырейщиковых пошло иначе. Дом как будто ожил, да и дети стали подрастать. У Веры Петровны завелись приятельницы в лице сестры, Манички Самгиной, Елены Андреевны Карзинкиной. Приезжал и брат ее Александр Андреевич, приезжали Шапошниковы и наши кавалеры.

У старика же абсолютно приятелей не было, был только брат Сергей Димитриевич и сестра, Марецкая. Было очень курьезно видеть удивительно корректные отношения молодежи к этим старикам в глаза да и в душе, но ездить к ним и общаться они терпеть не могли, ругались, а как только попадали на глаза – «тетенька-с, дяденька-с». Мое сближение с ними началось после военной службы на почве фотографии, а с отцом – на почве преферанса.

Собственно, дети Петра Димитриевича, имея свои особеннности, были слабыми отражениями отца. Отец же был необыкновенно своеобразный человек. Закончив службу в банке, он сделался рентером [164]. Делать было нечего, контора шла под руководством Сергея Димитриевича. Дети заняты: они все учились дома, занимаясь с Павлом Павловичем Матилем. Тогда Петр Димитриевич с утра отправляется за покупками. Если он узнавал, что открывается новый магазин, то он норовил быть там первым покупателем. Это ему удалось в магазине Бушерона; купив там для Анны Петровны незначительное колечко, он все время потом поминал Бушерону: «Я ваш первый покупатель». Делали ли ему скидку за это, не знаю, но облещал себя надеждой, что он ее получает. Купить что-нибудь дешево было для него ужасно приятно.

Петр Димитриевич воображал, что он скуп и расчетлив. В некоторых случаях это бывало так, а вообще выходило больше наоборот. Услышит он, что лавка с ситцами распродается, – он туда. Приедет, давай сюда хозяина! – и начинается торговля не на десять аршин, а на всю лавку. Торгуются, аж пот с обоих течет, Петр Димитриевич обижается, что вдруг покупатель на весь товар, а ему уважения мало оказывают – идет к двери, хозяин за ним. Наконец по цене сторговались, начинается счет товара, выписывается счет, опять начинается торговля, чтобы округлить цифру. И это достигнуто, надо подводу, а то и две, опять – кому везти? Опять разговору на час, а ситец-то ему совсем не нужен; привезут его домой, смотрят – что с ним делать? Да старухам в богадельню и отправит.

Утро прошло, заезжает в контору, там к 12 часам появляется Николай Игнатьевич Музиль. На дому он бывал только, когда звали, а в конторе ежедневно пил чай, занимался своими делами, потешал публику рассказами о театрах, анекдотами. Здесь он бывал ежедневно за все существование конторы, старые они были приятели и, если Музиль почему-либо не явился, было беспокойство – уж не захворал ли. Если ожидался бенефис Музиля, то в конторе, конечно под секретом от Музиля, открывалась подписка на подарок. Уж тут вертись не вертись, а Петр Димитриевич тебя утопит. За цифрой не гонялся, хоть рубль, а давай – и страшно рад, стоит перед тобой, потирая руки: «Ну что? подписались?» И как школьник поет тебе в спину: «Ходи, миленький, почаще – носи пряников послаще». Если же дать рублей десять, ему было неприятно, на столько наказывать он не рассчитывал, ну а деньги все-таки брал. Никому, приходившим в контору, помилования не было: всех оберет, а в конце концов сам доплатит больше, чем бывало собрано.

Завел Петр Димитриевич моду собирать свинец из-под чая, от бутылок – ну, всякий бросовой свинец. Металл это дорогой, а тяжелый, конечно, никто на это внимания не обращал, а он начал собирать. А Коля с Митей переплавляли его в пластинки, потом Петр Димитриевич продавал их водопроводчику, употребляя деньги на добрые дела. Был у меня в доме ремонт, меняли свинцовые трубы на чугунные, я трубы и отдал водопроводчику в уплату по счету. Батюшки, какая вышла обида! – почему не ему? Корил он меня целую зиму, пока ему десять рублей не отдал, а он опять руки трет и про пряники поет.

У Марецких слабость Петра Димитриевича знали и спецально для него откладывали обрезки материй или такие, которые из-за рисунка или цвета не шли, все это добро сваливалось Петру Димитриевичу после страшных торгов. По качеству бывали материи очень хорошие, так из таких шились пиджаки, халаты для ребят, а остальное находило себе место у всевозможной бедноты. Но зато сынки франтили иногда дома в неподражаемых костюмах рыжего и даже лилового цвета с искрой.

Однажды заехал Петр Димитриевич к Елисееву, а приятель приказчик и предложи ему разную заваль, скопившуюся в магазине за много лет. Были тут ликеры, водки в удивительных бутылках, было и шампанское, и всякое вино. Только сами приказчики не знали, что в бутылках, так как этикетки пропали. Такой товар был по Петру Димитриевичу, началась торговля. Елисеев уступал – за много лет такого чудака не видали! – и за совершенный бесценок было куплено ящиков пять неизвестно чего. Уж Петр Димитриевич умер, а все еще это добро не было окончательно исследовано. Каждый раз появлявшаяся бутылка была как закрытый выигрышный билет. Что в ней? Хорошо или плохо? Бывала такая мерзость, что тут же вся бутылка выбрасывалась, а часто бывало и чудесно хорошо. А он винцо потягивает: «А? что?» – как будто он его нарочно выбирал – и радуется старик. Бывало, шампанское совсем без газу – получалось новое вино, какого нигде не получить, очень вкусное.

А преферанс был – настоящая работа! Играли по минимальному счету и такому же расчету. Шуму, гаму! – бранится, когда его подведешь или сам ошибешься, а под конец обязательно обыграет копеек на 15–25. Ну а уж если рубль – так торжественные проводы, все с теми же «пряничками».

Таким же образом покупалось серебро, золото и бриллианты. Узнает, что в государственном банке продаются оставшиеся по залогу вещи, – едет и чохом покупает целый сундук, другой раз в несколько пудов. Привезет домой, все разберет, что годится – себе оставит; если что хорошее окажется, а у него есть – он нам, а то и знакомым предложит, а остальное на вес. Таким образом мы купили у него с Сергеем Васильевичем замечательный чайный прибор из серебра в стиле ампир с тончайшей чеканкой, по 23 копейки за золотник, потом бы я Сергею Васильевичу дал рубля полтора. Так он собрал всем детям все, что было им нужно, раскладывая в отдельные шкатулки, чтобы потом ссор не было.

Когда Митя женился, то там оказался и жемчуг для Нади, и бриллианты, и всякое драгоценное хозяйственное обзаведение. Мимо него ничего не проходило, покупались редкие и ценные картины. Была у него «Мадонна» Рафаэля, Менгс, «Аполлон» Карло Дольче и много-много хороших картин – во всем этом он толк знал. Когда же Изгарышев стал ездить в Китай, то уж тут случилась настоящая «китайская болезнь». Чего он ему только не навез: и редчайшие панно, шитые шелками, и картины, и слоны, и мебель, бронзовые боги и будды, и слоновая кость, и халаты – чего [только] не было! Этим Петр Димитриевич страшно увлекался, получая эти покупки как сюрпризы, а, вероятно, это-то ему и было интересно. Когда я женился, мне разом было доставлено четыре пирога – и все с хорошими солонками. Так уж полагалось: от Петра Димитриевича, Сергея Димитриевича, Коли и Мити.

Детей своих Петр Димитриевич снабжал деньгами в форме жалованья и настолько обильно, что каждый в свою очередь мог заниматься своим небольшим спортом. В этом отношении П. П. Матиль был драгоценный человек. С виду этот длинный швейцарец был очень неинтересен, даже и говорил-то он как-то нескладно. Нос был у него не то перебит когда-то, не то уж уродился так. Но в голове этого человека была целая энциклопедия и не поверхностных, а самых основательных знаний. К нему можно было обратиться с любым вопросом, чтобы в самой скромной форме получить точный ответ со ссылками на специальные труды. Павел Павлович, занимаясь с этими весьма болезненными юношами, старался заинтересовать их тем или другим предметом, а нащупав их индивидуальные особенности, пустил их в определенном направлении.

Благодаря этому Митя и пошел по ботанике и, не получив специального образования, к 30 годам был почетным членом Императорского Ботанического общества в Петербурге[165].

Начав заниматься ботаникой с Павлом Павловичем, лет с 12 он уж начал получать специальные журналы и книги в подарки, а дальше, когда в его распоряжение стали поступать деньги от отца, он все затрачивал их на свою специальную библиотеку и инструменты. Когда позволяло здоровье (у него бывали очень часто сильнейшие головные боли, что, впрочем, было и у отца, и у других детей), он с Матилем отправлялся на ботанические экскурсии в окрестности Москвы. Особо обильный материал он нашел около Мытищ, где ему удалось определить такие виды растений, которые еще никем определены не были.

Коля, получивший детский паралич, в этих экскурсиях участия принимать не мог, так как нога у него была больная, но он заинтересовался одной отраслью ботаники – грибами. Но это было больше из подражания брату. На самом же деле была у него наклонность к ремеслам. Он переплетал книги, а когда появилась фотография, он увлекся ей, производя их в удивительно чистой отделке, чего мы при своей невыдержке добиться никогда не могли. Колю вообще интересовала литература и библиография. Он занимался покупкой книг по литературе и искусству. Таким образом у них в доме разом росли три библиотеки. У Мити по ботанике, у Коли по литературе, а Петр Димитриевич покупал все, чего дети по ценности купить не могли. При его библиотеке было богатое собрание гравюр и литографий. У каждого были свои экслибрисы, и не дай бог одному зачитать книгу другого: Коля нападал на отца, отец на Митю, словом, права собственности и порядок соблюдались до педантической тонкости.

Вера Петровна была плоть от плоти этой компании. Она так же говорила с окончанием на «с», была экзальтирована, размахивала руками и, вытаращив глаза, на высоких нотах, с волнением передавала, как провела карманную гувернантку. Всякий пустяк в ее передаче обращался в событие. Главное желание было у нее поскорей выйти замуж, но это не удавалось – уж больно была некрасива. Кажется, сердце ее трепетало по нашему Василию Васильевичу, но таких наклонностей у него не было. Наконец, с трудом, Петр Димитриевич раскопал ей жениха в лице Александра Ивановича Алексеева.

Пара получилась, как гора и мышь. Алексеев по Четвериковым приходился ей чуть ли не двоюродным братом. Верочка и сама была хороший представитель вырождения, а от этого брака получился такой сынок, что никто не знал, как с ним быть. Идиот не идиот, а очень способный к наукам человек, но Верочке всегда приходилось перетаскивать его из класса в класс Поливановского училища. Все в нем было какими-то островами: то тропическая растительность, то Новая Земля с ее ледяными пустынями. Дотащила она его и до университета. Здоровьем он никуда не годился, каждое лето таскала она его на купанья, курорты и добилась того, что обратился он в большого и довольно сильного парня. Но ублюдок так всюду и проглядывал: волоса как лен, щеки красные, а носик крохотный, лицо без бровей. Верочка ничего не видела и мечтала женить его на моей дочке. По сватовству она много хлопотала у разных самых богатых невест, но, конечно, ничего не выходило.

В смысле характера и приемов Верочка, пожалуй, больше всех походила на отца: та же прижимистость и стремление к покупке ненужных вещей ее обуревала. Она накупала удивительные редкости, с которыми сама не знала, что делать. С заднего крыльца и к ней являлись разные приживалки и освобождали от таких покупок. Мужу денег не давала и заставляла вариться в собственном соку, а он считал себя знатоком сельского хозяйства и ни о чем другом говорить не мог. Из хозяйства очень долго у него ничего не выходило, и только благодаря ряду удачных покупок и обменов имения на имение дела его выправились, и он стал крупным поставщиком молока у Чичкина. Фамилия же его по Москве была громкая, был он сродни городскому голове Алексееву – фамилия старинная, только он принадлежал к прогорелой линии.

Верочка же была богата и честолюбива и любила при своей тщедушной и некрасивой наружности в невероятных туалетах (вкус у нее отсутствовал) играть роль дамы-патронессы, жертвуя небольшие деньги и состоя членом в благотворительных заведениях. Появляясь там, она любила потрясти свою фамилию и получить почет, который, собственно, ей не принадлежал. Во всех Сырейщиковых настоящей доброты не было, но они становились такими благодаря своим увлечениям. Ненужными вещами они отдавали много и над собой же посмеивались, деньги же – как деньги – очень берегли и жили очень аккуратно.

Анна Петровна от них отличалась. С замужеством у нее дело сорвалось, и она решила, что добиваться его больше не будет, так как нигде ей так хорошо житься не будет, как при отце, который ее страшно баловал и отдал ей бразды домового правления. С лица она одна напоминала мать и, пожалуй, была недурна собой. В противоположность сестре, подруг у нее не было, за исключением бедных родственниц, которые живали у них летом, – какие-то черненькие востроглазые девицы, вероятно очень бойкие, но укрощенные их приживальческим положением. Она им покровительствовала, потом они с небольшим приданым были выданы замуж и исчезли. Появление Нади[166] в доме было для нее и ее положения некоторым афронтом[167], но Надя не стала добиваться первенства, и они сошлись настолько, насколько такие родственницы сойтись могут под кровом живого отца. Но Мите[168] все-таки, еще до смерти Петра Димитриевича, пришлось устроиться отдельно.

Женитьба Мити на Наде случилась для меня как-то неожиданно. Все мы были близки, но еще молоды, Митя был мой ровесник, и не приходило в голову, что он может жениться. И вдруг мне сообщают об его предложении. Как-то было тогда странно. Наде, должно быть, стукнуло только 18 лет, и парочка выходила премилая. Она была очень мила, но семейства были невероятно различны. У Петра Димитриевича все шло по старомосковски, а тут стали кромсать приданое домашним способом. Вечная портниха и белошвейка, Францахен, никому не согласилась уступать этой работы. Да я и не знаю, за чей счет все это должно было осуществляться. Так как в деньгах полный хозяин был теперь Василий Карпович, находивший, что такие траты ерунда, лишь бы ему побольше оставалось. Из этого можно заключить, чего навараксали[169] Наде.

Приближалось благословение. Василий Карпович во дворе, еще при отце, сгородил пренескладный дом, загнав всю семью в полутемные скверные клетухи; у Петра Карповича была комната без одного окна, но зато пол и потолок были стеклянные, и беломраморная лестница с лепкой, очень большой зал и гостиная. В этих двух комнатах и должно было состояться парадное благословение. Василий Карпович просил меня и Васю похлопотать ему в помощь, предоставив заняться и винным вопросом. Ожидалось к обеду человек 50 гостей. Мы, по своему челноковскому масштабу, и выписали хороших вин, Василий Карпович поморщился, но сказал, что надо тратить его поэкономней, а что останется, вернуть Леве, как это всегда и делалось. Заказывать же обед взялся Василий Карпович сам.

Приходит день, я у Василия Карповича ожидаю кондитера. Наконец часа в два появляется воз со столами и ящиками с посудой. Я на кондитера набрасываюсь, говоря, что мало времени, обед ожидается в шесть часов, где же тут толком накрыть стол, когда все это добро и мыть, и тереть нужно? Словом, волнуюсь. А кондитер очень хладнокровен – успеем. Начинают таскать столы, но это не столы, а какие-то широкие скамейки, между приборами еле бутылка установится. Я ору: «Да какие же это столы, куда же девать вазы с цветами, конфетами?» Кондитер пожимает плечами. Столы таскают, время идет, я к Василию Карповичу, а тот, поморщившись, говорит: «А черт с ним, это неважно». Я назад, а там уж скатерти постилают, жеваные, в пятнах, прямо ужас. Я ругаться, но кондитер говорит: «Где же я другие возьму, не в Дорогомилово же ехать». Что делать, начинаю особо приметные пятна тарелками прикрывать, но и посуда бог знает что такое, обитая и разная.

Вижу, назревает скандал, но Василий Карпович опять свое – «это неважно». Хорошо еще цветы, конфеты и фрукты были куплены мною с Васей. Этого всего было больше, чем нужно, и все это пошло в дело, попав в отвратительные вазы кондитера. Пока это добро не появлялось на столе, он представлял из себя стол, накрытый для самых бедных поминок. А ожидались Боткины, Карзинкины, Марецкие и всё публика такого сорта, что такого безобразия никогда и не видела. Освещать же приходилось комнату двумя керосиновыми лампами на стенах, да в люстре было 12 свечей, а в зале-то пять окон – фу-ты, черт возьми! Поскакал я домой, привез пару канделябров, да у Шапошниковых было два, хоть жидко, а все-таки торчит.

Начали гости собираться, барыни в шелках и бриллиантах, так и шуршат, идя по мраморной лестнице, в ожидании шапошниковского обеда. Приехал Петр Димитриевич, все в гостиной. Там совершился обряд. Старик подошел к Наде и надел ей на шею четыре нитки драгоценнейшего жемчуга, как бы олицетворяя свою радость принять в свои объятия жену сына. Все важно, торжественно; находится в ожидании приглашения к столу. А я, озабоченный хозяйственными делами, выскочил в зал взглянуть, все ли там готово – и чуть меня не стошнило от приготовленной закуски. Аромат от нее шел самый «гастрономический». Что поделаешь? Уж переделать ничего нельзя.

А тут появился кондитер с бокалами шампанского, началось поздравление, на нем куцый, чисто краденый фрак и весь в грязи. Наконец он провозгласил, что кушать можно, и наша чопорная публика парами, весело щебеча, двинулась к столу. От закуски так и шарахнулись по местам, а там такие салфетки, что от них руки платками обтирать нужно. Но не бежать же! Все уселись, я жду – что-то будет? Появились холуи такого вида, что хоть карманы держи, вероятно, прямо с Хитровки, по неделе не бритые и во фраках, худших, чем у хозяина. В тарелках было что-то желтоватое, и в нем плавали какие-то ошметки травы – суп прентаньер[170]. Дальше появилась грязная осетрина с душком.

Вижу я – дело дрянь, надо беду шампанским заливать, а так как прислуге ни бутылки доверить нельзя, я подмигнул Василию Васильевичу – и пошла работа. Пошли тосты, а мы, как на пожаре, льем шампанское. Василий Карпович в ужасе, мигает нам, чтобы полегче, а мы целыми бутылками подставляем под руки гостям – пей, братцы, коли есть нельзя. Тем и спасли положение, а то скандал получался на всю Москву. Гости живо выкатились из гостеприимного дома, и мы с Васей задерживаться не стали. Набив себе карманы бутылками шампанского, отправились к себе на квартиру, увлекая за собой жениха и всю подходящую молодежь, прихватили и фрукты, и конфет – и вышло у нас премило. Дело дошло до троек, и мы все кончали торжество ужином в «Стрельне», так как все были голодны как собаки.

А тем временем скаредный Василий Карпович считал пустые бутылки, так как полных не оказалось, но тут же установил, что много их пропало. На другой день по поводу их был целый кислый разговор, что какие-то воры вино украли, свалив все на «хорошенькую» прислугу, какую он сам пригласил. Мы только посмеивались в кулаки, а Москва ругала его ругательски.

Пришла свадьба, и Петр Димитриевич ответил достойно, заказав в колонном зале «Эрмитажа» такой пир, что расстегиваться пришлось не хуже, чем у бабушки. Приходилось и мне попадать в скандальчики, но более глубокого чувства скандала, какое получилось от благословения Нади, я в жизнь не ощущал. Но зато свадьба оставила память одного из самых пышных происшествий. Василия Карповича этим пронять нельзя было: сказавшись больным, он и не поехал на нее, да и вообще ему до этого события было дела мало. А что бутылки исчезли – это его заковырнуло, и он долго дулся на нас, да нам-то было вроде как начихать – уж больно веселы были все после обеда.

Что старше становился Петр Димитриевич, то становился он мягче, как-то душа у него больше открывалась. Между мной и ним громадная была разница лет, а могу сказать, что были мы приятели. Те, кто мало знал его, считали его «козерогом» и удивлялись нашим близким отношениям. К нему ездил я чаще чем в неделю раз. Реже бывал у него Миша и в единственном месте играл в преферанс, совсем не зная игры, почему страшно ремизился, проигрывая рублей до трех. Ужасно Петр Димитриевич радовался его визитам. В числе его любимцев был он, но особенно Лиза; никуда не выезжая, он иногда бывал у них. Человек он был очень умный, всем интересовался, но, уйдя из банка, оторвался от людей, а около Михаила Васильевича всегда вертелись живые интересы.

Редко кого он ссужал деньгами. Но однажды нам на покупку болота потребовалось 5000, мы обратились к нему, и он распорядился выдать их, не сказав ни слова. Срок подходил к концу, а платить было нам еще неудобно, и мы попросили его отсрочить платеж – опять сделал, ничего не сказавши. Только я узнаю стороной, что отсрочивать он не любит всю сумму, надо было вернуть хоть 500 рублей, тогда переписывай векселя хоть десять лет. А векселя выдавались всегда хоть примерно на три месяца и обязательно давалось десять грационных дней[171]. Таким образом срок векселя, выданного первого числа месяца, считался 11-го. Все платили, конечно, 11-го числа, а я, узнав, что Петр Димитриевич немного надул губы, что мы вексель переписали не по его обычаю, решил его удивить платежом 1-го числа.

Приходит наш артельщик с деньгами. Сергей Димитриевич не понимает, зачем он пришел, спрашивает: «Вам чего-с?» – «Да платить по векселю». Сергей Димитриевич в вексельную книгу, – вот тебе раз! – срок 11-го. Векселя-то в конторе и не оказалось, он был в сейфе. Пришлось посылать; я же их потом в неаккуратности обличал – и какая это контора, что люди пришли платить, а векселя не приготовлены?! Петр Димитриевич пытался ругать меня, что плох кассир, платящий на десять дней раньше. Я дразнил его, а он меня. А все-таки я контору их поставил в положение, несвойственное ей. Сергею Димитриевичу этот факт был даже неприятен, он сбил его на момент с толку. На этот, как и на всякий день, у него все было рассчитано по минуткам, а вдруг такое беспокойство – пришлось посылать в сейф в неурочное время!

Повседневная жизнь Петра Димитриевича не отличалась от жизни других семей, только он читал, может быть, больше, чем кто-либо. Когда к ним ни приедешь, когда он дома, все он в красной комнате, сидит на своем «вольтере»[172] и читает, и обычно что-нибудь тяжеловесное. На даче много гулять ходили и во время гулянья собирали шишки, и к осени наберут столько, что камин полыхает чуть ли не целый день.

Именинные дни у них справлялись великой и разнообразнейшей едой и подчеркивались подарками. На Рождество и Пасху выставлялась закуска, от которой глаза на лоб выскочить хотели. Визитеров у них не бывало много, но зато хозяева первые дни около нее питались сами. Кухарке давалась свобода, а они, вертясь целый день у бесконечного стола либо с приезжими, либо сами по себе, в обеде не нуждались. Тут красовались необыкновенные бутылки из «елисеевской коллекции»: то мужик, из шляпы которого лилась какая-нибудь настойка, то медведь, то бочка. И уж Петр Димитриевич старается подпустить вам какой-нибудь такой штуки, что задохнешься. Но самый обжорный день в году были блины с Музилем. К этим блинам прямо надо было готовиться, а после них поскорей в кровать и спать. На такие случаи Петр Димитриевич сам покупал у разных приятелей половину балыка, половину лососины, и все в таких порциях, что целую неделю эту провизию уничтожать надо. Качество же ее бывало первокласснейшее, и все есть нужно, а то бранился. За блинами шло обследование погреба Петра Димитриевича: то марсалу[173] выписал из Италии, то где-то раскопали такое саперави, что на дне слой в два пальца образовался. И такие находки и сюрпризы бывали постоянно в такие торжественные дни.

Елка бывала у них, но проходила незаметно. Но когда появились внуки, тогда елка устраивалась до потолка и всем присутствуюшим полагались подарки. Бывала она в первый день Рождества после обильного обеда. Были музыка, пляс и веселье бесконечное, хотя, кроме своих и Изгарышевых, никого не бывало. Когда напляшутся, появлялось елисеевское шампанское, какое Бог пошлет, когда необыкновенное, какое-нибудь розовое, а то и кислятина на английский лад. Старик, бывало, и сам разойдется и пойдет в пляс с ребятами. Только такое напряжение стоило ему жизни. После последней елки, когда все уехали веселые, с подарками, с легким шумом в голове, отправился и Петр Димитриевич тоже радостный, но уставший, спать. Приблизительно через час или два после того, как в доме все успокоилось, Коле послышался страшный шум в нижнем некотором помещении. Он спустился с верхнего этажа и нашел там отца при последнем издыхании. Очевидно, у него сделался паралич сердца, и он скончался лет 65.

На другой день я встретил Изгарышева на картинной выставке, и он сообщил мне эту печальную новость. Верить я не хотел, что это могло быть: еще вчера человек был в полной силе, а теперь остался один прах. С другой же стороны, я ему позавидовал. Кажется, ни один человек не умер так складно, как Петр Димитриевич. Никто, кажется, мысленно не был так далеко от смерти, как он в этот вечер. Доставив всем удовольствие, повидав всех, кто был ему близок, он покинул мир. Он завещал детям все поровну, но чтобы завещание было приведено в исполнение только через год, а до тех пор чтобы все оставалось по-старому. Остальное завещание осталось в полном секрете, и я никогда не узнал, сколько после него осталось, но надо думать, что не меньше полутора миллионов.

Отношения Петра Димитриевича к Изгарышевым были совсем особенные. Их было двое, брат и сестра Оленька, она служила у Абрикосовых в магазине, но скоро умерла от чахотки. Были они люди бедные, но почему-то Петр Димитриевич о них заботился. Оленька получила место благодаря Петру Димитриевичу.

Алексей Николаевич [Изгарышев] попал к «К. и С. Попову» тоже по его хлопотам еще совсем молодым человеком, только что кончившим учение. Чрезвычайно нервный, он тоже был кандидат на чахотку. На службе у Поповых он обнаружил исключительную способность разбираться во вкусе чая, почему скоро пошел в гору, такие люди очень редки. Когда я познакомился с ним, он был уж женат на Евлалии Николаевне, фамилию ее никогда не знал, она была подругой его сестры по абрикосовскому магазину. Как человек она была неплохой, но дура набитая и совсем не удовлетворяла легкомысленного, увлекавшегося Алексея Николаевича. Как только у него появились средства, он стал обращать их в картины, увлекаясь страшно живописью. Супруга его с видом знатока рылась в них как свинья в апельсинах. Его это коробило, но человек он был хороший и, сдерживая себя, тянул свою супружескую лямку. Но как ни глупа была Лашенька, а сумела так подружиться с одинокой Анной Петровной, что та не могла обойтись без нее, а для Петра Димитриевича она была отличный, всегда готовый партнер в преферанс, он ее тоже любил, и она стала их ежедневным гостем.

У них было два сына, один вышел профессором, а младший был чрезвычайно избалован и матерью, и Анной Петровной. Боясь за его здоровье, она и мать, и сына возила по заграницам, чего при других условиях никогда не сделала бы, так как была удивительно неподвижный человек. В заботе о семье Изгарышева, зная его легкомысленный характер, Петр Димитриевич купил им дом тяжело заложенный и заставил его из больших его доходов постепенно выкупать. Эта мера впоследствии оказалась спасительной для Евлалии Николаевны и детей.

Пользуясь особенным талантом Алексея Николаевича, Поповы стали посылать его ежегодно в Китай для закупки чая. Доходы его возросли в это время до десятков тысяч в год. Был он сделан директором товарищества и получил там великолепное положение. Сыновей он очень любил, но жена его тяготила, и он принял поручение Поповых с удовольствием, так как на целых полгода в году освобождался от ее общества. Поповы оплачивали всю его поездку, предоставляя ему ехать, каким хочет путем. Благодаря этому он получил возможность не раз совершить кругосветное путешествие и увидеть мир Божий, как мало кому приходилось. Не отказываясь от своих увлечений картинами, Алексей Николаевич в Китае стал увлекаться китайщиной и кроме того, что привозилось Петру Димитриевичу, привозил и себе много этого добра. Но главным образом он увлекался бронзой в мелких произведениях чрезвычайно древнего происхождения. Некоторые вещи оценивались в несколько тысяч лет. За несколько поездок у него набрался целый большой шкаф, набитый битком до того, что ничего нельзя было разобрать.

Между тем Алексей Николаевич продолжал свои поездки, семья его жила в довольстве под заботой Петра Димитриевича. После одной поездки он вернулся нехорош, говорили, что чахотка стала развиваться. Он объявил, что едет в Давос, но никого с собой брать не пожелал и уехал, присылая успокоительные письма. Но на деле здоровье его все ухудшалось. И вдруг была получена телеграмма, что он скончался. Предчувствуя смерть, он, как собака, ушел из дома и умер в одиночестве, не желая никого видеть и беспокоить. Он был редко симпатичный человек. Всегда веселый, какой-то задорный, любивший кутнуть, пожить в свое удовольствие, но и дело свое знал великолепно.

После смерти Алексеея Николаевича Лашенька почти и не выходила от Сырейщиковых, и с Анной Петровной они стали, как два Аякса[174]. После же смерти Петра Димитриевича Анна Петровна отделала себе нижний этаж изгарышевского дома и поселилась у них, где и жила до нашего отъезда, обратившись в довольно полную, всегда нездоровую, старую деву, вся привязанность которой сосредоточилась на двух сыновьях Изгарышева, а особенно на младшем, Сереже – полном, красивом парне, которому как будто тоже угрожала чахотка. Отношения ее к братьям и сестре и к племянникам были безразличные, но сохранили ту парадно-чопорную особенность, какой вообще отличалась вся эта семья. По торжественным дням они все продолжают меняться либо пирогами, либо другими подношениями, подходящими к случаю.

Чайная история: Алексей и Константин Поповы

Когда я отправился в мою вторую заграничную поездку и по дороге познакомился и сошелся с Колей Бахрушиным и Сергеем Ивановичем Соколовым, мы в Вене очутились в одном вагоне с Алексеем Николаевичем и Константином Семеновичем Поповыми. Они оба ехали в Китай, а мы направлялись в Ниццу. К завтраку мы заняли свои места, те свои. Да еще ехали две русские дамы, тоже в Ниццу, мы были с ними попутчики через Венецию на Милан. Барыни были очень невзрачные, мать и дочь, помещицы Саратовской губернии, носившие сильный провинциальный характер, и ничего интересного в них не было.

Когда завтрак кончился, я подошел поздороваться с Поповым, которого знал по Москве. Это был один из самых удивительных московских типов и был там прозван «Рокамболем».

Поздоровавшись, я сейчас же получил приглашение присаживаться к их столу и тащить свою компанию. Но Коля Бахрушин был человек ужасно церемонный и удрал в купе, Сергей Иванович за ним. Константин Семенович изумился, вскочил с места и бросился за ними и не ушел из купе, пока не вытащил их к своему столу, а тут уж оказалось шампанское. Услыхав, что барыни говорят тоже по-русски, он отправился и к ним звать откушать стакан вина и фруктов. Провинциалки наши, жеманясь, согласились и тоже подсели к нам, и за шампанским все начали знакомиться. Из разговоров выяснилось, что барыни из-за здоровья младшей едут на ривиеру проводить зиму и что они в первый раз попадают за границу.

Тем временем батарея бутылок все растет, и Константин Семенович начинает рассказывать об Италии, о Риме, входит в оживление и спрашивает барынь: «Да разве вы там не бывали? Нет? Так вам надо ехать туда, а потом в Ниццу». Барыни принимают это как обычный вагонный разговор и на него никак не реагируют, а Попов все сильней их убеждает, говоря, что такой компании им никогда не найти, и что нечего им и думать, что, конечно, они едут! Барыни совершенно резонно объясняют, что билеты у них до Ниццы и ни о какой поездке они и не мечтают по Италии. Но Константин Семенович уж ничего не слушает, говорит, что все это ерунда, а они едут в Италию. Мы смотрим и не знаем, где шутка, где правда, а шампанское льется рекой, у нас головы идут кругом. Приходит лакей и почтительно докладывает, что это последняя бутылка. Все шампанское, что было в вагонном запасе, мы выпили, и нужно было идти на отдых, оно сказывалось и в ногах, и в голове. Мы трое поблагодарили за угощение и ушли. В Венеции нам была пересадка ночью, мы перебрались в другой вагон и улеглись спать.

Проснувшись утром в Милане, мы своих спутниц и не вспомнили. Только месяца через полтора в русской церкви в Ницце кто-то тронул меня за руку при выходе, смотрю: брат ты мой! – наши спутницы. Тары да бары, а они и рассказывают нам последствия нашей вагонной попойки. Константин Семенович их в покое не оставил, выманил у них багажную квитанцию и своему комиссионеру, ехавшему с ним, велел переписать ее на Рим и телеграфом заказать в Венеции спальные места туда же. Барыни и пискнуть не успели, как все было готово. Он же уверял их, что такой случай у них в жизни не повторится, чтобы они ему доверились и что им ничего это стоит не будет – и так их уверил, что они ему покорились.

И действительно, с Венеции начались с ними невиданные чудеса. Пришли какие-то люди, перетащили их вещи в спальный римский вагон. В ресторане их кормили, а счетов не подавали. Приехали в Рим – там опять какие-то люди схватили их багаж, усадили в прекрасную карету и доставили в какое-то палаццо, лестницы были уставлены растениями, тут же оказался и Попов с Изгарышевым. Начались поездки по развалинам, по музеям, по театрам, обеды, целая феерия, прошло так дней пять. Попов говорит: «Ну, барыни, теперь прощайте, нам в Неаполь пора, там нас ожидает пароход, надо нам ехать. А вот вам мой человек, он обязан проводить вас в Неаполь и там вам все показать, когда покончите с Римом, а вот вам и программа, что тут делать надо». Они уехали. А барынь еще две недели возили по Риму и Неаполю, а потом уж, когда совсем замучились, получили билеты до Ниццы, куда и прикатили, вспоминая как о сне – и действительно, вся эта канитель не стоила им ни копейки.

Таков был этот «Рокамболь». От отца [и дяди] он получил громадное состояние, пропустил его на невероятно широкую жизнь, семь раз был женат и постоянно разводился. Одной жене подарил дом на Смоленском бульваре с мраморным фасадом, закругленными флигелями и при нем десятины три земли. Разведясь с ней, дом у нее купил и подарил танцовщице, та, в свою очередь, продала его М. А. Морозову.

Тем временем Константин Семенович[175] выстроил на Кузнецком Мосту громадный Поповский пассаж, оказавшийся темным и дохода не приносившим. Там я у него был на балу, который он устраивал служащим Поповского товарищества. Было человек 400 народу, и шампанское лилось не хуже, чем в вагоне. От таких кровопусканий отцовский капитал прогорел, а тем временем он выписал китайцев и начал на Кавказе культивировать чай. Дело внове не шло, а завел он его по своему масштабу. Сыпал туда деньги, пока дело с места не сдвинулось. К этому времени все у него было заложено и перезаложено, но кавказские чаи стали выручать, да и поповское дело стало приносить невиданные дивиденды, и он опять воспрянул капиталами, дух же у него никогда не падал. Мы же наткнулись на него в период возрождения.

Кажется, когда мы уезжали [из России], он еще был жив, но должен был быть очень старым человеком. Вернувшись из Китая, он привез целую гору образцов китайской художественной промышленности, которую и подарил Строгановскому училищу. Оно принуждено было отвести пять залов, чтобы из этих вещей устроить интереснейший Китайский музей. В своем роде это русский богатырь на поприще торговли и промышленности. С легкой руки Константина Семеновича на Руси появился свой чай. За ним пошло удельное ведомство и другие предприниматели, а теперь все это пойдет прахом. Но не будем терять надежды, авось Константин Семенович не последний великан, еще и новые такие народятся. Ширь и удаль всей его природы как бы отвечает шири нашей родины, и здешняя европейская мелюзга не может ее понять.

Сергеевы

В этот же период в Москву переселилась из Пензы семья Сергеевых. Они тоже были родственники Шапошниковых[176]. Сергеевых было два брата. Николай Петрович[177] имел чайную фирму. Был он громадный рыжий человек, красный, здоровый. Торговля его помещалась в том самом амбаре, который потом перешел к нам от В. А. Бахрушина, купившего его у разорившихся наследников Сергеева. Николай Петрович занимал должность купеческого старшины в Москве. Видел я его всего раза два и ничего о нем не знаю. Одно только всех удивило, что этот колоссальный по силе человек, попав в Крым, заразился чахоткой и в шесть недель отдал душу Богу.

Брат его, Алексей Петрович[178], устроил в Пензе бумажную фабрику, шедшую очень хорошо. Он увлекся покупкой имений и вообразил, что, зарвавшись на этом деле, разорил себя, почему и пустил себе пулю в лоб. После него осталась жена, Варвара Захаровна. Говорили, что она была из гувернанток и что не одни имения привели ее супруга к печальному концу, что и на ней лежит часть этого греха. Но так это или иначе было, кто это мог знать? А болтовня такая была. У Варвары Захаровны на руках осталось две дочери – Оленька и Катенька – и два сына – Петя и Володя. По годам эта компания подходила к нашей, и завелось знакомство. Дела их оказались несколько запутанными, но состояние было очень большое, и Варвара Захаровна, поселяясь в Москве, купила себе чудесный особняк на Никитской. Особняк князей Оболенских, но не особенно большой. Дом был отделан чудесно.

Варвара Захаровна была настоящая дама с удивительными манерами держать себя, только ей одной присущими, те же приемы она передала детям. В ней было что-то кошачье: говоря, как-то она не то пела, не то тянула, как-то мягко вертела головой – словом, рассказать этого нельзя, но в Москве такой второй дамы не было. Заведя особняк, она сделала визиты, дом ее стал наполняться публикой, и пошла жизнь богатого московского дома. Варвара Захаровна как дама нервная часто чувствовала себя плохо и принимала гостей в изумительных халатах от Минангуа, полулежа на роскошном «отомане»[179] среди массы изящнейших подушек. Говорили, что маменька здорово обчекрыжила состояния своих детей, и между ней и сыновьями пошли бесконечные процессы, а на этой почве установились и соответствующие отношения.

У них тоже завелись вечера. Я на них бывал, ездили однажды ряжеными к Анатолию Ивановичу Мамонтову, брату Саввы Ивановича, известного железнодорожного деятеля и содержателя знаменитой Мамонтовской оперы, раскопавшего и Шаляпина, и Собинова. Этот Савва Иванович был в близких отношениях с П. Д. Сырейщиковым, который в значительной степени был обязан Мамонтову своим состоянием.

Сынок [Варвары Захаровны] Петенька[180] был экземпляр особенный. Судясь с матерью, он значительно увеличил состояние и свое, и брата с сестрами. В Москве он учился в лицее Цесаревича Николая, где вел роскошную жизнь, имел собственный рояль, устраивал кутежи. Особенно любил азартную игру и однажды, едучи в вагоне с братом Владимиром, предложил играть. Владимир говорит, что у него денег с собой нет. «Ну, – [Петр] говорит, – будем играть без денег, только будем считать, кто кому сколько проиграет». Владимир и проиграл ему «на мелок» несколько тысяч. На другой день в компании таких же хлыщей Петр говорит: «А скажите, как это называется, когда проигрывают деньги и их не платят?» Поднялся шум – кто? когда? сколько? Петр и указывает на Владимира. Тот полез в карман и швырнул ему деньги в лицо. Владимир же в это время жил у моего Краузе и поступал в четвертый класс Михайловского училища. Вообще лицейское воспитание приносило хорошие плоды. Окончив лицей, Петр отправился в Питер, где поступил в какое-то министерство, но службой занимался мало, а катал в Монте-Карло, где вел большую игру. Возвращаясь в Россию после моей второй заграничной поездки, Петр оказался со мной в одном купе. Уходя из купе, он вдруг просит меня посторожить его деньги, которые запрятал под матрац своей койки. Он отворил матрац и показал мне целую груду русских денег – это оказался его выигрыш в Монте-Карло. Мне даже стало страшно, думаю: придет обратно и скажет, что часть денег исчезла! Но обошлось без этого.

Живя в Питере, он задавал большой шик, но под конец спятил с ума и, кажется, умер. Оленька вышла за сына их приживалки и жила скромно. А Катенька вышла за харьковца Коренева. Я увидел ее после многих лет в Белграде с милыми и энергичными дочками.

Владимир[181] же старался разводить шик в Москве, постепенно спускал родительские капиталы и в конце концов играл очень сомнительную роль при некоем Михаиле Яковлевиче Каратаеве[182], очень богатом человеке, шапошниковском родственнике, но с плохой репутацией. Каратаев был редко красивый человек и всю жизнь пользовался необыкновенным успехом у богатых дам, благодаря чему у него собралась одна из лучших коллекций бриллиантов. Молодых людей с разными фамилиями, но как две капли воды похожих на Каратаева, было в Москве несколько, а один числился сыном Валентина Шапошникова. Когда я спросил Марию Николаевну Ильину на похоронах у П. П. Боткина, что значит такое сходство, Мария Николаевна, пожав плечами, говорит: «Знаешь, Федя, игра природы». Пропустив состояние, Владимир пытался было подъехать к маменьке, но получил такой отпор, что на всю Москву жаловался, какая у него бессердечная мать. С Каратаевыми и Владимиром Сергеевым я встречался в Купеческом клубе каждый вторник, но узнав разные подробности, постарался держать себя подальше от этих господ.

Каратаев был в это время уж немолод. В молодости же жил в Таганке, на нашей Воронцовской улице, знал мою мать, поэтому был мне интересен. Он рассказал мне, что помнил, как я родился. Мать моя проехала мимо их дома на паре после катания, а к вечеру им стало известно, что у Елены Михайловны родился сынок, которым и оказался я. Этот человек страшно любил жизнь и страшно боялся смерти. До старости он сохранил и красоту и здоровье, был черен, как жук, вероятно, красился, но очень хорошо. Женат он был на Сорокоумовской – толстой и некрасивой даме, но с очень большими средствами. Он не считал ее ни в грош, а она всегда была влюблена в него.

Но как ни здоров был Михаил Яковлевич, а смерть пришла и к нему. Он проснулся утром и понял, что его хватил удар, вскочил с кровати и бросился к двери, чтобы отпереть ее, крича: «удар! удар!» Но до двери не добежал; пока ломали дверь, он умер, и его нашли уже мертвым. Необыкновенно черный цвет волос и исключительная красота Каратаева, да и самая фамилия говорят за его не русское происхождение. Говорили, что он родом из цыган, а мне кажется, что фамилия его звучит скорей по-татарски, да и родом они были не москвичи, а откуда-то с юга, не то из Калужской, не то из Пензенской губернии[183].

Сестра Михаила Яковлевича в какие-то отдаленные времена вышла замуж за Константина Кондратиевича Шапошникова. И у него были от этого брака два племянника – Николай, о котором я уже писал как о любителе лошадей, и Кондратий, о котором я еще не упоминал. Братьев этих знала вся Москва. Николая – за лошадей и за то, что был женат на Вере Павловне Папышевой, племяннице двух старых холостяков, братьев Михаила и Николая Елиодоровичей Ляпиных. К братьям Шапошниковым было привешено прозвище «цыгане», так как они от Каратаевых унаследовали их черный цвет волос, да и за деятельность их. Николай гонял на лошадях, а Кондратий занимался в шелковом деле Мусси, бывал на бирже, занимался дисконтом и ни от какого дела не отказывался, был большой болтун, очень юрок и подвижен.

Оба брата отличались изысканным франтовством. У Кондратия были тоже свои лошади, но попроще. Любовь к деньгам была его отличительной чертой, но он пользовался ими не так, как наш Василий Карпович. Он постоянно бывал за границей, любил все красивое, покупал картины, серебро, и обстановка у него была настоящая, любительская. Во всем он понимал толк и жил хотя и без большого шума, но в свое удовольствие. Прибежит, бывало, к нам в контору, притащит всяких биржевых новостей – город он знал как свои пять пальцев – нашумит, накричит, раздразнит Василия Карповича тем, что он жить не умеет. Василий Карпович от него отбивается, а тот на него. Когда Кондратий говорил, любил поднимать руки вверх, показывая ладони: на левом мизинце у него сиял редкой красоты бриллиант, всегда завороченный к ладони, вероятно, чтобы жулики его не увидели на улице, а в разговоре махнуть ладонью перед собеседником, чтобы хвастнуть камнем, он любил.

Да и вообще оба эти брата были хвастнуть мастера. Николай, вращаясь всегда в среде конских охотников, умел разводить охотничьи рассказы, а Кондратий, вращаясь в коммерческом мире, тоже умеючи пускал пыль в глаза. На самом же деле, давая нам деньги из десяти процентов, сам занимал их у своей тещи Медведевой, платя семь процентов.

Разница между Кондратием и Василием Карповичем была колоссальная. Кондратий любил и хватал деньги по-цыгански, где подвернутся. А Василий Карпович со своей жидовской натурой все высиживал и обдумывал. Кондратий наживал много, но и проживал, медленно богатея. Василий Карпович, высиживая каждую копейку, ничего не проживал и богател быстрей. Смех, бывало, смотреть, как эти два человека, в жилах которых была к родственной крови примешана иностранная, связывались, и поднимались споры. Василий Карпович относился к Кондратию как бы с некоторым презрением, считая себя умнейшим человеком в мире. Кондратий же не мог примириться с узостью Василия Карповича, высмеивал его, что раздражало и коробило бесконечно самолюбивого Василия Карповича, утопавшего в море самомнения.

Связавшись с женой Ионы Шилова, Кондратий сильно испортил свою жизнь. Лидия Павловна была особа грубая, крепко держала его, а незаконное их сожительство заключило эту чету в их четырех стенах. Вместе показываться им было неудобно, и жили они чрезвычайно закрыто, отводя душу в заграничных поездках, куда Кондратий вывозил старинные бриллианты, скупая их по случаю в Москве и перепродавая в Париже, чем значительно окупал свои путешествия. Иона же Шилов, злобствуя на жену, не давал развода и, как назло, жил и жил. Наконец он умер, чем развязал шапошниковский узел, но уж это было поздно, так как и Кондратий, и Лидия Павловна стали стареть, всем до их сожительства было уж мало дела, и хоть они и поженились, да никому до этого больше не было дела, и сама жизнь сложилась в определенные отчужденные рамки. Ни у Николая, ни у Кондратия детей не было, и род этот ими и кончился.

У Николая была сильная подагра, как говорили, от большого объедения и множества шампанского, которое лилось рекой в беговой компании и в доме Ляпиных. Благодаря этому его всегда можно было встретить на Кузнецком Мосту, идущего пешком и жалующегося на большой палец ноги. У Кондратия же был катар желудка, и тот был желт и раздражителен, жалуясь на свою беду. Николай умер еще не старым человеком, лет около 50, а Кондратий все еще был жив, когда мы уехали. Жил он в своем доме на 3-й Мещанской. Миша, покидая квартиру у Боткиных, снял квартиру во флигеле Кондратиева дома, выходившем на 4-ю Мещанскую улицу. Хвастаясь перед Василием Карповичем своими делами и умением жить, Кондратий и как домовладелец не упускал случая наживать деньги, откачивая по ночам воду из выгребной ямы, чем повергал в ужас нашу Лизу. В этом человеке совмещался шик европейца, юркость маклера и самое пошлое мещанство чисто московского типа.

Николай Шапошников служил в фирме Ляпиных вместе с братом своей жены – Николаем Павловичем Папышевым. Тот был усыновлен холостяками и принял их фамилию. Николай Павлович был грубый, умный мужлан, на устах которого вечно блуждала язвительная улыбка. Он всегда любил высмеять собеседника. Но ухитрился жениться на изящной и чрезвычайно милой княжне Енгалычевой. Грациозная жена его была куплена им каким-то фортелем, когда Енгалычевы впали в бедность. Конечно, этот культурный человек не мог быть счастлив в окружавшей ее обстановке, и она умерла от чахотки, оставив после себя несколько детей, являвших из себя удивительную помесь изящнейшей наружности с весьма грубым содержанием. Сестра же его, В. П. Шапошникова[184], была отчаянная франтиха и милый человек.

Тетрадь шестая

Шапошниковы

Карп Кондратьевич

Мы жили у Красных Ворот в доме Мальцева. Сергей Васильевич жуировал. Сестра, получив жестокий жизненный урок, вращалась в среде разнообразных людей, развлекалась и хозяйничала вовсю. За ее спиной братцы жили как у Христа за пазухой, не ощущая никаких неудобств или лишений холостой жизни. Вася служил и жил в казармах, увлекаясь гимнастикой, я зубрил.

У Курочкиных, живших с нами, родился сын Николай. Этого мальчишку крестила Елена Васильевна и обращалась с ним, как с собственностью: мяла и кувыркала его не хуже, чем в былые времена кошек. Семья Курочкиных держала себя всегда в почтительном отдалении, и хоть и была у нас общая квартира, но себя они чувствовать не давали.

Миша, привязываясь больше и больше к Лизе, вел наши дела, пребывая большую часть времени у Шапошниковых. Отношения его и к другим членам семьи укреплялись с каждым днем.

Семья Шапошниковых состояла из отца, матери, трех дочерей и двух сыновей. Карп Кондратьевич был приветливый человек среднего роста, сухенький, немного сутуловатый, с рыжей бородкой и волосами. Выросший в громадной и богатейшей семье, к которой льнула вся купеческая Москва, он хорошо воспитался. Близость к семье Боткиных, около которых вращалась вся писательская и художественная интеллигенция России того блестящего времени, отразилась на его образовании. Сам он был умен, не лишен юмора, говорил отлично, но в этом случае ему мешало довольно сильное заикание.

Наследовав от отца хорошие средства, он увеличил их наследствами после умиравших холостых братьев, на почве чего между ним и Креской была непримиримая вражда. С братом Валентином он был в таких же плохих отношениях. Состояние его в это время можно оценить тысяч [в] 500–600, что по тому времени было значительно. Рыбные дела были уж давно закончены, и он жил ничего не делая, увеличивая свои доходы некрупным дисконтом. Таким образом финансирование нашего дела, которое приносило ему пользу, побуждало его оказывать нам помощь. По складу характера был он человек аккуратный, скуповатый, суховатый. Находясь в таких руках, состояние его хоть и медленно, но росло.

Надо сказать, что большинство членов шапошниковской семьи обладало недюжинными музыкальными способностями. Карп Кондратьевич, очевидно, музыке не учился, но, обладая великолепным слухом и музыкальной памятью, он поигрывал на рояле. Но игра занимала его мало, а как спорт он избрал себе изучение русской народной песни и тратил на это деньги охотно, а все свое время посвятил только этому делу. Целый день сидел он у рояля и искал каких-то созвучий, чисто настраивают рояль. Нужно признать, что такая музыка мало кому в семье доставляла удовольствия.

В характере же у него было много педантизма, да и деспот сидел в нем изрядный. Когда он отдыхал, в доме все затихало, и он бывал недоволен, если его побеспокоят, а сам целый день долбил свой инструмент, загоняя семью в комнаты, где не было слышно этой долбни. Ежедневно в течение многих лет ему подавался какой-то кондитерский пирожок – и беда, если его не было. Шума и гама, как бывало у нас, у них в доме даже невозможно было представить. Бывали у нас такие случаи, что отцу попадалась треснутая тарелка, он ее разрывал по трещине, и половинки летели на пол со внушительным наставлением. Здесь это просто было невозможно. Все было чинно и прилично, но сквозь эту чинность и приличие слышался скрип пилы.

Жена его, Анна Алоизовна, рожденная Шехтель, была саратовского происхождения. Об ее семье ничего не знаю, кажется, они были католики, выходцы из Франции, не без еврейской крови. Вероятно, [прежде] она была очень красива. Судя по ней, семья их была вполне интеллигентна и, надо думать, в то время выделялась в среде саратовского общества. Личных средств у нее не было. Познакомился с ней Карп Кондратьевич во времена их рыбной торговли, когда приходилось по делам ездить вплоть до Астрахани. При каких условиях произошла их свадьба, мне не известно. В то время, когда началось сближение наших семей, она была в очень болезненном состоянии, почти никуда не выезжала, всячески лечилась. Как видно, и раньше здоровье ее не отличалось крепостью, так как они целыми годами живали в Меране и других заграничных курортах. Хотя это было нужно не ей одной, но и детям, не отличавшимся крепким здоровьем, особенно Василию, который несколько раз бывал на краю смерти благодаря астме. В семье она занимала положение подавленной супруги и заботливой, любвеобильной матери, отличавшей Василия Карповича как более болезненного и взявшего наибольшее количество забот.

Помощницей ее по воспитанию детей была крохотная и белая как лунь немка Франциска Ивановна Флоран, вырастившая всех детей. Старшая была Елизавета, ровесница моей сестры, потом Василий, Вера, вышедшая замуж за брата Сергея, – она была ровесница мне, – потом были Петр и Надежда, в замужестве Сырейщикова. Жили они в собственном, недавно выстроенном доме, занимая весь бельэтаж. Собственно, все у них было, как и у нас. Разница была только в том, что у них была семья, был центр, около которого вращалась вся домашняя жизнь. Центр-то и у нас был, но безалаберный – то страшные вспышки отца, то полное его исчезновение, и мы на руках вечно менявшихся гувернанток. А кроме всего, совсем другие характеры и другая среда. Во всем сказывалась сдержанность, воспитанность, чем мы не отличались. И думается мне, что вся молодежь, хотя Петр и Надя были еще очень малы, была много культурней и развитей нас.

Общества у них большого не собиралось, были близки с Боткиными, у Лизы была подруга Андреева, а у Василия и Веры товарищей, как помню, не было совсем. Пробовали родители отдавать их в гимназии, но по слабому здоровью взяли их обратно, и образование они кончали дома. У Карпа Кондратьевича бывали собрания любителей русской музыки, но до детей это не касалось, они в них участия не принимали. В этом обществе участвовал Владимир Никитич Кашперов, у которого была большая семья. С ней Шапошниковы были знакомы, но близости не было; познакомились и наши и стали большими друзьями. Семья была большая, и сблизились наши только с некоторыми. Была там Екатерина Владимировна, впоследствии поступившая в Малый театр под фамилией Порошина, Александра Владимировна, прозванная Фуфинькой, Софища и Владимир.

Общая обстановка в доме у Шапошниковых была солидная и чинная, но не та старомосковская, какая была у Мякишевых. Было у них что-то совсем другое, что шло в параллель с их только что отстроенным домом по коридорной системе. Все комнаты были одной вышины, кроме залы, почти все одной величины, хорошо освещены, но уюта старых домов с антресолями у них не было, это просто была большая хорошая квартира. Таким образом, можно сказать, наша компания, попав в семью Шапошниковых, попадала в совершенно новую, непривычную обстановку. Если можно так выразиться, обстановку эту можно назвать прогрессивно-культурной. В отсутствие Карпа Кондратьевича речь у них всегда была немецкая. Лиза с Верой всегда были чем-то заняты, много читали. Вера занималась музыкой, охота к занятиям сидела в них самих и из малинников никому не приходилось их извлекать. Прожив несколько лет за границей, они уж повидали многое. Хоть отцовская музыка и изводила всех, и ходила она под ироническим названием «russische народные Zider»[185], и все от нее бежали, но избавиться от нее не было возможности – и это обстоятельство приучало всех к известной дисциплине, выдержке и терпению.

У Карпа Кондратьевича всегда было что-нибудь интересное к рассказу об их жизни в семье либо торговых поездках в Астрахань. От этого времени у него остались приятели в лице П. С. Расторгуева, М. И. Лебедева, бывшего у Шапошниковых на службе и потом открывшего свою собственную торговлю. В Горбатове[186] жили его приятели, «темные богачи» Иван и Евтихей Григорьевичи Смолины. Люди это были без образования, но умные, большие практики, жизнь их прошла и сложилась на широком волжском просторе. Много было поезжено, много видано, много дел сделано, а когда приходилось – так сильно [было] покучено! Но и состояния у всех образовались большие, хотя жили в обстановке сероватой. Люди же все были интересные, настоящие русские самородки. Евтихей же Григорьевич Смолин с виду был настоящий тип русского богатыря.

Не знаю, почему Шапошниковы закрыли свое великолепное дело. Вероятно, семья была велика, пошли трения, да, должно быть, семья их стала вырождаться. Карп Кондратьевич по сложению был человек жиденький, а рыбное дело требовало постоянных утомительных разъездов, а сверх всего, они уж вдохнули культуры, и пахучее, пачкотное дело стало им не по плечу.

Из многочисленных его братьев, кроме благородного и доброго Валентина, я никого уж в живых не застал. Братьев же было много, и после нескольких остались семьи. Был Константин[187]; от Константина осталось два сына, Николай и Кондратий. Знали мы дочь Петра[188], Веру Петровну Веденисову.

Семья Николая Кондратьевича[189] связала родством богатейшие московские семьи. Дочь Николая была за П. Н. Ильиным, звали ее Мария Николаевна. Сестра ее Варвара Николаевна, в замужестве Грачева, – страшные богачи. Были еще сестра Ольга Николаевна (за Котовым), Аграфена Николаевна (за Д. С. Лепешкиным) и брат Николай Николаевич[190]. Грачевых было много, приятель же Карпа Кондратьевича был Димитрий Семенович. Брат его Митрофан Семенович, женатый на В. Н. Шапошниковой, поддерживал родственные отношения – это был самый крупный и часто самый жестокий дисконтер.

У Карпа Кондратьевича был брат-близнец Павел Кондратьевич[191]; хотя он и был женат, но, кажется, детей у них не было. Карп Кондратьевич и он были так похожи друг на друга, что жены их не различали, чем братья для шутки пользовались и их мистифицировали. Еще был брат Андрей Кондратьевич, по слухам человек очень странный, умерший чуть ли не сумасшедшим. Сестер было две – Вера и Надежда Кондратьевны, о них я уж упоминал часто.

В такое-то общество попала скромная и тихая Анна Алоизовна, и думается мне, что не пришлась она по вкусу московским тузихам. И ее, как никак, иностранное происхождение, клавшее на нее немосковский отпечаток, и отсутствие личных средств, и слабое здоровье – все вместе сделало то, что наши Шапошниковы как бы отодвинулись от этой громадной родни, жили своим домом, принявшим, благодаря влиянию Франциски Ивановны, какой-то немецкий отпечаток. Родственные же отношения поддерживались посредством визитов на Рождество и Пасху.

Визиты играли в то время очень большую роль. По существу, Москва жила очень закрыто. Сделаться постороннему человеку вхожим в дома было трудно. Визиты же поддерживали отношения. Даже мы, молоденькие мальчишки, старались добыть себе у каретника приличный выезд, чтобы гонять первые дни праздников по родным и таким домам, куда не попадали целый год. Попадая куда-нибудь с визитом, люди натыкались на других визитеров, знакомились, часто во время визитов затрагивались и деловые вопросы, из-за которых при будничной жизни другой раз и не поехал бы. Первые дни праздников улицы совершенно преображались. Исчезали обозы, и по всем направлениям рыскали визитеры на таких выездах, каких в обычное время и увидеть нельзя было.

Искони Москва славилась своими конюшнями, и на праздниках показывались любители на своих лучших рысаках, в серебряных сбруях, с пузатыми кучерами в бобрах. А то были выезды с сетками: покрывались лошади легкими цветными сетями, красиво расстилавшимися во время быстрого бега коней. Настоящие же любители к этим украшениям не прибегали. Они хвастались породистыми драгоценными парами. К породе этих любителей принадлежал Василий Димитриевич Марков, наш родственник-каретник. Кроме чудесных коней, он удивлял Москву экипажами самых последних парижских фасонов, что служило ему рекламой. Богач Митрофан Грачев брал ценностью своих выездов.

А Николай Константинович Шапошников[192], не имевший очень больших средств, брал необыкновенной любовью и знанием дела. И никто лучше его не выезжал. Когда ехал Николай на своей знаменитой паре белых громадных рысаков и со своим крохотным и знаменитым кучером Семеном, то вся Москва знала, что едет Николай Шапошников. Кучер Семен был самый близкий и дорогой друг Николая, так как Семен был такой же сумасшедший любитель конской охоты, как и его хозяин. Благодаря этому никто из любителей не мог достигнуть такой цельности во всем выезде. И лошади, и экипажи, и сбруя – все было выхолено, вычищено и содержалось в совершенстве. На покупку экипажей, конечно, Николаю приходилось тратиться.

Он рассказывал, как ему удалось собрать свою знаменитую пару. «Сижу я один раз в купеческом клубе, приходит лакей и докладывает, что Семен меня спрашивает. Было уж поздно. Думаю, что такое? Выхожу и вижу – на Семене лица нет, а я перед тем только что купил правого. Я к нему: что такое? А сам взволновался. Семен и передает, что где-то в Саратовской губернии, пронюхал он, есть пара к моему белому. Начинает описывать – точь-в-точь мой, и левый! Света я невзвидел. Тут же накинул шубу, на извозчика, в чем был, и с Семеном марш на железную дорогу. Дождались поезда и укатили. Никто в Москве не знал, куда мы пропали. Приезжаем, все правда. Лошадь купили, уж Семен потом привел ее в Москву». И действительно, даже жена его не знала дня три, куда он запропастился, даже телеграмму не прислал, боялся, что кто-нибудь из конкурентов узнает и лошадь отобьют.

Анна Алоизовна совершенно ушла в семью. Сама слабая, нездоровая, с нездоровыми детьми, она изолировалась от всего света. Даже не понимаю, как случилось, что мы в короткое время так сошлись с ними. Может быть, потому, что и у них, и у нас товарищей до сих пор не было, да и деловые отношения завелись. Сперва реже ходили к ним обедать, потом чаще и наконец почти поселились у них, бывая каждый день.

Карп Кондратьевич Шапошников хотя и не занимался коммерческими делами, но в душе и по воспитанию был коммерсант и желал, чтобы и сыновья его шли той же дорогой, тем больше, что здоровье не позволило Василию Карповичу получить какое-нибудь определенное образование. Языкам Василий Карпович научился в домашней обстановке, а другие науки проходил урывками и учился чему-нибудь и как-нибудь, когда позволяло здоровье. Ростом был он выше среднего, сух, сложения не сильного, но голова была красива. На одном портрете, где он изображен с бачками на два пальца ниже уха, как тогда было в моде, Василий Карпович выглядит красавцем, тем больше, что он унаследовал от матери темный цвет волос и красивые глаза.

Одарив этого человека красивой наружностью, богатым отцом, Бог даже через болезнь дал ему привилегированное положение в семье. Весь дом только и смотрел, какой вид у Васи. Кроме этих наружных особенностей, Василий Карпович был одарен большим остроумием, музыкальностью, не получившей научного развития, однако давшей ему возможность учиться пению. Привилегированное положение в семье развило в нем большой апломб, поддерживаемый способностью к сильному и тягучему натиску. Ум у него был узок, но все эти особенные качества делали ему репутацию очень умного человека.

Я еще мог бы сомневаться, а, пожалуй, даже и в голову бы не пришло, что Анна Алоизовна (Шехтель) имела в крови своей долю еврейской крови, если б она не обнаружилась в особенных качествах ее старшего сына. В Василии Карповиче сидела исключительная любовь к наживе при условии всяких остроумных комбинаций, но никогда они не выливались в крупном масштабе. Размаха крупного дельца в нем не было. Деньги же он ценил за возможность слыть богачом. Лошадей он любил, чтобы показать себя в парке наравне с московскими богачами, пением занимался потому, что мало кто этим занимался и в случае чего мог этим порисоваться – рисовка была во всем его существе. Черствый, эгоистический, себялюбивый до высших ступеней, какие люди могут занимать в этих особенных качествах, он мог облестить вниманием, любезностью, предупредительностью человека, который был ему нужен, а в минуту минования этой нужды он уж переставал замечать его. Словом, Василий Карпович жил показной стороной жизни, не воспринимая от жизни никаких радостей, даже и деньги, к которым он стремился, должны были служить только для этого.

В домашней жизни ему ничего не было нужно. Искусство, природа, люди для него не существовали. Может быть, каверзная литература на манер Вольтера или Щедрина, как «История одного города», его занимала с точки зрения остроумия и каверзности подобных произведений. Кроме всего, Василий Карпович был человек не привязанностей, а человек привычки. К чему он привыкал, должно было быть при нем, а что это было – рваный халат, жена, строившая ему вечно рога, – все равно.

Впоследствии он окружил себя певцами театра Солодовникова и вообще людьми музыкального мира. Как будто этим Василий Карпович действительно увлекался, но и тут сказывалась его особенность. У него не бывали крупные силы этого мира. Он окружал себя посредственностями, лаская и льстя им, и между ними играл роль мецената, перед которым те лобызили. В своей большой зале он устраивал концерты, приглашая гостей из среды, где он мог рисоваться. Играя роль амфитриона, угощал публику русским шампанским. Словом, всюду и везде показная сторона и какой-то самообман. Разве люди из самой бедной среды могли принять его за барина. Мы же, хорошо знавшие его, знали, чего все это стоит, и так к этому и относились, конечно не подчеркивая.

В то время, когда Миша и Лиза шли по пути к их браку, конечно, физиономия Василия Карповича еще не обрисовалась, он еще был молод, а обрисовка его фигуры происходила в течение многих лет, которые нам пришлось провести вместе. У Василия Карповича привязанностей и дружбы в жизни никогда и ни к кому не было. Если он и сближался с кем-нибудь, то в молодых годах это выразилось в его отношениях к трем моим братьям, но и это, по-моему, зиждилось на расчете. Сергей Васильевич, обладая редкой памятью, был всегда интересным собеседником; Михаил Васильевич, волею судеб сделавшийся деловым человеком, был ему нужен по этой части. В период, когда, как и всем, и ему пришло время вести легкий образ жизни, лучшим другом у него оказался Василий Васильевич. До поры до времени я ему не мог быть пригоден и оставался незамеченным.

Петр Карпович рос под впечатлением неотразимости старшего брата: ограниченный, некрасивый, маленького роста, он вырос рабом старшего брата без всяких наклонностей к чему-либо, что не касалось его тела и кармана. Да и на карманные дела он смотрел глазами брата, вкладывавшего в него свои соображения, а Петр Карпович, как заряженный пистолет, палил, не думая, хорошо или плохо он делает. Братец же всегда оставался чист.

Единственно, кто в их семье имел некоторые общие качества с Василием Карповичем, была Вера Карповна. Здоровье у нее было тоже слабое. Она перенесла, кажется, все тяжелые болезни, какие только бывают у людей. Была худа как щепка, обладала некрасивой походкой, во время которой сильно махала руками, благодаря чему на ходу как-то вертела плечами. Лицом имела сходство с отцом, и единственно, что было у нее красиво, – это глаза. Голова у нее была умная и уж в Болышеве [Вера Карповна] получила прозвище «министра», хотя в нашей компании не было привычек давать друг другу прозвища.

Главное и основное качество этой «умной головы» был эгоизм, который и руководил ею в течение ее жизни, давая направление и характер всем ее поступкам. Она могла казаться и дружески расположенной, и доброжелательной, и доброй, и веселой, и чем хочешь, смотря по тому, как ее эгоистически направленный ум ей прикажет. Будучи тоже человеком музыкальным, она много занималась музыкой; не окончив гимназию, она самообразовала себя чтением. Привязанность ее в конце концов вылилась вся на брата Сергея, а дружеские чувства проявились лишь к одной Юлии Ивановне Смолиной, несчастной дочери Ивана Григорьевича Смолина.

Надя росла хорошеньким ребенком с больной ножкой, были у нее какие-то нарывы, чуть ли не туберкулезного характера. Умом старших сестер она не обладала, была просто милая девочка, вышедшая лет 18 замуж за приятеля нашего, Димитрия Петровича Сырейщикова.

Лиза[193] из всей этой семьи была особенная и, как мне кажется, в семье своей она до замужества была как бы чужая. Всегда скромная, на вид сдержанная Лиза обладала натурой страстной. Не желая для себя много, она рада была отдать себя на служение человечеству. Умная, вздумчивая, она сделалась достойным спутником на путях брата Михаила Васильевича. Но как женщина часто в заступничестве за страждущее человечество увлекала его в действия, в которые как мужчине ему бы идти не хотелось. Неудержимая натура Елизаветы Карповны влекла ее вперед, она выступала на борьбу с несправедливостью и за человечество, самостоятельно, лишь в безысходных случаях привлекая мужа на помощь.

Собственно, эти две сестры – Елизавета Карповна и Вера Карповна – как бы восстановляли теток своих, Надежду Кондратьевну [Боткину] и Веру Кондратьевну [Ильину], только в дополненном и исправленном виде. Если бы Елизавете Карповне не было суждено судьбой стать на путь семейной жизни, из нее мог бы получиться тип монашенки-аскета и пламенной проповедницы свободы и права при условии полного самоотвержения на благо всему человечеству. Разница, лежавшая между Надеждой Кондратьевной и Елизаветой Карповной, заключалась в разности времени и условий, в которых они выросли и развились. Надежда Кондратьевна народилась во времена Николая I, когда об общественности и думать было нельзя, но зато к ее услугам были громадные боткинские средства, почему, не выходя из дома, она могла осуществлять помощь людям.

У Елизаветы Карповны таких средств не было, но зато она вращалась в кругу общественных деятелей, и по расширении деятельности мужа расширялось и ее поле деятельности. По времени и обстоятельствам деятельность ее менялась. Во времена революции 1905 года она обратила внимание на тюрьмы. В Москве она одевала и кормила несчастных кавказских революционеров, привозившихся в Москву в большие морозы в их легких южных одеждах и в том же виде переправлявшихся дальше. В это время она продала немногочисленные свои украшения.

Поселившись в Петербурге, когда Михаил Васильевич стал членом Государственной думы, она всеми силами старалась снимать петли с шей политических преступников. В своем заступническом порыве она, не задумываясь, ехала всюду, где могла рассчитывать на успех, если б даже его приходилось искать и у великих князей. Немудрено, что она находилась под надзором полиции. Впоследствии всю свою энергию она отдала увечным воинам, где работала не покладая рук, пока увечные чуть не обвинили ее в воровстве, а разразившаяся революция не отняла у нее возможностей работать. Теперь она убивается с беженцами.

Можно только удивляться, как в одной семье на расстоянии каких-нибудь четырех-пяти лет могли народиться такие разные типы, как Елизавета Карповна, брат ее Василий Карпович и сестра Вера Карповна, расходившиеся между собой как небо и земля. Душа Елизаветы Карповны стремилась ко всему прекрасному. Она любила жизнь за пение птиц, за голубое небо, любила море за то, что находила в нем целое море красоты. Любила и понимала искусство во всех его проявлениях. Среди множества людей она любила простейших из них. И, кажется, ближайшими друзьями ее были профессор семинарии Василий Федорович и жена его Ольга Александровна Комаровы[194]. Люди не от мира сего, не хотевшие знать прелестей золотого кумира. Из этой же породы людей были и умнейший и прекраснейший душой Димитрий Николаевич Шипов[195], и наш мытищинский батюшка – этих людей, кажется, она любила больше всех.

Образование Елизаветы Карповны было не больше, чем у остальных членов ее семьи, но постоянным чтением и общением с людьми всевозможных положений она расширяла свои знания. Кроме французского и немецкого языков, изученных с детства, она самоучкой изучила английский и итальянский, чтобы мочь в подлинниках читать и Шекспира, и Данте. Такую жену Бог назначил в супруги Михаила Васильевича.

Заводы

Карп Кондратьевич был озабочен приисканием дела для Василия Карповича, и, естественно, близкое знакомство через Михаила Васильевича с нашим делом навело его на мысль часть своих капиталов употребить на покупку кирпичного завода. Он, конечно, уж предвидел близкое сватовство Михаила Васильевича, который для Василия Карповича был прекрасным товарищем в коммерческом деле. Устраивая такое дело, Карп Кондратьевич шел на него без всякого риска, так как наше дело в короткий срок оправдало себя. Миша уж хорошо освоился с ним, а сверх того были опытные люди в лице и нашего Курочкина, которого знала вся Москва, и заводского управляющего Ленина, всегда готового к услугам.

Был найден завод в 12 верстах от Москвы на Сетуни, верстах в трех от Кунцева, скоро там был прикуплен и другой завод. В общем, производительность этих двух заводов равнялась нашему. Появилась новая фирма – «В. К. Шапошников и М. В. Челноков». Наша была «В. Ф. Челнокова наследники». Иметь две конторы не имело смысла, тогда была взята контора в доме Лангового почти против дома Загорянского, на Мясницкой.

Миша, женившись, получил квартиру у Боткиных во флигеле, имевшем сообщение через зимний сад с боткинским домом. Мы же переехали в новую квартиру в Казенном переулке в дом Кивокурцева, Курочкин от нас отделился и квартировал недалеко от конторы, молодцы поселились на своих квартирах. У нас же началась совсем новая жизнь. Дела наши стали на твердую почву, новая квартира была на манер старинных барских домов, с обширной дубовой лестницей, большой зал, гостиная, гостиная Елены Васильевны, ее спальня. У Васи была своя комната в верхнем этаже, там же была проходная комната и еще большая, где жили Сергей Васильевич и я. Здесь я уж сделался приходящим, а так как Сергея Васильевича никогда дома не бывало, то комнатой этой пользовался я почти единолично. На квартире Кивокурцева мы достигли наибольшего расцвета нашей фирмы.

Площадь мытищинских земель все увеличивалась, была куплена земля у деревни Едреево. На границе нашей земли оказалось знаменитое на всю округу громадное дерево, носившее у нас название «Мытищинского Герба». Оно стояло в поле, но так удачно, что изо всей округи его можно было видеть. Это был старинный вяз, сверстник вязам, росшим в Тайнинском и говорившим о временах, когда там были царские хоромы. По поводу этого дерева, говорили, Мерзляков написал свой романс, начинавшийся словами: «Среди долины ровной, на гладкой высоте, живет, растет высокий дуб, развесистый в могучей красоте». Дальше говорится о непогодушке, но я не помню что[196]. Непогодушка действительно ударила, и вяз наш погиб в тот ураган, который наделал массу бед в округе Москвы и в ней самой[197].

Был еще куплен участок десятин в 100 близ Перловки. Перловская ферма «Паново» принадлежала уж нам, и вообще не упускался ни один участок земли, примыкавший к нашей границе, чтобы он не покупался или не брался в аренду. Нужно было обеспечивать себя глиной.

Тем временем и на заводе была произведена большая реформа: кирпич обжигался до сих пор дровами, а тут оказалось возможным заменить их торфом. Рабочие долго сопротивлялись против такого нововведения, но потом применились, и дело пошло на лад. Это обстоятельство в значительной степени удешевляло производство кирпича, тем больше, что сейчас же было приступлено к производству и самого торфа. Какие-то болота были куплены, какие-то арендованы, и в конце концов завод был обеспечен собственным топливом на целый год.

Управляющим заводом и болотами был А. И. Ленин, которого я в душе не любил. Был это человек грубый, знавший себе цену, но и знавший хорошо дело, а главное, что человек он был честный и умел обращаться с народом. Ни одного слова не мог он сказать без отчаянного ругательства и крика, но рабочие его понимали и относились к нему с уважением. Я же не любил его за его пренебрежительное отношение ко мне как к младшему хозяину, как лицу никчемушному.

Ругательства и особые выражения Ленина стоило бы собрать в специальный лексикон. Образность, сила, неожиданность и внушительность его своеобразной речи обогатили бы русскую литературу. Он был из Олонецкой губернии и несколько сохранил особенность тамошней речи на «о». Среднего роста, с небольшим пузом, в длинных, немного курчавых, русых волосах, с козлиной бородкой, несколько двоящейся на конце, с лицом и руками в веснушках, в немецком платье, длинных сапогах, при бураках и в белой или цветной сорочке, выпущенной из-под жилета, в большом картузе, с шишковатой палкой – он, бывало, идет по заводу, остановится, выпятивши пузо и уперев руки в боки, крикнет на рабочего: «Смотрю я, братец, на тебя, с точки зрения, что ты то-то и то-то». И начинался разнос. Голоса своего он не жалел, почему слышно было его на всю округу. Дело свое он знал отлично, так как прошел его на практике во всех его отраслях и в разных местах России. К нам он поступил при отце и жил много лет, пока не нажил деньжонок и не открыл в селе Мытищи колониальной торговли. Только недолго поторговал он сам, здоровье его расшаталось, и он умер года через два после ухода от нас.

Его жена, толстая и энергичная «Григориха», иначе Екатерина Григорьевна, держала супруга строго: если голос его был слышен по всему заводу, то ее звонкий голос несся и из конторы, и по всему конторскому двору. Не знаю, кого больше боялись на заводе – ее или ее супруга. Она вела целое большое хозяйство, разводя кур, индюшек, гусей, уток и свиней. Молоко было такое, что, кажется, в сметане ложка стоять могла. Весь завод был на хозяйских харчах, всевозможных отбросов было масса, а преимущественно было много хлебных. На этих-то хлебах и вырастали такие утки, что и руанские им не годились в подметки. Такой птицы, какую мы изводили в течение всей зимы, потом уж есть не приходилось.

Дети у Лениных родились постоянно, но постоянно и умирали. Однажды «Григориха» отправилась на погреб одна, а вернулась с ребенком, появившимся у нее, пока она лазила туда. Родился наконец сынок Андрюша, которого они страшно любили. Было ему лет шесть, когда он поймал дизентерию. Мальчика еще можно было бы спасти, но маменька в любви своей к нему не удержалась и дала ему апельсинчик. Ну, конечно, мальчик и умер, к великому их горю.

Все-таки дочки три выжили после такого воспитания, но сошли с моего горизонта, повыходив замуж. На одной свадьбе был я с женой и Сырейщиковыми, ездили в Мытищи на тройке. По такой причине наши барыни разрядились по-московски, и потом «Григориха» выражала по этому поводу свое удовольствие и удивление по части жениных и Надиных бриллиантов. Я уверен, что Ленин любил нас, но по-своему, по-мужицки. Человек он был самодержавный, и понятно, что наша братия сильно мешала ему, и он относился к нам с пренебрежением. Леничка наша постоянно получала от «Григорихи» произведения их олонецкого искусства в виде строченых полотенец, или кружев, или что-нибудь в этом роде. Я же больше всего любил «тряпки». Они делались из земляники или других ягод, которые давились и обращались посредством сушения в род «тряпок» толщиной в толстый холст, присылались и просто сушеные ягоды – это тоже было вкусно, но «тряпки» были интересней.

Бывали у нас в те времена забастовки, только ходили они под другим названием. Останавливали обычно работу порядовщики, то есть люди, делавшие сырой кирпич. Обычно работали они в одной рубахе, а то и без нее. Работа была трудная, вся глина переминалась ими посредством ног. Вечно в грязи, заклеенные глиной, они вдруг разом решали, что цена, по которой они работают, мала, и ложились около своих изб на животы. Начинались переговоры; контора упиралась, они тоже не сдавались. Проходило дня три, иногда и неделя, находился компромисс, и работа начиналась опять. Такие забастовки случались одновременно на всех подмосковных заводах, так как цены всюду платились одни и те же. Но когда завелись сетунские заводы, то бастовал либо наш, либо тот, так как рабочие знали, что решение одного завода будет проведено и на другом.

Однажды забастовка приняла особо затяжной характер, рабочие приперли к новой даче, где были большие газоны. Не подходя близко к дому, они по своей привычке в таких случаях полегли на животы и лежат. Что было с ними делать. Лежат себе и только. Тогда Михаилу Васильевичу пришла в голову блестящая мысль: он решил сыграть с ними «на орла». Ребята разом согласились: если пятачок упадет «орлом» кверху, будет по-нашему, если «решкой», то есть обратной стороной, то по-ихнему. Взвился пятак и упал. Чья взяла – уж не помню, только на другой день весь завод заработал. Каких-нибудь эксцессов или ломки станков – ничего не бывало, эти недоразумения улаживались домашним способом. Хотя урядники и становые были бы рады пустить в ход свои меры.

Особенно большое болото было у нас Бобяковское, близ Троицы, было Жуковское в стороне Райков и еще одно где-то близ Хотькова, но оно, кажется, не разрабатывалось. Бывал я и на том и другом болоте – и не дай бог, в каких условиях работали люди! Сырость, комары, вечно мокрые, в торфяной грязи. Правда, работа продолжалась только три месяца в году, как и работа порядовщиков, но трудно приходилось людям. Не диво было, если в среде их свирепствовала малярия, а заработок этих людей бывал в лучшем случае 100 рублей в лето.

Пара серых

Я уже упоминал, что Василий Васильевич [Челноков] по купеческой части сделался сладким другом Василия Карповича [Шапошникова], когда Василий Карпович добрался до отцовских денег, что производилось систематически посредством длиннейших разговоров в зале, где они ходили часами из угла в угол. Разговоры эти имели вид мирных бесед, но на самом деле Карп Кондратьевич не намеревался с бухты-барахты расстаться со своими капиталами, и если уступал Василию Карповичу, то лишь благодаря длительному натиску, который сынок вел на отца. Последствием этих ежедневных многочасовых разговоров оказалось, что редкое недвижимое имущество на Варварке, принадлежавшее Карпу и Валентину Кондратьевичам, было продано, а взамен его куплен бочковский дом в Каретном Ряду.

Дом был большой, очень старый, населенный в большинстве случаев разным легкомысленным дамским персоналом. Вася взялся управлять этим домом и попал как заяц в капусту. Тут были и блондинки, и брюнетки, и всяких оттенков веселые особы, и Василий Васильевич чувствовал себя как сыр в масле, отделывая старый дом под цвет волос квартиранток. Обладая большим вкусом, он достигал чудесных результатов, дамы носили его на руках, а во сколько ремонт обходился Карпу Кондратьевичу – об этом разговора не было. Однажды я заехал к нему в дом и нашел его чрезвычайно озабоченным. Я спрашиваю: «Что такое?» – «Разве не видишь, отделываю квартиру под блондинку». И правда, перед ним лежали груды образцов для обоев, материи, трафареты. Словом, я попал не вовремя, он очень был озабочен, и мне бросилось в глаза, что блондинка-то должна быть особенная, так как материалы, бывшие перед ним, были особенно хорошие, да и самая квартира была лучшая в доме. Что за притча? Но в этом доме могло всего случиться, и я уехал.

Потом уж он мне объяснил, в чем дело. Василий Карпович завел себе пару серых, кругломордого Алешку-кучера, и в то время, когда семья мирно наслаждалась житьем на даче, эти два бравых красавца повадились вечерком гонять рысаков по парку, а то и до Разумовского, в зависимости от настроения и фантазии спутниц, каких случалось находить на «Стрелке». А «Стрелкой» называлось место в парке, где всегда околачивалась дачная публика, а катающиеся проезжали мимо почти шагом, чтоб и людей посмотреть, и себя показать. Вот тут-то нашим кавалерам и пришлось усмотреть такие глазки, которые подзадоривали на знакомство и обнаруживали желание покататься на красивом выезде Василия Карповича. И раз, и два были замечены эти «глазенапы», пока однажды наши ловеласы не указали девицам на место в коляске – те, не задумываясь, вскочили в нее, и борзые кони мигом унесли молодую и веселую компанию в Разумовское.

Мило проведенное там время побуждало к повторениям. Наш Василий Васильевич, уже умудренный опытом и не находясь в обладании рысаков, просто веселился. Да и правда, было забавно проводить время с хорошенькими и разбитными барышнями. Василий Карпович, правда, живя на даче в Кунцеве, усиленно ухаживал за хорошенькой Марией Александровной Шиловой[198]. Был даже разговор, что Василий Карпович на ней женится в надежде получить 200 000 приданого, то есть ту цену, меньше которой он не желал взять за свою свободу, но наведенные справки показали, что это не так: родители Марии Александровны были очень богаты, но такого приданого при замужестве давать не рассчитывали, а думали откупиться, ну, тысячами 50. Но Василий Карпович был не таков: журавлями в небе прельстить его было невозможно, цену же своей синице он поставил определенно не меньше 200 000 – и баста.

Полученная справка разом охладила его пыл, может быть, для того-то он и начал свои похождения в парке, чтобы развлечься. Относясь к людям без уважения, он повел атаку на свою спутницу в расчете, что повеселимся, а там и к черту. Веселье шло крещендо[199] и дошло до степеней, превышающих норму. Тогда девица, уловив такого драгоценного карася, не пожелала его упустить и, перебравшись, по обычаю, через забор своей дачи в коляску Василия Карповича, утешила Василия Карповича радостным сообщением, что теперь она вся его и что домой возвращаться после всего, что видело Разумовское и что знали Алешка с Василием Васильевичем, она не может. Василий Карпович разинул было рот, но она зажала его ручкой в беленькой перчатке и скомандовала Алексею: «В Милютинский переулок».

Лошади дружно подхватили и солидно помчались к родительскому дому, наполненному старыми, но все еще живыми традициями порядочности и честности. Конфузно было Василию Карповичу вместо Разумовского оказаться со своей спутницей под родительским кровом, да еще с особой, которая так разволновалась, что изобразила потрясающую истерику – и в припадке ее стала по всему дому раскидывать принадлежности своего туалета, желая, вероятно, освободиться и от корсета, и всего, что стесняло ее в ее болезненном состоянии. Правда, родителей и вообще семьи дома не было, но старая прислуга, дворники, взирали с нескрываемым изумлением, а может быть, и удовольствием на все больше открывавшиеся красивые формы страдающей незнакомой барышни.

Василий Карпович совершенно опешил от случившегося несчастия, а Василий Васильевич тем временем потягивал шампанское со своей спутницей, видя во всем этом веселый, еще небывалый эпизод. На самом же деле это была последняя отчаянная атака, и форт был взят. Вместо 200 000 и прелестной Манички Шиловой совершенно неожиданно на шее Василия Карповича повисла не менее очаровательная, но без капиталов и весьма безнравственная София Алексеевна Жукова. Как же бедному нашему Василию Васильевичу было не быть столь озабоченным при отделке квартиры под блондинку? Такие происшествия проникают сквозь мельчайшие щелки. В Москве зашушукались. Родители со дня на день должны были вернуться с дачи, а в доме поселился такой жилец, при известии о котором с Карпом Кондратьевичем чуть не сделался удар.

Но Василий Васильевич на такие дела был ходок: чисто чудом клеились обои в рамки, создавался голубой будуар, мебель, преображенная руками столяров, появлялась из лавок старьевщиков. У одного антиквара за бесценок было куплено все, что из предметов роскоши завалялось у него за десятки лет. Выходило игриво и миловидно. Скоро в этом жилище, полном грации и легкомыслия, должна была начаться совместная жизнь людей, попавших друг другу в лапы, как большая муха в паутине маленького паучка. Все обещало одно несчастие, которое немедленно и стало обнаруживаться, так как расчеты ни той ни другой стороны не оправдались. Василий Карпович не знал, как вырваться из этих пламенных объятий.

Можно было бы перепродать товар с доплатой 5000–10 000 рублей, но уж мало кому он был нужен, особенно после проявленной энергии. Послать к черту было неловко – все-таки зародыш неразвившегося благородства где-то шевелился. Пришлось дать делу естественное течение – авось куда-нибудь да вынесет. Сонечка, увлекшись походом на обладателя красивого выезда с известной фамилией, не учла того обстоятельства, что тут роль играла только показная сторона, и того, что это был человек совсем больной. Оставаться дома Василию Карповичу было невозможно, так как все домашние были так афропированы[200] происшедшим, что не знали, как и быть с ним. Видеть постоянно своих в таком состоянии было невыносимо – и он, махнув рукой на все, перебрался в квартиру для блондинки, где поселилась уж Сонечка в полном сознании, что вляпалась в неподходящую историю.

От всего происшедшего и от страшного напряжения мысли – как вывернуться? – у Василия Карповича страшно усилилась астма и нервы пришли в такое состояние, что он походил на умалишенного, и вместо золотых гор и жареных облаков у Сонечки на руках оказался больной скаред, так как денег он ей не давал ни гроша и все плакал, что эта история обошлась ему и так дорого. Жалостливый Василий Васильевич заходил к ним и развлекал, как мог.

Но помочь тут никто не мог, так как и Сонечка, действительно, не могла вернуться домой. Происходила София Алексеевна из старой московской семьи, имевшей табачную фабрику, и было время, когда жуковскую махорку курила вся Россия, и в Москве даже имеется переулок, прозывающийся по их фамилии – Жуков переулок. Дома была «стерва» мамаша, как величала ее почтительная дочка. Маменька и сама была хороша, доведя мужа до того, что он застрелился – ясно, что она радовалась, отделавшись от «милой» дочки, величавшей ее так «любезно». Туда возврата не было.

Здоровье Василия Карповича было все хуже, он обратился в настоящий скелет. Бедная Анна Алоизовна, не видая сына, умирала о нем, из Веры Карповны прыскала пена презрения по адресу особы, ворвавшейся в их семью. Карп Кондратьевич просто был убит – не такого союза ожидал для своего первенца. Петр Карпович, умом не отличавшийся, видел во всем скабрезную историю – да он еще молод был и не мог проникнуть в глубину случившегося. Надя была еще ребенком. Миша с Лизой только пожимали плечами и не понимали, как Василий Карпович мог попасть в такую историю. У Боткиных были шокированы таким происшествием. Москва злорадствовала.

Единственно, что осталось Сонечке, – серые рысаки. На них Василий Карпович еще отпускал ее покататься, доверяя не столько ей, а Алешке, верному свидетелю всей истории. Шло время, а поток судьбы нес эту пару, не давая в руки никакого компромисса. Хочешь не хочешь, а выход один: законный брак.

Прошла зима, пришла весна. Василий Карпович как будто несколько отдышался, а главное, стал выползать из него человек привычки, он свыкся с положением, но Сонечке от этого легче не было. Он не верил ни одному ее слову, да она и врала постоянно, денег ей не отпускалось не то что на белила, к которым она была так привычна, – на зубной порошок еле хватало. Люди отшатнулись, да близких и не было, а свои отворачивались с брезгливостью, как от грязного места. Оставался все тот же неизменный Василий Васильевич; ну да Сергей Васильевич. Тот особенно брезглив никогда не был, он даже приударил за «Сонькой», а с другой стороны, осведомлял Веру Карповну, любопытство которой не могло быть запрыскано пеной ее презрения.

Пошло дело к свадьбе, а тут подъехал из Кяхты молодой Никон Молчанов. Приближался торжественный день, и не знаю почему, но к венчанию Василий Карпович выехал с нашей квартиры, и мне пришлось ехать с ним в карете. По дороге он обратился ко мне и говорит: «Как я не люблю венчаться». В этих немногих словах высказалось все, что накопилось в нем. Венчание было, кажется, в коммерческом училище, после приехали к нам. Из посторонних был только Никон Молчанов, а из своих – я, Сергей Васильевич и Василий Васильевич. И больше никого.

Но что переменилось? Положение Сонечки стало только хуже. В «квартире для блондинки» она чувствовала все-таки, что есть у нее угол, что тут она хозяйка. После же свадьбы молодая чета перебралась в нижний этаж милютинского дома и попала под негласный надзор всей семьи. Маменька ее обладала хорошими средствами, также и дети ее обладали своими, в числе которых были и деньги Софии Алексеевны. Не особенно много, но года через два она получила тысяч 20. Василий Карпович отнял их у нее, продолжая держать ее на тугих вожжах, отпускал на личные расходы по трешнику, по пятерке.

Денежная сторона осталась все та же, но теперь еще прибавилась неизбежная близость целой группы беспощадно недоброжелательных людей. Через прислугу Франциска Ивановна, конечно, знала каждый шаг Сонечки, каждый шаг обсуждался общим собранием членов семьи, жившей своей жизнью, вылившейся в форму благообразия, культурности и порядка. Я лично никогда не относился плохо к Сонечке. Я не допытывался, хороша ли она или плоха, со мной она всегда была мила и прилична, но должен сказать, что не желал бы быть в ее положении.

Анна Алоизовна, как самый мягкий из всех членов семьи, пожалуй, и подошла бы к Софии Алексеевне, но остальные фыркали, особенно старая дева Франциска Ивановна. С другой же стороны, любовь матери была глубоко уязвлена тем, что Сонечка отняла ее любимого сына, сделала то, что он хворает и несчастлив, чего не могла простить ей. Словом, мирное жительство в Милютинском переулке кончилось, и для жевания и переживания старых галош появилась бесконечная тема. Состояние же здоровья Василия Карповича было настолько нехорошо, что он больше лежал в халате с припадками астмы.

Тем временем у Боткиных надумали устроить бал. Не знаю, какая укусила их муха, но бал ожидался на старинный фасон. Ожидался съезд всей Москвы, Шапошниковы и мы заблаговременно получили пригласительные билеты, сама Аннета приезжала приглашать и сделала с той же целью визит и Василию Карповичу. Положение было критическое, нужно было шить платья – где? у кого? Шли глубокомысленные обсуждения и сошлись на Войткевич, постоянной портнихе Ю. И. Смолиной.

Вере Карповне было сооружено какое-то легкое платье цвета голубоватого пепла с фиалками. Сонечке было заказано розовое серебристое. Розового она не хотела, против фасона протестовала, но ничего не могло помочь: так было решено на семейном совете, а она не могла знать, как должно быть одетой в таком доме, как Боткины, и была угроза остаться и без этого платья, пришлось согласиться. Она впорхнула, как легкая бабочка под тяжеловесным контролем Веры Карповны. Супруг был нездоров. Карп Кондратьевич трепетал за невероятную изворотливость глаз своей бэль филль[201]. А она и действительно была прелестна: прическа, платье, все было ей к лицу. На пудру были отпущены деньги, но была ли пудра на щеках, теперь установить было трудно, только цвет лица был премил. Ну а пробки-то во всяком доме валялись, и от употребления их не могла отучить ее никакая скаредность Василия Карповича. А темные брови при очень светлых волосах – ведь это так красиво. Словом, Сонечка произвела впечатление, и за ней потянулся хвост представленной ей молодежи, а возможно, что нашлись и такие, которые имели общие воспоминания по парку.

Словом, установить теперь уж многого нельзя, только одно мне ясно, что стоило пройти через зимний сад, как попадал в коридор, обратившийся в настоящий тропический лес, а «за тем да за лесочком» начинались апартаменты Анны Петровны, обращенные целиком в роскошнейший сад, под тенью которого расположился настоящий рай Магомета: были устроены закутки и уголки, и всюду лилось шампанское, а в буфете красовались целые бочонки с остендскими устрицами, зернистой икрой – словом, теперь по нашему голодному положению, лучше и не растравлять аппетита. Одно могу сказать, что бал был устроен мастерски, денег истрачено было море, и мне больше не приходилось бывать на более роскошном представлении, чем это. Словом, ешь, пей и веселись душа!

Сонечкина же душа уж давно была оторвана от всех радостей житейских. Все эти заманчивые вещи она уж изведала, но с замужеством все это ушло в даль воспоминаний, а ей едва ли было в это время 20–21 год. Будущее сулило не лучшее, и трудно было удержаться, чтобы не использовать момента по поговорке «миг, да мой». Она по ее любимому выражению «плевать я хочу» в сопровождении своего «хвоста» впорхнула в этот рай. Но что тут случилось: был корсет туго перетянут, но через часок-другой Сонечку нашли в прелестной уборной Анны Петровны, где их рвало-с. Происшествие старались скрыть, но, окруженная недоброжелательством родных, она должна была быть наказана. Строгий судья Вера Карповна и et cetera громко произнесли свой суд, и происшествие сделалось общим достоянием. И не знаю, как бедная Сонечка выкатилась с этого пышного бала и как явилась на глаза супругу. Свет решил, что она очень мила, но в порядочные дома пускать ее нельзя. Такое решение едва ли скрасило жизнь Софии Алексеевны, которая была виновата во всем одна.

Казалось, что Василий Карпович совершенно обессилел от таких жестоких переживаний, но аккурат в это время у них родилась Любочка[202]. Здоровенький, хорошенький ребенок. Можно было ожидать, что это маленькое существо принесет с собой некоторое равновесие в семью. Можно было думать, что дед и бабушка будут рады появлению внучки, однако получилось совсем обратное. Карп Кондратьевич не мог видеть бедной девочки, находя у нее громадное сходство с кучером Алексеем. Не знаю, было ли это так, но семейные отношения стали не лучше. Девочка в семье у Василия Карповича явилась лишней обузой, мать ею не интересовалась, не любила, а когда девочка стала подрастать, то и просто стала мешать как обличитель лет мамаши. А маменьке все хотелось быть юной и прекрасной, что ей и удавалось, благодаря счастливой наружности и борьбе, которую она вела со своей возможной полнотой. Во всяком случае за те многие годы, как я знал ее, фигура ее совсем не изменилась, и разве редкая по нежности кожа на лице стала получать еле заметные морщинки.

Жизнь в доме у них была самая печальная, но в конце концов особо острые уголки пообтерлись. Василий Карпович совершенно привык к Софии Алексеевне и уж без нее обходиться не мог. Со смертью отца он отдалился от остальной семьи, влияния дома уж не действовали на их семейную жизнь, и она текла довольно ровно, и в виде особого расположения Василий Карпович даже расступился и подарил жене бриллиантовые серьги по одному камню, карат по десять штука; правда, были они желтоваты, но как показная вещь неплохи. Сонечка была рада им и таскала их, не снимая никогда. Тем временем она сумела выцарапать из матери нитку крупного, правда, финляндского жемчуга – но опять вещь эта была эффектна, и она никогда не снимала ее.

Василий Карпович никуда не выезжал, но начал понемногу отпускать вожжи. Почувствовав некоторую свободу, Сонечка стала пользоваться ею, и немудрено было встретить ее в глухом переулке в компании кавалеров. Выходил из этого шум и гам, но Василий Карпович без нее обходиться не мог. Найдя свою силу в его привычке, Сонечка стала меньше стесняться, появлялась и на концертах, и в театрах, а он покорно ждал ее возвращения. Дочь же была сдана на попечение немке, Розалии Карловне, сказавшейся хорошим человеком. И то, что Сонечка всячески отдаляла от себя дочь, принесло той только пользу, – росла хорошая и хорошенькая девочка. Василий Карпович был с ней хорош, но, никогда никого не любя, он и ее не любил по-отцовски, тем больше, что влияние маменьки уже было сильно. Девочку от людей прятали, и во время бывших впоследствии в их доме концертов она не могла показаться на людях.

Наконец Любочка стала премиленькой барышней, благодаря Розалии Карловне получившей недурное образование. Присутствие такой дочери в доме стало мамаше совершенно невыносимо, и она заявила мужу ультиматум: либо она, либо дочь. И было решено, что Любочка для продолжения образования отправится в Англию. У отца в это время состояние приближалось – а может быть, перешло – первый миллион. Любочка с Розалией Карловной уехали, отец несколько времени посылал им денег, но так мало, что Розалия Карловна была принуждена искать занятий на стороне, и за эти деньги они обе существовали. Но отцовские посылки окончательно прекратились, они стали бедствовать и были принуждены, продав кой-какие вещи, ехать обратно в Россию.

Родители уж не пустили дочь к себе, да и она сама не искала приюта у них, а была принята братом Сергеем Васильевичем, который в это время служил в городской управе. Благодаря его протекции Любочка скоро получила там место под начальством В. Ф. Малинина, не пропускавшего случая ухаживать за хорошенькими подчиненными. Но Любочка была не из этого сорта: как-никак, а Шапошникова, близкая родня городского головы Гучкова, племянница Челнокова! Да сама барышня была такова, что ухаживаниями ничего добиться было невозможно. Малинин-то в нее и влюбился по уши, хотя у самого были дети ровестники Любочки.

Положение ее стало прямо невыносимо, служить у влюбленного начальства, бывшего больше чем вдвое старше ее, было невозможно. Бросать место значило идти к родственникам вроде Веры Карповны – перспектива тоже неинтересная. А тетушка долбит: «Да чего тебе еще нужно? В. Ф. уж хлопочет о разводе, партия прекрасная». А Малинин был племянником Гр. Ив. Зимина[203], имел большие средства и занимал одно из самых видных положений в городе. Не хочется Любочке за старика идти, в мачехи к детям, у которых мать жива, да еще и однолеткам – она и сбежала в Питер, к Михаилу Васильевичу.

Но нелегко было вырваться из сетей Веры Карповны! Что она задумала – должно было исполниться. В погоню за Любочкой послали Митю Сырейщикова. Положение Михаила Васильевича, я думаю, было не из удобных, но Любочку уговорили и доставили обратно в Москву, где скоро она и стала М-м Малинина. Хорошо ли, плохо ли жилось Любочке, судить не нам, но, слава Богу, детей у нее не было и уж во время революции она нашла себе по душе англичанина, с которым и сбежала за границу, успев получить развод. Слышал я потом, что Малинин влюбился в дочь Рябушинской, Мазурину, и собирался жениться на ней, но не знал, куда девать своих дочерей от первого брака. Он желал подкинуть их Екатерине Степановне Щенковой, которая на эту комбинацию соглашалась только при условии, чтобы Малинин не женился, а как только она узнает об его бракосочетании, то детей он получит обратно, чем и «затянула трензель» этому пылкому старичку.

Завещание К. К. Шапошникова

Между тем хождения по зале продолжались. Какие теперь обсуждались вопросы для семьи, было неизвестно, так как они содержались в полной тайне. Потом только обнаружилось, что Василий Карпович объезжал отца по поводу его завещания. Всем было известно, что он оставляет дочерям по 60 000, при жизни же выплачивает лишь проценты, что и делалось. Остальное же состояние должно было поступить в собственность Анны Алоизовны. Сыновья же получали дело и дома.

Карп Кондратьевич как-то незаметно, но старел, и в один прекрасный день сообщил, что едет к Валентину. Никто верить не хотел, он всю жизнь был с ним в ссоре и знать его не хотел, и вдруг собрался и уехал. Он поехал с ним мириться. Кто их знает, чего они не поделили, но ссора была старинная. Через несколько дней Валентин отдал визит, и хорошие отношения восстановились. Но не прошло и месяца после этого, как Карпа Кондратьевича разбил удар. Одну ночь я даже дежурил у его постели. Он лежал без языка, одна половина была совсем парализована.

В это время я списался с Васей, он возвращался из Египта, и мне захотелось съехаться с ним в Константинополе, чтобы ехать дальше в Европу. Было это в половине января. Когда мы встретились в Константинополе, через несколько времени была получена телеграмма: «Карп скончался», сообщал Сергей Васильевич. Его постиг второй удар – и дело кончилось.

Вот тут-то и открылись результаты прогулок Василия Карповича. Чувствуя приближение смерти, Карп Кондратьевич пожелал увидать П. П. Боткина. Кое-как объясняться он мог, его поняли и за Петром Петровичем послали. Тот приехал и в сопровождении всей семьи пришел к больному. Карп Кондратьевич рад был увидеть на прощание друга всей жизни и, напрягши последние усилия, сказал настолько внятно и понятно, что все слышали и поняли: «Всем детям поровну». В тот же день его не стало.

Очевидно, в последние минуты ему не давало покоя его завещание. Когда пришло время его открыть, то оказалось, что дочери получают по 25 000. Состояние же оставляется в пожизненное пользование матери. Дочери так и ахнули, но было поздно, и Петр Петрович ничего сделать не мог, так как Василий Карпович заявил, что ничего не понял из отцовских последних слов, да и завещание налицо. После этого двери боткинского дома навеки закрывались перед Василием Карповичем и Анной Алоизовной, так как она не сумела отстоять интересов дочерей.

Получив же в пользование состояние в 600 000, Анна Алоизовна, непривычная к большим деньгам, попала в лапы старшего сынка. Легко, без сопротивления, она передала все свои права сыновьям, выговорив только, что после ее смерти дочери должны получить еще по 15 000. На это Василий Карпович пошел, так как жидовская комбинация была уж готова у него в голове. Он взял ее, и они отправились в страховое общество, где сынок застраховал жизнь своей матери, считая ее недолговечной. Страховое общество в случае ее смерти обязывалось уплатить дочерям или их наследникам по 15 000 рублей.

Сама же Анна Алоизовна продала свою «чечевичную похлебку» за ренту в 3000 рублей в год, когда она по меньшей мере должна была получать 30 000. Обработав сестриц и маменьку, на руках которой оставалась уже старенькая Франциска Ивановна, Василий Карпович окончательно оседлал Петра Карповича и сделался полным хозяином отцовского достояния.

Сестры долго не видели денег. Василий Карпович пустил их в дисконт, и, получая крупные проценты, он выдавал им меньшие. С маменькой же он вляпался. Жидовская остроумная комбинация с мамашей сорвалась: она умирать не хотела. Жила себе и жила на своем голодном пайке. Однажды я зашел к нему, а он и говорит мне: «Да, на всякого мудреца довольно простоты». Я не понял, к чему он говорит это, и просил объяснить, в чем дело. «Да как же, – говорит, – вот комбинация с мамашей как хорошо была придумана, а теперь прошло столько времени, что она теряет всякий смысл. Пришлось за это время переплатить столько премий, что не выходит никакого расчета. А переставать платить нельзя, потеряешь все. Прямо не знаю, как быть». Я не знаю, как это дело разобралось, но у сестер было опасение, что он бросит им полис и заставит их самих выплачивать премии.

Дачи

После Болышева Шапошниковы купили имение Чаново около нового Иерусалима. Я был там всего один раз. Место было очень хорошо, но так как хозяйством они не занимались, имение давало убыток и было продано скоро. Пожили они там лета два-три.

Тогда была куплена дача в Кунцеве, в конце известного Кунцевского парка.

Место было очень хорошо. Оно лежало на высоком берегу Москвы-реки, вид был чудесный. Откос к реке был зарощен молодым лесом. Рядом же начинался старинный парк с «чертовым местом», где рос древний дуб, чуть ли не в десять человеческих обхватов. Здесь находилось весьма древнее, заброшенное кладбище, восходившее почти до языческих времен. На древних камнях кладбища виднелись надписи, но разобрать их было невозможно. Место было очень поэтично, да и все Кунцево было одна поэзия. Миша уж был женат. Кажется, вернувшись после свадьбы из Крыма, он поселился здесь в маленьком шапошниковском домике.

У меня была переэкзаменовка по славянскому языку, и Лиза предложила мне жить у них, а она будет со мной заниматься. Так и сделали. В училище у нас по русскому и славянскому давал уроки чудовище и зверь Вертоградский: черный, как араб, с желтыми глазами, злой. Он на всех наводил ужас, и его журнал обильней всех был насыщен кривыми, поставленными в раздражении, палками. Поэтому-то я так хорошо и пишу. И по-русски дело шло отчаянно скверно, а со славянским ни у кого ничего не выходило: почти половине класса пришлось держать переэкзаменовку.

С Лизой же дело пошло легко и просто, и я скоро постиг эту страшную премудрость. Известный лентяй и бездельник поверг в неописуемое изумление все собрание экзаменаторов тем, что сбить его не оказалось возможным. Какие подвохи ни подводил под меня Вертоградский, а пятерку ставить пришлось. Директор наш, Ковальцич, даже по этому поводу выразил некоторое умозаключение, чтобы я теперь не зевал: справился же я с таким мудреным предметом.

Наши это лето решили проводить в Мазилове близ Кунцевского парка. У них на малюсенькой даче шло обычное челноковское оживление. Там жили Кашперовы и много разных артистов, в том числе и А. П. Щепкина. Василий Васильевич давал акробатические представления в компании с Постниковыми.

Жизнь в Мазилове и жизнь в Кунцеве – это были две большие разницы. В Мазилове дачки были маленькие, многие жили и в крестьянских избах. Кунцево же принадлежало К. Т. Солдатенкову, у него был там старинный дворец. В оранжереях выращивались интереснейшие орхидеи, там я впервые увидел причудливую – в виде мертвой головы. В парке было несколько великолепных дач. Жили там Д. П. Боткин, И. П. Щукин, Рахмановы – словом, публика самая тяжеловесная. Тут же жили и Шиловы, с которыми у Василия Карповича ничего не вышло.

В наших «мазиловцах» еще жил дух «дикой нации», а в богатом Кунцеве все шло на «тонкой деликатности». Там устраивались кавалькады на породистых английских лошадях. Наши «кунцевцы» не отставали, и у Шапошниковых появилась худая длинная английская кобыла. Лиза с Мишей тоже ездили верхами. Замечательно, что из нас четверых только Михаил Васильевич увлекался этим спортом, да Елена Васильевна иногда принимала в нем участие, остальные же три здоровых парня не проявляли к нему никакого интереса. Миша еще при жизни отца свалился однажды на всем скаку и вывихнул руку, что, однако, не отбило у него охоты к езде. Этим он занимался долго, в особенности во времена наибольшей близости с Кричем, поставлявшим ему иноходцев. Помню, был у него «Ардаган», скакавший, как буря.

В это время появились велосипеды, но не те, на каких ездят теперь, а другие, с одним громадным колесом, почти в рост человека, и с маленьким назади. Нужно было быть настоящим акробатом, чтобы пользоваться этим аппаратом. Приходилось сидеть над большим колесом, а маленькое было только как точка опоры.

В «тонкую деликатность» Кунцева наша «мазиловщина» вносила диссонанс. Публика Кунцева как бы сторонилась нескольких «мазиловцев», но Василий Васильевич наш тоже заставлял сторониться эту чопорную публику, часто врываясь в их компанию на своем ужасном «инструменте». Поднимался писк и визг, и дамы, забрав хвосты своих вортовских туалетов, спасались от него бегством. Но от него уйти было трудно: он носился, как «неистовый Роланд», и однажды чуть не придавил элегантную Елизавету Димитриевну Боткину[204]. Он достиг большого искусства в езде на велосипеде и нередко собирал толпу кунцевцев на так называемом «Кунцевском кругу», который представлял четырехугольную площадку саженей в 10–15 длиной. Здесь он выписывал восьмерки, убавляя их величину, и в конце концов вертелся почти на одном месте.

Один раз, в минуту наибольшого азарта, у него перелетела палка заднего колеса, и он грохнулся на спину с вышины колеса и на всем ходу. Удар был жёсток, но последствий не имел. Велосипед был починен, но ненадолго: его доконал Володя Кашперов, сорвавшийся во время ученья с вышины кунцевского откоса. Володя ехал на нем со все возрастающей скоростью по гладкому зеленому газону, растопырив руки и ноги, держась одним равновесием. Наконец велосипед наскочил на старый дуб и прикончил свое существование: колесо и руль – все пошло к шуту, а Володя Кашперов как-то уцелел, получив несколько царапин на физиономии.

Брат Василий

Присутствие в Кунцеве потомков «дикой нации» расшевелило под конец лета тамошних солитеров. Василий Васильевич взялся устроить бал, чего там никогда не бывало. Все богачи обрадовались [возможности] хоть немного встряхнуться. Деньги полились обильно, и Василий Васильевич превзошел все ожидания. Была устроена великолепная иллюминация в районе, примыкавшем к «кругу». Сам «круг» обратился в зал, стены которого и высокий конусообразный потолок были сделаны из гирлянд китайских фонарей, играл рябовский оркестр, подавалось мороженое и напитки, словом, таких балов в дачных местах и не видывали, о нем даже писали в газетах.

Где нужно было временное напряжение энергии, [там] Василий Васильевич был незаменимым человеком. Как настоящая художественная натура, он для тягучей работы не годился. Если бы в детстве это было бы оценено, из него вышел бы замечательный художник-декоратор. Рисовал он тоже недурно и был поклонник восточных стилей, восторгался Альгамброй[205], виды и детальные рисунки которой были у него в роскошном издании. Его бесконечная фантазия и игра ума отвечали причудливым орнаментам арабского искусства, и на этом поприще впоследствии, когда ему долго приходилось лежать в кровати, он стал создавать свои ковры, шитые шелком. Он вышил шелками обивку для 12 стульев и одного кресла для своей столовой флорентинским швом, причем ни один стул не походил на другой, различаясь красками и рисунком. Комната эта имела прямо феерический вид. Переливы и незаметные переходы цветов и оттенков – все было подобрано в поразительной гармонии. Думается, что и в настоящих дворцах таких комнат не найти.

Он был любитель резьбы по дереву и, нигде не учась, вдруг соорудил себе книжный шкаф в готическом стиле, украсив его весь фигурами с Нотр-Дам в Париже, где никогда не бывал, а воспроизвел их по рисункам, применяя каждую фигуру к назначаемому месту. Так, между верхней и нижней частью шкафа была полка – верхняя часть зиждилась на спинах согнутых чудовищ, на лицах которых, вывернутых кверху, изображалось страшное напряжение от поддерживаемой тяжести. По боковым колонкам карабкались смешные обезьяны в разных забавных позах, а по верху шкафа из-за готической решетки выглядывали всевозможные чудища с разным выражением лиц, отвечавших высоте места, где они помещались. Тут было и любопытство, и страх перед вышиной, и интерес к балующимся обезьянам. Весь этот шкаф был на винтах, и его можно было уложить в специально сделанный ящик. Что было особенно мудрено в этом шкафу, так то, что он был сделан из дуба – дерева чрезвычайно колкого и самого трудного для резьбы.

Он узнал от А. Ф. Мякишева секрет лучшей полировки дерева. Сейчас же он сделал стол красного дерева, из которого была сделана широкая рама, в нее вставлено зеркальное стекло, покрывавшее купленные нами в Неаполе копии с прелестных помпейских женских фигур в разных позах; он подобрал их в живописный беспорядок, дерево же принялся полировать. Секрет заключался в том, что употреблялась только одна вода и мягкие тряпки. Эта работа требовала невероятного терпения и времени, так как результат получался только от трения. Все это он преодолел, доведя свой стол до зеркального состояния. Такая полировка вечна и ничего не боится, кроме царапин и варварского обращения.

После отца остались нам высокие башенные английские часы с боем. Часы были очень хорошие, но долго не чистились. Василий Васильевич разобрал их с добрым намерением привести в порядок, но от работы оторвался и свалил составные части в корзинку, руки же все до них не доходили, пока он совсем не забыл о часах. Спохватившись через сколько-то времени, он принялся за работу, но уж некоторые винтики и колесики исчезли. Вместо того чтобы отдать часы немедля часовщику, все было опять свалено в корзинку, а чехол красного дерева отправлен в сарай. Части часов исчезали, в сарае случился пожар и чехол сгорел, а от часов остался один большой серебряный, с золоченой бронзой, циферблат, отданный нами нашему «белому» дворнику Федору, который продал его на Сухаревке за двугривенный, купил водки и в пьяном виде вернулся домой, справив таким образом тризну по прекрасным часам.

Василий Васильевич делал все с удивительной талантливостью, дела же заурядные были скучны – и тут выползало и варварство, и лень. Если он заводил птицу, то такую породистую, что по климату она у нас жить не могла. Строились курятники с отоплением, а птица морозила себе ноги на дворе в пятнадцатиградусные морозы. Строил оранжереи с особенным отоплением, а когда уехал из своего имения Степаньково в Москву, садовники не справлялись с отоплением, а то и просто не топили – и удивительные сорта роз, хризантем, цикламенов и т. д. замерзали. Если сводил участок леса, то из-за границы выписывались корнедергалки, которые вытаскивали пеньё, как гнилые корни зубов. Машины ломались, а у него в глуши некому было чинить, почему эти последние изобретения заграничной механики сваливались в сарай и гибли. И так решительно во всем.

Он взялся сажать фруктовый сад дерев на 200. Для этого каждому дереву приготовлено было место, причем вынималась кубическая сажень земли, заполнявшаяся специально приготовленной землей. Стоимость таких работ требовала громадного капитала, а его не было и, конечно, он прогорел. А предварительные расчеты делались всегда и обещали большие барыши, и они были бы, кабы не вмешивалось всюду несчастное слово «если». Обладая удивительной талантливостью на все дела, которые мог производить сам, он не имел никакого таланта учить людей и заставлять их делать, что нужно. Страшно нетерпеливый, он вырывал работу из рук человека и доделывал ее собственноручно, а тот стоял, получал жалованье и за работу не принимался, так как знал, что хозяину не угодишь, Василий Васильевич приходил в ярость, хватал человека и бросал его в окно, рамы и стекла летели, а люди от него убегали. И он не мог создать себе ни одного помощника, а он был нужен, так как вечно он должен был считаться со своим нездоровьем.

Тем временем Вася уже совсем оседло поселился в Москве, наняв себе квартиру на Бронной. Здоровье его было нехорошо, его опять резали, но уж не Кни, скончавшийся года два назад, а бывший ассистент его П. И. Постников, который с Юрочкой Сумароковым купил у вдовы Кни его хирургическую лечебницу. Вася находился то в лечебнице, то на своей квартире – и постоянно лежал, вышивая в таком положении свои ковры. Мы навещали его и привозили целые доклады по поводу того, что творится в загородных университетах, чем он очень интересовался. Роман его с Казначеевой в это время благополучно или неблагополучно развалился. Конечно, в наших рассказах на долю наших дам было много дифирамбов. Васенька же наш, по своему обычаю, как только чуточку оправился, послал за лихачом и мигом оказался в «Хуторке» и через лакея пригласил ужинать с собой наших дам. Та, с которой дружил я, прозывалась Анной Павловной Пономаревой. Не прошло много времени, как Анна Павловна стала лучшим другом Василия Васильевича. Он купил себе имение близ Троицы, Степаньково, и туда перебрался уж не один, а с ней вместе.

Прошло так года три-четыре, и наконец они решили пожениться. Было же это нужно потому, что без ребят было им скучно, и они решили взять к себе на воспитание ребенка, которого пожелали усыновить. Это обстоятельство и заставило их обвенчаться, так как закон этого требовал. Ребенка же решились они взять по публикации, появившейся в какой-то газете. Гласила она, что желают отдать в хорошую семью красавца мальчика двух или трех лет, который по получении удовлетворительного предложения будет доставлен в Москву на Курский вокзал. Пошла переписка, и действительно Василий Васильевич получил в конце концов очаровательного мальчугана, походившего по типу на крымских татар. Мальчика звали Алеша – и это все, что узнал я о нем.

Чадолюбивый Василий Васильевич так привязался к нему, что, казалось, без него и жить бы не мог. Мальчуган же оказался необыкновенно толковый, подрастая, он всегда находился там, где брат. А брат, как я уж писал, был мастер на все руки, была у него комната в доме, где все стены были увешаны всевозможными инструментами. Лет четырех Алеша знал каждый и для чего он нужен, в оранжереях был он как у себя дома и помогал Василию Васильевичу при пересадках и рассадках растений. Годам к шести-семи у Василия Васильевича устроился лесопильный завод, и там Алеша был как дома, зная, как управляться с машинами, как их подмазывать, как пускать в работу и уж с этого времени стал положительно полезным работником у брата.

Вообще же в имении у брата шла жизнь трудовая и нелегкая. Благодаря его нездоровью был он раздражителен, по природе самодурист, от людей требовал того, что они исполнить не умели или не могли. Поэтому прислуга у них не жила, рабочие бежали – и в конце концов они оставались в своем большом, прекрасном доме совершенно одни. Анне Павловне приходилось и полы мыть, и коров доить, ну, словом, нести всю работу бабью и по дому, и по имению. Вася же, заведя и оранжереи, и грунтовой сарай для розанов, и курятники с отоплением, и лесопилку, часто один должен был справляться с таким сложным хозяйством. Как он управлялся? И понять не могу. Вероятно, поэтому-то и дела его шли все хуже. Капитал он свой потратил на все эти устройства, а пользы они ему не давали. Только уж самое последнее его заведение стало что-то приносить – лесопилка. Но к тому времени, когда он до нее дошел, денег уж больше не было, пришлось закладывать имение. Трудно жилось бедняге. Великую поддержку оказывал ему П. И. Постников и деньгами, и своей дружбой. С нами, с братьями, он близок не был, вероятно потому, что не встречал [в нас] сочувствия его затеям. Сочувствие же должно было выражаться в постоянной даче денег, которых вернуть он не мог.

Все же мы были люди семейные и без каких-либо громадных средств. Я хоть и оказался богаче их, но потом, после операции, произведенной надо мной Василием Карповичем с Сергеем Васильевичем, и мои средства значительно сократились. Постников же зарабатывал чуть ли не по 100 000 в год и легко добываемые деньги, по доброте своей, чуть ли не половину раздавал. Во всяком случае, каждому из нас Василий Васильевич был должен по несколько тысяч рублей, а какой счет был у него с Петром Ивановичем, пожалуй, только Бог знает. В невеселой жизни Бог послал ему великое утешение в Алеше. Сам Василий Васильевич был человек добрейший, лучше нас понимал людскую нужду и в свою очередь много денег раздал безвозвратно.

И вот, ко всем его бедам, обрушилась на него ужасная беда. Не знаю, как он ее и пережил. Уехал он в Москву, оставив для чистки разобранный револьвер мокнуть в керосине. Алеше было уж лет девять-десять, гостил у них еще брат Анны Павловны, мальчик лет 14. Вот они и решили привести револьвер в порядок: все части вымыли, вычистили и собрали как быть следует, а потом вздумали сделать пробу, вложили заряд, и брат Анны Павловны, нацелившись Алеше в самую переносицу, спустил курок. Грянул выстрел, Алеша ахнул и побежал к Анне Павловне; добежав, он упал к ней на колени, но уж мертвый. От страху брат Анны Павловны сбежал в лес, и долго, несколько месяцев, не было о нем слухов. По телеграмме на первом же поезде прилетел Василий Васильевич с Постниковым. Но все погибло, оставалось только хоронить мальчика. Случилось это приблизительно через год после смерти моей жены. Я еще не успел освоиться со своей страшной утратой, и зрелища этого невыразимого горя не был в состоянии увидеть. Василий Васильевич так на меня обиделся, что после этого мы, кажется, с ним больше не виделись. Похоронили этого несчастливца – а может быть, и великого счастливца – при церкви села Степаньково.

Уж и не знаю, как приладился брат к жизни после этой утраты. Я писал ему сочувственное письмо, слишком хорошо понимая ее значение, но, кажется, и ответа не последовало. А тут разыгрывалась война, там дошло до революции, оставаться в имении брат, видно, не решался. Он вывез свою обстановку в снятый у Троицы амбар и намеревался перебраться в Москву. Какие намерения были у него, не знаю, так как об этом узнал уж, когда сам перебрался в Ялту. Выезд же из имения происходил не то в ноябре, не то в декабре месяце 1917 года.

Брат, очевидно, простудился, у него открылось ползучее воспаление легких. Опять на помощь ему явился его неизменный друг Постников. Хотя лечебница его и не назначалась для больных такого рода, однако он принял его к себе. Но подорванное богатырское здоровье брата его вековечной болезнью, бесчисленными операциями не выдержало заболевания. Организм долго боролся, однако в феврале 1918-го года на 54-м году брата не стало, он умер приблизительно в возрасте нашего отца. Отпевали его в церкви на Поварской, вероятно, в приходе, где находилась лечебница Постникова. Он пожелал, чтобы похоронили его рядом с Алешей, то есть при церкви села Степанькова.

Как была организована переправа его останков, точно я не знаю. Но кажется мне, было это устроено на лошадях, причем случилось удивительное проявление русской души. Василий Васильевич долгие годы, лет 15–17 жил в своем Степанькове, вечно воюя с окрестными крестьянами, они воровали у него целые огороды с огурцами, на работу к нему не шли, устраивали всякие неприятности. Дошло до того, что Василий Васильевич запретил кому-либо из крестьян показываться на его земле, а в виде подтверждения этого запрета днем и ночью палил из «Бердана» во всех направлениях, о чем мужики были осведомлены. Теперь же, когда не стало Василия Васильевича, они к заставе выслали свои подводы для перевозки гроба, а там на месте, все окрестные селения вышли верст за десять встречать его и уж на руках несли до места вечного упокоения. К Анне же Павловне прислали своих ходоков, поручив им уговорить ее переезжать в Степаньково обратно, что худа ей не будет и что охрану ее и ее имущества они берут на себя. И действительно Анна Павловна перебралась к себе обратно и теперь, как слышно, живет там отлично, а старые московские друзья и знакомые наезжают к ней передохнуть от тяжкой жизни в столице.

Закончив, как умел, жизнеописание брата Василия Васильевича, скажу, что век свой он прожил, как хотел. Главное несчастие его было то, что в молодых годах он заболел своей скверной болезнью, не оставлявшей его в покое всю жизнь. Это было его действительное и, пожалуй, единственное несчастье, но такое, которое сквозь всю его жизнь прошло черной полосой. В остальном, надо признать теперь, жизнь дала ему так много, чего мы, другие братья, пожалуй, от жизни не почерпнули. Жилось ему в молодости легко, друзей и приятелей было у него множество и среди дам и мужчин. Сам он был чрезвычайно красив, ростом был несколько меньше нас троих, но зато благодаря гимнастике обладал красивейшей фигурой.

С годами, а главное от болезни, и то и другое потеряло свою первоначальную красоту, но зато осталось неотъемлемое – это удивительная память и способность рассказывать всевозможные вещи, либо вычитанные, либо пережитые. Книги же он глотал, как орехи. На сон грядущий брал он любую книгу и к утру справлялся с ней, какой бы толщины она ни была. Мастер на все руки, он не стремился по пути честолюбия или богатства. Он жил так, как указывала ему его природа, доброе сердце и его потребности. Мог он веселиться – он брал от жизни, что она давала. Хворая, он не падал духом, шил ковры, флиртовал, лежа в кровати, со своей Казначеевой, заводил исключительно дружественные отношения с Постниковым и Сумароковым. Была возможность – он путешествовал и всюду находил себе друзей. В мое житье в Ялте я убедился, что его там не забыли, были друзья в Константинополе, в Смирне, капитаны на пароходах, с которыми он чуть не тонул в Эгейском море, носясь по бурным волнам целых три дня без еды, или совершая с ними поездку в Александрию и Каир. Вера Петровна Веденисова[206] не могла вспомнить без восторга об их встрече где-то в Германии. Божий мир видел он во многих местах, правда, в Париже не был, но облазил Швейцарию.

Основавшись в Москве, жил по потребностям своей души, кутил, когда кутилось, а пришло время, перебрался в Степаньково, завел то, что любил, – цветы, птиц, а наконец и Алешу. Что касается Анны Павловны, то не знаю их домашних отношений. Шапошниковы говорили, что груба она – ну да ведь и он в карман за словом не лазил и был не без грубости, ему же она была великой подпорой в его больной жизни и хозяйстве, и прожили они вместе, пожалуй, лет 20. А это срок немаленький, видно, и семейная жизнь ему посчастливила. Умер же он в самом начале тех бед, какие обрушились на нашу бедную Россию, и скажу: великое счастие, что не видел он последующего и не переживал с другими всех ужасов наступившего времени.

Доктор Постников

Дружба брата с П. И. Постниковым[207] началась еще в лечебнице Кни, где Вася перенес первую операцию. Появление Постникова и Сумарокова в лечебнице совпадает с этим временем. Постников да и Сумароков были тоже гуляки настоящие, делая отлично свое дело, они и отлично кутнуть умели. Днем перевязки, вечером загул, сошлись они на этом поприще с братом. Кни умер, Постников и Сумароков стали владельцами лечебницы, а Вася их коренным пациентом. Постников, а особенно Сумароков, были люди чудесные, добряки, входившие в положение и страдания их пациентов, Василий Васильевич был такой же, дружба крепла, и стали они неразлучны и на поприще страдания, и на жизненном пути.

Постников же был ловелас отчаянный, и говорили, в Москве, в лучших домах ее, удивительно дети похожи на него и лицом, и ухваткой. Он славился как знаменитый гимнаст, никто лучше его не катался на коньках, во время хода поезда он вылезал в окно вагона, влезал в другое. Однажды во время маскарада в Пушкинском театре выскочил из верхнего яруса лож в зрительную залу, но сломал руку, что не помешало ему потом оставаться таким же гимнастом. В «Хуторке», представившись пьяным, грохнулся и покатился по всей лестнице, растянувшись на нижней площадке, притворился, будто ушибся до смерти. Появился весь персонал отеля, несут, кладут на диван, появляется полиция. Вдруг Постников вскакивает и посылает всех к чертям; однако полиция желает составить протокол, он подпихивает им руку с пером – выходит каракуля, надо писать новый; он дергает лист – опять пиши новый; наконец все написано, Постников окунает палец в чернильницу и расписывается – общий хохот, протокол летит в корзинку. Или у памятника Пушкина раздается невероятный крик; крик не кончается, бравая полиция стремится к происшествию, и находят там Петра Ивановича в компании с Василием Васильевичем и М. Н. Кириковым; оказывается какой-то ничтожнейший и глупый повод к крику. Полиция разводит руками и удаляется. Я думаю, кто-то, [кто] ближе был с Постниковым, мог бы рассказать бесконечное количество таких его выходок.

Сумароков был несравненно солидней, таких выходок за ним не значилось. Был он несравненно более знающий, чем Постников, но Постников брал смелостью. Сумароков же был милый, нежный человек, и когда у меня была нужда к ним, то я всегда старался попасть в руки Сумарокова. Постников делал больно, быстро, у Сумарокова были совсем другие приемы. Бедный Сумароков, обладая слабым здоровьем, во время операции какому-то сифилитику обрезался, заразился, и на этой почве развилась у него чахотка, от которой ничто его спасти не могло, и он умер в цвете лет, будучи женат на Вырубовой, бросившей ради него своего мужа и наградившей бедного Сумарокова, кажется, шестью довольно взрослыми дочерьми. Сама Вырубова была баба неважная, и семейная жизнь Сумарокова была очень неудачна.

Сумарокову пришлось показать, что может сделать любовь и хирургия. Постников на Пасху собрался однажды в Крым. Попав к Байдарским воротам[208], он взобрался на самый верх их. Дул ветер, на Постникове была широкая накидка, он вздумал с верхней площадки ворот соскочить на карниз их, выступавший под ногами приблизительно на пол-аршина от стенки, до карниза же от площадки было с аршин или немного больше. Во время же прыжка хватил сильный порыв ветра, накидка надулась, как парус, Постников на карниз не попал, а грохнулся на шоссе с самой вышины ворот. Падение было ужасно, он ударился лицом, от носа осталась какая-то бесформенная масса, правая рука, столь необходимая хирургу, была серьезно повреждена. Не знаю, были ли еще какие наружные повреждения, но внутренние оказались ужасны: лопнул пузырь, произошло смещение почек. Из-за пустяка получилось нечто страшное. Постникова уложили в экипаж и отвезли на дачу к доктору Бугрову или Бодрову – теперь не припомню.

В Москву, в лечебницу полетели телеграммы, в газетах появились отчеты происшествия. Москва ахнула, так как все знали и любили Постникова. Посыпались деньги, Сумароков, взяв нужный комплект сиделок и фельдшеров, не чая застать в живых друга, опрометью бросился в Крым. Но живуч был организм Постникова! После первоначальной помощи, оказанной доктором Б-вым, примчался Сумароков. Началось лечение первоначальное, потом он забрал Постникова и со всяческой заботой перевез в Москву, где собственноручно сделал ему несколько труднейших операций, давших такой результат, что Постников стал красивей, чем до падения, здоровье восстановилось вполне, только с полгода рука не действовала. Но постепенно, благодаря электричеству и массажу, она заработала, и Постников был спасен для его специальности. По случаю этого происшествия Постников ежегодно в день падения давал в Колонном зале «Эрмитажа» обед, на который съезжались все его друзья и приятели. Долго Постников куролесил и жуировал в Москве, но наконец и сам попался.

Жил в Москве кирпичный заводчик Леонид Александрович Байдаков, женатый на Ольге Петровне Сорокоумовской. В юности Байдаков был, вероятно, красавец громадного роста, годам же к 35, когда я узнал его, это было что-то необыкновенное! Следы прежней красоты, конечно, не исчезли, но было в нем весу больше 12 пудов, извозчики отказывались его возить, так как рессоры его не выдерживали. Сам же он был любитель лошадей, и часто можно было видеть его на прекрасных собственных тройках. В экипаже усаживался только он один, так как для другого места не оставалось. Добродушие этого человека было безгранично, и был он человек веселый и общительный, бывал всегда на бегах, чуть ли не каждый день видали его в купеческом клубе, всегда с приятелями в мирной беседе. Было удивительно то, что при всей своей громадности, ел он очень мало. Сила его была прямо ужасающая, подковы он ломал, как щепки. Видели однажды такой его эксперимент: взялся он за заднюю ось своей коляски и велел кучеру двинуть тройку, лошади скоро перешли на рысь, тогда Байдаков уперся ногами в землю и осадил всю тройку так, что она стала. Насчет еды был он очень плох, но зато водке приходилось от него плохо – он разом выпивал целую четверть ведра. Шампанское без передышки уничтожал целыми бутылками и мог выпить их штук десять.

В толщину же его все разносило, и наконец доктора стали опасаться за его здоровье; они предложили ему отправиться в Мариенбад. Каково же было их огорчение, когда Байдаков при всей своей силе не смог протискаться в дверцы вагона. Начали его лечить в Москве, скоро согнали пуда два весу, но это отразилось на сердце. Тогда доктора махнули на него рукой, и он продолжал жить благополучно. Много видов видела Москва, но Байдаков и в ней был явлением необычайным, почему известен он был всему городу. Делами занимался он плохо и в конце концов разорился. Мать же у него была столь свирепа, что не давала ему ни гроша, почему ему пришлось поступить в беговое общество и занять там маленькую должность. С Ольгой Петровной прижил он двух или трех дочерей. Ольга Петровна, как Сорокоумовская, обладала, вероятно, значительными средствами. Вот на ее жизненном пути и подвернулся Постников. Очевидно, жить с таким, хоть и добрейшим, мастодонтом было нерадостно. Ольга Петровна сошлась с Постниковым, потребовала развода и женила его на себе. Но до женитьбы долго тянулся их роман, да и сама разводная процедура требовала времени.

Вот в это-то время случился случай, особенно сильно связавший брата Василия с Постниковым дружескими узами. Вася жил на своей Бронной, квартира была у него комнат в пять. Сидел он в столовой и шил один из своих ковров. Вдруг приехал страшно расстроенный Постников, но, посидев с Васей, он ушел в дальнюю комнату и там застрял. Васе это показалось странным, он пошел за ним, и вдруг видит не то в кабинете, не то в спальне, что Постников повесился. В ужасе Вася обрезал веревку, освободил петлю, начал делать искусственное дыхание, и наконец Постников пришел в себя. Вероятно, вечер этот закончился настоящим сатанинским выходом. Постников уже навсегда остался благодарен брату и был его вернейшим другом. Не знаю, много ли людей знают об этом случае, но мне он известен от Василия Васильевича.

Ольга Петровна пожелала получить развод и получила, а затем обвенчалась с Постниковым. Появление хозяйки скоро сказалось в лечебнице. У Постникова был такой порядок, что к часу дня накрывался длиннейший стол для обеда всему персоналу. К этому времени всякий был желанным гостем, съезжались сюда пациенты, друзья, доктора, люди, желавшие по-семейному поговорить о своих близких, больных, бывали тут и художники, так как Постников любил живопись, и у него при лечебнице было уж довольно большое собрание. Была у него и большая ценная нумизматическая коллекция, которая в минуты жизни трудные отправлялась в залог. Словом, к обеду мог приехать всякий, кто имел к Постникову какое-либо отношение, и всегда находил полную чашу как еды, так и пития, тем больше, что сам Постников не прочь был выпить старого доброго винца. Обеды эти проходили всегда очень оживленно в самом разнообразном обществе.

По окончании обеда, поговорив с кем было нужно, Постников отправлялся на перевязки, приемная к этому времени бывала уж набита народом. Сделав две-три перевязки, Постников появлялся опять в столовой, наливал стопочку красного вина, одним махом осушал ее и опять шел на работу, затягивавшуюся иногда часов до восьми-девяти вечера. Работал он, конечно, не один, а был у него помощником Сергей Федорович Беляев, брат известного Агапита Федоровича Беляева, горлового доктора, и Александр Александрович. По окончании приема начинался бесплатный прием с другого подъезда. Швейцаром у Постникова был знаменитый Иван, человек, которого, благодаря Постникову, знала, вероятно, вся Москва. С лица Иван этот казался великим пьяницей – был ли он таковым, не знаю, но преданность его Постникову была исключительная. Иван этот и заведовал приемом больных: платные шли в одно крыльцо, бесплатные в другое – и сколько было их, знали, вероятно, только Иван да Постников. Мало того что люди ничего не платили, они получали бесплатно перевязки и все, что нужно было для лечения, да еще и должную помощь. Это была традиция, установленная еще покойным Кни. Мы все побывали у него в руках, и когда Адольф Данилович скончался, мы, братья Челноковы, подарили Постникову и Сумарокову большой его портрет, висевший всегда в приемной.

С появлением Ольги Петровны обеды стали скудней, полезла она во все больничное хозяйство, ограничивая его иногда и бестолково, между персоналом пошло смутное неудовольствие. Стали и до нас доходить разговоры, что у Постникова стали брать деньги там, где раньше не платилось. Жаль было доброй репутации их лечебницы, и брат мой, Михаил Васильевич, довел до сведения Постникова, что если слухи эти будут продолжаться и подтвердятся, то он приедет в лечебницу и повернет портрет Кни лицом к стене. Видно, это подействовало, так как старые порядки восстановились и Ольгу Петровну реже стало видно в больнице.

С приходом большевиков это прекрасное учреждение, конечно, разорили и Постникову пришлось уж у себя на квартире устроить лабораторию. Постников является чисто московским типом страшной ширины: добряк, делец, гуляка, работник и картежник, так как после утомительного дня не мог другой раз отказать себе в затяжной партии «железки». Крупные же операции производились больше по утрам – тогда это было настоящее священнодействие. Делал либо сам он, или Сумароков, в особо серьезных случаях приглашался для консультации кто-либо из известных московских хирургов. Дело было поставлено дельно и умно, почему вся Москва и шла к ним.

Что касается меня, то многократно приходилось мне обращаться к ним за помощью. Знакомство с их лечебницей началось у меня с времен Кни. Много страдал я от нарывов на пальцах. Лет с 14 до 17 постоянно нарывал какой-нибудь из них, бывали перерывы, потом опять. Резали их мне разные доктора, пока это мне не наскучило, и я сам стал производить себе эту операцию. Во времена же знакомства с Кни на левой руке, на большом пальце, после долгого перерыва образовался такой нарывище, что сам я уж не рискнул его резать, а пришлось ехать к Кни.

Он был ниже среднего роста, плечистый сильный человек, лет 40. Лицом был очень некрасив, и в нем сказывалось его еврейское происхождение: на голове шапкой стояли мелко курчавившиеся волосы темного цвета, борода же была в виде какого-то кустика, был он очень близорук, а потому всегда в очках. Кажется, он не выговаривал правильно ни одной буквы, и потому речь его была сплошное шепелявенье. Как человек был он редкостной доброты и приятности. Его частная хирургическая лечебница была первая в Москве, где в сравнительно короткий срок ему удалось как хирургу завоевать себе крупное имя. Лечебницу свою он открыл за Москвой-рекой близ Ордынки.

Большой нарыв на пальце случился у меня в то время, когда мы жили в Юшковом переулке. Приехал я в клинику. Постников и Сумароков были уж его любимые ассистенты. До них никак не мог он подобрать себе ловких людей, говоря: прежние ассистенты, когда нужно протянуть руку за инструментом, обязательно перевернутся два раза, а потом только сообразят, что от них требуется. Ну, Постников и Сумароков были не таковы – это были настоящие ловкачи. Приехал я уж к концу приема. Сумароков моментально освободил мой палец от повязки, подошел Кни, покачал головой, посюсюкал, что резать необходимо, и вдруг, – я и опомниться не успел! – как уж операция была сделана, и откуда он только нож достал? В таких случаях бывал я очень слаб, сейчас же делалось со мной дурно. С такими прием был у них простой: сейчас же стул валили на пол, ноги задирали наверх. Как более высокий и сильный эту штуку проделал со мной Постников, а Сумароков тем временем уж рану промыл и делал перевязку. Мигом все было готово, и я с громадной «куколкой» отправился домой.

На другое утро, взяв газету, я чуть не упал, увидав публикацию, что Адольф Данилович Кни скончался. Не верил я своим глазам: ведь вчера только в шестом часу вечера сделал он мне разрез! Что же такое могло случиться? Оказалось, что вскоре после моего ухода и Кни собрался домой, сел в санки и уехал. По дороге что-то он почувствовал, велел кучеру остановиться, снял шапку и бросился головой в сугроб снега, но уж не встал – смерть настигла его тут же. Еще летом было с ним что-то: он захворал, подъезжая к Москве по Ярославской железной дороге. Тогда его отходили на вокзале, а повторение оказалось роковым. Прекрасного человека не стало. Еще до похорон пришлось мне ехать в лечебницу делать перевязку. Там было настоящее смятение – Кни скончался, а что же будет с оперированными? [Да и] я со своим пальцем не знал – как же будет с перевязкой? Но Постников и Сумароков, не растерявшись, подхватили деятельность осиротевшей лечебницы, [так] дело продолжалось до тех пор, пока Постников и Сумароков не купили самой лечебницы.

Все были уверены, что Кни – еврей, каким он и был на самом деле, никто только не знал, что он крестился и стал лютеранином. Поэтому похороны его были в лютеранской Петра и Павла церкви на Маросейке. Других таких похорон мне видеть не пришлось. Большая церковь была набита битком, большой сад перед ней был полон народу, экипажи заполняли все прилегающие улицы. Когда вынесли Кни из церкви, вся эта громада людей двинулась за гробом, так заполнив всю Покровку, что проезда не стало, конка остановилась. Толпа же состояла из всех сословий Москвы, начиная с генерал-губернатора князя В. А. Долгорукого и кончая самой бедной беднотой. Постепенно толпа редела, гроб же с самыми близкими друзьями Кни отправился на Введенское немецкое кладбище, где он и был похоронен. Так Москва отдала свой долг этому редко доброму человеку. Только после его смерти обнаружилось, сколько делал он добра.

Дело великой христианской любви, совершенное А. Д. Кни, было закончено его преемниками, Постниковым и Сумароковым. К Кни в лечебницу был доставлен из Подольского уезда из какой-то деревни крестьянский мальчик, лет четырех. Кни нашел у него костный туберкулез в ногах. Была сделана операция, а мальчик оставлен в лечебнице для наблюдения на неопределенное время. Алеша – так звали мальчика – сделался любимцем больницы, все его ласкали, а он был с розовой круглой рожицей, всегда веселый, приветливый, скоро привык ко всем. Отпустить домой Кни его не решался, через сколько-то времени пришлось опять резать его. Прошло полгода, год. Кни наблюдает ход его болезни, а она нет-нет – да и потребует операции. Алешу нарядили в красную рубашечку, раскормили, отличный стал мальчик, а все нездоров. Было ему лет шесть, когда Кни умер, тогда Постников и Сумароков продолжали дело, начатое Кни. Так Алеша и оказался «сыном лечебницы». Стало ему 10 или 15 лет, его выучили и приучили помогать при аптеке лечебницы, нарядили в белый халат, стал он на манер фельдшера, затем Постников отдал его в зубоврачебную школу, и получился дантист Алексей Иванович Лобачев – красивый, славный молодой человек, великолепно одетый, с гаванскими сигарами в кармане. Конечно, Постников оборудовал ему кабинет и квартиру и устроил практику, первейшую в Москве.

С нашим Михаилом Васильевичем пришлось Кни долго повозиться. Не знаю, что случилось с Мишиной больной ногой, но в колене у него образовалось какое-то воспаление, вылившись в опухоль, и набралась жидкость. Так как нога и так была больная, то заболевание это было очень серьезное. Что Кни ни делал, опухоль не проходила, тогда он решил наложить гипсовую повязку, и Михаилу Васильевичу пришлось ходить на костылях. Сюсюкая, Кни его успокаивал, что теперь все скоро кончится, а он заедет недели через две. Прошло две недели, приехал Кни, говорит обо всем, только не о ноге. Увидал он, что Миша разбирает шахматную задачу, сыграл с ним партию-другую и прощается. А как же быть с ногой? «Да ничего, – говорит, – недели через две я заеду, а вы потерпите». Так он его всю зиму и продержал в повязке, а летом снял – результат оказался неважный, опухоль все еще не прошла. Отправил он Михаила Васильевича в Феодосию на морские купания, а опухоль не проходит. Вернулся Михаил Васильевич в Москву, а Кни ему опять повязку – да опять до лета все играл с ним в шахматы. Опухоль все-таки не поддавалась, пришлось опять ехать на купания.

Замучился Михаил Васильевич со своей ногой, нет толку от всего проделанного. В купальне у него завелись знакомые. Один из них как-то говорит: «А хотите, я вам ногу вылечу? Второй год ездите сюда без толку. Способ мой очень простой, вреда не будет, а если помогу, так через неделю нога будет в порядке». Соблазнился Михаил Васильевич и столковался с этим человеком, который на другой день принес с собой на квартиру к Михаилу Васильевичу целый пук листьев подорожника, обложил ими всю ногу и забинтовал. Средство казалось таким невинным, что Михаил Васильевич отнесся к нему с недоверием и совершенно покойно, но через сколько-то времени всю ногу стало драть. Михаил Васильевич чуть не убил своего знахаря, так как вся нога оказалась в нарывах, он серьезно испугался. Знахарь же результатом был очень доволен и всячески успокаивал брата, который прямо готов был его растерзать. Результат же оказался удивительный. По мере того как нарывы стали прорываться и проходить, опухоль стала убавляться и наконец совершенно исчезла, и Михаил Васильевич вернулся в Москву в таком виде, что Кни нашел ногу в полном порядке, и он опять смог надеть свой протез – и больше опухоль у него никогда не повторялась. Не знаю только, как Кни отнесся к такому способу лечения.

В это время Миша жил на 4-й Мещанской в доме Кондратия Шапошникова, покинув квартиру в боткинском доме, где он жил с самой женитьбы. Жизнь у Боткиных несомненно принесла Михаилу Васильевичу большую пользу. Жена его, Елизавета Карповна, была двоюродной сестрой дочерям Петра Петровича. С детства между Лизой и Верой как сверстницами были очень близкие отношения. Квартира же Михаила Васильевича была с домом связана коридором, что делало их жизнь почти совместной. Сообщались они между собой постоянно, и было Михаилу Васильевичу и удобно, и полезно жить в таком близком соседстве с таким умнейшим и опытнейшим человеком, и думается, что Михаил Васильевич почерпнул от него многое.

Я раньше писал, что у Михаила Васильевича во время моей военной службы родились две девочки разом. На квартире у Шапошникова семья его увеличилась рождением сына Васи, которого крестил я, кажется, с Надей Сырейщиковой. В первое же лето после его рождения они жили на старой даче в Мытищах. Случилась с Васей беда: не то нянька, не то кормилица его уронила, и сделалось у него сильное воспаление мозга. Умер бы мальчик, если б не удивительный уход, выполненный Лизой и сестрой моей, Леничкой. Прямо вырвали его у смерти! Впоследствии только стал развиваться у него рахитизм, замеченный довольно поздно, когда голова его сильно разрослась. Началось лечение, мальчик рос тихенький, учиться ему было страшно трудно, и к годам 14 он страдал такими головными болями, что ученье пришлось бросить, а его самого отвезти в Швейцарию, где оказался такой доктор, который принимал к себе таких детей. Он заставил Васю копаться в огороде, делать гимнастику и, так укрепляя весь организм, незаметно стал давать ему образование через приглашенных учителей. Долго прожил Вася у него и вернулся здоровенным парнем, и тут же сдал экзамен при юридическом факультете. После Шапошникова Михаил Васильевич поселился в новой даче в Мытищах, там родилась его последняя дочь, Танюша, удивлявшая всех еще в детстве своими удивительными способностями к рисованию.

Из Мытищ Михаил Васильевич перебрался на Зубовский бульвар, а потом был избран в Государственную думу, почему переехал в Питер, где прожил лет десять. Сам он шел своим путем, увлекшись общественной деятельностью. За десять петербургских лет мы почти не виделись, да и до тех пор особой близости между нами не было. Правда, одну поездку в Феодосию мы совершили с ним вместе и жили у моего приятеля Кондрацкого, у которого квартировал я во время военной службы. В Москве же бывал я у него мало и почти ничего не могу рассказать о времени его службы в земстве. Знаю только, что был он чрезвычайно дружен с Шиповым Д. Н., у которого главным образом научился земскому делу. Оно ввело его в круг людей интересных, мы же, братья, для него никакого интереса не представляли. Отходя от наших торговых дел, он удалился и от нас, устроив свою жизнь особняком.

Увеличенное торговое наше дело шло полным ходом, и было ясно, что, продавая Москве громадное количество кирпича, контора при нем могла проводить значительное количество и других строительных матералов, как цемент. В заботе о Василии Васильевиче Миша вошел в соглашение с конторой Вогау о постановке нам портландского цемента, который наша контора на комиссионных основаниях бралась распределить между нашими покупателями.

Дело это состоялось и пошло благополучно в ход. Делалось то специально для Василия Васильевича в расчете, что, когда он окончит свою службу, он и займется им, а пока что получавшаяся польза сносилась на счет Васи. Ко времени его освобождения таких денег образовалось уж несколько тысяч, что и дало ему возможность пуститься по его веселому пути. В то время, когда он веселился, за него работала контора и доходы поступали ему. К торговле же он склонности не имел, денежки эти проживал сперва на веселую жизнь, потом на леченье, а потом на заграничные поездки, пока наконец ему не было сказано, что «ты палец о палец не ударяешь, а деньги проживаешь». И дело это целиком перешло к «В. К. Шапошников и М. В. Челноков» и продолжалось, давая хорошую пользу до самого конца, когда заводы наши были проданы за границу.

После двух-трех лет, проведенных Васей то в лечебнице Кни, то на даче в Мытищах, то опять у Кни, то в Крыму, он все дольше и дольше стал пропадать из Москвы, оказываясь то в Германии, то в Швейцарии; у него в Русском обществе пароходства завелся приятель-капитан, с которым он несколько раз уезжал в Константинополь, бывал в Смирне. Там он подружился с семьей русского консула Сухотина, в один прекрасный день попал в ужасную бурю и чуть со всем пароходом не погиб.

В этих скитаниях Вася где-то в Германии съехался с Верой Петровной Веденисовой, дочерью Петра Кондратьевича Шапошникова. Она часто путешествовала за границей. Встретившись с братом, она ему обрадовалась, и дальнейший путь они совершали уж вместе. Вера Петровна путешествовала с Оленькой, своей дочерью. С великим огорчением должен сказать теперь, что сделал глупость, что не записал тогда рассказов Веры Петровны по поводу этой поездки. Исключительный ли талант ее передавать все в юмористическом виде со всевозможными остроумными прикрасами или и в самом деле поездка эта была сплошным потоком смешнейших похождений и приключений, но когда она начинала передавать свои воспоминания, то камни должны были хохотать! Только смутно осталось у меня в памяти, как, забрав свои саквояжи, они бежали из какой-то гостиницы в Германии, где публика почему-то обозлилась на них и им угрожало избиение. Трагизм положения при необыкновенно подвижном и некрасивом лице Веры Петровны передавался в таком виде, что все держались за животики, а когда она начинала в дополнение к рассказу представлять все в действии и в лицах, то прямо можно было умереть от смеха.

Из ее рассказов у меня в памяти сохранился лишь один, как в дороге она вошла в купе, намереваясь занять себе место. Пока она укладывала свои пожитки в сетки, слышит она, как бывший в вагоне господин говорит: «какая рожа», полагая, что вошедшая дама по-русски не понимает. Она же, не отрываясь от своего дела, обернулась к нему и говорит: «Ты бы, батюшка, на себя взглянул». Собственно, случай этот не редкость, и со всеми, кто бывал за границей, идентичные случаи бывали, но в ее передаче, при ее действительно некрасивом лице, случай этот получал необыкновенно смешной вид, тем больше, что тут же она изображала афронт, случившийся с ее спутником.

Сын ее, Петр Иванович[209], которого она всю жизнь не любила, унаследовал от матери, только в слабой степени, тот же талант передачи обыкновенных происшествий в виде длинных юмористических рассказов. И мать, и сын носили в себе задатки крупных музыкальных способностей.

Тетрадь седьмая

Бахрушины

Знакомство

Итак, значит, побывал я вторично за границей, подружился с Колей Бахрушиным и поселился на Тверской улице в 1895 году. Это лето жили мы на старой даче в Мытищах. В один прекрасный день, уже порядочно спустя после моего возвращения, я заметил, что кто-то мелькнул у нас в саду, вышел на террасу – и обомлел, увидав Бахрушина в столь щегольском виде, к какому наши Мытищи были совершенно непривычны. Во-первых, был он в цилиндре, – в цилиндре и летом! – что-то для Москвы, а особенно для Мытищ, необычайное. Затем был на нем пальмертон горохового цвета (это пальто в виде длинного сюртука), какие-то изумительные сапоги и поразительные перчатки с широкими черными нашивками, как носили в то время. Вид просто сногсшибающий, прическа поразительная! С особой галантностью поцеловал он руку Веры Карповны.

Милейший и прекраснейший Никс[210] приехал к нам с визитом во всем том, чем наградила его Вена, где на возвратном пути он задержался, чтобы обзавестись платьем самых последних фасонов. Там, в Вене, он, пожалуй, еще кое-как сошел бы в этом виде, но у нас был просто смешон – да еще со своей застенчивостью, которую скрывал под маской сдержанности и преувеличенной галантности. Говорил он, вытягивая слова и несколько в нос. Но я уж достаточно успел его узнать и мало обращал внимания на его внешность, принялся расспрашивать насчет их дальнейшего житья в Ницце и как они вернулись домой.

Похождения их в Болье продолжались еще с месяц, пока сезон не кончился, тогда они перебрались в Монтре на Женевском озере. Сергей Иванович[211] пользовался и там великим успехом благодаря своему голосу. Потом чуть не утонули на озере, выехав на парусе, не зная того, что на озере бывают неожиданные шквалы, которых боятся самые отчаянные рыбаки. В такой шквал они и попали – и только Бог их спас. Жутко было слушать рассказ Сергея Ивановича по этому поводу. Что он передумал, находясь в этой опасности? Вдруг утонул бы единственный сын В. А. Бахрушина? – а он являлся ответственным в таком несчастии!

Когда я писал о своем возвращении, я совсем забыл, что из Парижа отправился не прямо в Берлин, а тоже заехал на Женевское озеро и жил в Уши[212], в роскошнейшем отеле «Бо Риваж», где попал в такое же положение, как и в отеле «Квиринал» в Риме. Ни фрака, ни смокинга у меня с собой не было, и пошел я к столу в своей австрийской куртке. Чтобы попасть в столовую, нужно было идти широким коридором, по сторонам которого в две шеренги стояли лакеи и осматривали проходящих дам в изумительных туалетах, мужчины же все были во фраках. Что мне было делать? Хоть и неловко было в моей дорожной куртке, да не бежать же? Я прошел в столовую, всю заставленную отдельными столиками. Метрдотель уничижающе окинул меня своим взором и ткнул за какой-то отдаленный столик. Обед стали подавать, и лакеи-то на меня смотрят с презрением. Взяла меня злость, стукнул ножом по тарелке, подозвал метра, велел подать винную карточку, выбрал что ни есть самого дорогого красного вина, ткнул в него перстом, и через момент вся запыленная старая бутылка в коляске появилась на моем столе. Сам метр, уже расшаркиваясь, стал наливать этот удивительный магический напиток. Холуи закружились у моего стола, и равновесие было установлено. Прожил я тут дней пять и все время тянул это вино, появляясь все в той же куртке, окруженный полнейшим вниманием этого хамья.

Мой новый друг [Никс] показался нашим чистейшим купчиком-голубчиком, чего в нем, по существу, совершенно не было. Юноша был он самый скромный и милый, жизнь в Кожевниках в их закрытом доме не дала ему возможности присмотреться к тому, как одевались и жили наши москвичи. Вкус же совершенно подчинялся указаниям портного. Пожалуй, любовь к некоторой эксцентричности в нем была. Вот все вместе и делало его на вид смешным, внутреннее же содержание было совершенно не таково. В нем сидела удивительная деликатность, всегдашняя боязнь каким-нибудь необдуманным словом или делом обидеть кого-либо. Любовь его к сестрам была положительно трогательная. Обладая большим умом и некоторой порцией хитрости, он употреблял и то и другое на то, чтобы людям сделать приятное так, чтобы они, по возможности, этого не заметили. Любил делать подарки, сам же ни за что получать их не хотел.

Домашняя обстановка не приучила его к веселости: там больше было богомолья, тишины и всяческого благообразия – и все это привилось к нему с детства. Отец сурово любил его, в душе гордился им, но ни в чем этого не выказывал. Денег у Никса было довольно, но получались они подачками. Купеческих замашек в виде кутежей, похождений с дамами у него и в помине не было. Человек он был серьезный, хотел учиться, способности были большие, громадный интерес к технике. Юноша был незаурядный, да слабое здоровье и упование старика на свои миллионы повернули жизнь его совершенно иначе. В конторе ему не сиделось, интересно было работать на заводе – опять нельзя. Завод их был оборудован «при царе Горохе» и в гигиеническом отношении был опасен для слабогрудого человека.

И вот судьба сводит меня с ним в самое то время, когда он находился на распутье. Пойдешь учиться или на фабрику – погибнешь и погибнут отцовские миллионы. Учиться не будешь – гибнет живой интерес к жизни, корпи в скучной конторе, наколачивай карманы, а зато заграничные поездки, удивительные шубы и гнетущая домашняя обстановка. Захарьин же рекомендует юг, охранение здоровья. И вот на первой самостоятельной заграничной поездке знакомство со мной. Он был рад ему и, как только вернулся в Москву, сделал нам визит и просил приехать к ним в Сокольники на дачу в воскресенье.

В дальнейшем я узнал, что не в каждое воскресенье можно было попасть к ним, а лишь в такое, когда «звали». А явись незваный, прогнать бы не прогнали, а пришлось бы добрых полчаса звонить и взбудоражить весь дом, в котором не знали бы, что с тобой делать. Странно сложилась в этой семье жизнь. Всего Бог дал чрезмерно, но не хватало чего-то, что творило бы жизнь, и все это непомерное изобилие было ни к чему.

В названное воскресенье отправился я в Сокольники, совершенно не размышляя о том, что я увижу, с кем придется познакомиться. Я знал только, что наша ниццкая компания должна соединиться и что опять увижу С. И. Соколова, которого от души полюбил.

С вокзала Ярославской железной дороги приехал я на шестой просек, нашел бахрушинскую дачу. Стояла она тяжелая, мрачно бесцветная, за небольшим палисадником под тенью древних сокольничьих сосен; в палисаднике виднелось много цветов, кругом же дома все было тихо, безлюдно. Вошел во двор, увидел крыльцо и направился к нему; видно, «званых» уже поджидали, так как дверь отворилась и я был впущен седоватой, довольно высокой, благообразной горничной в белом переднике. Я спросил Николая Васильевича; видно, и он уж поджидал меня, так как не успел я снять пальто, как он, любезный, улыбающийся, вышел из соседней комнаты и, поговорив о незначащих вещах, предложил проводить к чайному столу, приготовленному на террасе.

Из передней вошли в маленькую столовую в два окна, на них висели белые шторы пуфами, стоял дубовый буфет, ломберный стол, с дюжину венских стульев, посередине обеденный стол под белой скатертью, над ним цинковая керосиновая лампа, и в углу штук пять разных образов с зажженной лампадкой. По стенам за стеклами виднелись проекты каких-то построек – и все. Из столовой вошли в гостиную в два окна, завешанных кисейными белыми гардинами; в простенках виднелись две золоченые лампы с колпаками, в углу образ с лампадкой. В каждой из четырех стен – по двери, из которых одна вела на террасу, в одном углу кафельная печь до потолка, в другом – диван, несколько кресел, преддиванный стол; еще несколько кресел и столиков заканчивали обстановку, столы покрыты вязаными салфеточками, а перед диваном под столом лежал старенький коврик. Полы паркетные, стены сосновые, а на них ничего. Обстановка такая, что и нашему Курочкину была бы впору.

Мы вышли на террасу с белыми полотняными портьерами, а за ними виднелся густо разросшийся дикий виноград, почему с просека нельзя было видеть, что творится на террасе – а она была величиной с гостиную. Направо от двери стоял довольно длинный штучный стол, за которым за чаем сидело несколько человек. Николай подвел меня к концу стола, где в плетеном кресле сидел, плотно усевшись, старый человек. Николай сказал: «Вот, папа, позвольте вас познакомить с Федором Васильевичем Челноковым». Старик встал безмолвно, протянул мне руку, поклонился головой и безмолвно сел.

Старик оказался выше среднего роста, сильного сложения, сутуловатый, не толстый, но с животом. Одет он был в серый, довольно темный пиджак, сидевший на нем свободно. Лицо его определенно указывало на татарское происхождение и имело большое сходство с сыном широкими скулами, серыми, с хитростью, глазами, только эти особенности были выражены сильней, чем у сына. Голова его была покрыта короткими, уже сильно поредевшими волосами, так что была видна кожа на черепе, они были острижены бобриком, что открывало невысокий лоб. Лицо было бесцветное, как и волосы, потерявшие всякую окраску, но был он когда-то блондином. Борода была коротко острижена и заканчивалась маленьким жиденьким клинушком, а над ней виднелись короткие жидкие усы, и вся наружность этого человека была бесцветна, хотя нельзя было сказать, что человек этот болезненный. Глаза глядели умно, покойно из-под лохматых широких бровей, но не было в них ни приветливости, ни суровости. В лице не было ничего отталкивающего, но и ничего привлекательного. Голова была посажена на сильной шее несколько под углом к сутуловатой спине, что давало такой вид, что затылок несколько опущен, а подбородок выпячен. Я раскланялся с ним, и началось знакомство с другими.

Под углом к старику сидел другой, белый как лунь, с распущенными слюнявыми губами и шепелявый. Он был в черном сюртуке и, шепелявя, вел разговор с Бахрушиным. Это был Алексей Иванович Ершов, женатый на Бахрушиной из другой семьи[213]. Я раскланялся с ним и оказался перед дамой, матерью моего приятеля. Она как-то под прямым углом сунула мне руку и так, что в моей руке оказались только концы ее пальцев – и сейчас же руку отняла, спросив, не хочу ли я чаю. Я опять раскланялся и в это время разглядел, что передо мной высокая, довольно полная женщина, причем особенно обращал внимание выпятившийся живот, на котором она скромно сложила руки. Лицо же говорило о редкой красоте, которой оно блистало и теперь, хотя было ей уж за 50 лет.

Туалет же был на ней самый простой и, как видно, от простой портнихи, так как гладкая юбка некрасиво поднималась большим животом. Был на ней гладкий корсаж, и все платье было темное, в ушах и у ворота виднелись какие-то незначительные серьги и брошь. Самым же великолепным ее украшением были темные громадные волосы, аккуратно, гладко причесанные. Они сбивались в какой-то шиньон или комок с вершины головы и ниже, почти до шеи. Лицо было удивительно красиво своим овалом и правильностью, изящным, с маленькой горбинкой, носом, небольшым прекрасным ртом и грустными-грустными глазами темно-сероватого цвета. Голову она держала склонивши, и во всей ее фигуре было что-то печальное. Она села, представление продолжалось.

Тут оказались три сестры моего приятеля. Были они в элегантных летних туалетах. Старшая, уж лет десять замужняя, очень походила на мать, была чрезвычайно красива со своей милой, несколько деланой улыбкой, причем кожа ее лица обращала внимание редкой нежностью и тонкостью. Не припоминаю, во что она была одета, но, как и у других сестер, костюм был ценный и элегантный, в ушах, на груди и на руках блистали бриллианты – словом, было видно, что дама эта приехала в гости и принарядилась. Это была Наталия Васильевна Урусова[214]. Тут же, ближе к старикам, сидел ее муж [Семен Никитич][215] – человек среднего роста, очень хорошо одетый, видно, от превоклассного портного. Было ему уж лет 45, а жене 30–32. Он был бодр, серые глаза глядели весело; над большим лбом седоватые, негустые волосы были гладко зачесаны назад; щеки были обриты, а борода острижена широким клином. Роста Урусов был среднего – ни толстый, ни тонкий, руки же были удивительно малы. Общий вид его был такой, как у умного русского купца, который, бывая часто за границей, умно англизировался. Он весело и свободно, как человек, много бывавший в обществе, поздоровался со мной.

Дальше, в обществе С. И. Соколова, сидели две незамужние сестры. Старшая из них была Лидия Васильевна, было ей 24 года, другая – Мария Васильевна, лет 19. Лидия Васильевна напоминала лицом брата, а следовательно, и отца. Она была очень красива, но ничего общего со старшей сестрой у нее не было. Это была нежная красота золотой блондинки с волосами редкостной красоты: были они крупноволнистые, большие, пышные, и, видно, стоило большого труда причесать их в красивый большой узел. Татарский тип сказался и в ней широковатыми скулами, глаза были бесхитростные, красивые, умные, цвет лица нежно-розовый, только портили его веснушки, которых было немного видно на носу и по щекам. Сама она была аристократически изящна и грациозна, и надо было удивляться, что у такого все-таки мужиковатого отца была такая элегантная дочь, хотя и другие дети не были лишены того же изящества. Может быть, тут-то и сказалась кровь Бахруш-хана, и в этих людях объявилась старинная благородная кровь.

В отличие от других сестер Мария Васильевна была некрасива. Тип тот же, татарский, но он скорей портил ее, так как к широким скулам был некрасивый рот, темные волосы ничего из себя не представляли и ее не красили. Сама она была худенькая, вида болезненного, выручали только прекрасные серые глаза. С ними сидел наш Сергей Иванович и вполголоса вел тихий разговор.

Как к более подходящему человеку подсел я к Семену Никитичу Урусову и почувствовал себя с ним, как со старым знакомым. Оказалось, что он друг юности Кондратия Шапошникова. Но – удивительно – я заметил, что говорим мы с ним вполголоса. Старики же, Бахрушин и Ершов, разговаривали о каких-то городских незначительных делах, как им хотелось. Во всем этом обществе чувствовалось не то чтобы угнетение, но какое-то сдерживающее начало, исходившее от старика Бахрушина. Наконец он обратился ко мне голосом с некоторой трещиной: «Вас, кажется, зовут Федор Васильевич?» Наклонением головы я подтвердил его вопрос. «Скажите, как же теперь дела с кирпичом?» Он всегда строился и дело это знал лучше всякого подрядчика, но он хотел быть любезен: кроме деловых тем он [ни о чем другом] говорить не умел, и завязался у меня с ним разговор вообще по части строек. Он скорей выспрашивал, чем сам что-нибудь сообщал. Впоследствии я узнал, что он мог и пошутить, и рассказать что-либо интересное из текущей или прошлой жизни. Теперь же лицо его оставалось покойно, серьезно, деловито, ни улыбки, ни насупленности, но – странное дело! – все время я чувствовал себя натянутым и начеку.

Наконец чай с вареньями, печеньями и ягодами из обыкновенного огорода закончился. Старик до обеда пожелал идти гулять, следовательно, и все общество стало собираться. Он надел соломенную шляпу с широкими полями, взял палку с крючком и в паре с Ершовым какой-то ковыляющей – даже и не ковыляющей, а необыкновенной – походкой отправился в путь, пригнувшись и действительно опираясь на палку. Я пошел с Николаем и Урусовым. По дороге мы перетасовывались с барышнями и Сергеем Ивановичем. Вера Федоровна, мать их, шла с Н. В. Урусовой. Урусов же проявил себя человеком веселым, мастером подзуживать Николая и подтрунивать над его туалетом, а особенно насчет горохового пальмерстона. Николаша немного сконфуженно, но упрямо отстаивал его модность, и видно было, что он не раздражался насмешками зятя, но что его ими не проймешь.

Хождение по сокольничьим дорожкам в этой торжественной процессии продолжалось с час, после чего, вернувшись, приступили к обеду. На отдельном столе была накрыта небольшая, но натуральная закуска: селедка под горчичным соусом, паюсная икра, домашней солки лососина, швейцарский сыр и еще что-то на манер грибков. В графинах стояла водка, две-три настойки и наливки для дам. Мужчины сейчас же, по выражению Урусова, «подкатили» к водке. Старик сел и взял очень маленькую рюмочку, налил ее сам и стал есть закуску, наливая свою рюмочку довольно часто, так что выпил их штук пять-шесть. За закуской разглагольствовал Урусов – о том, как едят в Париже и у них в Купеческом клубе, как он был на какой-то свадьбе и все в этом роде. Говорил он весело, с темпераментом. Старик слушал с интересом, расспрашивая о свадьбе, о том, что болтают в клубе.

Наконец закуска кончилась, приступили к ней дамы, а потом уж все отправились за стол. Тут произошло «отделение козлищ от овец»: около матери сели дочери по старшинству, старик сидел между Ершовым и Урусовым, потом я, Коля и Сергей Иванович. Старик истово перекрестился, а с ним и все, и уселись на свои места. Оживление, еле проявившееся за закуской благодаря Урусову, мигом исчезло. Все чисто проглотили языки, уписывая обычный московский обед с гостями – суп с зеленью и пирожками, разварную осетрину, рябчики с домашними огурцами и пломбир с бисквитами. На столе было две бутылки «Шато ля Роз» и графин воды.

Старик заводил с Ершовым и Урусовым какой-то отрывистый разговор, мы шептались с Николаем. Сергей Иванович изредка, не выдержав такого священнодействия, выпаливал какую-нибудь фразу своим звонким баритоном, или, вспомнив что-нибудь смешное из нашей поездки, вдруг раскатывался веселым смехом. Старика это не поражало, но как-то смех и фраза разом замирали – они являлись каким-то диссонансом. Вера Федоровна шепталась с Наталией Васильевной, девицы сидели покойно, с достоинством, иногда о чем-то переговариваясь шепотом со старшей сестрой.

Я, дрессированный на свободе, сидел и наблюдал окружавшую обстановку. Все были люди как люди, но в доме был такой строй, что оживление не могло вырваться из-под какой-то коры, сдерживавшей его. Николай наш был тише воды ниже травы, держал себя чрезвычайно корректно, но решительно ни в чем не проявлялся. Для меня все это было невиданно, а потому очень интересно.

По окончании обеда дети подошли к ручкам родителей. Старик спросил меня, не играю ли я в карты; получив утвердительный ответ, пригласил меня в гостиную, где уж был готов стол для карт. Хоть мне и хотелось побыть с Сергеем Ивановичем и поглядеть на девиц, но Урусов взял меня под руку, подвел к столу, где сидел уж старик и своими большими руками вскрывал новые колоды. Началась игра – настоящая работа, – не то что у Сырейщиковых. Старики, насупившись, разбирали карты, перебирали их между пальцами, думали, обдуманно начинали торговаться. Урусов горячился, но делал все скоро, начинал шуметь, когда кто-нибудь задерживал размышлениями игру; когда ему приходила карта, то как-то развязно своим козырем пришлепывал взятку, подтаскивал ее к себе и, с треском бросая карты штуку за штукой на стол, считал свои взятки, а остававшиеся на руках карты выбрасывал разом и говорил: «Ну, эти можете поделить, как знаете». В игре его чувствовалась настоящая жестокость и торжество, когда удавалось кого-нибудь обремизить. «Так вам и надо», – провозглашал он. Старик же Бахрушин оставался совершенно невозмутим, и, пожалуй, выходки Урусова ему были не по душе. Ершов же, перебирая свои мокрые губы, что-то шепелявил, ведя игру осторожно. Осторожно играл и Бахрушин. Чтобы кто-нибудь в этой компании рискнул хоть один раз? – нет, этого случиться не могло.

Играя с ними в первый раз и видя, что это за публика, я поджался, как мог, а карта мне шла – и в конце концов я обыграл чуть ли не всех. Бахрушин из своего проигрыша вычел стоимость карт, достал кошелек и аккуратно, будто делает самое важное дело, отсчитал, сколько мне следовало. За игрой подавался чай, дамы пили его в столовой, двери и окна в сад были тем временем закрыты, шторки спущены, горели лампы, а на карточном столе еще и свечи.

Как только карты закончились, появилась Наталия Васильевна, подошла к отцу и подставила ему свою голову. Он ее перекрестил, она поцеловала руку, началось прощание, и в начале одиннадцатого часа все двинулись по домам. Урусовы жили тоже по Ярославской железной дороге в Перловке, но они решили ночевать в Москве. Я тоже ехать на дачу не хотел; извозчики нас дожидались во дворе. Я пригласил с собой Сергея Ивановича. Урусов, усаживаясь в пролетку, не преминул подзюзюкать нас с Сергеем Ивановичем, сказав: «А вы, небойсь, сейчас куда-нибудь зальетесь?» И действительно, мне хотелось поболтать с Сергеем Ивановичем, с которым не пришлось перекинуться и парой настоящих слов. Выходило как-то так, что визит мой был не к Николаю, а к старику. Девицы были очень милы, но сдержанны, и в это посещение их разглядеть хорошенько не пришлось. Так произошло мое первое знакомство с этой семьей, имевшее для меня неисчислимые последствия.

До моей поездки в Ниццу я знал, что где-то в районе Сокольников есть больница братьев Бахрушиных. Вернувшись из Италии и выставив свои фотографии на фотографической выставке, я познакомился с председателем выставки Владимиром Александровичем Бахрушиным[216], с которым мой брат, Сергей Васильевич, уже был знаком.

Я знал, что брат Вася в компании Королева был раз-другой у каких-то Бахрушиных, я знал, что это люди богатые, и больше до сих пор ничего о них не знал. Случилось как-то так, что у меня с ними не было никогда никаких соприкосновений, даже торговых, а то, что мои братья соприкасались с ними, было что-то мимолетное, о чем я знал только мельком.

Мое знакомство с ними произошло совершенно случайно, попади я в Ниццу днем раньше или днем поздней, ничего того не случилось бы, что случилось потом. Как будто сама судьба руководила этим сближением – и опять скажу, что случай в жизни играет колоссальную роль. Живя в Ницце с Бахрушиным и Соколовым, конечно, я узнал состав бахрушинской семьи, но мало ею интересовался. Сергей Иванович всегда с восторгом и удивлением говорил о старике как о мудреце, человеке исключительной доброты, но суровом и тяжелом, что благодаря этому прекрасная Вера Федоровна совершенно ушла в себя и предалась богомолью. Был разговор и о сестрах, но какой-то поверхностный. Николай же там представлялся человеком самостоятельным, и ничего того, что на деле удалось мне увидать, я просто не предвидел, да и не придавал этому знакомству другого значения, как случайной встрече за границей, которая тем и кончится.

Уезжая от Бахрушиных, я увидел их житье-бытье и, не думая ни о чем больше, едучи на извозчике, предложил Сергею Ивановичу заехать в «Эрмитаж», выпить бутылку шампанского и поболтать об их поездке после нашей разлуки. Скоро сидел я уж на своем привычном диване в ресторане. Заказал Семену поесть. Появилась закуска, водка, легкий ужин и бутылка «Аи». Уютно устроенные, мы, как два новых приятеля, заговорили о том, другом – и поневоле разговор стал вертеться около бахрушинской семьи.

Сергей Иванович узнал ее тоже недавно. Знакомство его со стариком произошло потому, что сестра Сергея Ивановича была женой священника при церкви Бахрушинской больницы. Окончив университет и став доктором, конечно, Сергей Иванович мечтал получить место при больнице, поэтому он просил зятя познакомить его со стариком в надежде использовать такую протекцию. Они познакомились, и, любя попа, Василий Алексеевич[217] обещал сделать, что будет можно, да и сам Сергей Иванович ему понравился. Зная, что у Сергея Ивановича на шее два брата-студента и что все они после смерти отца-священника остались без средств, Василий Алексеевич и предложил Сергею Ивановичу эту заграничную поездку: она должна была принести ему несколько сотен рублей, которых при его зарождавшейся практике за этот срок он заработать не мог. Предложение для Сергея Ивановича было очень выгодное, да еще и возможность попасть за границу, самому отдохнуть. Словом, о таком ему и не грезилось. От своего зятя-священника Сергей Иванович, конечно, знал всю бахрушинскую историю, чем он и начал со мной делиться.

Долго мы болтали с Сергеем Ивановичем. Конечно, не все написанные здесь сведения взяты мной из этой болтовни. Я постарался собрать их и из последующих справок, для того чтобы заняться теперь отдельно семьей Василия Алексеевича, которую узнал близко, породнившись с ней.

От Сергея же Ивановича я узнал тут, что в этот день в Сокольниках были еще не все члены семьи Василия Алексеевича, а отсутствовал зять его, Николай Иванович Буслов. С ним я потом познакомился. Это был очень красивый молодой человек, очень приличный, спокойный и, пожалуй, несколько пришибленный. Служил он в Московском страховом обществе, не занимая там большой должности. Отец Буслова был садовником у Найденовых, потом открыл садовое заведение, дал сыну образование, и тот нашел службу в указанном страховом обществе. Будучи холостым, он был знаком с Урусовым, благодаря которому и попал в зятья к Бахрушину. У Василия Алексеевича была еще прелестная дочь Екатерина Васильевна, вторая после старшей Наталии Васильевны, которая вышла замуж за Урусова лет 19–20. Когда на очереди к замужеству стала Катенька, были пущены в ход свахи, разыскавшие ей в женихи Петра Александровича Ильина из семьи «шелковых» Ильиных. Семья эта была старая, грубая, богатая. Не считаясь со мнением дочери, папенька устроил смотрины. Петр Александрович, ко всему сказанному, был еще очень некрасив, Катеньке был он просто противен, но против отца она пойти боялась, надеясь, что отвращение это пройдет. Ильин как жених стал ездить к ним, наконец состоялось парадное благословение.

Чем ближе узнавала Катенька жениха, тем ясней становилось ей, что быть его женой она не может, почему незадолго до свадьбы, не говоря ни слова отцу, которого боялась, она заявила жениху, что свадьбе не бывать. Для того чтобы сделать такой поступок, потребовалось ей напрячь всю свою волю и подавить страх к отцу. Вышел страшный скандал, отец настаивал, требовал, не мог переварить такой охулки. Однако пришлось убедиться, что дочери его обладают не меньшим характером, чем он сам. Свадьба развалилась, однако дело так оставаться не могло, и Урусов вытащил на свет нового жениха в лице Буслова. Он был красив, пожалуй, добр, но без имени и состояния. Катенька согласилась обвенчаться с ним, и отцу пришлось, может быть, в первый раз в своей семье, подчиниться чужой воле. Свадьба состоялась. Катенька получила все приданое и 50 000 деньгами. Вся эта история, однако, так потрясла организм бедной девушки, что уж в скором времени после свадьбы молодым пришлось мчаться за границу спасать молодую от чахотки. Но ничего не помогло, приблизительно через год она скончалась, и Буслов остался молодым вдовцом. Для старика урок был жесточайший, но и тут сказалась его бахрушинская спесь. Он не потребовал обратно денег от зятя, они остались у Буслова, так же, как и Божье благословение – иначе сказать, набор образов в ценных окладах: раз благословение было дано, вернуть его нельзя. Но зато все остальное приданое – белье, платья, меха, бриллианты – были возвращены по такому мотиву: может, женится второй раз, так чтобы вещи его дочери не попали какой-нибудь другой даме. Вещи были взяты и присоединены к приданым других дочерей. Бахрушинское должно было служить Бахрушиным.

«Островские типы»

Я узнал, что уж давно в Таганке на Воронцовской нашей улице жил Алексей Федорович Бахрушин. Занимался он прасольством[218], потом в Кожевниках устроил кожевенный завод и когда-то умер. Осталось после него три сына: Петр, Александр и Василий. В настоящее время Василию Алексеевичу было уже лет 65. Разница в годах была большая между братьями: между Василием и Александром лет десять, да между Петром и Александром что-нибудь в этом роде. Отец их умер, когда Василий Алексеевич был еще очень молод, может быть, лет 17. Он оставил по тому времени солидное состояние – тысяч в 300. Умирая, он будто бы просил сыновей выстроить больницу, если Бог благословит их большим богатством, что они и исполнили, создав Бахрушинскую больницу.

Потом слышал я другую версию, которая похожа на злоязычие. При городском голове Н. А. Алексееве[219] Москва стала чиститься: был устроен новый водопровод, бойни, построили новую Думу, фабрики и заводы выносились за черту города. Город нуждался в больнице для хроников. Кожевенные заводы особенно антигигиеничны, и, чувствуя опасность быть выброшенными из Кожевников, один из братьев Бахрушиных поехал к голове посоветоваться, как быть. Алексеев был человек серьезный, ничем его купить нельзя было. Во время разговора Бахрушина с ним по этому поводу вдруг Алексеев и говорит: «Коли поклонишься мне в ноги, я тебе скажу, как быть». Бахрушин будто поймал его на этом слове, взял и повалился ему в ноги. Тогда Алексееву ничего не оставалось делать, как высказаться. Он и объяснил Бахрушину, что, если они выстроят больницу для хроников на 500 человек и отдадут ее бесплатно городу, их оставят в покое. Так соглашение и состоялось, а с него началась бахрушинская благотворительная слава: больница была выстроена, а фабрика осталась в Кожевниках.

Возможно, требование Алексеева совпадало с завещанием отца – и обе эти версии дополняют одна другую. После смерти отца все дело попало в руки старшего брата, женатого на Митрофановой Екатерине Ивановне. Она приходилась сестрой Вере Ивановне Урусовой, матери Семена Никитича, с которым я только что познакомился. Семья Бахрушиных, по-видимому, была очень старая, да и времена были отдаленные. Происходили они из города Зарайска Рязанской губернии.

Петр Алексеевич оказался значительно старше братьев. Деятельность его скоро сказалась в быстром обогащении. Жили серо, а наживали много. Отличался Петр Алексеевич от своих братьев характером крутым, но веселым, говорили, что он не прочь был и русскую сплясать. В отличие от братьев был он толст. Обладая громадной энергией и необыкновенно крутым характером, по обычаю того времени он стал полным хозяином, подчинив себе обоих братьев, которые, по существу, были с ним равноправны.

Впоследствии я слышал от Василия Алексеевича, что деспотизм брата был прямо ужасен. Когда ему было лет 20, старший брат загнал его на склад, где сортировались кожи, помещавшийся под железной крышей и летом уподоблявшийся венецианской тюрьме. Молодой Василий Алексеевич должен был заниматься там сортировкой кож при такой температуре, что работать приходилось в одних кальсонах. Плату же он получал по 20 копеек в день и на эти деньги должен был существовать; к брату же за прибавкой и показаться не смел! Так шла его жизнь до женитьбы. Могу только предполагать, что было ему тогда лет 25–27.

Про молодость Александра Алексеевича ничего не знаю. Женат он был на Елене Михайловне Постниковой. Постниковы эти прозывались «бронзовыми», так как у них была фабрика, производившая бронзовые изделия. Впоследствии они прославились тем, что в Питере сделали эмалированные купола на храм, выстроенный на месте, где был убит Александр II. Эмаль эта тем замечательна, что не боится ни морозов, ни летнего солнцепека, ни сырости. Вещь по правде удивительная.

Мое знакомство произошло в 1895 году. В то время, когда сидел я с Сергеем Ивановичем, Петр Алексеевич уже скончался в преклонных годах. После него осталась большая семья. Димитрий Петрович был ровесником с Василием Алексеевичем, потом Николай Петрович, Алексей Петрович, страшно толстый, и Константин Петрович, такой же толстяк. Одна из дочерей была за Ершовым, другая за Максимовым (конфетная фабрика), и еще знал я Марию Петровну; были, кажется, и еще дочери, которых теперь не помню. У Александра Алексеевича было три сына – Владимир, Алексей и Сергей. Дочерей было несколько: одна за Николаем Алексеевичем Протопоповым, другая за фабрикантом Гандуриным, других не знал. Семьи эти так и прозывались: «Петровичи», «Александровичи» и «Васильевичи».

Как ни тяжко было работать братьям под дланью старшего брата, но в силу старых традиций, теперь отживших, они почитали его как бы за отца, подчинялись и работали дружно. Лет за десять до смерти Петра Алексеевича братья наконец решили поделить свое состояние, были все они уж немолодые и все семейные. Торговое дело было обращено в Товарищество с капиталом в 2 000 000, на каждого пришлось по 666 тысяч. Ко времени раздела они оказались чуть ли не крупнейшими землевладельцами Москвы. Всюду были у них застроенные и незастроенные владения, а особенно много земли было в Кожевниках. Земли и дома скупались уж не знаю каким порядком – попадали ли они по закладным или просто в них помещались свободные деньги. Знаю одно, что в их собственности было до 60 000 квадратных сажен. Земли были разных цен; тогда решили составить три группы приблизительно равноценные, сделать три билета, и кому какой достанется, так тому и быть. Когда это делалось, то думаю, что билеты были правильно уравновешены, но лет через 20 Александр Алексеевич оказался несравненно богаче других братьев, так как его владения выросли в цене несравненно больше, чем у братьев.

Как уж сказано, братья подчинялись старшему во всем. Очень характерно было то, что, нажив состояние в 10 000 000, потом разделенное, Петр Алексеевич старался скрывать свое богатство, почему дома и земли покупались такие, которые не обращали на себя внимания. Василий Алексеевич потом страшно досадовал, что Петр Алексеевич не согласился купить дом Торлецкого на Кузнецком Мосту, боясь открыть Москве глаза на их капиталы. А дом был действительно замечательный: начинаясь почти от Лубянки, он тянулся до Рождественки и по Рождественке до Софийки и по Софийке почти до Лубянской площади. Денег было у них тогда достаточно, дом продавался недорого, да и трудно было найти покупателя на такую громаду. Петр Алексеевич не согласился, чтобы не делать себе рекламы, и дом был куплен Захарьиным.

Александр Алексеевич оказался из всех братьев самым долговечным: он скончался 94 лет, дожив до войны с Германией. Несмотря на такую старость, он до конца интересовался ходом войны и за несколько часов до смерти ему читали еще газету. Вплоть до конца он оставался главным распорядителем на их фабрике, так как молодые Бахрушины уж мало ей интересовались, да и не было между ними настоящих дельцов.

С семьей [Александра Алексеевича] я был знаком, но очень мало, а потому и его знал мало. Внучка его и ее муж, Солодовников-Рамбах[220], вспоминают о нем с умилительной нежностью, говоря, что Александр Алексеевич во всю жизнь ни о ком не сказал худого слова, был удивительно мягок и справедлив. Он очень любил своего сына Владимира Александровича, женатого на Елизавете Сергеевне Перловой. С ним первым пришлось мне познакомиться из всей семьи, но он мне не нравился чрезмерной важностью и непомерным бахрушинским самомнением. Владимир Александрович умер раньше отца лет на десять, придя к обедне в выстроенную им церковь. Во время «херувимской», кладя земной поклон, он скончался.

Алексей Александрович женился на Вере Васильевне Носовой. Это был тонкий, как жердь, длинный, некрасивый, с козлиной бородкой человек, чрезвычайно развязный, непомерного самомнения. Он увлекался балетом и вообще театральным делом. Он у себя в доме создал единственный в России театральный музей, подаренный им музею Александра III в Петербурге[221]. Когда явились большевики, он был сделан смотрителем своего собственного музея и тем теперь и жив.

Младший, Сергей, был человек более чем странный, можно сказать, даже психически расстроенный. Он был холост, жил отдельно от отца, вставал часа в три днем, затем мылся битых два часа и попадал в амбар только к шести часам, когда служащие уже собирались по домам. Ночами он сидел в «Эрмитаже» один и требовал, чтобы лакей наливал ему шампанское, почему от него нельзя было отлучиться, а сиживал он часов до шести утра. Каким-то образом он ухитрялся коллекционировать – говорили, картины, гравюры и еще что-то, – но никто никогда не видал его собраний. Был у него единственный по редкости изумруд; когда явились большевики, он ничего лучше придумать не мог, как отдать его на хранение своему полотеру – так камень и погиб.

Как слышно, Сергей Александрович теперь уж умер, и из всей семьи здравствует только «Алексей длинный», как его звали, в отличие от «Алекея толстого».

После Владимира Александровича осталась семья человек в пять. Сын Сергей[222], на вид добродушный человек, по словам людей, знавших его, был интриган, завистник и честолюбец, мечтавший в свои молодые годы стать городским головой. Он где-то профессорствовал, был в Комитете Союза городов, кадетствовал, а теперь на службе у большевиков. Вероятно, спесь ему сбили. Брат его во время междоусобной войны был мобилизован большевиками и в конце концов найден в Волге утопленным. Из дочерей его узнал ближе здесь, в Берлине, Анну Владимировну Солодовникову фон Рамбах, других, кажется, и не видал никогда. У Алексея Александровича был единственный сын, его я не знал.

Семья Петра Алексеевича размножилась, как песок морской. Димитрий Петрович от первой жены Рогаткиной-Ежиковой имел дочь Катеньку, в замужестве Кузнецову. Жизнь ее была одно горе: народилось у нее восемь сыновей и одна дочь, совершенно больная; у мужа сделалась какая-то странная болезнь – у него отнялось все, осталась только светлая голова и здоровый желудок, в остальном он был недвижим и жил в таком виде лет десять. Средства их погибли. Тем временем отец женился вторично на Тюляевой и у него народилось восемь ребят. О некоторых из его ребят слышал, что вышли парни складные и кто-то из них теперь в Лондоне.

У Николая Петровича был один сын и много дочерей; жена его, урожденная Перлова, – родная сестра Елизаветы Сергеевны Бахрушиной. Одна дочь вышла замуж за сына Митрофана Грачева[223], другая за Пупышевым. У Константина Петровича был один сын[224], сбежавший от большевиков в Одессу, где я его видел славным парнем. Две его сестры были замужем за двумя братьями – Николаем и Федором Михайловыми[225]. Мать их была Наталия Петровна Смирнова, дочь водочного заводчика.

Алексей «толстый» был бездетен. Жена его, Анна Степановна, рожденная Макеева, осталась вдовой. Из всей семьи «Петровичей» Алексей «толстый» – при всей безобразности своей наружности, заставлявшей думать, что вот-вот он лопнет, – маленький, круглый, с шарообразным красным лицом, на котором нос был как незначительное возвышение, – был самым интеллигентным.

Он купил себе на Воронцовом Поле дом на таком возвышенном месте, что от него открывался вид через Яузу на все Замоскворечье и Заяузие. Дом он отделал по своей охоте, предоставив большую часть его под библиотеку – действительно громадную, проходившую сквозь оба этажа, разделенные хорами, все стены были в шкафах, набитых книгами. Все, что только выходило нового, вплоть до всех русских газет, можно было найти у него. Сам он не мог справляться с таким материалом, для этого был у него спецальный библиотекарь. Другие комнаты, парадные и жилые, были забиты русским хрусталем, фарфором. Масса бронзы, гравюр, картин заполняла все помещение. Когда по приказу Александра III в Питере стали устраивать музей его имени, из Михайловского дворца аукционным способом распродавалась обстановка. Алексей Петрович поехал на аукцион и купил целую небольшую гостиную в полном ее составе и таким образом обмеблировал свою. Причем были куплены и два камина, установленных в его гостиной, а на них изумительного золочения часы в стиле империи и по паре таких же канделябров, в ансамбль с которыми на потолке висела прелестная люстра. Надо сказать, что Алексей Петрович был грубый торгаш, из-за несхождения в цене или недостаточной почтительности продавца упускавший другой раз действительно редкостные вещи и покупавший часто при других условиях подделки или хлам. Тем не меньше у него оказалось ко дню смерти громадное собрание книг и старинного русского добра, которое перешло по его завещанию в Московский Исторический музей в комнаты его имени.

Другие его братья были просто московские коммерсанты, работавшие при готовом громадном капитале. Димитрий Петрович сидел в кожевенном амбаре.

Николай Петрович был в амбаре, где продавалось сукно их фабрики, ничего им не приносившей, почему со временем была переделана на фабрику шерстяной ваты. Суконное же дело продолжалось перекупным порядком, как выражался Владимир Александрович, «чтобы дать занятие племянникам». В этот амбар «для занятий» с шести часов вечера и появлялся Сергей Александрович. Константин Петрович занимался больше своими делами, отстраивая роскошный особняк на Кузнецкой улице в чисто купеческом, замоскворецком стиле, благодаря имени крутился членом правлений в разных банках и имел всегда страшно озабоченный вид. Однажды он затерял векселей на 300 000 рублей, от чего его чуть не хватил удар, но они счастливо были найдены в кучке старых газет, и дело обошлось благополучно. Владимир Александрович на его деятельность только покачивал головой, но по завещанию назначил его душеприказчиком.

Эти братья, [ «Петровичи»], в свободное время больше всего любили преферанс, почему дня не проходило, чтобы там или тут не составлялась бы партия по копеечке. Правда, Николай Петрович был большой спортсмен по части рыбной ловли, почему выстроил себе роскошную дачу в Царицыне, в самом сыром дачном месте под Москвой, в то время как жена его страдала чахоткой, а дети были квелые, больные. О заграницах семья эта знать ничего не хотела и там не бывала, а Алексей Петрович ненавидел немцев всеми фибрами своей души.

Из всех названных членов этой семьи только один Сергей жил не в своем доме. У остальных же у всех были громадные особняки, либо старые, либо специально выстроенные. У трех старых братьев было по особняку в Кожевниках – больших, сложных. Самый же парадный был Александра Алексеевича, со множеством гостиных; после Петра Алексеевича в его доме остался жить Димитрий Петрович. Николай Петрович жил на Садовой близ Кожевников в доме, по типу схожем с домом брата, Димитрия Петровича: полуподвальный этаж, первый этаж с жилыми и рабочими помещениями, [такими] как кабинет, личная контора и т. д., затем этаж с парадными комнатами и спальней родителей, и надо всем этим антресоли и мезонины для ребят, гувернанток и нянек.

Алексей Александрович выстроил себе особняк, что-то вроде какого-то «готика» на замоскворецкой Кузнецкой улице, там же поместился и его музей. Константин Петрович сел на той же Кузнецкой, только поближе к городу, со своим «купецким» домом в стиле полулюдовика XV и отсебятины, с колоссальной гимнастической комнатой, где было все, чего требовала гимнастика: и «кобылы», и приспособления для гребли, и шесты, и веревки, и всяческие инструменты, и гири – и все только для того, чтобы унять буйно толстевшие телеса.

Ничего, однако, не помогло, наконец он не мог свести даже рук на животе; лестницы для него были убийственны, после нескольких ступеней он больше дышать не мог. Но на все Бог! Пришли большевики, Константин Петрович бежал в Киев, и там его видели с порядочным чемоданом в руках, рысью бегущего, чтобы догнать кого-то. В прежнем своем платье он имел вид убийственный, так как толщина совершенно пропала.

Братья Бахрушины, размножившись, создали целый громадный родственный узел, как и шапошниковская семья, но бахрушинский узел был моложе, чем шапошниковский, а потому и менее интеллигентен. Около Бахрушиных сгруппировалась громадная родня чрезвычайно богатых людей, но только купцов чистой крови. В этой среде не было ничего похожего на семью Боткиных, группировавшую около себя все, что было просвещенного и интеллигентного. Почему между Бахрушиными и Боткиными всегда чувствовалось, с одной стороны, как бы завистливое недоброжелательство, с другой – пренебрежительное снисхождение. Помню слова Нади Остроуховой, сказанные по случаю моей женитьбы на Лидии Васильевне, сказанные Вере Карповне Челноковой: «Что же это Федя делает, идя в эту серую среду?» И действительно, среда была серая, но сильно позолоченная. Позолота была добыта серыми руками стариков, а на фоне ее могли образовываться всевозможные характеры и люди.

Надо сказать, что людей странных, своеобразных, в этой среде оказалось достаточно, но островские типы приняли тут свои новые формы. Нельзя сказать, что это была чистая интеллигенция, но «кит-китычей» тут уже не было. Племянники этих трех стариков создавали музеи, дети их уж в университетах и техническом училище, племянники и внуки прошли хорошее домашнее воспитание, говорили на нескольких европейских языках. Битья зеркал, недельных загулов и «чего мой каблук хочет» не было уж в помине. Позолоченный фон этой серой среды готовил России новых нужных людей – и не случись эта идиотская революция, а бюрократия разумно уступала бы свои насиженные места, среда эта дала бы новых, разумных, свежих людей. Если из этой среды выходили коллекционеры, то это говорит только о том, что талантливая русская душа, не находя выхода в широкую государственную жизнь, бросилась в мир искусства, где ей пригодились громадные золотые запасы, накопленные отцами и дедами.

Но то, что стало доступно молодому поколению, было чуждо старикам – у тех были свои идеалы. В них теплился еще огонь религии, и он освещал им путь к милосердию. Богатств было накоплено столько, что Василий Алексеевич говорил мне и не без удовольствия: «А племянники мои живут по-княжески». У него самого этих стремлений не было, да не было и умения. Но честолюбие, скрытое под скромность, было громадное. Оно не могло удовлетвориться орденами и чинами. Василий Алексеевич смеялся над Солодовниковым[226], получившим [чин] действительного статского советника за то, что отсыпал 300 000 на постройку консерватории. Ордена у него были, причем две «Анны» на шею. Он на это и не обратил внимания, как если бы их у него совсем не было. Василий Алексеевич их не искал, а получил потому, что люди кричали о его делах и в конце концов достали эти ордена, но так как выданы они были разными ведомствами, то и оказались одинаковыми. Он их ни разу и не вынул из стола после того, как, получив, туда убрал. Такие «побрякушки» он считал ниже своего достоинства: он был чистый москвич и только Москва могла доставить ему то, чего ожидала его честолюбивая душа. Василий Алексеевич этого и добился, получив диплом почетного гражданина Москвы и место для своего портрета в думском зале, а в склепе под церковью Бахрушинской больницы на вечные времена должна была сохраниться память о трех братьях Бахрушиных. Таким образом их идеализм не был бессеребреным. Отдавая миллионы на добрые дела, они жаждали быть незабвенными в их родном городе. С Питером же они считались постольку, поскольку он гарантировал их покой и благосостояние.

В 1905 году на одном из заседаний думы, специально созванном для обсуждения вопроса о петиции к царю насчет Конституции, во время голосования Василий Алексеевич встал и не сказал ни «да», ни «нет», присоединяясь, так сказать, к большинству. Татарская кровь сказалась в этом случае полностью. Если бы власть стала преследовать присутствовавших, то его тронуть было невозможно, ведь им не было произнесено ни звука, а если большинство одолеет, то он с ним.

К этому времени Василий Алексеевич уж был заражен фимиамом, курившимся ему как благотворителю. Был он попечителем больницы, и в Думе перед ним расшаркивались. Больницей там дело не ограничивалось, а был выстроен корпус человек на сто, названный «домом призрения». Думский фимиам щекотал честолюбие Василия Алексеевича, и он, по случаю постигшего его [дочь] несчастия, задумал утешить себя, утешить вдов и к своей славе прибавить еще. А возможно, что на душе было у него нелегко – не мог он не чувствовать, что своему домостройному норову обязан смертью дочери. Задумывал он аккурат в это время колоссальное дело, купив очень большую землю тысячи в три саженей на углу Канавы[227] и Болотной площади с готовыми постройками; купил, конечно, так, как только он купить умел, – выжав последний грош. Это владение предназначалось для устройства дома бесплатных квартир вдовам, имеющим не меньше двух детей. Само по себе дело было чрезвычайно гуманное. На него он ассигновал деньги, которые Катенька должна была получить после его смерти. Дом был перестроен, надстроен четвертый этаж; нижний – с бывшими лавками – приспособлен для школ и мастерских всяких мужских и женских профессий. В этих школах должны были обучаться дети, проживавшие в доме. Закипело это великолепное дело и уж через год было осуществлено и поднесено городу.

Но не успокоился старик: он уж торговался за соседнее владение, которое, примыкая к этому, выходило на берег Москвы-реки и было аккурат против [Большого Кремлевского] дворца. Здание фронтом своим тянулось бы, соединенное с первым владением, от Москвы-реки до Канавы – получалось бы нечто невероятно громадное. Долго шел торг, так как сосед был тоже богат и того же сорта людей, как и Василий Алексеевич, – забыл я фамилию, но была она что-то вроде «Сухов». Наконец-то покупка состоялась, пошла стройка, новое [строение] соединилось со старым, и получился дом, вместивший в себя 2000 жителей и еще 200 курсисток. Он представлял из себя [в плане] громадный «покой»[228], и в этом «покое» было свободной земли тысячи три саженей, служивших детям для игр и гулянья.

Несколько раз мне с Василием Алексеевичем приходилось приезжать туда в то время, когда ребята были на дворе. Не забудешь этой громадной движущейся и шумящей толпы! Здесь старик преображался, дети его не боялись, а у него для них находилось ласковое слово. Всю эту громаду Василий Алексеевич осуществил за счет Катенькиного наследства, но, конечно, столько он никогда бы ей не оставил, это только так говорилось. Вывеска же гласила: «Дом бесплатных квартир имени бр. Бахрушиных», то есть та же, что и на больнице.

При таком громадном учреждении была нужна церковь. Тогда уж Александр Алексеевич расступился и пристроил ее со стороны двора по главному фасаду, выходившему в сторону дворца. Над зданием появился купол, уподобленный куполу [собора Св.] Петра в Риме, а на углу дома, очень нескладно, прилепилась колокольня; колокола были отлиты «Петровичами».

Много дела и хлопот принесло это учреждение Василию Алексеевичу, пока все там не наладилось. При доме был совет, в котором он председательствовал; он же был попечителем. За курсисток же он страшно себя ругал: позволил кому-то уговорить себя поместить их в этом доме. Эти 200 курсисток доставляли ему столько хлопот, сколько от всего учреждения ему видеть не приходилось. Сплетни, дрязги, политика, дурное поведение, неподчинение уставу. Помучился старик и передал попечительство над этой публикой известной общественной даме Петуховой. Тогда только он увидел свет. Добра он делал в этом доме очень много – и такого, о котором мало кто знал. Жило тут не меньше 500 вдов с детьми различных возрастов, благосостояние их было самое различное, нельзя даже и пересчитать всего горя, какое жило под крышей этого дома. Об очень многих Василий Алексеевич заботился, и забота была самая разнообразная, главная же – питание малых ребят. Особо нуждавшиеся матери получали книжки на забор молока и хлеба, и эти книжки оплачивались из кармана Василия Алексеевича.

В то же время дома старик скупился из-за каждой копейки. Бедной Вере Федоровне был назначен определенный месячный бюджет, и упаси Господи выйти из него! – старик способен был избить ее. Николаю деньги каждый раз выдавались с большим скрипом и рассуждением «куда ему столько». Поэтому Николай, бывая за границей и имея довольно толстый аккредитив в кармане, закупал там все, что могло ему понадобиться: галстуки, перчатки, сапоги, одежду, духи. Аккредитив-то оплачивался конторой, и если старик и ворчал, что много потрачено, то всего один раз. Николай же был страшно самолюбив, пиленья эти были ему чрезвычайно противны. Ездил он тогда к Урусову и горевал на свою горькую долю.

Наконец Семен Никитич решился сказать отцу, что юноша вырос и надо дать ему определенный бюджет. Родитель послушался и отпустил сыну по 1000 рублей в месяц на всем готовом, причем шубы должны были делаться за отцовский счет, а гардероб – за счет Николая. Заграничные поездки оплачивал отец. Расступившись таким щедрым образом, старик действовал все под давлением своего честолюбия. Сын не мог быть хуже других богатых людей в Москве – пусть сорит деньгами, а Москва дивится на сынковы шубы! И действительно, шубы у Коли были чудесные, из лапок чернобурой лисицы, подобранных, как плюш какой-то. Заграничные же поездки принимались отцом под страхом, какой нагнал на него Захарьин: пусть ездит, был бы здоров наследник. Это соглашение состоялось между отцом и сыном после нашей совместной заграничной поездки. Что касается дочерей, то они еще в барышнях получали от родителя ежемесячное жалованье, далеко не такое жирное, но хватавшее на их туалеты и карманные расходы, верхняя же одежда тоже шла из родительского кармана.

В заботах о здоровье сына Василий Алексеевич предоставил ему полную возможность ничего не делать, ездить за границу, развлекаться дома. Кроме конторы и амбара, ничего он не мог предложить ему, чтобы заполнить время. Но что удовлетворяло племянников, не удовлетворяло Колю – умного, достаточного, всегда и во всем медлительного. Душа его рвалась к ученью, главным образом, в техническом училище. Любил он ковыряться со всякими винтами в своих фотографических аппаратах, любил возиться со звонками и электрическими проводами, делал все медленно, поворачивая каждый провод и винт на все лады прежде, чем приладить его к месту.

В случаях, когда приходилось путешествовать с Колей вместе, надо было иметь много терпения и выдержки, так как с укладкой вещей он доводил дело до самых последних минут – и вдруг вываливал весь саквояж, и укладка начиналась сначала. Каждая вещь должна была лежать так, как хотелось ему, а не как позволяло место. Таков был он и во всей жизни. Не обладая большой волей, он обладал большим упрямством. Почему навязать ему свое мнение было почти невозможно. Всегда и все он делал по-своему и по-особенному. Одежду заказывал в Вене, по указанию портного выбирал материи и фасоны, а потом, являясь в Москве вычурным, ни на что не обращал внимания, хотя бы Урусов его съел своими насмешками. Поэтому и с отцом у него ничего дельного не выходило. Отец, боясь испортить отношения со мной на деловой почве, не дал мне возможности помогать ему; тем больше он не связывался с сыном, обладателем такого упрямства. Старик же был практик, проломавший всю жизнь в работе, знавший, чего он хочет, следовательно, с упрямством сына считаться он не мог и оставил Николая жить, как он хочет, только вне его стремлений.

Что оставалось делать молодому человеку да еще и с большими средствами? Он стал исчезать за границу, а когда был в Москве, стал часто бывать в балете. Образовалась балетная компания и соответствующие развлечения. Мне такие развлечения были совсем не по пути как женатому человеку, а кроме всего, развлечения эти требовали больших денег. Ужины, букеты, подношения чередовались постоянно. На этом поприще я упустил его из виду и не знал, как проходит у него время. В случаях, когда приходилось бывать с ним в «Стрельне» или у «Яра», чрезвычайно широкий нрав его вполне обнаруживался, и ничего с ним нельзя было поделать. Вино пил он очень скромно, но старался всех подпоить. Фрукты, всегда очень дорогие в ресторанах, подавались большими вазами и тут же растаскивались хористками, без зазрения совести на наших же глазах, отсылавшими их обратно в буфет, а потом получавшими за них деньги. Скажешь Николаю, для чего это он так швыряется, он взглянет на тебя своими серыми милыми глазами и разом обезоружит: «А пусть их потешатся». Только и ответа, а на самом деле он рад был, что певицы своей уловкой получали с него деньги, сам же он по своей деликатности не мог подарить их им.

В жизни же он пытался не отставать от отца в смысле расчетливости и даже скупости, и все, что он делал для себя, все делалось обдуманно и медлительно. Все-таки в конечном итоге медлительность его, с годами все возраставшая, была для него губительна. Я подарил ему большой альбом для наклеивания фотографий, которых в разное время накопилось множество. Альбома он сам никак заказать не мог, а когда получил, так и не собрался его заполнить: негативы лежали непроявленные, какие были проявлены, не имели отпечатков, а напечатанные никак в альбом не могли попасть. Так вся фотографическая его охота и пропадала бесплодно. Ужасно досадная была эта особенность, так как все, что он производил, всегда было хорошо сделано.

В разговоре нашем с Сергеем Ивановичем, конечно, была затронута Вера Федоровна. Сергей Иванович объяснил мне, что она необыкновенно замкнутый человек. Как улитка, ушла она в свою раковинку, и никому не видно, что у нее на душе. С мужем у нее ничего общего нет. Дело доходит до того, что, когда они отправляются к обедне, ему подается один экипаж, ей другой, у него кучер Данила, у нее Никита. День у старика распределялся так, что ее и семью видел он только за едой, разговоров между ними никогда, кроме как по хозяйству, не было. Не было между ними ссоры, но люди были так различны, что чем дольше жили вместе, тем расходились дальше. Только религия и старый домостройный устав принуждали ее жить с мужем. Вышла замуж – и неси крест свой.

Происходя из семьи серой, пройдя суровую школу Петра Алексеевича, конечно, Василий Алексеевич, особенно в молодости, должен был быть человеком неотесанным и грубым. Портрет его в молодых годах говорит, что был он больше чем некрасив.

Что могло связать этих двух людей? Один безобразен, а она исключительная красавица да еще дочь Федора Алексеевича Мазурина. Мазурины – одна из старейших московских фамилий, обладавшая громадными богатствами. Вера Федоровна выросла в доме, где зал длиной не меньше 25 аршин был с полу до потолка отделан громадными зеркалами, бывшими в то время просто редкостью. Впоследствии в их доме помещался целый клуб купеческих приказчиков. Ее тетки были замужем за князьми, один даже был светлейший князь Грузинский.

По своему времени Вера Федоровна получила редкое воспитание и образование. Она отлично знала французский, английский и немецкий языки, чудесно играла на рояле. В то время ездила верхом и принимала участие в кавалькадах. Очевидно воспитание ее было чисто дворянское – и вдруг замужество с таким мужланом и постоянное общение с такими же его братьями. Митрофанова, да и Постникова, тоже мало отличались от бахрушинской среды, а Вера Федоровна, как нежный цветок, попала на почву каменистую и засохла, не распустившись. Она обладала и своим характером, не могла мириться с грубостью мужа, сопротивлялась ей как могла.

А супруг завел себе особу из баб, и родился у него сын, которого он не бросил, а постоянно имел в виду, дал ему состояние. Его мне видеть пришлось на похоронах старика, на него указали как на брата моей жены. Человек этот был вылитый Василий Алексеевич: такой же крупный, сутуловатый и лицом как старик, но моложе. Имел он вид достаточного мещанина или деревенского кулака.

Конечно, такой пассаж окончательно отшатнул эту нежную красавицу от супруга. А он нагонял в доме шмару. Так и установились те странные условия их жизни, которые бросились мне в глаза в первое мое посещение. Что установились у них такие отношения, можно было объяснить легко, увидав их вместе, но долго не мог я объяснить себе, как мог случиться такой брак. Уже через несколько лет я узнал от Урусова, что в семье этих Мазуриных случились два страшных случая, о которых рассказывала мне нянька, чем очень пугала меня. Первый относился, вероятно, еще к ее деду, жившему во французский год в Москве и бывшему уж тогда настолько почтенным человеком, что кто-то доверил ему на хранение громадную сумму денег и бежал от французов из Москвы. Где в это время скрывался Мазурин, история молчит. Когда же лихолетие кончилось, доверитель потребовал свои деньги обратно. Мазурин же сказал, что знать ничего не знает, – и денег не вернул. Пошло дело в суд, доказательств не было, суд присудил, чтобы Мазурин поклялся в Успенском соборе[229], что денег он не брал. Мазурин клятву дал, чем дело и кончилось; но нянька моя говорила, что, когда настал час смертный, у него на поларшина выпятился язык, давший ложную клятву. Такие клятвы давались в то время при торжественной обстановке, в тиши такое дело случиться не могло, и, конечно, если знала об этом моя нянька, то и вся Москва того времени об этом знал а.

Но это было уже давно, а был случай – и странный! – бывший ближе к сердцу Веры Федоровны. Было у нее несколько братьев; в живых в мое время был только один Федор Федорович, о нем речь особая. Но другой брат, Нил Федорович, в свое время был членом лучшего московского общества. Красавец, образованный, с большими средствами. Знай только живи и наслаждайся жизнью! Жил он в Георгиевском переулке, где выросла и Вера Федоровна. В этом большом доме было у него свое отдельное помещение в нижнем этаже. Пришел к нему однажды еврей продавать бриллианты, и с тех пор еврей пропал. Начались поиски, они привели следствие на квартиру Нила Федоровича. Был произведен обыск, и в одной из комнат под полом еврей был найден убитым. Обвинение пало на Нила Федоровича – он сознался, что сделал убийство из-за камней. Он был судим, везен с палачом через всю Москву на Болотную площадь, где Василий Алексеевич впоследствии учредил свой дом бесплатных квартир. На площади читался судебный приговор о ссылке на всю жизнь в Сибирь. И Нил Федорович был сослан. Никогда и ни при каких случаях в доме Бахрушиных об этом не упоминалось[230].

Только после смерти Веры Федоровны в ее бумагах нашлось несколько писем, в которых кто-то уведомлял ее о брате. Он вел жизнь праведника, очевидно, отмаливая свой грех. По новым временам было бы произведено исследование его психики и он был бы признан ненормальным, что не наложило бы на всю семью той убийственной печати, под которой она оказалась после этого осуждения. Могу себе представить, какой ужас должен был охватить всю мазуринскую семью и какому отчуждению она была подвергнута московским обществом того времени! Да и вспомнилась, наверное, история с деньгами.

Вера Федоровна в это время была в возрасте невесты. Представляю себе, что их общество от них отшатнулось, поручили свахам искать жениха и нашли, не хуже Ильина, и богат, да груб и некрасив. Катенька еще могла сопротивляться, в надежде, что найдется другой, но при такой охулке, какая пала на Мазуриных, много толковать не приходилось. Переменить бы поскорей фамилию, да из дома вон, да и как было жить в нем после случившегося? Так, думается, Василий Алексеевич и выхватил свою красавицу да еще и не бесприданницу. Не могу установить, что получил Василий Алексеевич, но думается, что не меньше как тысяч сто, а по тому времени было это очень много.

Несладко пришлось Вере Федоровне в новой обстановке, а жить было нужно, не пришла к ней смерть на выручку, как к Катеньке. День за днем, год за годом сделали то, что вся она ушла в себя. Да и с детьми не нашла она способа наладить свою жизнь, и с ними близости у нее не было, а были какие-то безжизненные неживые отношения – и повернуло ее к Богу. Ханжества не было, не было показного богомолья. Всегда тихая, незаметная, она и Богу так молилась. Полученное образование не пригодилось, она не пользовалась своими знаниями и не расширяла их хоть чтением.

Единственно, чем она занялась, это устройством приданого дочерям. Когда они были еще детьми, она ездила по монастырям, находила искусниц по вышиванию, и производились настоящие произведения искусства по тончайшему линобатисту[231] и полотну. Думается, годами нужно было сидеть над простынями, наволочками, полотенцами, кофточками и юбками, какие получила каждая из дочерей в таком количестве, что у каждой оказался громадный кованый жестью сундук. Когда все это делалась, нельзя было знать, за кого выйдет замуж дочка и какие будут у нее наклонности, да и нельзя было предвидеть, что за 20–25 лет вкусы и моды будут другие. Моей жене множество вещей пришлось перешивать и переделывать, а расположения к роскоши у нее абсолютно не было, и дивные простыни с наволочками лежали в сундуке, не радуя ничьего взора, пока не случилась Японская война. Тогда она собрала лучшие вещи и от «неизвестной», чтоб свои не узнали, пожертвовала их городу с тем, чтобы их продать, а деньги употребить на помощь раненым. Да и, правду говорить, лучшего употребления нельзя было и выдумать. Вещи эти требовали большой заботы, и так давно они лежали по сундукам, желтели, пролеживались на сгибах, занимали место.

Так, бесплодно для детей пропала громадная человеческая работа и заботливость матери. А она руководилась обычаями старины, теми правилами, которые укоренились искони веков в богатых русских семьях. По освобождении от наиболее ценных и меньше всего нужных вещей у жены моей оставалось еще столько этого добра, что и дочери нашей хватило бы на всю жизнь, да большевикам потребовалось оно, и теперь рядятся в него разные кухарки да жены комиссаров. Не жаль теперь всего этого, а жаль работниц и Веру Федоровну, положивших жизнь в это тряпье, и жаль то время, когда все это было нужно и когда умели ценить подобные вещи. Ведь нужно же было из тончайшего полотна выдергивать тончайшие нити полосой в поларшина, и на оставшейся сетке тончайшими же нитками наносить сложнейший рисунок – и так, чтобы нигде не перетянуть, не скривить получавшейся прошивки, да еще на краю такой простыни таким же способом создать широкое кружево. Сколько глаз пострадало при такой работе, сколько надо было терпения! А как производились работы по линобатисту – и не представляю. Ведь рисунки на него наносились, как тончайшим карандашом.

Понимаю, что для Веры Федоровны это занятие было великим отвлечением от нерадостной домашней жизни. Приезжала она в монастырь, уходила в тихую келью какой-нибудь из работниц, выбирала рисунки, обсуждала, как и что делать, и сама уходила в окружающую мирную обстановку, забывая о немилом муже. А дома какие же могли быть отвлечения и развлечения? Читать не читалось, общество все то же, бахрушинское. Театр? Да, туда ездили по праздникам – в Рождество да на Масленицу. Семья? Вот заботы о ней и выражались в приготовлении приданого. Хозяйство – для этого были экономки, образование детей – на то имелись гувернантки. Что оставалось ей, как не монастыри с вышивальщицами, а затем церковь? И немудрено, что после пережитого срамного происшествия, выйдя замуж за человека, совершенно не понимавшего своей роли, не умевшего проявить ласки, войти в ее душевное состояние, она осталась одинокой и похоронила себя в себе самой. Кроме тяжелых условий ее замужества, то, что крылось в ее родной семье, могло служить тому, что сложился у нее такой характер.

Наверное, можно сказать, что брат ее убил человека не потому, что нужны были ему эти несчастные бриллианты. Он совершил это дело либо благодаря моментальному помешательству, либо оно уж сидело в нем и проявилось в такой страшной форме. Разговор о нем был невозможен, а потому нельзя было узнать хоть о каких-нибудь подробностях его жизни до этого случая, а из-за него нельзя было затрагивать всего того, что касалось ее жизни до замужества. Даже не знаю, когда умер ее отец, будто его никогда не было.

Мать ее умерла; о ней стороной приходилось мне слышать, что была она странный человек, может быть, под влиянием этого же происшествия. Даже Курочкин наш что-то рассказывал о ней, в смысле ее странного поведения. Состояние у нее было, надо думать, значительное. Она взялась строить в Москве близ Солянки Ивановский монастырь[232]. Еще ребенком проезжал я мимо него чуть ли не каждый день в Лазаревский институт. Создавалось настоящее аббатство, строилось оно много лет и теперь давно уж выстроилось, но попасть туда пришлось только перед самой революцией. Вход, переходы к собору и самый собор носят характер чисто католический. Кто, собственно, осуществил это громадное учреждение, не знаю, но оно должно было потребовать громадных денег; отсутствие их, вероятно, задерживало постройку.

Слышал я, что мать Веры Федоровны под конец очень нуждалась, продавала всевозможные вещи, другие вещи закладывались, а потом продавались закладные квитанции. Словом, эти рассказы открывают картину полного разорения. Сама она была урожденная Перлова, дочь была за Бахрушиным, другая за Чернышевым, большим богачем. Может быть, из этих источников появились средства для окончания монастыря. Во всяком случае, он был окончен, а она разорена.

Брат ее, Сергей Васильевич Перлов, великий умница и делец, к старости тоже бросился в мистицизм. Оптина пустынь, куда перед смертью бежал Толстой, чуть ли не целиком существовала за счет Перлова. О Мазуриных, к которым принадлежала Вера Федоровна, не сохранилось у меня никаких преданий. Только однажды одна кузина по поводу этой семьи выразилась, что вся она была пропитана сифилисом, чем и объяснялись, [по ее мнению], и поступок Нила Федоровича, и особенности характера Веры Федоровны и ее сестры Варвары Федоровны, которую я знал очень мало, изредка видая ее у Бахрушиных.

Замужество Варвары Федоровны, можно считать, было благополучно. Такой подавленности, как у сестры, у нее не было, но была она большая чудачка, что выражалось в небрежном костюме, в том, как она говорила, и во многом, что трудно было уловить, да еще при поверхностном знакомстве. Но зато брат их Федор Федорович был образцом вырождения, даже больше: его просто надо считать человеком ненормальным. Не знаю, каким образом, но разорение матери окончательно не разорило Федора Федоровича. Их родовой дом в Георгиевском переулке на Мясницкой перешел к нему, и он занимал в нем квартиру в нижнем [этаже]. Остальные помещения были заняты Клубом приказчиков. В средних рядах было у него несколько лавок. Таким образом, состояние его было не меньше 150–200 тысяч. Он был старый холостяк, жил один со старой прислужницей. Для одинокого человека такого состояния было больше чем нужно. Жил он скромно, уединенно, но денег ему не хватало, он проживал состояние. Тогда Василий Алексеевич был сделан его опекуном за расточительность.

Расточительность же вызывалась его страстью к покупке старых книг. Вся жизнь его проходила в охоте за ними, все букинисты были его приятелями, он обладал такими познаниями по этой части, что сами букинисты ходили советоваться с ним. Массу времени употреблял Федор Федорович, производя раскопки в старой бумаге, которую находил на чердаках, в подвалах, сараях. Что находилось интересного букинистами, отправлялось к нему, и он не мог удержаться от покупок. Букинисты, зная, что подсунуть ему хламу нельзя, использовали его забывчивость и продавали ему одну и ту же книгу по нескольку раз, выкрадывая ее у него же. Делалось это очень просто.

У Федора Федоровича не было библиотеки, покупаемые книги складывались в одной из комнат его квартиры. Когда их набиралось много, покупался сундук, в него укладывались книги, и сундук отправлялся на погреб. Букинисты это пронюхали, сошлись с его ключницей и, вытащив какую-нибудь редкую книгу из погреба, несли ее через парадное крыльцо продавать. Немудрено, что доходов ему не хватало, он отправлялся к опекуну и всячески просил дать денег в счет будущих доходов. Но с Василием Алексеевичем было говорить нелегко, упрется – и дело с концом. Видя, что дело плохо, употреблял следующий способ. Объяснив, почему ему особенно нужно денег и не встретив сочувствия, он ложился на пол в конторе, продолжая умолять Василия Алексеевича. Зрелище такое, да еще в конторе, не особенно было приятно, [да еще] при чужих людях. Доходило до того, что Василий Алексеевич махнет рукой и выдаст из своих.

Мне только однажды пришлось видеть [Федора Федоровича]. Я неожиданно заехал к Бахрушиным на дачу. Входя из передней в столовую, я увидел, что из нее на маленькую террасу прошел человек хорошего среднего роста, но узкий в плечах, одетый в длинное, чрезвычайно узкое пальто, делавшее его фигуру какой-то плоской, длинной. Лицо этого человека с длинноватой, несколько раздвоенной бородкой темных волос напоминало Христа, когда его изображают в изнеможенном виде. От темных, длинных волос лицо, и так бледное, казалось прозрачным, и на нем сияли прекрасные темные глаза. В общем, он напоминал Веру Федоровну. Сперва я принял его не то за диакона, не то за дьячка. Тут подоспел Коля Бахрушин и увел меня к себе, говоря, что и брат, и сестра стесняются посторонних при их редких свиданиях, а потому лучше оставить их одних.

Недолго пришлось мне родниться с этим дядей моей жены. У него была единственная в жизни привязанность – это устаревший у него в доме кот. Что-то случилось с этим котом, и он издох. Происшествие это так огорчило Федора Федоровича, что он захворал в тот же день, а через день или два и сам скончался. Позванный доктор объяснил, что, возясь всю жизнь в пыльной бумаге и будучи принужден всегда дышать бумажной пылью, легкие его до того износились, что стоило случиться незначительному заболеванию, чтобы жизнь его оборвалась. Как только Василий Алексеевич узнал, что опекаемый его захворал, он приехал к нему с вопросом, что делать с его книгами, если он умрет. О завещании до сих пор [Федор Федорович] не думал, да и вообще не думал о том, что сделать с книгами. Он затруднялся дать Василию Алексеевичу ответ. Тогда Василий Алексеевич надоумил его позвать нотариуса, писать завещание, а что книги хорошо бы отдать в архив иностранных дел, что находится близ Манежа. Федор Федорович на все был согласен. Видя, что жить ему недолго, Василий Алексеевич со свойственной ему энергией вызвал нотариуса со свидетелями – и меньше чем в час дело было сделано, причем Чернышевы об этом ничего не знали.

Федор Федорович на следующий день скончался. Зная, что букинисты проделывали с ним при жизни, Василий Алексеевич боялся, что теперь они унесут все, что захотят. Он по телефону приказал на фабрику скорей прислать с десяток подвод, и лишь они явились, все сундуки и ящики были вынесены из погреба и нагружены на них. Книги не в ящиках навалили просто вповалку, увязали брезентами, и обоз этот двинулся к архиву.

Там только ахнули от такого приобретения. Никто не знал, что находится в этих ящиках, так как каталога не существовало. Свалили все в отдельное помещение, и началась разборка и составление каталога. Работа эта продолжалась так долго, что, кажется, [только] года через два Василию Алексеевичу был прислан печатанный, в полпальца толщиной каталог. В этих книгах нашлось много уникальных: Уставник царя Федора считался уже навеки утраченным.

Обладив так проворно все дело, Василий Алексеевич успокоился. Федора Федоровича похоронили. На похоронах М. А. Чернышев завел разговор насчет книг, полагая, что они очень ценные: он считал, что из них можно будет наследницам извлечь большие деньги. Дело же было устроено, и Чернышеву пришлось считаться со совершившимся фактом.

Рассказав о родственниках Веры Федоровны, что припомнилось, скажу, что ближайшие были, несомненно, ненормальны, а другие предавались мистицизму, и неудивительно, что, попав в тяжелую семейную обстановку, она сама была человек странный. Когда дочери вышли замуж, то жизнь их как бы перестала интересовать родителей. Василий Алексеевич на выезды был очень тяжел, вечерами он никуда не выезжал, а после обеда отправлялся в свой кабинет, закрывался в нем – и больше его не видали. Горничная Степанида появлялась на его звонок, подавала чай, готовила кровать в соседней комнате, где была его спальня, – и все затихало. Занимался он в тиши своими благотворительными проектами, просматривал отчеты управляющего, думские отчеты, иногда читал что-нибудь из духовных книг либо историческое и просматривал газету.

Никто и ничто не должно было его беспокоить. Если же случался какой-нибудь непривычный шум, то открывалась дверь кабинета, показывался он в халате китайского покроя – и все замирали или торопились дать объяснение. Мне приходилось несколько раз слышать, как он точил людей, но никогда не пришлось видеть, чтобы он вышел из себя. Хотя дети говорили, что это случалось и он мог быть ужасен. Однажды они застали такую картину, что и вспомнить неприятно. Они услыхали крик Веры Федоровны в его кабинете, прибежали туда и увидели, что она стоит перед ним на коленях, а он замахнулся на нее ножом. Что случилось между ними, Бог знает, но, видно, татарин мог иногда вылезать из него.

Из кабинета Василия Алексеевича другая дверь, всегда закрытая, вела в великолепную гостиную, мебель которой всегда была закрыта чехлами – только на Рождество и Пасху появлялась она в пурпуре своего штофа. Дальше шла круглая гостиная, прозванная так потому, что стена противоположная, с окнами, была закруглена; стены ее были обиты серебристо-голубыми обоями, мебель в стиле Людовика XVI, обитая голубой материей с гирляндами, кроме названных праздников, тоже скромно скрывалась под своими чехлами. На потолке красовались живописные, нежные гирлянды цветов и прекрасные лепные карнизы. Пять окон этих двух гостиных были всегда наглухо завешены белыми шторами, и помещения эти имели вид мертвенно-нежилой.

В круглой гостиной была всегда запертая дверь, за которой находилась спальня Веры Федоровны. Дальше [располагалась] еще комната в одно окно: тут жила ее воспитанница, приживалка или компаньонка Анна Егоровна Вальданова. Таким образом, из шести комнат анфилады две лучшие являлись как бы изоляторами между жилыми комнатами этих супругов. Для того чтобы им сообщаться, надо было идти длинным обходным путем через коридор, громадный зал и приемную. Веру Федоровну в кабинете Василия Алексеевича мне еще приходилось видеть, но его у нее – никогда.

Что делала и как жила Вера Федоровна в своем отделении, я не знаю. Во всяком случае, когда приходилось бывать у нее, что случалось чрезвычайно редко, кроме чистоты и порядка ничего найти не приходилось. Не приходилось видеть хоть каких-нибудь следов начатой работы, или занятия, или забытой книги. Как в спальне и кабинете, так и в комнатах Веры Федоровны были большие собрания роскошных образов, размещенных в киотах и просто в углах, горели лампады.

Мебель у Веры Федоровны была обита кретоном[233], у Василия Алексе-евича – красным трипом[234]; и та, и другая была старая, пожившая у них в доме, [и демонстрировала] полное отсутствие роскоши и уюта. Только архитектор, отделывая дом, устроил в кабинете Василия Алексеевича потолок, расписанный под дуб, с тяжелыми ампирными кронштейнами, довольно сильно позолоченными. Так как комната была длинная и узкая, то освещалась она двумя маленькими люстрами с хрустальными чашами и летящими над ними черной бронзы амурами. Эти две красивые ампирные люстры удивительно как не вязались и с обстановкой комнаты, и с ее обитателем. Но сам он в них не был виноват, они были повешены по настоянию Николая Васильевича. У старика занавески не задерживались, и солнце могло хозяйничать тут сколько угодно, а у Веры Федоровны, как и в гостиных, царил всегда полусвет.

У Николая Васильевича были свои совершенно отдельные апартаменты, являвшиеся как самостоятельная квартира в стенах отцовского особняка. Ход к нему был из приемной. У него был прекрасный, очень большой кабинет в три окна, обои в нем были почти черные, с тиснением, отделанным серебром. Мебель вся темного дуба в стиле какого-то Генриха. Было у него и прекрасное пианино, и камин с большим зеркалом, а на нем парижской бронзы крадущийся тигр и другие красивые вещи. Окна не задергивались, а прикрывались шелковыми витражами кирпично-красного цвета, что всей комнате придавало особое освещение. Общий вид ее был роскошен и говорил о хорошем вкусе, хотя и несколько мрачноватом.

Зато соседняя спальня была весела, оклеенная светло-золотистыми блестящими обоями, а мягкая удобная мебель радовала взор своим голубым штофом, который был и на портьерах, и на покрышке кровати. Перед итальянским окном стоял туалетный стол с тремя подвижными зеркалами; зеркало было и в платяном шкафу, и на комоде. Зеркала, отражая свет, делали комнату еще веселей. Рядом со спальней была уборная с беломраморной ванной. Отец не пожалел денег, чтобы обставить сына по-княжески, но беда была в том, как я уже выразился, что все это изобилие было ни к чему. Жизни в этих апартаментах не было. Николай одиноко жил в этой роскоши, и никто у него не бывал, кроме случаев, когда звали [гостей], но звали только замужних дочерей. А когда они съезжались, то выходило так, что «званые» были у старика.

Я нарочно так подробно описал первое мое посещение, так как все последующие происходили, как по трафарету. Одна была только разница, что тогда был Ершов, обычно же никого, кроме дочерей с их мужьями, не бывало. В тиши этого громадного дома текла жизнь разрозненная, как апартаменты жильцов. С утра подавалась Василию Алексеевичу лошадь, и он уезжал в Кожевники в контору. Возвращаясь к часу, он обедал и с час отдыхал; опять подавалась лошадь, он ехал в кожевенный амбар на Варварку. Возвращался часам к шести-семи, опять обедал и исчезал в кабинете.

Что делала Вера Федоровна в течение дня, право, не знаю. Нужно было очень просить, чтобы она приехала к нам пить чай к пяти часам. За целую зиму бывала она у нас раза два да в именины Лидии Васильевны, обычно даря ей в этот день серию в 50 рублей[235]. То же было и с другими дочерями. Кроме этих 50 рублей, дочери от нее каких-либо знаков внимания за целый год не видели.

Старика же вытащить к себе почти не было возможности. Хорошо, если в три года был он два раза у одной дочери. Каких-либо знаков внимания никто от него не видел. Большой неожиданностью было, что однажды он передал жене моей для нашей дочери образ Троицы, причем риза на нем была не металлическая, а шитая золотом, тончайшей работы. Этот образ был подарен ему монахинями монастыря, где простой монахиней состарилась его сестра. Она ушла в монастырь еще молоденькой девушкой. Я видел ее несколько раз у Василия Алексеевича совершенно глухой, старенькой, доброй старушкой. Вся семья Бахрушиных ее очень любила. Василий Алексеевич монастырь поддерживал, посылая туда воза провианта, а тут вдруг расступился и подарил монастырю амбар в гостином дворе стоимостью тысяч в 50–60. Вот за это-то монахини и поднесли ему этот образ. Забыл название монастыря, а находился он близ Наро-Фоминского, верстах в 40 от Москвы. Монастырь был не московским чета: жили там настоящие трудницы. Монастырь был бедный и уединенный[236].

Насчет подарков Василий Алексеевич всегда был таков. Что ему люди ни дарили, все куда-то исчезало. Из наших заграничных поездок всегда ему привозились хорошие и ценные вещи, но ни одной он не употреблял, и они исчезали неизвестно куда; так поступил он и с образом. Лично ему ничего не было нужно, единственно, чем я угодил ему, это китайским халатом, присланным из Кяхты Молчановым. Он употреблял его до лохмотьев, а потом по его образцу заказал себе в Москве другой, из китайских материй. Свой чай пил он из старой бульонной чашки, белой с розовым ободком. Она была так стара, что вся облезла, блюдечко было обито. Решили мы с женой подарить ему большую чашку с цветами, берлинского королевского фарфора. Приехав, чашку ему подменили. В этот вечер он пил из нее, не сопротивляясь, нас поблагодарил, чашку похвалил, а на другой день она из дома исчезла и опять в ход пошла старая.

Отношения между дочерями и родителями установились совершенно формальные. Как умный человек, старик за дочерями давал великолепное приданое вещами, деньгами же давал 50 000 и 4000 годового дохода. Обставлял он их так, что жить можно, если у мужа было столько же. Оно у нас так и вышло, у Лидии Васильевны было 6000, и у меня столько же. Этого было совершенно достаточно, чтобы жить хорошо и можно было ездить и по заграницам, но старику нужно было изучить, как будут жить его дочери и какие у него зятья. Меня он почему-то очень полюбил. Не прошло и двух лет, как он говорит мне: «А знаешь, мне не нравится, что живете вы на квартирах. Я Наташеньке дал 50 000, они будут строить себе дом, так ты себе поищи, может, готовый найдешь». Рекомендовал мне маклера, был такой еврей Зак, работавший на Бахрушиных. Пошли поиски, и наконец без маклера был куплен прелестный особняк Марии Михайловны Куприяновой, сестры Е. М. Бахрушиной.

Старик был очень доволен, что устроил двух старших сестер, но зятю младшей сестры, вышедшей замуж раньше Лидии Васильевны за Щеславского, он не доверял. Щеславского вытащил в женихи поп от Николы Мясницкой, как его звали, поп Семен. Щеславские жили в его приходе, а Семен раньше был в Бахрушинской приходской церкви. Вот по этому знакомству и состряпали свадьбу Марии Васильевны, когда ей было лет 19. Была она человек болезненный, были у нее жестокие припадки истерии, выражавшиеся в том, что будто у нее в горле застрял кусок стекла, причинявший ей большие страдания. Ничто не могло разубедить [ее] в том, что это только воображаемое стекло. Вот доктора и посоветовали поскорей выдать ее замуж, а как это сделать, коли не посредством сватовства. У Щеславских же в Голофтеевском пассаже[237] был магазин готовой дамской одежды. Принадлежал он матери, детей же было человек шесть. Младшие сыновья были в университете, а старший, Николай Васильевич, заведовал магазином вместе с двумя братьями старухи. В Москве фирму их знали как небольшое дело, организованное ее мужем, умершим в сумасшедшем дому. Средства их были тысяч в 200, но ртов на них было целых девять человек, у дядюшек же были и свои большие семьи. Богатая невеста была тут очень ко двору, вот дело обоюдно и обладилось. Там надо было выдать нездоровую дочь, а тут с этим мирились, в чаянии «великих и богатых милостей». Но старик знал, что делал: вместо того, чтобы дарить Щеславскому дом, он в одном из своих домов отделал две квартиры, лучшую отдал матери Щеславского.

Не успел Василий Алексеевич закончить устройство дома бесплатных квартир, как явилась к нему депутация, состоявшая из жителей Рогожского района, разраставшегося чрезвычайно быстро. Население этого района было преимущественно рабочее. Там чувствовалась потребность в храме. Жителей прибавлялось, а церквей нет. Не под силу было бедному люду собрать нужную сумму денег. Храм требовался громадный, 16 000 человек не имели прихода за дальностью расстояния от церквей, люди отвыкли молиться Богу, дети оставались некрещеными – явление невероятное для Москвы с ее сорока сороками церквей. Депутация явилась просить Василия Алексеевича помочь им осуществить их желание. Василий Алексеевич обещал. Позвал архитектора, поручил ему обследовать размеры нужды, а на основании полученных справок начать проект будущего храма. Все, что депутация сообщила, подтвердилось. Храм требовался на 3000 человек. Потребность в этом храме была так велика, что потом 7 попов еле управлялись с требами. Работа закипела, пятиглавый храм во имя Василия Исповедника был заложен, а затем без задержки окончен[238].

В первый раз в жизни был я на освящении храма. Производил его митрополит Сергий, которому за это было отпущено 500 рублей. Церемония была чрезвычайно торжественная, во время ее двигался вокруг храма крестный ход во главе с митрополитом. Сергий же был очень стар, троекратное хождение кругом большого храма было ему трудно, да еще в полном облачении, надетом на шубу, и в митре. Состоявшие при нем два здоровенных иподиакона подхватили его под мышки, будто помогая идти, на самом же деле несли его. Митра съехала у него набок, голова беспомощно поникла на сторону, что при торжественности обстановки представляло очень жалостный вид.

Через неделю или две после освящения главного престола последовало освящение придела во имя Александра, но какого – не знаю. Затем, спустя время, освятился и другой придел, во имя кого, не помню[239]. Очевидно, что и Александр Алексеевич принимал участие в постройке храма. Все три освящения сопровождались пышными обедами, один – в покинутом доме Василия Алексеевича в Кожевниках, другой обед был у Александра Алексеевича, а третий не помню где.

Вообще это было время громадных обедов, так как одновременно освещался и дом бесплатных квартир, потом церковь при нем. Много было поедено тут ухи из живых стерлядей и разварных стерлядей, и всякой штуки, и шипучки поглотали досыта. На этих обедах каждый раз присутствовало не меньше как человек по сто. Приглашалась вся Дума, родственники, знакомые. Одно слово – знай наших! Реклама для Бахрушиных была громадная. Думается, будь жив Петр Алексеевич, задал бы он гонку за такое обнаружение их капиталов! О Бахрушиных пошли толки, совершенно не отвечавшие действительности.

Директор их больницы доктор Н. Д. Титов однажды говорит мне, что был приглашен Василием Алексеевичем подписать его завещание и что он поэтому точно знает, что состояние его превосходит 50 миллонов. Не знаю, для чего Титову потребовалось давать мне эту справку. Я же старался уверить его, что хоть и подписывал он завещание, но сути его не понял, так как доточно мне известно, что братья поделили всего десять миллионов. Титов на это только прищурил глаз, присвистнул и сказал: «Знаем мы это десять миллионов! Еще Петр Алексеевич учредил при их товариществе тайный фонд, и только старики знают, сколько в нем денег, а по завещанию-то он и обнаруживается». Эту легенду я потом слыхал и от других людей. Тем больше, что этими пожертвованиями дело не кончилось.

Василий Алексеевич обдумывал теперь приют для детей, потерявших родителей. Предполагалось брать туда шестилетних ребят и держать, кажется, до 18 лет, давая воспитание и сельскохозяйственное образование. Учреждение опять задумывалось в грандиозном размере. Город для него отдавал значительный участок земли в Сокольниках по ту сторону железной дороги, около Алексеевского просека. Посередине выстроилась очень удавшаяся пятиглавая церковь, кругом ее, как крест, расположились четыре пары домов, где должно было жить по 50 детей. Один из них был сооружен за счет наследства, полученного Верой Федоровной после брата, Федора Федоровича; он обошелся ей в 50 000. При въезде стоял еще трехэтажный корпус, предназначавшийся для администрации; вероятно, в нем находилась и школа.

Пришлось мне быть там всего один раз и опять-таки на пышном освящении храма. Святил уж митрополит Владимир. Интересно было мне взглянуть на него поближе, не видал я его никогда. Когда обед кончился и Владимир стал прощаться, я встал у самой выходной двери. Митрополит показался, шел он в великолепной бархатной рясе и белом клобуке. Лицо его мне не понравилось; он шел, благословляя выстроившуюся публику, благословил и меня, и откуда ни возьмись, у него в руке трешник. Хотел он сунуть его мне в руку, приняв меня, вероятно, за лакея во фраке. Будто ничего не видя, запрятал я руки за спину, а он пошел к своей карете.

Этим приютом закончились крупные, осуществленные в Москве пожертвования Бахрушиных, а мелкие продолжались все время. При больнице потребовался родильный приют. Как-то незаметно появился он на свет Божий, а был не из самых маленьких, так как вмещал до сотни родильниц. Впоследствии оказался он мал, был увеличен. Неудобно было выставлять покойников на глазах у всех больных в больничной церкви, разделявшей большой корпус на две половины, помещаясь в самом центре его. Была выстроена специальная, правда, небольшая, церковь в глубине больничного сада. Требовался ли рентгеновский кабинет или по требованию науки какие-либо усовершенствования – сейчас же они осуществлялись.

Думалось старику, что Коля женится, захочет жить своим домом – для этой цели купил он соседний небольшой участок земли на Смоленском бульваре. Был составлен проект роскошного особняка и почти было приступлено к постройке, как Коля стал хворать, и ясно стало старику, что надежды его не осуществятся. Мысль об особняке была брошена, и на этом месте вырос четырехэтажный большой дом, причем три этажа его были приспособлены для трех городских школ, нижний же – для администрации. Этот дом был опять подарен городу при условии, что город за эти помещения обязан уплачивать арендную плату, как за нанимаемое помещение, деньги же употреблять на вывоз слабых детей в летнюю пору на дачи.

В то время, когда Москва обогащалась этими крупными пожертвованиями, старики не забывали своего родового города – Зарайска. Все то, что осуществлялось в Москве в грандиозном масштабе, делалось и в Зарайске, но в соответствии с потребностями этого маленького города. Крупнейшее же, что было сделано в Зарайске, – это восстановление и полная реставрация тамошнего собора, чрезвычайно древнего. От древности и бедности он стал разрушаться, и эти братья спасли его. Кроме больницы, все эти предприятия осуществились на моих глазах.

Осень же 1906 года мы до 15 октября провели на даче. Бахрушины, как всегда, жили в Сокольниках. Когда звали, мы бывали у них, жизнь шла своим порядком. Старик интересовался стройкой и собирался, когда мы поженимся, приехать посмотреть, как мы устроились. Но к тому времени, когда мы водворились в новом жилище, у него, как это часто бывало летом, испортился желудок. Особенного значения этому не придавалось, ездил он в город по своим делам, советовался с Титовым, но дело не шло на лад. Так дошло до осени, и они переехали в Москву.

Как-то заезжаю на Смоленский бульвар к Никсу и узнаю, что ждут Остроумова. Что так? Да все с желудком нелады. В это время, действительно, приезжает Остроумов. Прошел он в кабинет к Василию Алексеевичу, дверь туда осталась не закрытой, Колина дверь в приемную стояла открыта, почему пришлось услыхать часть их разговора. Остроумов говорит: «А скажи, как насчет водки, пьешь много?» Всем говорил на «ты». Василий Алексеевич отвечает: «Я всегда ее пил понемногу, а вот теперь перестал, запретили». Остроумов помолчал и говорит: «Дураки, коли всегда пил, так и дальше пить надо, только силы себе подрываешь». Успокоил он Василия Алексеевича и уехал.

Я жил на даче, редко бывал в Москве, а когда 15 октября переехали в Москву, узнаём, что Василий Алексеевич хотя и на ногах, но чувствует себя нехорошо. Такое закралось к нему сомнение, что он ездил к брату, Александру Алексеевичу, и был между ними такой разговор: «Вот что, брат, в жизни и смерти Бог волен, а я все нездоров и все мне не лучше. Задумал я такое дело: много в Москве детей преступных и таких, которые вращаются в преступной среде. Приехал я тебя просить», – и повалился брату в ноги. Александр Алексеевич давай его поднимать. Поднялся старик и продолжал: «Я ассигную 300 000, дай и ты столько, город дает нам одно из своих имений, находящихся в провинции, там и оснуём исправительный дом, чтобы изъять детей из городской, разлагающей их среды, а мне, может быть, Бог здоровье вернет». Александр Алексеевич согласился, было написано заявление в Думу о новом пожертвовании братьев, было созвано совещание, Дума с благодарностью приняла новый дар.

Старик, довольный согласием брата, вернулся домой, но здоровье лучше не становилось, наступила слабость, стал он полеживать, чего никогда не бывало. Со дня на день самочувствие становилось хуже, ездил Остроумов, в доме поселился доктор. Мы все-таки были покойны, как-то в голову не приходило, что старик тяжело болен. Наталия Васильевна навещала его, Лидия Васильевна после дачи раза два ездила к нему. Правда, никогда он не хворал, но то, что он переживал, не казалось нам грозным.

27 октября вдруг звонят нам по телефону, что Василий Алексеевич пожелал собороваться и просят приехать к семи часам вечера. Это обстоятельство смутило нас, хотя соборование еще не значит смерть. Поехали мы к ним, там уж были Урусовы и Щеславские. Настроение натянутое, сошлись у Коли в кабинете и узнаем, что было сделано исследование крови, что гемоглобина оказалось всего 32 процента. Положение угрожающее, выглядело прямо как гнилокровие.

Тем временем прибыли священник с причетом, пошли они в спальню к больному, началось одевание риз, зажигание свечей, наши дамы прошли в спальню, которая была очень невелика. Мы, мужчины, разместились в кабинете. Я стоял так, что в дверную щель, около которой стояла кровать, мне хорошо было видно Василия Алексеевича. Голова его лежала на подушке в направлении от двери в глубину комнаты. Лицо его было бледно, без кровинки, хотя и обычно цвет лица у него был бесцветный. Смотрел он, как обычно, даже как будто и не похудел, в руке держал он свечу, другой иногда крестился. Служба шла довольно долго, а когда кончилась, жена и дочери с сыном подошли его поздравить, высказали надежду, что теперь, с Божьей помощью, здоровье будет поправляться. Нас троих Вера Федоровна просила не ходить к нему, он устал от службы, мы и не пошли. Даже и теперь у меня в голове ничего не было, не верилось, что Василий Алексеевич, такой здоровый человек, стоит на краю могилы. Посидели мы еще у Никса, поговорили с доктором, который ничего определенного не сказал, и уехали домой.

Приехав, стали собираться ко сну, ни я, ни Лидия Васильевна еще не успели приступить к раздеванию, как раздался телефонный звонок. Анна Егоровна Вальданова взволнованным голосом сообщала, что Василий Алексеевич только что скончался. Я сейчас же позвонил Урусову, тот спрашивает: «А откуда вы узнали?» Сообщаю источник, и сговариваемся, что надо ехать обратно. Только Семен Никитич заедет сейчас в Кожевники сообщить Александру Алексеевичу о случившемся и взять хранившееся у него завещание, так как при завещании должно было быть распоряжение насчет похорон. Поэтому мы с Лидией Васильевной приехали раньше.

В большом зале на цыпочках сновала прислуга, готовя стол для покойника. Вера Федоровна была у себя, Коля с доктором у себя, туда прошла Лидия Васильевна, а я пошел в спальню к старику и увидал его лежащим в белье на кровати. Никогда не видел я его таким могучим. При жизни всегда был он сутуловат и согбен, а тут, вытянувшись во весь рост, лежал он передо мною. Обрисовалась из-под рубашки могучая грудь. Лицо было покойно, с закрытыми глазами. Странно было видеть его теперь таким могучим, а за час какой-нибудь – немощным и слабым. Я пошел к Коле и узнал, что после соборования он пожелал сидеть в кресле, доктор дозволил, и он расположился в нем, разговаривая с доктором. Доктор держал его за пульс и чувствовал, что деятельность сердца решительно падает: ему было ясно, что наступил роковой момент. А Василий Алексеевич говорит ему: «Не помирюсь, проживу еще десять лет», – и на этих словах настигла его смерть.

Не помню, сколько времени пробыли мы у них, и служилась ли тут первая панихида. Когда же приехал Урусов, оставалось только столковаться, что делать на завтра. Узнали, что Урусов с Константином Петровичем назначены душеприказчиками, они и приняли на себя заботы по похоронам. Наутро во всех московских газетах появилась крупная публикация, что Василия Алексеевича не стало. Рано утром телефонировал я брату Сергею Васильевичу как члену городской управы о случившемся. Он передал это сообщение городскому голове, и не успел я приехать к Бахрушиным, как к их воротам подъехал Николай Иванович Гучков, бывший тогда головой. Он приехал узнать, нет ли каких распоряжений Василия Алексеевича по отношению к Думе. Но мы и сами еще распоряжений не читали. Василий Алексеевич лежал уж в зале на столе. Коля и мы, три зятя, ушли в спальню старика, попросив Гучкова обождать в кабинете. Распоряжение о похоронах было уж у Урусова.

Документ оказался интересным. В нем Василий Алексеевич изложил весь церемониал похорон. Он желал, чтобы днем вынесли его из дома в Бахрушинскую больничную главную церковь, где должна быть накануне похорон отслужена заупокойная всенощная, чтобы отнесли его туда рабочие их фабрики на руках. Никаких цветов чтобы не возлагалось. В 12 разных церквей завещалось по покрову, причем для каждой церкви назначалась стоимость покрова, самый дорогой оценивался в 40 рублей. По отношению к Думе не было никаких указаний, даже не было выражено желания, чтобы перед зданием Думы была отслужена лития. Гучков спрашивал, может ли Дума возложить венок, но по этому поводу было ясное указание – никаких цветочных возложений. Узнав, когда будут панихиды и вынос, он уехал.

Начались панихиды одна за другой. Не успевали одни попы кончить, как приезжали новые. Были от всех бахрушинских московских церквей: из прихода в Кожевниках, из прихода на Пречистенке, из прихода в Сокольниках, из приходов, где были у него дома. Пронюхали попы в Зарайске и те прикатили; приехали из монастыря, где сестра его была монахиня. На вечернюю панихиду собралось уж попов десять, народу [столько] наехало, что зала наполнилась.

На другой день к выносу и в дом трудно было войти, а двор заполонили рабочие. Понесли они через всю Москву своего хозяина, не из симпатии, конечно, а потому что каждому давалось по полотенцу из холста. Были тут и старики, состарившиеся у них на фабрике, и молодые.

Принесли Василия Алексеевича к Думе и стали служить литию. Смотрю: хоть бы один человек вышел из нее встретить и проводить человека, столько отдавшего городу и труда, и средств! Правда, Гучков был на выносе, но насколько было бы приличней, если б Дума в полном составе встретила его у своего крыльца. Нет, на это догадки у нас не хватало.

На Мясницкой выстроились, однако, депутации от разных учреждений его имени и присоединились к шествию. Всю дорогу шел я пешком и подслушал разговор нескольких рабочих: «Денег, небось, что оставил». Другой говорит: «Небойсь, нам ничего не попадет, а вот при через всю Москву». Заметив меня, тут же разговор кончился.

После дальнего пути добрались наконец до больницы и поставили гроб почему-то в правой части церкви. Скоро началась длинная-предлинная заупокойная всенощная. Сейчас помню, как я страшно тогда устал, а на другой день обедня и отпевание. Не помню, но, наверное, был приглашен какой-нибудь архиерей. Такие похороны без него обойтись не могли, но на отпевание вышло столько попов и диаконов, что от алтаря кругом гроба и опять до алтаря стояли они тесной вереницей. Как они не запутались? Бог их знает. Как вороны, слетелись они за поживой. Секретарь Василия Алексеевича Павел Романович Никифоров вел им счет, записывая все панихиды и службы, а потом отваливалось за службу по 50 рублей, за панихиды не знаю сколько.

Наконец служба кончилась, попрощались с покойником, крышку завинтили и понесли гроб из больницы по парадной лестнице. Вынесли на крыльцо, взяли направо, а там находился ход в их усыпальницу. Сквозь узкую дверь, по крутой лестнице снесли гроб и поднесли к готовой могиле. Дубовая колода громадная да и сам покойник представляли большую тяжесть. Поставили носильщики гроб у могилы не тем концом, пришлось гроб перевернуть, где были ноги – сделать голову. С большим напряжением в тесном месте сделали это носильщики, установили гроб на досках над могилой, натянули лямки, отняли доски – гроб плавно опустился навеки в могилу. Опять была отслужена какая-то служба, и люди стали выбираться из усыпальницы в чаянии и ожидании пышных поминок.

Так кончилась жизнь крупного человека – человека, познавшего людскую нужду и пришедшего на помощь людям так, как никто на Руси. Трудно разобраться в том, что побуждало его делать это добро. По природе был он нелюдим, друзей у него никого не было. Бога он помнил в каждом деле, а про попов говорил их словами: «Горе, сребролюбцы, вам, отдайте денежки нам», – значит, он их не уважал. Царя чтил постольку, поскольку и Николая звал «Николкой». Может быть, говорило в нем желание искупить свои грехи, а последнее пожертвование имело вид, что хочет он у Бога откупиться, когда увидел, что дело его плохо. Дело было, конечно, делом, и чем больше он производил его, тем больше курилось перед ним фимиама, тем больше разжигалось честолюбие.

Странно и то, что благотворительность свою Василий Алексеевич приносил всему городу, не предоставив рабочим своей фабрики, благодаря которым стал богат и творил все добро, каких-либо преимуществ в пользовании их учреждениями. Больница же была для хроников, при ней дом призрения. Ведь старели же люди на фабрике и обращались в хронических больных благодаря антигигиеническим ее условиям. Они, конечно, могли получать там места, но на общем положении.

Скуп и недоверчив был Василий Алексеевич чрезвычайно. Помню, как поп Иван Иванович Кедров приехал просить его открыть подписку для отправки санитарного поезда в Сибирь во время Японской войны. Поезд собиралась послать Бахрушинская больница. Поп ожидал крупной поддержки и пустил в дело все свое красноречие. Василий Алексеевич его любил, выслушал, одобрил, достал из кармана ключ, как всегда аккуратно, медленно вставил его в замок стола, повернул, вытащил немного ящик и двумя пальцами положил на приготовленный лист золотой в пять рублей. Поп был похож на ошпаренного, а Василий Алексеевич так же аккуратно задвинул ящик, запер его и ключ положил в карман, как ни в чем не бывало.

Дома прислуга Василия Алексеевича не боялась. Степанида, Данила-кучер, дворники говорили с ним свободно, а свои, дети его родные не то чтобы боялись, а сторонились, не находя общих тем. Однажды наша дочка приехала к бабушке. Та, чтобы развлечь шестилетнего ребенка, завела граммофон в зале, не зная, что старик дома. Вдруг открывается дверь в залу, и появляется безмолвная фигура старика, не сделавши даже шагу дальше. Этого было достаточно, чтобы дочь моя оказалась под столом прячущейся за шелковую портьеру, бонна ее, как подстреленная, вылетела в другую комнату, а бабушка бросилась останавливать машину. Дочери моей подставлял он колючую щеку для поцелуя и никогда не сказал ласкового слова. На Пасху и Рождество отпускал по пять рублей золотом.

С дочерьми бывал Василий Алексеевич ни ласков, ни суров. Они в его присутствии шептались и обращались к нему «папа» и «Вы». А по отношению к ним он был щедр, может быть, желая затнуть рты, чтобы не говорили, что вот столько отдает чужим, а своих детей обижает. Может быть, потому-то ему и хотелось, чтобы жили они в своих домах и ездили на своих лошадях. По завещанию оставил детям столько, что все могли жить очень хорошо, приняв во внимание состояния зятьев. Марии Васильевне оставил гораздо больше, чем Лидии Васильевне, и меньше других Наталии Васильевне, потому что муж ее имел значительное состояние. Не доверяя Щеславскому, хорошему человеку, но принадлежавшему к очень большой небогатой семье, он наложил запрещение на имущество и паи, оставленные Марии Васильевне. Только достигнув 40 лет, она получала все в собственность, а до могла пользоваться только доходами.

Сыну Василий Алексеевич оставил раза в три больше дочерей, жене всего 200 000, а остальное, что получалось после выдела всех по разверстке, – на свои учреждения, что составило около миллиона с теми 300 тысячами, которые были пожертвованы перед смертью, и наследникам пришлось их передать городу. Учреждение же это так и не осуществилось, так как Владимир Александрович Бахрушин так повернул это дело, что никак оно в Думе к концу не приходило: он все вводил новые условия, затягивал, да так деньги Александра Алексеевича и не были внесены.

В смысле деловом мне самому пришлось видеть на своем деле, как Василий Алексеевич торговался с подрядчиками. Плотник Сухов, лучший в Москве, подал мне смету на постройку дачи. Я просил Василия Алексеевича просмотреть ее, он велел мне и Сухову приехать в амбар со сметой. Кабинетик был у него там крохотный, аршина четыре на четыре. Мебель старенькая, да ободранный клеенчатый диванчик и крохотная касса в стене. Приехали мы, взял он смету и карандаш и начал читать вслух пункт за пунктом. Прочтет один, посмотрит на Сухова и скажет: «Ты это чего написал тут, разве это цена?» Карандашом перехерит[240] цену и напишет, не говоря, свою. Сухов заглянет на бумагу и начинает протестовать. Не возражая, Василий Алексеевич принимается уж за другой пункт, и опять то же. Так всю смету и перехерил. Кончилось чтение, дает он Сухову ее подписать. Глянул Сухов на смету и ну возражать: это невозможно, то невозможно, другое сделать за такую цену нельзя. Старик слушал, слушал и говорит: «Да что, Андрей Михалыч, подписывай. Ведь уж раз сторговались, а ты опять сначала начинаешь, у меня времени нет». Улыбнулся Сухов как-то искоса, взял перо и подписал, подписал и я. Василий Алексеевич протянул Сухову руку, пожал ее и с работой поздравил. Так дело и кончилось. Сухов превосходно выполнил все работы и даже не требовал в счетах вернуться к своим ценам. Старик знал точно, что Сухов наживет немного, а сделает работу хорошо. Таково было обаяние этого делового человека.

Старику очень много дела было с оборудованием инвентаря для дома бесплатных квартир. Ведь нужно было обставить такую громаду на 2200 человек, да еще такого разнородного населения, как курсистки, вдовы и дети всевозможных возрастов. От одних кроватей можно было «оплешиветь» (выражение Василия Алексеевича), а нужно было устроить для каждой семьи по кухням спецальные шкафы, где они могли убирать свою еду с тем, чтобы она до вечера оставалась теплой и в то же время неприкосновенной. Словом, дела было так много, что старик даже жаловаться стал Урусову, что устает и не успевает всего сделать. Я же в то время был совершенно свободен. Урусов и говорит: «А почему бы вам Федора Васильевича не попросить помочь?» Старик подумал и говорит: «А правда, почему и нет, зашел бы он в амбар».

Я зашел, побыл у него с час, обо всем говорил старик, только не о цели моего прихода. Так и продолжал сам трудиться и все потому, что никому не доверял, а со мной связаться боялся, чтобы не испортить отношений с родственником. Его пословица была: «Ему поверить – что на улице положить». Другая его пословица была: «Дело прямая, как дуга». Почему «прямая» – не знаю, но он всегда произносил так.

При всем своем недоверии таки попался он. Был у него управляющий в доме по Георгиевскому переулку. Дом был большой, приносил больше 100 000 в год. Управляющий был с виду настоящий боярин, не хватало только бобровой шапки. Громадная темно-русая борода, заботливо расчесанная, нос большой, горбом, глазищи серые, волоса елейцем примазаны и приглажены, – красавец красавцем! – сюртук ниже колен, сапоги бураками. Прямо хоть на выставку как тип купеческого приказчика старого времени! Голосом тенористым, мягким говорил он с Василием Алексеевичем, в движениях был почтителен, низкопоклонен, в церковь хаживал – ну и угодил старику, отчеты подавал за полгода. Занятой благотворительностью старик и не заметил, что управляющий с отчетом запоздал, а когда спохватился, увидел, что целых 25 000 куда-то уплыли. Велел П. Р. Никифорову, своему секретарю, ревизию произвести. Так и вышло, что «апостол» этот денежки прикарманил. Без шума и суда удалил он его, и никогда разговора об этом не поднималось. Сам прозевал, сам и виноват.

Вспоминая о Вере Федоровне, думаю о том времени, когда С. Н. Урусов, как ее душеприказчик, пригласил меня на вскрытие ее сейфа в «Лионском кредите». Лидия Васильевна была больна, и я поехал [один]. Принадлежавший ей ящик был среднего размера. Когда его, вынув, поставили на стол и открыли, он оказался совершенно полным. В нем лежали сверточки и свертки всевозможных размеров, так же как и конверты разных величин. Все это надо было развернуть, к чему каждый из нас и приступил. Больше всего было сверточков в наперсток величиной. В каждом из них находились деньги металлические или бумажные. Например, в купон от серии в полтора рубля было завернуто несколько мелких серебряных монет, тут же находилось и золото или несколько золотых и серебряных заграничных монет. Когда все эти сверточки были развернуты, то в общей сложности они представляли из себя ценность около 5000 рублей. В конвертах лежали то пачка в три-четыре серии с давно не резанными купонами, то процентные бумаги на большую сумму вперемешку с денежными пакетами; находились там и ее еще не разделенные драгоценности, тоже завернутые в бумажки. [Все это] имело такой вид, что человек пихал туда то, что было ему совершенно не нужно, без всякого порядка и системы. Более странного зрелища мне никогда видеть не приходилось. В ее комоде на даче среди разных кусков материй, тряпочек и белья был найден мешочек с четыре аршина величиной, битком набитый такими же сверточками и с таким же денежным содержанием. Как видно, он постепенно наполнялся какими-то остатками денег, а затем, когда был полон, содержимое его перекладывалось в сейф. Мы так и не могли объяснить себе, каким образом образовывались эти сверточки и почему содержимое их должно было так бесплодно храниться в сейфе. Это была тайна Веры Федоровны, которая и ушла с ней в могилу. Во всяком случае, в этом проявилась ее странная бережливость и желание в неприкосновенном виде хранить свое добро, хотя это ей и стоило в конце концов дорого. В этом случае монеты и нестриженые купоны, представляя крупную сумму денег, не приносили ей ни гроша.

Эта же бережливость погубила многое из бахрушинского имущества, хранившегося у нее в кладовой. Когда сестры вошли в нее, из нее пахнуло старой сыростью; паутина портьерами спускалась по стенам и с потолка. Тут нашелся ящик с серебром – его хотели вынести в дом, но лишь только подняли, нижняя его часть отвалилась, и серебро разлетелось по кладовой. От неподвижного долгого стояния весь низ ящика сгнил настолько, что стоило его приподнять, чтобы от тяжести серебра он отвалился. Меховые вещи в сундуках, лишь были вынесены на воздух, расстались с волосом, и осталась одна мездра. Белье все пожелтело и приняло запах сырости, и тоже наполовину сгнило. Таким образом эта странная бережливость без нужного ухода погубила много ценного. По тому, что после нее нашли наследники, можно сказать, что, как скупец, она все берегла, но в то же время все это добро и громадное богатство было совсем не нужно, и она держала его только в силу необходимости, но в то же время не могла расстаться с ним. В других хранилищах нашлись у нее великолепные кружева и в большом количестве, несколько шалей и других ценных принадлежностей дамского туалета. Сама она ими никогда за время моего знакомства не пользовалась и не любовалась ими, а берегла скрытыми неизвестно для чего.

У нее в сейфе оказалась большая нитка крупного жемчуга, который уже сильно потускнел, что называется, «находился в состоянии умирания». Она никогда не употребляла его, а в случаях, когда могла употребить, надевала точно такую же, но фальшивую нитку, купленную ею в Париже. И вообще употребляла украшения с фальшивыми камнями в то время, когда имела много разнообразных настоящих драгоценностей. Дочерям ее было известно, что у матери есть очень большой и ценный, осыпанный крупными бриллиантами изумруд в брошке. Так как она никогда его не надевала, то я его и не видел. Однажды, вернувшись от Троицы, она сообщила, что приколола эту брошь к образу «Божьей Матери Черниговской». Будучи у Троицы, я нарочно поехал к «Черниговской» взглянуть на эту вещь и увидел в нижней подвальной церкви этот образ и на нем эту великолепную брошь. Чтобы не огорчать детей, она каждому подарила по 500 рублей. Случилось это в то время, когда ей особенно тяжело приходилось от Колиного деспотизма и, видно, этим приношением хотела склонить к себе милость Божьей Матери.

Как хотелось бы теперь проникнуть во внутренний мир этих людей! Хотелось бы выяснить, что жило в душе Василия Алексеевича. Как выработался из этого сухого материалиста и коммерсанта такой великий благотворитель? Как сложилась его семейная жизнь и какую в этом роль играла Вера Федоровна? Как это произошло, что вся она ушла в себя и, живя в миру среди громадного богатства, отказалась от всех радостей жизни? Со странной пришлось мне породниться четой, но не жалею, так как она относилась ко мне всегда хорошо и, пожалуй, только одно хорошее я видел от них. Хотя и тому, и другому члену ее жизнь не дала того, чего искала их душа. Один нашел выход в благотворительности, и оба – в религии, но в религии без ханжества и шума, хотя и в форме своеобразной, столь присущей старому доброму времени.

Чернышевы

Много раз упоминал я тут о Михаиле Андреевиче Чернышеве. Он был женат на сестре Веры Федоровны, Варваре Федоровне. В культурном отношении семья Чернышевых стояла на той же ступени, как семья стариков Бахрушиных. Они, как и отец мой, могли бы сказать, что «учились за медные деньги». Чернышевых было несколько братьев, ко времени моей женитьбы оставался в живых только Михаил Андреевич. По годам был он сверстником Василия Алексеевича. Ростом он был высок и худ. Когда-то черные волосы сильно посеребрились. Типом был чисто русский человек с живыми темными глазами, носил небольшую курчавую бородку на продолговатом лице. В тоне его голоса слышалась постоянная насмешка, но не злая, а скорей подуськивающая, что так свойственно русским людям. Как я уж сказал раньше, червь честолюбия или тщеславия его не точил.

Жил он, как и вся многочисленная семья Чернышевых, на Немецкой улице. Был у него невидный особняк, комнаты в нем были небольшие и роскошью не блистали. Это был просто купеческий дом, приспособленный для многочисленнной семьи. Бывать мне пришлось в нем всего раза два, из которых однажды на свадьбе какой-то из его дочерей. На этой свадьбе сказалось то, чему Михаил Андреевич в своей жизни придавал большую ценность. Гостей было созвано немного, человек 30–40 ближайших родственников. Обед был хороший, но он не носил напыщенного великолепия. Все было совершенно прилично, но было видно, что делалось только то, что было нужно, но за то время обеда не играл оркестр избитых Hochzeitsmarsch-ей[241] и испошленных в таких случаях вещей. Михаил Андреевич устроил настоящий великолепный концерт, пригласив первые силы Императорского театра. Тут был и струнный квартет, и соло на скрипке, и уж не помню кто, но известные певицы и певцы выступали поодиночке и в дуэтах. Дело было в том, что Михаил Андреевич был любитель музыки и не пожалел денег на концертное отделение. Думается, что аудитория плохо оценила затею Михаила Андреевича. Но зато он сам наслаждался!

Их фабричное дело принадлежало товариществу Пелагеи Чернышевой. Фабрика находилась от наших Мытищ верстах в семи, при деревне Черкизове, на реке Клязьме. В детстве моем это была уж значительная фабрика, а потом она развивалась все больше, производя шерстяные материи. Но вдруг Чернышевы ее переделали на что-то другое и стали развиваться еще быстрей. Ко времени революций на их фабрике работало уж тысячи четыре рабочих. Состояние Чернышевых было, наверное, не меньше, чем у Бахрушиных, но Михаил Андреевич не менял образа жизни, и о них ничего особенного не было слышно по Москве. Зато в земстве Чернышева знали хорошо. Он приходил со своими деньгами тихо, бесшумно, и едва ли можно оценить, во сколько становилось ежегодно его желание прийти на помощь человечеству.

Знаю только один случай. В версте от нашей дачи была деревня Рупосово. Жила там бедная вдова с ребятами в разваленной избушке, которая однажды сгорела. Вдова и дети остались на улице. Узнал об этом Михаил Андреевич и обратился к нам, что надо выручить вдову. Он хотел устроить этой бабе глинобитную избу, которых в наших местах не было и видано. Он хотел, чтобы мы дали рабочих, умевших обращаться с глиной, а что все расходы он берет на себя. Конечно, мы пошли ему навстречу. Баба ожидала, что ей соорудят избу, как у всех людей, а когда увидела, что делается что-то невиданное из глины, стала плакаться, что осрамить ее хотят, хотят заставить жить Бог знает в каком жилище! Конечно, ее не послушались и соорудили ей избу таких размеров, что во всей деревне не было такой, устроили хорошую печь, избу выбелили, и когда она поселилась в ней, то возблагодарила Бога. Изба оказалась сухая, теплая и несгораемая, и просторная, как ни у кого в деревне.

Михаил Андреевич шел на оклик нужды, где бы она ни оказалась, но так, что его не было видно. Об Василии Алексеевиче он выражался: «кислая шерсть». И действительно, обладал он живым и веселым характером. Я его очень любил, любил бывать у него в конторе. В его спокойной, умной, несколько насмешливой речи был всегда виден простой, но громадный ум. В то время, когда я породнился с ним, он был главным, да, пожалуй, и единственным распорядителем их громадного дела. Жаль, что Бог не дал ему дельных сыновей. Старшие два оказались алкоголиками, а младший, Сергей, – прекрасный, здоровый 16-летний юноша – неведомо почему застрелился. Я видел его однажды на свадьбе другой дочери Михаила Андреевича в «Славянском базаре». Сергей бросился мне в глаза своей красотой и румяными щеками, а через полгода случилось это ужасное несчастие. Теперь мне страшно жаль, что не знал я ближе этого замечательного старика. Недавно здесь, в Берлине, пришлось мне узнать, что он все еще жив и, вероятно, в глубоком старческом возрасте, лет под 90. Что должен был он пережить за время этой безумной революции?

Один эпизод из этого времени дошел до меня. В самом начале революции 17-го года рабочие на фабрике предъявили к ней требование в несколько сот тысяч в виде прибавочной или добавочной платы. Для поддержания своих требований они объявили забастовку. Михаил Андреевич командировал на фабрику своего племянника, директора правления, чтобы столковаться с рабочими. Рабочие, однако, говорить с ним не пожелали, требуя, чтобы старик приехал сам. Поехал Михаил Андреевич на фабрику, толпа бастующих рабочих встретила его и ввалилась за ним в контору, предъявляя в списке свои требования. Михаил Андреевич заявил им, что требования неосновательны и что товарищество не находит возможным выполнить их. Поднялся шум и угрозы, что старика вывезут на тачке. Старик остался непреклонен. Тогда толпа, потерявшая голову, вытащила его на крыльцо конторы, где стояла уж готовая тачка. Усадили старика и повезли к Клязьме, по дороге же предъявляли для подписания список их претензий. Михаил Андреевич объяснял им, что выплата невозможна, а рабочие все ближе подвозили его к обрыву. Наконец приехали и предложили подписать бумагу в последний раз. Михаил Андреевич взял перо и подписался. Рабочие, торжествуя победу, отпустили его в Москву.

Деньги были высланы, все получили чего хотели, но – странное дело! – на фабрику больше не тянулись караваны с топливом и хлопком. Оборвалась связь с остальным миром, фабрика стала задыхаться от отсутствия необходимых материалов. Поехала в Москву депутация рабочих объяснить, что скоро запасы кончатся, что фабрика станет. С горем встретил депутацию Михаил Андреевич, выслушал заявление рабочих и объяснил им, что насилием взяли они у него деньги, а теперь денег нет на покупку всего нужного. С тем рабочие и вернулись, а через незначительное время фабрика сама собой стала, и четыре тысячи рабочих оказались на улице. Так и вся наша родина, облещенная безумной болтовней нескольких предателей, оказалась на улице. Вместо великого государства вышла нищенская республика…

Кончался 1912 год, Коля Бахрушин позвал нас всех встречать 1913 год. Стариков уже не было в живых. Он продолжал жить один в отцовском громадном особняке. Ничего в нем не изменилось; комнаты родителей как были, так и остались, только самих их не было. Какая была прислуга, и та оставалась в полном составе. Как при стариках не было жизни в доме, такая же безжизненность продолжала царить в нем. Переменилось только кормление. Традиционное меню обеда с гостями стало чрезвычайно изысканно. Осетрина заменилась живыми осетрами, рябчики – козьими седлами, какими-нибудь котлетами с начинками из трюфелей, зимой подавалась свежая спаржа, артишоки и все, чем мог служить наш удивительный Охотный Ряд. «Шато ля Роз» исчез, а появились «Леовиль», удивительный рейнвейн, и сколько угодно шампанского. О старой сервировке помину не осталось. Из промозгшей от сырости кладовой выбралось на свет сияющее серебро, из сундуков тещи – тончайшее белье, а хрусталь и фарфор пришлось заводить новый. Ожидался великолепный ужин и обычная наша компания.

Жена моя, уже года три страдавшая всевозможными нервными и не нервными болезнями, давно никуда не выезжала. К Коле же собралась, благо было от нас с Пречистенки близко до Смоленского бульвара, и Щеславские должны были заехать за ней на своем автомобиле. Давно не видел я ее такой нарядной и красивой, хоть и пересилила она себя, но ехала как будто с удовольствием. Уж очень любила она своего брата «Никсика». Было уж время садиться за стол, засыпанный цветами, сияло электричество, горели канделябры, хрусталь горел, как драгоценные камни, рядом с холодным блеском серебра. Наши все были тут. Приехал и Соколов С. И., и, кажется, Митроша «толстый», Михайлов. Почему-то всегда радостно бывало встречать Новый год. Все в хорошем настроении. Да у кого из нас в то время могла быть забота?

Ужин пошел своим чередом. Вот налито шампанское, заготовлены записочки, чтобы, пока будут бить часы, успеть сжечь их, а сажу проглотить. Коли успеешь, все написанные желания осуществятся. Время близится, смолкает шум веселой болтовни. Ожидание напряжено, кто-то выпаливает какую-то шутку, охота рассмеяться, а вдруг упустишь момент. Вот, вот сейчас! – и загудел мелодичный низкий звук старинных башенных часов. Кто сует в огонь свои записки, кто молится, кто тянется за своим бокалом, все встали – и дружное «ура!» сливается с последним ударом часов. Рукопожатия, поцелуи, поздравления, пожелания. Как будто и правда родилось что-то новое, радостное.

Все сели, и на сцену выползает громадный осетр, еще недавно возившийся в ванне. Неумелая горничная еле справляется с громадным блюдом. «Никсик» умиленно взирает на своего «Левиафана», Семен Урусов подпускает разные смешные шуточки, все весело принимаются за еду и вдруг – хлоп! – все оглянулись. Из забытой неразлитой бутылки с шампанским вылетела тяжелая хрустальная пробка, нескладно перекувыркнулась несколько раз в воздухе, а затем раздался звон разбитого бокала. Около моей жены поднялась суета, ее полный бокал разлетелся вдребезги, вино расплескалось, обрызгав ей платье. Сейчас же все пришло в порядок, появился новый бокал, и забылось это пустое происшествие за смехом, шутками и весельем нашей милой компании. Только в третьем часу ночи вернулись мы домой, а жена и говорит мне: «Знаешь, этот год я не переживу». Ровно через 7 месяцев, 30 июля, ее опустили в могилу.

Дома Бахрушиных

За все время, как я знал Василия Александровича, дважды занялся он своими домами. Рядом с его владением в Георгиевском переулке был дом Ф. Ф. Мазурина; Василий Александрович купил его у наследниц и присоединил к своему владению, перестроив весь дом. Другой дом, в Садовниках, почему-то он не любил. Восставал он против покупки его. Петр Александрович настоял. Как назло, по разделу пришелся он ему. Так он его не любил, что просто забросил, не ремонтировал, ничего в нем не делал, а когда пришло время устроить Марию Васильевну, наложил на дом этаж и весь дом привел в порядок.

Все время я говорю, что жил он на Смоленском бульваре, но в то время, когда я познакомился с ним, жил он еще в Кожевниках и прожил там всю свою женатую жизнь до знакомства со мной. Жизнь их там я знал очень мало, не больше полутора лет. Дом был старинный. Дети жили в нижнем этаже. У всех детей было по комнате. Тут прошло их детство и юность, тут сложились их характеры, давалось образование, тут, можно сказать, прошли лучшие годы их жизни. Жила там другая его сестра, умершая до моего знакомства. Единственно, знаю о ней со слов жены, будто говорила она, что бедность худшее, что есть на свете: видно, по каким-то причинам пришлось познакомиться ей с ней. В этом этаже находилась столовая, где за едой сходилась семья. Тут же, надо думать, жили прежде няньки, потом гувернантки.

Нужно сказать, что обстановка этих комнат не говорила ни о чем. Тут не было ни библиотеки, ни художественных произведений, ни признаков какого-либо труда. У Коли были фотографические принадлежности. У Лидии Васильевны была полочка с собранием крохотных зверей, птиц, лягушек из бронзы, привозившихся из-за границы. В углах только висели образа в ценных ризах и теплились неугасимые лампады. Все было чисто, мягкая мебель, было, пожалуй, даже уютно, может быть, потому что комнаты были невелики и невысоки.

Крыльцо выходило во двор, всегда запертый тяжелыми железными воротами. От крыльца на верхний этаж вела красивая мраморная лестница, с красивой лепной большой площадки был вход в большую высокую залу – белую, светлую, с лепным плафоном. Рядом находилась большая гостиная, дальше кабинет старика – небольшой, с тяжелой мебелью и книжным шкафом, наполненным нашими классиками, книгами по истории и духовными книгами. Была в этом этаже и чайная большая комната, в ней чай пили по праздникам, когда звали [гостей]. В спальнях мне тут бывать не приходилось, и я даже не знал, где они они помещались в дебрях этого этажа. Были еще и антресоли, пришлось мне быть в них спустя время, когда дом был куплен Михайловским и жил в нем Митроша «толстый». Приехали мы к нему ряжеными, хотели остаться неузнанными, и нам были отведены антресоли. Велики они были, можно было запутаться в них.

В этом доме решилась моя судьба, тут прошло мое жениховское время, когда бывал я почти каждый день в нижнем этаже. В большой гостиной состоялась наша помолвка, в ней же и благословение в феврале месяце при весьма парадной обстановке. Тут же был я на благословении Марии Васильевны, не будучи еще сам женихом. Благословение ее было не то до Рождества, не то на Рождестве, мы же сделались женихом и невестой 4 января 1896 года – аккурат сегодня, когда пишу эти строки, то есть 28 лет тому назад.

Это было время, когда дом этот ожил. Был бал по случаю помолвки Михаила Васильевича, потом благословение с парадным обедом, потом отпускной обед на другой день свадьбы. Всего однажды пришлось мне быть на обеде такого названия, в нем слышится отзвук глубокой старины.

Помолвка наша прошла в полной тиши, приехал я к Бахрушиным, были там Урусовы, да пришел Александр Алексеевич посмотреть на жениха своей крестной дочки. Василий Алексеевич и Вера Федоровна благословили нас образом Федоровской Божией Матери великолепного письма, без всякой ризы. Тут пришлось мне услыхать особенное выражение: «Посмотрите, какой образ я выменял». До сих пор я не знал, что образа не покупаются, а вымениваются. По этому случаю подарил я Лидии Васильевне колечко с одним небольшим бриллиантом из кольца, которое мать моя когда-то, во время ее благословения, подарила моему отцу. Лидия Васильевна подарила мне медальон с Мадонной Седиа на фарфоре, прекрасно скопированную миниатюрой. Теперь в нем то, что осталось от нее. Благословение наше было чрезвычайно парадное, был обед, а по случаю поста не танцевали.

Дочери вышли замуж, наскучило старику жить в Кожевниках, и Захарьин напел ему, что место это нездоровое. Стал он искать себе дом и нашел на Смоленском бульваре, приблизительно через год после моей женитьбы. Новый дом носил характер барственный, был он весь в одном этаже, только для дворни был полуподвальный этаж. Весь он был отделан заново, были сделаны пристройки, чем очень увеличился. Земли при нем было 1000 сажен. Большие конюшни, сараи, погреба, сеновалы, небольшой флигель, всегда пустовавший, со всеми пристройками и полным ремонтом – дом этот обошелся Василию Алексеевичу в 80 000. Только он умел делать такие покупки. Рад был он, что выбрался из Кожевников. Созвал всю родню и закатил новоселье. Это было единственное торжество в этом доме. А потом он будто умер.

Да, все умерло, а только 28 лет отделяют от 4 января 1896 года. 28 лет – как мало и как неизмеримо, страшно много пережито за это время! Что осталось от меня? Что осталось мне от этого времени? Одни воспоминания, и вся жизнь уже в прошлом. В том прошлом, которое получило свое начало в ту дивную ночь с 3 на 4 января. Зачем была ты, эта ночь?! Зачем была ты так прекрасна, когда возвращались мы с пикника из Разумовского, когда луна рассыпала свои серебристые лучи в морозном, полном инея воздухе, и убеленные березы склонили свои тонкие нежные ветви над прямым, как стрела, путем, по которому мы мчались на воздушной старой тройке, как сквозь ледянистый тоннель. Все сияло, все звенело в душе и кругом. Аккорд души в созвучье с этой дивной ночью в ее голубоватой, серебристой, мерцающей, сияющей мгле, зачем ты прозвучал тогда и зачем я жив теперь? Жив теперь – зачем и для чего? Как мерзляковский вяз на необозримом мытищинском поле после бури, с поломанной вершиной, один – поверженный, но живой. Зачем?

Сию минуту пробило 12 часов, наступил Новый 1924 год по старому стилю. Как мало прошло времени с тех пор, о чем я пишу, и как страшно много пережито. Что с нами теперь? Какой страшный контраст с тем, что было. Где эти амбары, дома, капиталы, переходившие от старого поколения к молодому только по прихоти человека, пившего чай из оббитой чашки и желавшего на свой вкус, по своему разумению, поднять в глазах людей и своих детей, и самого себя.

Старая, милая, дорогая Россия! Откликнись. Не уподобляйся колоколу, который не звонит, пушке, которая не стреляет, новейшему червонцу, который не звенит. Сердце России! Москва, Москва! Неужели ты уподобишься этим неодушевленным предметам и не станешь биться, и скажут люди: Москва – сердце России, которое не бьется. Да! Ты не бьешься уж седьмой год, и бедная Россия извивается в предсмертных муках. Воспрянь же, мать наша, Москва, в этот високосный 1924 год и, по приметам предков, будь год этот губителен для всего, что не дает жить родине нашей. Бедная Россия! Как ты прекрасна, как европейское мужланьё взирает на тебя алчными, скотскими глазами. Верю, что, как девственница, пройдешь ты сквозь посланные тебе испытания и воссияешь над миром лучезарной красотой!

Революция 1905 года

К революции 1905 года все эти учреждения уже существовали, потребовав всего девять лет. Главным деятелем был Василий Алексеевич [Бахрушин]. Сколько, кроме денег, положил он труда, чтобы все это обдумать и выполнить! Своими делами он больше не занимался, а если ездил в контору и амбар, то только по делам благотворительным. Внося в Думу на каждое учреждение по 600 000, он оставался распорядителем этих денег. Только по его приказу они выдавались тем лицам и подрядчикам, которым он сдавал строительные работы и заказы на все, что требовалось для осуществления этих учреждений. По постройкам не было более сведущего человека, чем он, почему он не доверял думским людям сдачи подрядов. Как купец, наживший большое состояние, он никому не доверял покупок. И действительно, во всяком деле он умел выжать последнюю копейку. Кряхтели подрядчики, а работы у него брали, они не могли рассчитывать на большую пользу или возможность его надуть, но работы были постоянные, деньги верные и слово было тоже верное. Василий Алексеевич отлично знал, что хорошими деньгами и платежами в определенные сроки он давал жить подрядчикам. К Петрову дню, Успению и Покрову деньги бывали им нужны до зарезу, чтобы рассчитывать рабочих, и на Василия Алексеевича они уповали, как на каменную гору. Когда я женился, ему было около 65 лет.

Я сказал, что он не занимался больше делами, но это не совсем так. Он оставался главным кассиром товарищества, в его распоряжении были их денежные капиталы, находившиеся во вкладах, главным образом во «Взаимном кредите». Раньше они занимались и дисконтом, давая деньги под векселя. Когда я породнился с ними, этого уж не было. Была только одна закладная на имение Ивановское Подольского уезда, рядом с нашим цементным заводом. Принадлежало оно графине Келлер, а раньше было подмосковной [усадьбой] Закревского, московского генерал-губернатора и любимца Николая I.

С этой закладной старику пришлось неприятно покрутиться. Графиня окончательно запуталась, ничего не оставалось делать, как предъявить закладную, стоимость которой была тысяч в 300. Пошел суд, имение пошло на торги, Бахрушины должны были его купить. Поднялся шум по Москве, что ограбили они старуху. Очень было время для Василия Алексеевича неприятное. А что было делать? Графиня уж несколько лет, живя в имении, процентов не платила, а о капитале и речи быть не могло – сынки совершенно растащили ее большое состояние. Непрошено свалилось Бахрушиным разоренное имение с домом в 100 комнат, с театром, церковью, остатками бесконечных оранжерей и всяких барских затей. Что было с ним делать? Богаче всех был Александр Алексеевич, а дети его были великолепней всех. Александр Алексеевич оставил его за собой, а Владимир Алексеевич привел весь дом в порядок. Он был заново обмеблирован и стал служить семье Александра Алексеевича как дача. Дом был так велик, что полотер, натирая полы и переходя из комнаты в комнату, заблудился в нем и стал кричать «караул»!

В 1905 году, когда Василию Алексеевичу перевалило года три за 70 лет, мы удрали в Ивановское от московских безобразий. Неспокойно стало в Москве. Мы жили в Анастасьинском переулке, лежавшем между Тверской и Малой Дмитровкой, близ Страстного монастыря, иначе сказать, в самом центре, где ежеминутно можно было ждать беспорядков. Одна забастовка присоединялась к другой, встали железные дороги. С минуты на минуту ожидали, что и водопровод перестанет действовать. Телефон не работал, чем оборвались сношения с нашими близкими. Проезжая по городу, все время приходилось видеть толпы людей невиданных, с гармошками, пляшущих на улицах – галда и гам. Видно, и полиция опустила руки.

Особенно памятна мне такая толпа на Трубной площади. Незаметно старался я прошмыгнуть по ней. Проезжих, правда, не цепляли, но малейший повод мог вызвать столкновение. Чувствовалось, что у всех нервы натянуты. Вернувшись домой, я узнал, что от Бахрушиных получена записка: не хотим ли мы с ними выехать в Ивановское? Недолго думая, я решил ехать. Наскоро собравшись – я, жена, дочке шел восьмой год, с ней забрали и ее бонну, – часам к восьми вечера приехали к Бахрушиным. Старик нам обрадовался. Ему, такому тузу, жутко было оставаться в этом расходившемся море. Тем временем Ечкину были заказаны две четверни в каретах, к шести часам утра они должны были приехать за нами. Старик был взволнован, трудно было ему нарушить годами установившийся строй жизни, а тут, в ноябре месяце, покидай насиженное гнездо. На диванах, где Бог послал, устроились мы на ночь.

Еще шести часов не было, как во двор вкатили две вороных четверни, все в бубенцах, великолепные, какие только у Ечкина получить было можно. Начались сборы, понесли укладки с провизией, саквояжи с добром, будто навек и невесть куда уезжали. В первую карету сел Василий Алексеевич с Верой Федоровной и Коля, на козлы взобралась Степанида, мы сели в другую карету. Звякнули бубенцы, выехали кареты на Смоленский бульвар, повернули налево, под веселый перезвон бубенцов плавно, но скоро поехали к Даниловской заставе. Я был в пуховом пальто с бобровым воротником, а в одном кармане, завернутая в бумаге, большая стеклянная банка, полная золота, тысяч на пять, а в другом кармане громадный револьвер Маузера. И банка, и револьвер были очень тяжелы, и неудобно было мне с ними.

Едем мы по Зубовскому бульвару, утро еле брезжит, редкий снежок медленно падает, а по тротуару уж валит народ. Сквозь открытое окно кареты слышу: «Вон, богачи в лес повезли закапывать свое золото». А бубенцы заливаются и слышится мерный топот восьми великолепных коней и скрип свежего снега под колесами. Жутко стало мне, а что должен был в это время переживать старик? Эх, поскорей бы уж застава, а там будь что будет. А толпа все гуще валит навстречу, нагоняем все больше разнороднейших экипажей таких же беглецов, как и мы. Откуда только взялись какие-то допотопные повозки: кто на извозчичьей пролетке, кто в розвальнях, и все торопятся как бы до света за город выбраться, а как на грех день оказался базарный.

Подъехали мы к заставе, а там сущее столпотворение. Воза с сеном и соломой заполонили дорогу, навстречу им вереницы экипажей из города, а тут еще наши четверни. Нетерпеливо трясут головами наши кони, не стоят смирно, звон бубенцов сливается с человеческим гомоном, а с Даниловской мануфактуры валит рабочий бастующий народ. Стоим мы и ждем своей очереди, чтобы оплатить шлагбаум. Кареты же наши особенно привлекают внимание, в окна заглядывают любопытные, озлобленные лица, а то и кулак просовывается в самую карету. Сижу я и думаю: «На кой шут захватил я револьвер; когда же наступит момент воспользоваться им? И когда бы он ни пришел, все равно, останутся от нас одни клочья».

Наскучило мне сидеть в карете, вышел я из нее и пошел на станцию, где Степанида должна была уплатить шлагбаумные деньги. Как бабу, затолкали ее, и ничего она сделать не может. Обаяние же бобрового воротника еще не погибло. Лишь я показался, сборщик моментально, не в черед, выдал мне квитанцию. Я мигнул Степаниде, живо забрались мы в свои кареты. Ругнулись ямщики, тронули лошадей. Двинулась наша громада.

Освободились мы от этой станционной кутерьмы, а лошади чисто что поняли – дружной крупной рысью выхватили тяжелые экипажи и помчались по Подольскому тракту. Все осталось позади, и охватило меня радостное ощущение освобождения. Кругом же были мирные поля, занесенные снегом, перелески, лениво падал редкий снег, а по шоссе тянулись отставшие воза, спешившие на базар, и казалось, что все только что пережитое – одно наваждение, и ничего такого и на свете не существует.

В Ивановском отвели нам правый флигель громадного дома. Завтракать позвали нас к Елизавете Сергееевне. Был там и Александр Алексеевич. Пошли расспросы, будто с луны мы свалились. Жизнь же у них шла в полном изобилии и в такой тишине, как будто жили тут в другом государстве. Мы с женой отправились гулять в Подольск за четыре версты от имения. Все было чинно, покойно – и странно было думать, что в 40 верстах кипит, шумит московский котел. Устроились мы в своем флигеле, имевшем комнат десять, как у себя дома и своим хозяйством, но от мира отрезанные, так как железная дорога не действовала, газет не было, и что там творится, никто не знал.

Вдруг, как масличная ветвь на [Ноевом] ковчеге, появилась газета с Манифестом 17 октября. Будто разрядилась гроза! Наша семья сидела в полном сборе, я вслух читал с великим волнением, местами слеза готовилась скатиться на щеку. Думалось: ну, наконец-то и наша матушка Россия вышла на широкий путь реформ и заживет жизнью других европейских народов!

Дня через два-три открылось железнодорожное сообщение и можно было возвращаться по домам. Жаль мне было, что пришлось провести это время в тиши Ивановского, не видав, как Москва пережила эти, казалось, Великие Дни. Однако сильно разбушевались страсти. Манифестом унять их было невозможно. Недели на три хватило впечатления от него. Наружно казалось даже, что все умиротворилось, но подпольным силам нужно было крови. Они не могли помириться, что, устроив такую забастовку, пустив в ход всю революционную машину, вдруг ограничатся Манифестом 17 октября. Нужно было вооруженное восстание: думали, захватив власть над Москвой, захватить ее над Россией. И разразилось это восстание.

Сидел я с братом Васей у себя в столовой после обеда, и услыхали выстрелы где-то в стороне Садовой. Открыли форточку – ясней стало слышно, что палят именно в этом направлении. Что это значило, понять не могли, лишь к утру узнали о вооруженном восстании, начавшемся с сада «Аквариум» на Садовой, близ старых Триумфальных ворот. Узнали, что по всей Садовой повалены за ночь все телеграфные столбы, из них наделали баррикад. Тверская загорожена, Малая Дмитровка тоже. Мы очутились как в ловушке.

Не помню, на этот или на следующий день к Страстному монастырю выехала артиллерия и начала палить вдоль Тверской к старым Триумфальным воротам. Мигом опустела Тверская. Из столовой видно нам было, как народ хлынул в наш переулок и остановился в конце его, чтобы поглядеть из-за домов, как снаряды пролетают. Только раздастся выстрел – люди уж лезут назад на Тверскую. Ничего, конечно, увидеть нельзя было, да любопытство гнало. Поглазеют – и опять за угол, ждать нового выстрела; и так было по всем переулкам, что выходили на Тверскую.

В этой толпе был мой знакомый, соседний с нами слесарь. Он присоединился к толпе и разглагольствовал, размахивая руками, и не остерегся, выпятился далеко. Ахнул выстрел, ему один палец картечью и оторвало. Долго потом плакался, бедняга, на свое любопытство. Такая толчея надоела наконец артиллеристам, выехали пушки вперед и дали по выстрелу вдоль переулков. Попало нашему дому. На счастье, рядом со столовой была дочкина комната, без окон в сторону Тверской. Вот в эту стену и влепилась картечь, а будь тут окна, случилось бы неведомо что.

Наступил жуткий вечер, огней в комнатах зажигать не приказано, а то по ним палить будут. Около нашего подъезда раздалось несколько револьверных выстрелов. Пулеметная пальба слышалась и на Малой Дмитровке, и в стороне губернского земства. Прямо попали мы в осаду. Стены же у нас в коридоре были каменные, толстейшие, туда я своих и поместил. Вдруг прибегает кухарка Фрося, ревет и еле объяснить может: кто-то сказал, что сейчас по домам ходить будут революционеры и опрашивать будут, кто с ними и кто против них. А тут, как назло, как затрещит опять револьвер у самого подъезда. Кругом темно, жуть берет, что же это такое будет?

Одумался я насчет обхода, вижу – бабья болтовня, а Фрося (она была федоровского толку староверка) опять летит и прощенья просит, и прощается, и ревет. Совсем ополоумела. «Да что случилось?» – «Светопреставление началось, уж красные лучи по небу ходят». Что за диво! Пошел я на верхний этаж, где у нас кухня была, и вижу сильное зарево: где-то что-то запалили и, действительно, двигаются по небу лучи прожектора. Потом уж узналось, что поставили его на Сухаревой башне. Намаявшись досыта, решили спать ложиться в складочной комнате, стены были у нее толстейшие и было в ней всего одно небольшое окно, выходившее во двор; с какой стороны ни пали – в него попасть было нельзя. Так на сундуках и расположились, решив с утра пораньше бросить свое жилище и удирать на Смоленский бульвар.

Ушли из дома часов в 7. Я, жена, дочь и бонна. Только как до Бахрушиных добираться будем? Говорят, на Бронной, на Арбате всюду баррикады, не угодить бы в стрельбу. И – о, удивление наше! – на Малой Дмитровке, близ Страстного монастыря, стоят два ваньки[242], самые натуральные наши московские замухрышистые ваньки! Без торга, скорей плюхнулись на них и потряслись к Тверскому бульвару. Только против дома градоначальника оказался кордон. Вежливо попросили нас высадиться, обыскали сани, ощупали, нет ли оружия, спросили, куда едем, и отпустили.

Приехали на Смоленский бульвар без всякой помехи, а там – будто в Подольске – мир и тишина. Василий Алексеевич обрадовался, наскучило старику одному дома с бабами сидеть. Отвели нам с Лидией Васильевной красную гостиную, Лидусю приладили тоже где-то, и, думается, только в это время большая гостиная в первый и последний раз приняла жилой вид. Старик ходил к нам потолковать о событиях и о слухах. Пальбы, даже пушечной, и слышно не было у них.

А к вечеру запылала Пресня, охватило зарево всю округу неба – и страшно, и красиво. Чисто [как] во французский год вся Москва горела! С неделю прожили мы у них. Поехал я домой на разведку. Уж всюду все поутихло, только местами виднелись результаты пушечной пальбы. Так домой и перебрались, и жизнь стала входить в обычные условия.

Урусовы

Познакомившись с семьей Бахрушиных, я получил приглашение бывать у Урусовых. С ними было проще, чем с Бахрушиными, но порядок у них был на манер Бахрушиных. У них тоже бывали дни, когда звали, тоже было меню для обеда с гостями, роскоши не было, но обед с гостями не проходил без «Моризе», то есть легкого шампанского; пилось оно за здоровье Наташеньки и сопровождалось шумом, но он никогда не выходил из пределов благообразия.

Семен Никитич принадлежал к старому, но серому московскому купечеству. В столовой висел у него портрет деда Гавриила Никитича работы Тропинина. Большой, великолепный портрет, но бывший не в почете – его до поры до времени не умели ценить. Дед очень походит на внука, только внук англизировался, а дед – настоящий русак, в длинном сюртуке, как полагается для первостатейного купца, с золотой медалью и никогда не стриженной бородкой. Принадлежали они к Рогожскому кладбищу, но так же, как и у нас, никто не знал, когда они перестали быть староверами.

В Красном Селе, то есть там, где теперь находится район за Рязанским вокзалом, кто-то из Урусовых основал набивную фабрику. Устроилась она на пустыре, принадлежавшему городу. Урусов под фабрику занял шесть десятин. Фабрика его развивалась, железных дорог не было еще, не было еще и шоссе из Москвы в Сокольники, сообщение с Москвой шло по грунтовой дороге, осенью и весной находившейся бог знает в каком состоянии. Тогда дед Семена Никитича вошел в город с предложением, что он устроит шоссе в Москву, то есть на расстояние в одну-полторы версты, а город за это уступает ему в вечность занятой участок земли. Так дело и было кончено.

Почему дела не пошли у отца Семена Никитича, не знаю, о нем он как-то не говорил, но после отцовой смерти Семену Никитичу фабрика досталась уже в упадке. Хотя молодость свою провел бурно, держал рысаков, женившись, жил в их большом особняке при фабрике. Следовательно, средства были еще не маленькие. Был у него брат по матери, ему не родной. Были у этого брата еще сестры, их выдавали замуж, давая маленькое приданое. Братец пропивал [все,] что только в руки попадало. Очевидно, Семену Никитичу наскучило возиться с ним, почему они и разделились. Семену Никитичу пришлась в наследство вся фабрика с землей, а может быть, стал он владельцем ее уж после смерти брата. Только фабрика давно не действовала, а сдавалась в аренду под сахарный завод.

С появлением и развитием железной дороги земля, полученная безденежно, с каждым днем стала приносить все больше и больше, обратившись прямо в золотое дно. Люди платили под склады по четыре рубля за квадратную сажень. Фабрика была перестроена под квартирный дом, особняк отдан под городскую школу, на всякий старый сарай находился арендатор. Поволокли люди Урусову деньги, а он тут женился и остепенился, и стал богатеть все пуще. При своем задиристом характере он, однако, цену деньгам знал, рассчитывал в самых пустяках. Доходило до того, что соображал, как можно куда-нибудь проехать на трамвае: выходило два пути – один, если немного пройти, обходился в пять копеек, а другой, без ходьбы, в восемь, [и он] никогда за восемь копеек не поехал бы. В то же время запас «Моризе» всегда был наготове, хотя и «Моризе» держалось потому, что было дешевле других шампанских. Его жена, пройдя бахрушинскую школу, была такова же. В этом отношении супруги сошлись великолепно.

Разница же с В. К. Шапошниковым была все-таки большая: там все было показное, а тут ничего показного не было. Семен Никитич был радушен, гостеприимен, и нисколько не прятал от людей своей расчетливости, и своего шампанского в салфетки не завертывал. Таким образом, живя по-своему, жили они в свое удовольствие, далеко не проживая доходов. Замечательно, что общества и у них в доме не собиралось. Вышедшая замуж Наталия Васильевна явилась для сестер человеком, к которому они могли выезжать и с которым Лидия Васильевна уезжала за границу.

Для Урусовых же поездки эти были, кажется, единственным, что они любили. Музыка, художества для них не существовали. За границу ездили, право, не знаю зачем. Холостой Семен Никитич попал даже в Испанию. С женой же повадился в Биарриц, а на обратном пути любили на недельку задержаться в славном городке Париже. Даже не из-за туалетов, так как расчетливая Наталия Васильевна устраивалась с ними в Москве; одевалась она хорошо, но все было обдуманно, и на это не тратилось лишней копейки. В Париже просто любили потолкаться по бульварам и кафе. Слабостью Семена Никитича было хорошо покушать, но не дома, где у них все было в аккуратных рамках. Приехав из-за границы, он вспоминал о волованах, утках под прессом и т. п. В музеях, конечно, бывали, чтобы сказать, что Венера Милосская находится в Лувре.

Друзей у них не было, приятелей же у Семена Никитича по Купеческому клубу было много. Каждый вторник обязательно он отправлялся туда обедать, поиграть в карты, досыта выпить шипучки, послушать разных городских сплетен, после карт еще поужинать, когда в клубе, а когда и там, куда завезет лихой извозчик. Бывали иногда загулы – и основательные! Случались они больше летом, когда семья жила на даче и жена не так легко могла узнать, когда супруг вернулся домой. Семейная жизнь шла у них ровно, но, думается, благодаря удивительной выдержке Наталии Васильевны и уменью лавировать по отношению к супругу, который мог иногда из-за какой-либо ерунды поднять невероятный шум.

Прикрыв фабрику, он с кем-то открыл какую-то торговлю, но дело не пошло. Он пошел служить гласным Думы. В это время возникало городское Взаимное страховое общество. Председателем его сделался Николай Павлович Горбунов; благодаря знакомству с Алексеевым и родству с Бахрушиными Урусов попал туда директором и так там и засел, пока не умер Горбунов. На его место попал К. И. Гучков. Урусов и при нем директорствовал. Только с новым человеком пришли новые веяния. В горбуновское время молодое общество оперялось, капитал для него был взят у города, дело велось аккуратно и осторожно. Дело богатело, но медленно, к смерти Горбунова капитал достиг уж миллионов трех. Кроме жалованья, директора стали получать и солидные добавочные. За Гучковым и другие хотели пристроиться к сытному пирогу, который, кроме того, и раздуть хотели, пустив дело веселей, а Семену Никитичу стукнуло уже лет 60, средства и свои, и женины были велики – решил он уйти и пожить в свое удовольствие.

В думских заседаниях Семена Никитича никто никогда не слыхал, да, кажется, и в комиссиях он мало принимал участия. Единственную комиссию я знаю, к которой он принадлежал. Это была комиссия по реставрации и ремонту сильно обветшавшего Симонова монастыря. Кто не знает этого полного поэзии и тишины монастыря, современника Троицкой лавры! Был он когда-то чрезвычайно богат, а потому и обстроился удивительной оградой, сказочными башнями и великолепными храмами. Но в царствование Екатерины были отобраны его обширные имения и угодья, стал монастырь идти к упадку, захирела казна, и не на что стало поправлять разрушавшуюся живопись, рушившиеся стены. Еще в детстве любили мы этот монастырь, стоявший тогда в чистом поле на берегу Москвы-реки, недалеко от нашей Таганки. Замечательно, как Бог хранил эту святыню и один из лучших образчиков русского зодчества. Мало того что отобрали у него средства для существования, а еще в царствование Николая I настроили около него пороховых складов. Благодаря им и город-то в эту сторону почти не развивался. Это обстоятельство в значительной степени служило к украшению монастыря, так как он не присоединялся долгое время к городу, не был поглощен им, и мне пришлось видеть его в его первобытном положении. За все время существования складов не случилось там взрыва, а то погибла бы эта удивительная красота, но стала она гибнуть от бедности.

Тогда случилось чудо. Приходит к Василию Алексеевичу некий купец (забыл я только фамилию) и просит его, чтобы объяснил, как ему быть. Живя где-то в стороне монастыря, видел он его разруху, и обмолвился этот человек: «Если выиграю 200 000, половину отдам на поправку монастыря». В первый же тираж выигрыш пал на билет этого человека. Обещание было дано, хотел бы он его выполнить, да жена, дети восстали: «Мало ли что говорится! Не все делается» – и смутили его. Пришел он вот спросить Василия Алексеевича, как быть. Василий Алексеевич, конечно, высказался, что пятиться не приходится, обещал, значит, и отдувайся. Деньги были внесены в город, и началась реставрация. Заведовала ею комиссия, в которой принимал участие Урусов. Не думаю, чтобы он принимал в ней большое активное участие, а присутствовал в ней как именитый гласный, так сказать, для кредита, хотя в построечном деле смыслил. Строиться ему приходилось нередко, и под руками был такой наставник, как Василий Алексеевич.

Вообще же надо сказать, что Урусов прожил свою жизнь так, что ему действительно можно было позавидовать. Как-то ему с женой во всем все удавалось, а потому и задумываться ему никогда не приходилось. О болезнях у них в семье даже и слышно не было, материальная сторона без особых хлопот с каждым днем только улучшалась. Даже неудача с домом – и та принесла ему денежную пользу.

Стал он себе строить особняк в Денежном переулке[243]. Особняк большой. Взял он себе в архитектора немца, желавшего удивить Москву фасадом, и сделал такие карнизы, что они от стены торчали на 20 аршинов с четвертью. Нужно было такую тяжесть повесить в воздухе на железных балочках. Красивого только не получилось. Красоты и в самом доме не оказалось. Как-то он весь разбился на части и общего вида не имел. Парадная лестница из мрамора, в коврах, упиралась в коридор, деливший дом на две половины. Словом, вкуса тут не проявилось, хоть и хотели сделать все очень хорошо. Неудачным же вышло отопление. Сидим, бывало, в столовой, а по полу точно поток холодного воздуха несется, ноги окоченеют до колен. Сами они в валенках принуждены были ходить.

В этой же столовой случилась беда, принудившая Семена Никитича дом продать. Дело было летом, в доме жила только мать Семена Никитича, милейшая старушка Вера Ивановна. Напившись утром кофе, ушла она к себе и слышит невообразимый грохот в столовой. Бросились туда, а там настоящий хаос. Вся потолковая лепка и штукатурка обрушились, что переломалось, что разбилось – вид ужасный. Потолок же был сделан в виде перекрещивающихся в сетку толстых балок[244], все они были лепные и представляли большую тяжесть.

Приехал Семен Никитич с архитектором и стали доискиваться причины, и нашли, что меролиус забрался в обшивку потолка, разрушил накат и балки. Лепка, прикрепленная на гвоздях, представляя большую тяжесть, не будучи больше удерживаема гвоздями, и свалилась. У меня на даче погнили полы благодаря сырости в подполье, а как это могло случиться на чердаке, было довольно удивительно. Произошло же это потому, что архитектор перемудрил. Вместо обычной завалки накатов землей, он пожелал накаты замазать толстым слоем пробковых опилок, вмешанных в алебастр. Так должно было быть для балок легче и для глаза лучше, так как весь чердак обращался в одну площадку, как тротуар[245], плотную и не пыльную, словом, чудо как хорошо. На деле же алебастр на поверхности затвердел, воде выхода не было, она и впиталась в дерево, покрытое с другой стороны алебастровой лепкой.

Что было делать? Прошел только год, как Урусовы поселились в новом особняке. Семен Никитич, прося не разглашать случившегося, сейчас же принялся за ремонт. Были положены новые балки, все было сделано заново, потолок расписан по-старому, и к зиме все было так, будто ничего не случилось, и он приступил к продаже дома. Он обошелся ему в 100 000, а нашелся фабрикант Павлов из города Павловска, тот отсыпал за дом 130 000 – и дело было в шляпе. Потом Павлов засадил на ремонт еще 80 000, а Семен Никитич построил себе дачу в Горках.

Купеческая жилка сидела в нем глубоко, и своих интересов он никому в обиду не давал. Помню, был я, [будучи тогда] женихом, у него в гостях. Родственник его, Н. В. Яковлев, имевший аптекарский магазин, перехватил у него 500 рублей, выдал вексель. Пришел срок, он его не уплатил. Срок был в тот день, как я был у него. Семен Никитич злой ходил по кабинету и, сжав свои маленькие руки в кулаки, говорил: «Это черт знает что! Будто не знает, что я с него шкуру сдеру». Правда, шкуру он с него не содрал, но после этого Яковлев исчез, лет пять не видел я его у Урусова. Хорошенькое, должно быть, было объяснение. Какого-либо очевидного проявления добра я от него не видел, но и зла он не делал. Говорили даже, что человек он добрый. Добрый, может быть, он и был, но по отношению только к некоторым людям, имевшим к нему отношение.

Бонна его сына вышла замуж за его племянника. Был он просто приказчиком у кого-то, средства были очень маленькие, а сифилисом был нездоров. Вот эту Эльвину Ивановну он поддерживал, но почему допустил эту свадьбу – это вопрос. Может быть, потому что сам когда-то усиленно лечился от этой болезни. Он-то, обладая большими средствами, мог хорошо и лечиться. А этот маленький человек народил ребят больных – и ох как тяжко приходилось бедной Эльвине Ивановне и с детьми, и с супругом!

Случилась с ним и другая неприятность, денежного характера. Была у него сестра не родная, замужем за доктором же. Давно вышла она замуж. Осталось три дочери после ее смерти. При замужестве получила свое приданое, а когда умер отец, выдала расписку, что от наследства отказывается. Дочери ее росли, ни одной и в голову не приходило, что мать могла отказаться от наследства только за себя, а не за детей. Две достигли совершеннолетия, к младшей же присватался некий писатель Емельянов-Коханский. Он разобрался в родстве невесты к богачу Урусову и надоумил ее подать в суд прошение о взыскании с него ее части наследства. Оставалась только неделя до ее совершеннолетия, когда она, как ее сестры, теряла свои права.

Как гром грянул над Семеном Никитичем, никак не ожидал он такого происшествия! Уж 20 лет, как умерла сестра, все давности прошли, и вдруг судбище. За эти 20 лет земля его так возросла в цене, что просто неизвестно, во сколько мог выразиться иск. И возникал вопрос, по какой же оценке будет он расцениваться – по той ли, когда умер отец, или по современной? Аж скрутило нашего Семена Никитича, стал раздражительный, злой, и только и разговора, что о штуках Коханского. Мало того что племянница предъявила иск на землю, стал он докапываться до движимости, до каких-то образцов и разных вещей. Урусовский норов весь тут вылез: взял адвоката, начал судиться, кричит – шантаж! А Коханский, надо думать, на скандал и бил. Семену Никитичу прямо зарез пришел. В первой инстанции дело проиграл, пошло дальше, года два тянулось судбище, совсем оно извело своенравного, избалованного человека. Постепенно разговоры у них об этом деле затихли и кончились. Пошел упрямец на компромисс. Стал торговаться, и пришлось-таки отвалить 15 000. «Ведь вот, – говорил, – какой мерзавец, шантажист нашелся, а еще писатель! Хорошо, что другие-то сестры уросли, а то он и их научил бы. Да и тут подвезло, вместо 45 000 отделался 15 000».

Сильно расшатало это дело его нервы, чаще стал ездить за границу – и ничего, успокоился и отлично поправился, особенно после того, как в Кёльне какой-то знаменитый дантист за 900 рублей сделал ему челюсти, и стало ему возможно опять хорошо покушать, а то желудок портиться стал.

Было ему уж 63 года, когда жена его задумала строить новый дом. Для этого купили землю за Москвой-рекой, позвали уж другого архитектора, представившего проект дома на две квартиры. Нижняя, с подвальным этажом, назначалась для Урусовых, а верхняя на случай, когда сын женится, а пока можно было отдавать внаймы. Теперь фасад предполагался в стиле Людовика XIV с мраморной штукатуркой, за оградой из пик с позолоченными остриями. Фасад был очень хорош, но внутренность дома, по-моему, опять не удалась. Входил ты в большую переднюю, которая холла из себя все-таки не представляла. В эту переднюю выходили двери и из кабинета, и из гостиной, и из столовой, и из коридора, где были жилые комнаты. Может быть, это было удобно, но вида у дома не было никакого. Дом строился любовно, а обставлялся заботливо.

К этому времени Семена разобрала охота к картинам, покупавшимся на выставках; из Италии прибыли мраморные статуи, завелась библиотека, и мебель, и всякая штука. Глядя на нас с женой, Наталия Васильевна покупала фарфор, набралась пропасть дареного серебра. Словом, от обстановки того времени, когда я познакомился с ними, не осталось и следа, но недолго прожил Семен Никитич в своем дворце[246].

Был опять Новый год, встречали мы его у Щеславских. Шла война, наступал 15-й год. За ужином сидели мы рядом. Семен Никитич был кисловат, не было его обычного задору и шуток, я это заметил и спрашиваю: что он не в духе? «Да что-то все ухо колет, должно быть, простудился». Но ничего, Новый год встретили. Ухо же продолжало болеть, дальше – больше, образовался нарыв. Не обратился Семен Никитич по своей обычной расчетливости к Беляеву или Степанову, которым надо было платить по «четвертной», а ездил к нему докторок из Бахрушинской больницы, да и был ли он специалист по этим болезням? Но платилось ему по «трешнику». День ото дня все становилось хуже, в конце января догадались позвать Беляева, только было уж поздно, нарыв добрался до мозга, прорвался, и Семен Никитич умер 31 января. Позвонили мне по телефону, приехал я к ним. Лежал он уж одетый на своей кровати со связанными на груди руками, как-то поперек. Показался он таким маленьким, жалким, смирным, а давно ли весь он кипятился, коли было что не по нем, давно ли задиристые шутки сыпались с его языка. Часто употреблял он выражения: «Эх, Феденька, на последней дыре свищем», или: «отворотясь не наглядишься». Действительно, на последней дыре просвистал он под конец свою жизнь. Просто из глупости какой-то умер.

Да, правду сказать, и тут ему подвезло. Россию он любил и был чисто русский человек, а в это время война определенно стала делаться для нас неблагополучной. Жизнь же свою прожил так, как будто на лодочке прокатился. Было ему уж лет 66. Как бы жил он дольше в таких годах при наступивших потом событиях. Большевики ворвались в его дом чуть ли не в первый и выгнали на улицу ни с чем бедную Наталию Васильевну. Деваться было ей некуда, и пошла к брату Николаю Васильевичу, давшему ей приют, а потом оказалась она где-то в подвальной квартире и наконец на даче в Химках. От одного этого события разорвалось бы сердце Семена Никитича, так крепко державшегося за свое добро.

В смысле нашей семейной бахрушинской жизни Семен Никитич был человек благожелательный. Меня старик, очевидно, любил больше других зятьев. Выражалось это в более приветливом обращении. Но если он желал с кем-нибудь посоветоваться, то обращался к Семену Никитичу, может быть, потому что в годах [между ними] была не очень большая разница, а с Верой Федоровной был он почти ровесник.

Он являлся посредником между Колей и отцом. Как старик сына ни любил, и как Коля ни старался не доводить отношения до раздражения, однако при очень большой разнице лет и разнице образа жизни без трений у них не обходилось. Старик дал сыну все, что было во власти миллионера дать, но устроить его жизнь, направить ее он не умел, да и времени не было – своих дел было столько, что дай Бог управиться! Вот тут-то Семен Никитич и был буфером: поговорит с отцом, потолкует с сыном – и углы сглаживались. Но и не в одних семейных делах Урусов был полезен старику.

Когда надо было выступать на торгах по имению Келлер, покупщиком явился по поручению Василия Алексеевича Урусов. Нужны ли были лошади – опять Урусов выступал на сцену. В молодости сильно охотился он по этой части и в лошадях толк знал, только сам на них ездить не мог. Много раз били его лошади и нагнали такого страху, что, когда я познакомился с ним, он не мог ездить даже на мало-мальски порядочном извозчике. Вероятно, бурно проведенная молодость оставила в нем такое нервное расстройство. Мало того что не мог он ездить на хороших лошадях, он совершенно не переносил вышины, и когда на Кавказе оказался на военно-осетинской дороге, забился головой в спинку экипажа, чтобы не видеть, по каким кручам ехал.

Вообще же покучено было на его веку так, что он сам говорил, что из его компании молодости остался в живых один он, ближайшие же собутыльники поумирали давно. Был еще жив Кондратий Шапошников, но тот был воздержанный, я же знал его как совершенно больного человека, вечно мучившегося со своим катаром. Богатырское было у Семена Никитича здоровье, даже сифилис не сломил его окончательно, сказавшись только в самом конце жизни. Говорили мне доктора, что для сифилитиков особенно опасно бывает воспаление уха и что часто они кончают, как Урусов. Еще у него была беда: дрожание правой руки во время писания, пришлось учиться писать левой; а что было странно – рюмку с водкой он не мог левой рукой донести до рта, зато правая справлялась с этим делом отлично.

Потребовался старику душеприказчик – назначил Семена Никитича. Словом, по деловой части Василий Алексеевич считался с ним. У старика был обычай посоветоваться, советником был Урусов, но старик все-таки делал всегда все по-своему. Наташенька в этом отношении была тоже ближе к старику. Она было деловита и практична, что по душе было старику. Но нас с Лидией Васильевной он любил больше, может быть, именно за то, что этих качеств у нас было меньше. Бывало, замотает головой и скажет: «Ах, Федя, Федя», и засмеется. В смехе и словах его не было упрека, а, пожалуй, даже одобрение. Чересчур уж были они с Урусовым практичны.

Наталия Васильевна, говоря с ним, говорила голосом тоненьким, улыбалась улыбкой деланой, казаться старалась искренней, а сорвалось однажды у нее с языка в разговоре со мной: «А как бы из-под родителя мешки повытаскать?» (точные ее слова). Чувствовал старик в ласке старшей дочери неискренность, знал, однако, что она неглупа, обладает сильным характером. Знал тоже и то, что ничего она с ним сделать не может и ничем не принудит сделать того, чего он не захочет. Поэтому относился к ней ровно и спокойно, а она лебезила перед ним. Может быть, лучше нас понимала она, что отец доживает последние дни, и ездила к нему будто навещать, а на деле, думается, узнать что или принять какие распоряжения. Какие беседы были между ними, Бог знает. Полагаю, что нечего было ему ей сообщать, так как все свои пожелания высказал он в очень подробном и дельном завещании и распоряжении по части похорон. Одно только передала она: в разговоре старик сказал, что Бог сотворил с ним чудо – сколько он ни отдавал, а состояние его цело. Я не видел и не знаю, какой был у него баланс, но, подсчитывая, что осталось после него, надо признать, что состояние не уменьшилось после раздела братьев, а, пожалуй, даже увеличилось. Думаю, что средства его ко дню смерти выражались цифрой, близкой к четырем миллионам, по разделу же получил он что-нибудь около трех с половиной.

В Урусове не было лести и желания подмазываться к старику, он просто его не любил, но семейные отношения требовали приличия, и этой нелюбви он не показывал. Во многом со стариком они были различны, но в смысле кулачества сходились. Урусовское кулачество служило только его эгоизму, а стариково, как-никак, принесло человечеству великую пользу. Ведь нужно же считаться с тем, что добро, сделанное семьей Бахрушиных, обслуживало в течение многих лет около четырех с половиной тысяч людей ежедневно. Урусов за свои 66 лет, несомненно, помог нескольким человекам, а когда умер, то и завещания после него не осталось. Все по закону перешло к его сыну и вдове, и ни одна душа не поживилась от его богатства, а было оно велико. Полагаю, что ко дню смерти Семена Никитича у него вместе с женой было не меньше 2 000 000 рублей.

Старик, зная Лидию Васильевну и меня, знал, наверное, что под крышей нашего дома никогда не промелькнуло мысли «вытаскать из-под него его мешки». Лидия Васильевна никогда не лебезила перед ним, а еще иногда сцеплялась из-за брата, которого любила чрезвычайно. Отец любил ее тоже, и думается, что эта общая любовь близила старика с Лидией Васильевной, хотя не умел он как-либо оформить эту близость, но чувствовалась она чутьем. Младшая дочь, Мария Васильевна, считалась любимицей Веры Федоровны, отец относился к ней как будто так же, как и к другим дочерям, но опять-таки чувствовалось как бы некоторое равнодушие к ней.

К концу же жизни стариков вышло так, что старик из чувства справедливости обеспечил младшую дочь несравненно лучше старших двух. А Наталия Васильевна своим тонким голоском и улыбкой сумела мать приручить к своим рукам, и Мария Васильевна отошла на второй план. У отца Наталия Васильевна ничем не поживилась, у матери много ей выудить не пришлось, однако при жизни еще она отдала ей самые свои драгоценные украшения в виде жемчужных груш в серьгах и брошь с одной жемчужиной, длиной в целый вершок. Мария Васильевна получила большой бриллиантовый цветок, а жена моя – маленькие бриллиантовые серьги, оцененные в 800 рублей. Громадное отцовское состояние было разделено без малейших трений, большое состояние Веры Федоровны поделилось так же, а эти сравнительно ничтожные вещи внесли чувство обиды по отношению к матери и неприязненности по отношению к старшей сестре, сумевшей выманить их у матери, чем поставила ее в досадное положение к двум другим дочерям. До этого инцидента отношения наши к Урусовым были исключительно дружественны, а тут жена моя, обладавшая характером бесхитростным и честным, совершенно изменила отношение к сестре. До сих пор сестра была для нее лучшим другом и наставником во всем, а тут Лидия Васильевна совершенно охладела к ней. Мои резоны, что из-за таких мелочей стоит ли порывать такие исключительно добрые отношения, не помогли. Нитка оборвалась, и хоть узел был завязан, однако он давал себя чувствовать постоянно.

У Семена Никитича была жива мать, худенький скромный человек. Когда я познакомился с ними, было ей уж лет под 70. Всегда она была приветлива и мила. Жила она где-то в дебрях урусовских квартир. Тихо появлялась она к столу и садилась на председательское место. Редко бывало ее слышно. Семен Никитич со своим задиристым норовом не забывал подшутить над ней. Какое-либо значение в доме она уж давно потеряла. За столом Наталия Васильевна предоставила ей первое место, и тем весь почет и ограничивался. Старушка, бывало, сидит и вяжет свой чулок, и мало кому до нее дела. Уезжая часто за границу, мы подкидывали свою дочь Урусовым, и за эти пребывания «старый и малый» сделались большими друзьями, играя в карты и коротая время, как умели. Шло время, перестала она ездить на дачу, так как лесной воздух своим ароматом стал ей противен, потом стала путать карты, терять ключи или свою работу. Мучается бедная старушка в поисках, сердится, обвиняет весь дом, полагая, что насмехаются над ней, и чем дальше, стала больше впадать в детство и наконец совсем перестала показываться на люди.

Урусовы, уезжая часто за границу, оставляли ее на попечение горничной Агаше, как крепостной, преданной им. Один раз Агаша куда-то отлучилась в большой квартире, а старушка слезла с кровати да в одной рубашке и ушла из дома. Хорошо, что квартира их была во дворе и далеко уйти она не успела. Все-таки, когда Агаша спохватилась и бросилась в погоню, Вера Ивановна дошла уже до улицы, и оттуда пришлось водворять ее на место. Временами бывало ей очень худо, ждали, что вот-вот умрет, а она возьмет и поправится. Однажды стало ей особенно худо, мы с Лидией Васильевной решили телеграфировать Семену Никитичу за границу. Они были уж на пути домой, поторопились вернуться, тем временем мамаша опять отошла. Недовольны остались Урусовы, что зря сорвали их с места, и поручили в следующую поездку родственнику их, А. М. Горбачеву, заботу о доме и матери. Стало ей совсем плохо. Горбачев шлет телеграмму за телеграммой, а старушка на этот раз взяла и скончалась – сынок и не побеспокоился приехать на похороны. Вернулись они, как и предполагали. Так одинокую старушку и похоронили чужие люди. Правда, Горбачев похороны устроил совсем по-хорошему. Я был на них, и странно было после нескольких лет, как не видел я Веру Ивановну, опять увидеть ее, худенькую, скромную, в гробу. Совсем она не изменилась.

После возвращения из-за границы Наташенька привезла Лидии Васильевне на память о мамаше серебряную сахарницу, а дочери серебряный стаканчик. Интересно было в этих вещах то, что они составляли почти единственное достояние старушки. В разное время то тому, то другому раздала она свое малочисленное добро. Это же серебро было ее родовое и было елизаветинского времени. Себе Наташенька оставила другую такую же сахарницу. Этот презент очень тронул нас, несколько удивил, и мы сделали вывод, что Наталия Васильевна сама не знала, какие хорошие и редкие вещи отдала нам. В их вкусе были вещи новые, блестящие и с выкрутасами.

У Урусовых был единственный сын, Коля. С лица походил он на мать, а по нраву – на отца. Когда с ним ходили гулять, то надо было зорко следить, чтобы он не сцепился на улице с какими-нибудь мальчуганами. Ужасная была у него охота подраться. На этот предмет в кармане у него было несколько пятаков, заберет их в кулак и как поравняется с мальчуганом – трах его по морде. Гулял-то он с гувернанткой, которая не всегда могла отвратить подобное нападение, а если оно уж случилось, то приходилось выручать питомца, а потом уж его наказывать. У мамаши был этот юнец в ежовых рукавицах. Особенно наблюдалось за ним в смысле еды, так как желудок его часто баловался. Наконец он вырос, кончил Александровское коммерческое училище, уехал в 1905 году в Германию, в Карлсруэ, поступил там в политехникум, изучая химию; кончив там, перебрался в Страсбург и перед самой войной получил звание доктора химии.

Мало знаю я об его студенческих годах, но из немногих его рассказов видно, что эти годы жил он как настоящий немецкий бурш[247], даже и в лице у него, и в манерах появилось что-то немецкое. Пока он учился, умерла Вера Федоровна и завещала внукам по 5000. Николай был уж совершеннолетний. Впервые попали ему в руки крупные деньги. Будучи студентом, сейчас же купил он себе гоночный автомобиль, проходивший больше 100 километров в час. Сдал экзамен на шофера и принялся гонять. Приехал к нему папенька проведать, как сынок поживает. Николай предложил покатать родителей по окрестностям. Те согласились, выехали за город. Сынок как запустил машину, Семен Никитич чуть не умер, потом рассказывал мне: «Летим так, что кажется, машина стоит, а вся дорога несется на тебя. Кричу, прошу, а он только пуще валяет». Захотелось сынку родителя попотчевать, да, должно быть, забыл, что тот и на порядочном извозчике ездить боялся. Но ничего с Семеном Никитичем не стряслось, только страх его взял, что сынок расшибется когда-нибудь. Вернувшись домой, стал машину хвалить, так ему понравилась, что купить ее у сынка захотел, давал, наконец, двойную цену, проговорившись насчет цели покупки: «Бери, сынок, двойные деньги, только брось эту бешеную охоту». Сынок не согласился, успокаивая отца, что ничего худого не случится. Так родитель и уехал, машина осталась у Коли, он еще и вторую завел. На счастье, успел он закончить свое образование в тот момент, как грянула война. Не до машин было, бросил он их в Страсбурге да домой; так машины и пропали.

В Москве пристроился к заводу для изготовления взрывчатых веществ, пробыл там всю войну. А в 17-м году во время революции, летом, объявил мамаше, что жениться собрался, а невесту нашел с такой фамилией, какой мы и не слыхивали – Ницогло. Опустила голову мать, понятия не имела, что за семья такая. А сынок уж вырос – хоть и пыталась она и теперь не давать ему третьего стакана чая, и ограничивать его, где находила нужным, для охранения здоровья. Парень вышел неплохой, да грубоватый, с плеча стал осаживать маменьку, а в этом вопросе уж и говорить ей ничего не оставалось. Вся чисто съежилась, надела серое траурное платье, да в нем на свадьбе и пировала, не подарив невесте ни камушка из своих громадных бриллиантовых запасов. Тут отец в ней сказался: бахрушинское Бахрушиным служить должно, а Ницогло пусть еще выкажется, что заслуживает это добро на себя возложить.

17 сентября 17-го года была свадьба, безалаберная какая-то, в их доме на Кузнецкой улице. Война, революция, предчувствия октябрьского переворота носились в воздухе, и свадьба носила характер какой-то революционности, и не было в ней того благообразия, как в наше время. Немного больше чем через месяц пошел большевистский переворот. Меня уж в Москве не было, а их выгнали на улицу.

Когда Коля еще мальчиком был, поступила к ним в гувернантки эльзаска Антуанета Хофеле. Длинная, худая, очень некрасивая. У Урусовых, писал я, общества никакого не собиралось, кроме сестер да двух-трех приятелей Семена Никитича. Он любил, чтобы в карты поиграли у него, пообедали, любил угостить, но Наталия Васильевна носила в себе свою домашнюю школу. Разводить дома такую канитель не любила, почему без сопротивления допускала обеды по вторникам в клубе и на загулы смотрела сквозь пальцы. Только бы супруг доволен был. Чтобы дома не канителиться, любили они в «Эрмитаж» обедать ездить – и опять все в родственной компании.

У гувернантки же оказался целый рассадник приятельниц – эльзасок и француженок. Они ее навещали и, конечно, знакомились с Урусовыми. Сама Антуанета оказалась редко хороший человек. У Наташеньки же никогда не было близкого друга; живя вместе, воспитывая одного ребенка, они так подружились, что стали просто неразрывными. Благодаря этому друзья Антуанеты стали и урусовскими друзьями. За этими иностранками появились уж и другие иностранцы, на манер фабриканта Симоно, Миллера, Дее, и в конце концов у Урусовых образовалась целая иностранная колония. Брат Антуанеты, занимавший должности гувернера, тоже стал бывать у них и оказался тоже очень хорошим человеком. Незаметно Урусовы стали отделяться и от своей коренной компании, на грех случилась тут еще история с тещиными драгоценностями, и мы стали видеться значительно реже.

Между тем бедная Антуанета стала сильно прихварывать, обнаружился какой-то процесс в почках. Наташа ходила за ней, как за своим ребенком, но ничего не помогало, тогда доктор Таубе, наш всеобщий доктор, заявил, что в Москве ей не поправиться, надо ехать в Египет на всю зиму. Урусовы снарядили ее, снабдив деньгами. Антуанета поселилась в Хелуане. В тот же пансион, где жила она, приехал из Ремшайда немец лечить свою подагру. Было ему за 50 лет. Немец богатый, холостой, а Антуанете было, вероятно, уж лет 40, очень была некрасива, да еще и почками больна. Вот с этим немцем и стала она коротать время, да так они сошлись, что, когда Антуанета в Москву вернулась, побывав по дороге в Берлине, где Израели определил, что у нее в почке камень, немчик этот по фамилии Бальд так о ней соскучился, что прислал письмо, что жить без нее не может, а потому предлагает пожениться. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Пришлось Антуанете жестоко захворать почками, не имея никаких возможностей, попасть вдруг в Египет и найти там суженого.

Семен Никитич здорово прохаживался над ней, донимая египетским женихом, а он вдруг после Рождества объявился в Москве, сильно пришелся по душе Урусовым, да и нам тоже, и в один прекрасный день свадьба состоялась на квартире Урусовых по лютеранскому обряду. Между прочим, ее католический патер никак не соглашался на ее брак с лютеранином и требовал, чтобы она отказалась от своего решения, почему, обвенчавшись у лютеранина, они пренебрегли католиком. После свадьбы на другой день Бальды укатили в Висбаден, где он и водворился, бросив свои ремшейдские дела. Он обладал такими средствами, что желал жить рентьером[248], и таким образом Антуанете улыбнулось счастье полной улыбкой, так как сам Бальд оказался отличным человеком. Вскоре Израели сделал ей операцию, вынув при этом из почки камень с орех величиной, обросший колючками, как еж. Как надо было страдать в сожительстве с таким чудовищем!

Благодаря этому происшествию мало того, что у Урусовых завелась в Москве иностранная колония, они стали еще чаще исчезать из Москвы, совершая с Бальдами поездки то в Египет, то на Мадеру. В Москве же у них не оставалось и заботы о сыне, так как в это время он учился уж в Германии. Для сына нахождение Бальдов в Висбадене было исключительно удобно, так как всегда мог он или они проехать друг к другу и в случае какой нужды оказать ему помощь, так удивительно складно устраивалось все и всегда у Урусовых.

Летом Бальды приезжали к Урусовым на дачу и жили вместе с ними в Горках. В год [начала] войны Бальды вдруг против обыкновения поднялись в начале июня и уехали домой. Недели через две разыгралась война. Было это довольно удивительно, так как в Москве в это время никто еще об этом не думал. Видно, кто-нибудь, может быть германский консул, предупредил его, чтобы уносил ноги. С тех пор мы больше не виделись, а года два назад и сам Бальд скончался, прожив с женой лет 18. Она продолжает жить в Висбадене все в той же квартире, но благодаря войне состояние их улетучилось, и она сильно нуждается, и Наташенька не может прийти к ней на помощь, так как ей приходится, вероятно, еще хуже.

Брат Антуанеты Луи жил последнее время у Заусайлова, великого коммерсанта, разбогатевшего, как в сказке. Как удалось Луи выбраться из России, не знаю, но оказался он в Эльзасе и принялся управлять их фруктовым садом близ Хотштата, только от трудов праведных не наживешь палат каменных. Трудно, трудно пришлось ему это хозяйство, и теперь он устроился переводчиком где-то в Рейнском районе. Заусайлов-старик умер, один сын стал большевиком, другие рассыпались по Европе. Одно время слышно было, что они в Чехо-Славии, а мать их за кого-то и замуж вышла.

Завещание В. А. Бахрушина

Мало-помалу здоровье Никса стало улучшаться. Дошло дело до того, что с ним стало возможно говорить на расстоянии двух-трех аршинов, галлюцинации пропали. Он завел себе прекрасных лошадей, экипажи, начал кататься.

Однажды, под самое Рождество, зазябшая молодая лошадь вечером на Девичьем Поле, испугавшись чего-то, опрокинула высокие сани – он вывалился и, тащась на вожжах, ободрал себе лоб и одну бровь об обледеневшие камни. В это время у нас была зажжена елка. По телефону сообщили мне об этом происшествии, прося скорей вызвать Постникова. Постников по случаю всенощной в больнице сам приехать не мог, а командировал Александра Александровича[249]. Мы съехались с ним у ворот бахрушинского дома. Никс, весь в крови, лежал в своей уборной на диване. Александр Александрович сейчас же приступил к делу, я оставил их одних. Вышло так, что Александр Александрович был тоже страстный любитель лошадей. Обмывая Колины раны, он занимал его рассказами о своих происшествиях, потом приступил к зашиванию сильно изорванной брови. За все время этой процедуры Николай не издал ни одного стона. Провозившись чуть ли не целый час, А. А., забинтовав Николая так, что остался у него только один глаз и возможность дышать носом, стал прощаться, радуясь, что встретил такого стойкого коллегу. Он выразил надежду, что они еще вместе будут гонять лошадей. Смешно было на другой день, когда по случаю Рождества мы все собрались к Никсу обедать, смотреть, во что Коля обратился к празднику. Он же шутя относился к своей беде и слушать не хотел, когда мы говорили ему, что хорошо бы он сделал, кабы освободился от таких молодых лошадей, а то они снесут ему голову.

Это был уж не первый случай, что они его вываливали, но до сих пор все обходилось благополучно. Нет, не успел Александр Александрович окончательно освободить его от повязки, как он опять принялся объезжать своих любимцев. Он целиком предался им. Было их у него шесть штук, одна лучше другой. Работы дать он им не мог, а кормили их великолепно, конечно, они и бесились. В дни, когда Никс не мог выходить, конюхи выводили ему лошадей из конюшни, он же сидел у окна в зале и любовался, как гоняли их на корде. Это бывало настоящее цирковое представление. Кучеры, конюхи, дворники принимали в нем участие. Конечно, Никс показывал этих питомцев и своему новому товарищу по охоте, Александру Александровичу.

После шести или семи месяцев, как Николай разбил себе физиономию, Александр Александрович на даче вздумал верхом объездить лошадь. Он вскочил на нее и погнал, лошадь же, никогда не служившая под верхом и оказавшаяся весьма дикой, сшибла его с себя и начала топтать ногами. Несмотря на все меры, принятые Постниковым, бедный Александр Александрович скончался дня через два. Прямо не верилось, что этот цветущий, вечно румяный, сильного сложения человек мог погибнуть от такой причины.

Даже такое трагическое происшествие не отбило у нашего Никса охоты. Он продолжал нянчиться со своими лошадьми, как с малыми детьми. От бездействия и перекормки стали они хворать, пошли в ход ветеринары, отправляли их на лето на поправку куда-то в имение. Словом, неудачная жизнь Николая нашла выход в привязанности к этим благородным животным.

Думается мне, что завещание отца имело очень большое значение на то обстоятельство, что Никс допустил к себе врачей. Раньше он не мог думать о них, подозревая в них отравителей. В завещании же было сказано, что если к 40 годам он будет в обладании своих душевных и физических способностей, то он получит в полную собственность все то, что было назначено ему по завещанию. Таким образом, если бы он к этому времени не оказался в обладании своих способностей, его наследство должно было уйти от него. На такой случай отец дал точные указания, как оно должно было быть употреблено на благотворительные дела, причем ему на дожитие назначались какие-то доходы.

В этом завещании было интересно то, что в случае смерти Николая раньше сестер им определялось процентов десять со всего его наследства, если же умирала какая-либо сестра раньше Николая, то дети ее уже не считались наследниками и ее часть присоединялась к общей массе наследства. Этот пункт завещания Василия Алексеевича до некоторой степени обнаруживает его отношение к его потомству. Он считал себя обязанным по отношению к своим детям поступить настолько прилично, чтобы никто его упрекнуть не мог, а что касалось внуков, то уж до них ему дела не было.

Зная содержание завещания, мне думается, что Николай преодолел свою боязнь к врачам и взялся за лечение, которое, слава Богу, принесло громадное облегчение. Он абонировался на оперу и балет, взяв ложи бенуара, куда мы все и съезжались чуть ли не каждую неделю, он же появлялся среди нас, опять расчесанный, в смокинге, напоминая прежнего Никса. Когда ему стукнуло 40 лет, в тиши, так, что и я этого не знал, была созвана комиссия для установления его душевных способностей. Она признала его здоровым, и он вступил в свои права по наследству. Конечно, в комиссии никому не пришло в голову предложить ему пообедать вместе, хотя бы в «Эрмитаже», тогда, пожалуй, она усомнилась бы в правильности своего решения, так как эта странность так у него и осталась. Он продолжал есть только с А. Е. Вальдановой, а когда давал свои милые обеды, то присутствовал на них лишь как гостеприимный хозяин: переходя от одного к другому, он даже не присаживался за стол.

Сколько получал он доходу, думается, он и сам не знал, а простирались они, пожалуй, тысяч до полутораста в год – цифра громадная! Проживал же он со своей конской охотой в большом особняке с большой челядью не больше 50–60 тысяч рублей. Да и тех, вероятно, девать было некуда. Началось продолжение деятельности отца. Он был выбран старостой церкви дома бесплатных квартир. Церковь была совершенно новая, не расписанная, он велел расписать ее, что должно было обойтись в значительные деньги, так как дело это было выполнено прекрасно.

Он не оставил заботы о больнице: за его счет родильный дом был увеличен, устроен рентгеновский кабинет. Городской голова Зарайска прямо прилип к нему, и за его счет была устроена целая женская обитель под Зарайском. Только Николай делал свое дело так шито-крыто, что и сестры не знали о его делах, и лишь стороной, через П. Р. Никифорова, отцовского секретаря, мне приходилось узнавать о них. Узнав о бедности какой-нибудь семьи или человека, он посылал Вальданову на разведку и через нее помогал людям. Мало того, что по природе был он чрезвычайно добрый человек, но в его действиях был тот же расчет, что и у старика при последнем пожертвовании. Он положительно верил, что его отмолили, что поправлением здоровья он обязан больше богоугодным делам, чем докторам.

К нему в доверие втерся поп Иван Иванович Кедров, который даже стал говорить ему «ты». Этот поп, еще молодой, очень либеральный, сбежавший однажды с места своего служения в больнице на голод в Самарскую губернию, был чрезвычайно энергичен. Только бегство это ему сильно повредило; видно, кто-то об этом донес митрополиту, который неожиданно нагрянул в больницу, попа не оказалось, бегство выяснилось, попа сместили, и он остался за штатом. Что было делать попу? Он решил создать новый приход, не имея ни гроша денег. Живя в больнице, он знал, что Сокольничий район сильно растет, а кроме больничной церкви и церкви в Боевской богадельне[250], приходских церквей поблизости нет. Он решился строить новый храм, который и заложил при въезде в Сокольники с левой стороны. Храм задумал он громадный, в новогородском стиле, со множеством маленьких куполов[251]. Такого в Москве еще и не было. Постройкой этого храма, можно сказать, он воздвиг себе чудесный памятник. Где взял он денег, Бог его знает! Думается, что большую часть дал ему наш Коля. Храм снаружи получился великолепный, по архитектуре чрезвычайно интересный. Строился он несколько лет, и теперь не знаю, был ли закончен и освящен. Но поп так бескорыстно и рьяно занимался этим делом, что большая его семья редко видела его дома и часто сидела впроголодь. Сам же он был худой, изможденный, с очень слабым здоровьем человек. Только большие черные глаза пылали энергией, и речь его была увлекательна. Где он теперь? Думается, живи он лет 500 назад, сделался бы, пожалуй, святым, а теперь, со своим пылким характером, того и гляди, уничтожен большевиками.

После неожиданно скончавшейся Веры Федоровны осталось завещание, обнаружившее, что ее личное состояние было значительно, что никогда не приходило мне в голову, глядя на ее скромные туалеты и на то, как тихо она жила. Она оставила каждой дочери по 100 000, а Николаю 25 паев товарищества Бахрушиных, по 5000 рублей за штуку, и дачу в Сокольниках, представлявшую ценность тысяч в 75. Все же, что оставалось после выдела наследников, должно было быть по усмотрению душеприказчиков употреблено на дела благотворительности.

Душеприказчиками она назначила С. Н. Урусова и его жену. Рассчитавшись с наследниками, эти супруги так таинственно распорядились с остатком ее состояния, что ни Лидия Васильевна, ни Михаил Васильевич, ни Коля не были осведомлены об их намерениях. В это время Семен Никитич был избран членом совета больницы и находился под сильнейшим влиянием директора ее, доктора Чижа, о чем я узнал только тут, в Берлине. Очевидно, под влиянием того же Чижа Урусовы решили истратить деньги Веры Федоровны на постройку при больнице специального здания для амбулатории. Дело это, несомненно, полезное и нужное, было обставлено так таинственно, что лишь спустя время мы с женой узнали, что была закладка здания, служился молебен и было проделано все, что в таких случаях полагается, но никому из детей Веры Федоровны об этом не было сказано ни слова – ни до, ни после. Очень это нас удивляло и так и не получило объяснения. Ничего сомнительного в действиях Урусовых я не допускаю и, зная их редкую щепетильность в денежных делах, скорей могу допустить, что они собственных денег добавили в это дело, чем что-нибудь утаили. Тем странней было их поведение в этом случае. Несомненно, оно оставило впечатление некоторого недоумения в моей жене, что служило их дальнейшему расхождению.

Так проходил незаметно год за годом, надвинулась война, пошли неудачи, доведшие нашу бедную родину до революции.

Вклейка

Первая страница рукописи Федора Васильевича Челнокова. 1921–1925 гг.

Михаил Васильевич Челноков. 1924 г. Берлин

Сергей Васильевич Челноков

Михаил Васильевич Челноков. 1922 г. Ялта

Елена Михайловна Челнокова (Ильина), мать братьев Челноковых. Дагеротип. 1850-е гг.

Наталия Сергеевна Челнокова в поле. 1913 г.

ФОТОГРАФИИ СЕРГЕЯ ВАСИЛЬЕВИЧА ЧЕЛНОКОВА

ЧЕЛНОКОВЫ. МЫТИЩИ

Наталия Сергеевна Челнокова в поле. 1913 г.

В доме Челноковых

В доме Челноковых

Михаил Васильевич и Елизавета Карповна Челноковы после свадьбы. На заднем плане – Василий Васильевич Челноков. 1888 г.

Слева – Василий Васильевич Челноков, справа – Николай Петрович Сырейщиков

Слева направо: Вера Карповна Челнокова, Николай Петрович Сырейщиков, Федор Васильевич Челноков, Сережа Челноков, Лидия Васильевна Челнокова. Мытищи. Весна 1900 г.

Семейство Челноковых на даче в Мытищах

Татьяна, Анна и Елена Челноковы (дочери М. В. Челнокова) на крыльце дома в Мытищах

Лидия Челнокова, дочь Федора Васильевича Челнокова

Наталия (дочь С. В. Челнокова) и Наталья (дочь П. К. Шапошникова) играют в «кладбище». Мытищи

Вера Карповна Челнокова с сыном Сергеем и дочерью Наталией на террасе дачи в Мытищах. 1902 г.

Слева направо сидят: Татьяна Челнокова (дочь М. В. Челнокова), Вера Карповна Челнокова (Шапошникова), Наталия Челнокова (дочь С. В. Челнокова). На заднем плане Анна Михайловна Челнокова. Дача в Мытищах. 1913 г.

Излучина реки Яузы. Вид со стороны дачи Челноковых. Зима

Излучина реки Яузы. Вид со стороны дачи Челноковых. Лето

Владимирский храм в Мытищах

Священник Мытищинского храма Иван Иванович Воскресенский

Подъем колокола на колокольню Владимирского храма в Мытищах

Кирпичный завод Челноковых в Мытищах

Машинный зал завода Челноковых

Кирпичный завод Челноковых. Последствия урагана 16 (29) июня 1904 г.

Лосиный остров. Последствия урагана 16 (29) июня. Фигура в центре – Елена Михайловна Челнокова

БЛИЖНИЙ КРУГ

Петр Дмитриевич и Надежда Карповна Сырейщиковы. 1893 г.

Дмитрий Петрович Сырейщиков за работой с фотореактивами. Дача в Мытищах

На охоте в Заболотье. В центре – Николай Петрович Сырейщиков

Стоят слева Н. П. Остроухова-Боткина, справа И. С. Остроухов

Петр Карпович Шапошников и его вторая жена Анастасия Константиновна, урожденная Куликова. 1912 г.

Карп Кондратьевич Шапошников. 1888 г.

Елизавета Васильевна Шапошникова, урожденная Епанешникова. Конец 1870-х гг.

Валентин Кондратьевич Шапошников. 1870-е гг.

Слева направо: Петр Карпович Шапошников, его жена Анастасия Константиновна; неизвестная; стоит Наталия Петровна Шапошникова, дочь П. К. Шапошникова от первого брака. На даче в Кунцеве. 1910-е гг.

В подмосковном имении Лепешкиных Валуево. Около 1882 г. Сидят слева направо: Дмитрий Семенович Лепешкин, его теща Мария Афанасьевна Шапошникова, вдова Николая Кондратьевича Шапошникова; Семен Дмитриевич Лепешкин; Василий Николаевич Шапошников; Аграфена Николаевна Лепешкина, урожденная Шапошникова, жена Д. С. Лепешкина. Стоят слева направо: Николай Дмитриевич Лепешкин; Владимир Дмитриевич Лепешкин; за спиной матери Мария Дмитриевна Лепешкина, впоследствии в замужестве Карпова

Федор Васильевич Челноков и Семен Никитич Урусов. 1900 г.

Н. И. Гучков

ФОТОГРАФИИ СЕРГЕЯ ВАСИЛЬЕВИЧА ЧЕЛНОКОВА

ПУТЕШЕСТВИЯ

На перроне. Слева направо: Сергей Васильевич Челноков, Анна Алоизьевна Шапошникова (Шехтель), гувернантка, Сережа Челноков

Храм Конкордии Агридженто. Сицилия. В глубине – Н. П. Сырейщиков

На вершине Везувия. Сергей Сергеевич Челноков

Флоренция, Баржделло. Фонарщик

Флоренция. Базилика Санта-Кроче

Площадь Сан-Марко. В. К. Челнокова кормит голубей

Вид с моста Риальто на улицу Мерчери

Купание в венецианской лагуне

С. В. Челноков на крыше миланского собора

В МОСКВЕ НАЧАЛА ХХ ВЕКА

Страстной монастырь

Тверская застава. Триумфальная арка

Сапожковая площадь. Кутафья и Троицкая башни Московского Кремля

Вид со Спасской башни Московского Кремля на колокольню Ивана Великого и Замоскворечье

Крещенские гулянья на Кремлевской набережной. 1900 г.

Вид на колокольню Ивана Великого со Спасской башни Московского Кремля

Заготовка льда на Москве-реке. На заднем плане – Даниловские мануфактуры

Лихачи на Тверской улице

Патриаршие пруды. Крещенские гулянья. 1900 г.

Гимназисты

Толпа перед гостиницей «Метрополь». Вид в сторону Лубянки

Прокладка трамвайных путей на Арбате

Последствия Декабрьского вооруженного восстания 1905 г. на Красной Пресне

Краснопресненская застава. Последствия Декабрьского вооруженного восстания 1905 г.

Наводнение 1908 г. в Замоскворечье

Воробьевы горы, Москва. В лодке с фотоаппаратом – Н. П. Сырейщиков

Открытие памятника Н. В. Гоголю на Арбатской площади. 1909 г.

Открытие памятника Н. В. Гоголю. В центре с отличительными знаками городского головы – Н. И. Гучков. 1909 г.

К. С. Станиславский (Алексеев ) и В. И. Немирович-Данченко возлагают венок на могилу Н. В. Гоголя на кладбище Данилова монастыря. 1909 г.

Делегация во главе с городским головой Н. И. Гучковым выходит из храма Христа Спасителя, Москва. 1909 г.

Первый полет С. И. Уточкина над Москвой. 1910 г.

Публика на трибунах наблюдает за первым полетом самолета над Москвой. Слева – В. К. Челнокова. 1910 г.

Пожар Малого театра в Москве. Май 1914 г.

Последствия обстрела «Метрополя». 1917 г.

Примечания

1

Четыре брата Челноковых – сыновья владельца кирпичного завода в Мытищах, купца 2-й гильдии В. Ф. Челнокова; потомственные почетные граждане Москвы:

Сергей Васильевич Челноков (1860, Москва – 1924, Копенгаген) – директор правлений товарищества для производства строительных материалов «В. К. Шапошников, М. В. Челноков и К°» и московского страхового общества «Якорь»; гласный Московской городской думы от партии кадетов; член Московского фотографического общества; коллекционер; эмигрировал после Октябрьской революции.

Михаил Васильевич Челноков (1863, Москва – 1935, Панчево, Сербия) – соучредитель и директор правления товарищества «В. К. Шапошникова и М. В. Челнокова»; московский городской голова (1914–1917), один из лидеров партии кадетов, комиссар Временного комитета Государственной думы по управлению Москвой (1917); эмигрировал после Октябрьской революции.

Федор Васильевич Челноков (1866, Москва – 1925, Берлин) – соучредитель товарищества «В. К. Шапошниковъ, М. В. Челноковъ и К°»; коллекционер произведений искусства и старины. После революции эмигрировал, жил в Берлине.

Василий Васильевич Челноков (1864, Москва – 1918) – соучредитель товарищества «В. К. Шапошниковъ, М. В. Челноковъ и К°»; в конце жизни отошел от дел фирмы и занялся сельским хозяйством.

2

Щурова Татьяна Петровна (1818–1893) – двоюродная бабушка Ф. Челнокова, сестра его деда по матери, М. П. Ильина. Была замужем за московским купцом Кадашевской слободы, «содержателем металлографии» (гравюрной мастерской), М. П. Щуровым.

3

Михаил Петрович Ильин (1801–1881) – московский 1-й гильдии купец Таганной слободы, владелец каретной (экипажной) фабрики, потомственный почетный гражданин. Первым браком был женат на Анне Григорьевне, урожденной Марковой (1819–1839), дочери потомственного почетного гражданина, московского 1-й гильдии купца Таганной слободы, владельца каретной фабрики, Григория Федоровича Маркова. Здесь речь идет о его второй жене, Вере Кондратьевне Шапошниковой (1821–1893). Владели особняком в Москве (Пименовская ул., 5).

4

По старому стилю.

5

Столик с зеркалом.

6

Porte-bouquet (фр.) – флакон для цветка или букета, обычно крепящийся к корсажу.

7

Billet doux (фр.) – любовная записка.

8

Blondes (фр.) – вид шелковых кружев.

9

Надежда Кондратьевна, урожденная Шапошникова (1827–1908) – потомственная почетная гражданка, жена П. П. Боткина.

10

Петр Петрович Боткин (1831–1907) – московский купец 1-й гильдии, коммерции советник, потомственный почетный гражданин, миллионер-чаеторговец, глава торгового дома «Петра Боткина сыновья» и фирмы «Новотаволжанский свеклосахарный завод Боткиных».

11

Инфекционное заболевание, вызываемое стрептококком группы A, которое проявляется в покраснении кожи и повышении температуры.

12

Елена Михайловна, урожденная Ильина (1835–1868), в замужестве – Челнокова.

13

Александр Федорович Мякишев (1824–1899) – владелец каретной фабрики, потомственный почетный гражданин, почетный старшина Московского совета детских приютов (1854–1856); казначей Хамовнического отделения городского попечительства о бедных; комиссар Московской городской казны.

14

Петр Николаевич Ильин (1834–1899) – каретный фабрикант. Его жена – Мария Николаевна, урожденная Шапошникова (1847–1928).

15

Елизавета Михайловна, урожденная Ильина, в замужестве Мякишева (1844 – после 1918) – потомственная почетная гражданка.

16

Аграфена (Агриппина) Николаевна, урожденная Шапошникова (1838–1918) – дочь Николая Кондратьевича Шапошникова, с 1900-х гг. – потомственная дворянка. По духовному завещанию мужа была назначена наследницей, когда дети были уже совершеннолетними. Муж – Дмитрий Семенович Лепешкин (1828–1892), московский 1-й гильдии купец, статский советник, потомственный почетный гражданин. Владел пятью бумагопрядильными фабриками в Дмитровском уезде, был главой «Товарищества Вознесенской мануфактуры Лепешкина С. сыновей». Незадолго до смерти продал фабрику и открыл банкирскую контору на Троицком подворье в Китай-городе.

17

Розово-желтый (от фр. saumon – семга).

18

Людмила Михайловна Ильина (1845–1856) родилась от второго брака отца, умерла в детстве. Сергей Михайлович Ильин (1852–1870) родился от второго брака отца, скончался в юности.

19

Василий Иванович Епанешников (1824–1888) – московский 2-й гильдии купец, с 1866 г. единственный владелец ковровой и суконной фабрики на ул. Большая Якиманка, личный почетный гражданин. Торговлю имел коврами и сукнами «в Городской части, что на Ильинке», «в Мясницкой части, на Кузнецком Мосту», в магазине «Русских изделий» и в Санкт-Петербурге, в Гостином Дворе на Невском проспекте. Состоял членом московской торговой депутации, был старостой церкви иконы Казанской Божией Матери, «что у Калужских ворот».

20

Николай Петрович Ильин (1805–1873) – московский 1-й гильдии купец Таганной слободы, владелец каретной (экипажной) фабрики (совместно с братом Михаилом), потомственный почетный гражданин.

21

Сергей Михайлович Ильин (1852–1870), Сергей Александрович Мякишев (1854–1871) скончался в юности от чахотки, Сергей Васильевич Епанешников (1855–1884) умер «от тифозной горячки».

22

Карамболь – разновидность бильярда; удар битка в два шара.

23

Валентин Кондратьевич Шапошников (1833–1893) родился от второго брака отца, потомственный почетный гражданин. Московский купец 1-й гильдии: совместно с братьями торговал рыбой и зерновым хлебом, был совладельцем гостиницы «Шапошниковское подворье» (ул. Варварка, 26). В 1866–1887 гг., выйдя из семейного дела, возглавлял фирму «В. К. Шапошников и Ко» (торговля чаем и сахаром). Выборный Московского купеческого общества (1876–1882); гласный Московской городской думы (1877–1880); член Думской исполнительной комиссии по наблюдению за мощением городских улиц Тверской части г. Москвы. Член Попечительного общества об Арнольдо-Третьяковском училище для глухонемых детей; редактор журнала «Шахматный листок». Московский домовладелец (Успенский переулок, 3; Малый Левшинский пер., 5, особняк). Был редактором журнала «Шахматный листок».

24

Здесь – непроизвольные движения.

25

Елизавета Васильевна, урожденная Епанешникова (1856–1919), дочь В. И. Епанешникова и Е. Н., урожденной Ильиной. Меценатка, пианистка (ученица профессора Московской консерватории Н. С. Зверева), член-соревнователь (1903–1918) Московского литературно-художественного кружка. До 1912 г. жила в доме, доставшемся от мужа (Малый Левшинский пер., 5). Не выдержав революционных потрясений, 12 февраля 1919 г. она повесилась в своей квартире в доходном доме К. О. Жиро (Пречистенка, 39, кв. 26), где жила с 1916 г.

26

Как свидетельствуют семейные фотографии, все дети, рожденные в браке В. К. и Е. В. Шапошниковых, были очень схожи внешне. См. М. Б. Шапошников. Шапошниковы из Коломны, их потомки и родственники. М.: Бослен, 2020. С. 274–277.

27

Федор Александрович Мякишев (1856–1896) был внуком Елизаветы Петровны Мякишевой, урожденной Ильиной (1807–1837), приходившейся Е. М. Ильиной теткой.

28

Михаил Петрович Ильин скончался 29 марта 1881 года.

29

Дед автора – Федор Никифорович Челноков (1790–1859) – московский 1-й гильдии купец (торговля хлебом), потомственный почетный гражданин; его жена – Прасковья Ивановна (1786 – между 1845 и 1850) – дочь волоколамского купца Ивана Васильевича Баженова.

30

Убийство, совершенное в 1869 г. революционным кружком «Народная расправа» под руководством С. Г. Нечаева, побудившее Ф. М. Достоевского написать роман «Бесы».

31

На великопостном базаре «Верба» продавали в Москве вербу.

32

«Морской (американский) житель», он же «водолаз», «картезианский (декартов) ныряльщик» – стеклянный чёртик в пробирке, который вертелся и плавал вверх-вниз.

33

27 декабря (9 января н. с.) – память прп. Феодора Начертанного и св. Феодора, архиеп. Константинопольского.

34

Жена И. Ф. Челнокова, Вера Михайловна (1828–1886), дочь московского купца Михаила Антоновича Ерохина.

35

Бере Боск (Бере Александр) – осенний сорт груши.

36

Буль-де-гом – круглые конфеты от кашля.

37

Шалберничать – шалопайничать, бездельничать.

38

Кяхта – город районного значения в России, административный центр Кяхтинского района Республики Бурятия. Через Кяхту в Китай вывозились сукно, мануфактура, пушные товары и юфть, из Китая – главным образом чай.

39

Василий Карпович Шапошников (1863 – после 1924) – старший сын Карпа Кондратьевича Шапошникова, потомственный почетный гражданин. Московский 1-й гильдии купец с 1887 г., директор правления московского товарищества на паях для производства строительных материалов «В. К. Шапошников, М. В. Челноков и Ко».

40

Иван Федорович Челноков (1815–1889) – московский купец 1-й гильдии (строительные подряды), потомственный почетный гражданин, домовладелец.

41

Женщины из семьи Русаковых.

42

Пикет – карточная игра со взятками для двух игроков.

43

Работницы в саду.

44

Мякишева Е. А.

45

Елена Васильевна, урожденная Челнокова (1861 – после 1918) – потомственная почетная гражданка. Муж – Михаил Николаевич Кириков (1862 – после 1918), потомственный почетный гражданин.

46

Дортуар – общая спальня для учащихся в закрытых учебных заведениях.

47

Правильно – Кананов.

48

Лазаревский институт восточных языков – армянское высшее учебное заведение в Москве, в 1927 г. вошедшее в состав Московского института востоковедения.

49

Митрофан Сергеевич Мазурин (1834–1880) – фабрикант, владелец Реутовской мануфактуры.

50

Софья Сергеевна Боткина, урожденная Мазурина (1840–1889).

51

Константин Митрофанович Мазурин (1866–1959) – текстильный фабрикант; музыковед: автор работ по теории музыки и пения, литературоведению, истории, медицине. Издал несколько сборников стихов, одним из первых перевел Омара Хайяма на русский язык.

52

Собачья площадка – площадь в Москве, уничтоженная в 1962 г. при прокладке проспекта Калинина – ныне улицы Воздвиженка и Новый Арбат.

53

Кузьма Терентьевич Солдатёнков (1818–1901) – предприниматель, один из крупнейших российских благотворителей: по официальным данным, пожертвовал более 5 миллионов рублей.

54

Василий Иванович Солдатёнков (1847–1910) – чиновник, тайный советник.

55

Станционер – военное судно, несущее сторожевую службу в портах колоний, полуколоний.

56

Козьма Васильевич Солдатёнков (1880–1943) – старший лейтенант российского флота, изобретатель шифровального телеграфного аппарата, участник Белого движения.

57

Тайёр – костюм, состоящий из жакета, юбки и блузы, сшитых из недорогих, практичных тканей темных тонов.

58

Чесуча – плотная шёлковая ткань желтовато-песочного цвета.

59

На счетах конторы ставили «б. д.» (бешеные деньги) против расходов, казавшихся конторе лишними. (Прим. Ф. В. Челнокова.)

60

Газовый.

61

Анна Петровна Боткина (1854 – ок. 1918) – потомственная почетная гражданка, почетная попечительница Мещанского мужского и женского училища и попечительница 1-го Сокольнического женского городского училища. Муж (в 1880–1884 гг.) – Василий Алексеевич Андреев (1850 – ок. 1917), владелец магазина колониальных товаров на Тверской улице в Москве; были разведены «из-за неспособности мужа к супружеской жизни».

62

Надежда Петровна Боткина (1855–1935) – потомственная почетная гражданка, попечительница 1-го Сокольнического женского городского училища. Муж – Илья Семенович Остроухов (1858–1929).

63

Вера Петровна Боткина (1862–1916) – потомственная почетная гражданка, член Совета Басманного попечительства о неимущих и нуждающихся в защите детях, член Общества помощи погорельцам г. Москвы и Московской губернии. Муж – Николай Иванович Гучков.

64

Бауманская улица, до 1922 г. – Немецкая улица.

65

Московского Кремля.

66

Часовне у Иверских ворот.

67

Боткина.

68

Бурак – толстое голенище без складок у сапог.

69

К началу XIX в. Щукины считались в г. Боровске среди первых богачей, но ураган 1812 г. вырвал с места и людей, глубоко пустивших корни.

70

Григорий Александрович Захарьин – известный московский врач.

71

Вторая жена С. П. Боткина – Екатерина Алексеевна Оболенская (1850–1929), дочь князя Алексея Васильевича Оболенского и Зои Сергеевны Сумароковой.

72

Александре Сергеевиче.

73

Павел Петрович.

74

Николай Иванович Гучков (1860–1935) – потомственный почетный гражданин. Вместе с братом продолжил торгово-промышленное дело товарищества «Петра Боткина сыновья» и фирмы «Новотаволжанский свеклосахарный завод Боткиных». Московский городской голова (19 ноября 1905 – 18 декабря 1912); почетный мировой судья Московского столичного мирового съезда, гласный Московской городской думы (1893–1916), член финансовой комиссии Думы, член Московского городского по воинской повинности присутствия, член Совета Практической академии коммерческих наук, попечитель Петровско-Басманного училища. Видный член партии конституционных демократов (кадетов). Эмигрировал, скончался в Париже.

75

Бренду.

76

«Эрмитаж» – увеселительный сад с рестораном в Москве.

77

Союз 17 октября («октябристы») – умеренно правая политическая партия крупных землевладельцев, предпринимательских кругов и чиновников России, существовавшая в 1905–1917 гг.

78

Бейоглу (тур. Beyoğlu) – район в европейской части Стамбула (Турция), до начала XX в. именовался Пера.

79

Илья Семенович Остроухов (1858–1929) – художник-передвижник, коллекционер, создатель музея русских икон, московский домовладелец (Трубниковский переулок, 17; дом получен в приданое за женой).

80

Князь Евгéний Николáевич Трубецкóй (1863–1920) – философ, правовед, публицист, автор множества публикаций, включая знаменитое эссе о русской иконе «Умозрение в красках. Вопрос о смысле жизни в древнерусской религиозной живописи». М.: Типография товарищества И. Д. Сытина, 1916.

81

Карп Кондратьевич Шапошников (1829–1891) – потомственный почетный гражданин; в конце 1860-х гг. получил личное дворянство, московский купец 1-й гильдии (1862–1877), с 1884 г. – купец 2-й гильдии. Торговал рыбой и зерновым хлебом. Совладелец гостиницы «Шапошниковское подворье» в Москве (ул. Варварка, 26) – фирма «Братья Шапошниковы». В конце 1870-х гг. закрыл семейное дело и занялся производством строительных материалов. Купил в 1885 г. кирпичные заводы в подмосковном

82

Прежнее название Ускюдара – части Стамбула, расположенной на азиатском берегу Турции.

83

Нафплион (Нафплио, Анапли) – город на полуострове Пелопоннес в Греции, стал первой столицей Греции в 1828–1833 гг.

84

Эксплуатация канала началась в 1893 г.

85

Керкира, Корфу – греческий остров, самый северный и второй по площади среди Ионических островов.

86

Гора Пантократор высотой 906 метров над уровнем моря является самым высоким пиком на острове Корфу.

87

Мессинское землетрясение магнитудой 7,5 произошло 28 декабря 1908 г. в Мессинском проливе между Сицилией и Апеннинским полуостровом и считается сильнейшим в истории Европы. В результате были разрушены города Мессина, Реджо-ди-Калабрия и Пальми.

88

Ухо Дионисия – искусственная известняковая пещера, выбитая в скалах Темените в Сиракузах. Название происходит от ее схожести с формой человеческого уха.

89

Федоскинской.

90

Таормина, древн. Тавромений – исторический город на восточном побережье Сицилии, на склоне горы Тауро (Monte Tauro), на полпути между Мессиной и Катанией.

91

Girgenti, Giurgenti (сиц.), Agrigento, Agrigentu (итал.) – Агридженто, древний Агригент, лежащий при слиянии Драго и Сан-Биаджо.

92

Хамеропс – род веерных пальм.

93

Устаревающее – путеводитель; справочное издание для путешественников с описанием местности, маршрутов, достопримечательностей и т. п.

94

Араукария – род вечнозеленых хвойных деревьев.

95

Монте-Пеллегрино – мыс, граничит на севере с заливом Палермо, на юге с заливом Монделло. Был излюбленным местом отдыха путешественников XVIII–XIX вв. и был назван Иоганном Вольфгангом Гёте «самым красивым мысом в мире».

96

«Фра-Дьяволо, или Гостиница в Террачине» – комическая опера Даниэля-Франсуа-Эспри Обера из трех актов. Автор либретто – Эжен Скриб.

97

Стромболи – маленький вулканический остров с действующим вулканом. Расположен в Тирренском море к северу от Сицилии, принадлежит группе Липарских островов.

98

Кастель-дель-Ово – средневековая крепость на острове в Тирренском море, соединенном узкой насыпью с Неаполем. Предполагается, что именно здесь в VI в. до н. э. и был основан греческими колонистами этот город.

99

Fachino – носильщик тяжестей в Италии.

100

Corso – проспект, улица, авеню.

101

Santa Lucia.

102

Addio Mia Bella Napoli.

103

Чентезимо (centesimi).

104

Baia (древний Baiae) – часть муниципалитета Неаполя, где находится множество археологических памятников значительной исторической и художественной ценности.

105

Кумы – мистический город недалеко от Неаполя, где найдена пещера, которая, как утверждают историки, была кельей Кумской сивиллы – местной прорицательницы.

106

Разрешение.

107

Galleria Vittorio Emanuele II.

108

Архитектурной доминантой Казерты является грандиозный загородный дворец неаполитанских королей.

109

Padre della patria.

110

Сохранено написание, принятое в то время.

111

Надгробие последних представителей шотландской королевской семьи Стюарт, выполненное на средства английского короля Георга III скульптором Кановой.

112

Сан-Пьетро-ин-Винколи (San Pietro in Vincoli, что значит «св. Петр в веригах») – одна из семи больших (паломнических) базилик Рима.

113

Базилика Санта-Мария-ин-Арачели – церковь Девы Марии, находящаяся на вершине Капитолийского холма в Риме.

114

Вышеупомянутые.

115

Собор Святого Марка.

116

Санта-Мария Глориоза деи Фрари.

117

Ca‘d’Oro (правильно Palazzo Santa Sofia) – «Золотой дом»; палаццо Гримани.

118

Salviati – семейство стеклодувов и мозаичников Венеции в XIX в.

119

Собор Святого Стефана (Stephansdom, в просторечии Steffl) – национальный символ Австрии и города Вены.

120

Имели честь поцеловать руку.

121

Торговый дом «Вогау и Ко» – одна из крупнейших в России систем акционерных торговых, промышленных, финансовых предприятий, созданных во второй половине XIX – начале ХХ в.

122

При Алексеевском монастыре в Красном Селе.

123

Мелодия восходит к популярной песне «Не бил барабан перед смутным полком…» на стихи Ивана Козлова (перевод из Чарльза Вольфа, 1826). Еще ранее песня была переписана под реалии Кавказской войны (1816–1864).

124

Бочаг – 1) Яма на дне реки, озера, болота; омут. 2) Глубокая лужа, яма с водой.

125

Сухоподстой – засохшие на корню деревья, кусты.

126

1904 г.

127

Болшево – село, основанное в 1573 г.; в советское время стало поселком дачного типа, а в 1963 г. вошло в черту города Калининград (ныне – Королёв).

128

Легенда гласит, что однажды во время богослужения из-под земли храма, стоящего на его месте, начала выступать вода и он вместе со священником и прихожанами начал медленно уходить под воду. Так, в считаные минуты на этом месте образовалось озеро, над поверхностью которого еще долгое время виднелся купол с крестом. Старожилы поговаривают, что и сейчас можно изредка услышать звон колоколов, доносящийся со дна озера Святого.

129

Высочайший Манифест об усовершенствовании государственного порядка (Октябрьский манифест) 1905 г.

130

Федор Семенович Рахманов (1848–1914) – московский 1-й гильдии купец, попечитель Московского общества призрения, воспитания и обучения слепых детей, казначей Александровской общины сестер милосердия «Утоли моя печали». В 1899 г. построил доходный дом (ул. Покровка, 19), где в 1905 г. был освящен старообрядческий Покровский храм. Жена Ольга Викторовна (1851–1942), дочь московского банкира Виктора Ивановича Осипова.

131

Роберт Уокер (около 1760 – не ранее 1823) – прославленный английский гравер, прибыл в Петербург по приглашению императрицы Екатерины II и прожил в России почти 20 лет (1784–1802); Клод Жозеф Верне (1714–1789) – французский живописец; Йоос де Момпер (1564–1635) – фламандский художник-пейзажист, представитель позднего маньеризма.

132

Ильина, в замужестве Ланговая (1865–1921).

133

Мария Александровна Мякишева (1857 – после 1917) – потомственная почетная гражданка, была замужем за Самуилом Ивановичем Рубинштейном (1844–1914), города Гдова 2-й гильдии купцом, владельцем писчебумажного магазина и скоропечатни в Москве.

134

Николай Александрович Мякишев (1859–1884) – потомственный почетный гражданин, драгун, унтер-офицер, несколько лет провел на военной службе.

135

Елизавета Александровна Мякишева (1862 – после 1917) – потомственная почетная гражданка, была замужем за Иваном Ивановичем Протопоповым (1846 – после 1917), московским купцом (писчебумажные товары).

136

Константинович.

137

Enfant terrible (фр.) – ужасный ребенок.

138

«Монтекристо» – пистолет или небольшое ружье; бьет на небольшое расстояние пулей из патрона без пороха.

139

Этот тип кружева зародился во французском городе Валансьен во второй половине ХVII в.

140

С. В. Челноков собрал библиотеку числом более 30 000 томов. Фрагменты этой библиотеки с экслибрисом С. В. Челнокова обнаруживаются в разных фондах, в том числе в Политехническом музее.

141

Macedoine – блюдо из свежих и слегка отваренных фруктов, пропитанных ароматическими сиропами, содержащими ликер или коньяк, и мороженого пломбира.

142

Плотная льняная ткань.

143

Николай Семенович Перлов (1849–1911) – московский купец 1-й гильдии, потомственный почетный гражданин, впоследствии дворянин. Содиректор правления знаменитой чаеторговой фирмы.

144

Макаровой.

145

Николай Петрович Шубинский (1863–1921) – известный московский присяжный поверенный, крупный коннозаводчик; член Государственной думы.

146

За Малым театром упрочилось наименование «Дом Щепкина».

147

Точные сведения.

148

Сторожа.

149

Сильван – главный гример императорских театров, главный гример МХАТа.

150

Петр Карпович Шапошников (1870–1945) – младший сын Карпа Кондратьевича Шапошникова, потомственный почетный гражданин. Окончил 1-ю Московскую гимназию. Директор правления московского товарищества на паях для производства строительных материалов «В. К. Шапошников, М. В. Челноков и Ко». Староста церкви Св. Евпла на Мясницкой улице. Московский домовладелец в 1900–1910-х гг. (1-й Самотечный пер., 3, особняк), затем жил в квартире по адресу: Девяткин пер., 2, кв. 2. Совладелец дома-дачи в Кунцеве. После революции потерял состояние, жил с семьей в одной из квартир национализированного родительского дома (Милютинский пер., 6), работал бухгалтером.

151

Петровском.

152

В 1870–1871 гг. так назывался Белорусский вокзал.

153

Ольга Евгеньевна Шатерникова (1843 – после 1917) – потомственная почетная гражданка, выдана в замужество за московского купца Алексеевской слободы, торговца «шелком в Зеркальном ряду», Николая Филипповича Ильина (1827–1876).

154

Евгений Евгеньевич Шатерников (1855 —?) в нач. 1880-х гг. ушел из дома и не вернулся. По неподтвержденным семейным сведениям, примкнул к революционному движению и «ушел в народ».

155

Авраамий (Абрам) Евгеньевич Шатерников (1848–1871), студент Московского университета. Застрелился накануне свадьбы, предварительно застрелив и свою невесту.

156

Самгин.

157

Ильиной.

158

Гран рон (фр. grand rond) – «большой круг», фигура в общем танце.

159

Ф. Нансен в своих записках рассказал о сошедшем с ума петухе. Этот эпизод использован А. И. Куприным в очерке «Нансеновские петухи» 1921 г.

160

Андрей Дмитриевич Самгин (1828–1896) – потомственный почетный гражданин, владелец крупнейших заводов по литью колоколов. Женат был на Софье Дмитриевне, урожденной Четвериковой (1839–1921).

161

Кондратий Константинович Шапошников (1850 – после 1918) – потомственный почетный гражданин, учился в московской частной гимназии Ф. Креймана. Сотрудник фирмы «А. П. Мусси» (шелковые и кашемировые ткани). Собирал коллекцию старинного серебра. Московский домовладелец (ул. 3-я Мещанская, 19). Жена – Лидия Павловна (1861–1924), дочь потомственного почетного гражданина Павла Прокофьевича Медведникова, жена 2-й гильдии купца, Ионы Александровича Шилова (1847 – ок. 1900).

162

Когда купец прибеднялся, скрывал доходы, говорили: «кафтан выворачивает». На деле же деньги были обычно припрятаны, а собственный дом переведен заблаговременно на имя родни.

163

Придерживающаяся светского, изысканного тона, изысканных манер.

164

Рантье.

165

Дмитрий Петрович Сырейщиков (1862–1932) – русский ботаник, систематик и флорист, специалист по флоре Средней России, автор классической фундаментальной четырехтомной сводки «Иллюстрированная флора Московской губернии» (1906–1914). В 1918–1932 гг. – хранитель Гербария Московского университета, которому присвоено его имя.

166

Надежде Карповне, урожденной Шапошниковой, в замужестве Сырейщиковой.

167

Посрамлением.

168

Д. П. Сырейщикова.

169

Написали; плохо сделали.

170

Принтаньер (фр. printanière) – весенний.

171

Грационные дни – предусмотренные вексельным законодательством ряда стран льготные дни, на которые удлиняется срок платежа, обозначенный на векселе.

172

Мягкое просторное кресло с высокой спинкой.

173

Марсала – крепкое десертное вино из Сицилии, имеющее некоторое сходство с мадерой, но отличается от нее большим содержанием сахара.

174

Неразлучные друзья.

175

А. Попов умер бездетным. Его племянник Константин Семенович Попов унаследовал его состояние и продолжил чайное дело в России, в том числе создал в Чакви, вблизи Батуми, первые коммерческие плантации чая на территории Российской империи, выписав из Китая саженцы и семена и пригласив для этого китайского специалиста Лау Джон Джау.

176

Сергеевы были двоюродными братьями по материнской линии Валентина, Карпа и других братьев и сестер Шапошниковых этого поколения.

177

Николай Петрович Сергеев (1835–1889) – потомственный почетный гражданин, купец 1-й гильдии, гласный Московской городской думы (1885–1889), выборный Московского биржевого общества (1879–1889). Продолжал торгово-промышленное дело отца (писчебумажная фабрика в Пензе). В 1875 г. стал одним из директоров «Торгово-промышленного товарищества на паях П. В. Сергеева». В конце 1870-х гг. переехал в Москву, где присоединил к своему семейному делу еще торговлю чаем (магазин в Старом Гостином Дворе) и сахаром (сахарные заводы в Москве и Воронеже). Московский домовладелец (Калашный переулок, 12).

178

Алексей Петрович Сергеев (1831–1882) – потомственный почетный гражданин, пензенский купец 1-й гильдии. Продолжал торгово-промышленное дело отца; в 1875 г. стал одним из директоров «Торгово-промышленного товарищества на паях П. В. Сергеева». Покончил с собой. Жена – Варвара Захаровна (1840–1910-е).

179

Оттоманка – широкий мягкий диван с подушками, заменяющими спинку, и валиками по бокам вместо подлокотников.

180

Петр Алексеевич Сергеев (1865–1914) окончил Пензенскую гимназию и юридический факультет Московского университета, а также московский лицей им. Цесаревича Николая. Директор правления «Торгово-промышленного товарищества на паях П. В. Сергеева». Незадолго до смерти лишился рассудка. Женат не был.

181

Владимир Алексеевич Сергеев (ок. 1870–1945) жил в Москве, после революции эмигрировал во Францию.

182

Михаил Яковлевич Коротаев (1838–1910) окончил Московскую практическую академию коммерческих наук (1859 г.; золотая медаль). Предприниматель, землевладелец. Член-соревнователь Московского литературно-художественного кружка (1900–1903 и 1909–1910). Жена – Гликерия Александровна Харитова (1850–1920), дочь коммерсанта греческого происхождения, в первом браке была за миллионером-меховщиком Иваном Павловичем Сорокоумовским, от которого унаследовала огромное состояние. Владелица роскошного дома-особняка в Москве (Леонтьевский переулок, 10). Старшая сестра М. Я. Коротаева, Екатерина Яковлевна была женой Константина Кондратьевича Шапошникова. Кроме того, Коротаевы состояли с Шапошниковыми в дальнем, но кровном родстве.

183

Коротаевы происходили из крестьян подмосковного села Дединово, где их род известен с XVI в., а в кон. XVIII в. они стали крупными фабрикантами и домовладельцами в подмосковной Коломне.

184

Вера Павловна (1851 – после 1910) – дочь московского купца 1-й гильдии Павла Федоровича Папышева и Екатерины Иллиодоровны, урожденной Ляпиной. Служила помощницей попечительницы дома вдовьих квартир им. братьев Ляпиных.

185

Сидр (нем.).

186

Горбатов – город (с 1779) в 61 км от Нижнего Новгорода. Старинный центр производства канатов и веревок. Ведущей отраслью мелкотоварного производства Горбатова являлась выделка канатов и рыболовных снастей.

187

Константин Кондратьевич Шапошников (1811–1867) – потомственный почетный гражданин, московский 1-й гильдии купец Кадашевской слободы. С 1856 г. вел торговлю самостоятельно. Имел в Москве дом (ныне – Воронцовская ул., 4, стр. 1).

188

Петр Кондратьевич Шапошников (1815–1869) – московский 1-й гильдии купец (1856–1869), потомственный почетный гражданин. Торговал рыбой и зерновым хлебом как один из учредителей фирмы «Братья Шапошниковы». Жил «в г. Астрахани, на Кутуме», был гласным Астраханской городской думы. Жертвовал значительные средства «Первой публичной библиотеке г. Астрахани».

189

Николай Кондратьевич Шапошников (1809–1843) – московский 1-й гильдии купеческий сын, потомственный почетный гражданин.

190

Ф. В. Челноков ошибся: Мария Николаевна (в замужестве Ильина), Варвара Николаевна (в замужестве Грачева) и Ольга Николаевна (в замужестве Котова) были дочерями не Николая Кондратьевича, а его двоюродного брата Николая Васильевича Шапошникова. Его же сыном был и Николай Николаевич Шапошников. И только Аграфена Николаевна (в замужестве Лепешкина) являлась дочерью Николая Кондратьевича Шапошникова.

191

Павел Кондратьевич Шапошников (1829–1872) – московский купец 1-й гильдии (1862–1872), потомственный почетный гражданин. Торговал рыбой и зерновым хлебом, владелец гостиницы «Шапошниковское подворье», содиректор правления фирмы «Братья Шапошниковы», в 1862–1872 гг. возглавлял дело. Служил товарищем гильдейского старосты в Московской купеческой управе (1865–1867), выборным гласным от потомственных почетных граждан в Московской городской думе (1869–1872).

192

Николай Константинович Шапошников (1845–1901) – потомственный почетный гражданин; сотрудник фирмы «Братья Ляпины» (торговля «испанской и русской шерстью»); коллекционер «темной бронзы Empire»; московский домовладелец (Пречистенский бульвар, 15 и доходный дом в Нащокинском пер., 10). Один из лучших экспертов по коневодству в Москве своего времени.

193

Елизавета Карповна Шапошникова (1862–1932) – старшая дочь Карпа Кондратьевича Шапошникова, потомственная почетная гражданка. Член попечительского совета женского коммерческого училища Московского общества распространения коммерческого образования, попечительница 2-го Сретенского начального женского училища.

194

Комаров Василий Федорович – исследователь русского церковного пения (1838–1901). Главные его труды: «Практическая школа хорового пения» (1875); «Средства к улучшению церковного пения» (1890); «Пение в начальной русской школе. Методические указания» (1898); «Сборники для однородного детского хора».

195

Димитрий Николаевич Шипов – русский политический деятель, один из лидеров земского движения конца XIX – начала XX в. Председатель партии «Союз 17 октября» (1905–1906). В 1906 он ушел с поста председателя ЦК партии, а затем и вышел из ее рядов в знак протеста против поддержки октябристами военно-полевых судов, созданных для борьбы с революцией. С 1918 – в составе антибольшевистской организации «Национальный центр». В августе 1919 был впервые арестован (Московской ЧК), вместе с А. И. Астровым, Н. Н. Щепкиным. Погиб в Бутырской тюрьме.

196

Взойдет ли красно солнышко, – Кого под тень принять? Ударит ли погодушка, – Кто будет защищать?

197

Ураган 16 июля 1904 г.

198

Сестра Николая Александровича Шилова, русского-советского химика, одного из создателей средств противохимической защиты.

199

Всё громче, с нарастанием силы звучания.

200

Фраппированы – неприятно поражены.

201

Belle fille (фр.) – невестка.

202

Любовь Васильевна Шапошникова (1889–1978). Потомственная почетная гражданка. В сентябре 1918 г. эмигрировала в Великобританию вместе со своим вторым мужем Уильямом Хиксом, сотрудником английского посольства, обвиненным советской властью в шпионаже. Была подругой знаменитой баронессы М. А. Будберг – «Железной женщины» и неоднократно упоминается в книге Н. Н. Берберовой «Железная женщина», под фамилией первого мужа как «Люба Малинина».

203

Григорий Иванович Зимин (1854–1918) – директор «Товарищества Зуевской мануфактуры И. Н. Зимина», женатый на представительнице династии Морозовых – Людмиле Викуловне (1863–1936).

204

Дункер-Щукину.

205

Альгáмбра – архитектурно-парковый ансамбль, расположенный на холмистой террасе в восточной части города Гранада в Южной Испании.

206

Вера Петровна, урожденная Шапошникова (1848 – ок. 1912), жена купца Ивана Петровича Веденисова (1828–1898). Была близкой знакомой писателей И. А. Гончарова и И. Ф. Горбунова, адвоката и писателя А. Ф. Кони, сама обладала даром устной рассказчицы и искрометным юмором.

207

Пётр Иванович Постников (1862–1936) в 1891 г. совместно с Ю. В. Сумароковым открыл частную хирургическую лечебницу. Стал основателем Общества российских хирургов, имел многочисленные публикации по хирургии в российских и иностранных научных журналах, провел тысячи сложнейших операций и воспитал сотни хирургов-педиатров.

208

Байдарские ворота – горный перевал через главную гряду Крымских гор. На Байдарском перевале расположен памятник архитектуры 1848 г. Байдарские ворота.

209

Петр Иванович Веденисов (1866–1937) – дворянин, серпуховский и астраханский купеческий сын. В 1883–1888 гг. учился и окончил Московскую консерваторию по классу фортепиано. Долгие годы жил в Ялте, где занимался краеведением, метеорологией и фотографией, делал цветные автохромы на стекле, которые показывал на своих музыкальных вечерах. Организовал кружок-ансамбль домристов из учащихся Ялтинской Александровской мужской гимназии, преобразованный затем в Общество любителей музыкального и драматического искусства в Ялте. Был членом дирекции Ялтинского отделения Русского музыкального общества. Встречался с А. П. Чеховым, М. Горьким, Ф. И. Шаляпиным, композиторами Ц. А. Кюи, А. К. Глазуновым, А. С. Аренским и др. В 1910 г. сочинил и оркестровал мелодекламацию «Мы отдохнем», удостоенную в 1912 г. премии им. М. И. Глинки.

210

Николай Васильевич Бахрушин (1872–1916) – сын Василия Алексеевича Бахрушина, одного из совладельцев Товарщества кожаной и суконной мануфактуры «Алексея Бахрушина сыновья».

211

Сергей Иванович Соколов – врач, близкий друг семьи Василия Алексееевича Бахрушина

212

Уши – бывший город на Швейцарской Ривьере, на берегу Женевского озера.

213

Алексей Иванович Ершов (1832–1906) – ямщик Рогожской слободы, был женат на Наталье Петровне Бахрушиной, двоюродной сестре Николая Васильевча.

214

Наталья Васильевна Урусова, в девичестве Бахрушина (1863–1936).

215

Семен Никитич Урусов (1848–1915) – купец 1-й гильдии, торговал тканями.

216

Владимир Александрович Бахрушин (1853–1910) – почетный член Московского художественно-фотографического общества.

217

Василий Алексеевич Бахрушин (1832–1906) – гласный Московской городской думы (1877–1906), почетный гражданин Москвы (с 1900 г.).

218

Прасол – скупщик рыбы и мяса.

219

Николай Александрович Алексеев (1852–1893) – московский купец из купеческой династии Алексеевых; городской голова Москвы (1885–1893).

220

Анна Владимировна, в девичестве Бахрушина, была замужем за Константином Николаевичем Солодовниковым.

221

Алексей Александрович Бахрушин (1865–1929) – действительный статский советник, предприниматель и благотворитель, создатель Театрального музея. В 1913 г. передал свой музей Императорской Академии наук и стал главой его правления, которым оставался до своей смерти в 1929 г. Музей расположен в особняке А. А. Бахрушина на Лужнецкой улице (ныне ул. Бахрушина, д. 31/12).

222

Сергей Владимирович Бахрушин (1882–1950) – русский и советский историк, доктор исторических наук, член-корреспондент АН СССР, академик АПН РСФСР, профессор ИФЛИ, истфака МГУ, сотрудник Института истории АН; лауреат Сталинской премии.

223

Мария Николаевна Бахрушина в 1913 г. вышла замуж за Владимира Митрофановича Грачева.

224

Александр Константинович Бахрушин остался в России, умер в 1970-х гг. в Киеве.

225

Из четырех сестер двое были замужем за меховщиками Михайловыми.

226

Гаврила Гаврилович Солодовников (1826–1901) – один из наиболее богатых московских купцов и домовладельцев, владелец магазина и театра в Москве; действительный статский советник; филантроп, направивший на благотворительность более 20 миллионов рублей. На его средства построены театр на Большой Дмитровке, клиника при медицинском факультете университета.

227

Водоотводный канал (Обводной канал).

228

План здания в форме буквы П (покой).

229

Московского Кремля.

230

Один из Мазуриных в 1866 г. убил и ограбил своего приятеля-ювелира, был приговорен к 15 годам каторги, но уже через девять лет московские газеты сообщали, что видели его за границей. К концу XIX в. участок перешел к известной семье купцов Бахрушиных, которые застроили его существующими домами. Преступление нашло отражение в романе Ф. М. Достоевского «Идиот». Настасья Филипповна говорит: «…дом мрачный, скучный, и в нем тайна. Я уверена, что у него в ящике спрятана бритва, обмотанная шелком, как у того московского убийцы; тот тоже жил с матерью в одном доме и тоже перевязал бритву шелком, чтобы перерезать одно горло».

231

Линобатист – сорт старинного тонкого льняного батиста.

232

Иоанно-Предтеченский монастырь – основанный в XV в. ставропигиальный женский монастырь.

233

Кретон – плотная жесткая хлопчатобумажная ткань из окрашенных в разные цвета нитей, дающих геометрический орнамент (клетки или полосы).

234

Трип – шерстяная ткань наподобие бархата, для мебели.

235

Купюра, так как перед номером на ней указывалась серия (две буквы).

236

Троице-Одигитриевский ставропигиальный женский монастырь.

237

Пассаж, принадлежавший замоскворецкому купцу Конону Голофтееву и потому называвшийся Голофтеевским; был перестроен в 1913 г. архитектором И. Рербергом (ныне – ЦУМ).

238

Трехпрестольный храм с трехъярусной шатровой колокольней начали строить в 1895 г. на средства Василия Алексеевича Бахрушина по проекту архитектора Алексея Попова 2-го. Храм освящен в 1897 г. Строительство храма обошлось в более чем 150 000 рублей. В 1903 г. роспись и отделку храма осуществил архитектор Ф. Ф. Горностаев. В 1906 г. храм расписал художник П. Ф. Соколов на средства, собранные среди прихожан храма. Храм был закрыт в 1935 г., надстроен, внутреннее пространство разбито на три этажа. Внутри разместился архив Института истории партии Московского городского комитета КПСС. В 2013–2014 годах начата реконструкция и восстановление храма.

239

Левый придел освящен в честь мученика Александра; правый придел освящен в честь апостолов Петра и Павла.

240

Перечеркнет буквой «хѣръ», то есть крестиком.

241

Свадебный марш (нем.).

242

Извозчика.

243

Усадьба на углу Глазовского и Денежного переулков была построена в 1905 г. по проекту архитектора С. С. Кучинского для фабрикантов Павловых, владельцев «Товарищества мануфактур, основанных И. И. Скворцовым». Двухэтажный особняк в стиле модерн увенчан куполом и облицован двухцветной керамической плиткой.

244

Кессонированный потолок.

245

Вероятно, асфальт.

246

Особняк на Кузнецкой (ныне – Новокузнецкой) улице был построен в 1912 г., автором проекта выступил архитектор Иван Иванович Рерберг. Двухэтажный с мезонином дом выполнен в неоклассическом стиле. На главном фасаде, на уровне первого этажа, была устроена круглая ниша-медальон со скульптурной женской головкой на подставке, возможно портрет владелицы дома. Интерьеры особняка были отделаны с простотой и изяществом.

247

Бурш – член студенческой корпорации в немецких университетах, а также в высших школах других стран, в том числе и Российской империи, принявших эту традицию. Слово происходит от названия студенческого общежития – бурсы.

248

Рантье.

249

Александрович – фамилия.

250

Дом призрения братьев Боевых построен в 1894 г. на пожертвование Н. И. Боева по проекту архитектора А. Л. Обера. Там были также дешевые квартиры со школой. В центре Боевской богадельни находилась церковь Св. Николая Чудотворца, освященная в мае 1894 г. Теперь в здании – противотуберкулезный диспансер.

251

Храм Воскресения Христа в Сокольниках.

Content

Федор Челноков
Мамона и музы
Воспоминания о купеческих семействах старой Москвы

Дмитрий Новиков Федор Челноков и его воспоминания о московских семействах

Тетрадь первая Детство

Бабушка

«Креска»

Портрет

Чашка

Монастырь

Образ

«Серебряный пятачок»

Именины

Смерть отца

Тетрадь вторая Отрочество

Дом

Учеба

Мазурины

Солдатенковы

Под опекой Боткиных

Гучковы

Остроуховы

Пропавшие фотографии

Тетрадь третья Путешествия

Турция

Греция

Италия

Австрия

Тетрадь четвертая Контора

«Кассирство»

Товарищество «В. К. Шапошников, М. В. Челноков и Ко»

Мытищи

Рахмановы

Ляпины

Королёвы

Тетрадь пятая «Дикая нация»

Стрелы Амура

Бомба и пушка

М. Н. Ермолова и мой конфуз

Две свадьбы в семье Челноковых

Маскарад у Ляминых

Ильины

Сырейщиковы

Чайная история: Алексей и Константин Поповы

Сергеевы

Тетрадь шестая Шапошниковы

Карп Кондратьевич

Заводы

Пара серых

Завещание К. К. Шапошникова

Дачи

Брат Василий

Доктор Постников

Тетрадь седьмая Бахрушины

Знакомство

«Островские типы»

Чернышевы

Дома Бахрушиных

Революция 1905 года

Урусовы

Завещание В. А. Бахрушина

Вклейка

Примечания