Шарлатан IV

Глава 1

Шестого декабря температура в городе опустилась аж до тридцати градусов, но на мороз, похоже, вообще никто внимания не обратил. По крайней мере в школах занятия не отменили, хотя по положению при температуре ниже двадцати пяти мороза должны были. Однако, я думаю, с выступлением товарища Сталина это было не связано, скорее всего местные образовательные власти просто мороза не ожидали и нужное решение просто вовремя не приняли: обычно-то в начале декабря у нас температуры редко ниже пяти-шести градусов опускались.

Но не отмененные занятия в школах были, пожалуй, единственным, что хоть как-то выбивалось из «обычного режима жизни», а заявление товарища Сталина об отставке народ воспринял в общем-то как должное. То есть люди тихо промеж собой отставку обсуждали, но больше в плане, что «да, все же возраст, трудно ему страной-то управлять, но ведь он за новыми-то присмотрит» — и на этом обычно все и заканчивалось. Да и новые руководители стране были знакомы: Генсеком («исполняющим обязанности Генерального секретаря») был назначен товарищ Пономаренко, а Председателем Совмина стал товарищ Булганин. С последним я в жизни пока вообще ни разу не сталкивался, да и, откровенно говоря, не хотел. То есть сейчас точно не хотел, потому что своих дел было по горло. И главным делом было получение диплома.

Тему дипломной работы мне выбрал Юрий Исаакович, причем вовсе не такую, какую я сам собрался выбрать: я-то хотел отделаться учебником по языку «Аналитик», а он темой поставил тоже разработку учебника, но нужного для подготовки специалистов по постановке задач. И я с товарищем Неймарком по этому поводу всерьез разругался: все же разработка учебника для университета — это уровень даже не кандидатской, а докторской диссертации, но он сначала в качестве аргумента сообщил мне, что других специалистов в стране просто нет, так что «придется постараться», а когда я уперся рогом, он использовал вообще «запрещенный прием»: задание на разработку учебника я получил за подписью Пантелеймона Кондратьевича. С ним я тоже попробовал объясниться, но у партийного руководителя (тогда лишь руководителя Москвы еще) аргумент был еще короче: «надо». Так что новость о том, что теперь товарищ Пономаренко стал Генсеком, меня очень мало взволновала, некогда волноваться было.

Учебник (то есть черновик учебника) я обкатывал «на живых людях», и главной подопытной свинкой у меня была Ю Ю. Думаю, что далеко не лучшей свинкой, все же у нее бэкграунд был крайне высокий по части математики, но она мне могла давать весьма дельные советы относительно формы подачи материала. И именно по ее предложению я начал формулировать критерии отбора людей, которых вообще можно учить на постановщиков задач. То есть мы вместе эти критерии определяли, и в этом помощь Ю была крайне полезной: все же по части «отбора людей» такие специалисты, как она, имели свой, хотя и несколько своеобразный, опыт. И она критерии подготовила куда как более жесткие, чем изначально предполагал я, но уже у декабрю мы сошлись во мнении (то есть я с ней согласился), что «лучше меньше, да лучше»: на факультете в любом случае мне приходилось некоторые предметы студентам давать и руководить разработками некоторых программных продуктов — и люди (студенты и аспиранты), отобранные на роль «руководителей задач» по критериям «любимой», программы сдавали в работу вовремя и эти программы оказывались в принципе рабочими, а те, которых я на задачи ставил, мнение Ю Ю игнорируя, в основном или сроки срывали, или программы, разработанные под их руководством, приходилось просто полностью переделывать. Что вообще-то было не очень и страшно, в университете (и в политехе) разработка программ шла параллельно в нескольких группах сразу, так что рабочий вариант все же появлялся — но тенденция получилась весьма показательной.

Я не удержался, попросил Ю мне поподробнее рассказать, какими же критериями она пользуется, отсевая вполне грамотных, на мой взгляд, специалистов — и ее ответ меня изрядно удивил. То есть удивил больше всего тем, что это был ответ вообще-то офицера МГБ:

— За профессионализмом это ты следишь, я-то не могу узнать, человек в науке разбирается или только вид делает, что математику понимает. Но мне другое важно: если человек не в математике или программировании, а в жизни замечает недостатки и подвергает их критике, причем обоснованной критике, то на такого уже нужно внимание обратить.

— И отправить его убирать снег на Чукотке, чтобы поменьше критиковал…

— Дурак. Нужно обратить внимание на то, какие он предлагает меры по устранению таких недостатков. Причем вовсе не обязательно, чтобы предлагаемые им меры в действительности могли недостатки эти убрать, тут важно прежде всего выяснить, насколько глубоко человек может разобраться в причинах возникновения недостатков. То есть это является веским таким критерием понимания, насколько у человека развиты аналитические способности…

— В принципе, мне твой подход нравится, но все же если у человека мысли сугубо антисоветские…

— Математика не может быть советской или антисоветской.

— Чистая математика — да, но мы же говорим о программировании.

— И что?

— И то. Вот смотри, такой простенький код: что он делает?

— Ну… так сразу и не скажешь. Но, мне кажется, выполняет какой-то запрос к базе данных.

— Вот именно, какой-то запрос, и выполняет его… Допустим, мы обратимся к этой функции вот из такого кода…

— Не поняла.

— Поясняю: в определенную дату, которая берется откуда-то еще, формируется запрос на стирание всех данных в базе. Тут можно еще повыпендриваться, и о том, что запрос будет на уничтожение всех данных, понять сразу не получится, потому что тут можно создать код, который в процессе выполнения сам себя изменяет. Причем — если программист достаточно грамотный — можно разработать код, который будет менять не себя, а совершенно другую, пока что абсолютно безобидную программу — и именно поэтому у меня стоит жесткое требование ко всем разработчикам: каждый кусок кода должен сопровождаться подробным описанием, причем не алгоритма, а именно того, что и когда данный код делает. И если код описанию не соответствует — а это уже понять в принципе довольно несложно…

— Интересно. Очень интересно, можно подумать, что это ты много лет в МГБ проработал, а не я…

— Вот тут ты ошибаешься, просто у тебя еще немного не хватает знаний, чтобы сообразить, что с помощью программ можно сделать, а чего нельзя. Но уже знаний достаточно, чтобы понимать опасность таких вещей, и понять потенциальную опасность того, что я тебе сейчас рассказал. И, главное, у тебя куда как больше опыта в том, чтобы ненужных людей не подпускать туда, где такие программы могут серьезно нам навредить. По счастью, у нас в университете и в политехе люди в целом вполне советские, так что пока нам будет достаточно просто контролировать, насколько хорошо они учатся и выполняют задаваемые им работы.

— Хм… а кто вообще, кроме тебя, знает, как такие… вредительские программы делать?

— Надеюсь, что кроме тебя, пока никто. И уж студентам я точно не буду говорить, что их в принципе создать можно. Но умных людей в мире много, и далеко не все они живут в СССР…

— Я поняла. Давай так сделаем: ту часть твоего учебника, в которой критерии отбора кандидатов расписаны, мы исключим, но не выкинем, а поместим в отдельный… Давай я такую инструкцию для службы Светланы Андреевны составлю, я знаю, как их правильно готовить. И ты ей потом ее отдашь, меня все же не упоминая. Может, тогда тебя просто пораньше из университета выпихнут с дипломом, а то я уже вообще ждать устала.

— Чего ждать?

— Ждать, когда ты диплом получишь. Тогда я смогу с тобой официально расплеваться и нормально выйти замуж. Все же о том, сколько мне лет, я-то не забыла!

— Так давай сразу расплюемся, что мешает-то? То есть расплюемся как парочка, а то, что нам все равно придется работу начатую закончить, тебе меня пасти не помешает.

— Начальство не разрешит, я уже вопрос поднимала… ладно, потерплю тебя еще немного, ждать-то сколько всего осталось? Ты мне лучше вот что скажи: как ты собираешься… то есть как можно поменять одной программой поменять другую, если эта другая уже в машинные коды переведена?

Что меня сильно порадовало, так это то, что с вопросами разработки вычислительных машин меня вообще дергать перестали. В стране сложилась довольно интересная система: собственно разработкой занимались два института (условно «гражданский» и «военный», под руководством Лебедева и, соответственно, Рамеева), а в Горьком еще один институт, созданный на базе политеха, занимался исключительно вопросами технологии воплощения того, что придумали в первых двух. И в Пензе, где размещался институт, организованный Акселем Ивановичем Бергом, на базе новенького завода, который вычислительные машины делал, было сформировано отдельное «технологическое» КБ, быстро осваивающее достижения горьковчан в этой области. Но пока лишь осваивающее, так что основная нагрузка по этой части приходилась на политех и — в значительной части — на НИРФИ, где специальное отделение было организовано. Но Мария Тихоновна, прекрасно зная мои навыки в физических науках, первой меня из всех работ исключила, разве что иногда, по старой памяти, просила «оказать небольшую материальную помощь» в некоторых проводимых там исследованиях. И помощь она просила не финансовую, а именно «материальную», на предмет где-то добыть какую-то непростую аппаратуру, а уж если совсем в детали вдаваться, то «провести агитационную работу» на предприятиях, которые нужную ей аппаратуру могли изготовить.

Физика — она наука точная, поэтому заниматься «агитацией» мне было несложно: Мария Тихоновна (подозреваю, что совместно с Зинаидой Михайловной) каждый раз «тщательно готовилась к эксперименту» и ее просьбы содержали не только детальное описание того, что ей требовалось, но и перечень сотрудников предприятий-изготовителей с указаниями степени их родства со мной. И ладно бы это только по Нижегородчине указывалось, тут все был друг другу «известными родственниками», но она откуда-то выискивала мне «нужную родню» вообще по всему Союзу. Правда, в других областях «родственный потенциал» все же срабатывал гораздо слабее, чем у нас в области, но он, по крайней мере, «объяснял», почему я именно на эти предприятия с просьбами обращался. И там меня сразу не посылали в известных направлениях, а по крайней мере выслушивали до того момента, когда я переходил к списку получаемых за выполнение просьбы благ — так что техническое оснащение НИРФИ быстро росло и приумножалось. А так как иногда (часто) и изготовителям что-то дополнительное требовалось, чтобы заказ исполнить, жизнь моя могла бы стать совсем уж интересной. Но, по счастью, о моем душевном равновесии очень сильно заботилась «моя милая» и новые «горизонтальные связи» чаще всего возникали уже без моего непосредственного участия. Как-то по этому поводу Ю мимоходом заметила, что «теперь товарищ Шарлатан состоит из почти сотни человек, вкалывающих с рассвета и до заката, а с заката до рассвета просто работающих без перекуров».

Насчет сотни не уверен, но у меня усилиями «подруги» образовался целый «секретариат», что, откровенно говоря, уже прилично напрягало: даже дома постоянно минимум две «секретарши» отвечали на разные звонки. Потому что все эти «горизонтальные родственные связи» начальство (думаю, в лице Зинаиды Михайловны) решили замкнуть на мой домашний телефон. И я впервые увидел в работе так называемую «серию»: устройство, позволяющее по одному номеру подключать одновременно несколько телефонов, работающих в принципе независимо друг от друга. Вообще-то штука полезная… но не когда она у тебя в квартире стоит. Впрочем, все двоюродные уже завели семьи и в свои квартиры переехали, так что «дополнительные товарищи» меня дома не очень сильно напрягали. Создавали, конечно, определенные мелкие неудобства, но приходилось их терпеть…

А в апреле, через несколько дней после того, как мы проводили в последний путь бабу Настю, Ю снова вытащила меня к своему начальнику, и мне оставалось лишь удивляться, насколько слаженно работают у нас в стране «соответствующие организации». Павел Анатольевич, не разводя лишних политесов, поинтересовался:

— Мне сказали, что вы знаете, как заставить вычислительные машины… как испортить нормальное функционирование вычислительных машин с помощью специальных программ. Это так?

— Есть такая возможность, но, я бы сказал, пока что чисто теоретическая. Разработка таких вредительских программ — дело не самое простое…

— Наши специалисты тоже так думают. Но товарищ Ю считает, что вы в том, как подобные программы разрабатывать, разбираетесь лучше всех в стране и, пожалуй, лучше всех в мире.

— Она мне льстит… но насчет страны все же, пожалуй, она права. А вот что в этой области творится за границей, я сказать не могу.

— Зато она может, с помощью других… товарищей. И мы думаем, что подобные программы нам были бы в ряде случаев крайне полезны, поэтому… — лицо у Павла Анатольевича стало какое-то «хитренькое», — мы хотим вам предложить после получения диплома возглавить один сугубо исследовательский институт.

— Не уверен, что это будет лучшей идеей. Ю Ю и сама прекрасно с этим справится, я ей могу в этом помочь, в смысле основные принципы разработки подобных программ рассказать. И пусть она этим и занимается, тем более что мы сразу после защиты моего диплома с ней расстанемся, а если меня на такую работу поставить… из меня же в СССР вообще икону сделали, каждое мое телодвижение иностранцы наверняка постараются отследить.

— Это вы верно заметили. Но мы учитываем и то, что именно вы, причем будучи еще мальчишкой, очень сильно помогли стране с продовольствием во время войны. Не лично, но ваши идеи… в общем, наше предложение заключается в том, чтобы вы возглавили институт сугубо сельскохозяйственный, в котором будут разрабатываться автоматизированные системы управления, скажем, теплицами, составлением почвенных карт, разработка систем орошения и вообще мелиорации в сельском хозяйстве. У нас все же в стране население довольно быстро растет, а урожаи, к сожалению, за ростом населения не поспевают. Ну а то, что вы за урожаи всемерно болеете, вся страна знает, и за границей это тоже наверняка известно.

— Ну, из меня агроном как из… даже не знаю, с чем сравнить.

— А вам и сравнивать не надо. То есть агрономом быть не надо, речь-то о другом совсем. Сейчас в университете закончили разработку довольно эффективной системы управления метановыми биотанками, причем уже на основе как раз вычислительных машин. И опытная установка…

— Я про нее слышал, но пересказывать услышанное не стану. А то, что она просто сварила всех очень даже термофильных бактерий…

— Я, Владимир Васильевич, тоже с вопросом ознакомился, и, вижу, гораздо глубже, чем вы — потратив на это почти полчаса времени после ужина. Там университетские программисты сделали какую-то ошибку, в результате которой автоматы вместо того, чтобы отключить нагреватели, их включили на полную мощность. И ошибка эта в программе уже исправлена — но тут речь пойдет о том, что вы, по словам наших… в общем, вы лучше всех знаете, как программы предварительно проверять и подобных ошибок заранее не допускать.

— Я думаю, что таких специалистов университет уже достаточно подготовил.

— Но мы в руководстве страны знаем, причем хорошо знаем, только вас! И именно вас назначаем на должность руководителя совершенно сельскохозяйственного института! А кого вы в этот институт наберете на работу, руководству страны уже неинтересно, но в институте вы сможете заниматься и другими проблемами… сугубо, конечно, сельскохозяйственными.

— Павел Анатольевич, вы бы просто попросили Ю Ю мне все это сказать, у нее получается… подоходчивее, хотя и почувствительнее. Пара хороших подзатылин очень хорошо помогает понять предлагаемое…

— То есть она вас снова начала бить? Ей же строго…

— Я образно выразился. Просто мы с ней разговариваем как программисты, четко ставим задачи и четко указываем граничные условия, так что недопонимания у нас в общении не возникает. А уж как мы акцентируем внимание друг друга на критических вопросах — это уже наше, сугубо личное дело.

— Ну… хорошо. Тогда у меня будет последний вопрос: вы действительно решили… расстаться?

— Объективная необходимость. Она все же намерена завести нормальную семью, и я подозреваю, что она уже знает с кем именно, а демонстрация отношений со мной ей в этом сильно мешает. Кстати, вы ее — после того, как она сама диплом получит — в соответсвующий институт уже в вашей организации возьмите, из нее получается, точнее уже получился и программист от бога, и постановщик задач один из лучших в стране. Все же два университета за плечами плюс нижегородская школа…

— Мы сейчас другой вопрос обсуждаем… но я ваше мнение учту. Да, запрос в университет придет от Минсельхоза, вы не удивляйтесь…

— Хорошо, не удивлюсь. Я уже вообще забыл, как люди удивляются.

По графику у меня защита диплома должна была состояться в середине мая, и товарищ Неймарк мне заранее предложил место в аспирантуре. Причем он даже гарантировал, что я диплом минимум кандидата наук уже через год получу, аргументируя это тем, что разработанный мною учебник, после минимальной доработки, вполне за готовую диссертацию сойдет — но мне это стало совсем уже неинтересно. Конечно, наука сейчас — это дело довольно хлебное, но спорить с товарищем Судоплатовым я точно не собирался, тем более что на самом деле задачки он мне предложил очень интересные. И вовсе не компьютерные вирусы писать, с этим легко справятся и уже подготовленные специалисты при минимальной «идеологической» поддержке и с мелкими подсказками, та же Ю Ю прекрасно с такими задачами справится. А он предложил кое-что поинтереснее: буржуи-то создаваемые ими вычислительные машины в публичном доступе очень подробно описывали, а чтобы для них вирусы писать, эти машины было бы крайне полезно живьем иметь. Но такой вариант исключался — а вот если по описанию разработать качественные эмуляторы таких машин, это проблему бы полностью решило.

А если учесть, что отечественная база позволяла уже любую иностранную ЭВМ эмулировать буквально в реальном режиме времени, то чисто теоретически мы могли бы все необходимое подготовить еще до того, как эти машины они в производство запустят. Но тут было и очень много непростых задач как чисто алгоритмических, так и иплементационных, так что порезвиться было с чем. И я потихоньку начал уже и народ в будущий «сельзозинститут» подбирать. То есть в будущим выпускникам приглядываться, причем не только к математикам и программистам. Институт-то создавался сельскохозяйственный!

А заодно я и к сельскому хозяйству приглядываться стал, точнее, к тому, что у нас в стране с продовольствием творилось. А творилось… что-то интересное. Например, в магазинах всегда имелся огромный выбор разных круп, мясные отделы буквально ломились от разных видов курятины, яйца в продаже вообще не пропадали. А вот простую муку для блинов или пирогов купить было уже не очень-то и просто. Да и в булочных было, на мой взгляд, несколько странно. Я раньше на это просто внимания не обращал, потому что дома раньше Настя (младшая) все готовила, потом «секретарши» меня голодным не оставляли. А когда внимание обратил, то меня обуяли некоторые сомнения: хлеб в магазинах был, и был всегда — но именно всегда в продаже лежал хлеб черный, а белого могло и не оказаться. То есть иногда его не оказывалось, но когда я решил уточнить у родни, узнал, что в небольших городах и особенно на селе белый хлеб считался лакомством. Точнее, все же не лакомством вроде пирожных, но и от пуза его есть было не принято.

На биофаке, куда я сунулся за разъяснениями, меня просветили: в «нечерноземной полосе» основными «хлебами» считалась рожь, овес и ячмень: у них урожаи тут были заметно выше, чем у пшеницы. А еще поля-то были здесь не особо плодородными, а как раз рожь это плодородие прилично повышала. Потому что в почве сильно не хватало калия (почти везде его не хватало), а рожь своими длинными корнями этот калий доставала из глубоких слоев земли. А еще в этой самой «нечерноземной полосе» земля большей частью была «тяжелая», суглинки да глины преобладали, а как раз рожь (опять своими длинными корнями) такую почву как-то разрыхляла прилично, причем на большую глубину разрыхляла, и вот после нее можно было в поля много чего сажать да сеять. Но в таких условиях именно рожь была основой любых севооборотов, а так как ее получалось много, то ржаной хлеб всегда имелся в достатке. Даже в засушливые годы имелся, а вот с той же пшеницей было заметно хуже. То есть в засуху — много хуже, а не в засуху ее в основном именно на черноземах сеяли и собирали, однако средние урожаи ее были пока что в районе семнадцати центнеров, причем уже лет пять увеличить их никак не получалось. То есть в отдельных колхозах периодически и по двадцать два собирали, и по двадцать четыре. Однако Андрей Николаевич, который меня в себе вызвал, чтобы попробовать меня все же уговорить в аспирантуре остаться, моими «опасениями по поводу урожайности» проникся (как-никак биолог не из последних) и сказал, что практически всегда после таких «выдающихся» урожаев следует настолько резкое падение, что в последнее время за рекордные урожаи именно пшеницы колхозников вообще награждать перестали. Точнее, награждали только в случаях, когда после получении такого урожая на этом поле хоть что-то собрать приличное могли…

Хорошо, что у нас ректор биологом оказался. Хотя он больше пчелами занимался, связи у него были весьма обширные, и он мне порекомендовал кучу народа, которых можно было привлечь к решению проблем с урожаями зерновых. Причем не «вообще» порекомендовал, а с людьми связался и заранее возможные варианты сотрудничества обговорил. И я тоже кое с кем пообщаться успел. А перед самой защитой диплома мы с Ю Ю очень демонстративно все же разругались. Причем — все же умеет она правильные поводы готовить — разругались именно по «сельзозтематике» она заявила, что я вообще «предаю математическую науку по зову желудка», а когда я ее за это обозвал дурой набитой, она мне такую оплеуху закатила!

В общем-то, мы не только нашу перепалку тщательно отрепетировали, но и оплеуху отработали до блеска, и она получилась не хуже, чем в фильмах у Джеки Чана: я после ее удара метра на два отлетел. Так что и наше «расставание» никого особо не удивило, хотя довольно много народу в университете и жалели об этом: уж больно мы с ней гармоничной парой были. А после того, как у меня прошла защита диплома, она вечером зашла в гости, чтобы поздравить с окончанием университета и мимоходом заметила:

— Хорошо, что теперь мне не нужно будет тебя лупить и охранять, я теперь могу к тебе как к обычному человеку относиться. К хорошему человеку, и мне очень хочется, чтобы мы расстались… чтобы мы остались друзьями. Ты же не против? Да, я замуж летом выхожу, он почти полтора года этого ждал. Ты ко мне на свадьбу-то придешь? Я от души приглашаю.

— А твой жених?

— Он из нашего же отдела, о работе моей знает. Так что его можешь не бояться.

— А я и не боялся, ты же меня научила кому угодно морду набить, даже не вспотев при этом. Просто не хотел человека раздражать… Зато теперь мне уж точно никто не помешает на день рождения… даже на свадьбу подарить то, что я много лет хотел. Тебе какая машина больше нравится? И не возражай, ты ее точно заработала…

Глава 2

Защита диплома в целом прошла несколько феерично: на нее приехали сразу три математических монстра и два основоположника советской вычислительной техники. И мне на этой защите вообще даже рта открыть не позволили: сначала выступил («со вступительной речью») Мстислав Всеволодович Келдыш, расхвалив со всех сторон написанный мною учебник по «Лингве», затем сестра его очень позитивно отозвалась о только что напечатанном в городской типографии учебнике по «Аналитику» (ей Юрий Исаакович рукопись на отзыв отослал), а напоследок Андрей Николаевич Колмогоров, все же не удержавшийся и ехидно заметивший, что упомянутые учебники темой моего диплома не являются, довольно подробно прошелся по как раз для диплома и написанной «методичке» по постановке алгоритмических задач. Очень подробно остановился, его никто в течение почти получаса прервать не рискнул — зато когда он закончил, наступила «минута молчания». В смысле, народ пытался понять, оговорился академик «по привычке» или действительно думал, что сказал — а речь свою он закончил словами «я думаю, что соискатель безусловно заслуживает присвоения ему звание кандидата физматнаук». «Услышав тишину», Андрей Николаевич с откровенно смеющимися глазами оглядел аудиторию и добавил:

— Я действительно думаю именно так, как сказал. И даже на всякий случай бланк кандидатского диплома с собой захватил, а то вдруг у вас в Горьком с ними проблемы…

Собственно, поэтому вечером Ю Ю ко мне и забежала:

— Очень хорошо, что ты кандидатскую степень получил, теперь-то уж точно никто не станет задавать вопросы, почему тебя сразу после выпуска директором института назначили.

— Ю, ты вот точно не горьковчанка, а то бы знала: тут никто не стал бы спрашивать даже если бы меня назначили не то что Первым секретарем обкома и Председателем облисполкома одновременно, а даже императором галактики: я же Шарлатан, меня в области все знают. А все взрослые люди в области уже считают меня каким-то начальником, лишь от скромности не занимающим официальных постов. Меня же лично товарищ Сталин провозгласил образцовым комсомольцем и мои советы в точности исполнял!

— Что-то я такого не слышала.

— Я же говорю: не горьковчанка. Ты мне даже не родственница, а таких в области вообще единицы! Но это лирика, а вот мне почему-то никто не рассказал, куда мне завтра на работу-то приходить. Ты не в курсе, где этот институт-то находится?

— В курсе: нигде. Его тебе нужно будет создать, и Павел Анатольевич, хотя в лоб ничего такого не говорил, но намеками дал понять, что в Москве тебя точно не ждут.

— Сам в Москву не хочу…

— И вообще лучше в большие города тебе с деревенским институтом не соваться.

— Все же он меня послушал и решил, что ты мне лучше все объяснишь! Слушаю дальше.

— А я все сказала. Если одного раза тебе недостаточно, то для дураков повторяю еще раз: институт ты будешь должен организовать, и разместить его… где захочешь, но с учетом мнения старших товарищей. Одна старшая товарищ тебя в Горьком тоже минимум год видеть не хочет, но все же было неплохо, чтобы до тебя при необходимости можно было достаточно быстро достучаться. Например, на собственную свадьбу тебя пригласить… между прочим, ты обещал придти. Ну так я продолжу: институт ты организуешь, сам штатное расписание составишь… учитывая, что это будет именно сельский институт. И финансирование получишь у своей Зинаиды Михайловны, она уже уведомление получила. Но ты особо губу не раскатывай, это будет небольшой и совершенно деревенский институт.

— И назову я его государственным институтом проектирования деревенских машин и оборудования, сокращенно ГИПроДерМО.

— С тебя станется… Ладно, все сказала, еще раз поздравляю. С успешным… очень успешным окончанием учебы в университете. Все, я пошла, увидимся на моей свадьбе!

Выдающихся ученых на мою защиту пригласил товарищ Неймарк, а им, скорее всего, было просто интересно поглядеть, как защищает дипломную работу человек, за разработку вычислительных машин уже получивший Золотую Звезду. Да и в Горький из Москвы добираться было недолго, так что устроили себе товарищи веселый выходной. А когда выходной закончился, начались «суровые будни»: через день соседка занесла мне удостоверение директора института без названия и направила меня к Зинаиде Михайловне за финансированием и чтобы с ней я все прочие проблемы, связанные с созданием института решил. Причем удостоверение не просто так именно Светлана Андреевна принесла: она сразу и список уже утвержденных сотрудников в количестве десяти человек мне передала — полный состав будущего первого отдела института. И сразу же предупредила, что «вот этих двоих» я могу сразу в работе задействовать, а остальные к работе приступят уже когда институт где-то разместится. Где-то недалеко…

Зинаида Михайловна оказалась более конкретной:

— Удивил ты меня, но с другой стороны твои кабачки и червяки… так что решение твое уважаю. Но так как тебе деревни нужны чтобы продукт выращивать, то Заволжье тебе не подойдет, там леса, а тебе все же поля нужны, причем лучше, как я понимаю, поля, уже вконец истощенные. И я могу тебе предложить два практически цивилизацией не затронутых варианта: Вад и Пьянский Перевоз. Если тебя мое мнение интересует, то я бы Перевоз выбрала.

— Интересует, а почему?

— Там рядом с селом уже аэродром строится с бетонной полосой. Опять же, товарищ Ильгаров говорит, что в Пьянском Переводе жилье твоим работникам выстроить будет проще: там сейчас сразу две фабрики строятся, под новый жилой микрорайон коммуникации уже почти все проложены…

— Так дядька Бахтияр уже на пенсии вроде…

— Ну да, но руководить своим архбюро продолжил, и я с ним даже поговорить успела, он сказал, что для тебя институт очень хороший с радостью спроектирует.

— Он спроектирует, опять что-то вроде ханского дворца…

— Нормальный спроектирует. И вот еще что: мне отдельно сказали, что если ты для института своего самолеты заказывать будешь, то я заявку твою должна буду удовлетворить.

— А нафига мне самолеты? Поля сверху рассматривать, как там трава растет?

— А это меня не касается. Мне сказано — удовлетворить, я удовлетворю. А твое дело их заказать. Вот, держи список: три колхозных конструкции МАИ, один пассажирский для местных линий. Только не «Сокол», а «Буревестник», и — это уже мой личный совет — не с пропеллерами проси, у Мясищева сейчас его под реактивные двигатели переработали, его бери. Их, реактивных, сейчас уже три штуки сделали, следующим летом они в серию на новом заводе пойдут, но тебе-то зачем серии ждать?

— Мне вообще самолеты не нужны!

— Поговори мне еще, чучундра. Сказано, что самолеты ты захочешь заказать, значит захочешь.

— А с чего это я чучундрой стал?

— А с того. В книжке-то Чучундра — это парень, то есть в оригинальной книжке. И тоже жрет в три глотки: я тут прочитала, что чучундры в день жрут втрое против собственного веса: мне твоя девочка как раз парочку книжек об экзотических зверях подарила. И ты, получается, чучундра и есть! Ну что, Пьянский Перевоз?

— С вами спорить… не вижу смысла.

— Вот то-то же! — Зинаида Михайловна нажала кнопку на селекторе и кому-то сказала:

— Наташа, давай, договора на жилье в Перевозе подписывай. — А затем, повернувшись ко мне, добавила: — Можешь людей в институт уже набирать: в Перевозе им жилье до осени уже в частном секторе твой институт снимет. Иди сейчас в семнадцатую комнату, там найдешь Наташу Резникову, она пока у тебя будет и главбухом, и начальником отдела кадров. Но ты учти: до осени своих набери! И фиплан мне принеси до конца июня, а пока что у тебя будет… да как обычно, из фонда Шарлатана. Но ты все же не наглей, договорились?

«Не наглеть» у меня получилось вообще само собой: я просто не знал, как правильно директорствовать. Здание института (по какому-то «школьному» проекту) и жилые дома (два трехэтажных дома на двадцать семь квартир) Минместпром строил, меня вообще ни о чем не спрашивая — и я даже не знал, во что это строительство обойдется. Вычислительную машину (в «максимальной» нынешней конфигурации) для института должны были изготовить к осени, поскольку сейчас ее ставить было просто некуда. А все остальное…

Единственное, что я сделал, так это подписал несколько бумажек о приеме на работу «рекомендованных» мне людей: начальника отдела кадров мне «порекомендовала» Светлана Андреевна, а та на следующий день еще две анкеты мне на подпись принесла, а главбуха нашла как раз Наташа Резникова (уже лет пять работающая у Зинаиды Михайловны), и она же предупредила, что вообще весь штат бухгалтерии мне подберет — но до конца года все же будет лично следить за тем, что у институтской бухгалтерии твориться будет. Просто потому будет, что штат этой бухгалтерии она собралась набирать из выпускниц финансового техникума, которые еще опыта не наработали.

Еще я все же съездил в этот Пьянский Перевоз, посмотреть, где у меня институт разместится — и «снаружи» мне там всё понравилось. Село, как и большинство нижегородских сел, всё теперь было застроено (почти всё) двухэтажными кирпичными домами, улицы (на этот раз вообще все) были с «твердым покрытием» из земли с цементом, а небольшая площадь перед поссоветом вообще асфальтом была покрыта. И местные селяне с гордостью сообщили, что до осени и улицы все под асфальт уйдут: в селе уже работал небольшой асфальтовый заводик. Вообще-то он работал для асфальтирования дорог в области, но периодически происходили сбои с транспортом и готовый уже асфальтобетон «застревал» — а заводик-то останавливать нельзя было! А так как в селе работала «своя» районная МТС, найти там трактор с прицепом, чтобы асфальт с завода до ближайшей улицы дотащить, было крайне несложно. Да и рабочих особо искать не приходилось: свои же мужики в таких случаях прибегали улицы асфальтировать. И бабы, причем баб было как раз больше: крепкие тетки лопатами асфальт по дороге разбрасывали и разравнивали, а потом уже мужики его укатывали, причем обычным ручным катком…

Но меня все же не асфальтированные улицы больше радовали: в селе несколько лет назад тоже пришли к выводу, что от местной (именуемой «районной») электростанции отапливать атмосферу не очень-то и практично, и в домах появилось и центральное отопление, и горячее водоснабжение. И точно такую же систему сейчас строили и в новом «микрорайоне», где для будущей текстильной фабрики еще одну электростанцию ставили.

И электростанцию на этот раз ставили «с запасом»: на ней сразу три блока по пятьсот киловатт было намечено поставить. Что было — с учетом уже имеющихся трехсот киловатт с ГЭС в Ичалках и мегаватта с местной ТЭЦ — немножко слишком для села, в котором пара тысяч человек проживала, а вот для создаваемой там промышленной базы этого было уже маловато. Но, посетив строящуюся новую электростанцию, я успокоился: здание выглядело так, как будто в нем впоследствии уже что-то совсем могучее добавить собрались. Да и ЛЭП от города (как здесь называли уже Арзамас) уже пару лет как работала…

Вообще-то Пьянско-Перевозский район, как и все районы области южнее Волги, был сельскохозяйственным, в нем в основном выращивали всякое. И больше всего выращивали разного зерна, как раз ржи, ячменя и овса. По планам полагалось и пшеницу выращивать, но большинство колхозов такие планы имели глубоко в виду, так как «всем было известно», что даже пятнадцать центнеров пшеницы с гектара собрать будет уже чудом. Еще по планам колхозам полагалось овощи тоже растить, однако с овощами все было немного странно: район план по овощам, как правило, выполнял (и даже периодически перевыполнял), а вот на полях эти овощи как-то не появлялись. Потому что овощи в заготконторы поступали с личных огородов и лишь немного (только капусты) шло с колхозных полей, располагающихся вдоль Пьяны, причем с личных хозяйств овощ вообще круглый год поступал, так как небольшие теплицы при каждом доме имелись…

И вот теплицами я решил заняться в первую очередь. Из меня овощевод-тепличник, конечно, очень знатный получился, я за теплицы даже какой-то из орденов получил — но все еще знал лишь то, что теплицы строятся из стекла и палок, причем палки лучше брать железные. А вот от тех, кто в теплицах всерьез всякое выращивал круглый год, я узнал, что землю в этих теплицах все равно приходится часто менять, и менять ее нужно вообще целиком. Потому что климат в теплицах уж больно хорош… для всяких вредителей, и в земле разводится какая-то вредная нематода. Кто она такая, я был не в курсе, но про нее знал еще со студенческих лет. То есть со студенческих лет прошлой жизни: мой одногруппник, когда мы курсовые работы делали, для каких-то знакомых агрономов рассчитывал режимы прогрева грунта в теплицах, позволяющих от нематоды избавиться. И выяснил, что если снизу слой грунта в сорок сантиметров подогревать перегретым паром с температурой в сто десять градусов, то вывести нематоду все равно не получится: грунт сверху остывает быстрее, чем успевает снизу нагреться до критической для этой дряни температуры. И я свои теплички «эксплуатировал» именно способом замены грунта, выкидывая на улицу «кабачковые башни» раз в сезон и строя новые. Но у меня и теплички-то были крошечные, а в колхозах…

А в колхозах теплички тоже были маленькие, и располагались все они на приусадебных участках колхозников. Потому что в таких грунт можно было поменять, а в больших, которые руководство страны хотело разные овощи в огромных количествах выращивать, замена грунта превращалась в работу невыполнимую в принципе. Ведь одно дело — перелопатить даже пару кубов земли в тепличке площадью в десяток метров, и совсем другое — несколько сотен кубов в теплице размером соток в двадцать…

О поставленной передо мной Павлом Анатольевичем задаче я не забыл, и для ее решения даже сумел до июля набрать полтора десятка выпускников разных институтов, но сначала слетал в Москву и выудил из Тимирязевской академии четверых будущих агрономов. То есть уже агрономов с дипломами, которые «по семейным обстоятельствам» остались без распределения. Две молодых семьи, которым я пообещал уже к осени дать хорошие квартиры в новых домах — и ребята мне поверили. Правда, от поставленных перед ними мною задач они несколько… прибалдели, однако «научно возразить» не смогли и принялись за работу. Ну а я «начал наглеть», хотя и довольно скромно: в Пьянском Перевозе, уже за околицей (и примерно в полукилометре от строящегося здания института) началось строительство «экспериментального тепличного комплекса», состоящего из двухэтажного кирпичного здания лаборатории и двух (поначалу двух) секций теплицы по пятьсот метров каждая.

Зинаида Михайловна все же очень неплохо позаботилась о том, чтобы я мог работу как можно раньше начать: у местных жителей Минместпром арендовал «на некоторое время» два десятка комнат для работников института, так что новые сотрудники сразу получали и место для жизни (не самое плохое), и работу. То есть как раз работу я им придумывал, но не сам придумывал, а что-то просто вспоминал из того, что раньше случайно где-то узнал. Но так как узнавал я это именно случайно и в детали никогда не вникал, людям действительно нужно было очень много чего самостоятельно придумать и до ума довести, так что ваньку валять им просто уже некогда было…

И агрономам некогда, и математикам. Правда, математики пока что больше в университете трудились: летом большая часть студентов все же по стройотрядам разъехалась (и в Перевозе как раз стройки силами студентов и велась, правда там все же не «университетские» работали), поэтому в моей альма-матер доступ к вычислительной технике было довольно простым. А координацией всем таким доступом занималась как раз Ю Ю, что позволяло мне самому довольно много где мотаться и изучать «поля предстоящих битв». Или просто иногда отдыхать: на свой юбилей я все же в родную деревню съездил.

Там вообще вся родня собралась, все же не каждый день человеку двадцать исполняется, и мой день рождения вообще вся деревня радостно отметила. И подарков разных мне надарили немало, а Надюха вообще мне целиком гардероб обновила. Потому что убедить ее, что я все мне нужное могу и в магазине теперь купить, мне не удалось:

— Может, в магазинах ты и покупаешь себе одёжу, но после магазина выглядишь как оборванец какой. А это всё Кишкино позорит, мы такого потерпеть не можем! Так что пошли, рванье свое скинешь и оденешься как нормальный человек! Мы же тобой гордиться должны, а на тебя глядя, не гордиться, а плакать хочется!

Ну, спорить с ней я не стал: все же заслуженная учительница Советского Союза, орденов вон сколько наполучать успела. И, если не обращать внимания на некоторые ее «портновские заскоки», шила-то она действительно очень хорошо. А то, что рубашки она признавала исключительно серые, то и в этом можно было определенные преимущества найти: такие меньше пачкаются. То есть пачкаются столько же, как и любые другие, но на серых грязь менее заметна…

Ну а на свадьбу я все же пошел в «покупной» рубашке, причем сшитой на новенькой швейной фабрике в Пьянском Перевозе. Вообще-то на фабрике шили (должны были шить) женскую одежду, но там начальником взяли довольно молодую даму, у которой были свои взгляды на современную моду, а чтобы эти взгляды руководство местпрома оценило, она решила меня в качестве «проталкивателя своих замыслов» использовать. Правда, толкать мне вообще ничего не пришлось: Зинаида Михайловна, когда я стал было перед ней крутиться, демонстрируя достижения пьянскоперевозской легкой промышленности, лишь хмыкнула:

— Это ты мне рубашку свою расхваливаешь? Зря стараешься, я такие не ношу. Скажи этой дуре, что пусть в торговле рубашки свои расхваливает, и если народ их на полках валяться не оставит, то пусть вообще что хочет шьет. Но учти: ты ей с оборудованием помогать не суйся, у нас и без тебя есть кому этим заниматься…

Ю Ю все же убедила меня автомобиль ей на свадьбу не дарить, и аргументы ее оказались неотразимыми:

— Шарлатан, если ты мне подаришь машину, то мне придется тебе подарить тобольский фургончик, а у меня все же избытка денег точно нет.

— А почему это придется, да еще именно фургончик?

— Потому что я тебя изобью за машину так, что ты до Нового года только в инвалидном кресле передвигаться сможешь, а кресло только в такой фургончик и помешается.

— Вот умеешь ты все просто и доступно объяснять! Но тогда я уже объясню: без подарка на свадьбу являться неприлично, а что тебе подарить, я просто не знаю. Так что ты мне скажи что, и я подарю… про цветы я уже знаю, можешь не напоминать…

Хорошо еще, что мы этот вопрос по телефону обсуждали, и она меня на месте избить не смогла — а мне пришлось самому все же думать. И додумался я, как оказалось, до подарка действительно для нее приятного: через Светлану Андреевну мне получилось достать очень «праздничный» набор китайской столовой посуды с шестью комплектами палочек из какой-то (чуть ли не слоновой) кости. И было видно, что Ю Ю он сильно понравился — но это был последний для меня праздник летом пятьдесят шестого. А в начале сентября я окончательно перебрался в Пьянский Перевоз, где закончилось строительство института. Правда, мне его назвать так, как я первоначально хотел, все же не дали, и он стал называться «Институтом автоматизации сельского хозяйства». Но название на суть института вообще никак не повлияло.

Весь сентябрь ушел на то, чтобы установить и подключить новенькую вычислительную машину. Большую машину, а еще пяток «маленьких» там же поставили — и работа завертелась на двойной скорости. Причем сразу по трем направлениям завертелась: парочка ребят предложили проект языка, на котором можно было бы описать архитектуру любой вычислительной машины, получая в результате компиляции эмулятор практически любого цифрового компа. Сразу было видно: люди в институте у себя не только лекции с семинарами посещали, а еще и головами своими думали — и в языке (точнее, в проекте языка) закладывалась возможность описывать компы, работающие на двоичной логике, на троичной и вообще на любой другой. Но даже по первоначальным прикидкам, разработка компилятора, реализующего такие возможности, затянулась бы на очень долгие годы, так что пришлось мне «волевым решением» эту опцию зарубить на корню. Да, чисто теоретически опция была интересна, но я знал лишь об одной «не двоичной» машине, а товарищ Судоплатов от меня ждал вполне рабочий результат, и ждал в самые сжатые сроки.

Вторая группа «молодых специалистов» уже просто ручками занималась разработкой эмулятора по полученному какими-то кривыми путями техническому описанию новой американской машины. И тут с одной стороны появился простор для фантазии (описание интерфейсов с внешними устройствами было, мягко говоря, весьма расплывчатым), а с другой — было уже над чем подумать и отечественным разработчиках вычислительной техники. По крайней мере, формальное описание «двухтактной» команды деления двух чисел наводило на очень интересные чисто математические размышления…

Вот только «такая» математика мне была знакома очень мало, и, мне кажется, нынешние наши разработчики «железа» с подобными задачами справятся куда как лучше и быстрее меня. А вот с некоторыми другими задачами быстрее справлюсь как раз я, но, чтобы такие задачки решать, нужно было предварительно собрать «исходные данные». И я занялся именно «сбором данных», хотя и выглядело это несколько странно: директор в общем-то «автоматического» института (и, между прочим, дважды Герой Соцтруда) мотается по полям, токам и зернохранилищам, измеряет всякое по колено в грязи, часами вытрясает души из бригадиров в колхозах, сутками с МТС не вылезает — в общем, «живет полной жизнью».

И мне такая «полная жизнь» нравилась, хотя пока один лишь я знал, зачем мне все это нужно. Осенние поля — они на меня всегда как-то умиротворяюще действовали: вроде уже и урожай с поля собрали, но многочисленные копны соломы намекают, что урожай-то был и неплох! И запах скошенного поля, даже после дождя, какой-то уже немного прелый и тяжеловатый — он все равно подчеркивает, что здесь люди трудились, и трудились не напрасно. А уж бескрайность этих полей!

Вот как раз эта бескрайность мне и не нравилась, и не потому, что я что-то «такое» про поля эти знал. То есть знал, но раньше не совсем представлял, что мне эти знания могли дать — а теперь я ведь кое-что смог своими ручками измерить! И мог теперь сказать… то есть сначала все же подсчитать, а затем сказать людям, что тут делается неправильно и как все это быстро и легко поправить. То есть все это люди и без меня, в принципе, знали — но они «просто знали», а вот когда знания эти озвучивает Шарлатан, то они превращаются чуть ли не в божественное откровение. Не совсем, но ведь «Шарлатан-то врать не будет»? И вот предчувствие того, что я снова смогу что-то очень полезное для страны сделать, наполняли жизнь смыслом.

Но все же ощущение какой-то неполноты этой жизни у меня все еще оставалось. И я очень долго не мог понять, чего же мне так не хватает — но уже ближе к ноябрьским праздникам до меня дошло. Я как раз вернулся «с полей» в Горький, в свою квартиру заехал, чтобы хотя бы приодеться к празднику. И когда я в нее зашел, я все вдруг понял, чего мне в этой жизни не хватало все эти годы…

Глава 3

В квартире, как и раньше, находились «секретари-телефонистки», сидящие у аппаратов «серии», и принимающие «заявки» от разных предприятий. Правда, в последнее время работы им стало гораздо меньше (в том числе и потому, что Мария Тихоновна с работой именно директором НИРФИ вполне освоилась и заказы на оборудование самостоятельно по заводам и фабрикам в основном распихивала, да и с Зинаидой Михайловной уже договорилась о том, что в Минместпроме был специальный отдел создан, который координировал «заказы от науки»), так что и девчонок в группе стало меньше, и работы им почти уже не было. То есть максимум пара аппаратов использовалась, а чаще они просто чем-то другим занимались. Как я понял, учились: мне «телефонный секретариат» все же не из сотрудников МГБ набрали, а выпускницами техникумов, с телефонами работающих умеющими, укомплектовали, и большинство из них поступили учиться в институты на заочные и вечерние факультеты. А когда я в квартиру зашел, они все как раз на кухне скопились и готовили что-то себе на обед.

И вот одна из них, меня заметив, поинтересовалась:

— Вы надолго? То есть на обед-то останетесь? Я могу вам картошки нажарить… супу у нас хватит, а на второе мы рисовый салат сделали, который вы придумали, но его мало получилось…

— От картошки не откажусь… а где Катя?

— Она уволилась. Вышла замуж на той неделе и уволилась, у нее муж по распределению в Брест попал, и ему как раз квартиру там дали. Так что нас вообще трое осталось, но даже это ненадолго: начальство сказало, что после праздника тут ваш секретариат вообще закроют. И правильно, нам сейчас хорошо если пара звонков в день приходит, чего просто так сидеть-то? Только вы своим родным и знакомым скажите заранее, что номер этот на научный отдел Минместпрома переводят, а вам новый выделят, только мы не знаем, какой, это вам на телефонной станции узнать нужно будет. И лучше сегодня, они до пяти сегодня работают, а потом, после праздника, там никого не застать будет долго…

И вот пока девочка все это произносила, я понял, что в моей жизни исчезло: меня люди в большинстве своем перестали воспринимать как человека. Как простого человека, с которым можно общаться именно по-человечески. Я про родню не говорю, и про Маринку с Надюхой, про Вовку Чугунова с некоторыми другими людьми, с которыми я вообще с раннего детства общался, а вот люди посторонние — для них я вообще не человеком был. А был каким-то «недосягаемым эталоном» и местами даже «наместником бога на земле» — и до меня дошло, как же трудно было жить тому же товарищу Сталину. И почему он о своей отставке объявил, не скрывая особо радости от того, что он больше не обязан оставаться тем самым «товарищем Сталиным»…

Ведь даже с Ю Ю у нас отношения были исключительно деловые, как бы мы ни старались из себя что-то там такое изображать. Ей было плевать на то, что я думаю, да и мне, чаще всего, было не очень интересно, что думает она. По работе — да, но мы даже работу делали… не совместно, а просто рядом, а это все же накладывает определенный отпечаток на восприятие друг друга. И для нее я так и остался «мальчишкой, которого просто нужно любыми способами сберечь для страны», так что я понял, почему она сказала, что минимум год меня видеть не хочет. Не потому, что ее мужу наши встречи могут не понравиться, а потому что она от меня просто смертельно уже устала…

И эти девчонки-телефонистки — они меня примерно так же воспринимали: не как человека, а как абстрактного источника нудной и не самой приятной работы. Нудной потому, что они не очень даже понимали, что и зачем они делают, а неприятной потому, что им приходилось весь день тут сидеть и тупо ждать возможных звонков. И я увидел, что они действительно рады тому, что здесь эта работа для них заканчивается — даже несмотря на то, что в новом отделе местпрома им придется заниматься тем же самым, и работа там будет куда как более напряженной…

И я, по дороге в Пьянский Перевоз, думал как раз о том, что в этой жизни судьба забрала у меня возможность простого человеческого общения. Не с родней и старыми друзьями, но вот со сверстниками у меня отношения получались очень странными — и именно это мешало мне наслаждаться жизнью. Я мог получить практически всё, вон, даже Ю Ю добыл какую-то редкую китайскую посуду, о которой большинство людей вообще не знало, что такая в природе существует — но почему-то «радость обладания» меня так и не постигла.

Кое-что, впрочем, меня все же радовало, но это было «радостью ностальгии»: в новую квартиру, полученную в Перевозе, я заказал такую же «сомовскую» мебель, какая у меня было в прошлой жизни — и это сделало жилье более уютным, что ли. Но и всё, а вот уют этот даже радовал не особенно сильно, ведь им не с кем было поделиться — а без этого радость получается какой-то… ущербной. По-настоящему «домом» для меня был за все это время лишь дом родителей в Кишкино, и старый, деревянный, и новый, кирпичный — но он домом был лишь потому, что там жила моя семья…

Я в Кишкино заехал, и там долго разговаривал «про жизнь» с мамой, а вечером и с отцом. Маруся, с которой я тоже хотел поговорить, сейчас училась вообще в Москве и чтобы ей пожаловаться, нужно было или туда лететь, или ждать до зимних каникул — но, мне кажется, она повторила бы то же, что мне мама сказала:

— Вовка, ты слишком долго пробыл Шарлатаном. Но ты уже вырос, и нужно тебе жизнь менять. Не стоит тебе больше в телевизор лезть, и везде бегать договариваться о том, что другие люди прекрасно и без тебя сделают. Ты им уже показал, как это делается. Но на своих плечах ты всю страну поднять не сможешь. И никто не сможет, это все вместе должны делать. Но каждый должен делать лишь то, что может делать сам, что каждый может хорошо делать. У тебя хорошо получается всякие задачки математические решать, программы эти твои придумывать — вот на этом и сосредоточься. И на людей вокруг посмотри не как на тех, кто твои придумки воплощает, а именно как на людей. Честно говоря, я была очень рада, что ты решил вернуться к сельскому хозяйству, но и при этом все же о людях забывать не стоит. Ты, когда маленьким был, ведь именно о людях думал, о том, что людям жить помогает — а теперь ты все больше о заводах и фабриках думаешь, а о том, что на них простые люди работают…

— Я как раз о людях и думаю, которые на фабриках и заводах работают, думаю, как им жизнь улучшить.

— Нет, ты думаешь, как сделать, чтобы люди работали лучше — и это тоже правильно. Но у людей, кроме работы, есть и другие заботы… ладно, чего я тебя учу-то, ты уже большой, пороть тебя точно поздно уже. Но если что, то тетка Наталья говорила, что тебя она в любой момент готова на работу взять. Она теперь у нас председатель райисполкома, и у нее в районе тоже уже машины эти вычислительные стоят. Две уже стоит, так что ты подумай: может, хватит тебе уже обо всей стране думать, пора и о себе думать начинать. А в Павлово сейчас и работы много, и народ… девчонок молодых да красивых тоже хватает. Может, и не таких красивых, как китайка твоя, но…

— Ю Ю летом замуж вышла, так что она уже не моя.

— Ну и слава богу! То есть, я хотела сказать…

— Ты всё правильно сказала, не переживай. А насчет девчонок я подумаю… но подумаю сам. Ладно, вы меня уже успокоили, поеду я на работу. И, замечу, в Перевозе девчонок тоже хватает, даже с избытком: там при ткацкой фабрике училище открыли, а теперь и швейный техникум организуется. Но вот решать тут я уже сам буду…

В институте сугубо сельскохозяйственном мне удалось собрать группу очень приличных программистов, которые довольно быстро смогли разработать эмулятор буржуйского компьютера. Но у нас пока что получился эмулятор одного процессора, с системой ввода и вывода информации (и особенно с файловой системой, в которой должны были храниться программы) ясности у нас не было, так что пока про разработку вирусов можно было даже не думать. И я поставил перед группой новую задачу, на этот раз полностью «профильную»: нужно было создать базу данных для хранения как раз информации о полях. На такую мысль меня натолкнул разговор с местным агрономом, который рассказал, что урожаи в полях в первую очередь зависят даже не от погоды (хотя от погоды они зависят все же сильно), а от того, что на поле росло в предыдущие годы. Вот только он сказал, причем вообще вскользь, что на разных полях «предшественники» на урожайность влияют очень по-разному, а так как я кое-что по этой части когда-то слышал, мне захотелось всю имеющеюся информацию как-то систематизировать и создать что-то вроде системы, способной урожаи «предсказывать». И в относительно автоматическом режиме выдавать рекомендации по тому, как максимально быстро и недорого урожаи увеличивать.

Про один простой способ увеличения урожаев зерновых я и раньше знал (скорее, из популярной литературы или вообще из видео в интернете): максимально сильно урожаи пшеницы повышает использование в качестве азотного удобрения карбамида. А вот использование селитры эффект дает куда как меньший — и вроде объяснение этому было самое простое: карбамид выделяет много углекислого газа, который, между прочим, является «основной пищей» для растений. И в каких-то «статьях из будущего» говорилось, что если содержание этого самого газа в атмосфере упадет всего лишь вдвое, то вся жизнь на планете на этом и закончится.

Но вроде в полях местных колхозов этого самого карбамида прошедшим летом насыпали довольно много, однако не нескольких (довольно немногочисленных) полях, где все же посеяли именно пшеницу, это вообще на урожае почти никак не сказалось. На большинстве таких полей не сказалось, хотя и были некоторые исключения. И как раз «исключения» меня и заинтересовали: все же я не забыл, как Лев Тимофеевич определял суть «системного анализа», а уж составить программу, которая просчитает все взаимосвязи, было не так уж и сложно. Сложно, но во-первых, я знал, как ее составить (точнее, знал, как составить правильное техзадание на ее разработку), однако даже если программа будет готова, ей нужно все же какие-то данные для анализа подсунуть. Те самые, из которых восемьдесят процентов обладают сомнительной достоверностью, а остальные на сто процентов неверные.

За лето и особенно за осень мне удалось много полезной информации собрать, но вот только пользу от нее было чуть меньше чем вообще нисколько: я теперь знал, какие почвы в районе имеются, чего в почвах из удобрений не хватает, и даже какие урожаи чего в каком колхозе собрали. Но ведь ни в одном колхозе «разбивку по полям» никто не делал, а информация о «средней температуре по больнице» ни малейшей пользы в том, что я хотел получить, не давала. Я совершенно случайно выяснил, что в одном из колхозов (где урожай той же пшеницы составил порядка семнадцати центнеров) эту пшеницы посеяли только рядом с какой-то дорогой между двумя деревнями, и я даже туда съездил и на дорогу поглядел. И дорога меня на определенные мысли все же навела — но мысль-то была совершенно абстрактная, доказательств того, что она имеет хоть какое-то отношение к действительности, у меня не было ни малейших. А чтобы доказательства появились, нужны были данные, которые все же можно будет сопоставить по большому числу факторов — и я принялся составлять таблицы будущих наблюдений и сбора нужных мне данных.

Жалко, что Ю Ю рядом нет: она такие вещи очень неплохо могла проделывать, правда не по сельскому хозяйству, а по части проверки подозрительных граждан — но ведь суть подхода вообще не зависит от объекта наблюдения. Как там она говорила: математика не бывает антисоветской. А вот методики выборки данных для анализа очень даже бывают, ведь так заманчиво «неприятные факты» аккуратно спрятать…

А искусство «прятать неприятные факты от начальства» переживало расцвет, причем не только в СССР. Из осведомленных источников (от Павла Анатольевича) мне стало известно, что в США американцы анонсировали создание вычислительной машины с тактовой частотой в двенадцать мегагерц, причем машины транзисторной, но о том, что лучшие выпускаемые в США транзисторы только пытались преодолеть четырехмегагерцовый барьер, фирма IMB, сделавшая такой анонс, как-то скромно умолчала. А еще в анонсе говорилось, что стоимость такой ЭВМ окажется не выше двух с половиной миллионов долларов, что тоже лично у меня вызывало сильные сомнения: по моей (сугубо личной) оценке такой суммы с трудом бы хватило просто на закупку требуемых для агрегата транзисторов. Но на американцев мне было, по большому счету, вообще плевать, а вот сокрытие «неприятных фактов» у нас часто приводило к совсем уже плохим последствиям — но я-то с этим ничего поделать не мог, такова уж человеческая природа. Всем почему-то хочется выглядеть лучше «вот прям щяз», а о последствиях большинство людей почему-то даже не задумывалось.

А мне пришлось задуматься, и чтобы задуманное воплотить в реальность, я снова обратился к Зинаиде Михайловне. Но не за финансированием каких-то работ, а за «профессиональными бухгалтерами»: люди, умеющие неплохо работать с таблицами, могли и сами нужные таблицы составить. И правильно их заполнить…

В университете под руководством Неймарка большая группа студентов составила мне «формы» для заполнения на устройствах записи данных на магнитные диски, в своем институте я собрал всех районных агрономов и даже бригадиров механизаторов с МТС — и всех их обучал работе с этими самыми устройствами. То еще было развлечение, но после того, как я людям объяснил, зачем мне все это нужно, народ проникся и старался все изучить и освоить как можно лучше. А мне пришлось еще раз в Тимирязевку скататься — и там я договорился о том, что уже весной довольно много студентов займутся примерно такой же работой, которую я запланировал провести у себя в районе, уже в других областях. Простой работой: провести картографирование полей, а затем в посевную тщательно зафиксировать, что и как на этих полях сеяться будет. А уже в конце лета проследить за сбором урожаев.

Григорий Матвеевич, ректор этого заведения, сам был очень заинтересован в «автоматизации сельского хозяйства» и то, что я к нему обратился (от имени института, конечно), его сильно вдохновило. Правда, в деталях понять, что я, собственно, собираюсь сделать, он не смог, да и не пытался — прекрасно понимая, что его знаний математики тут точно не хватит, но сама идея сбора очень подробной информации о сельзозугодиях ему сильно понравилась. Мне это помогло «чуть поменьше наглеть»: он всю работу по сбору информации включил в план Академии и мне даже студентам за работу платить было не нужно — однако все же предоставить ему машинки для записи информации на диски пришлось. А так как товарищ в сельском хозяйстве разбирался куда как лучше меня, он внес много полезных дополнений в заготовленные мною формы сбора данных, и, по моим прикидкам, все ранее подготовленные программы нужно было практически полностью переписывать.

Очень вовремя я это выяснил: на дворе уже февраль заканчивался, а могучий коллектив Института автоматизации сельского хозяйства в составе десятка программистов до начала посевной такое проделать был точно не в состоянии. Но по счастью выяснилось, что в Тимирязевке народ тоже «шагает в ногу с прогрессом» и там даже отдельная кафедра была, на которой готовили… все же не программистов, а людей, которые хоть как-то с компами работать умеющих, и мы с товарищем Лозой договорились, что я «забираю» полную группу студентов, с которой постараюсь все требуемые доработки форм провести. Ну, сколько получится, столько и сделаем, а остальное молодежь ручками на бумажках запишет, чтобы эти данные позже обсчитать.

И я, вынужденный лично им рассказывать, как готовить новые формы, выяснил, что вообще-то устройство записи информации на гибкий диск с монитором и клавиатурой было, по сути, небольшим компом. Очень примитивным и слабеньким, но все же компом, в котором даже память была размером в шестнадцать килобайт! Немножко странная память, там половина ее содержимого сразу же интерпретировалась знакогенератором монитора и отображалась (с частотой в пятьдесят герц) на экране, но если ее правильно заполнять, то можно было довольно интересные эффекты получить. То есть я принципе я это знал, но вот осознать это у меня получилось только после того, как две «тимирязевских» девчонки в процессе изучения способов программирования экранных форм изобразили на экране (буквами и цифрами) какую-то «неведому зверюшку», которой данные вводились в поле, помещающееся «во рту», и которая после нажатия на клавиатуре кнопки «запись» введенную информацию «жевала и глотала». Получилось прикольно, а девчонки ведь действительно составление форм в мелочах освоили, и они мне сказали, что за неделю вдвоем и все по-настоящему для работы нужные они распишут…

Ну а я действительно осознал, что в политехе сделали-то небольшой комп, который на порядки по возможностям превосходил новеньки американский «Бендикс»! И который теперь на втором телевизионном заводе в Горьком выпускался по десятку в сутки ( а «Бендиксы» янки делали вроде бы штуками в неделю). И если для такого компа еще и операционную систему придумать, что-то вроде CP/M…

Но с этим мне пришлось погодить: началась посевная и в поля высыпало, кроме сельских механизаторов, и огромная толпа студентов разных институтов и университетов. Биофак университета тоже «высыпал» — и всем там работа нашлась. А лаборатория институтская (химическая лаборатория) вообще на круглосуточный режим работы перешла, для чего мне пришлось и всех университетских химиков к работе подключить. Не всех сразу, конечно, но анализы почвы в лаборатории одновременно человек по двадцать проводили — а я узнал, что Зинаиде Михайловне Ю Ю подарила не только книжку по индийским животным, но и забавный справочник по ядовитым гадам Австралии. Забавным он был потому, что он вообще-то на немецком печатался, и названия гадов звучали как звания в каком-нибудь гестапо — но мне на звания тоже плевать было, главное, что Минместпром полностью оплачивал работу нескольких тысяч «привлеченных сотрудников». Недолго оплачивал, ведь «весенне-полевые работы» по крайней мере в нашем районе и заняли всего-то недели три — но теперь у меня появилась информационная база для дальнейшей работы.

А в конце апреля я «обновил» реактивный «Буревестник», принадлежащий институту: слетал на нем в Москву. Там мне Павел Анатольевич вручил Сталинскую премию третьей степени ( в операционную систему для «больших» машин программисты из моего института вставили модуль, препятствующий запуску любых «вирусных» программ и благодаря этому одну такую программу «локализовали»). И того, кто ее попытался запустить на МПСовской машине, управляющей грузовыми перевозками на Транссибе, «локализовали»…

Все же советская математическая школа оказалась самой передовой: гаденыш оказался не буржуйским наймитом, а вполне себе отечественной сволочью, возжелавшей получить премию «за быстрое решение внезапно возникшей проблемы». И работники МГБ «все сделали правильно»: ему даже не дали хоть с кем-то поделиться информацией, что такое в принципе возможно. И по крайней мере еще какое-то время можно будет существовать относительно спокойно, а я — хотя все же не полностью одобрил меры по пресечению расползания информации — был вынужден признать, что пока у нас нет более гуманных способов решения таких проблем. Ведь пока еще было критически важно, чтобы супостат даже не догадывался о том, что такое вообще можно проделать и не разработал собственных средств защиты, а разрушить, скажем, автоматическую систему запуска ракет с ядерными боеголовками иногда будет очень даже полезно. Ну, как крайний вариант…

Вообще-то развитие вычислительной техники не шло, а вообще мчалось гигантскими скачками — правда, в направлении, для меня неожиданном. Ну, у нас в СССР переход на полупроводники (то есть конкретно на транзисторы) пока не рассматривался — и это была в целом понятно, ламповые машины работали на пару порядков быстрее. Но вот то, что машины небольшие (те же машинки для записи дисков), где высокая производительность изначально не требовалась, продолжали делаться на лампах, мне нравилось не очень. Но опять: тут я ничего сам-то сделать не мог. А вот сделать машинку немного более «универсальной» скорее всего мог, ведь у меня в политехе много хороших знакомых осталось. Не друзей, а все же скорее соратников, но которые пока еще к моим предложениям прислушивались…

А еще у меня было очень талантливая сестренка, успешно постигавшая науки в МВТУ. И я, получив медальку, не помчался обратно в свой институт, а заехал к Марусе. Мы с ней долго о разном разговаривали, но насколько она меня поняла, я еще не знал. И уж тем более не знал, сможет ли она услышанное от меня донести, не расплескав, до людей, которые знают, «как все сделать правильно»…

Но именно этот визит меня сильно порадовал и в чем-то даже успокоил: я-то в МВТУ приперся в самый подходящий момент, когда девчонки там чей-то день рождения отмечали. И «брата подруги» тоже на празднование пригласили, ведь родня все же «иногородних студентов» не очень часто посещает. А порадовало меня то, что в довольно дружном студенческом коллективе ни один человек вообще не узнал меня. Маруся ведь и сама скромно молчала о том, что является «сестрой Шарлатана» — чтобы лишних поводов для разговоров не давать. А я все же в последнее время прилично на морду изменился, да и физиономия моя уже гораздо больше года в телевизоре не мелькала. Да и в прессе обо мне почти вспоминать перестали, так что для студентов и студенток я был просто «старшим братом однокурсницы». Причем вообще «работающем в сельском хозяйстве» — так что на вечеринке я чуть ли не впервые за последние годы почувствовал себя обычным человеком. Вроде и пустяк, но он меня так сильно вдохновил!

И следующий месяц я с этим самым огромным вдохновением писал программу предварительной обработки собранной в полях информации. Вроде получилось неплохо, и, по моему мнению, в базу осталось только данные по урожаям внести. Но тут тоже была изрядная засада: люди, несмотря на любые предупреждения, «стараются выглядеть лучше», а как с этим бороться, я просто не знал. Но вроде уже «год прошел», и я поехал просить помощи у Ю Ю…

Глава 4

Сначала я все же Ю Ю позвонил, и она, поинтересовавшись зачем-то, не болею ли я каким-нибудь гриппом, пригласила «посетить ее завтра утром»:

— Где я живу, ты знаешь, подходи к дому часов в десять, погуляем, поговорим. Но вот помощь какую-то я вряд ли тебе оказать смогу, у меня сейчас дел и без тебя хватает.

— Я только совета попросить хотел.

— Совета? Точно, у нас же страна советов. Значит, после десяти… не опаздывай, я тебя ждать точно не стану.

В десять я понял, почему Ю меня про грипп спрашивала: она вышла их подъезда с коляской. Огляделась, меня заметила, рукой помахала, а когда я подошел, предупредила:

— Разговаривай тихо, разбудишь ребенка — я тебя изобью так, что неделю говорить вообще не сможешь.

— И правильно сделаешь, но я тихонько. Ты мне вот что скажи: у тебя все же опыта в таком деле много… как сделать, чтобы люди говорили правду, даже если правда выставит их в неприглядном свете?

— Ты всерьез хочешь узнать, как заставить людей говорить правду? Но я уже не работаю в МГБ, да и вряд ли тебе такие советы…

— А я никого бить не собираюсь, мне нужно, чтобы люди просто не стеснялись правду говорить, причем исключительно о своей работе. Сами чтобы не боялись сказать, какие у них потери возникают при уборке урожая, чего им не хватает, чтобы потери эти сократить… Мне просто нужно для анализа информации, чтобы люди не только достижениями хвастались, но и о недостатках говорили откровенно. И я к тебе не как к капитану МГБ обращаюсь, а как к руководителю группы программистов, который очень хорошо информационную дисциплину у себя наладил.

— А, вот ты о чем? Я слышала, что ты в сельское хозяйство подался… Но почему ты у меня совета решил попросить, непонятно. Я же все делала так, как ты сам говорил: за провалы не наказывала, а наоборот помогала ошибки исправить. Хотя… да, ты прав: сам ты формализировать подходы, тобой используемые, точно никогда не мог. Ты все больше на интуиции… Помолчи минутку, дай подумать.

Мы прошлись до конца улицы, затем вернулись обратно — и Ю Ю молчала. А когда я уже решил ее переспросить, сказала:

— Я все же исчерпывающего совета тебе не дам, мы-то работали со студентами, то есть людьми хорошо обученными и городскими, а крестьяне — они немного иначе мыслят. Но все равно они наши, советские люди, и мыслят именно по-советски, так что я думаю, что некоторые подходы могут и сработать. И прежде всего нужно учитывать, что информация нужна именно тебе, Шарлатану — то есть человеку, про которого все знают, что Шарлатан никогда никого не обманывает. Да, врешь ты, когда лишь рот открываешь, но не обманываешь — поэтому ты просто людям скажи, что тебе такая точная информация и о достоинствах, и о недостатках нужна только для того, чтобы недостатки устранить, достоинства приумножить… но, главное, предупреди, что такая информация дальше тебя никуда не уйдет. Про конкретные недостатки и провалы не уйдет…

— Думаешь, этого будет достаточно?

— Я не знаю, но ты сам же всегда говорил, что если не попробуешь, то и не узнаешь. По крайней мере я ничего более интересного придумать не могу… но мне уже интересно стало, получится у тебя что-то или нет. Так что не поленись, расскажи мне, что у тебя получится. По телефону расскажи, и желательно до Нового года: я после него из Горького уезжаю, у меня распределение в Минск. И как декрет закончится, сразу и уеду…

— А тебе что-то нужно будет?

— У меня все есть, Павел Анатольевич о своих сотрудниках, даже бывших, неплохо заботится. Так что звони, не забывай, все же сколько мы вместе-то проработали, почти пять лет уже?

Пришлось снова стать Шарлатаном, но Ю Ю оказалась права: местные крестьяне мне сообщали информацию точную. И до меня дошло, почему раньше такую в районе и в области получить начальству не удавалось: мужики урожаи прилично занижали, попросту списывая на «потери» то, что они растаскивали по домам. Не сказать, что очень много растаскивали — то есть каждый «брал понемножку», но народу-то в районе много было, вот и не выходило у руководства «увеличить урожайность». Никак не выходило, но и у самих колхозов с каждым годом запасы зерна росли — очень нужные для прокорма скотины запасы.

Заодно я, составляя «карты» урожаев, узнал много нового и интересного. Например, что человек в год съедает хлеба (то есть в пересчете на зерно, включая горох, бобы и всякую прочую чечевицу) примерно центнер, два с лишним центнера овощей и фруктов, отдельно полцентнера картошки, около центнера мяса и яиц, молока и молочных продуктов больше двухсот килограммов, еще рыбы сколько-то, десять литров подсолнечного масла и килограммов тридцать сахара. Всего получалось, что человек за сутки жрет два с лишним кило продуктов, из которых хлебобулочных и макаронных едва набегает триста граммов. И становилось не совсем понятно, почему в стране «хлеба не хватало» — в частности, мне стало интересно, какого хрена в моем прошлом будущем при Хрущеве на душу советского населения по центнеру зерна закупали в Канаде.

Но когда я вник в то, куда и как распределялся урожай, то все сразу становилось на место. Хлеб — это хорошо, а вот мясо — это, если отбросить технологические мелочи — тоже хлеб, причем в сильно «концентрированном» виде. Кило курятины — это три с половиной килограмма зерна, кило говядины — это уже больше пяти килограмм хлеба (и тут всякие сено с силосом служили лишь «витаминной добавкой»). Литр молока — полтора кило зерна. Не из зерна, получается, производилось лишь масло растительное (но и масличные культуры в стране отдельно считались) и рыба, но даже рыба не вся, а только морская: оказывается прудовую тоже кормом, на основе зерна изготовленным, кормили. Ну и овощи с картошкой тоже не из хлеба делались, а чтобы советского человека прокормить в соответствии с медицинскими нормами, оказывается, на каждого вырастить именно зерна минимум тонну. Дофига что-то получалось, но с теми же животноводами я спорить не собирался: сколько жрет скотина всякая, я, в общем-то, неплохо представлял. Только раньше я представлял на примере хлева тетки Натальи и собственного курятника, а когда прикинул и пересчитал все это на весь Советский Союз, представлять перестал: нормальный человек ведь представить себе кучу зерна в три сотни миллионов тонн вообще не может.

Визуально представить не может, а вот циферки в голове укладываются довольно неплохо. Но и циферки всю картину отражают неважно, так что я у себя в кабинете института повесил подробную карту района. Очень подробную, на ней был отдельно прорисован каждый «учетный участок», и размер участков колебался от пары гектаров до десяти соток. А по мере получения информации о сборе урожая на этой карте я ставил разноцветные отметки — и картина становилась все более наглядной.

На самом деле наглядность ее была только мне одному заметна, да и то лишь потому, что я «держал в уме» кучу параметров очень многих отдельных участков, которые как раз на карте вообще никак специально не отмечались. И это было очень неудобно, поэтому пришлось все же «набраться наглости» и, как выяснилось, полностью подчистить «фонд Шарлатана» в Минместпроме. И снова, как когда-то в Ворсме, долго ругаться с дядькой Бахтияром — но он-то за прошедшие годы опыта набрался. Заматерел и меня в споре победил: новый микрорайон он решил застраивать все же домами небольшими, трехэтажными и без возможности их впоследствии «нарастить». А Эльвира Григорьевна — начальник отдела кадров моего института — приступила к поиску новых специалистов.

Я, конечно, очень «вовремя» занялся расширением института: август, все молодые специалисты в стране уже к работе по местам распределения приступили, а специалисты «старые» в новых, выделенных им квартирах окончательно обустроились и место работы срочно поменять явно не рвались — так что если кого и удавалось на работу в институт сманить, так это были люди «с ограниченными возможностями» в основном. Очень «ограниченными»: в стране без работы сидели главными образом матери младенцев, получившие «по беременности» свободное распределение или жены выходящих в отставку офицеров-«двухлетников». В принципе, и сами такие офицеры определенный интерес представляли, вот только математиков среди них что-то подыскать не удавалось, а самим их переобучать было делом непростым и очень небыстрым. Но деваться-то мне было просто некуда и приходилось действовать по принципу «лопай, что дают»…

Хорошо еще, что получилось заметную часть работ перевалить на другие институты. Например, Людмила Всеволодовна Келдыш согласилась (правда, «в порядке эксперимента») заняться разработкой одной не самой простой программы, а парни из политеха с удовольствием согласились заняться разработкой «большого графического терминала». Но на этом «спихательные возможности» у меня и исчерпались: Зинаида Михайловна лично мне позвонила и, даже не вспомнив никого их представителей мировой экзотической фауны, сказала, что «денег больше нет». Впрочем, поинтересовалась, а не придумал ли я какого-нибудь нового источника этих самых отсутствующих денег — но тут я ни её, ни себя порадовать ничем не смог.

Немножко порадовали меня товарищи из «опытного КБ» при полупроводниковом заводе в Шарье: им на опытные работы МПС все же средства выделил довольно приличные, а когда я рассказал им кое-что про «полупроводники из будущего» (понятное дело, на «будущем» вообще не заостряя), они решили «попробовать»: я ведь с ними не просто красивые истории про приборы рассказал, а еще и некоторые «экономические перспективы» обрисовал — а народ еще все же не забыл про «эффект Шарлатана» и исследованиями занялся. Конечно, быстрой отдачи идея вроде бы не сулила, но люди в стране уже как-то привыкли «планировать на долгую перспективу» и срок в пару пятилеток их не пугал. Тем более не пугал, что кое-какие «результаты, наверняка заслуживающие орденов» по их прикидкам можно было получить уже в ближайшие год-два…

В районе уборка зерновых началась десятого июля и закончилась в двадцатых числах августа, и уже двадцать седьмого я закончил заполнение карты. Результат работы меня не то чтобы сильно удивил, но некоторые детали все же оказались неожиданными. Да, урожай на полях рядом с лесами (которых в районе все же довольно мало было) оказался выше, но выше все же ненамного — но вот в некоторых местах, из числа тех, которые нельзя было назвать «расположенными поблизости от леса», он явно выбивался из общей картины. И особенно сильно это выбивание проявилось на пшенице и даже в заметно большей степени на овсе. А так как район я уже успел изъездить вдоль и поперек и примерно представлял, что там могло так сильно повлиять, то и выводы сделал соответствующие. Правда, пока объяснения (научного) я не видел, но пусть уж этим биологи занимаются, тем более, что парочку нужных в данном случае биологов я смог найти из числа выпускников московского лесотехнического института.

А суть «аномалии» заключалась в том, что вообще-то в районе (да и во всей области) сосны были не очень-то и распространены — но кто-то когда-то зачем-то вдоль двух дорог высадил защитные полосы как раз из сосен — и вот поблизости от этих дорог пшеница и овес дали заметный прирост урожаев. Статистически заметный, хотя я пока не исключал и вероятности того, что на урожаи и другие какие-то факторы повлияли. Возможно, вообще пока никак не учтенные: мало ли, может ленивые мужики удобрения поблизости от дороги просто свалили. Однако дорог-то полевых в районе было много, а на карте выделились только относительно узкие полоски полей вдоль сосняков. Так что пока все выглядело так, что достоверного заключения о причинах получения именно таких урожаев на каждом поле сделать невозможно — о чем мне и заявил приглашенный для изучения получившейся «карты урожая» специалист из Тимирязевки, но у меня мнение было другим: как вытаскивать именно достоверные данные из очень неполной выборки, я себе прекрасно представлял. Но, похоже, пока это представлял сейчас вообще один…

А уверенности в том, что я «иду по правильному пути», мне сильно добавила тетка Наталья: она точно такой же сбор информации по результатам полевых работ учинила уже в своем, Павловском районе, и в начале сентября сама ко мне в Пьянский Перевоз приехала с несколькими коробками дискет:

— Вовка, я тут слышала, что ты что-то про урожаи изучать стал, и мы у себя в районе решили, что ты и нам их повысить поможешь. Я распорядилось все то же, что ты тут по полям собирал, о наших полях записать, все колхозы это проделали… уж извини, я там сказала, что это Шарлатану нужно, тебя не спросясь…

— Нужно, очень нужно. Мне любая информация по полям, по севообороту очень пригодится…

— Да? А по севообороту я собирать не говорила… если мы это к праздникам подвезем, нормально будет? Просто раньше точно не успеем: сейчас как раз уборка картошки и капусты пошла, весь народ в полях…

— Вполне, я все же полный анализ вообще буду, скорее всего, зимой проводить. Сейчас только некоторые предварительные результаты получились…

— А какие? Может, их мы тоже использовать сможем? Сейчас ведь еще рожь сеем, а может зря?

— Озимую?

— Нет, под весеннюю пахоту.

— Тогда точно не зря. Мне тут биологи сказали, что и земля улучшается по структуре, и азота в почве добавляется, и калия…

— С удобрениями у нас хорошо… то есть неплохо. В смысле, терпимо, разве что, агрономы жалуются, фосфора не хватает. Чудно выходит: есть в области свой суперфосфатный завод, а удобрений хрен выбьешь фосфорных. Я как раз вот о чем тебя попросить хотела-то…

— Но я же удобрениями вообще не распоряжаюсь.

— Ну… да, я просто подумала, а вдруг получится.

— С суперфосфатом точно не помогу, но если шлак с Ворсменского металлического…

— На нем и живем, даже две новых шахты заложили в соседних районах, но ведь мало его, мало!

— Я что-то не пойму: вроде сейчас в Апатитах фабрику на полную мощь запустили…

— Ну да. Только сейчас все удобрения оттуда в прииртышские степи отправляют: там вроде земля-то хорошая, но как раз с фосфором вообще беда, вот нам и не достается ничего.

— Хорошо, что напомнили: нужно будет в следующем году и там такое же исследование провести. А пока… я тут результаты по своему району посмотрел, и увидел одну забавную вещь: вдоль дорог, соснами обсаженных, урожаи пшеницы и овса на двадцать процентов выше получаются. Но только в полосе метров в двести от сосен.

— Сосны, говоришь? Сосны — это интересно, вот только где бы их взять? В области их немного.

— У меня тут две девчонки работают, выпускницы лестеха московского, они говорили, что в Подмосковье где-то несколько лесных питомников, в которых как раз сосны выращивают, заложено. Там же, в Подмосковье, леса вообще почти полностью сведены были, сейчас стараются их восстановить, так что, думаю, если с теми питомниками связи наладить…

— А где? Ты, как я понимаю, туда точно не поедешь.

— И не ошиблись. А насчет где эти питомники… пойдемте, с девчонками поговорим. Даже если они сами не знают, то наверняка знают тех, кто знает. А коробки с дискетами пока оставляйте, я, как данные к себе с них перекачаю, вам обратно сам их завезу…

Уж не знаю, кто придумал, что институту самолеты потребуются, но придумано это было здорово. И к ноябрьским в авиаотряде самолетов стало уже семь: мне в Шахунье («специально для Шарлатана») три «Сокола» сверх всяких планов изготовили. И самолеты летали вообще на землю опускаясь разве что для дозаправки: в Шарью теперь регулярный ежедневный рейс из Пьянского Перевоза выполнялся, два «Сокола» летали по Среднему и Нижнему Поволжью, а «Буревестник» почти каждый день летал в Москву и дальше, вплоть до Минска и Бреста. Причем в Белоруссию полеты выполнялись даже не «в интересах института сельхозавтоматики», а в основном перемещал тамошних специалистов в Шарью и обратно инженеров из Шарьи в Минск и Брест — где тоже заводы полупроводников заработали. Просто регулярных авиарейсов (кроме «моего») в Шарье не было, а тамошние инженеры успели по части полупроводников много интересного разработать. Но разработать они это интересное разработали, а вот запустить разработки свои в серийное производство у них возможности не было: завод-то был сугубо МПСовский и занимался выпуском исключительно силовых диодов для локомотивов (ну и для прочей железнодорожной техники и автоматики). Я даже по производственным планам этого завода с товарищем Бещевым по телефону пообщался, но насколько Борис Павлович проникся моими аргументами, было совершенно непонятно.

Точнее, было непонятно, сумеет ли он из своих министерских фондов вытащить довольно приличную сумму, необходимую для расширения завода — а Зинаида Михайловна, когда я ей попытался намекнуть, что заводик может и побольше всякого полезного для страны делать, ответила твердым «нет». Ну нет, так нет, все же государство, как любили говорить в моей молодости (первой молодости) — не дойная коровка. Однако последний тезис почему-то распространялся очень не на всех советских людей…

Но пока что я никак на то, что некоторые товарищи были как-то сильно «равнее других», повлиять не мог, да и не мое это было дело. Хотя некоторые мысли у меня появились сразу после того, как в Пьянском Перевоза был торжественно пущен Дворец Культуры. Дядька Бахтияр остался верен себе: хотя жилые дома он все же спроектировал не очень похожими на какие-нибудь ханские дворцы, при взгляде на этот Дворец Культуры и сомнений не возникало: это — именно Дворец, с большой буквы Дворец. Как говорится, хорошо быть пенсионером, на высокое начальство можно внимания вообще не обращать — и он и не обращал. Я даже примерно не мог себе представить, во что ему сооружение такого дворца обошлось, но Зинаида Михайловна на это денег не пожалела. К тому же речка Пьяна — она протекает по очень интересным местам, там — почти что рядом с Пьянским Перевозом — месторождение довольно красивого камня давно уже разрабатывалось — и здание было целиком в этот камень и одето.

Но главным было то, что во Дворце кроме театрального и — отдельно — кинозала было предусмотрено много помещений для культурного отдыха иного вида: в нем и очень приличное помещение районной библиотеки было сделано, и множество комнат (и небольших залов) для разных кружков. А чтобы эти помещения без дела не простаивали, в них разместили в том числе и неплохую музыкальную школу, организовали что-то вроде дворца пионеров — и набрали туда множество специалистов именно по части культуры. По крайней мере в новом микрорайоне только преподавателям музыки (поголовно — выпускникам Горьковской консерватории) было выделено двенадцать квартир. Правда, к Новому году только семь из них было занято, но местные власти на следующий выпуск уже студентов «зарезервировали», я у меня было абсолютная уверенность в том, что никто из получивших сюда распределение, не убежит.

Не убежит и потому, что музыкантам вообще-то редко где сразу жилье предоставлялось, а еще потому что хотя официально Пьянский Перевоз считался селом, он на глазах становился хотя и небольшим, но городом. В плане именно «городских удобств», включая и регулярный авиарейс в Горький. И даже с телевидением в Перевозе стало лучше, чем в областной столице: после того, как в Горьком поставили за Кузнечихой «шуховскую башню» высотой в триста пятьдесят метров, передачи Горьковского телецентра (оба канала) теперь и тут неплохо ловились, а я еще подсуетился и в селе свой «телецентр» организовал. Башню, правда, поставили даже пониже чем в Москве, всего сто двадцать восемь метров (я просто попросил «выстроить такую же, как на берегу Оки стоят») — но они обеспечивали уверенный прием еще двух «местных» каналов. И по одному просто крутили записанные на видеомагнитофон фильмы, а по другому доносили до населения местные новости и показывали творчество местных же «самодеятельных» коллективов. И, откровенно говоря, именно «самодеятельность» народу больше всего и нравилась…

Студия, как и прочие «культурные заведения», разместилась во Дворце Культуры, и когда эта самая культура оттуда по району поперла во все стороны, я решил и на культуру внимание обратить. И сначала обратил в своей прежней манере: разослал по издательствам письма с просьбой сообщить планы выпуска разной литературы и затем в местную библиотеку сколько-то новых книг отгрузить. Плотно прошелся по букинистическим (и пообщался с самими букинистами) — и приобрел для библиотеки немало книг уже старых (включая, среди всего прочего, и полный комплект Энциклопедии Брокгауза и Ефрона). Правда, с этой энциклопедией вышло странно: часть была полными томами, другая — досталась мне в «полутомах», но в любом случае именно полный комплект далеко не в каждой даже областной библиотеке имелся.

Вот только все равно полки библиотеки оказались наполнены меньше чем наполовину. В принципе, это было и не особенно страшно, ведь книги в стране каждый год печатались и надолго полки пустыми не останутся — но, вероятно, я потихоньку начал превращаться в какого-то перфекциониста и меня вид пустых полок раздражал. И мне пришла в голову идея наполнить их, не дожидаясь, пока многочисленные издательства напечатают нужное количество разнообразной макулатуры. Изложил свою идею сначала заведующей библиотеки, затем поговорил с ребятами из обкома комсомола…

Вообще-то издание «Юного Шарлатана» все еще продолжалось, хотя тираж теперь стал довольно скромным. Однако в редакции все еще несколько человек работали, и работали в целом неплохо. Но мне было важнее то, что коллектив полностью состоял из молодежи — а с комсомольцами-энтузиастами работать было легко и приятно. Тем более приятно, что у меня в институте прямо в кабинете стоял терминал вычислительной машины и отдельно машинка для подготовки информации на дискете. На которой уже можно было запустить простенький текстовый редактор…

Писатель из меня, конечно, никакой, но буквы-то я на клавиатуре набирать умею. Да и вроде на память пока не жаловался, так что набрать небольшой фантастический рассказик и отнести его в редакцию «Шарлатана» мне труда не составило. Я, конечно, вовсе не собирался переключаться на зарабатывание денег литературным трудом, но в качестве «затравки» такой рассказик мог бы и сработать. А талантливой молодежи в стране ведь пруд пруди: если им показать направление приложения сил, то сил эта молодежь столько приложит, что хоть беги…

Здесь еще один важный фактор должен был сработать: когда-то лично товарищ Сталин сказал (и его очень много людей услышало), что «пусть Шарлатан делает что захочет». Так что сразу мои «фантазии» никто запрещать не станет, а когда процесс «охватит народные массы», то запрещать будет просто поздно. И я ведь точно знал, кому моя инициатива встанет поперек горла — а в том, что она именно так и встанет я вообще не сомневался. Потому что перед рассказиком в журнале были напечатаны очень специфические условия, которым были должны следовать все «юные творцы». Точнее, очень простые условия, и касались они не только литературы…

Глава 5

Все же мощные компьютеры и приличные накопители, хранящие довольно много разнообразных данных — это штука исключительно полезная. Вот только чтобы эти данные всерьез проанализировать, нужны соответствующие программы, а с этим было пока не особо хорошо. Я написал одну программку, позволяющую делать корелляционный анализ по нескольким факторам, но пока что я мог такой анализ провести максимум по пяти параметрам — а этого, для получения хоть сколь-нибудь достоверных выводов, явно было недостаточно. Однако все же кое-что мне вычислить удалось, и привлеченные к работе биологи очень этими выводами заинтересовались. Правда, пока их интерес оставался исключительно «академическим», но нашлись люди, которые «академиев не кончали», зато были крайне заинтересованы в получении результатов — и во главе группы «заинтересованных» встала тетка Наталья.

У нее интерес был чисто прагматический: район, хотя план по сдаче сельзхозпродукции и выполнил, но едва-едва, причем при этом «допустил перерасход ГСМ» примерно тридцатипроцентный, и из-за этого доходы колхозников оказались заметно ниже желаемых. Да, бензин, солярка и масло стоили пока что копейки — но все тут упиралось в «фонды»: страна топливо колхозам выделяла в четко ограниченных объемах, так что дополнительные «объемы» пришлось приобретать у «соседей», к тому же большей частью у не самых близких, а вовсе не за деньги. Так что прилично пришлось потратиться и на перевозку, и немалый объем «материальных благ» пришлось поставщикам сверхнормативного топлива отдать. В основном — корма для скотины, а чтобы своя скотина от голода не померла предстоящей зимой, в районе все колхозы прилично снизили выдачу «натурпродукта» по трудодням…

И тут «всем известный Шарлатан» занялся исследованием вопроса, как урожаи повысить, не сжигая кучу дополнительного топлива: ведь тому же комбайну солярки нужно одинаковое количество для уборки урожая что в двенадцать центнеров с гектара, что в двадцать два. Конечно, грузовикам, которые урожай вывозят, солярки нужно будет уже побольше — но государство-то «топливный норматив» устанавливало не на гектары полей, а именно на собранный урожай!

Правда, институтские «лесники» тетке Наталье сразу же пояснили, что быстрого результата получить не выйдет, так как какой-то минимальный эффект можно будет заметить только лет через пять — ну, это если сосны высаживать. Но есть вариант и побыстрее — и она решила для начала именно «быстрым вариантом» заняться: сажать вдоль полевых дорог не сосны, а липы. Для начала липы, причем только по одной стороне дороги. А мне «лесники» сказали, что «в принципе выводы у меня получились верные», просто я получил данные о сосновых посадках, которым уже лет пятнадцать было. А в них основным фактором, влияющим на повышение возле них урожаев, было то, что подстилка лесная там уже достаточно толстая образовалась:

— В сосняке подстилка образуется толщиной до двадцати сантиметров, так как хвоя перегнивает очень долго, в среднем не меньше восьми лет. И такая подстилка впитывает и удерживает очень много воды, которая увлажняет окружающую почву в радиусе уже метров ста, а то и больше — но чтобы такая подстилка образовалась в молодом сосняке, деревья должны расти лет пятнадцать. А липовый опад перегнивает уже через год, но хотя в липовом лесу подстилка получается из-за этого довольно тонкая и воду удерживает плохо, липа уже года через три начинает вытаскивать питательные вещества из довольно глубоких слоев земли и как раз с опадом эти вещества быстрее по окрестным полям разойдутся. Жалко, что у нас нет в районе, да и вообще по всей наблюдаемой территории сосняков со вторым ярусом из липы: такой, похоже, в средней полосе будет сильнее всего на урожайность влиять и положительном направлении…

— Отлично, получается, что раньше чем через три пятилетки нам и дергаться не нужно, что ли?

— Дергаться вообще никогда не нужно, а вот поставить эксперименты смысл имеет. Насколько мы поняли, в Павловском районе в любом случае вдоль дорог будут деревья высаживать?

— Тетка Наталья там все колхозы на уши поставит… да, будут.

— Лена Колесова предложила попробовать нужную подстилку создать искусственным способом. Сосняков поблизости, конечно, нет, но вот ельников — сколько угодно. И если мы на такой лесополосе просто насыплем что-то вроде подстилки… имитацию подстилки, то уже на следующий год какие-то выводы можно будет уже сделать. Липе-то безразлично, чем грунт сверху покрыт, у нее корневая шейка всегда довольно высоко располагается. Так если после посадки сверху землю присыпать сначала на сантиметр хвойным опадом, пусть даже еловым, затем сантиметров на пять молотой соломы и любой другой органики… кроме, конечно, березового или кленового опада, и все это прикрыть торфом произвесткованным и засадить мелким кустарником…

— Вы там, когда думали, хоть прикидывали, сколько всего на лесополосы завезти придется?

— Конечно, но мы говорим лишь о проведении эксперимента, и подготовке демонстрационной полосы шириной метров в пять-семь и длиной до полукилометра… Мы думаем, что если эту даму заинтересовать, то она ресурсы для такого исследования найдет.

— Ага, как же! В район солому аж из-под Воронежа завозят, чтобы газовые реакторы не останавливать, ведь газ как раз из соломы в основном получают.

— Я не настаиваю… просто не помню, кто говорил, что научные эксперименты обходятся довольно дорого, но даже если один из десяти покажет позитивный результат, то наука не только окупится, но и…

— Уели, ладно, я с теткой Натальей поговорю. Но вы уж среди себя выберите того, кто будет эксперимент вести… и за результат отвечать. Насколько я понимаю, результат будет не в том, что урожаи сразу вырастут, а мы поймем, что получится как раз лет через пятнадцать если сейчас дороги лесополосами мы обсаживать начнем. И осталось лишь ее уговорить, так как у нас средств на такой эксперимент нет и взять их пока неоткуда…

Тетка Наталья за дело взялась как и всегда: с полной отдачей. И уже в середине октября в районной газете «Павловский металлист» была напечатана ее статья, посвященная как раз лесополосам. Большая статья, она половину газеты заняла, но в ней было изложено все, что тетке институтские «лесники» предложили (в том числе и то, что «руководить исследовательской работой будет помощница Шарлатана Елена Колесова»). А в районе-то, где каждый считал себя близким родственником Шарлатана, такие намеки бесследно не проходят…

С липами (точнее, с липовой рассадой) в области проблем вообще не было, и не только потому, что в Горьком был питомник, в котором для городских улиц как раз липы выращивали. В лесах ее тоже было не то чтобы изобилие, но все же довольно много — а липа прекрасно черенками размножалась. Лена Колесова в Павловской типографии даже брошюрку напечатала, в которой популярно рассказывалось, как черенки нарезать и как (и когда) их укоренять, ну и я тут руку приложил. Все же в свое время я много всякой литературы по выращиванию всякого прочитать успел, и запомнил слово «гетероауксин». У меня сосед по дому (когда я еще в первый раз в институте учился) каждый год укоренял новогоднюю елку и затем ее высаживал перед домом — вот он мне про это слово и рассказал. А еще рассказал, что вообще-то вещество это растения сами вырабатывают, и под его действием корни как раз и растут — а наибольшая концентрация этого вещества происходит как раз на кончиках молодых корней. Причем на кончиках корней почти любого растения…

Так вот, я тогда решил дома лавр развести, из черенка куст вырастить в горшке — а так как в те времена этот самый гетероауксин в каждом цветочном магазине не продавался, я по совету соседа просто в горшок с черенком посадил луковицы — которые эти самые корни и выпустили в огромном количестве. И благодаря этому вещество появилось и на поверхности черенка моего, с положительным результатом. Правда, тогда у меня развести лавровый лист дома в горшке так и не получилось: на лето я в стройотряд уехал, а родители уже растущий кустик поливать все время забывали — но я про «волшебную силу луковых корней» не забыл — и тоже в «Павловском металлисте» заметку об этом поместил.

На Новый год я снова в родную деревню приехал — и мама меня обругала: сельская молодежь липы, растущие вокруг дома деда Митяя, изрядно обкорнала. Но это так, для проформы она меня обругала, все же общий настрой на то, что «скоро урожаи сильно вырастут», даже на директора детсада оказал положительное влияние. И она сама приготовилась возле детсада весной сосновый питомник соорудить — на котором сосенки должны будут ее дети выращивать. То есть дети, которые в детский сад ходят, но она уже давно всех их считала «своими»…

А Кишкино народ — хотя уже и поколение почти поменялось — оставался таким же, как и раньше. Всегда готовым ближнему помочь в беде — и всегда в первую очередь заботящимся о собственной семье (ну, если у соседа ничего плохого не случилось). Разве что еще сильнее стало проявляться различие между теми, кто жил «в старых домах» — то есть «наверху», и теми, кто в деревню перебрался позднее и жил «внизу», на новой улице. Именно различие, никаких неприязненных отношений в деревне между односельчанами не было, но «вверху» жили «рабочие», а «внизу» — «крестьяне». И разница заключалась в основном в том, что «наверху» все так же основной домашней скотиной считались куры, а «внизу» уже в каждом доме и корову держали, и многие уже и свиньями обзавелись. Так что даже зимой эту разницу можно было «невооруженным носом» прочувствовать…

Но вот «желудочно» разницы не было: на новогодний стол мама выставила просто прекрасные свиные отбивные — а отец рассказал, что «мужики» внизу как-то специально между собой договариваются о том, кто когда будет свинку забивать и мясо соседям продавать. А вот «рабочие» в это же время следили, чтобы «мужики» без куриных яиц не оставались — и такую систему в деревне лично тетка Наталья организовала. Теперь тетя Маша на электростанции уже не работала, а трудилась продавцом в кишкинском коопторге, через который как раз обмен мяса и яиц в деревне и происходил. Впрочем, работа с продуктами составляла лишь незначительную часть ее работы: через коопторг все деревенские вообще все, что им требовалось, закупали. Включая мебель и даже сложную электрическую аппаратуру.

И она — видимо, все еще считая, что я могу что угодно «достать» — пожаловалась, что у нее «в кооперации» как раз с аппаратурой возникли серьезные проблемы: в деревне все возжелали обзавестись телевизорами, но почему-то все жители приобрести исключительно выпускаемые в Москве «Старты»:

— Горьковские «Радии» почти в каждом доме стоят, но вот вынь да положь им «Старты»!

— В каждом доме? Я что-то антенн на каждой крыше не заметил.

— А Васька мой придумал: в деревне сейчас вообще одна антенна на всех, он к ней какой-то усилитель присобачил и по кабелю от этого усилителя в каждый дом сигнал и приходит. С такой общей антенной-то, которую на трубе электростанции поставили, мы передачи и из Горького, и из твоего Пьянского Перевоза ловим, и из Арзамаса. Но все их хорошо только «Старты» показывают, а на наших «Радиях» часто картинка с соседнего канала пролезает. Васька говорит, что какая-то избирательность у «Радия» низкая. Можно в мастерской в Ворсме вроде это дело поправить, но там очередь, почитай, на полгода вперед, да и гарантия после переделки снимается.

— Здорово, уже и до кабельного телевидения дожили!

— Ага. Вовка, а ты можешь нам видеомагнитофон как-то достать? Да не нам, в Ворсму: оттуда, парни говорили, к нам можно еще один кабель протянуть, а во Дворце пионеров там давно свою студию организовать хотят. Пока они только на пленку свое кино снимают, и у себя во Дворце и показывают — а вот если бы и по телевизору можно было их фильмы посмотреть…

— Тетя Маша, я вроде на господа бога не похож: в зеркало когда смотрюсь, густой белой бороды не замечаю…

— Но ты просто спроси: на заводе-то мужчины про цену узнавали, сказали, что если получится, то они уж скинутся. Мы же не христа ради просим, а за деньги… вот только профком в Горьком просил, им сказали… что не дадут, в общем.

— Хорошо, спросить я спрошу. Но вот обещать не стану: все же я эти магнитофоны не делаю и вообще к ним отношения не имею.

— Но в Перевоз-то ты достал, а Ворсма — давно уже не поселок, а город! А если для Ворсмы не выйдет, то ты хоть в Павлово попробуй его достать, тетка Наталья… она тебя просить уже стесняется. Про магнитофон стесняется, и без того она тебя об очень многом уже просит…

Видеомагнитофоны выпускались на радиозаводе имени Ленина, и, насколько я знал, их по городским телецентрам вообще отдельная комиссия Совмина распределяла. А для Перевоза мне такой изготовили разработчики этого агрегата в политехе, причем сделали его исключительно «в знак уважения» за то, что когда-то я им подсказал, в какую сторону смотреть и разработку целиком профинансировал. То есть финансом их не обделил тогда еще Комбинат бытового обслуживания, но «все знали», что Зинаиду Михайловну ту работу оплатить я уговорил.

Но независимо от степени «уважения» еще один они сделать просто возможности не имели: у них со времен разработки оставались некоторые «прецизионные детальки» вроде вращающейся головки — и она как раз на Перевозский агрегат и была потрачена. А на радиозаводе у меня «близких контактов» вообще не было, так как завод еще с военного времени подчинялся непосредственно Наркомату обороны и даже областному руководству часто было неизвестно, что там делается.

С другой стороны, люди-то к культуре сильно тянулись, а культуру многие воспринимали совсем не так, как ее воспринимали московские товарищи: вон, в Пьянском Перевозе «свое» творчество, по данным «сельского статуправления» (то есть по подсчетам местных деятелей телевизионных искусств) предпочитало «столичному» более восьмидесяти процентов жителей района. Село-то — оно хоть и большое, но все еще село, там все друг друга знают, а уж телевизионщиков (которых там насчитывалось всего четыре человека, даже если «диктора местного телевидения» считать, было всего четверо — и вот к ним информация о предпочитаемых программах стекалась, даже если они пытались вообще уши свои заткнуть.

И вот это было интересно, но пока советская промышленность удовлетворить культурные запросы населения' была не в состоянии. Но ведь и дальше будет не в состоянии, если с этим ничего не делать! А вот если делать… причем что именно нужно сделать, мне как раз Васька (то есть Василий Николаевич) и рассказал. Сам двоюродный братец с электронике отношения не имел, и даже антенный усилитель он не сам сделал, и даже придумал его не сам: ребята с параллельного курса его разработали в качестве устройства, позволяющего все телевизоры в многоквартирном доме от одной антенны сигналом обеспечивать. Но когда они уже этот (двенадцатиканальный) усилитель не только разработали, но и сделали, руководитель курсового проекта, в рамках которого работа велась, уточнил, что от студентов требуется только дешевый антенный разветвитель, и готовый аппарат Васька забрал себе: все же когда сигнал слабый (как в Кишкино), то с усилителем как-то легче живется.

А когда мы с ним после новогоднего застолья (и когда все остальные разошлись уже спать) сели просто «поговорить о жизни», он и сказал, что эти ребята не только усилитель придумали, но и новую конструкцию видеомагнитофона — но вот изготовить его они, к сожалению, возможности не обрели. Хотя в принципе, при наличии некоторого «дополнительного оборудования», нужного для массового изготовления улучшенных головок, магнитофоны можно было бы буквально десятками в сутки выпускать…

После обеда первого января, когда мы все же выспались, я, взяв у брата координаты парней, поехал не в Перевоз к себе, а в Горький. Но не в политех, и даже не на радиозавод, где теперь трудились изобретатели, а в Минместпром. А что: вторник, день вполне себе рабочий… то есть все же не совсем рабочий, первого января официально был теперь выходным днем — но некоторые граждане все же на работе присутствовали. И некоторые гражданки: я специально позвонил и уточнил данный вопрос.

Зинаида Михайловна встретила меня как родного. Усадила в кресло, стоящее напротив ее рабочего стола, самоварчик на стол поставила (декоративный, электрический), вазочку с печеньями выставила, чаю мне налила…

— Ты пей чай-то, не суетись, я пока книжку найду.

— Какую книжку?

— А мне тут сотрудницы на праздник подарили, называется «мерзкие животные Амазонских лесов». Но я ее только мельком просмотрела, запомнила одну лишь ягуарунди — а на эту милую зверюшку ты уж точно не похож. Ага, вот она, — и на столе появилась книга под названием «Фауна Амазонки». — А теперь давай, рассказывай, зачем пришел, а я, пока тебя слушать буду, книжку полистаю. Может и подберу что-то подходящее, а ты все с самого начала рассказывай…

— Ну хорошо, начну с начала: в начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. А немного погодя в Дзержинске разработали очень качественную магнитную пленку, с помощью которой на одной кассете можно записать всю информацию, проходящую через Минместпром за месяц. Проблема же в том, что Бог забыл создать магнитофон, позволяющий столько данных на пленку записать и потом ее оттуда считать в вычислительную машину.

— Но ведь на радиозаводе уже делают магнитофоны для вычислительных машин, нет?

— Делают, но эти магнитофоны могут на одну кассету записать информацию, которая только в одной области формируется, причем меньше чем за неделю. И тут дело именно в магнитофоне, а не в пленке. Но на наше с вами счастье господь создал и человека, в некоторые из этих человеков уже придумали, как нужный магнитофон сделать. Причем сделать из деталей, большинство из которых у нас в стране уже серийно производится. Но вот буквально парочка из числа этих деталей пока еще нигде в мире не выпускается, что обидно. И особенно обидно, что для налаживание их выпуска и нужно-то всего несколько станочков.

— Так, — Зинаида Михайловна отложила «амазонский» справочник. — Цена станков тебе известна?

— Нет, но мне известно, кто их способен сделать, причем тут, у нас, в Горьком способен. И если кое-кто — не будем на вас пальцем показывать, так как это невежливо, и мы покажем всей рукой — пообещает работу профинансировать, то…

— Хотя бы порядок величины сказать можешь?

— Я могу немного другой порядок изложить. Сейчас видеомагнитофон студийный стоит в производстве около ста двадцати тысяч рублей. А если их будут выпускать как отход производства магнитофонов для вычислительных машин, цена их снизится тысяч до десяти, а то и до пяти. А мне вчера в деревне все уши прожужжали, что народу остро не хватает телевизоров «Старт», которые в магазине стоят три-двести…

— Вот снова ты пришел мне всяки враки в уши лить… ври дальше, я внимательно слушаю.

— Разработчики аппарата — наши, нижегородские, так что далеко от города они ехать точно не захотят. Но им потребуется новый завод… небольшой, примерно как наш электроламповый…

— То есть три сотни рабочих, так?

— Надеюсь, что вы не очень и ошиблись.

— Предложения по размещению?

— Теоретически можно было бы и в Перевозе, но, думаю, лучше завод ставить в Ваде. Потому что если я… когда я свой институт расширять начну, там людей селить будет негде.

— Значит, в Перевозе. Там на электростанции этим летом собрались новый генератор на десять-двадцать мегаватт ставить, поставят на двадцать. И жилье — жилье выстроим, это несложно. И родни у тебя на Амазонке, скорее всего, не объявится, можешь чаем не давиться. Список оборудования, ну, того, которое уже серийно производится, мне через неделю на стол, ну а тех, кто несерийное изготовить может, ты, если сам с ними не договоришься, ко мне приводи. А финансы… на этот-то год фонд Шарлатана опять сформирован, ну а с какой скоростью ты его исчерпать собрался, дело уже точно не мое. С кем еще вопросы согласовывать нужно будет?

— Со Светланой Андреевной, но с ней я уже точно сам договорюсь. А еще… двое разработчиков — они пока что три года обязаловки после института не отработали…

— Это тоже с ней реши: она право людей перевести на другое предприятие имеет, а я — нет. Еще есть что плохого мне сказать?

— А что я плохого-то сказал уже?

— То, что опять придется кучу средств на твои враки истратить — это плохо. А вот что их этого получится… то есть у же поняла, что — но вот разрешат ли людям эти машинки продавать, я не уверена.

— Пока не попробуем — не узнаем.

— Ну объясни мне: я уже в который раз по твоей инициативе в задницу лезть собираюсь… вот почему я снова и снова на твои авантюры клюю?

— Потому что людям от них большая польза.

— Вот только какая, лишь ты один знаешь. Ладно, в очередной раз, считай, ты меня обманул. Ну что, приступаем к работе?

В городе я задержался еще на три дня. Один потратил на переговоры с парнями, которые придумали все же не новый видак, а новую технологию изготовления головки для видака (и новый привод такой головки). Второй день я договаривался с соседкой о том, чтобы этих ребят перевели на работу пока что в мой «сельскохозяйственный» институт — и с ней я полдня беседовал, рассказывая, какой режим должен будет установлен на новом предприятии и сколько там потребуется сотрудников в соответствующих отделах. Ну а весь третий день я общался уже в редакции «Юного шарлатана»: сейчас журнал сделали ежеквартальным, но после публикации моего рассказика тираж пришлось вообще пять раз допечатывать и в обкоме комсомола всерьез задумались над тем, чтобы снова его сделать хотя бы ежемесячным. Не чтобы мои рассказы в нем печатать, точнее, чтобы чаще печатать рассказы всех тех, кто уже в редакцию рукописи прислал — а за неполные три месяца в журнал их поступило уже несколько сотен и, по словам сотрудников редакции, там минимум штук двадцать оказались крайне занимательными. А ведь это было лишь началом!

Очень даже активным началом, хотя в «редакционной статье» я честно всех потенциальных авторов предупредил: напечатанное в журнале автоматически после публикации становится «общественным достоянием» для всех граждан Советского Союза. Правда, за авторами оставалось право на публикацию своих работ в виде книги (разовую публикацию, сопровождающуюся гонораром) — но молодежь (а свои работы пока что именно комсомольцы и присылали) стремилась не к высоким заработкам, а все же к славе. И вот прославлять новых литераторов (да и не только литераторов) я уже был готов и морально, и физически. Даже внимательно прочитал несколько рассказов, которые в редакции наметили на публикацию в ближайших номерах и написал очень хвалебные (и исключительно честные) рецензии. А насчет троих «юных авторов» я даже подумал, что их работы было бы неплохо сразу в виде книг издать и даже стал думать, как такие книги в стране правильно прорекламировать. Планов по работе «на культурном фронте» у меня буквально громадьё образовалось — и я был практически уверен, что на начальном этапе их реализации «партия и правительство» меня активно поддержит. Но вот чем все это обернется буквально через год, пока никто еще не догадывался. А вот что после того, как «они» догадаются, начнется, я уже себе представил — и почему-то на душе стало очень тепло…

Глава 6

К собственному удивлению сельскохозяйственные вопросы стали мне очень интересны. И не только с позиции «насчет пожрать». Скорее, все же с чисто математической стороны: по прикидкам, качественный анализ уже собранных данных мог существенно помочь в прогнозировании будущих урожаев, точнее, помочь найти способы их повысить с минимальными затратами. А еще точнее — помочь не тратить огромные средства на работы, существенного эффекта не дающими. Вообще-то пока правильно решить, что нужно в поле сделать, чтобы повысить урожайность, было крайне сложно и в этой части те же агрономы опирались главным образом на эмпирический свой опыт — но так как опыт этот был главным образом «локализованным», а условия отличались не только от области к области, но и даже на соседних полях одного района, то слишком уж часто, по моему мнению, огромные вложения вообще никакого эффекта не давали. Или, что хуже, эффект получался сильно отрицательным: мне в Тимирязевке рассказали «грустную историю» о том, что активное использование каких-то удобрений на картофельных полях Рязанщины привело к тому, что в хранилищах выращенная на этих полях картошка уже через месяц гнить начала. Но там, ко всеобщему счастью, у большинства колхозов просто денег на удобрения не хватило и картошки сгнило все же не особенно много.

Однако для проведения должных анализов просто данных было все же недостаточно, требовались и правильные аналитические программы. И я даже знал, какие, поскольку много лет сам такие писал — но писал я их с использованием множества уже готовых библиотек, вообще не вникая в то, какие алгоритмы в них реализованы, а вот как составить такую программу с нуля я себе довольно плохо представлял. Но, слава богу, общее направление мне все же было известно — и я в очередной раз прибег к «Шарлатанскому подходу к решению проблем».

Мне для решения намеченных мною задач была нужна программа многофакторного анализа, причем с заранее неопределяемым количеством факторов. К тому же было бы неплохо в процессе предварительного анализа данных определять факторы малозначимые и вычислять те, которые «по случайному совпадению» выглядели влияющими на результат. Тоже в принципе было понятно, как эту работу провести, но жил-то я не в принципе, а в Советском Союзе — а тут по мановению волшебной палочки почему-то все нужное из ниоткуда не появлялось, так что пришлось сначала прикинуть, откуда это нужное хотя бы теоретически возникнуть может.

А еще для определения значимых факторов (и последующего ранжирования их по уровню значимости) требовалось сначала все же решить, а какие факторы будут рассматриваться — а вот с этим у меня картина выглядела очень печально. Да, удалось собрать огромную «фактуру», касающуюся взаимного расположения земельных участков, влияния соседской и предшествующей растительности, даже способов обработки полей и химического состава грунтов. Все это было очень интересно — но, как я понял, даже в малой степени не отражало реальной картины. Я случайно буквально услышал, как двое биологов в курилке спорили о том, насколько полезными будут «живые изгороди» из сосен вокруг полей. И один другому доказывал, что от сосняков будет большая польза из-за того, что в лесной подстилке сосняков в разы меньше натрия, который, оказывается, угнетающе влияет на растения. А другой, первому оппонируя, утверждал, что данное свойство наоборот быстрее приведен к деградации полей, так как подстилка лиственных лесов «лишний натрий» в себе удерживает, а сосновая наоборот, его вместе с накопленной водой в соседние поля из себя выпихивает…

Я не удержался, подошел, спросил, уж не про натрий-хлор ли они тут беседуют — и узнал (в чем оба товарища были единодушны), что как раз хлор на растения почти никак не влияет, посыпать поля поваренной солью вредно именно из-за натрия. Но который в определенных дозах растениям все же необходим и спор их как раз из-за уточнения таких доз и ведется. Немного расширив свой вопрос я узнал, что вообще-то в земле чуть ли не вся таблица Менделеева закопана и большая часть их химических элементов на растительность как-то, да влияет, но вот как именно — это пока почти никому неизвестно. Есть, конечно, в агрономической науке какие-то обоснованные (в основном, опытным путем обоснованные) мнения, но тут еще появляются вопросы взаимодействия различных веществ — а в этой области агрономической (и биологической) науки кони даже валяться не пытались.

Ну, с конями я понял: не забыл еще, как дед Иван рассказывал, что если есть возможность, то овес кишкинским лошадкам из Заочья покупать не стоит: он, конечно, тоже овес, но силушки коникам дает куда как меньше, чем тот, который под Сергачем растет. А он точно знал, о чем говорил: все же лошадником он был уже в четвертом минимум поколении, а родной его брат в свое время был старшим коневодом на Пьянскоперевозском заводе. Конном заводе…

Но существование «фонда Шарлатана» с этим мне помогло справиться. Точнее, теоретически и в будущем справиться, а для начала я собрал конференцию, на которую пригласил толпу как агрономов, так и просто биологов (в основном почвоведов), и на конференции поставил простую задачу: до начала посевной составить список (сколь угодно большой) любых факторов, хотя бы теоретически на урожаи влияющих. Вообще любых — а для проверки их влияния (или невлияния) через Зинаиду Михайловну я добился выделения «для опытов» трех «подсобных хозяйств Минместпрома» в разных областях. То есть от Пьянскоперевозского района в качестве «подопытной свинки» я отказываться даже не собирался, но район-то маленький, он может референтным стать разве что в Нижегородском регионе — так что еще один «участок» я выцарапал на Вологодчине, один — на Псковщине и последний вообще в Павлодарской области. Все равно маловато, но для начала и это сойдет…

То есть сойдет, если понимать, что там все же исследовать требуется, а чтобы исследованиями руководить, в предмете нужно хоть как-то разбираться. Да, инициированное мною советское червяководство уже обеспечило заметный прирост урожаев — но только на личных огородах крестьян, и как это масштабировать хотя бы до уровня огородов уже колхозных, я понятия не имел. А каких-либо серьезных знаний в области сельского хозяйства у меня вообще не было — однако руководить тем, в чем не разбираешься, все же довольно просто. Не вообще просто, а просто, если эту обязанность переложить на помощников, которые в курсе исследуемой тематики и, к тому же, которым можно полностью доверять.

И я именно таким образом и поступил, сделав вешь, которая вообще-то в корне противоречила «идеалам социалистической морали»: на работу в должности заместителя директора института взял Вальку. Двоюродная все же была биологиней, причем почвоведом, а еще она имела «свободное распределение» и только что вышла из декрета. Вообще-то я бы предпочел Настю на эту работу взять, но Настя как раз в декрет только что ушла, так что у меня и выбора не осталось. Вот где-то через год… А пока я Вальке поручил координировать все работы по подготовке списка параметров для будущего анализа — и на этом мое личное участие в сельскохозяйственной науке закончилось. А то, что я «главной» назначил свою двоюродную сестру, действительно могло бы быть негативно воспринято «широкой общественностью», но два фактора сыграли в мою пользу. Первый — это то, что в Горьковской области вообще все были моими родственниками, и назначения Вальки замдиректора института воспринял просто: «ему что, вообще никого из родившихся в области на работу брать нельзя, что ли?», а второй — незабытые еще остатки репутации Шарлатана: «Шарлатан точно знает, как сделать людям лучше». И в институте даже более возрастные, чем Валька, ученые ее в качестве начальника восприняли спокойно и с пониманием. К тому же ученые как раз знали, что начальник — это человек, обеспечивающий финансирование исследований, и если он в тематике разбирается, то и хорошо, работе мешать не станет, а вот брать на себя работу именно административную мало кто желал.

Но ее работа касалась именно «биологии и агрономии, а вся математическая часть все же осталась за мной, вот ей и занялся максимально плотно. Двумя частями занялся: исключительно административно я руководил группой, занимающейся созданием системы разработки эмуляторов произвольных вычислительных машин (то есть добывал в соответствующую группу новые вычислительные машины и набирал новых сотрудников, правда последнее большей частью возлагалось на отдел кадров, в основном из сотрудников МГБ состоящего), а по научной части занимался (стоя во главе другой, довольно уже большой группы математиков и программистов) сочинением аналитических программ. Сначала 'в лоб» расширил ту, которой уже успел воспользоваться, варварским способом расширил число анализируемых параметров до семи — после чего время, затрачиваемое на анализ данных, возросло раз так в десять. А затем, поняв бесперспективность использования в этом направлении «грубой силы», от программирования временно отошел и углубился в математику проблемы. И это было довольно трудно: человек, который в принципе мог ее решить, пока еще только начал задумываться о принципах системного анализа — причем думал он об этом на досуге, а так как он трудился в довольно секретном и очень важном оборонном институте, времени на досуг у него было очень немного. А отечественные институты пока даже базы по системному анализу учащимся дать не могли, так как о таком вообще еще никто даже и не слышал…

Но я-то не только о нем слышал, но и прекрасно знал, что это такое. Ведь и учился я у пионера этой науки, и в дальнейшем в основном именно задачи системного анализа решал. Но решал-то я их в довольно узкой области, а потому приличная часть «теоретического базиса» за ненадобностью у меня забылась — но стране-то было безразлично, помню я что-то или нет, ей результат требовался! Так что я, еще раз ситуацию обдумав, решил обратиться к человеку, который теоретически мог в решении проблемы помочь. И наверняка поможет — если я сумею ему внятно объяснить, что мне нужно и зачем это будет нужно ему. Не лично ему, а всему Советскому Союзу…

Иосиф Виссарионович был удивлен, когда его попросил о встрече товарищ Кириллов. Он, конечно, прекрасно помнил, кто это такой — этого мальчишку вся страна помнила. Но вот зачем он с такой настойчивостью хотел «поговорить об очень важном деле» с пенсионером, было совершенно непонятно. Сам Иосиф Виссарионович ведь официально никаких постов уже не занимал, да и неофициально старался в управление государством все же не вмешиваться… не вмешивался, даже несмотря на то, что соратники периодически его об этом и просили. Но почему просили соратники, было понятно: все же товарищ Сталин оставался высшим авторитетом для практически всех советских людей и в некоторых случаях его высказанное мнение могло какие-то процессы ускорить или упростить. А вот это молодой человек…

Не зря его прозвали Шарлатаном: он в любом деле, которым занимался, людям целей своих не раскрывал и почти никогда не сообщал даже тем, кто непосредственно с ним работал, зачем он собирается сделать то или иное. И часто эти люди думали, что они занимаются совсем не тем, что получалось в результате — а такая… скажем, хитрость была Иосифу Виссарионовичу не по нраву. Он всегда считал, что людям нужно показывать конечную цель и именно тогда люди будут к ней стремиться. Но, с другой стороны, в результате любого дела, затеваемого этим Шарлатаном, и люди гордились ими сделанным, и стране весьма ощутимая польза приносилась. А еще из парня все же можно было извлечь информацию о его конечной цели. С трудом, но можно… вот только, подумал Иосиф Виссарионович, его вроде бы никто раньше не спрашивал именно о целях — и ему стало интересно, а если его в лоб спросить, он ответит или снова будет, как это стало принято среди молодежи говорить, лапшу на уши вешать?

Иосиф Виссарионович усмехнулся про себя и, пригласив помощника, сказал:

— Я думаю, что с товарищем Кириловым поговорить смысл имеет. Пусть приезжает в следующее воскресенье. Часам, думаю, к одиннадцати…

В Москву я прилетел, как мне и предложили, третьего марта. И меня какие-то товарищи непосредственно у трапа самолета встретили, усадили в машину и отвезли… в моей прежней жизни это называлось «ближней дачей Сталина». И там, в большом зале на первом этаже, меня и встретил Иосиф Виссарионович:

— Рад, что вы не забыли пенсионера, Владимир Васильевич. Вы как, по прежнему любые вина игнорируете?

— Не любые Иосиф Виссарионович, есть парочка Массадровских, которые мне нравятся… но и их я лишь по праздникам… большим праздникам употребляю. А так как я попросил вас со мной встретиться не ради праздника, а исключительно по делу, то, пожалуй, воздержусь.

— Ну и правильно. Тогда… сейчас чай подадут, а вы тем временем излагайте ваше дело.

— Я хочу у себя в Пьянском Перевозе учредить институт…

— Так если мне память не изменяет, вас директором института и назначили. Или я ошибаюсь?

— Нет, но я хочу учредить институт учебный. Есть такая наука, системный анализ… то есть ее пока еще как целостной науки нет, но уж очень стране она нужна. Если вкратце, то с ее помощью можно на базе довольно неполной информации получить абсолютно правильные выводы… и прогнозы на будущее, причем прогнозы того, как будет что-то развиваться при определенном воздействии на систему. И с ее помощью можно будет выбрать воздействия наиболее оптимальные. Не лучшие, и именно оптимальные, то есть выбрать самые недорогие воздействия, приводящие к максимальному результату.

— Да, я помню: мне еще Людмила Всеволодовна рассказывала о вашей теории минимального воздействия, но указывала, что для вычисления такого всю страну за арифмометры посадить на долгие годы придется. Но вы вот взяли — и придумали машины вычислительные, способные такие расчеты проводить быстро.

— Ну, во-первых, машины не я придумал… я лишь немного помог тем, кто их придумывал. А во-вторых, определение минимального воздействия на систему требует об этой системе очень много всего знать, а сейчас мало что о большинстве систем мы почти ничего и не знаем, мы даже не знаем, что знать-то нужно. Вот взять к примеру сельское хозяйство: все теперь знают, какую почву нужно создать, чтобы урожаи всегда рекордные были. И в Нижегородчине на всех огородах уже мужики такие себе устроили, почти на всех. Там, если с сотки собирают по шесть центнеров картошки, это неурожаем считают — но ведь выйти за пределы личных огородов с этим знанием просто невозможно. И в полях и двести центнеров картошки с гектара считается очень неплохим урожаем, а чаще и до полутораста урожаи не поднимаются. Но вот можно ли почвы для поднятия, причем в разы, урожаев улучшить, не заменяя вообще полностью грунт на поле, никто сейчас сказать не может — но я уверен… точнее, я знаю, что в той же Нижегородчине и урожай пшеницы в тридцать центнеров при верном выборе воздействия будут когда-то считать средним.

— То есть выше, чем на черноземах?

— А на черноземах и сорок, сорок пять отнюдь рекордными не будут.

— Но это, мне кажется, больше от сортов зависит, а у нас пока, к сожалению, выведение новых сортов идет… не очень быстро.

— Сорта — это, конечно, хорошо. Но вот Андрей Болотов под Петербургом еще в начале девятнадцатого века получал урожаи пшеницы по девяносто центнеров с гектара, а в те времена даже слово «сорт» люди еще не знали. Так что селекционная работа — дело, безусловно, полезное, но очевидно же, что на урожаи другие факторы влияют гораздо сильнее — и вот системный анализ и позволит эти факторы выявить. Но тут две проблемы возникают: никто в мире пока системным анализом не занимается, и уж тем более нигде в мире специалистов в этой науке не готовят. И я как раз и хочу выстроить институт, в котором нужных специалистов будут для нашей страны обучать.

— И кто вам мешает это сделать? Насколько я помню, вы все свои… проекты как-то финансировали через Минместпром, точнее, через Горьковский КБО, который затем в Минместпром преобразовался. А если там на это средств найти не могут, то вам, скорее, не ко мне, а к Николаю Александровичу обращаться надо, я-то нынче пенсионер, средствами не распоряжаюсь.

— Средства я и сам найду, даже к Зинаиде Михайловне обращаться не стану: я же Шарлатан и в области меня все знают… как близкого родственника, а у нас народ родственнику всегда помочь готов. А у вас я помощи в другом хочу попросить: этот самый системный анализ в теории позволяет исследовать любую систему. И сельскохозяйственную, и промышленную, и даже политическую. И в любой такой системе с его помощью можно подобрать то самое минимальное воздействие, которое систему в нужном направлении развернуть сможет. В нужном тому, кто это воздействие вычислит, и поэтому-то я институт в селе и собираюсь создать. И далеком селе, куда, скажем, иностранные шпионы…

— Я понял, но вам тогда лучше в товарищем Судоплатовым…

— Мне достаточно уровня Светланы Андреевны, но к вам я даже не с этим вопросом пришел. Как я уже сказал, вычисление минимального воздействия позволит любую систему повернуть туда, куда этот вычислитель сочтет нужным — но вот я, например, пока не могу придумать, в какую сторону нужно Советский Союз поворачивать. А поворачивать его точно необходимо: я уже наблюдаю некоторые тенденции, которые, если они получат развитие, приведут страну к распаду. И уже не говорю о том, что когда у нас с продуктами всего лишь терпимо, а не отлично… У нас что, люди рукожопые? В той же Германии урожаи втрое выше наших, мы исключительно за счет бескрайности полей с голода не мрем. А ведь у нас и тракторов на гектар приходится почти вдвое больше, чем в этой Германии, и удобрений вроде производится не меньше…

— Интересно вы вопросы ставите… я пока не буду спрашивать, что же за тенденции вы увидели… чуть попозже спрошу. Но вот прежде спрошу, а какую помощь вы от меня-то получить хотите?

— Помощь в целеполагании. Я хочу вас попросить четко сформулировать цели страны, и не в форме «нужно выстроить коммунизм», а конкретно и по пунктам. А я тогда, видя перед собой эти цели, сначала определю, какую информацию по системе… по всем нашим системам нужно собрать для анализа, анализ этот проведу и, выбрав то самое минимальное воздействие, его произведу. Не сам, обычно для больших систем это воздействие должны оказывать большие группы людей, но и эти группы должны быть объединены общей целью. И я убежден, что если цели перед ними поставите вы, то это будет уже достаточно для объединения нужных товарищей в единую воздействующую на систему силу. Но тут должен сразу предупредить: методами системного анализа и сами воздействующие будут проверяться на… в общем, можно ли их использовать для корректировки поведения системы или проще их будет расстрелять в тихом месте и прикопать под кустиком

— Интересно… вы уже готовы самому товарищу Сталину задачи ставить…

— Я не… я не ставлю вам задачи, я описываю текущее состояние — и сейчас я вижу лишь одного человека, что как раз правильные задачи поставить и способен. Как ни крути, но именно товарищ Сталин в стране является высшим и непререкаемым авторитетом. И если Иосиф Виссарионович Джугашвили этим авторитетом воспользуется…

— Вы, молодой человек, несколько… пожалуй, вы в чем-то и правы. Но сразу я вам не отвечу: вы задали столько вопросов, что сначала их потребуется тщательно обдумать. А чтобы лучше обдумывалось, ответьте уже вы мне на один вопрос: а что будет, если товарищ Сталин какие-то цели поставит… неверно?

— Теоретически и такое исключать нельзя, но в рамках системного анализа… вы же не хотите специально вред советскому народу и нашей стране нанести? Поэтому общая картина, общий список намеченных вами целей ожидается позитивным, и как раз объединив все поставленные вами цели методами анализа мы сформируем, скажем, суперцель, все частные объединяющую — и вот если какие-то частные цели окажутся сформулированы ошибочно, то мы и это довольно быстро выясним и поможем ошибки формулировок поправить.

— Очень интересно… а как быстро вы сможете все это проделать?

— Не очень быстро, все же, как я уже сказал, сейчас наука находится в зачаточном состоянии, но, надеюсь, вы результаты этой работы увидите. Года три потребуется, чтобы из нынешних математиков… специально подобранных математиков, подготовить как раз системных аналитиков, некоторое время им потребуется для формирования списка параметров, подлежащих исследованию… надеюсь, уложимся лет в пять. А проведем мы все это как исследования по повышению урожайности, все же, как я сказал с самого начала, мы практически любую системы исследовать сможем. А конкретно по сельскому хозяйству… у меня сестренка двоюродная как раз заканчивает разработку программы эксперимента по повышению плодородия нижегородских полей вдвое, и под эту программу я попробую все обучение специалистов и подвести. Математике-то безразлично, что анализировать, вычислительным машинам в любом случае просто циферки скармливаются…

— Ну что же… на обед останетесь? А отвечу я на ваше предложение скорее всего, через неделю. Думаю, будет достаточно, если мы по телефону окончательно договоримся, ведь вам нужно будет всего лишь одно слово от меня услышать. И пока я склоняюсь к тому, что слово это будет «да»…

Товарищ Сталин мне через неделю не позвонил — но это было и не нужно: Минсельхоз выпустил постановление об учреждении учебного института для подготовки математиков-аналитиков, которые должны будут формировать прогнозы по сельскому хозяйству. Формулировка в постановлении была более чем расплывчатой, но во-первых, в постановлении определялись источники финансирования этого института (включая сметы на строительство его корпусов и общежитий для студентов), а во-вторых, там была очень важная для меня фраза: «Ректором института назначается Кириллов Владимир Васильевич». И отдельно, не в самом постановлении, а в специальном приложении (которое мне прислали через первый отдел) было сказано, что и учебные программы института, и персональный состав преподавателей, а так же правила набора студентов полностью определяются ректоратом и не подлежат согласованию ни в Минсельхозе, ни в министерстве образования. То есть Иосиф Виссарионович дал мне в этой части практически полный карт-бланш. С некоторыми ограничениями, конечно, о которых мне рассказала специально приехавшая в Пьянский Перевоз Светлана Андреевна, но я же сам о необходимости таких ограничений Сталина предупредил.

А в заключение «эпизода» мне позвонили из управления Совмина, а ровный голос в трубке произнес:

— Владимир Васильевич, вас приглашает на заседание Президиума Совмина товарищ Булганин. И он особо просил никаких материалов с собой не брать, вы все, что вам потребуется, на заседании и получите…

Я взглянул на календарь: до заседания было еще почти две недели. Так что у меня еще оставалось время заняться и другим делом. Очень простым: в редакции «Юного Шарлатана» вдруг вспомнили, что меня с должности Главного редактора журнальчика так никто и не уволил. А так как журнальчик так и оставался «органом Обкома комсомола Горьковской области», а этот обком все же решил сделать его вообще еженедельным (почти еженедельным, в планах должно было выходить по сорок восемь номеров в год), то в редакции появилось несколько довольно неотложных вопросов — которые, по их мнению, решить мог лишь я. Лично я думал, что их в принципе можно было и без меня решить, но если это рассматривать с несколько иной стороны, то мое участие могло в стране кое-что изрядно поменять — и вот эту возможность я все же решил не упускать. Да, придется теперь работать по двадцать пять часов в сутки — но если все получится…

А получится наверняка: все же у нас на Нижегородчине люди еще помнят Шарлатана. А сколько народу его будет помнить чуть позже — но так им и надо, у меня намерения были самыми мирными, но если кто-то встанет на моем мирном пути, то пусть пеняет на себя. Я-то теперь точно никуда с этого пути не сверну…

Глава 7

В Горький из Пьянского Перевоза можно было теперь добраться за двадцать минут, долететь на самолете, конечно. Там уже год как заработал новый аэродром, исключительно для местных линий: его на острове Печорские Пески построили. То есть сначала (еще при товарище Кирееве) на остров построили мост (небольшой, в две автомобильных полосы и с тротуарами по бокам), а затем и местный аэропорт поставили. Остров-то только назывался «Пески», а сам он — кроме песчаных берегов — был сложен из глины, посреди острова даже болото какое-то располагалось, ну а теперь там была выстроена бетонная взлетная полоса. Небольшая, с километр примерно — но ее хватало и для «Соколов», и даже для «Буревестников». А удобство этого аэропорта заключалось в том, что от него до площади Минина было добираться минут пять от силы.

А редакция «Шарлатана» располагалась тоже неподалеку, на Варварке, совсем рядом с типографией, где журнал и печатали, так что мне из дома (в Пьянском Перевозе) до редакции добираться было примерно полчаса — даже чуть меньше, чем из квартиры на площади Ромена Роллана. И я и «добирался», решая редакционные проблемы (а заодно и свои собственные). У редакции проблема было, собственно, одна: периодичность журнала было решено увеличить как раз начиная с марта, а подписка на всю периодику в «Союзпечати» закончилась еще в прошлом году — и по их каталогу журнал должен был доставляться подписчикам именно раз в квартал. Но при тираже меньше четырех тысяч экземпляров (и при том, что за пределами Горьковской области этих подписчиков было меньше пары сотен), «иногородним» он доставлялся почтовыми бандеролями, и «Союзпечать» его вообще в свои планы не включала (а с областным отделением все же как-то договорились). Но после того, как в мартовском номере была напечатана подписная квитанция на журнал (о чем все же с монопольным распространителем прессы в СССР договориться получилось), на него успели подписаться чуть больше сотни тысяч человек по всей стране — и «экспедиция» редакции просто зашилась. Ну да, в этой «экспедиции» всего один человек и числился, причем «по совместительству» — и одно дело раз в квартал, созвонившись с управлением Союзпечати области, проследить, чтобы оттуда машину за тиражом прислали, а две сотни небольших брошюрок в течение нескольких недель распихать по конвертам и отправить по адресам — и совсем другое за пару дней хотя бы просто связаться с парой сотен местных отделений той же Союзпечати.

Девочка просто в ступор впала… но оказалось, что все не так печально. Я все же лично сходил в Горьковское управление разносителя советских писем газет и выяснил, что все, что должен сделать экспедитор редакции — это просто вместе с работником уже «Союзпечати» один раз зайти в типографию, подписать какие-то бумажки вроде «доверенности на получение тиража» в соответствии с календарным графиком и в случае каких-то проблем с печатью (типография срок не соблюдет или внеочередной номер выйдет) снять трубку и экспедицию уже «Союзпечати» об этом проинформировать. Все же в стране эта процедура уже десятилетиями была отработана, а девочка… я даже не понял, ей уже восемнадцать-то исполнилось или нет, да и образование у нее было «полугодовое ПТУ после семилетки» — но, будучи штатной секретаршей в редакции, печатала она на машинке со скоростью пулемета, так как именно машинопись в ПТУ и изучала. Вот только кроме машинописи она, похоже, вообще ничего изучить не смогла. То есть грамотность у нее была все же на высочайшем уровне, а вот с «посторонними взрослыми» ее разговаривать (и какие-то вопросы решать) ее не научили.

Впрочем, это, по большому счету, было вообще не ее дело, а после изменения периодичности выхода журнала она и по основной работе тоже зашивалась: соседняя типография материалы к печати принимала в лучшем случае в машинописном виде (предпочитая, конечно, тексты получать «на машинном носителе» — но тут это еще не сложилось), а авторы журнала большей частью материалы присылали исключительно в рукописном виде (за редкими исключениями), и она все присланное и к печати допущенное ручками на бумажке и перепечатывала. И когда журнал раз в квартал выходил, она это проделывала легко, а для еженедельного формата такая работа превратилась в огромную проблему. Пока что спасало то, что в редакции «впрок» заготовили десятка уже четыре рукописей фантастических рассказов (которые больше половины объема журнала теперь занимали), но «запас» буквально на глазах таял…

А в типографии тоже народу развлечений хватало: я, когда узнал, как там готовят печатные издания, слегка так обалдел. Целая толпа молодых женщин тексты перепечатывала (уже большей частью на компах), а затем эти тексты в виде перфоленты переносились на линотипы. Которые буковки и слова в свинце отливали, затем делался «контрольный отпечаток», в котором специально обученные люди расставляли «дополнительные пробелы и переносы» — и другие люди «свинец» перекладывали так, чтобы получался уже выровненный текст. Его снова распечатывали, уже на очень хорошей и очень белой бумаге, новый отпечаток фотографировали и делали на фотопленке шаблоны для офсетной печати! Ну а дальше все уже было отработано еще с довоенных времен — но вот способы подготовки печатных форм меня поразили. Подготовленный вообще-то на машинном носителе текст выравнивали по полям свинцовыми отливками с линотипа! Ручками вставляя между словами дополнительные пробелы! Понятно, почему «Союзпечать» пункт о предупреждении о задержках с печатью тиражей в договор о распространении издания ставила первым: при такой работе эти задержки становились скорее правилом, чем исключением…

Тем не менее мне удалось разобраться с «организационными проблемами» в редакции меньше, чем за неделю — а затем я еще в обком комсомола наведался и там с народом пообщался. Причем наведываться я пошел вместе с директором типографии — и разговор у нас получился… получился разговор: обком согласился, что зарабатывать комсомолу свои деньги сверх комсомольских взносов — дело в общем-то хорошее и полезное в плане воспитательной работы: ведь этими деньгами можно комсомольцев за какие-нибудь выдающиеся достижения премировать. Так что решение об издании всякой фантастики под эгидой комсомола и в книжном формате было принято часа через два после начала переговоров. А чтобы эгида эта не выглядела кучей благих пожеланий, мы договорились о том, что еще до лета редакции выделят новое помещение, штат увеличат с пяти человек до примерно пятидесяти… за право перейти на работу из обкома в редакцию на позицию главреда подписного отдела «Библиотечка Шарлатана» драчка началась чуть ли не во время нашего совещания. И не потому, что работа выглядела синекурой, а потому что народ фантастику в целом принимал весьма положительно, а тут открывался прямой доступ к первоисточнику!

Драки все же не случилось: я обкомовцам напомнил, что главредом журнала являюсь именно я, и мое назначение утверждено «сами знаете кем», так что и штат я и буду утверждать, хотя мнение обкома, безусловно, учту. Там ребята точно не знали, кто меня на должности утверждал (а это была Маринка), ну а что они сами подумали, меня не касалось — но спор тут же угас и мы буквально за пятнадцать минут согласовали все оставшиеся технические вопросы. Почти все: теперь хорошую «журнальную» бумагу выпускал бумкомбинат в Балахне, но его продукцией область распоряжаться не могла, так что комсомолу нужно было через свои организации «на местах» попробовать добыть там продукцию уже сверхплановую, для чего балахнинский комсомол на выпуск такой продукции как-то мобилизовать. И мне пришлось согласиться на то, что в агитационной работе в Балахне обком будет народу говорить, что «это нужно Шарлатану». В принципе, мне это и на самом деле было нужно…

В Москве все оказалось довольно просто, но меня Николай Александрович все же смог сильно удивить:

— Владимир Васильевич, мне Иосиф Виссарионович сказал, что вы собираетесь развивать какую-то науку математическую, с вычислительными машинами, я, как я понял, эти машины смогут полностью управлять советской экономикой. Всей промышленностью и сельским хозяйством. И я в связи с этим хочу уточнить: вы в самом деле считаете, что вычислительные машины смогут управлять государством?

— Вероятно, я все же Иосифу Виссарионовичу недостаточно точно объяснил то, чем я предполагаю заниматься. Машины не могут управлять экономикой, они в состоянии лишь указать на какие-то ошибки или недоработки в решениях, которые именно люди готовятся принимать, а так же выбрать возможные варианты решений, дающих максимальный результат с наибольшей вероятностью, подсказать некоторые оптимальные решения почти любой проблемы. Но в любом случае это будут лишь подсказки, и подсказки чаще всего состоящие из нескольких вариантов, а вот какие варианты будет лучше выбрать, решать должны люди. Поэтому принимать решения за людей — нет, машины этого сделать никогда не будут в состоянии. Хотя бы потому, что люди в любом случае обладают большей информацией о системе, о любой системе просто потому что и для машин информацию готовить будут как раз люди. Простой пример: я знаю, что одна моя… родственница — а в нашей области все поголовно моими родственниками являются — довольно неплохо знает, как правильно выращивать разные сельхозкультуры, и я считаю, что она может выдать положительный результат. Но я это знаю потому, что представляю, насколько усердно она работает и как за дело болеет — но ведь ни одна машина такого знать не может. И если в рекомендациях — подчеркиваю, именно в рекомендациях — сформированных машиной будет указание на то, что нужно провести какие-то исследования по выращиванию, скажем, картошки, то я — как человек — скорее всего поручу этим заняться родственнице. Но если будет рекомендация исследовать выращивание кукурузы, то я о родственнице даже не вспомню, зная, что она кукурузу это разве что в консервной банке видела и исследовать ничего толком не сможет.

— То есть, вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что системный анализ позволит, причем в обозримом будущем, формировать что-то вроде полезных советов, которые люди теоретически и сами придумать могут. Но людям для формирования таких советов просто потребуются годы на изучение огромных объемов информации, а машины всю эту информацию просто за минуты перелопатят. ЭВМ в данном случае можно рассматривать как информационный экскаватор: яму может и землекоп выкопать, но экскаватор это сделает заметно быстрее.

— Теперь я понял… но вы, насколько я в курсе, такие… оптимальные решения принимали и до появления вычислительных машин…

— А теперь я сам проанализировал те способы, благодаря которым мои решения получались относительно оптимальными, и… Собственно, я как раз и хочу попробовать формализовать мои подходы настолько, чтобы из реализацию возложить на вычислительные машины.

— Только попробовать… то есть вы не можете сейчас даже пообещать, что положительные результаты мы хоть когда-то получим, так?

— Я не могу сейчас сказать, насколько они будут положительными. Летом и осенью мы провели небольшие исследования, касающиеся плодородия нижегородских полей, и, несмотря на то, что мы собрали довольно небольшой пласт данных, некоторые выводы мы уже сделали. И в соседнем районе руководство решило, что к этим выводам стоит прислушаться: затраты на проведение работ по их оценкам крайне невелики, а определенные и именно положительный результат, то есть не особо значительный, но рост урожаев практически гарантирован. И здесь как раз проявилось то, о чем я вам только что рассказал: машина обработала огромное количество информации, сформировала некоторые рекомендации по проведению мероприятий, правда дающие не особо значимый, но все же положительный эффект. А люди эти рекомендации рассмотрели, продумали свои действия — и решили часть их использовать в работе, а часть пока отбросить. Люди решили, в том числе и потому, что люди уже знали, что и как машина проанализировала. И знали, что они это тоже проанализировать смогли бы, просто потратив не пару часов, а пару лет на обработку той же самой информации. Так что получается, что ЭВМ не принимают решения, а просто очень быстро перерабатывают информацию и показывают ее людям в виде, упрощающем принятие решений.

— Но вы еще сказали Иосифу Виссарионовичу, что машины могут еще и предсказывать, к чему приведет…

— Люди тоже могут предсказывать. Например, если вы увидите человека, идущего в ботинках с гладкой кожаной подошвой по сколькому льду, вы можете предсказать, что человек скорее всего поскользнется и упадет. А если у него на подошвах будут стальные шипы, то вы можете предсказать, что он скорее всего не поскользнется. Но для предсказания вам нужно все же знать, какие у человека подошвы — а в случае ЭВМ можно проанализировать не один параметр, а сотни одновременно и поэтому вероятность того, что предсказание окажется более точным, получится очень высокой. Просто существует предел одновременно воспринимаемой и осознаваемой информации человеком, а машины этот предел расширяют даже не в разы, а на порядки. Вот, собственно, и все, а системный анализ — это всего лишь наука о том, какие параметры стоит принимать во внимание при решении определенной проблемы, а какие нужно проигнорировать.

— Спасибо, теперь я вроде понял, почему Иосиф Виссарионович просил меня вам в этом деле помочь. Но вот почему вы институт этот собираетесь размешать в какой-то деревне…

— Это не ко мне вопрос, а к Павлу Анатольевичу.

— А… понятно. Ну что же, желаю успеха! А если вам потребуется дополнительная помощь… финансовая или какая-то еще, то… У вас в отделе кадров, я имею в виду ваш нынешний институт, товарищи знают, как вы сможете ко мне обратиться.

Летя домой, я размышлял о том, что еще даже слов «искусственный интеллект» никто не слышал, а товарищ Бугланин уже заинтересовался вопросом, сможет ли этот ИИ заменить человека разумного. Но я, как человек именно разумный (и в свое время бывший довольно глубоко в теме) понимал, что ИИ может заменить разве что идиота, уверившего в то, что машина его обязательно заменит. А еще я прекрасно знал, что результат машинного анализа любой информации очень сильно зависит от того, какую цель преследует тот, кто разрабатывал алгоритмы проведения такого анализа. И в том числе и по последней причине институт системного анализа я решил спрятать в деревне, а вот как туда привлечь людей, способных эту довольно непростую науку освоить… а на самом деле даже ее сначала сформировать, было понятно не очень.

Однако прежде чем людей привлекать, нужно было хотя бы выстроить то, куда их привлекать потребуется, так что я пока всерьез над такой проблемой не задумывался. Впрочем, некоторые мысли по этому поводу у меня уже возникли, и я из даже на бумажке записал чтобы не забыть. Но, вернувшись в Пьянский Перевоз, занялся работой, которую мне поручили, и времени на все остальное у меня почти не оставалось. Все же программы отлаживать — дело не особо быстрое и требующее серьезной сосредоточенности, так что я старался отвлекаться как можно меньше.

Но и за «смежными работами» все же следил. Валька, оказывается, собрала «список влияющих на урожаи параметров» и со своей группой биологов наметила весьма серьезную программу по их проверке, так что я сестренку почти и не видел, она все время находилась «в поле». И пока о ее работе я мог судить лишь по тому, что Эльвира Григорьевна принесла мне на подпись список подобранных Валькой будущих сотрудников, в который, как мне показалось, она включила почти всех выпускников биофака, заканчивающих обучение в университете в текущем году. Причем выпускников как университета Горьковского, так и еще минимум парочки: в списке было много людей из Казанского университета и из Ленинградского. Я, когда списки увидел, чуть не обалдел — но Эльвира Григорьевна тут же меня «успокоила»:

— Вы особо не волнуйтесь, мы уже с товарищем Коробовой согласовали все вопросы по строительству жилья для наших новых специалистов. И даже у нас получилось прилично на жилье сэкономить: у всех биологов из этого списка, я имею в виду замужних и женатых, супруги либо математики, либо инженеры-электронщики. Сестра твоя дело туго знает и место свое занимает не зря.

В начале апреля Пьянский Перевоз официально поменял статус и стал «рабочим поселком»: как раз в начале апреля там на полную мощность заработала швейная фабрика, а спустя несколько дней и ткацкая. Вот только на ткацкой фабрике вовсе не ткань для швейной производили, а махровые полотенца, для изготовления которых все станки из Германии завезли. А еще в поселок приехал (как минимум «на все лето») дядька Бахтияр: началось очень большое строительство, причем сразу всего. Товарищ Ильгаров, очевидно, у товарища Коробовой пользовался особым уважением: Минместпром выделил средства и на постройку в поселке собственной «высотки». По тому же проекту, по которому и высотка в Ветлуге строилась, и мне он сказал, что «уже принято решение верхнюю квартиру именно тебе выделить». Ну, я спорить не стал, хотя Маринке-то ее выделили на троих детей, а я вроде пока один как-то существовал. Но если вспомнить, сколько у меня разных двоюродных было, некоторые из которых уже закидывали удочки на предмет обучения в Перевозе…

Но кроме жилья (а там и обычных домов сразу десятка три заложили) началось и строительство нового завода для выпуска «электронной аппаратуры», нового здания для учебного института (снова по проекту какой-то городской школы), а еще началась подготовка электростанции для установки нового генератора. И к этой электростанции тянули одновременно и рельсы (чтобы при необходимости уголь возить), и газопровод. Газ в область уже подавался в больших объемах откуда-то из-под Оренбурга, но пока труба проходила довольно далеко от Перевоза, а местных газовых биореакторов на такую электростанцию уже точно не хватало.

Ну а в мае, когда Валька окончательно утрясла все вопросы с предстоящим пополнением института сотрудниками, я перестал сам писать программы и занялся подготовкой техзаданий для новых программистов: ведь если задание составлено качественно, то и новички смогут вполне работающие программы писать, а если новичков будет много, то готовое приложение будет сделано гораздо быстрее, чем если бы я сам код писал. Конечно, за ними глаз да глаз на первых порах потребуется, но потребуется-то он лишь после того, как они сюда приедут — и у меня в очередной раз появилось свободное время. Не особо много, но на разные веселые развлечения вполне достаточно…

Все же как хорошо, что уже была организована связь между вычислительными машинами! Я одну «добыл» для редакции «Шарлатана» и теперь не сходя с места получал тексты новых произведений буквально в процессе их набора. И не только я их получал, правда, другим людям я их предоставлял «ограниченно» и вовсе не для того, чтобы они культурно отдыхали в рабочее время. Все же у меня относительно немаленькая команда с разработкой эмуляторов временно завязала, и я их направил на совершенно другую работенку. Не самую простую, но и не особо сложную: там больше внимательности требовалось, чем виртуозного владения языком программирования. Ну еще нужно было «близко познакомиться» со спецификой одного довольно забавного «устройства вывода информации», которое в свое время было разработано для первых ЭВМ товарища Лебедева. Правда, само по себе это устройство представляло сугубо антикварный интерес, но после того, как я ребятам задачу целиком обрисовал, они уже самостоятельно связались с политехом и сформировали «совместную группу разработки», в которой политех отвечал за «железо», а мои программисты — за софт. И по их оценке, какой-то относительно рабочий вариант они могли показать уже осенью. Но я им в работе был уже совершенно не нужен, так что я просто включил разработку в план института и о ней «забыл».

Ну а сам приступил к «наслаждению словесностью»: читал новые произведения советской молодежи. И, что меня сильно радовало, молодежи не только нашей, нижегородской: в редакцию свои творения присылали люди вообще со всей страны. Варя Халтурина, занявшая должность «входного редактора», мне даже пожаловалась на то, что в день в редакцию приходит больше двух десятков работ, а ей их все хотя бы бегло проглядеть нужно! Только жаловалась она не для того, чтобы я ее пожалел, а чтобы «выбил» в ее отдел несколько дополнительных ставок. И как раз со ставками сложностей никаких и не было, а вот с людьми под эти ставки… Все же люди требовались не просто грамотные, но и в литературе хоть как-то разбирающиеся: «входные редакторы» должны были определить, нужно ли творение сразу в макулатуру отправить или все же передать на рассмотрение уже тем, кто выбирает произведения для печати. И ошибаться тут никто не хотел, потому что в присланных работах такие перлы встречались, что хоть стой, хоть падай. Не в смысле, «полный отстой» (хотя в массе своей творения именно такой отстой и представляли), а наоборот. Мне Варя прислала рассказец, написанный настолько безграмотно, что буквально кровь из глаз при прочтении текла, но если текст отредактировать (именно отредактировать, а не корректорам опечатки исправить), то должна была получиться настоящая конфетка. Собственно, у Вари именно конфетка и получилась — но она на работу почти неделю потратила, причем неделю собственного отпуска, а в потоке эта прелесть просто сгинула бы бесследно.

Я Варе за это премию выписал в размере трехмесячного оклада, с автором (каким-то молодым механизатором из-под Уральска) связался, предложил ему рассказ опубликовать, но именно в отредактированном Варей варианте и с указанием ее в качестве соавтора. Разговор с ним оказался очень непростым, парень, взбесившись от того, что «у него хотят славу отобрать», сам в Горький примчался — но после того, как финальный вариант прочитал, вроде успокоился. И даже предложил Варе своих рассказов еще пару десятков прислать, но тут уже она на дыбы встала, заявив, что у нее вообще-то работа заключается не в правке подобных опусов.

В общем, было весело — и это я пока только за литературу немножко взялся. Даже не взялся, так, коснулся слегка — а ведь разных искусств-то, из числа важнейших для народа, куда как больше, и я вовсе не цирк имел в виду. Но вот с остальным я пока даже не знал, как к ним хотя бы поближе придвинуться. Но если очень нужно, то можно сделать всё. И в этом деле (как и в любом другом) для успеха требуется системный подход. А насчет работы с системой у меня особых вопросов не возникало, тут требовалось только информацию правильную собрать. А правильную информацию могут собрать, как я уже на примере сельского хозяйства убедился, подготовленные профессионалы. И я обратился именно к профессионалам: пошел в музыкальную школу.

Тут же, в Пьянском Перевозе, и пошел. Потому что музыканты — они, в принципе, везде почти одинаковые. И все они равны, но некоторые… Я уже знал, чем выпускники столичных консерваторий отличаются от остальных, и именно по этой причине обратился к своим музыкантам, нижегородским. Они все же от столичных отличались очень сильно… пока отличались. Но с моей точки зрения в заметно лучшую сторону, а уж как оно там на самом деле получится, будем посмотреть. То есть собрался неторопливо так смотреть, однако с неторопливостью у меня произошел облом. Но вот об этом я жалеть точно не стал…

Глава 8

Конец мая — это время, когда во всех школах народ начинает сходить с ума. Дети в преддверии каникул начинают вытворять всякое, а взрослые — им хочется учебный год закончить как можно лучше и начальству эту самую «лучшесть» продемонстрировать. Поэтому, когда я зашел в местный Дворец культуры, где музыкальная школа и размещалась, изобилия преподавателей я не увидел. А девчонка, сидящая в канцелярии, довольно ехидно у меня поинтересовалась:

— Шарлатан, а ты сам-то в школе учился хоть когда-нибудь? Должен же знать, что в мае в школах если кого и застанешь, то от застатого в лучшем случае интересные выражения услышишь, а… нет, ты уже большой, оплеуху все же не получишь.

— А ты уверена? Все же школа-то тут музыкальная и преподаватели — народ культурный.

— А я не про учителей… или тебе учителя нужны? Тогда ты рановато пришел, у нас все же обучение детей ведется после того, как в обычной школе уроки заканчиваются, так что раньше двух… они как раз примерно в два все и приходят.

— Понятно. А тут во Дворце или поблизости перекусить где-то можно без риска для здоровья? Буфет-то здесь вроде должен быть, а бежать завтракать к себе в институт слишком далеко.

— А ты что, дома не завтракаешь? Хотя… Нет, буфет у нас работает только когда кино или спектакль, то есть вообще после пяти. Но если ты голодный, я сейчас чайник поставлю, бутербродами угощу. Ты не переживай, мне мама каждый день их столько делает, что я их все равно за день съесть не успеваю. А кто из учителей тебе нужен? Я могу им домой позвонить, ты по телефону у них узнаешь, что тебе нужно. А если разговор ожидается долгим, могу их и пораньше на работу вызвать…

Пока она произносила последнюю фразу, на столе появился электрический чайник, одновременно девчонка достала из стоящего в углу канцелярии холодильника контейнер с бутербродами (эмалированный, прямоугольный — такие в последнее время моду вошли, так как в них было очень удобно продукты в холодильниках хранить), откуда-то на столе появилась большая красивая чашка с блюдцем, сахарница. И через минуту, когда чайник закипел, она, наливая мне чай (даже не поинтересовавшись по старой традиции, покрепче наливать его или погуще), уточнила:

— Так к кому ты пришел?

— Я просто так пришел, с профессиональными музыкантами кое-какие вопросы обсудить. Музыкальные.

— С профессиональными? Тебе обязательно нужны кто из консерватории? У нас-то консерваторских трое всего, Зоя Валентиновна, она пианино преподает, Надя — она по скрипке, и Виталий Федорович, который духовые. А остальные из училища при консерватории… нет, еще Наташа, но ей еще год учиться, она с композиции, а у нас в академке по декрету на год устроилась, она вообще местная, сейчас с родителями живет. Это жена Виталия Федоровича…

— Я бы со всеми поговорил, только, вижу, нужно заранее договориться когда. Я, собственно, и пришел, чтобы о такой серьезной уже встрече договориться.

— А на когда? Я могу им сказать, ты только день и время назначь. Но только все же не когда уроки, а они у нас с полтретьего и до шести. Да, еще оркестр народных инструментов с полседьмого до восьми занимается, но его только Ленка ведет, по понедельникам и четвергам.

— Да мне все равно, в принципе-то, надо выбрать время, когда им всем удобно будет…

Девчонка сидела, подперев щеку рукой и смотрела на то, как я уминаю бутерброд, и взгляд у нее был примерно как у моей мамы, когда я голодный домой прибегал. Женский такой взгляд, взгляд женщины, которая радуется, что кормит родного человека и в то же время его жалеет, так как этот человек на работе так проголодался.

— Тогда… если тебе все равно, я могу со всеми договориться на пятницу. В шесть часов в пятницу тебе подойдет?

— Хорошо. Но ты мне еще позвони в четверг вечером на всякий случай, а то вдруг меня вызовут куда-то. Телефон… сейчас запишу, вот. А я тогда пойду: силушки благодаря бутербродам я поднабрался, а просто так сидеть, вижу, и смысла нет. Маме за бутерброды спасибо от меня передай!

Мне очень нравилось жить и работать именно в Пьянском Перевозе в том числе и потому, что здесь я не чувствовал себя «иконой». Общаясь с людьми, не чувствовал, вероятно потому, что здесь еще сохранилась «нижегородская традиция». Вероятно, не только нижегородская, а вообще деревенская: люди к другим — но только тем, кого огни считали «своими» — обращались на «ты», даже если они с этими людьми вообще впервые в жизни встречались. То есть на «вы» тоже обращались, к учителям или врачам — но это было знаком уважения к их работе, и именно «по работе» такое обращение и использовалось. Даже с теткой Натальей я на «вы» разговаривал, когда какие-то официальные дела с ней обсуждал, а если разговор был, скажем, о том, чтобы чаю попить, то она обращение на «вы» от меня восприняла бы как оскорбление. И эта девчонка в канцелярии музыкальной школы, хотя меня и увидела впервые в жизни, своим обращением лишний раз показала, что в Перевозе меня уже все местные считают «своим» — а «свой» здесь — это тот, с кем можно иметь любые дела без опасения что-то сделать не так. Точнее, без опасения, что собеседник что-то тебе не так сделает, и таким образом демонстрировалось полное к этому собеседнику доверие.

Но это-то отношение — оно должно быть полностью взаимным, так что я даже не задумывался о том, как она о моей встрече с работниками музыкальной культуры договорится: раз она сказала, что сделает — значит сделает, и беспокоиться тут просто не о чем. И ведь сделает так, чтобы и все остальные ко мне обращались именно на «ты» — а для меня это было очень важно. Потому что разговор-то предстоял довольно непростой: я с людьми хотел поделиться кое-какой собранной и тщательно проанализированной информацией, на основании которой нужно было принять вполне определенные решения. То есть еще не определенные, их «определить» я именно наших музыкантов и хотел попросить — но чтобы решения были осмысленными, люди должны понять, что информация им для осмысления дается… полностью достоверная. Да, не очень-то и приятная, но именно поэтому и нужно решить, что делать дальше.

Я для проверки того, насколько хорошо работает мой алгоритм вычисления «значимых факторов», просто взял информацию («из открытых источников» взял) о советских деятелях культуры. И информации этой оказалось много, хорошо еще, что у нас научились делать жесткие диски емкостью под пятьдесят мегабайт. Забавные такие диски у разработчиков получились: они не лаком покрывались, а металлизировались — и вот на «чистом металле» (вроде бы там основным компонентом сплава был неодим, хотя полной уверенности у меня в этом не было) на диске диаметром всего в пятнадцать сантиметров столько данных, причем сразу в коде Хемминга, удавалось записать только с одной стороны. То есть когда разработчики придумают, как на двух сторонах диска информацию записывать, будет вообще прекрасно — но такого счастья, по словам инженеров из политеха, нужно было не меньше года еще ждать: пока у них «механика» выходила слишком уж «габаритной» — но мне для анализа и таких дисков все же хватило.

И результат этого анализа меня, откровенно говоря, удивил не очень — то есть вообще не удивил, однако настолько сильную «корреляцию» даже я не ожидал обнаружить. Простую корреляцию: если в графе «национальность» в паспорте было написано «русский» или «белорус», то шанс прохождения «творческого конкурса» (то есть того, что человека вообще до экзамена допустят) в литературном институте составлял меньше одного процента. С записью «украинец» шанс повышался почти до двух, для представителей «малых народов СССР» шанс колебался от трех до почти десяти процентов, иностранцы к экзаменам допускались уже с вероятностью процентов двадцать. И это было в принципе-то понятно, ведь и Московский, и Ленинградский Литинституты и создавались в основном для воспитания «будущих иностранных руководителей просоветской ориентации». Непонятным было одно: некоторые совершенно неиностранные граждане к экзаменам допускались с вероятностью свыше пятидесяти процентов.

Еще интересным мне показался момент, что абитуриенты разных национальностей в большинство «творческих вузов» и экзамены сдавали… разнообразно. А относительно Московской и Ленинградской консерваторий это «разнообразие» просто в глаза бросалось. Мне как раз в начале мая Эльвира Григорьевна притащила статистику по пяти московским ВУЗам (полученную, естественно, через ее министерство), и я в музыкальную школу и пошел, закончив анализ этой информации. А параллельно я еще и по нескольким совсем немосковским консерваториям программу прогнал — и только убедился в том, чем выпускники разных друг от друга отличались. «Периферийные» — они музыку любили, а «столичные» — как это в моем уже зрелом возрасте было принято говорить, «себя в музыке»…

И вот примерно это (правда, в сильно «облегченной» форме) я собравшимся музыкантам и рассказал. В «неофициальной дружеской обстановке» рассказал: все же девчонка, выяснив у меня, что я вовсе не с ценными руководящими указаниями в музыкальную школу придти собрался, именно такую обстановку и создала. Притащила откуда-то здоровенный самовар, чашки (разномастные) добыла, даже кучку пирогов на стол выложила. Хорошо, что я туда пришел где-то за час до назначенного времени, так что увидев ее подготовку, успел сбегать в соседний магазин и купил еще разных печений два пакета: с килограмм овсяного и килограмм очень вкусного песочного, а еще — редкое везенье — удалось взять миндальных пирожных.

И посиделки действительно получились очень душевными, вот только когда я рассказал, что мне удалось «вычислить», Виталий Федорович Суханов со слегка недовольной физиономией поинтересовался:

— Ну и зачем вы это нам рассказали? — явно товарищ был не местный, то есть не нижегородский.

— Я рассказал вам это затем, что вы-то настоящие музыканты, у вас у каждого и диплом есть.

— И что?

— Попробую объяснить: у нас в СССР есть союз писателей, и в нем состоит две с половиной тысячи человек, которые считают себя писателями. Я не буду вас статистику по писателям приводить, я о другом сказать хочу: у нас издать свою книгу не члену Союза писателей практически невозможно. Потому что какие книги можно издавать, решают как раз писатели, руководители этого Союза, а они считают, что народ — это быдло, ничего приличного написать не способное. Но я вот в журнале «Юный Шарлатан» объявил конкурс среди молодежи — и всего за три месяца редакция получила почти две тысячи произведений, написанных как раз совершенно не писателями. И так написанных, что тираж журнала за три месяца вырос с четырех без малого тысяч до более чем двухсот тысяч. То есть читатели очень высоко оценили творчество неписательской молодежи…

— Но это вы о литературе говорите…

— Да, потому что читать меня в школе научили и я, читая присланные работы, могу сам определить, нравится ли мне эта вещь или нет. А еще, так как я вообще-то очень много всякого читал, могу сразу сказать, насколько вещь у человека получилась оригинальной и как ее воспримет большинство других читателей. Но я не думаю, что у нас только в писательстве талантливая молодежь водится, думаю… уверен, что и музыкантов талантливых у нас не меньше. И ведь народ к музыке-то тянется, а тягу эту ограничивает уже Союз композиторов. Я бы мог и музыкальные таланты продвигать, выпуская, скажем, пластинки с их музыкой на Горьковской фабрике, но тут уже препятствий перед собой я вижу куда как больше. Если книгу я прочитать могу без каких-то дополнительных средств — и свет ночами я средством считать не буду, то музыку с листа я никак не прочитаю. Нужно ее исполнить, но тут снова… Вот, например, в следующем номере «Шарлатана» выйдет просто прекрасная повесть одного молодого человека, но чтобы она такой прекрасной стала, ее долго редактировала одна девочка из редакции: сюжет получился, по ее мнению, практически гениальный, а вот написана повесть была так, что хотелось при ее прочтении глаза себе выколоть чтобы такого не видеть. А она, просто по должности присланное читая, потенциал повести увидела — и сделала из этого… произведения конфетку. А чтобы прочитать музыку, нужны те, кто ее и прочитать сможет, и понять ее потенциал. То есть нужны вы…

— То есть ты хочешь организовать музыкальное издательство и нас в нем назначить редакторами, что ли?

— Нет. Вы все тут — из консерватории или из училища, и наверняка хорошо знакомы с очень многими другими выпускниками, которые музыку у нас в области — или где-то еще — преподают. И у каждого наверняка на примете есть талантливые ученики, не обязательно композиторы будущие, нам и хорошие исполнители тоже очень нужны. И вот если вы все совместными усилиями наладите поиск таких талантов и мы организуем их продвижение, создавая оркестры разные или камерные группы, обеспечивая их концертами и гастролями, чтобы и они чувствовали себя нужными людям, и чтобы людям было проще в музыкальной культуре приобщиться…

— А мысль у тебя интересная образовалась, — усмехнулась одна учительница. — У меня уже почти готовый скрипичный квартет в школе подобрался, их, конечно, еще подучить нужно чтобы они могли с концертами выступать, но если просто по школам области их пустить, чтобы публики не боялись и опыта набирались… Но вот что им на этих концертах играть, я и не подскажу.

— Да хоть Вивальди, или даже Пахельбеля.

— А кто это слушать-то будет? Здесь все же не Москва, на концерт произведений Вивальди даже в Горьком вряд ли получится полный зал собрать, а уж тем более на Пахельбеля…

— Ты скрипачка? Надя, как я понимаю?

— Да.

— Тогда мы с тобой отдельно это обсудим, если моя идея у вас в целом особых возражений не вызывает. Музыку все же люди воспринимают не ту, которая на бумаге нотами записана, а ту, которую музыканты играют. И одну и ту же музыку можно очень по-разному играть. От инструментов зависит…

— А инструменты у нас, если очень вежливо говорить…

— Не надо вежливо, слово «говно» не вгоняет меня в краску. Но инструменты я хорошие вам обещаю, а вот как все остальное проделать…

— Инструменты — это хорошо, — вроде лениво, но с явно загоревшимися глазами в разговор вступила еще одна женщина. — Я — Зоя, и я уже как-то принимала участие в записи музыка для пластинки. Это очень все же непросто проделать, нужна как минимум хорошая студия…

— Если вы знаете, как хорошую студию оборудовать, то есть что в ней нужно будет поставить и как, то подготовьте проект… список требований на оборудование, а если не знаете, то найдите тех, кто знает. И потом я вас познакомлю с забавным дядькой, его Бахтияр зовут, он вам любую студию в строящейся высотке сделает. А все оборудования для нее я достану, даже если окажется, что его вообще никто в мире не производит, достану. Вижу, что вы все вроде не против… еще раз подумать над моим предложением. А как надумаете — вы же знаете, где я живу, так приходите, еще раз все детали обсудим. Ну что, на сегодня, думаю, закончим? Нет, если у вас есть что сказать или обсудить, то я никуда не спешу… понятно. Всем спасибо, что потратили на меня свое драгоценное время. А вы, Зоя Валентиновна, не могли бы меня немножко научить на пианино правильно кнопки нажимать? А то у меня «Чижик-пыжик» великолепно получается, а вот уже «Собачий вальс» не выходит…

Тетка изобразила максимально серьезную физиономию:

— Вас, Владимир Васильевич, я готова обучать когда угодно и чему угодно, — но на этом у нее запас серьезности исчерпался и она широко улыбнулась. — Шарлатан, ты все же не убегай так сразу, хотя бы печенья оставшиеся забери, а то, хотят слухи, у тебя дома вообще жрать нечего. И пирожки, тут их всего-то парочка осталась, ну не оставлять же их нам: мы-то за них подеремся, а ты заберешь — и у нас повода для драки не останется.

Вообще-то я изначально предполагал современную музыкальную тусовку запинать, выдавая через «сельских музыкантов» выдающиеся произведения «из будущего». Но на этом пути у меня были два препятствия: я все же «музыку из будущего» большей частью просто забыл, а еще не знал, как ее сейчас «воспроизвести». Слух у меня был точно не выдающийся (хотя я слушать музыку и любил, и даже фальшак в ней замечал), но вот голосом даже то, что помнил, передать уже не мог. В детстве (в прошлом совсем в детстве, в третьем классе) с год я посещал музыкальную студию при местном Дворце культуры: меня мать хотела обучить игре на аккордеоне, на котором сама в юности играть научилась немного, а чуть позже — классе так в восьмом — я попытался и гитару освоить. И даже освоил — «три аккорда», но на большее меня тогда не хватило. А еще с одноклассником попытался тогда самостоятельно изготовить электрогитару (мы с ним в парке нашли гитарный гриф и решили, что это все, чего нам для получения инструмента не хватало). И я даже успел изготовить звукосниматель (причем в процессе изготовления узнал, чем сингл от хамбакера отличается) — но проект не взлетел: после того, как приятель выпилил корпус предполагаемой гитары из материной гладильной доски (липовой), у него усидчивать в плане изготовления инструмента оказалась полностью отбитой…

Так что просьба научить меня на пианино хоть как-то бренчать была совершенно серьезной, да и учителя из музыкальной школы меня подучить были не против. Причем просто «по-человечески» не против, и та же Зоя очень сильно удивилась, когда в начале июля крепкие дядьки сгрузили у дверей школы новенький рояль. Я, правда, в роялях не очень хорошо разбирался, так что заказал то, о чем точно знал, то инструмент как минимум не отстойный будет, а уж каким путем для меня закупили концертную «Ямаху», я даже спрашивать не захотел. Со скрипками было хуже, я понятия не имел, кто и где сейчас делает приличные инструменты, поэтому просто попросил «найти для меня лучшие». И школа получила какие-то немецкие, как раз комплект под скрипичный квартет: две скрипки, один альт и одну виолончель. Но по мне, может они и считались где-то лучшими, звучали они не очень. Тихо они звучали, вот…

Зато я теперь четыре вечера в неделю проводил в музыкальной школе: все же я всерьез хотел «кое-что в системе поменять». И даже достиг определенных успехов: «Собачий вальс» я научился играть довольно неплохо, причем обеими руками. То есть или правой, или левой, совместное использование обеих рук пока что было мне неподвластно. Однако Зоя меня уверяла, что ей и не таких дубов удавалось отесывать, так что вскоре у меня обязательно получится. У меня такой уверенности все же не было, да и надобности вроде тоже: если я мелодию одной рукой смогу наиграть, то уж профи из нее конфетку точно сделать сумеют. Но меня какой-то азарт уже охватил, и я старался пианино все же освоить.

И не только пианино, но с другими инструментами было чуть посложнее: того, что я хотел получить, пока что нигде в мире вроде вообще не делали. Однако я знал, где их сделать могут и с ребятами в этих местах договорился. А еще я в принципе подозревал, что у изготовителей музыкальных инструментов из будущего у меня было одно серьезное такое преимущество: магниты из ниобия были хотя и довольно дорогими, но пока я их мог довольно легко получить. А раз надо мной не довлели традиции…

Совсем не довлели. Я узнал, что в США уже производится вроде бы приличная бас-гитара Фендер Пресижн, и мне даже удалось одну такую заполучить. Но все, что я мог об этой гитаре сказать, так это то, что получилось у Лео Фендера говно. Не потому что говно, а потому что… получилось полное говно. Этот «изменивший музыкальный мир» инструмент был примитивен, как деревенская балалайка, с однии простеньким «синглом», а современные усилители просто не справлялись с тем звуком, который формировал звукосниматель. И динамики современные правильный звук воспроизвести не могли, так что мне было нужно что-то принципиально другое. И я даже знал, что именно — поэтому заказывать нужную мне гитару отправился в Сомово, туда, где мне мебель делали.

Мебельных дел мастера, когда я приехал к ним со своим заказом, долго качали головами и изо всех сил сдерживали рвущиеся из них слова. Но все же пообещали мой заказ исполнить, причем довольно быстро. А ребята из политеха мой заказ на электронику восприняли с радостью, так что я ожидал, что еще летом то, что я хотел получить, получу. Но все же я прекрасно понимал, что музыкант из меня ни при каких условиях не получится, но чтобы показать именно настоящим музыкантам то, что мне от них будет нужно, мне нужно будет им это все же показать — и я, уже в самом конце июля, в музыкальную школу ходить перестал. Домой я приволок из магазина какое-то простенькое отечественное пианино и начал на нем подбирать разные мелодии. И поначалу у меня это получалось вроде неплохо, однако чем дальше, тем сильнее мне казалось, что чего-то во всем этом мне не хватает. Сильно не хватает, так что я закрыл крышку пианино и принялся терзать Фендер. И спустя пару недель у меня все же получилось изобразить одну музыкальную фразу. Не лучшим образом изобразить, все же для задуманного этого инструмента просто не хватало — но я решил, что в любом случае у меня уже лучше не получится и, предварительно договорившись о встрече с Зоей и Наташей (которая была «недоучившимся композитором» и поэтому я решил, что без нее мне точно будет не обойтись), снова пошел в наш Дворец культуры.

И вот когда я зашел в крыло, где размещалась музыкальная школа, я вдруг понял, чего же мне так сильно не хватает. Просто озарение какое-то на меня снизошло, так что я первым делом зашел в канцелярию. Девчонка, которая, как я уже узнал, работала в этой школе секретаршей, все так же сидела в канцелярии и при виде меня приветливо улыбнулась:

— Давненько тебя мы здесь не видели.

— Я тоже подумал, что слишком уж долго я сюда не заходил. Да, ты уж извини, но так получилось: мы вроде как бы и знакомы, но я так и не знаю, как тебя зовут.

— Лида. Если официально, то Лидия Дмитриевна, но тогда и я тебя буду Владимиром Васильевичем называть.

— Нет, официально не надо. Хотя… Лида, а как ты смотришь на то, чтобы выйти за меня замуж? Это я совершенно официально тебе предлагаю…

— Даже так? Никак я на это не смотрю, мне на прошлой неделе только семнадцать исполнилось. Но если ты вдруг меня захочешь в кино пригласить, то я готова подумать. Минуты две подумать, а потом, конечно, соглашусь. Только ты билеты даже не вздумай покупать, я знаю, как в кинозал через служебный вход… Ты что, это серьезно предложил⁈

Глава 9

Вот интересно: я с Лидой общался почти каждый день больше двух месяцев — и у меня мысли даже предложить ей замужество не возникало. Я с работы-то уходил обычно в половине шестого, занятия музыкой у меня начинались в половине седьмого, от работы до Дворца культуры идти было даже неспешных шагом минут пятнадцать от силы, и идти домой, там тупо сидеть и через пятнадцать минут снова выходить я смысла не видел. Тем более не видел, что от дома было идти дольше. Так что я сразу шел во Дворец, там заходил в канцелярию и мы с ней сидели полчаса и просто разговаривали о чем угодно. Или час разговаривали: по пятницам я к музыкантам приходил не учиться, а обсудить новые предложения по развитию музыкальной культуры (по крайней мере в области), а эти обсуждения начинались уже после семи: учителя сначала домой уходили, поужинать там или еще какие дела переделать, да хоть бы в магазин за продуктами зайти если кто с утра не успел (магазины в поселке в семь закрывались), а мы сидели, пили чай и беседовали. Еще она меня старалась бутербродами угостить, а я иногда приносил с собой песочное печенье или курабье (в Перевозе его все же нечасто продавали, так что я, когда в Горький летал в редакцию, там закупался: место знал, где оно всегда было). А в последнее время, случайно узнав, что она очень любит «Птичье молоко», и его всегда ей из Горького привозил — только конфеты тут пока назывались по-другому.

Насчет «Птичьего молока» я еще «в прошлой жизни» узнал, что первыми в СССР эти конфеты стали делать на кондитерской фабрике «Красное Сормово». Вообще-то в стране конфеты «суфле» делались, начиная с тридцать шестого года, и делали их тогда только на «Красном Октябре». А после войны и в Горьком решили такие же делать, но тут была засада: желатина фабрике никто выделять не собирался. И горьковские кондитеры придумали вместо желатина использовать совершенно недефицитный в то время агар-агар: его на фабрику поставляли в изобилии, так как с ним делался мармелад. И такие конфеты на «Красном Сормове» делали начиная с зимы пятидесятого, но «в традиционном форм-факторе», размером с «Коровку» — а называлась она просто «Суфле Сормовское». И делалось его все же немного, а когда по стране началась истерика относительно «Птичьего молока», то на фабрике просто заказали коробки с новой, всем уже известной картинкой и вместо фантика конфету стали просто в коробки класть, рецепт вообще при этом не поменяв. Точнее, перестали делать суфле «лимонное» и «вишневое» — но это уже потом… будет. Или уже не будет…

И вот Лида как-то проговорилась, что ей это самое суфле больше всех прочих конфет понравилось. Только делалось их очень немного, за заводе линия по их производству в каком-то закутке разместилась и в городе такие конфеты купить было редчайшей удачей. Но когда я заезжал на фабрику, мне в небольшом кульке конфет никогда не отказывали, а я искренне считал, что отблагодарить девчонку за то, что она меня и чаем поит, и пирожками угощает, будет совершенно правильно.

А за разговорами я про Лиду много чего узнал. Она вообще, оказывается, была не из нашей области, а приехала год назад из Кинешмы: там ее мать была наладчицей швейных машин на фабрике, а здесь ей предложили и жилье неплохое, и зарплату заметно побольше, уже на должности старшего мастера. Но у нее был брат-шестиклассник, а отца они потеряла лет восемь назад: сказались военные ранения. Так что, хотя она и мечтала идти учиться в институт, пришлось деньги зарабатывать. Но место в музыкальной школе оказалось хорошим, да и график работы удобный: два часа утром и шесть вечером, а день получается свободным… часть дня. К тому же во Дворце и библиотека очень хорошая, есть что почитать…

И как раз о книгах мы больше всего и разговаривали. То есть я ей рассказывал, какие новинки в «Шарлатане» ожидаются, о чем народ пишет… и как. Так что у нас и поводов для веселья было немало, что лично мне позволяло после тяжелого рабочего для все же слегка расслабиться. Но и всё, а вот мыслей о женитьбе вообще не было. Все же, вероятно, воспоминания о том, как я чувствовал себя после инфаркта «в той жизни», да и просто «груз прожитых лет» существенно превосходил действие каких-то гормонов — но вот после того, как десять дней я с ней не встречался, у меня возникло понимание, что с этой девочкой мне вообще ни на минуту расставаться не хочется. Именно расставаться, а все прочие мысли… когда я ей предложил замуж за меня идти, я только и думал, что тогда я с ней каждый день видеться буду, даже не задумываясь о прочих прелестях семейной жизни.

Но вот Лида, как я выяснил, обо мне знала очень мало. Когда из каждого утюга раздавались новости о награждении меня чем-нибудь, она была еще маленькой и ей такие новости были просто неинтересны. А телевизора у них не было — и она морду мою тоже не видела и не знала, как я народ в стране «агитирую за советскую власть». А прозвище мое и то, что народ к мне здесь относится несколько специфически, она только после переезда в Перевоз и узнала, а в лицо — так ведь это хоть немаленькое, но все же село, тут кого-то в лицо не знать было просто невозможно. Тем более того, кого в селе каждый считает именно «совсем своим».

Но, услышав мое предложение, она сначала, как мне кажется, сильно удивилась. А потом, немного подумав, дала свой ответ:

— Ты, Шарлатан, человек, конечно, очень хороший и наверное мне нравишься. Ты на самом деле хороший, добрый, о людях заботишься, и вообще. Но сейчас… ты мне это же предложи через год, даже через одиннадцать месяцев, и тогда я уже всерьез подумаю. Надеюсь, ты за это время все же не передумаешь… и я тоже.

Моя демонстрация музыкальных талантов на профессионалов никакого впечатления не произвела. То есть меня Зоя похвалила, причем искренне радуясь, что я теперь на клавиши мог нажимать, предварительно долго их не разглядывая, а Наташа с интересом послушала, как электрогитара звучит (все же усилитель я уже получил «отечественный», как раз под это чудище и спроектированный), но на этом все и закончилось. И, как мне показалось, ни Зоя, ни Наташа вообще не поняли, что я им пытаюсь показать музыку, которой еще не существовало. Ну да, чтобы музыку демонстрировать, все же играть нужно гораздо лучше, а перепевы Шаляпина Рабиновичем никого в принципе впечатлить не могут. К тому же Зоя, как мне показалось, вообще их приглашение восприняла… несколько иначе: на следующий день, когда я снова пришел к ней заниматься пианино, она, как бы невзначай, сделала мне свое предложение:

— Вовка, ты уже основы-то техники ухватил, я думаю, тебе теперь не обязательно у меня по два часа отрабатывать. И если мы будем начинать занятия на полчаса позднее… тебе же не очень утомительно меня в канцелярии ждать вечерами?

Я музыкантам уже успел объяснить, как меня нужно называть, да и общение на таком уровне оказывается более доверительным, что ли — и это сильно помогало действительно всерьез обсуждать даже такие непростые вопросы, как «упрощение внедрения музыкальной культуры в массы». И не только обсуждать: за лето учителя музыки распространили мои идеи по своим «профессиональным личным каналам», и теперь я «занимался музыкой» и по воскресеньям тоже: в Пьянском Перевозе по воскресеньям собирались преподаватели музыки из многих школ «междуречья», привозивших в поселок своих учеников, и они устраивали небольшие «пробные концерты» подбирая лучшие «ученические коллективы». И меня на такие концерты всегда приглашали: ведь это я всё придумал, и должен был лично результаты их работы оценить. То есть они так считали, а мне отказывать им было просто неудобно. Да и не хотелось…

Еще к моей затее присоединилась Маринка: все же бурная «комсомольская юность» накладывает на характер неизгладимый отпечаток. Она даже мне позвонила и обругала за то, что я ей о своей затее не рассказал — а затея ей тоже понравилась, и она что-то подобное устроила и в своей Заволжской части области. Ну да, у нее тоже был «свой» самолет, на котором она привозила по воскресеньям учителей и школьников в Ветлугу — а потом мы обменивались магнитозаписями концертов и спорили (все так же по телефону), у кого результаты лучше получились.

А я попутно узнал и про музыку много нового и интересного. Например, что ставший очень популярным в моей, скажем, зрелости Пахельбелевский канон ре-мажор изначально был… другим. То есть на самом деле канон — это был такой стиль в тогдашней музыке, когда композитор просто придумывал основную тему, а уже потом музыканты в процессе исполнения ее как-то развивали. И этот самый канон (который после написания лет так двести ни разу никем и нигде не исполнялся) в первоначальном варианте содержал всего восемь тактов. И там знаменитый композитор (который, между прочим, товарища Баха музыке научил) расписал партию всего лишь для трех скрипок и одних цимбал, причем цимбалы по его задумке «работали» только первые два такта…

Теперь я понял, почему во всех вариантах исполнения, которые я «раньше» слышал, виолончель упорно повторяет одну и ту же короткую мелодию: это как раз и были «зацикленные» два такта, написанные для цимбал — но в современном оркестре (или даже в современном скрипичном квартете) цимбалы на низких тонах вообще расслышать невозможно. Я это не «теоретически» понял: Надя, из-за моей настойчивости, где-то ноты канона отыскала и даже своих учеников заставила произведение исполнить — и уже я её попросил заменить цимбалы виолончелью. Ну, она меня послушала — скорее всего, «из уважения к тому, кто нормальные инструменты для школы нашел», а после этого ее уважение ко мне заметно выросло. В том числе и потому, что она только на перевод «оригинальной партитуры» в современную три дня потратила, для чего ей пришлось и в консерваторию на два дня съездить: Пахельбелевский канон записал в какой-то «мензуальной нотации», из употребления уже практически вышедшей к началу восемнадцатого века, ее только органисты использовали (а он как раз органистом и был), и ее разобрать те же скрипачи уже были не в состоянии. Но зато в «оригинале» была как-то расписана и «первая вариация», превращающая тоскливое произведение в шедевр. Даже в заготовку для шедевра, и Надю то, что я так настойчиво просил эту пьесу все же исполнить, очень удивило и вдохновило, но удивило куда как больше чем вдохновило. Она мне прямо в лицо и сказала:

— Руки у тебя, конечно, из задницы растут и играть ты вряд ли хорошо научишься. Но музыку ты действительно чувствуешь, и я теперь поняла, зачем ты у нас все это устроил.

Как я понял, у консерваторский существует «своя мафия»: Надя через знакомых даже сумела откуда-то достать партитуру произведения, выпущенную уже в двадцать восьмом году в Берлине (там уже давалось «развитие» канона еще на двадцать четыре такта в соответствии с правилами исполнения канонов в восемнадцатом веке), и уважение ко мне уже всех перевозских музыкантов буквально зашкалило, а Зоя даже сказала, что она и не подозревала, что я — со своими кривыми руками и отдавленным стаями медведей ушами — в состоянии «услышать» музыку «с листа». Ну да, ведь канон-то пока еще никто и не исполнял нигде, а я его действительно слышал. Только не знал, что пока что на всей планете слышал его я один…

А теперь его много кто услышит: дядька Бахтияр к середине сентября в строящейся высотке закончил отделку студии для звукозаписи и первым произведением, в ней записанным, как раз этот канон и стал. Только все же не сразу: студия-то была готова, а вот аппаратуры в ней пока никакой не было, ее сначала сделать требовалось — а это дело все же не самое быстрое. Так что сначала преподаватели музыки приступили к репетициям, и довольно быстро сообразили, что даже самые талантливые школьники «правильно» исполнить канон не смогут, мастерства им не хватит. То есть хватит, чтобы исполнить «оригинальный вариант», но «оригинал» — даже в расписанном немцами в двадцать восьмом году варианте — длился меньше минуты, и (при моем минимальном воздействии) музыканты решили количество «вариаций» увеличить — и тут появился простор для Наташи. Она все же на композитора училась, как это проделать, теоретически уже неплохо знала, а теперь принялась превращать теорию в практику. И у нее это неплохо получилось, хотя уже Надя сказала, что многое из того, что Наташа насочиняла, далеко не каждый скрипач исполнить сможет. А затем я Наташе предложил «слегка расширить квартет»…

На вокальную партию у меня получилось пригласить Ирину Малинину — солистку Горьковского театра. Не сказать, что она от приглашения испытала бурный восторг, но я-то сразу пошел не с ней договариваться, а непосредственно в дирекцию. Чуть позже я понял, что Ирина Георгиевна была недовольна тем, что запись нужно было производить «в какой-то деревне», но это было для нее единственным неудобством, все же запись на пластинку сейчас для любого певца была признанием мастерства. А когда я ей уже в самолете сказал, что пластинку все же не в деревне издавать будут, а на горьковской пластиночной фабрике, она переживать вроде перестала. — хотя так и не поняла, почему ее в дирекции отправили на эту работу. Ну да, она же не местная была, то есть не нижегородская, и моя фамилия ей ни о чем не говорила…

И не переживала она, пока мы прямо с аэродрома не пришли в студию. Там уже все музыканты собрались и даже, как сказала Зоя, «работавшая» на записи дирижером, успели несколько пробных записей сделать. Но тут выступила Наташа:

— Вы, если я не ошибаюсь, Ира Малинина? Вовка, ты кого привез? Ирина — сопрано, даже, пожалуй, лучшее сопрано в Горьком и окрестностях, но я-то тебе русским языком сказала, что нужно меццо-сопрано!

— Мне твои музыкальные слова ничего не говорят, я сказал, там что мне для записи нужен лучший женский голос, и лучший и привез. И, думаю, у нас с ней получится сделать запись, которая всю музыкальную культуру страны перевернет, так что отвянь.

— Вовка дело говорит, а ты, Наташ, успокойся, — миролюбиво заметила Зоя. — Ирина, вы вот это спеть сможете? — и она сунула певице в руки партитуру.

— Ну… наверное… да, смогу. Но…

— Значит так, произведение короткое, мы сейчас его прослушаем, то есть пробную запись, я вам подскажу, когда вам вступать нужно будет. В принципе, времени у нас сколько угодно, но… Вовка, ты Ирину потом домой отвезешь, причем к самому дому проводишь! Ну что, приступим?

Все же Наташа кого угодно из себя вывести может, так что запись, по мнению звукорежиссера, у нас получилась только с четвертого раза. А по мне (я слушал исполнение как раз в режиссерской будке) и в первый раз получилось прекрасно. Но я-то точно не профессионал, а так, любитель. И когда все закончилось, Ирина не удержалась и спросила:

— А все же, что вы… мы тут исполняли? Я раньше этой музыки никогда не слушала.

— А ее никто раньше не слышал, говорят, что даже тот, кто ее написал, не слышал. Это одно из поздних творений Пахельбеля, о нем у нас в поселке… в области… во всей стране, а может и во всем мире только Шарлатан и знал. Он, собственно, и заставил нас его разыскать и исполнить, но, откровенно говоря, у нас никто об этом не жалеет.

— Шарлатан? Это кто? Я несколько раз слышала это имя…

— Это вон кто, сидит тут, уши развесив. Очень, должна сказать, товарищ непростой: слух у него — там стая медведей у него по ушам потопталась, сам разве что «чижика-пыжика» сыграть может, но вот музыкальное чутье у него… Мы собираемся на вторую стороны пластинки еще одну пьесу записать, там, по мнению Наташи, тоже вокал был бы очень кстати — вы как, не откажете нам в этом помочь? У нас в принципе вокальную партию и сама Наташа исполнить может, там довольно просто все выглядит, но Вовка говорит, что лучше ее на два голоса исполнять…

— Тоже что-то… неизвестное?

— Известное, но малоизвестное, и тоже в Наташиной аранжировке. Вообще-то то, что мы сейчас исполнили — это произведение для трех скрипок и цимбалы, но мне лично в таком исполнении нравится больше.

— Да уж… А что, давайте попробуем! Вернемся в студию?

— Нет, мы пока не готовы, Вовка говорит, что не готовы. Да и оркестр там нужен побольше, мы его пока еще не собрали: все же на работе заняты. Разве что через пару недель в воскресенье соберемся. Вы как? Вовка вас снова на самолете своем привезет.

— А он что, летчик?

— Нет, он Шарлатан.

— Это который рассказ «Вызов» написал?

— Да, и рассказ тоже он. На все руки мастер, столько всего уже напридумывал! Но, что характерно, придумки его все совершенно другие люди воплощают. Но это, наверное, и неплохо…

Обратно в Горький я Ирину отвез уже на «Буревестнике»: все «Соколы» в разгоне оказались. И всю дорогу она молчала, только когда уже я ее из машины возле дома высаживал, повернулась ко мне и поблагодарила:

— Спасибо, мне очень понравилось. Надеюсь, на следующую запись вы меня все же пригласите. И, если вы еще что-то придумаете записывать, где женский вокал потребуется, можете ко мне обращаться без стеснения, я с удовольствием приму участие в ваших… записях. Это было странно, очень необычно — но на самом деле увлекательно. Так что можете на меня рассчитывать. И скажите: Зоя почему-то сказала, что вам медведи уши оттоптали, но ведь она пошутила?

— Не совсем, но с настоящими музыкантами мне, конечно, не сравниться…

Все это было прекрасно, но я и о работе не забывал. На лето и очень удалось очень много крайне интересной информации о сельском хозяйстве собрать — благодаря стараниям группы под руководствам Вальки, а теперь ее нужно было систематизировать и проанализировать. И кое-что не только к меня вызвало «шок и трепет»: на одном участке (небольшом, всего около десяти соток размером) удалось собрать урожай пшеницы в пересчете на гектар чуть больше тридцати центнеров. Правда, сестренка мне в общих чертах рассказала, как ее сотрудники почву на участке готовили и как за растениями там летом ухаживали, и было сразу понятно, что до того светлого момента, когда такие урожаи станут нормой, нам еще пахать и пахать. И в переносном, и в прямом смысле слова. Но в любом случае анализ собранных данных был необходим: двоюродная сказала, что «по ее ощущениям» в следующем году некоторые довольно простые изменения в обработке полей уже смогут дать очень заметные результаты. А еще очень заметные результаты, но не в плане повышения урожайности, а в плане сокращения бесполезных расходов, могут дать изменения в подготовке полей в Прииртышье. Мне на предложения сестренки было вообще… безразлично, поскольку я биологом-почвоведом ни с какой стороны не был, я просто не понимал, что конкретно она предлагает. Но провести анализ собранных данных был уже готов — вот только чтобы их на компе проанализировать, их требовалось в комп как-то запихать. У меня уже и идеи возникли, откуда толпу народа у работе привлечь, хотя в деньгах мои идеи выглядели несколько… затратно. Но меня тетка Наталья вернула с небес на землю:

— Вовка, а сколько времени тебе потребуется, чтобы все циферки собранные пересчитать на твоей машине вычислительной? Я имею в виду только время расчетов.

— Не знаю, может пара часов, а может и пара дней. Пока мне Валька не скажет, что именно проверять нужно будет, точнее просто не скажу.

— Но не пара месяцев или хотя бы недель?

— Нет, конечно, два дня — это я даже с большим запасом взял.

— Ну так и не дергайся. Сейчас полевые работы закончатся, мы всю нашу молодежь и посадим циферки в таблицы вычислительные записывать. А тем, кто лучше всех работу выполнит, мы наградим. Ты наградишь: вручишь им по номеру «Юного Шарлатана» с рассказами, их молодежь очень читать любит… нет, не по номеру, а подписку на год вручишь: сейчас Союзпечать подписку ограничила, нам на весь район всего двести номеров выделила… сам понимаешь, этого только в Павлово даже на день не хватило.

— Это, тетка Наталья, ты мне очень вовремя сказала. Завтра же утром поеду в Союзпечать и выясню, какого рожна…

— Можешь не спешить, я знаю про рожон. Ко мне уже толпы народу жаловаться приходили, так что выяснила. Типография-то у нас журнал твой печатает одна, а она больше двухсот сорока тысяч экземпляров напечатать не успевает. А в других — у них свои планы, в стране-то не один твой «Шарлатан» издается. На самом деле на Варварке едва двести тысяч напечатать успевают, я еще нашу, Павловскую типографию подключила — но она то… ты и сам знаешь. А журнал твой везде читать хотят, так что вот.

— Ясно, но мне это не нравится.

— Никому не нравится, но что мы сделать-то можем?

— И это верно… но если не может сделать товарищ Кириллов В. В., то пусть этим займется товарищ Шарлатан. Еще раз спасибо, побегу уже, дел все же много…

Полностью проблему «лимитированной подписки» мне решить все же не удалось, но частично… Я позвонил товарищу Кирееву, и он, даже не вникая в детали, предложил часть тиража печатать у себя в Харьковской типографии обкома партии. «Небольшую часть», как он сам выразился, «не больше тысяч ста, может двухсот тысяч экземпляров». Я еще к Маринке было сунулся, но там получился облом: типография в Ветлуге имелась неплохая, но вот с бумагой там были большие проблемы, из-за которых периодически даже районную газету выпускали с большими опозданиями. И бумаги, как я уже через неделю выяснил, почти везде остро не хватало. Сейчас вроде началось строительство нового ЦБК где-то в Сибири, но когда еще его построят…

Так что опять у меня появилось «много свободного времени». В смысле, я теперь с работы снова в пять спокойно уходил — и большую часть времени проводил во Дворце культуры. Мне там на самом деле было радостно и спокойно. То есть там я успокаивался, ведь все же очень многое их задуманного воплотить не получалось по совершенно объективным обстоятельствам, на которые я никак повлиять не мог. То есть я думал, что не мог, но вот после ноябрьских…

Мне позвонила Зинаида Михайловна и торжественным голосом объявила, что напечатанная в Горьком пластинка с записью канона Пахельбеля была всего за пару недель продана в количестве больше сотни тысяч экземпляров, а сейчас срочно печатается второй тираж, уже на двести тысяч пластинок. А каждая пластинка — это почти два рубля чистого дохода, поступающего в кассу Минместпрома. Но так как у нас в стране хозяйство сугубо плановое, то она, как министр, допустить такое нарушение плановых заданий не может и потому всю выручку с этого издания она полностью направляет в фонд «хотелки Шарлатана».

— Я чего у тебя спросить-то хотела: ты на эти деньги что выстроить или закупить хочешь?

— Ну да, на такие бешеные деньги что угодно купить можно, и выстроить что угодно. Там сколько получается, почти полмиллиона?

— А еще вот что спросить хотела: знаешь ли ты, в чем заключается главная странность крокодилов и аллигаторов?

— Думаю, вы мне сейчас это расскажете.

— Правильно думаешь. Крокодилы на аллигаторов вообще не похожи, я на картинке это дело внимательно изучила. Так вот, друг на друга они не похожи, но и тот, и другой — вылитый ты! Это я к чему: твои музыкантши уже девять разных пластинок подготовили, и торговля их в любых количествах в драку забирает. Еще комсомол выручку с журнала твоего ну никак пропить не успевает, а ведь ты и книжки печатать готовишься, которые через мое министерство пойдут. Но сейчас новое строительство затевать вроде и поздно, однако к следующей весне, когда можно будет стройки новые затевать, в твой фонд упадет, по моим прикидкам, уже миллионов около десяти, если ты их не заткнешь. Так что морду свою крокодилью спрячь и начинай думать, на что ты все эти деньги потратишь. Мне это нужно будет знать не позднее середины февраля, и надеюсь, ты меня понял.

— Спасибо, Зинаида Михайловна!

— Не за что. Но надеюсь, что ты меня не подведешь и денежки куда промотать, придумаешь. Сам понимаешь, если мы их сами не промотаем, то после с нас такие же суммы Госплан каждый год забирать станет. Ну что, сделаешь, что прошу?

— Обязательно. А там еще немножко добавить можно будет?

— Я же тебе простым русским языком сказала: пасть крокодилью закрой. Еще вопросы будут?

Глава 10

До зимы дядька Бахтияр успел выстроить цоколь высотки, причем в цоколе на всех этажах уже и отделочные работы были полностью закончены. В «общественных» этажах отделочные работы были закончены, а на «жилых» они еще продолжались, но тут уж вообще никто никуда не спешил: в поселке с жильем проблем в принципе пока что не было. А вот с «общественными» помещениями проблемы еще прошлой весной наметились, так что в этой высотке под такие был не один этаж отведен, а сразу три, правда только в боковых секциях здания. И первый этаж полностью был отдан под разные магазины и спортивные помещения (тот же бассейн товарищ Ильдаров и в это здание впихнул), еще там появились по паре баскетбольных и волейбольных залов, зал для занятий тяжелой атлетикой. И два зала для занятий танцами: с точки зрения архитектуры они от прочих спортивных не отличались, а вот отделка (например, зеркальные стены) была уже «индивидуальной».

С очень дорогой «отделкой», причем проведенный «за мой счет»: мне Наташа Резникова, которая так и осталась «главным бухгалтером междуречья» (то есть части Горьковской области между Окой и Волгой) сказала, что все затраты на отделку «общественных помещений» будут проводиться полностью из «фонда Шарлатана». Но я его почти и не тратил, так что мне на это пока что плевать было, а получилось очень неплохо.

Еще в новое здание переехала ранее ютившаяся в квартире старого дома редакция районной газеты, поселковая жилищно-эксплуатационная контора, отделение милиции (последнее заняло место, которое в Ветлуге было отведено под кинозал, но тут ни кино-, ни театральный зал за ненадобностью устраивать не стали) и из Дворца культуры сюда же переехала библиотека. И в процессе переезда она претерпела серьезные «технические усовершенствования»: в ней, кроме нового и удобного читального зала появился и зал, в котором были установлены несколько машинок для подготовки информации на дискетах. Эти машинки в текущем году все же немного усовершенствовали, память расширили до тридцати двух килобайт, поставили второй дисковый накопитель — и получилась уже неплохая вычислительная машинка, на которой, кроме всего прочего, можно было и пионеров обучать работе с компьютерами. Собственно, для этого этот зал и организовали.

Меня то, что компы для школьников поставили, тоже некоторым образом коснулось: хотя школьников учить предполагалось силами программистов моего института, составление программы обучения было на меня возложено, да и не только школьников районное руководство учить навыкам работы с новой техникой возжелало. Так что мне предстояло до Нового года два курса составить, а это дело простым мне точно не казалось. Во-первых, я все же слабо представлял себе нынешнюю «базовую подготовку» школьников (в том числе и потому, что школа, которой руководила Надюха, в качестве показателя вообще не годилась, у нее каждый год с медалями по несколько человек из школы выходило), а во-вторых, я очень неплохо представлял уровень нынешнего уже взрослого населения. В целом люди-то были грамотными, но в математических дисциплинах большинство откровенно «плавало»: ну не нужна сельским жителям в быту и работе математика, и в школе большинство ее просто «проходило», а чаще — вообще «мимо пробегало». Да и веских причин изучать компьютерную грамотность народ пока не видел — и, что меня поражало, не видел таких причин даже тот народ, который на работе просто обязан был с компами работать.

Та же Наташа Резникова (которая, собственно, меня и вынудила заняться обучением «простого народа») ругмя ругалась на то, что в районах бухгалтера, даже если им вычислительные машинки ставили, все равно считали на счетах (делая при этом довольно много ошибок) и отчеты в область сдавали по-прежнему на бумажках. Которые еще и заполнялись корявым почерком, что превращало работу по сведению «полуобластного» баланса в сущий ад. По ее словам, даже при вводе присылаемых циферок с бумаги в машину выявлялось очень много элементарных ошибок, которых, если бы расчеты сразу на ЭВМ в районах делались, было бы несложно избежать: все же в Минместпроме Зинаида Михайловна собрала довольно приличную команду программистов и те сумели написать программки, которые даже на «старых» устройствах записи на дискету множество ошибок сразу фиксировали, а если в районах отчеты сразу в «бухгалтерские» машинки запихивали, то не пришлось бы месяцами (и это была не шутка) отчеты выверять и перепроверять.

Но пока народ «не проникся» — это по мнению Наташи, а я искренне думал, что люди пока что просто боялись к вычислительным машинам подходить. Я это в своей «прошлой жизни» успел застать: когда персоналки пошли в массы, многие просто включать их боялись. А уж если при работе они делали какую-то мелкую ошибку, вроде нажатия «не на ту кнопку»… Перед тем, как меня завербовали на работу к буржуинам, довелось мне подработать в одной столичной конторе: там никто понять не мог, почему у них база данных буквально через день рушится. И оказалось, что когда тетки, которые в базу данные заносили, где-то ошибались, то очень часто они просто комп выключали (а о том, что нужно подождать завершения транзакции, они даже не подозревали, да и слова такого, понятное дело, не знали).

Так что проблема была вовсе не в том, чтобы людей (как раз в основном теток из бухгалтерий) научить работе с компом, а в том, чтобы научить их компов просто не бояться. Ну не боятся же они телевизоров дома! Хотя и тут имели место инциденты, но на них я предпочел внимания не заострять. И вспомнил, как моя жена (в «той жизни») как раз учила своих сотрудниц компов не бояться. Она просто запустила на всех компах игрушки (пясьянс и сапера) и тетки уже на следующий день утром компы самостоятельно включали, а некоторые и игрушки запускать умели. А начальник… жена смогла ему объяснить, зачем весь отдел в рабочее время «дурью мается», и он даже пообещал премию выдать той, кто в «сапере» лучший результат к концу недели продемонстрирует. И ведь помогло: когда через неделю в отделе запустили нужную конторе систему документооборота, сотрудницам дня хватило, чтобы начать с ней работать. И, хотя собственно работу в системе они осваивали еще месяц с лишним, никто не дергался и работа продвигалась очень даже успешно.

Но вот что сейчас делать… программу для какой-нибудь игрушки написать было нетрудно, но, скажем, тетрис окажется «интеллектуальной диверсией», а пасьянс или сапера на алфавитно-цифровом экране отрисовать практически невозможно. Было над чем подумать, и думал я большей частью все там же, в канцелярии музыкальной школы.

То есть там я про игрушки думал, потому что на работе и других дум хватало: все же Валька очень интересную (в плане разработки алгоритмов) задачку поставила: ей теперь нужно было среди всего прочего определять «негативные» факторы, влияющие на урожайность. Но не природные, а возникающие «по вине человека», и в первую очередь почему-то она решила заняться вопросом уплотнения почвы из-за того, что по земле всякие трактора и автомобили ездят. Она мне и раньше говорила, что такое уплотнение — не есть хорошо, но теперь ей нужно было на основании очень «косвенных» параметров вычислить, сколько всякой техники в процессе обработки полей землю уплотняют и, что для нее было важнее всего, какая «нагрузка на почву» еще к негативным последствиям не приводит. Потому что всем же понятно, что трактора и автомобили по полям ездить не перестанут, но как минимизировать вредные последствия этого, было пока непонятно. Однако чтобы подумать о «минимизации», сначала требовалось определить, сколько же на самом деле там техники шастает и какие из машин гадят больше…

Однако этим я как раз на работе занимался, а в свободное время как раз «развлечениями» и увлекся. И «подопытным кроликом» я решил взять Лиду: в канцелярии тоже машинку поставили, чтобы всю документацию на компы перевести. Вот что в стране Советов меня всегда удивляло, так это бюрократия: на каждый чих имелась инструкция о том, как этот чих нужно оформить документально. Но когда я в вопрос углубился (помогая Лиде готовить ее «бюрократию» к компьютеризации), с удивлением понял, что пользы от такой бюрократии было все же куда как больше, чем вреда. Правда, польза была пока еще больше потенциальная, но и без компов бумажная волокита позволяла при необходимости практически любую нужную информацию получить. Чаще пока лишь теоретически, потому что извлечь ее из груды бумаг было просто очень долгим занятием, но если все эти бумаги превратить в файлы, то информация действительно станет очень полезной. Но это уже когда программы по обработке всех таких файлов будут созданы.

А пока все же в институте половина программистов занималось другой работой, разрабатывая исключительно «бухгалтерскую» систему. Во-первых потому, что финансирование всей этой разработки шло через Минместпром (и даже непосредственно через товарища Резникову), а во вторых, «все знали», что институт занимается (по части программирования) именно бухгалтерией, так что на «прочие работы» снаружи никто и внимания особого не обращал. А вот «прочие работы» уже дали довольно забавный результат: разработанный на эмуляторе американского компа фирмы IBM модуль был очень успешно «внедрен» непосредственно в компилятор языка Фортран, и теперь все программы, которые для этой машинки писались на Фортране, содержали небольшой «ждущий модуль». Совсем небольшой, он укладывался в шестнадцать байт в голове программы и примерно в двести в конце — а вот чего он, собственно, ждал… именно разработкой того, что «ждали» американские компы, вторая часть группы программисты и занималась. Еще удалось разработать что-то похожее для ЮНИВАКа, но там пока «закладку» внедрить еще вроде не вышло: компьютерных сетей-то еще не было, так что для «закладки» требовался физический доступ к машине…

У меня по этому поводу тоже определенные мысли появились: если мы такого доступа получить не можем, то в принципе можно сделать так, что нужную нам программу запустит тот, кто доступ уже имеет. Причем запустит, вообще не подозревая, что он запускает кое-что, совсем ему не нужное. Только для реализации этого принципа было необходимо, чтобы американская вычислительная техника быстро продвинулась «вперед во времени», лет так на пять сразу — и я, отложив все дела, отправился в Москву.

— Павел Анатольевич, — начал я, едва поздоровавшись, — я пришел с очень внезапным предложением: нам нужно как-то незаметно слить американцам, лучше всего фирме Барроуз, но и IBM подойдет, документацию по производству алфавитно-цифровых растровых дисплеев с диодным знакогенератором. А то то убожество, которое они сейчас для себя желают, просто слезы жалости вызывают.

— Действительно, предложение внезапное. А зачем?

— У вас же в канцелярии уже новые машинки для подготовки данных стоят?

— Ты на вопрос не ответил.

— Уже отвечаю, только нужно сначала кое-что показать. Так машинки новые?

— Новые, новые. И даже у секретаря новая на той неделе поставлена.

— Ну, пойдемте. Только вы секретаря на несколько минут выгоните и скажите, чтобы он в приемную пока никого не пускал. Так, смотрите: я вставляю диск и запускаю загрузку… запустил. А теперь внимание на экран: вот тут сверху как бы падают разные штучки и эти штучки я могу клавишами поворачивать. Стрелой влево — против часовой, вправо — по часовой. А теперь… когда ряд полностью заполнен, он исчезает…

— А тут внизу у тебя незаполненный ряд…

— Ну да, но я заполняю… черт, тогда заполняю следующий ряд, а теперь и этот — и опа: дырочки-то и освободились. Все просто, вы сами попробуйте…

— Тьфу, черт, — Павел Анатольевич оторвался от монитора через пару минут, — а это не очень-то и просто, оказывается… И это все, что ты мне хотел показать?

— Да, показать — всё. А теперь сами прикиньте: если такие мониторы у янки резко подешевеют… сейчас их векторный стоит от десяти до двенадцати с чем-то тысяч долларов, а растровый с диодной матрицей — и нашим генератором развертки — у них уложится максимум в пару тысяч. И тогда они ко многим своим машинам такие подключат, я уверен, что уж к маленьким айбиэмовским, так вообще ко всем. А на них они данные для большинства своих серьезных машин, к которым у нас доступа нет, и готовят. С перфокарт вводят или… потом они их сразу с терминалов этих вводить будут, если им программы нужные еще подсунуть. Даже не подсовывать, а рассказать, как такие пишутся. Так вот, угадайте с трех раз: если мы кому-то из операторов таких машин подсунем вот такую игрушку, как быстро они появятся на всех других машинах?

— Хочешь заставить американцев вместо расчетов в игрушки играть? Дело, конечно, полезное, но…

— Я хочу, чтобы они запустили именно те программы, которые мы им подсунем. И программы эти будут уже в машинных кодах, так что что эти программы делают кроме роняния фигурок, понять янки сразу не смогут — а если программы подготовить правильно, то и не сразу очень долго не смогут. И будут переносить на большие машины то, что маленькие для них запишут…

— То есть ты уже машинку моего секретаря…

— Я все же не дурак, и вам продемонстрировал только общее направление развития подобного подхода. А вирусы лично я писать даже не умею, у меня в институте этим совсем другие люди занимаются. Но чтобы идея сработала, нам нужно, чтобы вот такие мониторы, на которых игрушку запустить можно, у американцев стали вещью обыденной. А раз сами они еще не додумались до диодного знакогенератора и генератора развертки…

— Ну ты и мыслишь! Я говорил, что в ЭВМах не разбираешься.

— Говорил, говорю и говорить буду. Я в программах разбираюсь, а еще немножко разбираюсь в том, как люди мыслят: если есть возможность бесплатно развлечься, то желающих отказаться от такой развлекухи будет немного.

— Пожалуй, ты прав… а вот как американцам информацию слить, есть идеи? Просто передать, так они заподозрят нехорошее.

— Потому я к вам и пришел: по сливам из меня специалист вообще никакой. Но у вас-то наверняка найдутся правильно подготовленные товарищи.

— И опять ты прав. Товарищей-то найти можно, а вот не нанесет ли нашей стране передача такой информации ущерб? Ведь у них тогда вычислительная техника получит серьезное такое развитие…

— У них она уже развитие получила, что мама не горюй. Янки уже полностью полупроводниковые ЭВМ делать начали, а у нас в этой области еще и конь не валялся. Так что, если они начнут такие терминалы массово выпускать, то наверняка их и продавать будут тоже массово, и мы уж как-нибудь парочку для изучения купить сможем. Сам терминал нам и нафиг не нужен будет, но если его выпускать станут именно компьютерные компании, то они всяко не будут новые техпроцессы и принципиально новую элементную базу для этого использовать, возьмут те детальки, из которых и компы делают. Собственно, потому я за Барроуз и голосую: они маленьких компов не производят, а клепают машинки для военных. Сейчас там еще и новенькая компания образовалась, CDC, она тоже как раз на вояк в разработке ориентируется, но пока еще к производству не готова, а вот Сперри Рэнд…

— Вовка, я столько всего сразу не запомню.

— И не надо, я все на бумажке написал. Вы ее правильно оформите, она пойдет под грифом минимум «совершенно секретно»…

— И ты не боишься грифованные бумаги просто так в кармане таскать?

— Так пока что она — просто бумажка, вы на ней гриф еще не проставили.

— Ну да… Шарлатаном был, им и остался. Еще что-то есть что сказать?

— На сегодня у меня мысли закончились, поеду домой уже новые придумывать.

— Ну, успеха тебе в этом начинании. Да, с финансами-то у института твоего как?

— Минсельхоз все потребности закрывает. Пока закрывает, но суетиться еще не время. И да, вы про игрушку-то… а то программу такую написать несложно, а наши люди тоже развлекаться горазды…

— Какую такую игрушку? — рассмеялся Павел Анатольевич, — Я никакой игрушки, тем более на работе… все, иди. И — спасибо, идея у тебя выглядит крайне интересно.

Возвращаясь из Москвы, я придумал, куда потратить в следующем году «дополнительные деньги» из фонда имени меня. То есть сначала я решил, что было бы неплохо все же озаботиться увеличением выпуска бумаги для издания всякой литературы, но, подумав, решил, что уж с этим страна и без меня справится. В крайнем случае выпустит поменьше макулатуры, и мне в любом случае этим вопросом нужно будет озаботиться. А вот кое-что другое пока нигде у нас вообще не производилась, хотя затраты на производство, а точнее, на создание этого производства, выглядели более чем скромно и выручки с музыки и журнала на него должно было хватить с лихвой.

Мне как раз в середине октября из Сомово прислали заказанный инструмент: пятиструнную бас-гитару. И взяв ее в руки, я понял, почему в основном в моем прошлом будущем народ использовал четырехструнки: Ю Ю сделала мои руки очень сильными (я о пальцах говорю), но на пятиструнке мне играть оказалось все же тяжеловато. То есть терпимо, но очень недолго, все же сила и выносливость — это очень разные вещи. Однако минут пять я вполне мог продержаться — и у меня в конце концов получилось изобразить… нет, не все произведение, а пару музыкальных фраз из него, и я теперь действительно восхитился той девчонкой, которая на такой гитаре целый концерт отыгрывала.

Но пока что гитара было лишь одна — а для моих целей этого было явно маловато. А чтобы целей достичь, я уже в ноябре приступил к постройке новенького «электрогитарного завода» в Ваде: и недалеко, и лишней нагрузки на инфраструктуру Пьянского Перевоза заводик не создаст. То есть сам-то завод в любом случае эту структуру не перегрузит, но вот рабочие, которым и жилье потребуется, и прочие «коммунальные удобства», лишнюю нагрузку точно создадут. Я это еще раньше выяснил: мне дядька Бахтияр сказал, что существующая больше тысяч десяти-двенадцати населения просто не потянет. А расширить ее… прозвучит смешно, но возле поселка было просто негде разместить новые очистные сооружения для канализации. А вот Вад для нового заводика очень даже подходил: там и место для новых «инфраструктурных сооружений» было, и место для новых жилых домов имелось.

На заводике я, конечно, не только бас-гитары выпускать собрался, там и обычные (но тоже электрические) делать было можно и нужно. Можно потому, что для их производства требовалось то же оборудование, что и для басовок, а нужно потому, что на одних бас-гитарах завод просто не выживет из-за нерентабельности. И «деревяшечный цех» здесь играл минимальную роль, самое серьезное (и дорогостоящее) производство намечалось в цехах по выпуску электроники. Ну и кое-чего еще — но «еще» это если денег хватит. Ну а если не хватит, то производство качественных динамиков тут начнется годом-двумя позднее, его с выручки от гитар организуют. Не я организую, а те, кто гитары делать будет…

Так как я о том, как делают гитары, представление имел самые скромные, на проектирование «деревяшечного» производства я пригласил сомовских мебельщиков, которые мне гитару и сделали, а проектирование электроники поручил инженерам все еще недостроенного завода видеомагнитофонов — а то чего они у меня в институте-то штаны бесплатно протирают? Они, конечно, штаны не особо и протирали, налаживали оборудование, которое уже на завод поступило — но многое еще только делалось, потому работы у них было не особо и много. А так как парни были молодые, им мысль о налаживание выпуска электрогитар понравилась и они выдумывали для этого всякое даже во внерабочее время. Потому что музыку народ любил, а ее людям все же сильно не хватало — а по поселку уже разошелся слух о том, что «Шарлатан знает, какая музыка народу нужна и знает, как ее дать людям больше и лучше». И опять у меня свободного времени стало больше — вот только теперь я вообще высыпаться перестал из-за того, что времени у меня стало даже не в обрез, а даже слова не подберу.

Со временем у меня стало туго, в том числе и потому, что я почти каждый божий день очень много его проводил с Лидой. И обучал ее работе на компе, и просто трепался обо всем. И однажды даже вообще смешно вышло: я ей принес похвастаться гитару, вместе с комбиком принес, но девушке даже не пытался что-то такое изобразить, а просто рассказывал, как на мебельной фабрике для меня такой экзотический инструмент делали. Ну, похвастался — и забыл, а гитару оставил в канцелярии: мне-то она теперь вообще не была нужна.

А уже в конце декабря мы с ней завели разговор о книжках, точнее даже, о новых фантастических произведениях — и она заметила, что мой (самый первый еще) рассказ конечно интересный, но выглядит как отрывок из какой-то большой книги, причем отрывок из середины такой книги. У меня было по этому поводу свое мнение: я-то в своем «произведении» просто вкратце изложил фабулу фильма «Вызов» — но Лида сказала, что если его отдельно рассматривать, то непонятно, почему на станции такие сложности и с местом, и с оборудованием. И еще более непонятно, зачем врача к полету три месяца готовили — ведь на станции-то космонавт был серьезно ранен и ему нужна была помощь как можно скорее.

Я Лиде (тоже в очень краткой форме) рассказал, насколько сложно и дорого в космос запускать что-либо, и поделился (без подробностей, конечно) какие неприятности человека в космосе могут ожидать… то есть наверняка встретятся. И как смог, объяснил, что любого в космос просто запускать нельзя, а не любого в любом случае придется долго и тщательно готовить. И вот когда она стала мне говорить о том, что все, что я ей рассказал, нужно обязательно и в книге расписать чтобы люди лучше поняли, о чем речь, в канцелярию как-то робко вломились Виталий и Наташа. Муж с женой, отъявленные музыканты. И физиономии у них были максимально серьезные, особенно у недоучившийся композиторши. Но разговор начал все же ее супруг:

— Вовка, мы, надеюсь, не помешали? Просто у нас другого времени не было, а тут теща согласилась с ребенком посидеть…

— Не помешали, — соврал я, — мы тут просто книжки обсуждали.

— Книжки — это хорошо… — как-то неуверенно продолжил свою речь Виталий, но его прервала Наташа:

— Вовка, мы по делу пришли. То есть я по делу: ты не мог бы мне снова сыграть… ну, ту пьесу, которую ты нам тогда еще показывал, на гитаре этой уродской. Я просто не сразу поняла, а вот как раз сегодня снова прослушала, что мы записали… то есть канон как мы записали по твоим советам, и мне кажется, я поняла, что ты на самом деле нам показать хотел. Но не знаю, кажется мне это или нет, а вот если снова тебя услышу… я, наверное, сумею нужную оркестровку подобрать. Но только если ты мне снова расскажешь, что я не так делаю. Ты как, согласен нам помочь?

— А что, Вовка и на гитаре играть умеет? — удивилась Лида. — Он мне об этом ничего не говорил, только рассказал, как для нас гитару сделали непростую на мебельной фабрике. Вов, я хочу послушать, как ты играешь! Пойдем только в зал, здесь, боюсь, будет плохо слышно.

— Но а гитара… — несколько растеряно произнесла Наташа.

— А гитара у меня в шкафу, Вовка сказал, что ему она почему-то вообще не нужна. Только, Вов, ты этот… комбик, правильно? Ты его тогда уже сам неси: я его давеча даже в шкаф еле запихнула, уж больно он у тебя тяжелый. Ну что сидишь, пошли!

Глава 11

Ирина Малинина в театр пришла с опозданием. Не критичным, спектакля в этот день не было, но придти уже к окончанию репетиции в театре считалось неприличным. То есть можно было с репетиции и отпроситься, особенно если это была не генеральная, однако режиссер не удержался от замечания, завуалированного под вопрос:

— И что же тебя так задержало? Ведь если ты знала, что опаздываешь, то уж позвонить-то можно было?

— Оттуда — нельзя. Я опять сегодня с утра летала в эту деревню, там была намечена запись новой пластинки.

— Но обычно на это много времени не тратится, а погода вроде вполне летная.

— Да не в том дело. Запись прошла действительно быстро, она еще до полудня закончилась, но вот после нее… там вообще какой-то цирк устроили местные музыканты, придумали меня орденом шутовским наградить. А потом даже банкет устроили, и я вообще с трудом оттуда уехала, и всю дорогу думала, высмеять они меня так решили или просто фантазии у них на что-то более приличное не хватило. Сам-то орден как настоящий выглядит, явно не на МТС его изваяли.

— А что за шутовской орден? — с очень интересной интонацией поинтересовался ее собеседник.

— Называется орден Шарлатана, представляешь?

— Ого! Прими самые искренние поздравления! Теперь ты можешь на работу бесплатно ездить…

— Издеваешься? Ну конечно, получить орден с таким названием…

— А, ты же не местная, не в курсе. Поэтому поясню, чтобы ты осознала, что именно получила. Орден Шарлатана изначально был учрежден как высшая награда обкома комсомола, позже, по личному указанию товарища Сталина, его сделали наградой РСФСР, причем в РСФСР он приравнен к ордену Трудового Красного Знамени, их даже носить нужно рядом, в порядке очередности награждения. Выше него положено носить только орден Ленина и звезды Героев. Теперь ты в РСФСР имеешь право бесплатного проезда на любом общественном транспорте, в магазинах без очереди обслуживаться… а вообще-то орден присуждается людям, лучше всего воплотившие то, что придумал сам Шарлатан. Тебе должны были сказать, за что его тебе вручили, так не держи нас в неведении, рассказывай!

— Хм… Я на записи исполнила арию Олимпии из «Сказок Гофмана»…

— Ты у них узнай, когда пластинка выйдет, а лучше попроси себе пару… коробок как бы авторских выделить: думаю, такое исполнение каждый у нас в театре послушать захочет. Мы, если что, деньги на это соберем.

— Ты серьезно?

— Абсолютно, Шарлатан своим орденом не разбрасывается, а по статусу только он теперь имеет право им награждать. И награждает он им очень избирательно, кавалеров ордена в стране наверное меньше, чем Героев Советского Союза. Так что, хотя название, возможно, и звучит… своеобразно, но на самом деле это, получается, высшая награда республики. А если ты ее получила за исполнение арии, то значит, что исполнение это как минимум гениальное, уж в этом Шарлатан точно разбирается.

— Это тот довольно бесцеремонный молодой человек, который… которого в Перевозе почему-то все музыканты слушаются, хотя сами говорят, что ему медведь на ухо…

— Врут. Или их он тоже обманул. Он вообще всегда всех обманывает, у нас в городе даже поговорка есть «врет, как Шарлатан». Но врать-то он врет, однако в результате его врак всегда получается что-то замечательное. И все это знают, и очень гордятся, что у них родственник такой человек. Кстати, мне он тоже вроде пятиюродный племянник… по жене: я-то ведь и сам не отсюда родом.

— Этот… мальчишка имеет право награждать высшим орденом республики? Он что, чей-то родственник?

— Я уже сказал, что в области он почти всем родственник. Но знают его и уважают вовсе не за это. Вовка-Шарлатан — и даже не подумай назвать его Владимиром Васильевичем, тут так своих называют разве когда обидеть хотят, а он каждому нижегородцу свой — он самый молодой кавалер ордена Ленина, вроде в восемь лет его получил. А через пару лет и Героем Соцтруда стал… а теперь он уже дважды Герой. Орденов Шарлатана у него целых пять, и он их получил еще до того, как Сталин его главой ордена назначил. А всего у него разных государственных наград под полсотни, и каждая, заметь, полностью заслужена. И Сталинских премий то ли три, то ли четыре.

— За что⁈

— Да за всё. В магазинах куры и яйца — это он придумал, как область ими насытить, овощи зимой свежие в магазинах, помидоры с огурцами и прочее все — его работа. Благодаря ему в области даже в войну никто не голодал!

— Так сколько же ему лет? Я думала, лет двадцать от силы.

— Ну да, двадцать и есть, а область он накормил, когда ему то ли пять, то ли шесть было. И дошкольником еще он и какое-то серьезное оружие для страны придумал, а всего он уже столько выдумал! Велосипедный завод у нас — его работа, дома для людей — тоже он все организовал. Автобусы, машины скорой помощи, я уж не знаю, что еще. Электрические приборы всякие, газ в квартирах… да за что не возьмись — и окажется, что и тут Шарлатан как минимум поучаствовал. Такое впечатление, что мальчишка вообще все знает и умеет… не удивлюсь, если теперь окажется, что у него и слух абсолютный.

— А почему же…

— Я сказал, что он всегда врет? Он сам ничего делать не хочет, но как-то подвигает других людей делать то, что он придумывает. Вот и тебя, думаю, обманул — но то, что ты у него такой орден получила, очень веский повод для гордости. И ты уж извини, что я тебя ругать… собрался за опоздание, такое награждение стоит пропущенной репетиции. Да даже сорванной премьеры стоит! И это дело просто необходимо отметить! Завтра у нас…

— Я завтра пою.

— Вот после того, как опера закончится, и отметим. Надо же, у нас в театре работает кавалер ордена Шарлатана!

Сразу показать Наташе игру на гитаре у меня не получилось, по двум причинам. Первая заключалась в том, что комбик я все же домой уже уволок, Лиде об этом не сказав: он на низких слишком сильно ревел, и инженеры решили схему усилителя доработать после моей жалобы. В принципе, гитару и к радиоле, стоящей в канцелярии, можно было подключить, но была и вторая причина: чтобы показать Наташе музыку, мне требовалась небольшая помощь от Зои и от Нади, так что мы договорились устроить демонстрацию в воскресенье. Правда, Виталик засомневался в том, что он придти на нее сможет:

— Теща нас даже сегодня всего на час отпустила, а в воскресенье, боюсь, мне придется с малышом сидеть.

— А если я какую-нибудь родственницу попрошу с вашей дочкой посидеть?

— Валентину⁈

— Нет, кого-то из молодежи.

— А кого? Тут у тебя вроде…

— Я вот сейчас на улицу выйду и крикну: родственницы, мне нужна срочная помощь с малышом пару часов посидеть — и все женщины, кто это услышит, тут же прибегут помогать. Но вы можете и сами у учениц своих помощи попросить…

На том и остановились. А когда я Лиду до дома провожал, она спросила:

— А почему ты мне никогда раньше не говорил, что умеешь музыку играть?

— А я и не умею. Я просто делаю вид, что умею, прошу помочь тех, кто умеет по-настоящему, и они все, что нужно, сами и делают. Причем делают очень хорошо: они же все думают, что просто помогают… родственнику, и всегда стараются все сделать получше. Ты же сама, если кому-то из родственников помогаешь, стараешься как можно лучше это сделать.

— Но учителя-то в школе никакие тебе не родственники!

— Родственники. Просто у нас в области этим вопросом люди занялись и выяснили, что они почти все мне родственники.

— Так не бывает!

— Бывает. Я тебе больше скажу: у нас в стране вообще все друг другу родственники, шестиюродные кто-то. Братья-сестры, дядьки-тетки, деды и бабки или внуки с племянниками.

— А значит, и я тебе родственница получаюсь? — и голос ее прозвучал как-то печально.

— Скорее всего да. Но шестиюродная и уж точно не прямая. А у нас в стране вообще родню считают только до третьего колена, это только у нас в области народ на выяснении родства помешался. Всем, видите ли, интересно стало, в какой степени родства они со мной находятся.

— А почему с тобой?

— Есть тут у меня знакомая дама, Маринка Чугунова называется. Она тогда в комсомоле работала, а когда увидела, что мои предложения могут сильно увеличить производство еды… видишь ли, у нас тут, в Нижегородчине, люди всегда родне помогать стараются, вот она через комсомол и выдвинула лозунг «поможем родственнику страну накормить». Математику она хорошо знала, успела подсчитать, что в области девяносто процентов людей мои четвероюродные и пятиюродные кто-то, и лозунг сработал: у нас в войну с продуктами было очень неплохо. Сам я, конечно, ничего сделать не смог бы: мне, когда война началась, пять лет всего исполнилось — а так…

— Чугунова? Я ее, наверное, знаю: ей каждую неделю мы концертные записи отправляем и от нее ее пленки получаем. А она тебе кто?

— Маринка-то? Вроде четвероюродная племянница.

— Тогда нет, не она: эта-то вроде директор завода в Ветлуге.

— Она, именно она.

— А сколько же ей лет-то? Ты-то еще молодой, а племяннице должно быть…

— Поэтому такое родство только у нас и считают. У нас в деревне был дед Митяй, мне пять тогда было, а ему уже за шестьдесят — так он вообще моим братом был, пятиюродным.

— Это как это? Так не бывает!

— Бывает, я сейчас объясню. Вот смотри, возьмем мою семью для примера… Нет, тут рисовать надо, я тебе завтра все расскажу.

В воскресенье день получился удачным: мне как раз ребята из Горького привезли новый усилитель, специально под бас сконструированный, и новый монитор с довольно неплохими бас-динамиками (вообще «экспериментальными»). Так что с утра мы с ними всю аппаратуру в театральном зале клуба поставили, к демонстрации подготовили — и на демонстрацию пришло народу несколько больше, чем я ожидал. По-моему, кроме преподавателей музыкальной школы там и все ученики собрались — что, откровенно говоря, меня изрядно смутило — но я же обещал…

А Зоя всех школьников предупредила, чтобы все сидели как мышки, лишних звуков не издавая — и уже через несколько минут я о «ненужных зрителях» вообще забыл. Сначала Зое показал (одной рукой, на фортепиано я одновременно двумя игру так и не освоил) вступление, а затем отыграл соло на бас-гитаре из «Королевской охоты» Ольги Тарановой. И, специально для Наташи, уточнил:

— Вот тут, начиная с третьего такта, нужно еще и пиццикато на вторых восьмушках в тон исполнить. На октаву ниже на альтах и на две на скрипках.

— Пиццикато?

— Я поняла, — в разговор вступила Надя, — Шарлатан, ты повтори, а я… а мы… Вася, Сережа, идите помогать! Вовка, один раз… или два для того, чтобы мальчикам я показала, что и когда, в потом мы уже вчетвером для Наташи исполним.

— Тогда и Виталика нужно для кучи пригласить, чтобы он отрывок правильно закончил.

— Виталик твои мысли читать не умеет, — хмыкнул тот, — я подожду, пока жена оркестровку распишет. Но что-то мне подсказывает, что ждать я буду недолго: честно говоря, я и не ожидал, что из этой доски можно такие… глубокие звуки извлекать. Вот только я не пойму: как у тебя гитара-то настроена? Вроде неправильно…

— Правильно, это на семиструнке строй неправильный. Но мы сейчас драться по этому поводу не станем, на нас дети смотрят!

— А можно мне на ней попробовать? На простой-то я умею, а к новому строю, надеюсь, смогу быстро привыкнуть… Ох и ни… фига себе! У тебя что, пальцы вообще стальные?

— Привыкнешь, ведь для записи тебе на ней играть.

— Я, боюсь, еще до записи привыкну: дети на гитару такими голодными глазами смотрят…

— Спасибо, Вовка, я вроде поняла, что ты сказать хотел, — на сцену поднялась Наташа. — Я еще немного подумаю, но… тут действительно можно все очень интересно исполнить. Ты как, если через неделю мы снова соберемся, посмотришь, что у меня получилось?

А когда все уже расходились, ко мне подошла Надя:

— Ну ты и жук, Шарлатан! В музыке он не разбирается, как же! Мензуральную нотацию в глаза не видел! Про пиццикато даже вон Наташка не знала, его-то у нас композиторы почти и не используют… потому что не слышат его, у роялей своих сидя… А если я тебя попрошу что-то не для гитары своей, а для скрипки придумать? То, что у тебя руки-крюки, я знаю, но слышишь ты музыку… скрипку ты точно слышишь. И я тоже вроде понимать начала, что ты сказать хочешь. Сделай мне такой подарочек, а? У меня как раз день рождения скоро…

— Скоро — это когда?

— Ну… летом, в июне. Но до лета-то сколько осталось? Всего ничего…

В композиторы я точно не метил, но если получится кое-что вспомнить, то Наде, пожалуй, подарочек сделаю. Но только если получится вспомнить: вне в той еще жизни очень нравилась пьеса «Турбо-классик» той же Ольги Тарановой, но пока что я помнил лишь то, что она мне нравилась — а вот мелодия в голове так и не появлялась. Ну и черт с ней, у меня других забот хватало. Я все же придумал довольно непростой алгоритм обработки собранных Валькой данных, и получил результат, который двоюродную просто изумил: согласно расчетам, в прииртышских степях внесение фосфатов было буквально выкинутыми деньгами. То есть сколько бы суперфосфата в степь не вносили, на урожае это вообще никак не сказывалось. Я, со своим глубочайшим знанием сельского хозяйства, понять такое оказался вообще не в состоянии, а вот у Вальки почвоведы вроде бы причину такого явления поняли. По крайней мере сама Валька сказала, что если бы об этом раньше подумали, то страна очень много могла бы сэкономить и дурью не заниматься. И даже написала какое-то заключение, которое попросила в Минсельхоз отправить «для скорейшего исполнения», добавив:

— Если я его в министерство пошлю, его там даже читать никто не станет. А если доклад придет за подписью самого Шарлатана…

— А ты до сих пор думаешь, что Шарлатан господом богом подрабатывает?

— Нет, но твой доклад там по крайней мере прочитают и есть шанс, что задумаются. А так как речь идет об экономии сотен миллионов рублей… Сейчас эти удобрения в средней полосе дадут прирост урожаев минимум двадцатипроцентный, это я в докладе тоже отметила. А с ним в министерстве довольно много народу могут уже и на ордена рассчитывать.

— Ясно, сделаю. Но все же я так и не понял, почему в степи удобрения не работают.

— Все просто объясняется: почвы в степи довольно бедные, там в основном только калия хватает, а вот с азотом и фосфором крайне неважно. Но так как гумусный слой там всего сантиметров в десять, калий за пару лет тоже почти полностью вытаскивается, а один фосфор картину исправить не может. Требуется баланс калия, азота и фосфора, так что если там удобрять, то удобрять нужно только нитрофоской, а по-отдельности удобрения работать не будут. Но нитрофоски у нас немного пока производится, так что пока ее производство в разы не нарастят, удобрять степь смысла вообще нет. Ну, или надо и азот отдельно сыпать, и калий — а с ними… туда столько всего просто доставить не на чем.

— То есть, если мы хотим прииртышскую степь сделать новой житницей…

— Нужно туда и дороги железные протянуть, и производство удобрений наладить. Я уже не говорю про мелиорацию: там в любом случае воды долго еще хватать не будет а без воды удобряй — не удобряй…

— Теперь все понятно. То есть про степь эту я все понял. А у нас в области как дела?

— Теоретически мы уже сейчас можем в среднем Поволжье обеспечить урожайность на уровне лучших черноземов. Но это пока только в теории: у нас все же грунты в основном тяжелые, их серьезно улучшать требуется. Зато если это проделать, то потом лет на десять можно будет об урожаях особо не волноваться, а если обработку грунтов регулярно и дальше проводить, то есть просто поддерживать их в таком состоянии, то это, считай, будет вечным счастьем, а лет через двадцать наши поля любые черноземы за пояс заткнут.

— Почему это заткнут?

— Тут все просто: у нас, в отличие от черноземной полосы, грунты… я не о почве говорю, а именно о грунтах — в нижних слоях того же калия хранят очень немало, так что если раз в пять лет в полях рожь сеять с ее глубокими корнями, а потом солому, хоть непосредственно, хоть через газовые реакторы пропущенную в поля же вернуть, то калия уже хватит. Ну, если сеять не свеклу и не подсолнухи, хватит.

— А что сейчас так мешает делать?

— Я же сказала: грунты тяжелые. Глина, чаще суглинки. И почвы — у нас лучшие на глубину сантиметров двадцать прослеживаются. А под почвой — очень плотная, слежавшаяся глина, в нее корни даже у ржи с трудом проникают.

— То есть нужны более мощные трактора и пахать нужно будет не на двадцать сантиметров, а на полметра.

— Да уж, биологию ты, видать, даже в школе прогуливал. Если просто пахать глубже, то плодородный слой мы просто закопаем глубоко, и до него корни растений добираться будут очень долго!

— То есть ситуация безвыходная, но вы и из нее выход какой-то нашли. Излагай, я все же директор института, мне как-то перед начальством отчитываться всяко придется.

— Ваня Солодов эксперимент провел, ты наверняка на результат внимание обратил. Это там, где пшеницы по тридцать центнеров собрали.

— Внимательно слушаю.

— Он… ему специальный плуг сделали, даже не плуг, а хитрый плоскорез. Он да, на полметра землю разрыхлял, но без переворота пластов. А главное, он там, в глубине, в грунт добавлял в заметном количестве пеллеты соломенные, в пересчете примерно сто двадцать тонн на гектар. А потом, когда эти пеллеты там уже размокли, он в поле дождевых червяков выпустил… тоже очень много, по поллитровой банке на метр. И эти червяки… то есть сначала пеллеты впитали очень много воды во время весеннего таяния снега, а затем червяки их начали активно жрать и добавлять в грунт биогумус, к тому же в нужной форме, рыхлый достаточно. И пшеница за три недели всего корнями до самого дна подготовленной таким образом почвы добралась, а затем всю вегетацию активно потребляла то, что червяки выдавали. Ну а результат ты сам видел. И есть мнение, что результат этот растянется минимум лет на пять еще, а, возможно, и на десять. А если раз годика в три такую обработку повторять, даже сократив объёмы добавляемых пеллет раз в пять…

— Валюха, я вроде арифметику пока не забыл. Если на поле собрали… ладно, тридцать центнеров, то соломы для пеллет там будет сорок пять, может и пятьдесят центнеров. Но ты предлагаешь туда насыпать уже сто двадцать тонн! Откуда дровишки-то?

— Из лесу, вестимо… Нет, древесные пеллеты не годятся, это мы тоже уже проверили. То есть они тоже результат показывают позитивный, но пока их какие-то грибки не разложат — я имею в виду дерево там не сгниет — червяк такую пеллету не жрет. Так что если древесные и добавлять, то максимум процентов десять, зато торфяных можно до половины в грунт сыпать.

— Но все равно…

— А лучше всего подходят пеллеты даже не из той же соломы, а из камыша. Если их с дельты Волги возить — а там камыша много…

— Это ты арифметику в школе прогуливала. У нас в области больше миллиона гектаров полей…

— Я знаю, ведь это моя работа.

— Ну и молодец, что знаешь. Даже если возить пеллеты на новых «Волго-Донах»…

— Шесть тысяч рейсов.

— У нас таких судов сколько, уже с десяток-то наберется? А кораблик в одну сторону от Астрахани, скажем, неделю плывет. То есть за навигацию в лучшем случае судно восемь рейсов сделать сможет — и это я только о перевозке говорю, а что там столько камыша накосить смогут, я вообще не уверен.

— Ну да, ну да. Я даже спорить не собираюсь. Но ты же Шарлатан! Ты уговорил когда еще людей в Мордовщиково новые кораблики строить, так неужели снова их уговорить не сможешь ради хлеба постараться? К тому же я не утверждаю, что все поля так обработать за год нужно будет, можно и постепенно этим заниматься. Лет за пять…

— Вот же дал мне господь родственницу! Ладно, я с Зинаидой Михайловной поговорю, и с теткой Натальей тоже, можно же камыш и на корабликах поменьше таскать. Но все же я не уверен, что народ на твою авантюру клюнет, и я имею в виду тот народ, который страной руководит.

— Мне главное, что ты уже клюнул, — на лице Вальки появилась довольная улыбка. — А когда люди в колхозах увидят тридцатицентнеровые урожаи не только на одной крошечной делянке… а я теткой Натальей я и сама договорюсь, пусть под эксперимент хотя бы Грудцинский колхоз мне выделит.

— И за что ты так грудцинцев-то ненавидишь?

— А там все знают, что я твоя сестра, мне колхозники помогать будут с удовольствием. Уже помогают: лесополосы-то липовые они первые в области высадили, и питомник для выращивания сосны тоже обустроили. Опять же, плуги нужные я в Ворсме закажу, у дяди Алексея. Дома-то все вообще, считай, бесплатно получается… благодаря тебе. Жаль, что с баржами так не получится, но я что-нибудь придумаю.

— Мне уже интересно стало: что ты-то придумать в этом направлении можешь?

— Много чего. Например, попрошу брата двоюродного мне помочь… или директора института, в котором работаю. Сам видишь, выбор у меня получается богатый, — и, показав мне язык, довольная Валька беседу на этом закончила. А я стал думать, как сестренке все же хоть как-то помочь: кушать-то всем хочется, а прошедший пятьдесят седьмой год изобильными урожаями страну не побаловал. То есть в принципе еды людям все же хватало… но мы-то не в принципе жили, а в Советском Союзе — и на мой институт наверное тоже кто-то в руководстве какие-то надежды возлагал, так что требовалось «доверие оправдать»…

На предновогоднем заседании правительства Николай Александрович задал вопрос, обращаясь к Зинаиде Михайловне:

— А вам не кажется, что пора уже этого излишне шустрого молодого человека снимать с полного гособеспечения? А то мне уже жалобы приходят, причем через секретариат ЦК, что товарищ что-то слишком уж много себе позволяет. Пишут, что музыкальных инструментов он себе заказал чуть ли не на шестьсот тысяч рублей, причем иностранных, то есть в валюте. А очень даже заслуженные товарищи себе такого позволить не могут…

— Ни в коем случае! Во-первых, инструменты он все же не себе лично заказал, а во-вторых, он уже заказ этот окупил… раз в пять уже окупил.

— Ни в коем случае! — чуть ли не в унисон с Зинаидой Михайловной возразил товарищу Булганину Павел Анатольевич. — Пусть хоть Страдивари с Гварнери себе заказывает, если ему это в работе помогает. А работает он… недавно он нам новую программу предложил… то есть мы только начали по ней работу, так вот: если у нас получится, в чем я особых сомнений не испытываю, то мы только на обороне страны миллиарды сэкономим. Не непосредственно на обороне, но вот враги… в основном, конечно, Соединенные Штаты, нам уже окажутся не в состоянии нанести серьезный ущерб без применения ядерного оружия. Да и применить его мы уже очень сильно им помешать сможем.

— Что? Вы это серьезно говорите? — удивилась товарищ Коробова. — Хотя… да, он и такое сделать в состоянии. Не буду расспрашивать, мне, собственно, и знать не надо как — но если он из одного японского рояля за пять тысяч американских долларов уже полмиллиона советских рублей достать смог… И ведь еще много чего сможет, хотя и понятия не имею, как он это делает.

— Главное, что делает, — улыбнулся Павел Анатольевич. — а вот по поводу жалоб на него… Николай Александрович, вы мне скажите, кто именно такие жалобы подает, есть у меня определенные подозрения…

— Ясно, вопрос считаю закрытым. А вам, Павел Анатольевич, я завтра полный список жалобщиков пришлю. Просто с собой бумаги не взял… а вот зачем эти жалобы в ЦК шлют, разобраться, конечно, стоит. Я еще у Пантелеймона Кондратьевича уточню, он мне все эти жалобы передал или у него еще какие-то остались…

Глава 12

Новый год я снова встретил в Кишкино, и снова там собралась вся семья. И мы после праздничного застолья еще долго обсуждали, что в стране за год интересного случилось и что может случиться в наступившем году. С моей точки зрения, ничего особо интересного не происходило, но это я все же с позиции «будущего» смотрел, а вот все родственники довольно бурно обсуждали запуск космического «корабля-спутника». В том плане, что если прозвучало слово «корабль», то скорее всего он приспособлен и для того, чтобы на нем в космос людей запускать, а причиной столь большого интереса к событию стал, сколь ни странно, мой рассказик про «космического врача». Вообще-то в мире уже довольно много в фантастике разные «космические приключения» описывались, и даже в СССР кое-что из зарубежного на эту тему было напечатано, но там-то рассказывалось о чем-то «очень далеком», чего при жизни нынешнего поколения можно и не ждать — а я вроде как «ближайшее будущее» описал. Собственно, поэтому вся родня пыталась из меня что-то на тему космических полетов «извлечь», но я молчал как партизан, и не потому молчал, что ничего по этому поводу сказать не мог, а потому что просто не знал, что в нашей космической программе творится. А те мелочи, которые знал, ни на какие мысли не наводили.

Например, в сообщении о запуске этого корабля-спутника говорилось, что он весил больше пяти тонн — но я и понятия не имел, сколько весили космические корабли в моем «прошлом будущем», знал разве что о том, что станции типа «Салют» были под двадцать тонн весом, да и то лишь потому знал, что о мощи советской ракеты «Протон» разве что на заборах не писали. Чисто теоретически я все же мог кое-что узнать: все же когда-то я Косберга натолкнул на идею создания новых двигателей и если бы я у него что-то спросил, он мог и ответить — но, откровенно говоря, мне все это было просто неинтересно. У меня своих забот хватало, точнее, хватало своих задач — и вот они как раз было очень интересными, а все остальное…

Одну задачку в институте смогли реализовать буквально за пару месяцев: был создан оптимизирующий трехпроходный компилятор Фортрана для машин IBM семисотой серии. Это действительно получилось сделать очень быстро потому, что на самом деле парни уже получили приличный опыт по разработке компиляторов, а Фортран-то был языком настолько примитивным, что поначалу они восприняли задание как шутку, точнее, как небольшой тест на способность написать компилятор вообще. А когда сделали (на эмуляторе, запущенном на нашей «большой» машине), я внезапно выяснил, что парни сделали «что-то не то»: я-то им задание написал на основании своих довольно смутных воспоминаний о четвертом Фортране — а то, что, что придумали в IBM, на мое задание было похоже лишь местами.

Однако то, что сделали парни, на голову превосходила буржуйские творения и — что было крайне важно — работало очень быстро. А у янки среднее время наработки машины на отказ составляло несколько часов и поэтому у них часто между отказами программисты не успевали откомпилировать даже приличную программу на ассемблере.

Правда, компилятор мог работать лишь в случае, если на компе было по меньшей мере восемь килослов (а слова янки почему-то использовали по тридцать шесть битов), но большинство машин-то поставлялось пользователям лишь с четырьмя килословами. И тут вроде бы таилась засада, но ее специально обученные товарищи очень ловко обошли.

Буржуям программу «слили» через организованную где-то во Франции небольшую частную компанию, которая приобрела где-то в США слегка поношенную машину. Причем «француз» программу эту продавал за деньги, и покупатель подписывал лицензионное соглашение о том, что никому ее передавать ни в каком виде не будет. Однако, понятное дело, такой бизнес в любом случае приносил копейки, но если кто-то покупал у этой же (совершенно французской) компании еще и дополнительные модули памяти, то программа уже поставлялась бесплатно. Потому что память на ферритовых сердечниках была довольно дорогим приобретением…

Машина семисотой серии у IBM с минимальной конфигурации стоила жалких полмиллиона долларов, каждый блок памяти на четыре килослова цену увеличивал примерно на шестьдесят-семьдесят тысяч. А французская компания такой продавала вчетверо дешевле, и при этом янки никаких претензий к компании выкатить не могли: «француз» торговал модулями «другой конструкции». А еще на матрицах вместо букв были проставлены «какие-то закорючки», и особо грамотные могли прочитать (по-корейски), что они изготовлены «электрическим предприятием Канге» — но на самом деле Корея тут выступала ширмой, через корейскую компанию буржуям просто задорого впаривались бракованные советские матрицы. По условиям надежности работы устройства в матрице на четыре килобита допускалось не больше трех обрывов тонюсенького проводка, которым прошивались крошечные (в три четверти миллиметра) колечки, а эксперименты показали, что на «американской» частоте матрицы и с десятком обрывов работали совершенно нормально — и зачем их тогда выбрасывать?

Еще планировалось через эту же компанию продавать американцам советские компьютерные магнитофоны, но немного попозже, когда их и у нас начнут производить достаточно. Ленточные магнитофоны (отличного от зарубежного формата) уже производились, но и качество их было довольно низким (в смысле емкости катушки), и выпускалось их крайне мало: на каждую производимую «большую» машину с трудом удавалось поставить по четыре таких агрегата. А так как «рынок требовал» и завод по выпуску видаков уже перед самым Новым годом заработал, то и тут открывались довольно интересные перспективы. Не в плане заработка бужруйских денег (хотя и это было нелишним), а в плане поставки буржуям софта, который они практически не могли проверить…

Совсем не могли, им исходный код программ не передавался. Потому что все эти программы (а транслятор с якобы Фортрана был лишь «первой ласточкой) писались вообще-то на 'Аналитике», и просто транслировались на наших машинах с использованием кросс-кодогенераторов под конкретные буржуйские машины. А так как я изначально весь софт проектировал под блочно-модульную структуру программ, буржуи шансов разобраться в том, как программа работает (и что она на самом деле делает) практически не имели. В первые такие программы специалисты Павла Анатольевича никаких «закладок», конечно же, не вставляли, «француз» пока только «репутацию нарабатывал», но когда репутация эта станет уже высочайшей, тут уже у буржуев шансов выкрутиться просто не оставалось. А еще — буржуи даже не подозревали, что программы такие пишутся в СССР.

Потому что они даже примерно не представляли возможности советских вычислительных машин. Да, они в принципе знали, что в СССР широко используются терминалы с электронно-лучевыми трубками, устройства для дискет — но вот о наличии советских жестких дисков (и тем более о достигнутой емкости таких дисков) они даже не подозревали. И именно для того, чтобы они и дальше «не подозревали», всю эту отрасль очень плотно опекало МГБ. А в прессе периодически появлялись сообщения (причем совершенно честные) о том, что вот «товарищ Лебедев в институте точной механики и электротехники представил новую вычислительную машину способную выполнять свыше ста тысяч арифметических операций в секунду». И это было правдой, просто о том, насколько «свыше», в прессе не сообщалось. И, как следсивие, о том, что теперь уже другой институт архитектуру компа Лебедева с его рабочей частотой в девять мегагерц «переносил» на новую элементную базу, обеспечивающую работу на частоте в шестьсот мегагерц, никто не знал. Кроме тех товарищей, которым это знать по должности положено…

Самым забавным тут было то, что мне вообще-то по должности как раз этого знать положено не было, однако специальным приказом Павла Анатольевича мне всю такую информацию сообщали. Как он сам сказал, «а вдруг ты еще что-то интересное придумаешь» — хотя как раз по этой части (в смысле, по аппаратной части ЭВМ) я как раз вообще ничего придумать не смог бы, даже если бы и захотел. Я-то в основном «по программированию» думал, а мне вполне хватало и стоящей в институте «большой машины», изготовленной уже… короче, очень давно. Ее постоянно «дорабатывали», к ней уже и жестких дисков подключили достаточно, чтобы на них хранить всю информацию об огромной куче людей, представляющих интерес для МГБ. И еще к машине подключили довольно полезное устройство, позволяющее ей обмениваться данными с тремя другими машинами, расположенными «очень далеко». То есть с двумя машинами, стоящими в Сарове и с одной, разместившийся в знаменитых «подвалах Лубянки».

Я раньше думал, что там (в подвалах) у Павла Анатольевича уже с десяток таких машин стоит, но оказалось, что это было не так: сейчас там наши нижегородские разработчики налаживали новую машину товарища Лебедева, у которой производительность (вычислительная) должна быть раз так в двадцать выше. А именно «в подвалах» ее налаживали исключительно из-за секретности разработки: все же машина теоретически была уже способна чуть ли не ядерный взрыв в реальном масштабе времени рассчитать. Но опять: мне и производительности «старой» машины хватало, тем более что под нее в политехе (точнее, в специальном конструкторском бюро при политехе) закончили разработку и изготовление уже графического (и цветного!) растрового дисплея с разрешением шестьсот на восемьсот пикселей, а в институте товарища Келдыш и нужную мне графическую программу вроде как сделали. И я занялся написанием программы, представляющей результаты анализа сельхозданных в графическом виде. Думаю, что если бы это делал только для Минсельзоза, то и это оказалось бы экономически оправданным, но с помощью этой программы можно было и совершенно другие данные на картах очень наглядно показывать. Ко мне, чтобы «посмотреть на красивые картинки», приехал лично Аксель Иванович — и я вдруг осознал, что у военных-то денег куда как больше тратится именно на научные исследования и разработку передовой техники. Сразу после того, как он спросил:

— А почетче вы картинку сделать можете?

— Почетче? Теоретически программа, разработанная Людмилой Всеволодовной, может отобразить карту любого размера, которая только в память машины поместиться сможет. Но целиком ее на экран вывести… у нас пока просто нет экранов с разрешением в пару тысяч пикселей по одной из координат. И у нас денег нет на такую разработку. В политехе-то вроде знают, как такое сделать, но знать и мочь — это две большие разницы, там же буквально новое и очень высокотехнологичное производство выстроить потребуется.

— А вы знаете, как его выстроить?

— Я — точно нет, а в политехе прекрасно знают. И знают, о чем мне даже говорили, что денег им на это никто не даст.

— А если им денег дать достаточно, то как скоро, по вашим оценкам, я подчеркиваю — именно по вашим, лично вашим, они смогут результат показать?

— Если очень оптимистично к вопросу подходить, то за год, а при максимальном уровне пессимизма я бы года на три закладывался. Там довольно много всего придется на стороне заказывать, а я оценить, как быстро сторонние предприятия смогут довольно непростые заказы выполнить, просто не могу, у меня информации не хватит. Да и, честно говоря, мне такими посторонними вопросами даже голову забивать ни малейшего желания нет.

— Три года… меня, пожалуй, это устроит. Так с кем, вы говорите, там нужно эти вопросы решать?

Новый, пятьдесят восьмой год существенно поменял и мой быт. Теперь у меня дома всегда было много вкусной еды и мне уже не приходилось утром голодным на работе в буфет первым делом бежать. Просто на празднование «старого Нового года» я пригласил к себе в гости «музыкантов» (на самом деле пригласил их чтобы Лида тоже ко мне к гости пришла: по нынешним понятиям девушка одна в гости к холостому мужчине, да еще ночью, ходить не могла), и там Лида, осмотрев мою кухню, сказала, что «теперь мне придется ее стряпню терпеть, чтобы до следующего августа от язвы желудка все же не сдохнуть». Так как у нее днем было свободное время, она (получив от меня ключ от квартиры) пару раз в неделю приходила, готовила всякое и у меня в холодильнике теперь всегда было что пожрать. Собственно, наличие холодильника и подтолкнула ее к такому решению моих проблем: девушка искренне недоумевала, почему я хотя бы какой-нибудь колбасой и сыром не запасаюсь. Правда, мне с ней пришлось все же выдержать одну небольшую «битву»: хотя она и продукты для меня покупала, деньги у меня на это она поначалу брать отказывалась, аргументируя это тем, что «овощи вообще копейки стоят». Но я ее все же уговорил, в свою очередь аргументируя тем, что «на одних овощах и каше мужчина долго не протянет, ему мясо требуется» — а мясо все же отнюдь не копейки стоило. И колбаса не копейки, и сыр с маслом — а Лида, получив «доступ к любым продуктам» теперь оттягивалась у меня на кухне вовсю: ей действительно нравилось готовить что-то вкусное. И есть это вкусное — тоже: мы теперь по крайней мере ужинали у меня на кухне почти каждый день. Но все же не вдвоем: чаще всего с нами был ее младший брат Саша, или кто-то из «музыкантов» приходил что-то обсудить — но разговоры шли все же не о музыке. Точнее, не совсем о музыке.

Меня после Нового года пригласила к себе Зинаида Михайловна и очень популярно объяснила способы финансирования моих хотелок. Оказывается, то, что нужно было именно мне (в плане «быта»), финансировалось вообще из госбюджета (так как меня поставили — наравне с другими товарищами, работавшими на «оборону», как раз на полное госфинансирование). Так что приобретенные по моей просьбе рояль и скрипки (в теперь и еще довольно немало разных инструментов) были исключительно моей личной собственностью — как и изготовленная по моему заказу гитара и все, что у ней прилагалось. И я мог брать в кассе сколько угодно наличных денег, но вот тратить я их мог (чтобы мне тут же краник не перекрыли) исключительно «на личные нужды». А вот если я хочу что-то эдакое построить…

Строить за госсчет я мог только дом для себя, причем только дом, в котором потом должен был сам и жить. Даже ближайшим родственникам я ничего за госсчет строить права не имел. А уж если я какие-то предприятия строить собирался, то на них деньги я мог брать исключительно из минместпромовского фонда. Зато на «движимость» вроде вообще никаких ограничений не было — формальных ограничений, если бы я вдруг пожелал себе купить десяток роялей, то окончилось бы это для меня весьма плачевно. Под конец разговора она сообщила, что все покупки за наличные (кроме как совершаемых на получаемую мною официальную зарплату директора института) я должен согласовывать с Наташей Резниковой, а если я нарушу, то буду жестоко избит.

— И кто меня будет избивать?

— Ради такого случая я выпишу подругу твою китайскую, Ю Ю девочка хорошая, ради такого, уверена, она даже отпуска за свой счет взять не откажется. Но ты лучше просто не нарывайся: на еду тебе и зарплаты хватит, а вот все прочее — Наташе проще покупку через бухгалтерию без использования наличных провести. Хотя бы потому, что эти проводки иногда даже сам Николай Александрович на проверку запрашивает. Он сказал, что будет запрашивать, если на тебя еще к нему жалобы придут. А я, как сам понимаешь, за тобой следить просто не могу, у меня других дел полно…

И с музыкантами мы постоянно обсуждали как раз то, какие еще инструменты им хотелось бы получить — а затем и как то, что купить все же вышло, в дальнейшем использовать. Я вот купил литавры, причем сразу комплект из двенадцати котлов — а на них, оказалось, в области вообще никто… в смысле, никто игре на них не обучает, так что нужно было и преподавателя где-то изыскать, и в нашу глухомань его потом сманить. Так что тем для обсуждения было много — но еще одна тема была вообще не про музыку. Лида, внимательно и очень тщательно проверив показанные ей мною расчеты вероятности родства людей в СССР, сообщила, что «она передумала». Она-то раньше мечтала пойти в институт текстильный, так сказать, по стопам матери вперед двинуться, а теперь у нее возникло острое желание изучать как раз математику. И она попросила меня ей в этом деле помочь.

Ага, помочь поступить в институт (а точнее в университет) девочке, окончившей семилетку и затем годичное училище счетоводов. Я же вообще гениальный преподаватель всех наук, мне такое проделать — раз плюнуть… Но когда девушка, на которой я вообще-то жениться собираюсь, просит о помощи, помочь ей необходимо. А вот как — я не знал, поэтому сам за помощью обратился к тем, кто знает. А конкретно — к Надюхе.

Надюха сразу же откликнулась, сразу после того, как я ей позвонил — и даже сама в Пьянский Перевоз на воскресенье приехала. Долго о чем-то с Лидой разговаривала, а затем выдала мне свой вердикт:

— Если Лиду ко мне в школу отправить на пару лет, то мы у себя ее, пожалуй, к поступлению в университет подготовить смогли бы. Но она уезжать в Кишкино категорически не согласна, и я даже догадываюсь, почему…

— То есть вариантов нет?

— Почему нет? Есть вариант, и как раз ты тут все сам сделать сможешь. С нашей помощью, я имею в виду с помощью облОНО. Ходят упорные слухи, что в области по требованию много кого, главным образом Зинаиды Михайловны, хотят в следующем году открыть техникум, в котором будут готовить техников-программистов. Но пока на строительство у минобраза денег нет, только ставки для будущих преподавателей выделить смогли. И если ты этот техникум у себя в Перевозе организуешь…

— У меня на строительство тоже денег нет, и взять неоткуда.

— Это-то верно, но у тебя тут такую высотку до следующей осени отгрохают! А в ней, несколько мне товарищ Ильгаров рассказать успел, два этажа в левом крыле вообще пустыми будут. Да и квартиры на верхних этажах с запасом, так что ты и учителей там поселить сможешь, и области нужное учебное заведение дашь. И если Лида твоя в техникуме еще пару лет проучится, то при желании в университет она куда как легче пройдет. А так как два этажа там довольно большие, то и курсы повышения бухгалтерам там заодно организуешь, а за это тебе и Зинаида Михайловна кое-что добавить сможет. Ты, конечно, сам думай, но мне кажется, что вариант получается беспроигрышный.

— Ну да, у нас тут даже школьников меньше полутысячи, в год хорошо если сотня школы заканчивает, а техникум на пару сотен студентов…

— Областной техникум. Можно подумать, ты не знаешь, как быстро тот же Ильгаров тебе рядом общежития выстроит, особенно если финансировать его будут и Минместпром, и… и другие министерства: программисты-то сейчас нарасхват, не хватает их страшно!

— Вот что мне в тебе, Надюха, всегда нравилось, так это то, что ты лучше всех знаешь, как детей всякому учить. И чтобы учить их лучше, ты готова наизнанку… кого угодно вывернуть. Поможешь мне с набором преподавателей?

— ОблОНО поможет, у них вроде уже и кандидатуры подобраны. Только ты это…

— Что?

— Тетке Наталье не говори, что это я тебе посоветовала. Она-то техникум в Павлово хотела разместить…

— Ты что, мне что-то советовала? Не припоминаю… это я. весь из себя Шарлатан, и как всегда, исключительно из личных корыстных целей…

— Балабол. Ладно, поеду я уже домой, завтра опять в школу. Сестренкам передать что?

— Чтобы учились лучше.

— Куда уж лучше, обе они отличницы. Я из вещей что думала… хотя при нужде ты и сам к нам приедешь, или даже прилетишь. Ну все, до свидания!

Мне мысль об учреждении техникума в поселке очень понравилась. Ну, во первых… а во вторых, с меня бухгалтера минместпрома в любом случае не слезут, а так их куда как проще обучать выйдет. И учителя будут профессиональные, и с техникой никаких проблем. А в третьих я смогу и сам кое-чему студентов техникума обучить, а главное — лично оценить их таланты. И если кто-то окажется достаточно талантлив, чтобы в дальнейшем заняться системным анализом — институт-то уже заработал! Небольшой пока институт, в первую учебную группу удалось набрать двадцать человек всего. Но это были человеки, уже пару лет в других институтах отучившиеся, и теперь их быстренько обучали основам программирования, на что как раз «зимний семестр» и отводился. А когда они с этим разберутся, нужно будет уже и мне к учебному процессу подключаться. В этой области я-то точно знал, чему и как людей учить надо, и знал, какой бэкграунд для изучения новых наук необходим…

А еще в январе заработал потихоньку гитарный завод. Очень потихоньку: ребята-радиоинженеры сумели разработать очень неплохие усилители, но изготовили они их в классическом стиле «русского милитаризма», а для внедрения такой техники в современное искусство требовалось что-то более симпатичное. И парни (причем по собственной инициативе, я в этом участия не принимал) пригласили какого-то «прикладного художника» из Строгановки (б. Строгановского училища, как оно называлось официально), с которым я с большим удовольствием обсудил, как лучше радиоаппаратуру современную делать с точки зрения дизайна. Тараканов в голове у него все же было много, сейчас почему-то было принято все делать «деревянное и лакированное, с золотым шитьем», но чем с молодыми общаться лучше, так это тем, что они «новые веяния» проще воспринимают. И мы к каким-то приемлемым вариантам все же пришли — особенно после того, как я ему показал кучу фотографий американских вычислительных машин. По мне, так нынешние советские даже покруче выглядели, но их-то ему показывать было нельзя!

«Большие» показывать было нельзя, а «маленькие» все же и с моей точки зрения выглядели довольно уныло. Однако, если с гитарными усилителями парень справится, его и к дизайну этих машин привлечь будет крайне полезно. Он ведь почти сразу заметил, что клавиатуры нынешних терминалов не слишком удобные. Я-то привык, мне форма клавиатуры была в принципе безразлична, а он заметил — и сказал, что «скорее всего женщины будут при работе на них сильно уставать», и даже объяснил, почему. Ну, пока это дело не самое срочное, но в любом случае замечание учесть надо.

Когда-нибудь потом, в ближайшем будущем. А в суровом настоящем мне, как выяснилось, нужно что-то совсем другое учитывать. Например то, что на меня от деятелей разнообразных искусств в «верха» пойдут жалобы потоком. Я же вроде непосредственно на гланды никому пока не наступал, но вдруг выяснилось, что довольно сильно упал спрос на «современную художественную литературу»: книжки, хотя и довольно недорогими были, все же каких-то денег стоили, а народ, особенно молодежь, теперь предпочитала их тратить на один забавный журнал. Который еще дешевле был, но выходил-то он сорок восемь раз в год!

А еще — и тоже «внезапно» — резко упала посещаемость концертов, особенно концертов классической музыки. Но не всех: когда с концертом куда угодно приезжала, скажем, Ира Малинина, залы буквально ломились — а вот другим исполнителям почему-то не везло. И мне Ира при очередной встрече, когда я сказал «а что ты хочешь: ты же солистка оперы!» с усмешкой сказала, что только в Горьковском театре таких именно солистов и солисток чуть больше пятидесяти человек служит, а уж по всей стране… И тетка оказалась довольно умной, сразу сказала, что «половину кассы собираю не я, а мой орден Шарлатана», ну и то, что пластинки с ее записями огромными тиражами выходили и народ просто мечтал вживую увидеть ту, кого они так часто слышали.

На самом деле успешные концерты уже много кто давал — из тех, кого в перевозе записали, и это, честно говоря, полностью соответствовало моему плану «поворота советской культуры на культурные рельсы». Но пока того, что уже было сделано, было мало — и мне для следующего этапа пришлось заняться тем, чем я заниматься вообще не хотел. Сам не хотел, но раз уж Лида сказала «надо»…

Я еще подумал, что когда… то есть если она станет моей женой, то ведь будет из меня веревки вить. Впрочем, я бы и не возражал — а пока нужно было быстро проделать то, что она так сильно хочет. И проделать очень быстро, так что я снова перестал высыпаться. И даже подумал, что хорошо, что она пока еще не стала моей женой…

Глава 13

Я был абсолютно уверен в том, что буржуи наверняка сперли в СССР «золотые желуди», на которых работали советские вычислительные машины, но так же абсолютно был уверен и в том, что у себя они ничего подобного делать не станут. По одной простой причине: буржуям никто не рассказал, что эти лампы получались «практически вечными» только в случае, если они работали на напряжении в шестьдесят процентов от номинала (накал катода на таких напряжениях работал), а в этом случае и коэффициент усиления лампы оказывался в пределах пяти, даже меньше — но для «логики» и этого хватало. Правда, при этом длина линий в логических схемах не должна была превышать сантиметров семидесяти максимум, и даже эти семьдесят сантиметров требовали изрядных ухищрений: например, судя по тому, что удалось выяснить людям из ведомства Павла Анатольевича, буржуи так и не поняли, зачем в выходном каскаде каждой логической платы усилители сигнала состояли из четырех работающих «в параллель» ламп — а они так ставились не для «повышения надежности схемы», как решили буржуи, а потому, что тока с одной лампы просто не хватало для передачи устойчивого сигнала в шину.

Поэтому и параметры буржуйских машин оставляли желать лучшего. Главным образом, параметры надежности: среднее время на отказ у американских ламповых машин составляло что-то около восьми часов. Собственно, это их подвигнуло на переход к полупроводниковой технике — но тут уже проблемы с рабочими частотами встали во весь рост. Они эти проблемы все же решали постепенно, и даже определенных успехов достигли. Но чем Буржуиния хорошо, так это тем, что там все решают деньги, так что за весьма скромные суммы Павел Анатольевич получал крайне нескромную информацию. И отправлял ее «куда надо», например, на завод полупроводниковых приборов в Шарье, где уже приступили в производству диодов по новейшей «диффузной» технологии. И не только диодов, но с диодами у них особенно хорошо получалось: сначала они начали выпуск однокристальных (кремниевых) диодных мостов для слаботочных выпрямителей, а как раз в самом конце пятьдесят седьмого научились делать простенькие логические схемы. Очень простенькие, сейчас у них на одном кристалле получалось изготовить прибор, в котором было не больше восьми транзисторов — но, с моей точки зрения, и это было уже грандиозным успехом. Причем успехом не технологическим, а идеологическим: до разработчиков дошло, что на одном маленьком кристалле можно разместить уже целую схему.

Завод этот — после серьезного такого скандала в Совмине — у МПС отобрали и перевели его в подчинение Министерству радиопромышленности. И, судя по скорости возведения нового жилья в городке, на этот завод у МРП уже были большие планы. Вот только с моими планами они совпадали не очень, и я постарался уговорить Зинаиду Михайловну в рамках Минместпрома организовать небольшую фабричку. Совсем небольшую, просто очень дорогую — но после того, как я к ней привел двух инженеров из Шарьи и рассказал, что на этой фабрике предполагается делать, она на мою провокацию клюнула. Провокация таковой не выглядела: парни показали товарищу Коробовой изготовленный ими (в лаборатории, в единственном экземпляре) синий светодиод, продемонстрировали, как с помощью люминофоров превратить этот синий свет в белый, про КПД световой рассказали. А вот про то, где брать хотя бы тот же арсенид галлия, просто рассказать забыли — но когда светодиоды с завода пойдут потоком, ограниченном лишь отсутствием сырья, на производство-то сырья уже будет раскошелиться вроде и не жалко…

Новую фабрику в Минместпроме решили строить в Галиче: во-первых, там уже было три фабрики министерства, а во-вторых, там же уже работал и небольшой приборостроительный заводик, при котором и профильное ПТУ было организовано. А расширять что-то существующее всегда проще, чем новое в чистом поле строить. То есть строить-то в чистом поле всегда проще, но вот найти людей, готовых в это чистое поле перебраться было сложно — а тут уже и люди были. По крайней мере «ядро» нового заводского коллектива было из кого собрать, а все прочее — оно «в процессе» получится. Впрочем, стройка все равно была должна начаться не раньше весны, так что я другими делами занимался — и все свободное время тратил на «выполнение Лидиного заказа»: книжку писал.

Книжку-то писать — дело вовсе простое: мне даже ничего особо и выдумывать не требовалось. Я просто вспоминал что знал про советскую космическую программу, тщательно «забывал» любые отсылки на ее военную направленность, и, конечно, фамилии тех, кто этой работой в стране занимался. И начиналась моя книжка с запуска постоянной орбитальной станции, лет за пять до полета на эту станцию врачихи, описанного в моем первом рассказе. Рассказ тоже я немного «расширил и углубил», более подробно расписал и подготовку космонавтов, и разные проблемы, при такой подготовке возникающие. А упор делал на то, что все же почти любой здоровый человек может найти для себя занятие на орбите — но для этого он с детства должен хорошо кушать кашку, отлично учиться и быть преданным своей стране. Получалось, конечно, полное убожество — но по сравнению с тем, что творили писатели нынешние, это было «почти гениально», по крайней мере Лида, которой я зачитывал написанные главы, именно так и говорила. И не только она: я слишком поздно узнал, что девушка и преподавателям в музыкальной школе мои творения пересказывает…

Понятно, что оценивать книгу по пересказу — это развлечение больше для каких-нибудь пионеров в летнем лагере (в моем, остродефицитном на книги первом детстве в лагерях такое процветало), но слух-то о моем «творчестве» разнесся — и у меня появился новый литературный критик. Лично Павел Анатольевич решил проверить, уж не раскрываю ли я в порыве творческого энтузиазма каких-нибудь госсекретов — а проверку закончив, сказал:

— Даже жалко, что ты сильно серьезной работой занят и на книги у тебя времени мало остается: уж больно хорошо пишешь.

— А чего бы мне не писать-то? Я грамоту в школе выучил, буквы в слова складывать уже умею.

— Ну да, вот только грамотных-то нынче много, а почитать детям и юношеству…

— Так для того и пишу: вон, рассказ написал — и теперь народные молодежные массы вой поднимают на тему, что «Юный Шарлатан» нужно вообще ежедневным журналом сделать. И публикуем мы там как раз произведения людей все же грамотных. А книжку напечатаю — и, уверен, много куда как более грамотных товарищей захотят в такой же форме донести до людей то, чем они занимаются. У меня-то тут много чуши написано, причем такой, которая людям как раз реальную работу делающим, в глаза бросается — и многие наверняка захотят людям картину работы своей нарисовать более адекватную. А у нас, между прочим, люди, которые реальную работу делают, грамоте куда как лучше моего обучены, и вот они уже по-настоящему интересные книги напишут. Немного напишут — но даже если каждый, скажем, главный конструктор КБ какого-то… не особо секретного, или даже главный инженер стройтреста, который постройкой дороги в Сибири занимался, напишут книгу о своей работе, то в стране, чтобы книги эти напечатать, бумаги лет за двадцать произвести не смогут! И, уверен, книги будут эти куда как интереснее, чем нынешние потуги так называемых профессиональных литераторов: нынешние писатели сами-то ничего делать не умеют, а потому и описать что-то интересно не могут.

— Ну, не скажи, вот некоторые книги…

— Вы, Павел Анатольевич, как раз произнесли определяющее нынешнее состояние в книгоиздании слово: «некоторые». И я о том же: очень некоторые книги сейчас грамотному человеку читать не противно. А уж детям подсовывать не некоторые — вообще преступление: они же думают, что так и надо жить!

— Если вдуматься, то ты, пожалуй, прав. Но ты-то в книге пишешь про то, что не знаешь. Хотя… ты же Шарлатан, вообще во всем разбираешься. Тут даже некоторые товарищи, — на этих словах Павел Анатольевич рассмеялся и уточнил: — очень некоторые, сказали, что кое-что из того, что ты относительно подготовки космонавтов написал, нам следует использовать. Но я тебе этого не говорил!

— Да я и не слушал: мало ли критиков мои книжки обругать захочет, всех слушать — так и жить не захочется.

— Что⁈ А, ну да, конечно. Когда книга-то выйдет? Я бы одну, с подписью автора, с удовольствием бы дома в шкаф поставил и потом перед гостями хвастался бы.

— Удовлетворим желания начальства… а я вот еще что спросить хотел, уже строго по работе: когда буржуям алфавитно-цифровые мониторы сольем? Или вы их через ту же французскую компанию это проделать собрались?

— Хм… насчет француза тоже вроде может неплохо получиться. Но мы же не ищем легких путей, так ты все время говоришь? Мониторы уже готовит к производству компания Барроуз, и так долго готовят лишь потому, что они там здоровенный завод для их выпуска построили. И будут их использовать, по нашим данным, с вычислительными машинами Юнивак, а вот для IBM, пожалуй, пусть французы свои три копейки добавят. Так что ты пока игрушки свои и для тех, и для других машин готовь, думаю, что в конце года они окажутся очень кстати. А по новому оборудованию, по накопителям данных, тебе в институт где-то через пару недель документацию отправим: вроде появились у янки новые забавные наработки, надо бы их нам в работе учесть…

Работы над программами у меня в институте велись сейчас очень спокойно: кода писалось мало, все главным образом теоретическими вопросами были заняты — и поэтому «снаружи» казалось, что люди просто дурака валяют. Но так лишь казалось: думаю, что если бы затрачиваемую сотрудниками института «интеллектуальную энергию» преобразовать в свет, то во всем районе ночами и без электричества было бы светло, как днем. А началось все с того, что я рассказал свои ребятам про ярусно-параллельную форму преставления вычислительных алгоритмов и они — буквально в порядке развлечения — сделали парсер, преобразующий в такую форму программы, написанные на Лингве. А затем и кодогенератор для получаемых таблиц спроворили — и уже через месяц выяснили, что программы, которые писались разработчиками в Сарове, и считаются в среднем на тридцать процентов быстрее, и памяти занимают много меньше. Просто потому, что при преобразовании алгоритма в такую форму «автоматически» выполняется глобальная оптимизация вычислительной части алгоритма, а так же оптимизируется использование оперативной памяти ЭВМ.

Сразу же последовали предложения операции по очистке неиспользуемой памяти включить и в сам язык, но от этого быстро отказались: программисты «от физики» или «от математики» просто не представляли устройство машин и эффективно этот механизм использовать не смогли бы. А если компилятор это сам проделывает, то зачем вводить лишние сущности? Однако разработанный парсер сам память жрал как не в себя, его даже запустить на машине с памятью меньше мегабайта пока не получалось, и теперь народ ходил и думал, каким образом все это все же уложить в программу приемлемого размера. А так же сидел и думал, лежал и думал, ел, пил, спал и думал…

И иногда писал код, реализующий очередную придумку, после чего все оставшиеся члены коллектива матерно обсуждали умственные способности выдумщика. Чаще всего матерно, но периодически кому-то удавалось и что-то реально работающее сочинить. А пока товарищи из Сарова приспособились свои программы отправлять по «межмашинной связи» на трансляцию в наш институт, и у нас довольно часто уже своим людям времени машинного на работу не хватало. Эту проблему-то решить было в принципе несложно, такие машины сейчас выпускались уже по паре в неделю и в институте уже устанавливали еще два могучих компа. Но что-то мне подсказывало, что даже если их вообще десяток поставить, сильно это ситуацию не исправит: кабели «межмашинной связи» теперь уже прокладывались в Пьянский Перевоз и из Москвы, и из Минска, и из Харькова. И из Пензы, а так же с далекого полигона, выстроенного неподалеку от полустанка под названием Тюратам…

Я очень в свое время порадовался, когда дядька Бахтияр строил здание моего института. Здание было «обычное», проект типовой школы на девятьсот учеников просто использовался — но я уговорил его подвалы выстроить высотой не в два с половиной метра, а пятиметровые, и вот как раз в этих подвалах и планировалось новые машины разместить. Кроме двух машин «старой конструкции» там было решено поставить и комп, разработанный Лебедевым (в варианте, «оптимизированном» в Горьковском политехе, с производительностью слегка за шестьдесят миллионов операций в секунду и памятью аж в четыре мегабайта), и отдельная группа потихоньку (так как комп предполагалось лишь к концу года поставить и запустить) дорабатывала уже используемые в институте программы под новую архитектуру. В принципе, их и так уже можно была на новой машине запускать: под машину Лебедева уже были сделаны кросс-компиляторы и большинство программ были готовы к работе. Но ведь при этом «новые возможности», вообще-то позволяющие выполнять отдельные операции в разы более эффективно, никак не использовались, и народ искренне хотел «ситуацию исправить». Не с точки зрения увеличения скорости счета, кодогенераторы «кросса» сами по себе были максимально оптимизированными под эту архитектуру, а вот новые возможности управления вводом и выводом пока в программах «игнорировались», и именно с этим парни борьбу и вели. С переменным успехом, но мозги у всех уже буквально кипели — и я обратил внимание, что лучше всего «охлаждать» кипящие мозги помогала музыка.

Причем музыка и в варианте «послушать», и в варианте «самим поиграть». Насчет «послушать» Зоя смогла все очень хорошо организовать: сводный областной оркестр преподавателей музыки каждое воскресенье концерты давал, и всегда залы были переполнены. Жаль лишь, что в Перевозе такие концерты не чаще раза в месяц давались, но во Дворце и другие коллективы часто концерты давали. Причем не только коллективы из «областной филармонии», к нам чуть ли не со всей страны артисты приезжали, так что «культурная жизнь» в Пьянском Перевозе буквально ключом била. По субботам вечером давались разные спектакли (и к нам на гастроли прилетали труппы и из московских театров, и из ленинградских, новосибирских, и я даже не знаю откуда еще), по воскресеньям музыкальные концерты давались. Обычно по два концерта: утром был концерт, на котором дети из музыкальных школ выступали (и зал тоже был, как правило, полон), вечерами уже «филармония» народ радовала.

Я сильно подозреваю, что популярность именно детских коллективов объяснялась еще и тем, что в школах (музыкальных) уже довольно широко стали использоваться «новые электронные инструменты», и детишки тренировались (очень качественно тренировались) исполнять главным образом «современную музыку». Потому что Наташа…

Наташа на основе моих «экзерсисов» создала произведение, которое все же сильно отличалось от запомнившейся мне «Королевской охоты», но у нее получилось все равно что-то очень неплохое. И запись этой пьесы две недели била все рекорды по продажам в магазинах культтоваров. А ведь народ-то у нас завистливый, многие прочие композиторы тоже захотели урвать кусочек славы. А так как музыканты в большинстве своем не только завистливые, но и достаточно талантливые, новые произведения просто валом поперли. А так как обычным путем «протолкнуть» их в филармонии (благодаря деятельности Союза композиторов) было очень сложно, музыкальная молодежь воспользовалась другим каналом и детские коллективы понесли «новую культуру в массы». Чем, кстати, воспользовалась Зинаида Михайловна, с большой выгодой для бюджета Минместпрома: пластинки с выступлениями «детских музыкальных коллективов» штамповались уже на трех пластиночных фабриках. Мне это «творчество» тоже определенную выгоду принесло: Наташа, со мной, зараза такая, не посоветовавшись, на пластинке со своим творением написала «музыка Шарлатана и Натальи Рубцовой». По минместпромовскому положению гонорар от выпуска пластинки был «одноразовым» и довольно скромным, и мне все же удалось от него отбояриться в пользу «молодой матери» — но Зинаида Михайловна, придя к выводу (совершенно справедливому) что «это Шарлатан новую денежную жилу откопал», четверть выручки от продаж всех таких «детских» пластинок теперь перечисляла в фонд «хотелки Шарлатана». Пояснив мне ситуацию просто:

— Куда правильно эти деньги потратить, ты наверняка решишь лучше меня. А так как денег тебе на все твои хотелки все равно хватать не будет, ты еще что-то не менее выгодное придумаешь…

Но пока мне пришлось тратить новые поступления на совершенно «старые затеи». В частности, на запасание качественных материалов для изготовления электрогитар. Вообще-то в мое время бушевали настоящие «интернет-войны» относительно того, из чего делаются лучшие электрогитары, и я из этих войн вынес свое мнение: лучшим деревом для простых гитар является ольха, а для бас-гитар — махагон. Да и то, махагон тут лучше лишь потому, что ольха недостаточно прочная для установки грифа с мензурой в тридцать шесть дюймов. Вообще-то и там, и там лучшим выбором (с точки зрения звука) был бы баобаб: у него резонансные свойства — как у пачки ваты и колебания струн не вызывают колебаний корпуса и, как следствие, звукоснимателя. Но у баобаба и прочность такая же, как у пачки ваты, баобабы слоны легко своими бивнями разламывают и жрут баобанину в трудную годину, так что приходится выбирать из чего-то более прочного. А ольха — и недорогая, и более чем доступная. Вот только ее в промышленных масштабах пока никто не добывал и уж тем более не сушил в целях изготовления музыкальных инструментов, а правильная сушка — это дело небыстрое и очень недешевое.

А клен для грифов… Для простых гитар с мензурой в двадцать пять дюймов и отечественный подходил, а вот для басовок требовался уже канадский (наш слабоват оказался), накладки на гриф тоже чаще палисандровые делались (а лучшие, как на «моей» гитаре сделали, были вообще эбеновые). Но все это валюта, а в моем фонде о валюте никто даже и не заикался, так что приходилось нужные материалы добывать очень кривыми путями. Пока вроде получалось, хотя и с большим трудом, а вот что дальше будет я пока не знал и старался сразу уж впрок запасы сделать. Но в этом я тоже большого успеха не достиг…

Радовало одно: оказывается лучшая ольха для электрогитар росла как раз в СССР, в мингрельских болотах, так что предварительно удалось договориться о бартере с американскими гитаростроителями, но насколько этот бизнес будет успешен в будущем, тоже было непонятно. Зинаида Михайловна как-то договорилась с товарищами из Минвнешторга, там специального сотрудника на такие сделки назначили, и пока что заводику сырья хватало.

Но музыкальных инструментов «вообще» не хватало очень сильно. Ко мне Зоя (которая директором музыкальной школы была) прибежала с жалобой. Оказывается, сотрудники моего института как-то уговорили ее еще и «вечернюю школу» для взрослых, желающих научиться играть на всяком, организовать — а жаловаться она пришла ко мне на то, что там многие накупили себе пианин, цензурных слов для описания качества которых она подобрать не смогла. У нас эти инструменты уже на нескольких фабриках делались, и лучшими считались московские — и вот именно их она и не смогла точно охарактеризовать. Ну да, если сравнивать с концертной «Ямахой», стоящей в музыкальной школе, слова действительно подобрать непросто.

И я снова обратился к Павлу Анатольевичу:

— Понимаю, что слова мои прозвучат… странно, но мне, чтобы у меня в институте люди могли качественные программы писать, нужно полтора десятка очень хороших японских пианино.

— Да уж, удивлять ты умеешь, но раз ты так считаешь, то скорее всего ты прав. Вот только хотелось бы пояснений: сам понимаешь, такой заказ мне придется как-то у руководства обосновывать…

— Тут дело все в том, что люди, чтобы создавать очень непростые программы, мозги свои задействуют по-максимуму. И результат получают, но если им не дать после такой работы правильную разрядку, то они очень скоро просто спятят от перегрузки. Практика же показала, что разрядку лучше всего дает музыка, причем самый большой эффект — так как мозг в этом случае полностью переключается на другую задачу — дает самостоятельное исполнение этой музыки. Во-первых, человек исполняет то, что ему в данный момент больше всего по душе, а во-вторых… Тут чистая физиология: абстрактные задачи в голове человека решает левая половинка мозга, а эмоциональные — правая. И когда человек сам для себя на чем-то играет, у него левая половинка мозга полностью расслабляется, отдыхает и набирается сил для решения следующих задач. То есть полчаса музицирования дает человеку умственного труда отдых больший, чем двенадцатичасовой сон. Но фокус тут в том, что от игры человек должен получать удовольствие, а вот если играть на пианинах фабрики «Заря»… Я не хочу сказать, что они хлам производят, в принципе у них иногда попадаются и прекрасные инструменты. Но прекрасные почему-то в торговлю не поступают…

— Понял. Не обещаю, но помочь с этим все же попробую. А ты мне бумагу подготовь, укажи в ней, какие именно модели пианино тебе нужны, если знаешь, то и цены… хотя бы ориентировочно…

— Цены не знал, не знаю и знать, откровенно говоря, не хочу. Думаю, то есть убежден, что за один только оптимизирующий компилятор для Лингвы…

— Тоже верно, мне товарищи из Средмаша прекрасные отзывы о нем уже присылали. А если учесть, что именно они там у себя считают… Я постараюсь. А в худшем случае тебе какие-нибудь германские достану, они, говорят, тоже довольно хорошие. Да, а ты хоть знаешь, почему у японцев пианино и рояли настолько замечательные делают, что их вообще мало кто повторить может? Я из простого любопытства интересуюсь.

— Знаю, у них там на островах древо чуть ли не лучшее в мире растет. Даже не так: исторически сложилось, что нынешние конструкции роялей и пианин оптимальны как раз при использовании японской древесины. И я даже хотел как-нибудь заняться разработкой программы, которая оптимальные варианты и под другие породы деревьев рассчитать сможет. Дело-то не особо сложное, с алгоритмической точки зрения, и с точки зрения физики, точнее акустики, тоже отнюдь не бином Ньютона. Но совместить здесь физику с математикой — дело все же очень непростое и не самое быстрое, а на такое у меня просто времени нет. И денег, кстати, тоже.

— Денег ни у кого нет, и в обозримом будущем они не появятся. Но, считай, ты меня своими шарлатанскими подходами уломал: обещаю, что пианино японские ты получишь. Еще до лета получишь. Но и ты мне идеологически помоги: руководство в целом твои задачи понимает и готово на них потратить… достаточно. Но если ты сможешь еще парочку народнохозяйственных задач решить, демонстративно так решить, то достаточность эта может очень заметно в размерах вырасти.

— Огласите, пожалуйста, весь список…

— Что?

— Список задач, которые мне нужно демонстративно решить. Я постараюсь выбрать из них наиболее демонстративные, причем такие, которые до лета просчитать мы сможем…

— Завтра получишь, я тебе их курьером пришлю. А ты меня все же потом держи в курсе того, чем заниматься соберешься…

— Безусловно, мне же для решения потребуется очень много информации по текущему состоянию дел в нашей промышленности, а без вас я ее точно не получу…

Спустя неделю Лида во время наших очередных вечерних посиделок заметила:

— Что-то ты в последнее время какой-то скучный стал.

— Разонравился тебе?

— Нет, как ты только подумать такое смог! Ой… Я хотела сказать, что ты какой-то грустный, книжку вон дописать никак не соберешься.

— Работы много, там кое-что рассчитать довольно быстро нужно, я не справляюсь — и это меня, собственно, и печалит.

— А я выучусь и тебе помогу! Не прям вот сразу, а когда выучусь. Но… я тут посмотрела программу техникума, который у вас открывать собрались, и, боюсь, я в него экзамен не сдам. Потому что кое-что, что на экзаменах спрашивать будут, у нас в школе не преподавали… или я пропустила. Ты меня дополнительно подучить не можешь? Там немного, я всего пять тем насчитала, которые непонятны.

— Подучу, конечно.

— Ну и чего ты тут сидишь бесплатно? Учи! Я уже и тетрадочку новую завела, смотри, какую красивую я нашла…

Глава 14

Девочки остаются девочками независимо от возраста: у меня дочка, будучи заместителем руководителя довольно большой компании и матерью троих уже достаточно взрослых детей тоже радостно мне хвалилась, какую красивую тетрадочку она в магазине ухватила (правда, не для себя, а для младшей дочери, но все же). А сейчас, когда большая часть товаров в магазинах было сугубо утилитарными, даже простая общая тетрадка на сорок восемь листов с картонной обложкой, если на обложке помещалась красивая картинка, доставляла людям радость. Правда, оставался вариант, что Лида откуда-то узнала, что к данной обложке как раз я руку приложил, посоветовав в типографии на ней печатать не только «традиционную» этикетку «тетрадь по», но и вполне конкретную картинку с котятами.

Баловство это было, по большому счету: тетрадей в стране тоже был не избыток и народ любые расхватывал, но если небольшую радость можно людям дать практически бесплатно, то почему бы ее и не дать? В типографии с моим мнением согласились и теперь раз в месяц меняли картинки на обложке, причем выбирали как раз «наиболее умильные» — а вот эту, с четырьмя котятами, все равно неделю в месяц делали: уж больно она людям понравилась. Художник, в типографии работающий, уже с полсотни похожих картинок с котятами нарисовал, и, насколько я узнал, дети (девочки все же в основном) буквально охотились в магазинах на новыми обложками… что создавало уже проблемы для студентов: в школах-то общие тетради мало использовались, а на обычных школьных, на двенадцать листов, пока никто картинок не размещал. Хотя вроде и эту проблему страна быстро решала: в Сибири какой-то огромный ЦБК уже заработал и в Горьковской области Зинаида Михайловна «под дополнительную бумагу» уже почти достроила как раз «тетрадную типографию». В Работках: туда бумагу было нетрудно по Волге возить. Конечно, зимой Волга льдом покрывается, но в Мордовщиково (которое все же как раз переобозвали в Навашино после объединения с соседним поселком) уже заканчивали строительство самоходки-ледокола на тысячу тонн груза. И что-то мне подсказывало, что речной ледокол там строили отнюдь не только для перевозки бумаги на будущую тетрадную фабрику…

А у меня в институте к марту закончили решать одну «демонстрационную» задачку для руководства страны, и, после того, как варианты ее решения были представлены в Совмин, Николай Александрович попросил меня лично некоторые вопросы объяснить. Задачка-то была простой, и результаты расчетов лишь подтвердили высказанное еще товарищем Струмилиным мнение о том, что не нужно в стране строить автозаводы для выпуска легковушек мощностью свыше полусотни тысяч машин в год. И это было понятно — после того, как результаты расчетов были переведены в доступную словесную форму, но еще — что лично меня несколько удивило — что никакую конкретную модель легкового автомобиля производить в количествах свыше сотни тысяч в год была «экономически необоснованно». И это при том, что вроде бы выходило, что степень унификации разных моделей автомобилей одного класса должна составлять не менее семидесяти процентов. Но с последним мне помогли разобраться инженеры-технологи с ГАЗа, так что я товарищу Булганину смог все достаточно доходчиво объяснить, а объяснять пришлось потому, что в правительстве решили, что страна остро нуждается в резком увеличении выпуска автомобилей для населения.

— Относительно мощности заводов тут все получается просто: мы взяли статистику по всем автозаводам в США и в капиталистической Европе и выяснили, что никто более мощные заводы себе не строит просто потому, что нигде на более мощный завод не хватает инфраструктуры для работников таких заводов. Да, мы предполагаем, что заводы будут строиться буквально в чистом поле и вся эта инфраструктура будет создаваться одновременно со строительством самого завода. Однако, даже если строить завод на пустом месте, если город строить в расчете тысяч на тридцать-сорок жителей, то расходы на одного жителя в этом случае окажутся почти что вдвое меньше, чем в городе на сто с лишним тысяч населения.

— А если строить заводы в уже существующих больших городах…

— Получится еще дороже, ведь новых работников с семьями все равно нужно будет в городе селить, а перестройка всей необходимой инфраструктуры обойдется куда как дороже, чем создание ее с нуля. Отмечу, что у американцев были возможности, скажем, в Детройте, строить заводы более мощные — но они там просто ставили несколько относительно небольших заводов, а не создавали автогиганты, и причина этого уже иная, как раз касающаяся вопроса, почему не нужно одинаковые модели выпускать огромными партиями.

— Но ведь тот же Форд или Дженерал Моторс…

— Форд произвел чуть больше миллиона легковушек двенадцати разных моделей, а если считать отдельные модификации, то только два автомобиля у них производились больше чем по пятьдесят тысяч в год. У Дженерал Моторс картина выглядит еще забавнее, там пятидесятитысячный рубеж всего одна модель «Шевроле» превзошла. И прошу обратить внимание: в Детройте — только в одном городе — в прошлом году закрылось сразу двадцать четыре автозавода, но ведь еще почти шестьдесят осталось. Но все они были и есть относительно небольшими, и тут вот еще нужно вот на что обратить внимание: у американцев средняя численность рабочих на автозаводе составляет примерно две с половиной тысячи человек, так как больше просто невыгодно на одном заводе держать.

— Ты уверен?

— Я доверяю информации, предоставленной налоговой службой США и особенно доверяю тому, что мне сообщила служба товарища Судоплатова, которая эту информацию собрала и проанализировала. В Европе, правда, картина выглядит несколько иначе, но там свои заморочки, существенно на стоимость продукции влияющие. У американцев этот фактор тоже влияет, там почти треть машин собирается по конкретным заказам покупателей — но это приводит лишь к тому, что на конвейере в машину ставят какие-то отдельные детали, вроде кресел нестандартных или еще каких-то улучшателей, но все равно там конвейер одну модель как правило выдает. А у французов часто утром конвейер одну модель собирает, в обед другую, вечером третью — а все потому, что одинаковые машины в больших количествах людям просто не нужны. Но опять: нет в Европе заводов, выпускающий больше примерно семидесяти тысяч машин в год, а те, которые больше пятидесяти производят, еще с довоенных времен остались и они постепенно объемы производства тоже сокращают.

— Там капитализм, у людей потребности другие…

— А у нас люди что, двухголовые и трехрукие? Люди такие же, и точно так же у них потребности разные. Мы тут посчитали и пришли к выводу, что для СССР оптимальным будет производство базовых моделей автомобилей для населения четырех классов для города и трех для села, и большую часть моделей нужно производить в двух-трех вариантах. Но главным фактором, как мне кажется, является то, что за год, потратив денег вдвое меньше, чем предлагается Госпланом, мы сможем вытроить десять автозаводов, выпускающих по тридцать тысяч машин в год, а потом, лет за пять, на них нарастим выпуск до пятидесяти тысяч в год, практически дополнительных средств в расширение заводов не вкладывая. Точнее, расширять заводы мы сможем уже с получаемой от продажи этих автомобилей выручки, у нас вот тут все расчеты приведены.

— С этого и начинать нужно было. Но, пожалуй, и результаты анализа работы зарубежных заводов очень полезными вышли. А сэкономленные средства… мне тут товарищ Судоплатов говорил, что у тебя в институте на какие-то еще исследования финансирования не хватает, так ты не стесняйся, если деньги потребуются, то…

— Я через Минместпром о потребностях наверх сообщаю.

— Тоже верно, но если вдруг деньги срочно потребуются… надеюсь, ты понял, к кому обращаться. И раз уж ты тут, я вот еще что хотел тебя просчитать попросить…

Результаты моего визита к Булганину оказались довольно интересными. Для Зинаиды Михайловны: вышла директива, согласно которой Минместром РСФСР получил «безусловное право» все сверхплановые доходы направлять на строительство новых предприятий и расширение старых по программам, предлагаемым Институтом автоматизации сельского хозяйства. Формально — для того, чтобы в стране продовольствия больше производилось, а по факту в директиве направленность этих предприятий в сторону сельского хозяйства вообще никак не оговаривалась. И я думал, что столь «нечеткой» директиву сделали с подачи Павла Анатольевича, хотя уверенности в этом у меня не было. А вот уверенность в том, что теперь Зинаида Михайловна с меня не слезет, была. Причем она после первого же разговора с министром возникла: Зинаида Михайловна «попросила» меня заняться именно «соцкультбытом»:

— Мне тут кое-кто кое-что рассказал, и рассказал, что у тебя на это ни времени, ни денег нет. Так вот: я еще с другими товарищами поговорила, и принято решение твоему институту выделить еще сто ставок научных сотрудников. Жилье у тебя в Перевозе для них есть, а мало будет, так еще выстроим. Забираешь — я уже заявки по университетам разослала — десять физиков, сорок математиков, программистов… мало кто у нас их выпускает, но все же получилось из МИФИ шестерых сманить, ну и из нашего университета… тут товарищи из Сарова уперлись, пришлось им четверых из этого выпуска все же отдать. Мне нужно, чтобы через год ты передал на заводы готовые расчеты по тому, как из отечественных деревьев хорошие музыкальные инструменты делать. В первую очередь меня интересуют рояли с пианинами, которые будут в Москве выпускаться, ну и струнные. И если ты еще что-то придумаешь…

— Зинаида Михайловна, я только сказал, что теоретически расчеты по пианинам провести можно, но потребуется очень непростая и кропотливая работа…

— Вот ты новичков на эту работу и поставь. Да, забыла сказать, чтобы им было проще с музыкантами разговаривать, институту твоему еще три «Сокола» выделяется, в апреле уже получишь, а с консерваторией нашей я о консультациях уже договорилась. А чтобы консультироваться проще было, я думаю там неподалеку и небольшую гостиницу для твоих сотрудников организовать.

— Выстроить гостиницу?

— Организовать. Там рядом несколько ведомственных домов сейчас строится, пару квартир под гостиницу заберем и…

— Нет, гостиницу нужно именно выстроить, причем нормальную, с конференц-залом, столовой и прочими прелестями: для такой работы нам не одна консерватория потребуется, придется народ — и не столько музыкантов, сколько физиков и прочих математиков со всей страны к нам приглашать. И лесников, кстати, тоже.

— А ты знаешь, сколько стоит постройка гостиницы первой категории⁈

— Вы, Зинаида Михайловна, не поверите: не знаю.

— Ну да… сделаю вид, что поверю. Тогда так договоримся: деньги я на строительство выделю, но только с выручки от твоей новой книжки. А то мне на тебя даже твои редактора уже жалуются: книжку ты им пообещал…

— Творчество — процесс непредсказуемый.

— Поговори мне еще тут! Они в «Шарлатане» уже анонс сделали, что книжная серия «Библиотечка Шарлатана» твоей книжкой откроется и даже… не иначе как сдуру, просто тебя плохо еще зная, открыли подписку на книжное приложение к журналу. И уже больше трехсот тысяч человек подписалось! А я, тоже сдуру, не иначе, уже договорилась о том, что тираж весь… первый тираж, как раз триста тысяч, в Чехове напечатают и уже бумагу успела туда отгрузить. Так что через неделю книжка чтоб была!

— Вы это серьезно?

— Нет, это я шучу так. А серьезно вот что тебе скажу: я с Ю Ю уже созвонилась, и если книжки через неделю в редакции не окажется, она сюда прилетит и ума тебе вложит. Она сказала, что давно мечтала, но ей раньше товарищ Судоплатов тебя бить не разрешал, а теперь она у него уже не работает… Все понял? Иди и пиши, через неделю встретимся. А я пока подумаю, чем бы тебя еще полезным занять…

По счастью, Зинаида Михайловна согласилась с тем, что до поступления на работу новых сотрудников институт пианинами заниматься не будет, и работа в нем продолжилась «в прежнем режиме». То есть две трети сотрудников занимались — под руководством Вальки — исключительно вопросами сельского хозяйства и они тоже много всякого интересного насчитать успели. К тому же я натравил Вальку на студентов — системных аналитиков, и она им успела несколько интересных задач поставить. Но поставить она их поставила, а вот как их решать– не объяснила. Закономерно не объяснила: от меня она уже узнала, что подобные задачи теоретически решить в принципе можно, а в детали вникать не стала, прекрасно понимая, что ее образования на такое вникание просто не хватит.

Сами студенты тоже понятия не имели, как к подобным задачам вообще подступиться можно — и у меня началось уже настоящее веселье: с ребятами я Валькины задачки разбирал, мы совместными усилиями их разбивали на «блоки», а затем они — уже под руководством сотрудников института автоматизации сельского хозяйства — пытались написать программы, производящие требуемые расчеты. Получалось у них в целом неважно, но какие-то основы подхода к подобным задачкам они уже начали усваивать… не все, но все же… даже не большинство, примерно половина студентов начали понимать, чему же их тут учат. И эта половина кое-что успела для Вальки посчитать.

Вообще-то системный анализ потому и называется системным, что он анализирует систему в целом, а не отдельные ее части. Поэтому и результаты расчетов часто выглядели вообще к сельскому хозяйству не относящимися. На самом-то деле они именно на сельское хозяйство и были ориентированы, но уж очень «опосредовано», и, боюсь, большинству людей выводы, сделанные по результатам анализа всей системы, объяснить было очень непросто. Но кое-кому их и объяснять не пришлось: та же тетка Наталья, когда ей рассказали, что получается, просто приняла информацию к сведению. Конечно, в районе свободных денег было почти нисколько, но она народу сказала, что «по расчетам Шарлатана получается…» — и народ сразу проникся. Причем не только жители Павловского района прониклись, тетка Наталья привлекла на свою сторону самого Аркадия Григорьевича Мордвинова, который в далеком детстве, задолго еще до войны несколько лет прожил в селе с названием «Вареж». Потому что как раз в этом селе тетка решила организовать новенький завод, как раз на берегу залива, формой напоминающего варежку и давшего название селу. Небольшой такой судостроительный заводик…

Понятно, что если бы население района поголовно скинулись и отдали бы все свои сбережения, на завод этих денег не хватило бы, на это можно было разве что проходную завода выстроить, да и то это было неточно: берег у «варежки» был или слишком высокий, оттуда суда на воду спустить было проблематично и его нужно было бы срыть на несколько метров, или наоборот низкий, его в половодье вообще затапливало. Но тетка-то в том числе и с Зинаидой Михайловной общалась периодически и про выделение средства на разработки моего института знала. И вот как раз рабочую силу для строительства она и «организовала». А Аркадий Григорьевич, который до пенсии, на которую он три года назад вышел, занимал должность президента Академии архитектуры СССР, «организовал» команду архитекторов, которые занялись проектированием и самого завода, и рабочего поселка для него.

Колхозники в этом деле проявили просто бешеный энтузиазм, ведь тетка Наталья им рассказала, что «с этими самоходками урожаи в районе вдвое вырастут через пару лет», ссылаясь на результаты Валькиных экспериментов, а завод народ бросился строить сразу после того, как она выбила из Зинаиды Михайловны постановление, что три года все, что будут баржи доставлять, в первую очередь в Павловский район и пойдет. Городской народ в районе тоже некоторый энтузиазм проявил — но тут уж тетка Наталья свой «админресурс» вовсю задействовала, и в ПТУ при Павловском автобусном срочно начали готовить сварщиков, резчиков металла и прочих специалистов для строящегося завода. Уже строящегося: все это уже в апреле случилось. И завод строился не «вообще», а под производство вполне определенных судов: спроектированной в Сормово самоходной баржи грузоподъемностью в тысячу тонн. И в Сормово ее спроектировали «целиком», включая дизельные моторы по триста пятьдесят сил (на баржу-самоходку их по два должно было ставиться). А судном мог управлять экипаж вообще из пяти человек, причем включая отдельного повара. То есть все же кока, который еще на швартовке должен был работать «простым матросом», но в любом случае это было меньше, чем на любом другом речном судне сравнимого размера. И тетка Наталья сама договорилась с сормовцами, чтобы они «слегка доработали» проект, и теперь официально оно могло возить и грузы, которые мочить было нельзя — в расчете, как я понял, на перевозку камышовых пеллет.

Правда, чтобы поля подготовить, расчеты показали, что еще потребуются самосвалы грузоподъемностью от двенадцати до восемнадцати тонн — но это уже я немного сжульничал, засунув в систему характеристики американских тяжелых грузовиков (и имея в виду КАМАЗ), тем более что в Павлово уже для Камышинских автобусов разработали дизель на двести десять сил. И вроде бы автомобилисты (Министерство автомобилестроения) на это клюнули, но тут у меня полной уверенности не было. А тетка Наталья сказала, что камыш в районе они и на «Газонах» прекрасно в поля перевезут…

Про то, что наши автомобилисты все же задумались над производством тяжелых грузовиков, причем именно после того, как «анализ системы» вроде как «показал их необходимость», до меня дошло: я ведь теперь очень многое из того, что о будущем помню, смогу просто в виде «выводов» аналитической программы руководству подсовывать! Вот только что-то помнил я все же не особо и много: для Нади, скрипачке из музыкальной школы, так мелодию и не вспомнил…

Ну не вспомнил, так и не надо: Наташа, недоучившаяся композиторша наша, сама несколько пьес для нее сочинила. И сочиненное народу понравилось: «скрипичные концерты» в Надином исполнении разошлись на пластинках тиражом под полтораста тысяч. Правда, на миньонах, но просто на «гигант» пьес не хватило. Именно Наташиного сочинения, а классики в ее исполнении (в составе «скрипичного квартета все же) два 'гиганта» тоже было издано. И Зинаида Михайловна мне отдельно объяснила, почему заводы Минместпрома именно нашу «самодельную» музыку на пластинках издают:

— Ты же своим музыкантам условия поставил простые: сначала умеренный гонорар, от тиража вообще не зависящий, а потом вообще ничего мы им не платим. И поэтому, в отличие от того же Апрелевского завода, мы, продавая наши пластинки по точно такой же цене, получаем выручки на полтора рубля с пластинки больше. Причем с любой пластинки, хоть с маленькой, хоть с большой. И апрелевцы тоже это уже поняли, просят теперь наши записи им для тиражирования передавать. И теперь, как ты и предупреждал, штатные дармоеды уже завыли — но Пантелеймон Кондратьевич, слава товарищу Сталину, на вой их внимания сам не обращает.

— Что значит «сам»? Какой-то подвох слышу я в ваших словах…

— Не какой-то, а очень конкретный, — рассмеялась остроязычная старушка. — После того, как обнаружилось, что в Саратовском издательстве некоторых авторов печатали за взятки в размерах до трети гонораров, сейчас все издательства — и книжные, и журнальные, и музыкальные — проверяет ОБХСС. И всех жалобщиков Пантелеймон Кондратьевич распорядился тоже сотрудникам ОБХСС тщательно проверить. А еще в распоряжении этом указано, что всех, кто издается в соответствии с «лицензией Шарлатана», проверять не следует, так что мы теперь и на отчислениях от наших самодеятельных авторов и исполнителей немалую копеечку загребаем. Все равно денег на все затеи не хватает, и на твои не хватает, и на прочие… слава богу, головой думать и придумывать всякое ты уже много кого научил.

— Они сами придумывают, я их не учил.

— Ну, придумывают они, допустим, действительно сами, но не бояться свои придумки продвигать ты их своим примером научил. И это замечательно… я еще кое-что у тебя спросить хотела, но это уже на потом отложу. Не время пока тебя лишними мыслями загружать…

Быстро пролетел апрель, а за ним и май. И уже в конце мая пришлось «близко знакомиться» с новыми сотрудниками, приезжающими чуть ли не со всей страны в мой институт. И приезжали не только «физики и математики», Валька себе тоже почти полсотни новых ставок выбила — и обстановка у нас сложилась близкая к критической. Расселить-то поступающих на работу специалистов было несложно, отделочные работы в высотке нашей в жилых помещениях уже закончились — в «крыльях» высотки, а в центральной части они пока еще даже не начинались, так как шло активное строительство высотной части и там было слишком уж шумно и грязно. И дядька Бахтияр еще четыре обычных дома выстроить успел — но люди-то в Пьянский перевоз приехали не только, чтобы жить поближе к природе, но и работать, а с рабочими местами в прежней «школе» было совсем плохо. Я временно реквизировал старое помещение, в котором библиотека поселковая размещалась во Дворце культуры и даже занял почти целиком поселковую школу — но этого было очевидно мало, да и школу осенью в любом случае освобождать придется. Пришлось снова бежать к начальству, после чего я опять выговор от нашей министерши получил, по телефону:

— Вовка, а мне ты сказать не мог, что тебе еще одна школа нужна? Я же тебе русским языком говорила, что теперь у тебя фонды почти неограниченные.

— Фонды — да, но ведь и задачи мне неограниченные руководство страны повадилось ставить. А если эти задачи посчитать, то мне и двух школьных зданий будет маловато, я себе уже другой проект присмотрел, на перспективу. А там… целиком здание за лето точно выстроить не получится, но товарищ Мордвинов предложил за лето только одно крыло выстроить, а остальное уже у следующему лету достроить не спеша. Но в результате там суммы уже такие получаются, что я решил вас до инфаркта все же не доводить.

— Это ты мне говоришь? А кто с твоей подначки аферу на пять миллиардов проворачивал? Но так уж и быть, не буду я пока Ю Ю в гости звать. Пусть девочка сил поднаберется, чтобы тебя, когда потребуется, уже так отметелить… Я вот еще что сказать хочу: книжка твоя уже полностью разошлась, все триста двадцать тысяч экземпляров, а по дополнительной подписке еще будем почти полмиллиона печатать.

— Спасибо, я очень тронут и горд тем, что народ меня так высоко оценил!

— Как был балаболом… я это тебе зачем говорю-то: она по семнадцать рублей продавалась, с каждого экземпляра чистый доход, раз мы гонорары тебе не платим, составляет восемь рублей. А ты говорил, что тебе какие-то там приборы разные нужны — так имей в виду, положенная от дохода половина выручки в фонд твоих хотелок пойдет в валюте, так что можешь при необходимости и к иностранным приборам присматриваться.

— Спасибо, это действительно интересно. Но встречный вопрос: заявки до когда подавать не поздно будет?

— До когда угодно, фонд твой, когда его хочешь тратить, тогда и трать. Ну все, что хотела — сказала, как хотела — обругала. А если еще книжку напишешь, то ты мне ее тоже почитать хотя бы занеси, а то все у нас в министерстве ее прочитали, все хвалят — а за что, я так и не знаю…

Вот не до чего мне сейчас было, так это не до книжек: в новеньком техникуме для обучения программистов начались вступительные экзамены. И Лида, после моих уверений, что она спокойно сможет сдать эти экзамены наравне с выпускниками десятилеток, отправилась их сдавать на двухлетний курс обучения. И она была уже абсолютно уверена, что экзамены она сдаст. Но я-то пока еще не был в этом уверен и, откровенно говоря, меня просто трясло он напряжения. Потому что материал я знал, и знал, что и Лила теперь его знает — но вот достаточно ли будет этих знаний для членов приемной комиссии, было для меня совершенно непонятно. Тем более, что экзамены принимала специально вызванная из Горького команда преподавателей с кафедры Юрия Исааковича, а их особо проинструктировали, чтобы выбирали они только лучших абитуриентов — и выбирать им было из кого: на одно место было подано по пять с лишним заявлений.

Но оказалось, что волновался я все же напрасно: Лида экзамены сдала. Не на отлично, но все же по конкурсу (который оказался даже для меня неожиданно большим) прошла. Это дело мы с ней специально отметили в ресторане: я ее с матерью и братом пригласил в ресторан «Москва» в Горьком. Приглашение такое вызывало у Лидиной матери серьезное такое удивление: она вообще-то знала, кем я работаю, но считала, что покупать четыре билета «туда и обратно» на самолет чтобы просто вкусно поесть все же слишком дорого даже для директора. Но я ей не стал говорить, что билетов я вообще не покупал, а сказал, что «дочь в техникум поступила, причем после семилетки, но наравне с десятиклассниками, а такое не отметить вообще преступление». И мы там вкусно поели, потом по городу прогулялись (оказывается, ни Лида, ни ее семья в городе никогда и не были).

И только когда мы уже обратно летели, Лида (тихонько, чтобы ее мать не услышала) у меня поинтересовалась:

— А ведь если я учиться буду, то маме зарплату отдавать не смогу. Как же ей Сашку-то вытащить?

— Я помогу. Мы поможем. Потому что мы, как я понимаю, будем уже одной семьей. Я ведь не ошибся?

Глава 15

День рождения я поехал праздновать в Кишкино: все же это очень большой семейный праздник был, в этот день трое детей у моих родителей на свет появилось. Сестренкам я накупил кучу подарков, от всякой одежды до полезных в быту вещей, и им очень понравились новенькие велосипеды. Совсем новенькие, так как на Горьковском велосипедном приступили к выпуску новой модели и мне удалось еще из установочной партии их заполучить. В принципе, сам по себе велосипед был все тем же велосипедом, с двумя колесами и педалями — но рама теперь была из какого-то алюминиевого сплава и еще на этом «орленке» поставили восьмискоростную передачу. А еще на велосипедах были установлены фары, работающие от аккумулятора, и аккумуляторы были тоже «местного» производства, правда, я даже не спрашивал, где у нас в области выпускают железо-никелевые батарейки. Но о том, что их производят — знал точно: ребята знакомые из политеха для их зарядки разработали в свое время зарядное устройство, не допускающее перезаряда, и как раз зарядки для этих батареек делались на телевизионном заводе. Я с этими ребятами и познакомился, когда они такую зарядку сделали, причем познакомился, вручая им за это по ордену Шарлатана. Не на саму зарядку, а за то, что они для этой зарядки разработали и внедрили в производство в Шарье мощные тиристоры, на которых, собственно, они всю схему и сделали. Все же выпускаемый теперь в Москве журнал, в котором публиковались зарубежные новости в области электроники (главным образом полупроводниковой), оказался очень полезным: тиристоры янки два года как придумали, а у нас они уже серийно производились, причем уже в Шарье собирались начать выпуск тиристоров, управляющий вообще двигателями локомотивов! А такое, безусловно, ордена заслуживает, и даже не одного, и, похоже, не я один так думал: товарищ Бещев эту семейку (мужа и жену, Николая и Евдокию Коноплянниковых) вообще на орден Ленина вроде уже выдвинул.

Не сразу выдвинул, а после того, как в НИИЖТ железнодорожные специалисты подсчитали, какую экономию электричества даст применение тиристорных схем на локомотивах: сейчас-то мощность регулировалась резисторными схемами и локомотивы просто атмосферу отапливали. А в Горьком уже коммунальщики собрались трамваи и троллейбусы тиристорным управлением двигателями оснастить. Пока, конечно, только собирались — но собирались всерьез: тому же политеху они профинансировали создание группы, которая должна была эти схемы для коммунального транспорта разработать.

Ну а я, пользуясь тем, что разработчики осветительного велоприбора решили использовать для фары сразу восемь батареек по пять ватт-часов, сделал сестренкам и небольшие радиоприемнички для велосипеда, транзисторные. Сами приемники делал, конечно, вообще не я, но во первых в институте у меня и радиолюбителей хватало, а во-вторых, небольшие излучатели звука (динамиками назвать их было бы в корне неверно), помещающиеся вообще в ручки велосипедного руля, разрабатывались по моему техзаданию. И те, которые я сестренкам на велосипеды поставил, как раз техзаданию не соответствовали, и я их прикарманил. То есть сначала все же списал, а потом выкупил в свою пользу (причем честно выкупил, за деньги, из собственной зарплаты).

Излучатели у них получились шикарные, с практически линейной характеристикой по частотам от восемнадцати герц до двадцати двух килогерц — но в борьбе за качество звука ребята сделали излучательную поверхность очень непростой формы, звук направляющей во все стороны — а мне требовалась плоскость, колебания только в одном направлении производящая. Когда я у буржуев работал, купил там по случаю детям забавные игрушки: хитрые «динамики для телефонов». Этот динамик, если его приклеить на любую относительно плоскую поверхность, превращал то, к чему его приклеили, в неплохой громкоговоритель, а приклеивать его можно было хоть к коробке от телевизора, хоть к окну или зеркалу, или к куску фанеры — и с таким можно было хоть на собрании в большом зале аудитории качественное звуковое сопровождение с простого телефона создать. Но то, что мои ребята изготовили, приклеить было нельзя — и они отправились работу переделывать, а у моих сестренок на велосипедах появилась неплохая акустическая система…

Сестренки за последний год сильно вытянулись, ростом уже с Лиду стали. То есть я день рождения праздновать с Лидой в Кишкино приехал, ее мать одну отпустила, причем с ночевкой: двадцать первое пришлось на субботу и мы планировали вернуться в Пьянский Перевоз только в воскресенье вечером. Правда, Лиду мать отпустила все же не со мной, а с Валькой, которая тоже в Кишкино приехала, а туда вообще все двоюродные праздновать тройную днюху собрались. И Маруся, конечно, праздновала со всеми, а еще Чугуновы меня поздравлять приехали. Маринка с детьми, а Вовка один: у него жена с отпрысками в какой-то санаторий на море убыла. Вовка-то тоже убыл, но на мой день рождения все же к нам прилетел. А прилетел один потому что больше билетов на самолет не нашлось…

И подарков мне очень немало обломилось, но все же сестренкам их досталось куда как больше. Однако мне подарки все же были поинтереснее — с точки зрения взрослого мужчины. Правда, Надюха осталась в своем репертуаре и сшила мне новый костюм, причем по какой-то иностранной моде и он мне очень понравился. Причем не фасоном, а цветом: Надюха сшила его из какой-то легкой ткани цвета кофе с молоком, причем молока в кружку явно перебухали. А когда я весь из себя нарядный вышел на публику, оказалось, что и саму ткань наша училка выбрала очень правильно: температура, по ощущениям, на улице едва до двадцати поднялась, но в пиджаке было совершенно не холодно — а вот в доме, где было гораздо теплее, я от жары тоже не страдал.

Но все же сидеть за столом, где собралось больше трех десятков человек, в пиджаке было не очень удобно, так что я его снял и повесил на спинку стула. И Лида вдруг у меня спросила, зачем Надюха такую странную подкладку сшила: на левой поле изнутри на пуговках был пристегнут практически кусок брезента. Надюха услышала и даже открыла рот — но издать звук я ей успел не позволить:

— Ну ты же знаешь, что я еще редактором в журнале подрабатываю, приходится читать рукописей много — и вот чтобы их в руках не таскать и не мусолить, Надюха мне такой пристяжной карман и сделала.

— А почему ты ее Надюхой зовешь? Она же тебя гораздо старше…

Но на этот вопрос ей сама Надюха ответила:

— Так мы же не на работе, это в школе я Надежда Ивановна, а на улице меня даже первоклашки Надюхой кличут. Это у нас тутошнее, Кишкинское. Имен в деревне мало, так каждому чуть не с рождения дают имя, от прочих все же отличное. Дядя Алексей — он с измальства Алексеем был, потому как есть уже у нас и Алеша, и Лешка, тетку Наталью тоже даже муж Наташей не называет. А я вот Надюхой зовусь, и если не в школе меня кто-то Надей или Надеждой назовет, то я и не пойму, что ко мне человек обращается. А вот Вовок у нас получилось двое, потому что Вовка Чугунов вообще из Павлово — и поэтому нашего Вовку все чаще как раз Шарлатаном и называют, его так баба Настя прозвала. А ты чего сидишь-то как не родная, вон, салат себе накладывай, его как раз Вовка наш и придумал, очень вкусный получился. И не смотри, что в миске мало осталось, его тетя Анна небось ведро наготовила, я видела: в холодильнике еще две таких же миски с ним стоит, — и, повернувшись ко мне, добавила: — А вот Лиды у нас в деревне еще не было…

Из подарков самый, что ли, памятный мне сделали мужики из Грудцинской артели имени Чкалова: они преподнесли мне опять зажигалку. Но не просто зажигалку, а пятимиллионную зажигалку, выпущенную артелью, и на корпусе была припаяна маленькая копия ордена Шарлатана. Беря подарок в руки, я снова вспомнил, как в этом доме… то есть в родном доме, который здесь же стоял раньше, я взял в руки ту самую «Зиппо», и у меня буквально горло перехватило от воспоминаний. Но я вдруг понял, что вспоминаю-то не шестидесятипятилетнего старика, а пятилетнего мальчишку, который вдруг понял, что его ожидает — и который все же сумел ход истории немного подправить, так как «прошлая история» ему очень сильно не понравилась. И половину ночи я просто провалялся в кровати, думая о том, сколько же всего мне удалось изменить. А с утра я задумался и о том, как много я изменить не успел. Пока не успел…

Кода мы собрались возвращаться в Перевоз, я посадил за руль Вальку, сказав ей, что мне нужно кое-что обдумать. Просто после подаренной зажигалки я все же довольно многое вспомнил и о «прежней жизни», вспомнил то, о чем, казалось, вообще навек забыл — и теперь меня одолевали мысли о том, как лучшее из моих воспоминаний воплотить в нынешнюю реальность. В основном всякие мелочи, конечно, вспоминались — но ведь и мелочи могут сделать жизнь гораздо приятнее, причем уж точно не одному мне. Однако когда таких мелочей буквально сотни и тысячи, голова просто пухнуть начинает от размышлений о том, как расставить приоритеты в производстве этих… довольно полезных все же мелочей. И, погруженный в эти мысли, я вообще не заметил, как мы доехали.

Хорошо еще, что Валька, подвезя нас к Лидиному дому, громко сказала:

— Все, мы ехали-ехали и приехали, Вовка, вылезай и проводи Лиду до квартиры.

— А ты езжай домой, меня не жди, я сам до своего дома дойду.

— Ага! А кто полный багажник подарков разгружать будет? Лида, ты его все же не очень задерживай: я-то не очень спешу, а вот он…

Наверняка у Вальки какие-то странные мысли появились, и хорошо, что они у Лиды не возникли, так что мы спокойно распрощались после того, как ее мама дверь открыла и я отправился «разгружаться». И разгружался бы я очень долго, но Валька, с которой мы все же жили в соседних квартирах, позвала на подмогу мужа, так что всего за три ходки мы багажник опустошили, просто свалив все подарки на пол в большой комнате. А когда я остался один, я просто плюхнулся в кресло и снова стал перебирать в голове, что и за чем нужно будет сделать. Мысли путались, я испугался, что что-то снова забуду, потому схватил тетрадку и начал все в нее записывать — и просидел с тетрадкой в руках до рассвета. То есть не очень-то и долго, все же «самая короткая ночь года», рассвет уже в три начинается…

Первого июля в Пьянском Перевозе заработал новый, двадцатимегаваттный, энергоблок на поселковой электростанции. Газовый, так что небо он дымом особо не портил. Но вот «избыточное тепло», которого, как бы почти всех тепловых станциях, получалось втрое больше, чем электричества, в теории могло протекающую неподалеку Пьяну вообще вскипятить. Но так как о подготовке этого энергоблока люди заранее знали, а речку кипятить никто не хотел, то и противодействие такому «неэкологичному» случаю было заготовлено, причем тут как раз Валька постаралась. И постаралась она по принципу «раззудись плечо, размахнись рука», из-за чего даже труба электростанции стала шедевром инженерного искусства, так как внутри нее стояли очень непростые теплообменники, а вокруг…

Рядом с поселком за лето было выстроено почти десять гектаров теплиц. В смысле, строились теплицы, там пока только площадку забетонировали и каркасы стальные поставили, но уже все это начали застеклять и обещали, что «до осени все сделают». Конечно, летом теплицам столько тепла с ТЭЦ точно не требовалось, а зимой, даже по самым скромным расчетам, «лишним» теплом с электростанции можно было и пятнадцать гектаров отапливать — но для лета рядом с электростанцией две относительно небольших градирни поставили, а зимой ведь и дома в поселке требовалось отапливать. Так что получилось (согласно отправленному начальству отчету) вроде все очень сбалансировано — а вот как Валька выцыганила из Резниковой деньги на такое очень немаленькое и недешевое строительство, для меня осталось загадкой. Впрочем, и разгадывать ее у меня желания не возникло, потому что «тепличный комбинат института» (так все это сооружение теперь именовалось) мне других забот добавил выше крыши. Ведь чтобы в теплице что-то росло, нужно было, чтобы в ней люди работали, и по составленным двоюродной нормативам людей требовалось немало: на гектар полагалось двенадцать тепличниц. А это — как ни крути, сто двадцать суровых теток, которым, кроме всего прочего, и жить где-то требовалось. Но эта-то проблема в принципе решаемая, однако тетки в подавляющем большинстве своем завели привычку еще и детей рожать, причем еще и не по одному — а детям требовались и сады детские, и школы, и поликлиники. И пионерские лагеря летом, и я уж не знаю что еще. А так как тепличный комбинат официально принадлежал институту, то поселковые власти совершенно справедливо решили, что все перечисленные блага новым работницам институт и предоставить обязан.

В принципе, мне было не жалко, все же я и работал для того, чтобы людям лучше жилось. Но вот где на все нужное людям денег найти, было не совсем понятно. То есть понятно: у меня же специальный фонд был, но вообще-то я рассчитывал на денежки в этом фонде что-то другое выстроить. Однако моего мнения по этому поводу никто спрашивать не стал, и даже Валька, зараза такая, не стала.

Одну проблему получилось решить вообще малой кровью, жалко, что лишь самую несрочную: все же у меня в Ичалках родня была и в сельсовете решили, что «участок Шарлатану под пионерский лагерь выделить будет правильно». А дядька Бахтияр, которому я сказал, что «придется летом пионеров в палатках селить, как на заре пионерии», почесал в затылке, покопался где-то и вытащил проект «типового летнего лагеря на пятьсот школьников». И сказал, что «если ты мне доверяешь»… В общем, он сказал мне достать где-то для лагеря водоочистную систему под названием «Родник» (причем он даже не знал, кто и где такие делает, она в проекте просто указана была), а все остальное он сам сделает — если я его назначу начальником этой стройки. Ну, баба с возу… приказ о назначении я тут же написал и даже отослал его Наташе Резниковой. А Валька сказала, что пока я могу особо насчет жилья для тепличниц не заморачиваться, два павловских автобуса — и она наберет на работу теток из окрестных сел и деревень. Ну, с павловсими автобусостроителями мне вообще труда не составило договориться о выделении мне двух сверхплановых (конечно же, ведь другие даже до ворот завода не выпускали, их прямо на сходе с конвейера забирали) автобусов, причем вообще «по себестоимости». Экономия, конечно, вышла бешеная, я сэкономил по шестьсот рублей на каждом… зато пока мог дома новые не строить.

Соответственно, и детсады, школа и поликлиника слегка отложились, но Валька сказала, что очень ненадолго: тепличницами она набрала выпускниц (прошлогодних и нынешних) сельских школ, а они, в чем Валька была уверена, где-то через годик начнут замуж выходить и детей рожать, так что сильно расслабиться у меня все равно не выйдет. Меня прессинг двоюродной начал уже утомлять, так что я написал простенькую программу… не очень простенькую, месяц на нее потратил, а потом ее в присутствии Вальки и запустил. Программа считала секунд, наверное, пятнадцать, а в результат, выведенный на экран терминала, Валька пялилась минут десять. То есть молча минут десять пялилась, а потом издала странные звуки:

— Ох и не хрена себе! Это что же получается-то?

— Это получается, что ты к следующему апрелю уже вернешь Наташе все деньги, которые на теплицы у нее обманом выцыганила, а на сдачу все, что местные власти от нас требуют, выстроишь. И выстроишь именно ты: я-то тепличниц точно не нанимал и теплицы тоже не я строил. Я даже не думал, что у тебя настолько фантазия разбушуется…

— Ну, во-первых, я деньги не обманом получила… хотя да, получается, что обманом: я Наташе сказала, что все за четыре года окупится, а выходит… Но ты теперь мне за это вообще орден должен: на выручку с тепличного комбината институт теперь столько всего сможет сделать!

— Сколько?

— Ну… я думала, что нам нужно филиал в Прииртышье создать, там же не только почвы другие, там климат тоже совсем не как у нас. А для филиала и люди нужны, которые там работать будут, и вообще… Думаю, года за три на филиал с тепличного комбината я денег и наберу.

— Да уж, время никого не жалеет. Была сестренка двоюродная, которая — когда мы первые двадцать копеек за продажу ежевики на рынке в Ворсме получили, спорила, что мне нужно на две копейки больше дать так как я колючки поднимал, а теперь выросла настоящая чучундра…

— Ты хочешь сказать, что я — крыса⁈

— Нет, упаси господь! Зинаида Михайловна мне сказала, что чучундра — не крыса, а землеройка, а ты как раз в земле все время и роешься.

— Ну, тогда ладно, пусть буду чучундрой.

— А еще чучундра в день жрет втрое больше, чем сама весит — а ты с братом выручкой от теплиц делиться не хочешь.

— Да ты гад, оказывается!

— Нет, но как директор заместителю приказываю: сначала здесь, в Перевозе, для института все необходимое организуй, и только потом в степи заглядываться начинай. И вообще, что-то мне подсказывает, что когда у нас в районе — я про Павловский сейчас говорю — урожаи вдвое вырастут, то ты сможешь деньги на свои развлечения вообще не считать. Вот только я не совсем понял, как ты со своими почвоведами этого добиться все же собираешься, мне кажется, что рубленым камышом мы тут точно не отделаемся. Пойдем, я программку составил, которая в графике и в цвете показывает влияние почти полутора сотен факторов на урожаи. Я-то только красивые пятна на экране вижу, а ты… я тебе покажу, как факторы в схему добавлять или убирать…

Спустя полчаса Валька, уже совершенно спокойная, заявила:

— Выглядит все, конечно, очень интересно. Но боюсь, одна я все нужные исследования не проведу, так что с завтрашнего дня ты всех моих почвоведов будешь учить с этой программой работать.

— У меня что, других дел нет? Да и мониторов таких в институте только два, и оба в других работах очень нужны.

— Ну да, конечно! А как жрать, так ты первый прибегаешь! Сколько тебе нужно будет времени, чтобы в мои лаборатории по паре таких мониторов поставить?

— А не чучундра бы спросила, сколько такой монитор стоит, а потом тихо уползла бы к себе в норку и больше не вякала.

— Я у тебя зам по науке, причем по науке, для института профильной. И мне плевать, сколько мониторы стоят, мне нужно, чтобы такие у каждого почвоведа на столе стояли. Я уже увидела, что с ним за пять минут люди больше анализов проведут, чем за неделю, в распечатках копаясь. И с мониторами мы уже к следующей весне сможем давать полностью обоснованные рекомендации колхозам и совхозам! Так что, братец, изыщи и обеспечь… ну, пожалуйста, ты же все же у нас Шарлатан, ты вообще все можешь… а если ты не достанешь их, то кто?

Вечером, после обдумывания всего сказанного Валькой, я пошел не с Лидой встречаться. То есть я Лиду с собой в гости к Вальке взял, и мы там очень долго беседовали. Не о научных исследованиях, а вообще о жизни… и все же сельском хозяйстве. И Валька жаловалась, что молодежь этим самым сельским хозяйством заниматься совсем не хочет, даже несмотря на то, что очень средний механизатор и живет лучше городского рабочего, и денег куда как больше получает. Ну, если работает хорошо — но столько причин, мешающих ему именно хорошо работать, что у молодых парней вообще желание работать в селе пропадает. Опять же, очень много элементов как раз культуры в селе чаще всего оказываются недоступны…

Провожал я вечером Лиду домой, находясь в настроении не самом веселом: уж больно много мне Валька неприятных вещей рассказала. В Кишкино-то я их почти и не видел, там-то люд рабочий жил — а вот что в простой деревне творилось, вызывало уныние. И Лида уныние это, похоже, уловила: попрощалась со мной довольно холодно у подъезда и бегом к себе по лестнице убежала. Что, естественно, только лишь глубже в тоску меня вогнало…

В Ваде тоже стройка шла невероятными темпами, но стройку у Минместпрома отобрали: ее теперь четыре «оборонных» министерства финансировали. Сразу после того отобрали, как парни в Шарье сумели изготовить на одном крошечном кристалле кремния микросхему, названную пока «однобитным регистром». Если я правильно помнил, что в институте (в прошлой жизни) рассказывалось, то сделали ребята что-то вроде DROM-памяти, и у них эта схема прекрасно работала на частоте до двенадцати мегагерц. Так себе достижение, один бит помешался в корпус размером пять на восемь миллиметров, но кристалл-то в этом корпусе был размером всего миллиметр на полтора — и по моей просьбе ребята сумели в один корпус (правда уже размером шесть на двенадцать) сразу восемь кристалликов разместить. Тоже никакое не чудо технологий… то есть, по нынешним временам, именно чудо — но я им предложил подумать уже о том, чтобы людям не пришлось крошечные вывода под микроскопом паять и все нужные проводочки прямо на поверхности кристалла и разместить. Они подумали, затем написали высокому начальству докладную записку… И теперь в Ваде строился новый корпус «Института полупроводниковой техники» и сразу восемь очень непростых уже заводских корпусов. А Валентина опять ко мне пришла с жалобой: ей денег за второй такой же тепличный комплекс давать никто не захотел, а на электростанции собрались к следующей весне еще один двадцатимегаваттный блок установить…

Валентина Алексеевна пришла жаловаться, а не Валька — то есть замдиректора по науке к директору, и жалобу она тоже принесла официальную, в письменном виде, начинающуюся со слов «Директору ИАСХ Кириллову Владимиру Васильевичу…»

Хорошая жалоба, а по сути очень правильная, вот только я тоже денег на такое строительство ниоткуда вытащить не мог. Так что пока мы решили «побольше заработать на продукции тепличного комбината предстоящей осенью и зимой, а там посмотрим». Да и не мы сами так решили, это нам Наташа Резникова посоветовала. Потому что, по ее словам, «партия и правительство нашло, куда можно потратить выручку Минместпрома», и другого источника финансов нам не видать как своих ушей. Причем, о чем мне уже Зинаида Михайловна сообщила, «фонд хотелок Шарлатана» правительство тоже почти полностью обнулило — а это уже поставило под удар некоторые мои планы. Причем планы, согласованные с Павлом Анатольевичем, и мне ничего не оставалось делать, как к нему уже жаловаться ехать.

Но поехал я к нему не сразу: у меня и в Пьянском Переводе осталось одно незавершенное — и очень важное — дело. Правда, когда мы пришли в поссовет, суровая его председательша, сказав, что «не надо у девочки лишний праздник отнимать, хватит и того, что ты с сестренками свой праздник делишь» и наотрез оказалась сделать такой подарок Лиде. Но Лида, подумав, сказала, что «скорее всего она права, у нас теперь два дня подряд праздниками будут» — и расписались мы уже на следующий день после ее дня рождения.

Опять была куча гостей, снова нам подарков всяких надарили гору. А самый забавный подарок принес дядька Бахтияр, вручив его нам еще в помещении поссовета, где мы брак регистрировали:

— Вот вам, молодые люди, ключи от новой квартиры! Живите там счастливо! Но новоселье у вас будет не раньше второго сентября: квартиру-то мы уже отделали, а вот лифт в доме пока не работает. Так что пока все подарки тебе, Вовка, из Сомова мы в подвал сложили. Но ты в подвал тоже не ходи: они все в ящиках заколоченных стоят.

Мне уже стало интересно, а о Лиде и говорить не приходится — но пришлось терпеть. Но вот самый неожиданный «подарок» мне сделала Зинаида Михайловна, просто позвонив мне по телефону вечером после свадьбы и сообщила, что нашла мне человека на должность ректора учебного института…

Глава 16

Первого сентября Лида пошла учиться: «день знаний» удачно пришелся на понедельник. А в последнее воскресенье лета случился массовый заезд «молодых специалистов» в новые квартиры нашей «высотки»: наконец-то, после двух почти лет строительства «жилой сектор» здания был передан «в эксплуатацию». Но, несмотря на то, что обычно переезд в новую квартиру для людей всегда был очень радостным праздником, тридцать первого августа народ особого энтузиазма не проявлял, так как в предыдущие два дня все измотались вконец: в четверг и в пятницу «переезжали» уже все «новые» отделы моего института. Ведь и школы нужно было не просто освободить, а подготовить к новому учебному году — так что там вкалывали и мужчины, и женщины и вообще работа по переезду закончилась уже ближе к полуночи. Поэтому в воскресенье народ двигался как осенние мухи, и я даже подумывал о том, чтобы для «новоселов» понедельник объявить внеочередным выходным днем, но так как мы с Лидой пока никуда не переезжали, я потратил воскресенье на разные размышления, в некоторой части касающиеся «производственных вопросов», и у меня родилась идея, требующая немедленной проверки. И проверять ее нужно было в коллективе, так что мысль о «лишнем выходном» я все же отбросил. Еще одной причиной того, что мысль эта не реализовалась, стало то, что по понедельникам промтоварные магазины не работали…

Промтоварные магазины не работали по понедельникам, а следовательно, в понедельник люди не могли просто побродить по этим самым магазинам и купить то, что им было нужно — а нужно им было почти всё. Ведь до предоставления им квартир все они или комнату в частном секторе снимали, или жили в общежитии — и вещами, для жизни необходимыми, они не обросли. То есть была у них все же какая-то посуда, одежда-обувь, а вот той же мебели не было, ведь им мебель вообще ставить было некуда. А квартиры-то им выдавали практически пустые! То есть в кухне, кроме плиты (электрической, мы же о безопасности очень сильно заботимся) всем поставили еще по небольшой фанерной тумбочке, куда можно было минимум посуды положить чтобы она не пылилась, еще в квартирах был небольшой встроенный шкаф, куда одежду можно было положить и повесить — и всё. Правда, отдельные товарищи (к сожалению, очень отдельные) озаботились приобретением мебели заранее (договорившись о том, что ее до завершения отделочных работ просто в подвале здания можно будет сложить), но к моему удивлению почти все такие «предусмотрительные» купили какие-то шкафы, комоды и буфеты, а вот кроватями или диванами никто не запасся.

Из-за этого в воскресенье случился локальный праздник у работников мебельного магазина в Арзамасе (в поселке своего такого просто не было), оттуда почти всю мебель мои «новоселы» выгребли и магазин в последний день месяца в полтора раза перевыполнил месячный план по продажам. Но до Арзамаса все же было полсотни километров, да и магазин был, в общем-то, небольшой, так что все покупки были перевезены на пяти грузовиках с Пьянскоперевозской МТС, а это хоть как-то обеспечило от силы десяток новоселов.

Ситуация осложнялась тем, что почти сто двадцать человек, проживавших летом в общежитии нового техникума, должны были эти общежития освободить для «иногородних» студентов — а получилось так, что жилье людям вроде и было предоставлено, а жить им оказалось практически негде, а я этого не предусмотрел. И хорошо еще, что кое-что предусмотрела тетка, работавшая комендантом этого общежития: она успела договориться с руководством пионерского лагеря Арзамасского машзавода и взяла там «напрокат» полторы сотни кроватей. Так что на чем переночевать, у людей уже было, а все остальное…

Но оказалось, что я несколько переоценил «степень возникших проблем»: люди радовались уже тому, что в них вообще нормальное жилье появилось, а «мелкие бытовые неудобства» все они восприняли как очень временные и, по большому счету, внимания на них не обращали. Это я, со своим «опытом из будущего», считал трудности непреодолимыми, а они все это в принципе как трудности не рассматривали. И в понедельник на работу все явились веселыми и довольными. А после того, как я собрал всех сотрудников моего отделения в актовом зале и рассказал им о новой задаче, все радостно и с огромным энтузиазмом бросились ее решать.

Простая была задача: обеспечить в деревнях уровень доступности культуры на «городском» уровне. А в первую очередь нужно было определить, какой части этой самой культуры в деревнях так не хватает, что народ с радостью из деревни валит в города, где уровень комфорта уже жилищного на порядок ниже, чем в современной деревне. Не совсем уж на порядок, но вот по обеспеченности «жилой площадью» хотя бы в Горьковской области разница была в разы: в Горьком, например, на человека сейчас приходилось что-то в районе десяти метров, чуть меньше — а в селах той же Павловской области уже чуть больше двадцати. И ведь почти в каждом деревенском доме сейчас и водопровод был, и канализация… не совсем канализация, но теплый туалет, ванна и септик в огороде, который регулярно очищался (причем бесплатно) местными «энергетиками» «туалетный комфорт» обеспечивал на совершенно городском уровне. Но народ стремился в города, а так как перебраться в город деревенской молодежи было очень непросто, количество добровольцев, стремящихся записаться в армию, просто зашкаливало.

Ведь после армии парень получал паспорт, мог устроиться на работу в любом городе страны, а получив там хоть какое-то жилье (хотя бы и общежитие) — завести семью и в деревню больше не возвращаться. И вот выяснить причины этого «массового движения» было очень интересно, мне интересно — а руководству страны это было уже остро необходимо: население в стране росло, а вот урожаи оставались на прежнем уровне. Вот только урожаи было бы правильнее считать не на гектары, а на количество людей, в поле работающих — а так как это количество сокращалось очень заметными темпами, то почти с той же скоростью сокращались и посевные площади. Официально они вроде и оставались на прежнем уровне, и даже прирастали (за счет восточных степей) но по факту все было очень грустно.

В «этой истории» кое-что не произошло, в частности не случилось «целины». То есть не направили миллионы человек на распашку степей, с которых за несколько лет вообще всю плодородную почву снесло, но все же в Прииртышье новые совхозы появлялись, хотя и не в таких безумных количествах. И в процессе становления этих совхозов руководству страны стало все же понятно, что оттуда зерно стране будет поступать — если всерьез очень недешевой мелиорацией не заняться — примерно раз в три года. А вот даже как эту мелиорацию в степях проводить, пока было непонятно даже специалистам-агрономам, и их опыт и знания в этой области, относящиеся хотя бы к степям Поволжья, оказался совершенно бесполезным. Вот выяснила Валька, что использование суперфосфата в Прииртышье оказывается практически бесполезным, и даже какие-то рекомендации институтские почвоведы выдать успели — но все это требовалось проверить, по крайней мере в течение нескольких лет проверить для получения достоверной информации, а чтобы проверять, нужны были люди. Там, в степных совхозах, в которых села кое-как выстроить успели и где «удобство быта» привлечь могло лишь тех, у кого просто иного выбора не оставалось. Поначалу-то народ туда с радостью вербовался, но хлебнув тамошней жизни, все бросали и возвращались в «условия средней полосы» почти восемьдесят процентов тех, кто клюнул на посулы «счастливой жизни»…

Да и «клюнувших» тоже было на удивление немного, мне Валька сказала, что в полусотне организованных там совхозов с трудом удалось навербовать около трети запланированной численности рабочих, так что в большинстве поселков до половины домов стояли вообще пустыми. И в целом получалось, что некому там было пахать и сеять, но она вообще подозревала, что большая часть из уехавшей туда молодежи рассматривала целинные совхозы как еще один путь переселения из деревень в города, ведь в совхозах-то все считались именно «рабочими», как и на обычных МТС — а работников с МТС на заводы брали с удовольствием, ведь они должны уметь с разными механизмами уже справляться. И шоферами тоже с радостью брали: водителей грузовиков в стране тоже остро не хватало. Конечно, больше их не хватало именно на селе, но и в городах шофера «с опытом работы» всегда «требовались». Конечно, мнение сестренки — это всего лишь ее личное мнение, но выглядело оно вполне обоснованным, и его тоже стоило проверить…

А чтобы все проверить, нужно было перелопать огромное количество информации. И заметная часть такой информации уже имелась даже «на машинном носителе» — далеко не вся, но ведь меня в свое время и учили, как из неполной информации вытаскивать обоснованные заключения — так что работенки тут было и для программистов моих, и для аналитиков. Да и у меня дополнительные поводы появились для беседы с Павлом Анатольевичем, ведь некоторая важная информация была лишь в распоряжении МВД и МГБ…

Но опять, прежде чем ехать в Москву на встречу с министром, мне нужно было и некоторые бытовые вопросы закрыть. Например, тоже новоселье справить. И с новосельем как раз у меня проблем не было, я, по крайней мере, мебелью уже давно запасся, ведь у меня в поселке своя квартира с самого начала была и я ее в целом даже неплохо обставить успел. Так что второго, когда в центральном корпусе запустили «высотные» лифты, мы с Лидой приступили к переезду. Переезду из моей трехкомнатной квартиры в новую восьмикомнатную, а это оказалось сопряжено в серьезными трудностями. И первой трудностью стало то, что Лида, впервые поднявшись на верхний этаж высотки и зайдя в выстроенную для меня квартиру, просто впала в ступор.

В принципе, хотя она с матерью и братом жила в небольшой двухкомнатной квартирке, она знала, что для института квартиры в домах выстроены «большие» и очень порадовалась, когда узнала, что я в трешке живу — но и порадовалась она не столько потому, что она теперь могла в ней жить, а просто «за меня», ведь об этом она узнала задолго до того, как я ей предложение сделал. Но представить себе такую квартиру она просто не могла — а дядька Бахтияр просто целиком верхний этаж под одну квартиру выделил. И в области уже давно сложилась практика, что «пентхаузы» в высотке предоставлялись руководителями основных предприятий городков или рабочих поселков.

Впрочем, со ступором Лида довольно быстро справилась, хотя до следующего воскресенья ходила в состоянии легкой эйфории. А вторая проблема заключалась в том, что сейчас в стране просто не было контор, которые занимались перевозками и разными погрузочно-разгрузочными работами для населения, и если мы с Валькиным мужем и двумя парнями из моего института подаренную мне на свадьбу мебель втащили (на грузовом лифте) без особого труда (а сомовские мебельщики сделали мне в подарок шикарный спальный гарнитур), то перетащить мебель из старой квартиры оказалось очень непросто. В том числе и потому, что четвертого после обеда пошел сильный дождь, а шестого — так вообще весь день ливень шел. Так что с мебелью мы с трудом закончили переноску только в воскресенье, а всякие мелочи (коих тоже у меня накопилось очень немало) мы перетащить полностью не успели. Впрочем, из все же осталось немного, пяток сумок (правда, больших и неудобных, с картонными коробками в стране тоже было крайне неважно), так что в понедельник, после того как занятия в техникуме уже закончились, мы с Лидой пошли снова работать осликами. И часа в четыре с копейками, когда мы уже тащили последние сумки, произошла очень неожиданная для меня встреча.

Вообще-то напоследок мы оставили вещи «самые легкие»: Лида в рюкзаке несла полотенца и кухонную мелочь, а я в двух сделанных из мешков котомках — журналы (те самые «Юные Шарлатаны»). Вообще-то особо легким грузом журналы назвать было бы преувеличением, но я сшил как раз вешающиеся через плечо сумки с широченными лямками, так что в них таскать «бумагу» было не особенно и трудно. Тяжеловато, но, откровенно говоря, в руках их носить было и не так удобно, и гораздо все же тяжелее.

И вот когда мы вышли из подъезда и уже сворачивали на тротуар, идущий в сторону высотки, я буквально краем глаза заметил со свистом опускающуюся мне на голову палку. Блок я поставил вообще не задумываясь, но вместо удара по руке я почувствовал, как эта палка (оказавшаяся, между прочим, штангой для подвешивания гардин) аккуратно ложится мне в полураскрытую ладонь, а очень знакомый и довольно ехидный голос констатировал:

— Не разучился…

Оглядевшись, я едва удержался от смеха: моя благоверная, со здоровенным рюкзаком за плечами, встала в подобие боксерской стойки и сжала кулачки, приготовившись до последнего защищать мужа.

— Лида, спокойно, это свои. Знакомься: Ю Ю, мой учитель по искусству мордобоя без оружия. Ю, какого хрена ты тут делаешь? То есть я хотел спросить, чем я так достал Зинаиду Михайловну, что она тебя все же пригласила?

— Как Ю Ю? — удивилась Лида.

— Вот так. Ю — это у нее имя такое, а Ю — фамилия, смотри не перепутай, — я передразнил свою… бывшую как бы девушку. — А то называть человека по фамилии можно в официальной обстановке, например, товарищ Ю будет правильно. Если без «товарища», например, как у нас говорят «Иванов, выйди из класса», то обращаться нужно по фамилии и имени: «Ю Ю, не разговаривай». А вот в быту нужно называть друзей и знакомых исключительно по имени, и тут перепутать вообще оскорблением считается!

Лида снова впала в ступор, а Ю Ю, довольно хихикнув, сообщила:

— Да, меня Зинаида Михайловна пригласила, мы как раз с ней вместе диссертации защищали. И проделали это очень успешно, между прочим.

— Поздравляю! А… У Зинаиды Михайловны же неоконченное высшее, какая диссертация? И почему вы вместе защищались, ты же в Минске вроде была…

— А в Белоруссии просто никто не знал, что Зинаида Михайловна — министр, вот она и решила там защищаться. Диплом-то она еще вроде году так в пятидесятом получила, а теперь в Минместпроме министр будет уже остепененный. А мне на защите… в общем, решили, что я достойна докторской степени, а у нас там в институте для доктора вакансии не нашлось. А она сказала, что здесь работа как раз для меня есть, вот я и подписала трудовой договор на две ставки.

— И какие же?

— Буду в институте системного анализа начальником первого отдела, с Павлом Анатольевичем вопрос согласован. А по совместительству и ректором поработаю — ты же у нее ректора найти просил?

— Ну… да. Очень рад. А здесь ты что делаешь, я имею в виду у нашего дома, и зачем тебе эта палка?

— Мне сказали, что тебя нужно тут ловить. А палка… хорошая палка, для тренировок подходит — а я в промтоварный по дороге сюда зашла, посмотреть, чем тут торгуют и что из Минска с собой везти надо, а там эту палку продают. Крепления для нее то ли где-то потеряли, то ли сломали — а палка осталась, недорогая…

— А зачем ты Вовку била? — Лида вроде пришла в себя.

— Не била, а просто проверила, не разучился ли он защищаться. Вовка, ты мне спутницу свою представить не хочешь?

— Хочу… просто я несколько растерялся. Это Лида, моя жена.

— Поздравляю! Наконец ты стал нормальным человеком, очень за тебя рада.

— А уж как я за себя рад! А ты… одна?

— Пока да, мне сказали, что дают неделю на обустройство, вот хожу, обустраиваюсь. Пока в гостиницу обустроилась, а квартиру… мне как раз и сказали, что здесь одна освобождается. Но ее я потом посмотрю, это не к спеху. У мужа еще неделя отработки, потом его родители приедут чтобы с детьми помочь при переезде.

— С детьми?

— Да, у нас уже двое. Собственно, и диссертацию я от скуки писала, пока со второй дома сидела.

— Ясно… ты никуда не спешишь? А то давай в гости зайдешь, обсудим жизнь нашу и перспективы…

— Адрес скажи, я как раз сейчас на почту зайти хочу, у меня с мужем переговоры через полчаса заказаны. А потом я, конечно, зайду, есть о чем поговорить…

По дороге домой Лиза молчала, а когда мы, наконец, пришли и избавились от груза, она не выдержала:

— Это кто? И что у тебя с ней было?

— Я же сказал: учитель по мордобою. И ничего у нас с ней не было и быть не могло: она меня много старше.

— Старше? Да она, наверное, младше меня!

— Ага, и в столь юном возрасте диссертацию защитила, как я понял, уже докторскую.

Лила больше вопросов не завала, то есть мне не задавала. А когда Ю Ю все же пришла, она ее чуть ли не с порога озадачила:

— Ю Ю, а сколько тебе лет?

— Что? — но озадаченность на лице моей «бывшей любимой» быстро сменилась широкой улыбкой. — Вообще-то мне уже тридцать, да, Вовка, ты тоже это учти.

— А где вы с ним познакомились? И когда?

— В университете, Вовка тогда на втором курсе учился. А я на первый поступила, чтобы рядом с ним все время быть, мы там вообще влюбленную пару изображали.

— Изображали⁈

— Да. Я должна была большую часть времени рядом с ним находиться, меня назначили его телохранителем, еще я его учила боевым искусствам, чтобы он и сам мог себя в непредвиденной ситуации защитить.

— А… зачем студенту телохранитель?

— Простому студенту телохранитель, конечно, не нужен, а вот Шарлатану…

— А чем же он от других отличался так сильно, что ему аж телохранителя дали?

— Ну тем, что он Шарлатан…

— Я это слово уже много раз слышала, но почему его многие так зовут, все еще не поняла. Парень как парень… хороший, заботливый, добрый…

— Вообще-то в стране немного даже очень хороши парней, получивших в восемь лет орден Ленина, а потом и Звезду Героя труда.

— Вовка что, Герой труда? — Лила это произнесла с таким выражением на лице, что я побоялся, что у нее глаза наружу выпадут.

— Уже дважды… или я что-то пропустила? Ты третью, пока я в Минске сидела, не заработал?

— Нет, так и хожу, как неприкаянный, с двумя.

— Ну ты, парень, и… ты понял, что я хотела сказать. Жене нужно говорить всё!

— Мы только две недели как женаты.

— Целых две недели! Негодяй, зря мне Павел Анатольевич тебя бить запрещал! Черт, теперь мне снова тебя лупить запрещено… Ты что, вообще про свои ордена и медали жене ничего не рассказывал?

— Да как-то случая не было…

— Мерзавец… Лида, я вам сама все расскажу, чуть попозже. И вас научу его лупить, его постоянно бить надо. А у вас тут спортивные залы неплохие, есть где поразмяться. Ладно, не переживайте вы так, Шарлатан — он все же действительно человек не очень мерзкий, есть в нем и хорошее что-то. А теперь давай, Вовка, делом займемся: у тебя программа обучения для института есть готовая?

— И программа обучения, и исследовательская.

— А в исследовательской что?

— Нужно вычленить факторы падения интереса молодежи к работе в деревне, точнее, в сельском хозяйстве.

— А база какая?

— Для начала было бы прекрасно заполучить базу от Министерства обороны по демобилизованным: кто откуда в армию пришел, чем там занимался, куда демобилизовался.

— А они знают куда?

— Знают, они же проезд оплачивают.

— Тоже верно. Но ты представляешь, какого объема архивы придется в машины впихнуть?

— С трудом, но для начала я хочу архивы только по нашей области обработать. А со временем, в целях уточнения тенденций…

— Тенденционный анализ, как ты сам всегда говорил, на ограниченном массиве может дать только… хотя ты прав. Я еще со своими поговорю, в смысле, с белорусами, у них еще и кое-что дополнительно в обработку взять можно, там отдельный учет ведут по месту рождения… Средства на ввод данных у тебя есть?

— Поеду через неделю их у Павла Анатольевича выпрашивать.

— Я с тобой… черт, не смогу, мне же еще семью встречать. А когда и на чем они поедут, я даже не знаю пока, там с билетами все очень непросто.

— Полетят, я тебе свой «Буревестник» для перевозки семьи дам. И полетят когда тебе удобно будет.

— Вот любишь ты, Шарлатан, выпендриваться… но от выпендрежа твоего почему-то людям только польза. В субботу самолет давай, а в воскресенье мы уже все вместе вернемся — и тогда и в Москву вместе поехать сможем. Договорились? Ну, спасибо за чай, я пойду уже дальше обустраиваться.

Высотка как я уже успел выяснить, относилась к жилому фонду моего института, поэтому я для Ю Ю простым приказом выделил квартиру, которую дядька Бахтияр построил этажом ниже моей. То есть он верхние квартиры забавно спланировал: на самом верху была одна, просто огромная, которую он специально для меня и сделал, а ниже на этаже были две квартиры, поменьше моей, всего лишь пятикомнатные, но тоже очень просторные, и Ю Ю с мужем и двумя детьми (а так же с нянькой) там тоже было очень неплохо. Правда, квартира была (как и все остальные в доме) девственно пуста, а с мебелью ее семье переехать сразу не получилось: в самолет смогли только две детские кроватки запихнуть и пару стульев, а все остальное они отправили по железной дороге в контейнере (которые минимум две недели путешествовали), но ни она, ни ее муж — Сергей Тимофеевич — расстраиваться по этому поводу не стали. А я очень порадовался тому, что теперь в городе появился неплохой специалист по полупроводникам: Сергей, как оказалось, работал как раз на заводе, где эти полупроводники и выпускались.

Единственное, что мне пришлось для него автомобиль «добыть», так как работать ему предстояло в Ваде, но это вообще проблемой не стало. А вот в Москве мне все вопросы с Павлом Анатольевичем решить не вышло. То есть для института системного анализа он пообещал в ближайшее время предоставить имеющиеся данные из МВД и даже выделил приличную копеечку для оснащения городских управлений милиции «устройствами для подготовки данных на дискетах», а еще он пообещал связать меня с теми товарищами в Минобороны, которые тоже смогут нужную информацию предоставить. А вот по поводу финансирования «профильных» программ моего института он даже разговаривать отказался. Хотя и тут некоторую помощь все же оказал, выпустив распоряжение о том, что всю выручку с «хозяйственных работ института» институт сам может куда угодно тратить. Впрочем, я думаю, он и понятия не имел, какие «хозяйственные работы» я имею в виду.

А «хозяйство» намечалось очень в финансовом плане интересное. Уже в сентябре были запущены в работу первые секции институтской теплицы, там почти гектар успели засадить разными помидорами с огурцами, и по расчетам Вальки (которую даже я все чаще назвал Валентиной Алексеевной, настолько она важной стала), через месяц каждый квадратный метр теплицы с учетом всех затрат на освещение и отопление, а так же затрат на перевозку урожаев в окрестные города должен был приносить институту рубль. Причем рубль в сутки, а это выглядело весьма занимательно. Так, глядишь, и внешнее финансирование скоро ненужным станет…

Хотя и проблем добавилось: оказалось, что двенадцать тепличниц на гектар не хватает, требуется втрое больше. Потому что пока в них все приходилось вручную делать, ну, почти все — а биологини институтские для повышения урожайности решили атмосферу в теплицах создавать с содержанием углекислого газа в районе одного процента. А из-за этого еще тепличницам нужно было и дыхательные маски выдать, чтобы они все же относительно нормальным воздухом дышали, и после каждого часа работы им дополнительно «легкие проветривать» воздухом с повышенным содержанием кислорода в течение получаса. А всё в теплицах произрастающее вообще относилось к «растением длинного дня», там свет по двадцать два часа в сутки обеспечивался — и столько же времени и люди в них работали (в три смены). В общем, тут забот было море. А вдобавок, после того, как очередную секцию теплицы засаживали растениями и «включали» (а там освещение производилось ксеноновыми лампами), ночь в поселке становилась все более светлой. На первое время пришлось со стороны поселка даже забор поставить высотой почти в пять метров, а на будущее агрономы наши решили хитрую лесополосу высадить (которая лет через десять только вырастет) — но ожидаемые результаты вроде бы все неудобства перевешивали. И народ это понимал, а потому все работали со всем старанием.

И не только в теплицах: в октябре заработал уже и завод, производящий «новые электронные машины». Простенькие: кассетные видеомагнитофоны. Причем эти забавные машинки делались вообще в качестве «отхода производства», но именно они, собственно, и позволяли всю продукцию предприятия удерживать в «цивилизованных рамках». И кассеты тут же начали выпускаться. Честно говоря, я размеры «прежних» не помнил, но ребята сделали что-то визуально очень похожее: габаритом двадцать сантиметров на двенадцать и толщиной в двадцать пять миллиметров. Со стандартной уже (для компьютерных магнитофонов) пленкой шириной в пятнадцать миллиметров. И я уже было обрадовался, что появился у меня еще один источник денежек — но внезапно «сверху» поступило указание производство этих очень нужных стране машинок прекратить. Очень странное указание, и, что было самым паршивым, вышло оно за подписью Пантелеймона Кондратьевича.

Откровенно говоря, я, получив «ценную бумажку» почувствовал, что что-то я в этой жизни не понимаю. Хотя подозрения, откуда у нее ноги растут, у меня появились. Сильные такие подозрения, так что я — просто не зная, с кем еще посоветоваться, пригласил к себе Ю Ю. А после примерно получасового разговора с ней мы встали, быстренько оделись (все же холодно уже было на улице) и, наплевав на все прочие дела, помчались на аэродром. Ведь если не задерживаться, то в Москву мы могли уже часам к двум прилететь, а там…

А там мы должны были разбежаться, каждый разбираться с этим решением должен был с совершенно разными людьми. И с очень разными последствиями…

Глава 17

Конечно, мы не просто так встали и поехали, а сначала позвонили куда надо и о своем визите людей предупредили. Правда, была и в этом мелкая проблема: прямой связи с руководством у меня все же не было, так что позвонили мы в соответствующие… в общем, в секретариаты, но уже в самолете нас настигла простая радиограмма: «Вас встретят на Тушинском аэродроме». И радиограмма слегка напряжение у нас снизила, хотя то, что с нами люди согласились поговорить, вовсе не означало, что мы хоть какого-то результата добьемся. Тем более что адресатам ни я, ни Ю Ю не сообщили о цели таких разговоров, но если я смог объяснить подруге суть проблемы, то, надеюсь, и в Москве меня по крайней мере поймут.

Несколько смущало то, что нас направили именно на Тушинский аэродром: он, в отличие от Центрального, большей частью использовался аэроклубами, а мы специально вылетели в Москву на «Соколе» (самолеты вроде «Буревестника» обычно уже отправляли или во Внуково, или — особенно в последнее время — в Шереметьево), но, возможно, мы просто попали в час пик и для нас подходящего «окна» не нашли. С другой стороны, на Тушинском можно было и сесть относительно незаметно, там толп народа как на Центральном, никогда не было. Впрочем, это было уже и неважно — а когда мы вышли из самолета, то поняли, зачем это было сделано: Ю Ю встречали на «Чайке», причем, насколько я успел заметить, на личной «Чайке» товарища министра. Ну а мне подали простую «Волгу», и, после того, как я аккуратно запихнул в багажник привезенный с собой «образец продукции завода», меня очень не спеша повезли в нужное мне место. Именно не спеша: встречавший меня товарищ сказал, что меня ожидают к двум часам, а мы с аэродрома выехали в пятнадцать минут второго…

Все же встречаются настолько профессиональные шоферы: к знакомому зеленому домику мы подъехали без пяти два. А в два ровно хозяин дома поприветствовал меня в знакомой уже столовой:

— Добрый день, надеюсь, вы не откажетесь пообедать со мной. И пока накрывают, расскажите, что же заставило столь шустрого молодого человека так срочно приехать к старику-пенсионеру в гости?

— Утром ко мне пришло указание от Пантелеймона Кондратьевича о необходимости немедленно прекратить производство очень нужного, как я считаю, устройства.

— А почему вы приехали ко мне, а не к Пантелеймону Кондратьевичу? Ведь если это указание дал он…

— Указание дал не он, он его только подписал. Я более чем уверен, что он даже не знает, что именно он подписывает. Но у него дел все же много, ему вникать в тонкости просто некогда.

— А у меня, вы считаете, времени много, да и дел у меня совсем не осталось, так? Но в любом случае я на решения товарища Пономаренко повлиять не могу.

— Строго формально — да, не можете. Но ваш авторитет в любом случае настолько высок, что…

— Я не могу влиять на принимаемые им решения.

— А я и не прошу как-то влиять. Но если вы ему просто скажете, что вопрос все же стоит изучить немного поглубже… Я не просто думаю, я уверен, что ему указание на подпись подсунули тайные троцкисты, и сейчас, надеюсь, Павел Анатольевич уже готов заняться выяснением вопроса, кто именно это сделал.

— А что дает вам такую уверенность? И почему вы считаете, что товарищ Судоплатов начнет поиск авторов этого указания?

— Математика, простая математика. Анализ текста указания с вероятностью более девяноста процентов показывает, что обоснования, приведшие к его написанию, соответствовали троцкистким установкам на развязывание мировой революции — а, по сути, на формирование системы, в которой управление всем миром передается еврейским банкирам…

— Мне уже некоторые товарищи говорили, что у вас отношение к евреям… довольно негативное.

— Ну да, я их терпеть ненавижу, поэтому и Косберга заставил стать главным конструктором ракетных двигателей, и для Зельдовича с Харитоном программы расчетные, с помощью которых они бомбу просчитывали, писал… А сейчас речь идет именно о банкирах, которые раньше финансировали деятельность Троцкого, а теперь финансируют… кого-то другого, и вот Павел Анатольевич и будет выяснять, кого именно.

— Интересно, что же это за указание такой… настолько троцкистское?

— Вот, читайте, — я протянул Сталину лист бумаги.

— «Немедленно прекратить производство видеомагнитофонов, линию по производству ликвидировать, оборудование передать на профильные заводы МРП». Не вижу, что же тут именно троцкистского, пояснить можете?

— Для этого и приехал. И начну со второго пункта: вообще-то новые видеомагнитофоны являются буквально отходом производства магнитофонов для вычислительных машин, но для ЭВМ их потребность составляет сотню-другую в год, а только оснастка для изготовления магнитных головок для таких устройств стоит около шестидесяти миллионов.

— Ого!

— Два «ого», эта оснастка позволяет таких головок изготавливать от двадцати тысяч в год, а при некоторой относительно недорогой доработке мы на заводе сможем и сотню тысяч в год делать даже при односменной работе. Так что сейчас, если производить только магнитофоны для вычислительных машин, один стране обойдется тысяч в восемьдесят — это с учетом амортизации оборудования, конечно, а если выпускать двадцать тысяч устройств, то магнитофон для ЭВМ будет строить в пределах пятнадцати тысяч.

— Да, разница заметная…

— А вот магнитофон, который мы назвали «бытовым», будет стоить не дороже десяти тысяч.

— Мне не кажется, что по такой цене его люди будут приобретать.

— Еще как будут! Если к нему добавить небольшой антенный усилитель, который, между прочим, уже несколько лет эксплуатируется в моей родной деревне… нет, я к этому вообще отношения не имею, этим мой двоюродный братец занимался, так вот: с этого магнитофона можно будет обеспечить уверенным телевизионным сигналом любую глухую деревню. И раз уж телевизоры за две тысячи в стране люди буквально в драку расхватывают, то деревне на такой агрегат скинуться, чтобы телевизоры дома смотреть, вообще расходом никому не покажется.

— Ну, в принципе верно.

— Я уже не говорю, что это лишних двести миллионов для нашей торговли, но ведь в указании русскими буквами написано «линию ликвидировать», то есть кто-то, причем знающий, что там делаются устройства для нашей самой лучшей в мире вычислительной техники, очень хочет нас этой техники лишить. Но писать в указе «прекратить производство важнейшей оборонной продукции» как-то некузяво, так что в обосновании, которое было подсунуто товарищу Пономаренко, было написано что-то явно другое.

— И вы знаете что именно?

— Догадываюсь. Точнее, средствами системного анализа с вероятностью свыше девяноста пяти процентов могу сказать, что там было.

— С интересом послушаю ваши… доводы.

— Указание прислал мне товарищ Пономаренко, который работает Генсеком партии. А партия у нас занимается идеологией, поэтому обоснования были с высокой степенью вероятности именно идеологическими. Наиболее вероятный сценарий — запрет обосновывался на том, что наши граждане будут, используя эти устройства, смотреть зарубежные и строго антисоветские фильмы, а так же предаваться разврату. Такое обоснование Пантелеймон Кондратьевич наверняка сочтет весьма вескими, а о производстве устройств для вычислительных машин он просто не в курсе.

— А вы считаете…

— Это результат работы аналитический программ, и это, по результатам расчета, является наиболее вероятной версией. Я думаю, что если вы просто позвоните Пантелеймону Кондратьевичу и спросите его о том, на основании каких обоснований он выпустил этот указ…

— Вы кушайте, кушайте… а я сейчас вернусь.

Я, говоря все это Иосифу Виссарионовичу, откровенно блефовал: у меня пока и программ для столь глубокого анализа не было, и в базах данных нужная для проведения анализа информация пока что отсутствовала. Но я неплохо помнил «идеологические обоснования», из-за которых в «моем прежнем СССР» велась тихая, но яростная борьба с видеомагнитофонами, и был уверен, что и сейчас ничего нового придумать не смогли. И минут через десять убедился в том, что я не ошибся:

— Пантелеймон Кондратьевич сказал, что вы к нему, и в секретариат ЦК тоже, с этим вопросом не обращались, но ваши выводы оказались в целом верными. Мы думаем… это указание можете повесить на гвоздик сами знаете где, а Павел Анатольевич сказал, что вопросом он уже занимается. И мы думаем, что если ваши аналитические программы в состоянии настолько глубоко анализировать даже самые, казалось бы, безобидные тексты, то мы должны их применять гораздо шире, особенно в службе товарища Судоплатова, вы не находите?

— Нахожу, но есть определенные ограничения. Прежде всего то, что для получения подобных результатов нужно правильно поставить задачу, а пока это могут сделать всего два человека: я и товарищ Ю.

— Помню-помню, — широко улыбнулся Иосиф Виссарионович, — это ведь ваша подруга… бывшая, так?

— Это моя бывшая телохранительница, а сейчас она доктор физматнаук и ректор института, в котором обучают будущих системных аналитиков.

— Я знаю, просто… она как раз и говорила, что именно вы ее научили системному анализу, основам этой, как я вижу, очень непростой и очень нужной нам науки. И, несмотря на это, она много лет просто мечтала вас избить до полусмерти… а сейчас, гляжу, вы с ней все же нашли общий язык, и это радует.

— Ну… да, но есть еще две причины, по которым такой системный анализ мы пока широко применять не в состоянии. Недостаток людей, способных задачу поставить — это проблема, которая уже решается. Но еще у нас недостаток данных для обработки, и, со стыдом должен признать, у нас просто нет программ, которые могут анализировать такую информацию на должную глубину. Я использовал программу, скажем, экспериментальную, которая очень малое количество информации в состоянии обработать, и эта информация была, во-первых, на русском языке. А во-вторых, некоторые промежуточные ее выводы и все же анализировал… своим умом, на основании моего прежнего опыта. И я очень рад, что у меня голова все же еще варит.

— То есть… Вы хотите сказать, что подобные анализы для… для разведывательных целей мы делать не можем?

— Пока не можем. Чтобы проводить такой анализ массово… у американцев это называется словом OSInt, то есть Open Source Intelligence, ведется вообще полностью вручную, и в этом задействовано много тысяч человек — но они до сих пор не в курсе, что по вычислительной технике мы обошли их уже на десяток лет. И очень много чего другого не знают. Я сейчас знаю, как должны работать программы, которые необходимо разработать, знаю, какие специалисты для их разработки потребуются — а это не только и даже не столько программисты, сколько лингвисты, психологи, просто математики и еще десятки специалистов из других областей, по сути, нам нужны люди, знающие, причем глубоко знающие, любую предметную область. Для анализа, скажем, возможностей противника в металлургии потребуются квалифицированные металлурги…

— Я понял. И понял на что вы намекаете. Завтра… нет, в среду я поговорю об этом с Николаем Александровичем, и, надеюсь, ваши неуемные аппетиты мы постараемся утолить… Шарлатан, ты мне все же вот что скажи: ты уверен, что сможешь все это сделать хотя бы в ближайшие лет десять? А то ты как плавно и незаметно подводишь… твоя беда в том, что ты подводишь человека к нужным мыслям незаметно, и многие необходимого просто не замечают. Даже я не сразу понял… Ты на будущее учти: мне… лучше все же товарищам Булганину и Пономаренко ты сразу открытым текстом все говори, уж Пантелеймона Кондратьевича ты можешь точно не стесняться, он все же к тебе относится… в целом положительно. Но я все же думаю, что институт… учебный, лучше все же поближе к Павлу Анатольевичу перенести.

— Хуже, за ним буржуи очень внимательно присматривают. Мы ему готовых специалистов отправлять будем, а где их готовят — кому какое дело? И опять же, мы ведь просто с информацией работаем, которая хранится внутри вычислительных машин. А так как мы уже довольно много этих машин объединили в сеть, то вообще безразлично, где именно ее обрабатывают.

— Ты сейчас хоть приблизительно можешь сказать, сколько на все это тебе денег потребуется… хотя бы в этом году?

— В этом году уже нисколько, а вот в следующем… думаю, не очень много, миллиардов в пять надеюсь уложиться.

— Как там у вас в Минместпроме говорить принято, а личико у тебя не треснет?

— Нет. Просто нам потребуется в любом случае… я имею в виде Советскому Союзу потребуется вытроить еще несколько заводов по производству вычислительных машин, хотя бы маленьких, для ввода информации — ведь информации-то нам нужны будут буквально гигабайты!

— Опять новое слово, но я понял.

— И это будут траты разовые, а вот потом…

— Да понял я, понял. Ты все же как-нибудь на досуге потрать немного времени, распиши мне свои планы так, чтобы даже я понял… куда тебя с твоими запросами посылать. Как обед, понравился?

— Очень. Правда, что я ел, я так и не понял — я вообще на это внимания не обратил, но вот из-за стола выхожу очень довольным.

— Все такой же бессовестный нахал… Спасибо, что навестил! И да, если тебя товарищ Пономаренко даже обложит, ты на него не обижайся, у него работа просто нервная…

— Да, Иосиф Виссарионович, я вам в подарок от заводчан такой видеомагнитофон привез, очень удобная штука: если вы хотите какую-то программу посмотреть, а вы знаете, что будете заняты в это время, то просто на нем указываете, когда программа начнется — и вам ее машинка запишет, вы ее и потом посмотреть сможете. Там все просто делается, ее разрабатывали чтобы любой юный пионер в глухой деревне магнитофоном пользоваться мог.

— Да? Ну давай, показывай, как там что делать нужно…

На аэродром я вернулся часам к шести и еще полтора часа прождал возвращения Ю Ю. А уже в самолете она сказала:

— Ты, конечно, Шарлатан, но мы вроде победили. И я даже теперь не буду хотеть тебя побить больно: за то, что ты выдумал, Павел Анатольевич мне «Красную Звезду» пообещал. Еще пообещал, правда, на следующий год мне студентов больше сотни прислать, но с этим я справлюсь, с твоей помощью, конечно. А ты мне вот что расскажи: как ты вообще вычислил этих троцкистов? Мне интересно: ты понял, Павел Анатольевич тоже понял, одна я тут сижу как дура.

— Объясню. А ты мне в отместку вот какую тайну раскрой: почему ты, замуж выйдя, фамилию на мужнюю не поменяла?

— Да уж, хоть ты и практически гений, но как был болваном, так и остался. Ну сам подумай: сейчас я Ю Ю и никто мое имя с фамилией не перепутает. А если бы фамилию поменяла, то как бы меня называли? Овчинникова Ю или Ю Овчинникова? И то, и другое просто звучит по-дурацки… Ладно, я тебе свой секрет раскрыла, теперь твоя очередь. Я слушаю, приступай…

За час рассказать про все прелести OSInt — задача непосильная, так что я ограничился анекдотом. И когда я произнес «Косой, отдай корову», Ю Ю улыбнулась и заметила:

— Остается лишь выяснить, почему в данном случае круглое — значит оранжевое. Вся информация из военкоматов области, причем и нашей, и Московской, нам поступит уже до конца года, а из Белоруссии мне пообещали ее до конца февраля прислать. Только я не уверена, что наша область хоть в какой-то степени показательной может стать.

— Поясни свою мысль.

— Тут и пояснять нечего. Студенты по моему поручению статистику кое-какую собрали, и теперь я знаю, что в Горьковской области, кстати единственной из всех проверенных, сельское население не уменьшается, а растет.

— Ты думаешь, что открыла что-то новенькое? Это-то известно, но меня интересует не сельское население вообще, а количество людей, работающих в сельском хозяйстве. А то, что у нас народ в целом из городов в деревни переселяется, ты из дому не выходя узнать можешь, просто в окошко глядя: в Перевозе-то у нас, который именно сельский поселок, сейчас, поди, больше половины жителей из городов разных переехали…

Перед Новым годом редакция «Шарлатана» меня очень порадовала: они «научились» в типографию передавать уже готовые пленки для печати на офсетных машинах. Программу, с помощью которой с использованием растрового графического дисплея можно было сверстать страницу книги (или журнала, что было совершенно безразлично) разработали в университете на кафедре у Неймарка, там разрешение экрана позволяло показывать текст, набираемый почти любым шрифтом с разрешением в четверть миллиметра. Но это особо и не требовалось, главное, что программа сама строки выравнивала и оставляла места для картинок, если таковые предполагались (картинки пока отдельно вклеивали, уже на готовых пленках), а затем эти подготовленные страницы переносились непосредственно с вычислительной машины на пленку с помощью очень непростого устройства (которое, между прочим, обошлось почти в сотню тысяч рублей, и это не учитывая затрат на его разработку): с помощью синих светодиодов и очень непростой оптики формировалась растровая картинка строки (части строки, высотой около двух миллиметров) изображение переносилось непосредственно на фотопленку, а очень непростая механика эту пленку аккуратно двигала так, что в результате примерно за полминуты отпечатывалась страница формата А4. Причем машина еще и сама пленку из пачки в тракт машины подкладывала, так что автоматизация была практически полная.

Я конечно, поинтересовался, почем пленка (там какая-то хитрая была, очень мелкозернистая), меня, конечно, послали в довольно интересном направлении — но все же сообщили, что если цену аппарата не учитывать, то стоимость подготовки всего номера сократилась почти что вчетверо, а каждый номер теперь готовился (именно в редакции) всего за два дня. А в остальное время люди занимались версткой книг серии «Библиотечка Шарлатана», которые тоже по две в месяц выходили.

Но техническая сторона дела меня, конечно, порадовала — однако не так сильно, как то, что теперь книги печатались уже в восьми разных типографиях по всей стране. И печаталась уже не только «шарлатанская» серия отечественной фантастики, но и новая, названная скромно «Воспоминания о будущем». Вообще-то это название я придумал, в разговоре с кем-то из руководства, когда предложил разным известным товарищам описать в художественной форме, что они делают и что в результате должно у них получиться. Но я ляпнул — и забыл, а вот в редакции не забыли, и первая книга серии была написана наркомом Тевосяном (именно наркомом, он с книге свое прошлое — а в основном, конечно, прошлое советской черной металлургии — описал). Понятно, что металлургия — это именно то, о чем люди больше всего в жизни знать хотели, но книжку, изначально выпущенную тиражом в двести тысяч, пришлось три раза допечатывать, а после выхода второй книги, написанной кем-то из учеников Рамзина, и посвященной Таганрогскому котельному заводу (с изрядной долей «технической фантазии, в ней говорилось, что на заводе собираются сделать до восьмидесятого года) на серию набралось порядка четырехсот пятидесяти тысяч подписчиков. Еще одну книжку написал лично товарищ Бещев (и, судя по собираемой в школах статистике, в следующем году конкурс в железнодорожные институты побьет все рекорды), и теперь в редакции такую литературу внимательно читало уже полтора десятка человек: в отличие от прочей литературы эти книги нужно было и через первые отделы все же пропустить, так что штат редакции увеличился на десяток 'товарищей в штатском». Но руководство министерства Павла Анатольевича «структуру редакции» не порушило, к нам и оттуда «зеленую молодежь» прислали, то есть парней и девушек лет так до двадцати пяти.

Сейчас редакция занялась подготовкой третьей серии «приложений к Юному Шарлатану», которую они решили назвать «Мы — советские люди», в которой они предполагали издавать чисто художественные произведения за авторством рабочих и крестьян, но я запретил. То есть не серию готовить запретил, а название серии — уж больно оно было пафосным. Да и творения пролетариев и колхозников все же в большинстве своем особого интереса у людей вызвать не могли (а если говорить не вежливо, а как есть, то были полным отстоем). То есть и среди них, в огромном количестве в редакцию присылаемых, кое-что приличное все же проскальзывало, но даже проскользнутое было лишь демонстрацией того, что и в простом народе таланты рождаются, но их все равно нужно было еще учить и воспитывать…

По этому поводу лучше всего выразилась Варя Халтурина:

— Вот к чему приводит всеобщая грамотность!

— И к чему? — решил уточнить я, так как она сама мысль свою развивать не стала.

— Вот ко всему этому, — она показала рукой на сидящих рядом за столами сотрудников. — три десятка людей с высшим образованием вынуждены целыми рабочими днями читать всякую макулатуру. Я понимаю, работа эта тоже нужная, но… Шарлатан, есть мнение, что нам сюда нужно доставлять творения непризнанных гениев с образованием не ниже техникумов. Грамотно писать… относительно грамотно писать и их, конечно, еще в школе научили, но вот грамотно свои мысли излагать люди обучаются, в разные науки все же несколько больше углубляясь. Причем — я по своему опыту могу судить — абсолютно безразлично, какую науку человек изучает, а вот сколько времени человек вообще учится… я не второгодников, конечно, имею в виду — это имеет решающее значение.

— А что с остальными гениальными творениями делать?

— Я бы пригласила пионеров-добровольцев, но и сама понимаю, что это будет садизмом и издевательством над детишками. Так что вижу только один вариант: сразу отправлять в печку. Даже в макулатуру это не годится, а вдруг в пункте приема макулатуры человек случайно страничку этого писева прочитает — а отвечать за ущерб его психическому здоровью нам ведь придется. Так что только печь! Причем даже не читая туда все отправлять.

— А как ты узнаешь, что писал простой пролетарий или колхозник?

— Тоже мне, главред! Мы уже год как требуем от авторов на первой странице рукописи указывать полностью кроме фамилии, имени и отчества место и срок обучения. То есть после того парня, которого я отредактировала, мы такую анкету обязательной сделали.

— А если снова такой же гений попадется?

— Да и плевать! Мы-то поначалу думали, что едва на ежемесячные выпуски приличной фантастики наберем, а теперь в еженедельный с трудом выбираем самое лучшее. Не поверишь: мы сейчас полностью удовлетворяем запросы на такие произведения и «Знанию-силе», и «Технике-молодежи», причем они то, что мы им присылаем, даже не читают, сразу в номер отправляют — а ведь им мы подбираем произведения по размеру только. Сейчас уже из «Науки и жизни» товарищи приехали, у них, конечно, запросы посложнее, но ведь мы и им все нужное дадим, себя вообще не обделив!

— То есть у нас произведений больше, чем мы напечатать в состоянии?

— Ну да, и я уж не знаю, что с ними делать: выкидывать жалко, все же вещь очень неплохие, а пристроить некуда.

— А с типографиями у нас…

— Хорошо у нас с типографиями.

— Варя, ты же зам главного редактора.

— Ага, у нас таких вон, уже восемь человек.

— А ты не говори, что вас восемь. Иди в обком… комсомола все же, потом слетай в Харьков к Кирееву и там с народом поговори. И запусти новые книжные серии, скажем, «библиотечка советской фантастики» — и туда все непоместившиеся в журнал рассказы и сливай. А то, что не влезает уже в приложения, то есть крупную форму, отдавай в аналогичную книжную серию. Только эти серии уже пусть не подписными будут.

— Почему?

— Потому что я вас знаю.

— И что?

— В подписку вы же лучшие вещи отбираете, и люди должны это знать. То есть люди это не сразу поймут, но когда поймут, то число подписчиков падать у нас не будет, а это важно, на выручку с подписки ведь не только редакция живет, но и многие комсомольские проекты в области ведутся.

— И сколько мы тебе с выручки отдавать после этого будем?

— Варя, у меня средства вообще-то из бюджета идут, я тут только о комсомоле беспокоюсь.

— Извини, я о другом думала… в ты знаешь, в этом что-то есть! Ты в Харьков позвонить можешь? Ты же с Киреевым вроде хорошо знаком, а я там вообще никого…

— К Зинаиде Михайловне с этим вопросом, она с Киреевым все быстрее обговорит. А у меня, ты уж извини, и других дел по горло…

Дел у меня было на самом деле очень много, и не только на работе. Лиду я все же к вступительным экзаменам в техникум натаскал, но знания у нее получились не систематические, и учиться ей оказалось не очень просто. И теперь она очень боялась, что в зимнюю сессию она математику может вообще завалить — так что каждый вечер мы с ней и этим занимались. Обычно занимались так: когда я приходил с работы, она уже готовила очередные вопросы по какому-то непонятному ей разделу, и мы с ней тему максимально глубоко разбирали. Упорная мне жена попалась, она всегда из меня вымучивала знания до тех пор, пока сама в теме разбираться не начинала — а на следующий день после учебы она ее и самостоятельно прорабатывала, чтобы убедиться в своих знаниях.

Но двадцать шестого декабря я ни на работе ничего не сделал, и дома с женой наукой заняться не вышло: вся страна буквально с ума сошла и вообще, мне кажется, никто не работал. То есть все же люди работали, особенно на «производствах непрерывного цикла», но и там все шло как-то странно. Людям вообще не до работы было, и я их понимал — хотя в своей жизни это уже второй раз переживал: в СССР запустили человека в космос! И это действительно было важно для каждого советского человека. Ну, почти для каждого…

Глава 18

Полет советского человека в космос меня почти не взволновал, я отнесся к этому примерно так же, как наши люди относились к полетам людей в космос в двадцатых годах следующего века — то есть почти никак. Правда, меня несколько удивило, что в газетной заметке, посвященной этому полету, на следующий день было сказано, что «корабль-спутник с человеком на борту весил на стартовой позиции почти восемь тонн» — но мало ли чего в газетах пишут. Но народ в основной свое массе радовался, и мне мама потом сказала, что народ радовался даже сильнее, чем когда по радио объявили о нашей победе в войне.

Но радовались уж точно не «все советские люди». Все же руководство страны в целом и Пантелеймон Кондратьевич в частности в пропаганду очень неплохо играть умели, и буквально на следующий день (что меня поразило буквально до глубины души) во всех газетных ларьках Горького (а мне сказали, что и почти везде в соседних областях) на прилавки выложили мою книгу, причем это было уж точно не первое ее издание: и обложка была другая, и… в общем, другая книжка. А в течение недели эту книгу выпустили сразу в четырех издательствах, причем Саратовское ее напечатало в специальном «библиотечном» варианте, на более толстой (и, вероятно, более прочной) бумаге и обложка там была из толстого ламинированного картона, а не коленкоровая. Кирпич получился тот еще — но это оказалось лишь началом: следом издательства начали выдавать в торговлю кучу других книг по космической тематике и по всему, что хоть каким-то боком космоса касалось. У нас все же для серии «Воспоминания о будущем» довольно много книг подготовить успели — и специальным указом редакция сразу два десятка готовых к печати (то есть уже с пленками для офсетных машин) книг передала «на сторону». И их уже начали (очень много где одновременно) издавать в новой серии (пока неподписной) под названием «Советский космос», правда, все же везде указывалось, что «издание подготовлено редакцией журнала 'Юный Шарлатан», что работников редакции несколько примирило с суровой действительностью. И в этой серии в Горьком напечатали только одну книгу (за авторством Вовки Чугунова под псевдонимом «В. Железкин») с названием «Становление ракетостроителя». Про космос в книге не было ни слова, а вот про ракеты расписывалось все очень подробно. Все же профессионал — он профессионал и есть: Вовка для «юных пионеров» все, начиная с разработки противотанковых управляемых ракет расписал очень доходчиво и с мельчайшими деталями, при этом не написав ни слова правды. Ю Ю, книжку прочитав, мне сказала:

— Зря товарищ Чугунов в конструктора авиатехники пошел, ему бы дезинформатором в нашу контору пойти, так цены бы ему не было…

Еще, правда уже непосредственно в Ветлуге, в заводской типографии, напечатали Маринкину книжку под скромным названием «Реактивное сердце». Все же девочка до старости остается в душе девочкой, и в книге больше писалось о людях, которые конструировали ее очень непростые железки, об их заботах, о жизни, о том, как люди отдыхают после тяжких трудов. И о том, как эти люли, отпахав полные смены (а часто и на сверхурочные оставаясь при необходимости) по собственной инициативе сами выстроили в Ветлуге новый пластиночный завод и сами же все станки для него изготовили. Эту историю я уже от нее слышал, и от Зинаиды Михайловны тоже слышал — но Маринка сумела ее изложить так, что буквально гордость за людей, это совершивших, каждого читателя накрывала. Точнее, все же почти каждого: чтобы издать все книги по ракетно-космической и смежной тематике, издательства (по прямому указанию партийного руководства) «отложили» (а в министерстве поговаривали, что вообще отменили) издание почти сотни других книг советских авторов в тематике «социалистического реализма». Сразу после наступления нового, пятьдесят девятого года отложили, а сколько еще за год «отложат», было даже предсказать сложно, но Вера мне успела позвонить и пожаловаться, что нашу редакцию «озаботили» подготовкой еще сотни произведений по разным «передовым технологиям».

— И что вызывает у тебя такое сильное недовольство? — решил уточнить у нее я.

— А то, что мы подготовили, причем на весь следующий год, два десятка книг — и у нас их все забрали в другие издательства. А наплыва авторов крупной формы я не замечаю. Слушай, Вовка, может, ты еще пару книжек для родной редакции напишешь?

— Вот прям щяз все брошу и кинусь писать! Вера, ты ведь и сама девочка грамотная, буквочки нарисовать в состоянии. И даже составлять из буквочек слова неплохо умеешь.

— Но придумывать-то, о чем писать, я не умею!

— Умеешь-умеешь, не прибедняйся.

— Я тебе русским языком говорю: я просто не знаю, о чем писать. Не потому что не знаю, а не знаю предмет писева. Ну как я смогу написать, например, интересную книжку про космонавтов, если я даже примерно не представляю, что они там наверху могут делать и зачем. А писать халтуру… сам же громче всех выступал по поводу, что халтура нам не нужна!

— Ну, было такое… это я, наверное, по глупости… но ты права: халтуру гнать не стоит. Но заметь: у нас сейчас серия «воспоминаний» без книг осталась, а там же не только про космос мы издавать книги хотели. Нам культура важна…

— И что?

— И то. Возьми творческий отпуск, я тебе его даже на два месяца сразу подпишу, приезжай к нам в Пьянский Перевоз, поговори с музыкантами нашими, с парнями на новом гитарном заводе — и напиши книжку про то, как люди стараются других людей к музыке, к настоящей музыке приобщить. Я уверен, что у тебя получится это великолепно! А так как по клавиатуре ты уже очень шустро стучать научилась, то сделаешь это довольно быстро. Еще в Ветлугу слетай, разведай, как там люди сами себе пластиночную фабрику сделали, причем такую, что за пресс-автоматы там сразу пятерым ордена вручили.

— Так Чугунова же про это уже написала!

— Да, но Маринка написала, как это люди сделали, а ты в своей книжке напиши зачем. Ты сама-то музыку слушать любишь?

— Ну да.

— А теперь тебе предоставляется возможность за казенный счет и по заданию редакции в рабочее время изучить, как люди эту музыку делают. Тебе что, такое было бы неинтересно?

— Знаешь кто ты? Змей-искуситель.

— Вы что, у Зинаиды Михайловны решили опыт перенять?

— Нет, — рассмеялась в трубку Варя, — она вроде тебя настоящими зверями обзывает, а я — мифологическими. Командировку подписывать ты в Горький заедешь?

— Ты ко мне здесь зайдешь и подпись получишь. Время — деньги, мы его на лишнюю бюрократию тратить не станем: пока есть время отобрать деньги у халтурщиков, его напрасно тратить в принципе нельзя!

Резкое сокращение тиражей (и гонораров) толпы граждан с удостоверениями «советских писателей» меня изрядно порадовало, но вот настоящих писателей обделять у меня не было ни малейшего желания. И мне удалось и в эту сторону удачно сработать. Все же звание «главного редактора» дает определенные возможности, а если издательство является законодателем мод в самом востребованном читателями жанре, то вохможности эти оказываются весьма приличными. И с издательством «Детгиз» я договорился о том, что в обмен на регулярные поставки им сборников «детской космической фантастики» они запускают в производство подписное собрание сочинений Николая Носова.

Все же люди — они хотя и меняются, но не особо сильно, и Николай Николаевич успел уже написать кучу рассказов и повестей, а так же выпустить два больших романа про Незнайку. Насколько я помнил эти книги из «прошлой жизни», сейчас он написал что-то сильно отличное, но все равно именно отличное, а вторая книга (здесь названная «Путешествием Незнайки») получилась вроде и изрядно потолще, и более, что ли, сатирической. Но и людям, и лично мне эти книги очень понравились, и особенно мне понравилось то, что в книжках вроде бы абсолютно детских Носов весь свой сатирический запал направил на людей более взрослых, обратил ее к подросткам и юношеству — и написал всё так, что для детей книги именно увлекательными сказками и остались, но когда эти дети подрастут, нужные установки у них в головах останутся.

Но все же эти книги были больше «про светлое будущее» — и я не удержался. Написал Николаю Николаевичу письмо, в котором отметил, что на волне увлеченности космической тематикой он мог бы и капитализм детям правильно раскритиковать, а раз уже у него в книжках на Земле капитализмом и не пахнет, то его (капитализм то есть) можно хоть на Луну поместить, причем скрытно, на манер Обручевской «Плутонии». Но я на фабулу книжки в своем письме и намека не сделал: пусть он сам творит так, как сочтет нужным — и если вообще сочтет. А чтобы ему лучше творилось…

Я всегда считал, что для того, чтобы человек лучше работал, он должен сначала хорошо кушать, причем не одну лишь кашку. Но и это я не сам придумал, на Руси испокон веков, нанимая работников, кандидатов сначала кормили — и брали именно тех, кто ел хорошо. Но с Носовым (и рядом других писателей) все было заранее понятно, так что я надавил на «Детгиз» — и о кашке писатель мог уже не задумываться. Причем давить пришлось не только на детское издательство, мне примерно через неделю после подписания договора с «Детгизом» позвонил лично Николай Александрович и поинтересовался, откуда я собираюсь взять бумагу для выпуска внеплановых книг по «безлимитной» подписке. Ну, я ему очень кратенько ответил, он меня обругал нецензурно, но разговор закончил, сказав, что «а все жалобы на тебя я буду отправлять лично Пантелеймону Кондратьевичу». То есть бумаги на это издание точно хватит, да и не только на это. И не только бумаги…

Я в принципе знал, что для изготовления книг кроме бумаги нужно очень много всякого другого, но вот сколько всякого нужно, я и предположить не мог. Одних клеев разных, оказывается, требовалось минимум три, и — даже если книжка в картонной обложке делалась — минимум три совершенно разных вида ткани. Про краски я вообще не говорю — а ведь это касалось лишь расходных материалов на собственно книжку. Я, собственно, с «Детгизом» и договорился легко лишь потому, что пообещал им поставить «в ближайшее время» две машины, печатающих формы непосредственно с компов на фотопленке. И несколько машин для набора и верстки с графическими мониторами, благо последние делались в рамках одной из «моих» программ и распределял такие мониторы тоже лично я. Ну да, теперь придется обделить двоюродную, Валентине Алексеевне придется теперь как последней нищебродке распределять «машинное время» на шестнадцати машинах между своими тремя десятками почвоведов — но никуда она не денется.

В текущем году не денется, на следующий вроде уже руководство Минрадиопрома под давлением товарища Берга озаботилось постройкой нового завода, где такие мониторы выпускаться будут. Но тоже понемногу: для этих мониторов все же память использовалась «прежняя», на ферритовых колечках, а ее в стране остро не хватало. Но и это, как я надеялся, было явлением все же временным: «колечки» работали на частотах до десяти и даже выше мегагерц, а полупроводниковые схемы едва преодолели мегагерцовый барьер — но монитору и этого хватит, и даже машинам для подготовки данных хватит — и вроде бы во Фрязино народ всерьез приступил к разработке микросхем памяти. Одну, причем уже серийную, разработали «железнодорожные» инженеры в Шарье, но, откровенно говоря, четырехбитная память «по габаритам» проигрывала ферритовой с разгромным счетом. Однако лиха беда начало: разработчиков товарищ Берг из Шарьи изъял (и успел это проделать до меня) и теперь перед ними стояла первоочередная задача «обогнать ферриты по габаритам». И я надеялся, что за год они с этим справятся…

Но справятся именно они: меня теперь вообще привлекать к любым разработкам по части именно «железа» перестали. Во-первых, потому что большой пользы от меня в этом уже точно не было, а профессионалов, в «железе» разбирающихся очень хорошо, уже подготовили достаточно. А вот программистов не хватало буквально катастрофически, и на мой институт навалили кучу работ именно по этой части. Правда, в очередной раз «увеличили штатное расписание», но расписания программы точно писать не могут, а с людьми и у меня было отвратительно, все сотрудники института работали с большими перегрузками. Конечно, им страна и дополнительных благ отвешивала реально в избытке, но блага-то нужны, чтобы ими пользоваться и наслаждаться, а когда на это вообще времени не остается, то нафиг они нужны? Так что пришлось слегка поднапрячь Ю Ю, в аналитическом институте был создан еще один факультет, где предполагалось исключительно программистов готовить — но все равно это всех проблем не решало. И сейчас не решало, и в обозримом будущем решить не могло: я-то, в отличие от руководителей страны, очень хорошо представлял себе перспективы развития вычислительной техники и где эта техника будет применяться.

Да она уже применялась много где: в стране железнодорожные билеты теперь продавались именно с помощью вычислительных машин, билеты на самолеты тоже — пока лишь в нескольких областях на местных авиалиниях, где это было довольно критично из-за того, что самолеты там использовались маленькие, а рейсы выполнялись с множеством промежуточных посадок. И для всего этого нужны были программы, которые писать пока было просто некому: те, что использовались (ну, кроме железнодорожных), создавали обычно студенты в рамках курсовых и дипломных проектов, а они из-за этого всегда в работу сдавались с кучами ошибок. Но использовали какие есть, ведь других-то вообще не было.

До смешного доходило: программу, которая использовалась для продажи авиабилетов Горьковским областным отделением «Аэрофлота», до ума постепенно доводили школьники в кружке «умелые руки», организованном в Пьянско-Перевозской школе. Правда, Славка Суханов — руководитель этого кружка и начальник группы в моем институте — и сам был очень неплохим программистом, и талант у него педагогический прорезался неслабый, так что старшеклассники у него на самом деле много багов в программе поправили успешно. Но далеко не все, и когда программа заработает без ошибок — хотя бы без серьезных ошибок — предсказать было крайне трудно. А ведь подобным образом дела вообще везде обстояли!

Так что я полностью сосредоточился на разработке софта и руководство мне этим заниматься вообще не мешало, однако и о новостях в области «железа» я узнавал одним из первых. Потому что мне сообщали вообще обо всем, что по части вычислительной техники в стране делается (ну и в мире тоже, но в мире ничего интересного пока не было): руководство уже поняло, что без софта хард остается грудой непонятного стекла, металла и пластика. И новости ко мне попадали не только по компьютерному железу — и я с большим удивлением узнал, что полет человека в космос никак с КБ Королева не был связан. Корабль действительно весил восемь тонн и конструктивно был выполнен по схеме, которую я в своей книжке кратенько так описал, а в космос его подняла ракета, разработанная… я такую фамилию в прошлой жизни вообще никогда не слышал. А сама ракета (мне фильм показали с пуска), хотя и напоминала «семерку», но выглядела карикатурой на ракету Королева: коротенькая и толстенькая. В свое время, если мне склероз не изменяет, я видел такую у китайцев: толстые цилиндрические «боковушки», центральная часть потоньше и едва выступает над боковушками, а на самом верху опять «толстая» третья ступень с полезной нагрузкой. Вид, конечно, получился чудной (для меня, насмотревшегося на пуски многочисленных вариантов «семерки»), но, как мне сказали, эта ракета на орбиту и десять тонн вытащить может. Но вроде бы она была чуть ли не втрое дороже машины Козлова: сейчас ракеты называли (неофициально, конечно) по фамилиям конструкторов и изготовителей, а не руководителей КБ.

И не только ракеты так именовали, самолеты тоже. Но теперь самолеты чаще стали называть собственными именами. Так, например, пассажирский самолет товарища Бериева получил название «Сапсан», а «грузовик» Бартини назывался теперь «Орел», но такие названия использовались только для «гражданских» самолетов. А общее поветрие давать разным транспортным техническим новинкам «личные имена» вообще на все уже начало распространяться. И это меня периодически сильно смущало: название «Чайка» относилась и к автомобилю, и к речному судну, и к самолету…

Впрочем, это было лично для меня вообще неважно, я другими вещами занимался. В том числе и в техникуме преподавать стал — и не потому, что там жена училась. То есть и поэтому тоже: Лида меня часто по учебной программе о разных вещах дома расспрашивала, и до меня дошло, что нормальной программы-то обучения программистов сейчас просто нет, а вот как людей этой науке обучать, понять без «личного опыта» было невозможно. Потому я этот «личный опыт» и пошел нарабатывать — и сильно порадовался тому, что в школах такой интересный предмет, как логика, никто не отменял. Некоторые девчонки в техникуме (а там почти все учащиеся были именно девчонками) откровенно в математике плавали, но вот с логикой у них было все в полном порядке и программистами они обещали стать довольно неплохими. Так что я в своей «тестовой программе» упор сделал не на подготовку разработчиков расчетных программ, а именно на подготовку программистов-аналитиков — и мне этот подход понравился. И девчонкам тоже вроде понравился — а уж что выйдет в результате, я посмотрю. Через полтора года посмотрю, когда первый выпуск техникума к работе приступит, но что-то мне подсказывало, что результат получится положительный.

Просто потому положительный, что девочек я старался учить обработке символьных данных — а это было именно тем, в чем нуждалась страна. Например, Павел Анатольевич нуждался, все же для автоматизации OSInt обрабатывать-то требовалось именно буквы и слова. Поэтому я и задания девчонкам давал именно по этой части (предварительно все же самостоятельно разбив всю задачу на кучу мелких последовательных подзадач). И у меня уже были программки, которые выделяли из массива текста отдельные слова, затем отдельные предложения. Вроде и простенькие программки получались — но во-первых, они уже работали, а во-вторых, они обеспечивали базу для последующего семантического разбора. Который должен был проводиться по алгоритмам, разрабатываемым всякими лингвистами, переводчиками и прочими абсолютно не математиками — и тут, конечно, было еще поле совершенно непаханое. Но если для поля уже делаются трактора… Не трактора еще, а только гайки для тракторов — но ведь и без гаек трактор не сделать, так что я девчонкам отдельно рассказывал, что программы они разрабатывают не только «в учебных целях», но и для «промышленного использования». Не расшифровывая, само собой, промышленность, для которой они стараются.

В середине марта ко мне в гости неожиданно приехала Светлана Андреевна:

— Ну, бывший сосед, будешь теперь соседом настоящим: Павел Анатольевич решил, что отдельное управление по первым отделам ВУЗов в городе не нужно больше, у вот у тебя в деревне оно уже давно очень нужно. А раз подруга твоя такую работу не потянет, то решено меня к тебе направить.

— А почему он решил, что Ю Ю не справляется?

— Пока она у себя в институте справляется, но с новым факультетом ей две должности совмещать будет трудновато и было принято решение оставить ей только должность ректора. А так как и в твоем институте штат быстро растет, и новые предприятия в районе ты создаешь, то теперь я буду тут гостайну блюсти. Товарищ Судоплатов решил, что раз уж мы с тобой давно знакомы, то…

— Правильно решил, у меня ни малейших возражений нет и быть не может.

— Это все намечается к лету устроить, а я к тебе заранее немного приехала вот с каким вопросом: мне сказали, что в поселке всем жильем ты распоряжаешься, точнее, институт твой, а я ведь не одна перееду, со мной и весь мой прежний отдел… почти весь. Видишь ли, новое руководство Горьковского управления женщин как-то не особо привечает…

— Ясно, давайте мне список новых сотрудников, пока что, вроде, свободное жилье в поселке найти можно. Так что мне, пожалуйста, с указанием семейного положения: жилье-то есть, а вот избытка его все же нет. Вы-то сами ведь тоже сюда переедете? С детьми?

— Я так точно перееду, и квартиру в городе сдам. А дети — они в институтах учатся, в общежитиях до окончания жить будут. А там посмотрим, но они-то уже совсем взрослые, сами решат. Когда тебе списки сотрудников потребуются?

— Чем раньше, тем лучше. В любом случае первые отделы должны заработать до того, как и набор новых сотрудников начнется, и абитуриенты в институт попрут.

— Что мне в тебе всегда нравилось, так это ответственный подход к гостайне. А что не нравилось, так это любовь языком молоть не по делу. То есть все равно оказывается, что по делу, но вот нас эта твоя привычка просто бесит: она от работы все же отвлекает. Но и я, и все мои к твоим закидонам уже привыкли, так что, надеюсь, конфликтов у нас не будет.

— Павел Анатольевич что-то специальное мне передать не просил?

— Помещение проверено?

— И первым отделом, и мной лично.

— Нужно в самое ближайшее время передать нашим специалистам подготовленные программы для американцев. Французская компания сейчас очень успешно начала продавать свои терминалы для машин IBM, и твои игрушки, если их вовремя американцам передать, окажутся очень кстати. Правда, почему он про игрушки упомянул, я не знаю, но, надеюсь, ты понимаешь, о чем речь.

— У вас допуск на всё вроде? Не сняли?

— Шарлатан, не нужно информацию передавать всем, кто имеет право ее получить. Каждому нужна только своя часть информации, так что я, пожалуй, пойду уже. А список новых сотрудников тебе пришлю курьером до конца недели.

Про игрушки для «французских» терминалов знали всего три человека, включая самого Павла Анатольевича. И только вариантов «тетриса» были подготовлено четыре — а вот какой именно он захотел получить, я из сообщения Светланы Андреевны не понял и отправил в Москву все четыре. И как раз четвертый (который я закончил доводить только в конце февраля) больше всего товарищу Судоплатову и понравился. Как игрушка понравился: в этой версии я уже предусмотрел и возможность самостоятельного выбора клавиш поворотов. Ну а то, что для обеспечения такого выбора требовалось обращение к хост-машине (и запуск на ней небольшой программки-компилятора модифицируемого кода), даже в инструкции указывалось, так что неожиданностью для игрока это точно не станет. И вот когда народ начнет массово кнопки перепрограммировать (а в «стартовом варианте» они довольно неудобно располагались), и наступит долгожданное счастье. Для буржуев счастье, просто они пока не в курсе, что это будет именно счастьем…

В СССР почему-то многое делалось обязательно к каким-то «датам», и у меня получилось как раз к нужной «дате» закончить предварительный анализ информации, собранной по военкоматам трех областей. Выводы выглядели довольно спорно, но мне они показались все же имеющими смысл, и я как раз двадцатого апреля полетел в Москву на совещание, состоявшееся в преддверии «дня рождения Ильича». Но на само совещание не пошел, меня туда ведь и не приглашали, но перед совещанием поделился выводами с товарищем Булганиным:

— Сразу предупрежу: результаты расчетов выглядят странновато, но к ним все же следует присмотреться. У меня получается, что нынешняя молодежь вовсе не не хочет работать в сельском хозяйстве, она просто вынуждена перебираться в города, поскольку мир поменялся. Сейчас у сельского населения сильно ограничены возможности коммуникации с другими людьми за пределами деревни, доступ к культурным учреждениями затруднен — но все же в первую очередь люди уезжают из деревни потому, что не хотят ограничивать свой круг общения. Парням в своем селе жену найти почти невозможно: там же большинство друг другу близкая родня, девчонкам тоже мужа не из кого выбирать, да и детишек в школах учить — никаких учителей не хватит.

— Я думаю, что ты ничего нового не сказал, мы и так все это знаем, так что сейчас готовим программу ликвидации неперспективных деревень.

— А вот этого делать не стоит, нам проще выстроить несколько новых заводов, где будут выпускать небольшие автобусы, с помощью которых связь между селами и деревнями резко упростится. А сельским учителям нужно всего лишь выдать личные автомобили — и они в любую глухую деревушку доехать смогут, и даже если там в классе окажется пяток учеников, нехватки учителей у нас в селе не будет.

— Это всего лишь благие пожелания…

— Ну да, но подкрепленные точными расчетами. Вот, сами смотрите: если мы за год запустим вот эти заводы, то уже через год у нас количество именно неперспективных деревень сократится в семь раз.

— А мы в состоянии за год эти заводы выстроить?

— Вроде получается, что в состоянии. Я даже больше скажу, мы даже не заметим — на уровне общих планов — что потратили столь небольшие средства. Правда, тут потребуется кое-что за границей закупить, но у меня есть мысли, где на это средства изыскать. Вот, сами смотрите, будут это буржуи у нас покупать? Мне кажется, что будут, и очередь из буржуйских покупателей выстроится от Москвы до самых до окраин…

Глава 19

Хорошо, когда в стране есть люди, которые отвечают за свои решения. Я, конечно, к таким людям точно не относился: я ведь только что-то предлагал, а принять мои предложения или нет, всегда решали другие. И мой максимальный уровень личной ответственности — это постройка гитарного завода. Да, с точки зрения кармана отдельного гражданина — очень дорогое было решение, но с точки зрения бюджета (даже бюджета одного министерства) — вообще копейки, да и отдача была очевидна. А вот что-то более серьезное…

Взять хотя бы ликвидацию неперспективных деревень. И для примера можно взять деревню Бочеево в Богородском районе. Меньше двух десятков домов, в деревне проживает около восьмидесяти человек, половина из которых — старики. Детей школьного возраста (если даже иметь в виду десятилетку) — двенадцать. До ближайшей другой деревни — почти два километра, до сельсовета (где и магазин есть, и фельдшер имеется иногда) — почти восемь, а в самой деревне, понятное дело, школы нет, магазина нет, фельдшерского пункта тоже нет. Из благ цивилизации — только электричество (провели от села все же линию) — тут и думать нечего, типичный бесперспективняк. Но если с другой стороны глянуть, то деревня находится в центре блока полей площадью поболее шестисот гектаров, и деревенские жители эти поля прекрасно обихаживают. Потому что из десятка взрослых мужиков в деревне четверо — механизаторы, работающие вообще-то в Хвощёвской МТС, один — слесарь оттуда же. А остальные — то, что в стране именуют словом «полеводы», то есть работают в полях и лугах.

Я почему про эту деревню вспомнил: она в моих расчетах была взята в качестве «эталона». В деревне-то все дома были старыми, деревянными — но за прошедшее с войны время в каждом доме хозяева поставили себе «централизованное водяное отопление» (большей частью с пеллетными автоматическими котлами), теплые сортиры тоже теперь у всех там были (без канализации, с придомовыми септиками, но все равно не хуже, чем в городских домах получилось). А в прошлом году в деревне и газовые плиты в домах появились: от соседней деревни Кубаево, где стояла газовая установка, трубу протянули. И в деревне уже два новых дома поднялось: после армии туда еще два молодых парня на жительство перебрались.

Потому что колхоз немного потратился (и не только на газовую трубу), дорогу в порядок привел, детей в школу (большую, в селе Хвощёво, за восемь километров) возили на автобусе, а в Хвощево для детей и кружки всякие были при школе, и клуб довольно неплохой, и прочие «блага цивилизации». А автобус «в мирное время» возил уже не детишек, а резво бегал (шесть раз в день бегал) в центральную усадьбу колхоза, где и магазины, и фельдшерский пункт, и клуб — так что и старикам деревенским было нетрудно «припасть к очагу культуры». Тем более нетрудно, что в деревне уже у четырех семей и свои автомобили имелись, а почти в половине домов и мотоцикл с коляской стоял. И, что было самым главным во всем обустройстве «населенного пункта», туда провели телефон, а у фельдшеров в Хвощевке наготове всегда стояли два автомобиля «скорой помощи». Два, потому что в Хвощевском сельсовете таких же, как Бочеево, деревень, было два десятка.

Руководство колхоза деревеньку обиходило не ради какой-то благотворительности: кроме того, что за ней было закреплено довольно большое поле, там ведь у каждого и свое хозяйство было. Корову в каждом доме держали, кур, народ и огороды держал немаленькие. И колхозная заготконгтора каждый божий день привозила из деревеньки по две сотни яиц и почти по четыреста литров молока, которое тамошние жители с удовольствием продавали «у своего крыльца» по рубль-двадцать за литр. То есть только за молоко деревенские жители получали деньгами тысяч по пять в год (все же коровы не круглый год молоко людям дают), а всего со своего хозяйства (включая и птицу, и огород) там меньше тысяч пятнадцати вообще никто не зарабатывал. И на заводах в городах такие заработки многим лишь снились — а колхозу это тоже было страшно выгодно: свозимое со всех деревенек молоко «кормило» приличный колхозный сыродельный заводик в Хвощевке, на доходы с которого, собственно, все благоустройство и проводилось.

А чтобы люди в «зимний стойловый период» в деревне со скуки не дохли и дополнительно могли денег заработать, в этой крошечной деревеньке было организовано сразу три мастерские (назвать их заводиками или фабриками было бы вообще смешно). Одна — механическая, там летом проводили мелкий ремонт сельзозтехники, а зимой мужчины в основном делали (по заказам с МТС и Павловского автобусного) разные детальки к машинам, швейная мастерская, где бабы что-то шили (готовый крой им аж из Богородска со швейной фабрики привозили) и «деревяшечная» мастерская, где делались мелкие детали для мебели. Причем в деревяшечной еще и установка по изготовлению мелочей из термопластика имелась, на ней народ (в основном из вторсырья) штамповал различные пластиковые детальки для той же мебели. И люди из деревни не убегали, наоборот, деревня уже жителями прирастала — но главной причиной того, что люди не уезжали, было — согласно моему анализу — то, что они теперь имели возможность уехать из нее в любой момент и куда угодно.

Все это я рассказывал товарищу Сталину, который пригласил меня в гости на десятое мая. Он мне сам позвонил, поинтересовался, не смогу ли я выкроить денек для разговора с пенсионером, сказал, что он готов меня принять уже в десять утра, так как ему теперь не нужно ночи напролет работать — и при встрече сказал, что товарищ Булганин ему передал почитать мой отчет и ему некоторые положения в нем показались несколько… странными. Как я сообразил, он их вообще неверными счел, но решил все же «проявить вежливость». Но вежливость он начал проявлять с того, что изначально обозначил разговор как совершенно неофициальный:

— Шарлатан, ты мне вот что скажи: у тебя получается, что мы в эти неперспективные деревни должны денег куда как больше вложить, чем в их ликвидацию. И зачем Советскому Союзу это делать? У нас что, денег девать некуда?

— Я не знаю, кто считал затраты на ликвидацию деревень, но одно могу сказать: считали они неправильно. То есть они далеко не все считали, и получили неверный результат. Простой пример: они подсчитали, что на перевозку одной семью из деревни в центральную усадьбу нужно потратить около десяти тысяч рублей. Но столько стоит только новый дом, а вот стоимость придомового хозяйства никто считать даже не стал — но тут-то расходы получаются в разы больше. И я даже не говорю, что по данным из той же Белоруссии при этом больше половины хозяйств на новом месте просто не восстановятся, люди в города переберутся.

— Ну-ка, а поподробнее рассказать можешь? Мы же с тобой сейчас не на съезде каком, а просто за чаем обо всяком разговариваем, обсуждаем ерунду житейскую, и стесняться тут каких-то неприятных тем вовсе не следует.

— А я и не стесняюсь. Земля у нас в центральной полосе России, да и в Сибири в основном не особо плодородная, чтобы она урожаи приличные давала, за ней ухаживать надо. Я на примере родной деревни скажу: в войну к нам переселилось семей десятка два, и у них огороды стали что-то приличное давать только лет через пять, когда они там землю и удобрили, и перепахали по пять раз, и даже пару лет засаживали тем, что для людей вообще пользы никакой не приносит, а просто землю лучше делает. А это ведь не только время немалое, но и труд просто невероятный — и если людей со своих, уже обихоженных огородов увезти, мало кто решится все по новой обустраивать. В деревне-то ведь не годами, поколениями огороды свои обихаживали, люди всегда заранее знали, что от них ожидать. А на новом месте один раз неурожай, другой — а мужик скажет «а ну его нафиг» и будет думать лишь о том, как бы ему теперь в город перебраться. Второй момент: старики на новом месте уж точно хозяйство заводить не станут и из категории производителей перейдут в категорию нахлебников. Страна, конечно, их прокормить все же будет в состоянии — но ведь сейчас мой институт программы повышения урожайности не со скуки разрабатывает, а потому что урожаев нынешних нам едва хватает. И убрать заметную часть урожаев с подсобных хозяйств было бы, мне кажется, неверным решением.

— А велика ли эта часть?

— Очень велика. Сейчас только в Горьковской области сто процентов яиц в торговлю идет с личных подворий колхозников, три четверти курятины оттуда же, а весной до половины картошки в магазинах идет с личных огородов: колхозники-то ее у себя в подполах хранят, следят, чтобы ничего не сгнило и не испортилось. И овощи зимой тоже в очень заметной части оттуда же в магазины поступают.

— А я слышал, что у тебя теплицы, при институте выстроенные, зимние овощи чуть ли не на всю область идут.

— Тут даже спорить не буду: наш комплекс производит порядка пятидесяти тонн огурцов и помидоров в сутки. А в личных хозяйствах колхозники в сутки выращивают свыше тысячи тонн этих же огурцов с помидорами, салаты всякие и много еще чего, что в наших теплицах мы пока выращивать не научились. То есть не научились выращивать рентабельно, а крестьяне личным трудом в свободное время это стране обеспечивают. У нас в тепличном комплексе трудятся четыре сотни тепличниц, полсотни агрономов и прочих почвоведов с высшим образованием, и наша работа заключается вовсе не в том, чтобы овощи свежие городам обеспечивать, а чтобы технологии промышленного их выращивания отработать. Года через три — и это довольно оптимистичное суждение — у нас разработают нужную автоматику, еще года три будут налаживать ее серийное производство, и вот когда все это сделают, можно будет уже думать о массовом строительстве таких комплексов. А если сейчас в области ликвидировать эти самые неперспективные деревни, то овощей на прилавках сразу станет втрое меньше.

— Но ведь для того, чтобы неперспективные деревни сделать перспективными, потребуются огромные вложения, и уж не лучше ли эти деньги потратить на развитие тех же теплиц?

— Не лучше. Прежде всего, у нас еще технологии промышленного выращивания не созданы, но об этом я уже сказал. А еще у нас, как ни крути, со строительством жилья людям все отнюдь не великолепно, и строить новое жилье десятку миллионов человек, когда у нас сотня миллионов пока живет в отвратительных условиях, я думаю, просто преступление. Да, в эти неперспективные потребуется дороги приличные проложить, электричеством их нормально обеспечить, транспортом. Но по моим расчетам на это понадобится все равно средств гораздо меньше, чем на переселение. А если у нас денег девать некуда, то уж лучше их потратить на обустройство в узловых селах инфраструктуры для предоставления всем окрестным жителям доступ к, скажем, городской культуре. В том же Хвощевском районе, как только клуб нормальный выстроили, во всех деревнях сельсовета отток населения прекратился полностью.

— Но сейчас же сельское хозяйство ускоренно механизируется, столько людей на селе скоро вообще не нужно будет иметь…

— В уборочную там людей все равно пока не хватает, то есть почти везде приходится на уборку тех же овощей людей из городов привлекать — а в этом районе уже справляются своими силами. А в другое время большая часть именно сельских жителей работает на небольших, то есть крайне недорогих, но очень нужных стране производствах. Сейчас автозавод в Красных Баках производит по пятьдесят тысяч «Векш» в год и по двадцать тысяч «Горбунков» для села — но почти восемьдесят процентов деталей для этих автомобилей выпускается в мастерских МТС, в том числе и в полевых мастерских, как раз в таких деревеньках и оборудованных.

— Что за «Горбунки»? Я о таких и не слышал.

— Их так в народе прозвали, еще их телегомобилями называют, а на заводе их даже не собирают, а сборочные комплекты делают. Там мотор от «Векши», и рулевое управление, подвеску на МТС разных делают по типу тракторной, простенькую коробку передач три скорости вперед и одна назад — тоже МТСовское производство, а все остальное… там даже рама автомобиля деревянная. Чертежи вместе с комплектом предоставляются, так что собирают их тоже в разных колхозных мастерских, а то и дома умельцы, из тех, у кого руки из нужного места растут. Максимальная скорость авто — километров тридцать в час, но в деревне больше-то и не надо, а машинка крестьянину обходится всего в три с небольшим тысячи. И у автоинспекции к машинкам этим претензий нет, она по безопасности простому велосипеду фору даст.

— Ты мне такую машинку посмотреть прислать сможешь? Надо же: телегомобиль! Но мне на время, я только посмотрю…

— Конечно, на неделе и пришлю. Но я пока не закончил насчет деревень. Еще дело в том, что в ближайшие годы нам в деревне потребуется все же очень много людей, в нечерноземной полосе потребуется. Валентина Алексеевна — это зам директора нашего института по сельскохозяйственным вопросам…

— И твоя сестра двоюродная, слышал про нее много хорошего.

— Так вот она, точнее, все ее отделение разрабатывает программу существенного увеличения плодородия полей. То есть уже отрабатывает эту программу — а чтобы поля так заметно улучшить, людям в них потребуется очень усердно поработать. Не только в полях, но и в полях тоже — и по ее уже подсчетам нужно будет, чтобы в селе было по два крепких мужика-механизатора на каждые пять-десять гектаров полей в течение двух лет. И по три крепких крестьянки для высаживания и обихаживания защитных лесополос. А так как у нас столько людей на селе вообще нет, то программа растянется лет на десять, а то и на двадцать — и это если мы людей из деревни все же не выдавим.

— А каков ожидается результат? Я про урожаи говорю.

— Минимум удвоятся. На опытном поле возле Пьянского Перевоза уже урожай тридцать центнеров пшеницы собрали, а в этом году Валька уже на сорок нацеливается.

— И для всего этого нам нужно будет выстроить шесть разных автозаводов, еще десяток заводов по производству, как у тебя написано, спецтехники…

— Ну, зима-то у нас, конечно, нечасто случается, но если зимой дороги не расчищать…

— Я помню. Но у тебя еще написано, что нам нужно будет для этого часть оборудования для заводов этих закупить за границей.

— У меня написано, что лучше закупить. Мы и сами его изготовить сможем, но это и времени много займет, да и получится у нас оборудования похуже: опыта в производстве подобного у нас просто нет еще.

— Но столько валюты…

— Я же Николаю Александровичу показывал, как мы нужную валюту получить сможем! У нас в Ваде завод уже заработал!

— Он мне тоже об этом сказал, но валюты стране всяко не хватает, многовато у нас дыр в хозяйстве, которые срочно латать приходится. Машины твои считают, конечно, неплохо, да и ты дураком не выглядишь, — Иосиф Виссарионович на этих словах рассмеялся, — но ты смотришь только в своей области, разве что местами на соседние внимание обращаешь. А Николай Александрович уже обо всей стране заботиться должен, и ему приходится такие проблемы решать, о которых ты даже и не слышал. А проблем-то ох как много… Так что средств на всю твою программу в стране просто нет. Мы, конечно… то есть Николай Александрович доводы твои учтет и кое-что уже строить начал. Но… я тебе вот что предложить хочу.

Иосиф Виссарионович налил себе чаю, положил в чашку сахар, неторопливо перемешал его и продолжил:

— Тут неделю назад я с товарищем Коробовой разговаривал, когда она ко мне тоже на товарища Булганина жаловаться пришла после того, как он у нее средства забрал с фонда… — он опять рассмеялся, — с фонда хотелок Шарлатана. Но обстоятельства так сложились, стране деньги на другое потребовались… так вот: она вроде в этот фонд три года складывала по десять процентов от доходов с твоих придумок. Я тебе такого пообещать не могу, но если ты все же придумаешь, как нам валюты побольше заработать, то я постараюсь, чтобы с этих доходов тебе на все твои нужды как раз десять процентов и оставляли. Не обещаю, а только постараюсь договориться, ты понял?

— Чего уж тут непонятного… тогда пошел думать.

— Вот как был… ладно, иди. И меня все же держи в курсе своих работ, а то результаты-то выглядят уж больно заманчиво — но поздно мы о них узнаем. Думай — и успеха тебе в этом!

Я еще раньше узнал, куда были изъяты деньги из фонда моих хотелок, и слова Сталина о том, что Зинаида Михайловна к нему приезжала жаловаться на Булганина, меня слегка так смутили. Поэтому возвращался я не сразу в Перевоз, а с заездом в Горький, уточнить кое-что насчет денежек. Уж что-что, а деньги Зинаида Михайловна считать умела чуть ли не лучше всех в стране, к тому же и дух здорового авантюризма в ней был силен, так что когда она узнала на каком-то совещании о том, что уже готов проект атомной станции «мощностью свыше двухсот мегаватт», она — скорее про привычке, чем думая, что я реально смогу ответить, поинтересовалась у меня, что я думаю относительно перспектив подобных станций. А я ей сказал, что перспективы-то у них огромные, вот только корпуса реакторов в стране один лишь Ижорский завод в состоянии изготовить — а потому много у нас таких станций очень долго строить просто не получится, хотя электричество с них будет и самым дешевым.

Тетка оказалась настырной, взяла за хобот тех товарищей в нашей области, кто имел отношение к атомной тематике, выяснила кое-что (по крайней мера узнала, какого размера эти реакторы бывают). И решила, что уж какие-то там паршивые спецстали у нас в Выксе или в Кулебаках сварят без труда, а вот нужные для изготовления из этой стали реактора станки можно и добыть для обеспечения такого производства. Все подсчитав (исключительно с точки зрения бухгалтерии) она решила «расширить» завод в Выксе — и денежки на такое «расширение» из фонда имени меня и изъяла. И причем тут товарищ Булганин, я вообще не понял, ведь почти все оборудование, кроме огромного кузнеченого пресса, заказанного в Иваново, она собралась на горьковских заводах заказать.

Но когда я у нее попросил объяснений, она — снова вспомнив кучу очень неприятных животных, сказала, что заказанный пресс (который уже более чем наполовину был сделан) решил себе забрать товарищ Славский — а Николай Александрович приказ о передаче этого пресса в Средмаш подписал. А вот о возврате уже выплаченных Ивановскому заводу денег за этот пресс никто даже и говорить не хотел: мол, все мы одно дело делаем и деньги вообще государственные. Ну конечно, подумаешь, какие-то там даже не тридцать миллионов, а всего двадцать девять…

Но товарищ Коробова ведь не просто бухгалтером была, а кандидатом физматнаук, к тому же уже освоившей одну из моих «аналитических» программ — так что к Сталину она поехала даже не жаловаться, а сообщать о «самоуправстве, наносящем огромный вред советской экономике»: этот пресс на самом деле Славскому вообще некуда было поставить и он рассчитывал, что его как раз на Ижорском заводе смогут пристроить для ускорения сроков производства изделий для Средмаша. Однако по расчетам Минместпрома там его будут «пристраивать» года четыре: все же на заводе просто свободного места не было, а строить новый корпус — так там не только пресс втыкать нужно будет, так еще и кучу печей для подготовки слитков для поковки выстроить придется. То есть товарищ Славский просто воспользовался поводом для оправдания того, что «изделия поступают с огромным опозданием», сваливая проблемы с предприятий Средмаша на «неповоротливых смежников». И вроде бы товарищ Сталин к доводам Зинаиды Михайловны прислушался — но во что это выльется, было еще совершенно непонятно: с момента разговора времени-то всего чуть больше недели прошло.

Но вот все остальное — кроме этого пресса, конечно — уже на Горьковских заводах делалось и даже кое-что и сделаться успело. И в Выксе в новом, только что выстроенном цеху — начался монтаж огромного уже токарного станка, на котором корпус реактора можно было вообще целиком обтачивать. А он таких денег стоил, что на быстрое восстановление «фонда Шарлатана» и рассчитывать не приходилось. Однако это только «в рублях» не приходилось, а вот если я придумаю, как валюту заработать, то денежки для оснащения новых заводов зарубежным оборудованием у меня точно появятся. Потому что если Иосиф Виссарионович сказал «попробую», то это уже гарантия того, что все именно так и будет: все же его авторитет был достаточен, чтобы любую его «просьбу» люди воспринимали в качестве приказа, вообще обсуждению не подлежащего. И мне осталось лишь придумать, что бы такого буржуям продать много и дорого… хотя тут и думать было особо нечего. Жалко только, что диодные осветительные лампочки, производство которых налаживалось весьма успешно на заводе в Ваде, уже попали в планы «экспортных поставок» и с них мне уже ничего не обломится…

Мне об этом с легкой грустью сама Зинаида Михайловна сказала, но когда я ей сообщил, на чем я все же денег иностранных заработать смогу, с улыбкой ответила:

— Я всегда знала, что мозги у тебя варят неплохо. Вот на выручку с гармошек никто у нас точно не позарится. Так что, если ты и тут начнешь много денег зарабатывать, то и всю рублевую выручку… треть рублевой выручки можешь забирать.

— Но чтобы на гармошках зарабатывать много денег, нужно сначала много денег все же потратить.

— Это я уже поняла. Но, замечу, финансы твоего института по-прежнему контролирует централизованная бухгалтерия, и если я скажу Наташе Резниковой, что баланс мне можно будет раньше зимы не предоставлять… Ты до зимы-то справишься? Извини, я просто дольше задерживать балансы просто не могу.

— А до зимы у нас сколько осталось-то? Всего ничего, жалких шесть месяцев. Думаю, что мне хватит, по крайней мере баланс по расходам и доходам должен будет сойтись. Мне еще помощь небольшая с доступом к сырью от вас потребуется, все же Грузия вообще нам не подчиняется.

— Это пусть тебя не беспокоит, в Грузии тоже вкусно покушать любят. Так что с ними мы точно договоримся, а вот с деревом импортным… ладно, раз уж снова в твою авантюру влезаю, то влезать сразу по горло буду. Список всего нужного ты мне до конца недели пришли, у нас есть кому им заняться…

Андрей Анатольевич Бочвар специально приехал в гости к Василию Васильевичу Стекольникову чтобы того «порадовать»:

— Василий, мы закончили исследования оболочек, которые нам с титанового завода из Павлово прислали. У них попутно и циркония много получается, и они предложили оболочки из него и делать.

— А чем они лучше стальных?

— Всем. Мы просто на цирконий не смотрели, в павловцы кое-что очень интересное о нем написали. Например, что цирконий для нейтронов практически прозрачный… правда, слабоват, но при легировании двумя процентами ниобия вроде по всем параметрам для твоих нужд подходит.

— Интересно, а где это тамошние металлурги проверили прозрачность для нейтронов?

— Вот уж не знаю, в документе написано, что им это Шарлатан рассказал. Но мы у себя уже этот момент проверили, и действительно, металл для нейтронов прозрачный. И ниобий у них тоже уже есть: они как раз для самолетных турбин окись циркония с окисью ниобия используют, так что мне для испытаний уже готовые трубки передали. Немного другой геометрии, но в отчете сказано, что с такой можно тепловую напряженность прилично повысить, и даже расписано, как именно. Там, правда, есть один чисто химический недостаток… в общем, нужно будет давление повысить на десяток атмосфер, зато и температуру получится на двадцать пять градусов поднять. Я вопросы химии-то решу, а вот конструктив… подумай, стоит ли овчинка выделки?

— А сам как думаешь?

— Я не думаю, а читаю: кпд с двадцати четырех процентов поднимется до тридцати двух. И с арифметикой тот, кто документ писал, не ошибся…

— Надо будет все с товарищем Славским пересогласовывать, а это столько мороки!

— Уже не надо. Приказ по министерству утром вышел…

Глава 20

Понятно, что физик-ядерщик из меня — куда там Курчатову с Харитоном! Я вот знал про бозон Хиггса, а Игорь Васильевич про него точно не знал. Правда, чем этот бозон отличается от других, да и вообще что такое бозон, я и понятия не имел, но это уже мелочные придирки. И физику я учил в институте, уже два раза учил… правда, без особого успеха, но уж посчитать КПД тепловой машины всяко мог. А про циркониевые оболочки ТВЭЛов и пароциркониевую реакцию после Фукусимы разве что слепоглухонемой какой не слышал и не видел. Поэтому, раз уж с цирконием в Павлово проблем не было, я тамошних ребят и попросил наладить производство нужных трубочек, и даже в общих словах расписал им, зачем это нужно.

Но на этом мое участие в любых атомных проектах закончилось: у меня были куда как более важные задачи. Например, задача зарабатывания иностранных денежек. И задача сильно упрощалась тем, что деньги нужны были в основном немецкие, поскольку я наметил на строящиеся заводы в основном именно германское оборудование ставить. А Германия-то была, можно сказать, нашей, почти советской — и там торговать было довольно просто, даже у Минместпрома в Берлине было свое отдельное торговое представительство. А еще в Дюссельдорфе, Лейпциге и парочке каких-то других городов. Но я нацелился в первую очередь на Лейпцигскую ярмарку.

Немцы хотя и строили изо всех сил социализм, и некоторые остатки капитализма сохранили, в частности, у них осталось (да и появилось) много небольших частных предприятий. И из-за этого немцев в Европе все же воспринимали совсем не так как СССР и разные там капиталисты с удовольствием участвовали в проводившихся в Лейпциге ярмарках. И европейкие капиталисты, и американские: все они изо всех сил старались Германию обособить от Советского СОбза и немцам часто продавали даже то, что в СССР ни при каких условиях не поставлялось. Но и покупали много германских товаров тоже, так что мне выставить на этой ярмарке свои гитары…

У меня сейчас гитары были вообще лучшими в мире. И вовсе не потому, что те же, скажем, Гибсон или Фендер делали гитары хуже, напротив, они делали их куда как лучше. Но мои гитары были лучшими в мире — и это отнюдь не было оксюмороном. Потому что электрогитара — инструмент, в общем-то, примитивный, сейчас их в мире наверное десятки, если не сотни компаний выпускали. Но гитара электрическая от акустической отличалась как небо и земля: в электрогитаре больше, наверное, девяноста процентов качества определялась электроникой. А вот «дерево» значило довольно немного, и здесь как раз на сто процентов действовал принцип «чем хуже, тем лучше».

Лучшим деревом для электрогитар (для корпусов этих гитар) была ольха, и в США лучшей была ольха их флоридских болот. Но вот ольха из болот уже колхидских именно для изготовления корпусов гитар была даже лучше флоридской: она росла очень быстро и поэтому получалась более «акустически нейтральной». А для грифов Минместпрому удалось закупить довольно много канадского клена: пока что именно это дерево считалось «оптимальным». Не лучшим, но именно оптимальным — потому что грифы из более «лучших» деревяшек стоили как крыло от «Боинга». Что же до накладок на гриф, то тот же Гибсон предпочитал палисандровые — которые были на порядок хуже эбеновых. А эбен — дерево ну очень дорогое…

Но фокус заключался в том, что эбен — это всего лишь разновидность хурмы с древесиной черного цвета, и если использовать а этих целях хурму кавказскую, особенно выросшую в горах, то технически разницы никто и не почувствует, а сделать темно-серую деревяху черной — при современном развитии печатного дела на Западе… то есть при нынешнем уровне развития советской химии вообще не проблема, было бы желание. А у меня желание было — и сами гитары на гитарной фабрике делались на самом деле из лучших материалов. Но и это было даже не полдела, а — как уже упоминалось — десятью процентами дела.

А остальные девяносто процентов как раз из электроники и состояли. И начиналась эта электроника со звукоснимателя. Вещь в принципе простая, в чем-то даже примитивная — но эту вещь в моей «прежней истории» разрабатывали и улучшали десятилетиями. Вот взять, в примеру, простой хамбакер: ну поставили рядом две катушки с магнитиками, и что тут можно еще придумать-то? А оказывается, придумать тут можно чуть больше чем дофига. Хамбакер-то чем хорош: он компенсирует внешние наводки на систему преобразования колебаний струны в электрический сигнал. А плох он тем, что при этом очень сильно режутся обертона, и потому, хотя его придумали даже до моего «тутошнего» рождения, его почти никто не использовал. Но можно ведь сделать и так, чтобы он орбертона не резал, а даже наоборот, звук ими обогащал. И для этого только и нужно было, что катушки звукоснимателя сделать поплоще и пошире. Но и тут засада: катушка, если она будет много шире головки магнита, колебания электромагнитного поля будет улавливать слабо и сигнал формировать тоже хиленький. Потому что магнитное поле в этой катушке, формируемое магнитиками, окажется слабоватым, а длинный провод в катушке станет сильно сопротивляться передаче сигнала. Можно, правда, сделать магнитики посильнее…

У меня магнитики в хамбакере были внешне неотличимы от всех прочих, точнее, от многих прочих: такие же никелированные, блестящие. А если их вытащить и, скажем, никель ободрать да напильничком поскрести, то любой желающий этим заняться сразу поймет, что магнитики изготовлены из простой кобальтовой стали, причем далеко не самой для этих целей лучшей. Но чтобы понять, почему они раз в пять сильнее магнитят, чем любые другие, магнит этот нужно было просто пополам распились — и тогда бы пытливый исследователь увидел, что внутри стального корпуса в пермаллоевой оболочке находится небольшой неодимовый магнитик, причем весьма непростой формы. И все это после сборки просто сваривалось вместе по технологии сварки трением, так что снаружи магнитик выглядел монолитным. Да, весьма недешевый магнитик получился, но с ним как выяснилось, можно катушку звукоснимателя делать раза в полтора шире, чем обычно, а высоту ее уменьшить почти что вдвое. И при этом снимать с катушки сигнал тоже вдвое более мощный, чем в «традиционном» сингле. Но, конечно, пока что эффект «гашения обертонов» это не убирало — но тут дальше шла уже чистая электроника. В которой я, откровенно говоря, разбирался лишь в той степени, что знал: сделана она на транзисторах. Там, правда, еще дофига разных деталек было, но суть заключалась в том, что через хитрые фильтры, которые автоматически сами настраивались по основной частоте сигнала, обертона дальше к усилителю пропускались, а вот паразитные шумы — нет. Как это все наши физики из НИРФИ рассчитали и придумали полностью аналоговую схему, я даже примерно не представлял, но зато получил «плюс сто» к уважению со стороны Марии Тихоновны Греховой: ведь я ее физикам эту задачу поставил. И очень подробно расписал, что я в результате получить хочу — а, по мнению Марии Тихоновны, сама постановка задачи тянула минимум на кандидатскую.

Правда сам я ее притязания на присвоение мне звания кандидата физматнаук гневно отверг. В том числе и потому, что по сути я изложил ее физикам задачу, которую я очень хорошо знал, правда знал я, как ее решить «в цифре». А ее я знал потому, что когда в Буржуйской Заокеании работал, у нас на контракте работал техник, перед этим успевший пару лет потрудиться в компании «Гибсон», точнее, в созданной этой компанией лаборатории, которая занималась как раз предварительно цифровой обработкой сигналов, поступающих со звукоснимателей. Тот проект закончился, как и следовало ожидать, эпическим провалом: разработка велась под карманные компы PALM-III, а к тому моменту, когда все было уже готово, сама компания Palm была ликвидирована, а купившая ее HP приступила в производству моделей наладонников принципиально другой архитектуры. Ну а наша компания тоже поучаствовала в работе: хозяин подрядился (за очень нескромные деньги) перенести довольно непростое программное обеспечения, разработанного специалистами Гибсона, в шестнадцатимегагерцовую машинку с очень ограниченными возможностями. Собственно, тогда мы с этим техником и познакомились: он нам из Калифорнии в Техас таскал документацию и «рабочие образцы аппаратуры» — а я именно тогда и узнал, что как раз электрогитары можно из чего угодно делать, и ни форма корпуса, ни используемые материалы на звук практически не влияют. И, так как переносом программы я тоже занимался, и постановку задачи узнал.

Поэтому и о «деревяшке» я волновался лишь постольку поскольку, а вот с электроникой — у меня ей занимались действительно профессионалы. Тот широкополосный усилитель, который для бас-гитары не подошел, оказался очень неплох для обычных электрогитар. А акустические системы (особенно басовые мониторы, где динамики ставились с неодимовыми магнитами) вообще пока что в мире аналогов не имели. Так что в результате у нас получились именно лучшие электрогитары в мире — это даже если о простых гитарах говорить, а уж бас-гитары вообще все где-либо изготавливаемые, превосходили на голову. И теперь оставалось все это «хорошо продать» — а сначала нужно было сделать то, что я продавать собрался. И речь тут шла не только о гитарах…

Потому что чтобы что-то дорогое продать, это нужно потенциальному покупателю правильно показать, а конкретно музыкальные инструменты показывать нужно не в витрине, а в концертном зале. То есть нужно, чтобы они продемонстрировали покупателем издаваемые звуки — а вот какие конкретно… Наташа, композиторша наша (уже «доделанная», ей диплом композитора в консерватории выдали, приняв в качестве дипломной работы ее сочинения, на пластинках вышедшие) героически «перекладывала» для электрогитар произведения классики. И, мне кажется, с мужем у нее по этому поводу некоторые «семейные разборки» начались: именно он для нее исполнял то, что она насочиняла. Именно насочиняла, ведь если просто исполнить, скажем, партию скрипки на гитаре, то получится, как любила говорить моя бабушка, какафонь (подчеркивая, что это простое русское слово на порядок глубже выражает ощущения от прослушивания такого, чем «греческий аналог»). Но у Наташи получилось переложить классику, а Виталик уже подобрал и группу исполнителей (в которой два гитариста из трех были вообще приглашены их Ветлуги). И, когда я послушал, что у них получилось, остался весьма доволен — но Наташа, как автор, все же нашла «новые недостатки»:

— Все же, мне кажется, тут скрипки не хватает. Но вот как ее добавить… на фоне гитар этих скрипку вообще слышно не будет.

— Ясно, тогда я пойду позову Надежду, а ты пока набросай тут партию скрипки.

— Я же сказала: ее слышно не будет!

— А я сказал: твори и не перечь боле! Сейчас сама услышишь…

Наташа это свое замечание очень вовремя произнесла: я, как старый обожатель китайской скрипачки, ребят с гитарной фабрики попросил и еще один экзотический инструмент спроворить — и даже нарисовал, какой именно. Ну, фантазия у молодых парней имелась в избытке — и они спроворили, причем сразу три довольно разных электроскрипки. И пришедшей в зал Дворца культуры Наде я вручил «самую страшную»: там парни к предусилителю еще одну схемку добавили и теперь синие светодиоды, расположенные по «ободу», еще и огнями переливались в такт музыке.

Сначала Надя даже брать в руки это чудище не захотела, но после моих слов, что «мы собираемся продавать электрические инструменты и их в любом случае надо публике показать», она согласилась «поучаствовать в работе» — а после этого все Пьянскоперевозские музыканты полностью «пропали для мира»: даже Наташу специально назначенные люди домой к ребенку вечером уводили просто потому, что сама она о доме просто забывала.

А вот мне забыть о доме не удавалось, да и не очень-то и хотелось, все же семья — это и отдых для души, и, между прочим, большая ответственность. В том числе и перед родней супруги: Лидиной матери ведь денег-то действительно на семью (хотя и «сократившуюся») не хватало. Не голодали они, но вот даже одеждой обеспечить быстро растущего сына было уже непросто. Я и помогал, как мог — но вот «на семью жены» просто так деньги из казны официально я в общем-то брать был не должен, и помогать им мог лишь из получаемых в виде официальной зарплаты. А чтобы зарплату получать, нужно было именно работать, и, что было крайне желательно, в работе какие-то результаты получать…

И я получал: рассчитал «полную схему» строительства целой кучи предприятий, необходимых стране, чтобы «неперспективные деревни сделать перспективными». В своих предварительных расчетах, отправленных в правительство, я же всего на два уровня вглубь производственных схем углубился, и то у меня получилось, что требуется три десятка не самых маленьких завода выстроить. А в Госплане весьма толковые товарищи копнули еще на два уровня вглубь — и наглядно показали, что для работы запланированных мною заводов нужно других предприятий, которые обеспечат «мои» сырьем и материалами, построить и создать потребуется несколько уже сотен если не тысяч. Ведь чтобы те же автомобили производить, нужно и металл, и резину, и стекло, кучу пластмасс, красок и фигову тучу всякого разного другого откуда-то взять.

Простой пример: мне из Госплана сообщили, что для намеченных в моих планах автомобилей существующие заводы просто не могут изготовить нужное количество свечей для моторов. Так что потребуется и свечной заводик где-то выстроить — но чтобы такой заводик свечи все же производил, ему понадобится восемнадцать поставщиков сырья и материалов, из которых сейчас страна может только поставки глинозема обеспечить. А для всего прочего нужно будет где-то как-то создать предприятия, производящие то, что свечному заводику для работы потребуется…

Хорошо, что большие компы Госплана с моими уже были линиями связи соединены, так что информацию о том, что где-то все же можно уже получить, я имел. И, что было в текущей ситуации важнее, имел информацию о том, что взять просто неоткуда, а, следовательно, это нужно будет где-то делать. На новых заводах и фабриках, которые будет необходимо построить — и для строительства которых нужно будет где-то взять еще одну кучу всякого разного кой-чего, нигде пока не производимого…

Уже первая итерация расчетов по предприятиям «третьего уровня» мне прозрачно намекнула, что я слегка так, примерно на порядок, изначально промахнулся в подсчетах необходимых затрат, и что «сохранение неперспективных деревень» обойдется все же в несколько раз дороже их ликвидации. Потом — и я это буквально задницей чувствовал — все эти безумные расходы многажды окупятся даже в финансовом плане, не говоря уже о «политических последствиях», но задница — даже задница лично товарища Шарлатана — аргумент все же не очень убедительный. А с убедительными именно расчетами было пока более чем печально.

И все это вгоняло меня в тоску и уныние, я даже с Лидой поругался, когда она меня позвала на какой-то спектакль, а я, весь из себя погруженный в тяжкие думы, ей отказал в довольно грубой форме. Но все же быстро помирился: Лида пожаловалась Ю Ю (точнее, соседка снизу просто встретив ее на лестнице, поинтересовалась, по какому поводу слезы), и экс-подруга пришла ко мне и намекнула, что «приказ товарища Судоплатова она может и нарушить». А потом мы (втроем уже) полдня сидели и обсуждали навалившиеся на меня проблемы — и, пожалуй, самое оптимальное решение мне как раз Лида и подсказала:

— Как я сейчас поняла, у нас основная проблема заключается в том, что на все просто денег не хватает.

— Ну да, не хватает денег, не хватает станков и оборудования, не хватает сырья — да за что не схватись, того и не хватает!

— Но чтобы делать станки и оборудование, чтобы сырье добывать, в конечном итоге нужны деньги… ты же всегда говорил, что деньги — это просто овеществленный труд, то есть мера измерения этого труда. И если есть деньги, то должны быть и товары произведенные, чтобы их на эти деньги кто-то купил. Я думаю, что нужно сначала выбрать парочку товаров, которые мы уже можем начать производить с минимальными затратами на новое строительство, но которые народ будет в драку покупать, давая нам таким образом свой труд в исчисляемой форме. А сейчас, я не знаю, как по всей стране, а у нас, в Пьянском Перевозе и вообще в нашем районе, очень много людей хотят купить автомобили. Но вот телегомобили большинство покупать не хочет, они ведь только для деревенских нужд хороши.

— Они для всего хороши.

— Они для всего только летом хороши, а зимой на них уже никуда не поедешь, просто потому, что в них все же холодно.

— А твоя жена умнее, чем ты, — хмыкнула Ю Ю, — мне кажется, что она дело говорит.

— Она всегда дело говорит, однако телегомобили производятся только потому, что для производства нормальных авто в стране стального листа для кузовов не хватает. А сколько стоит хотя бы листопрокатный стан, я уже не говорю о металлургическом заводе…

— Я, конечно, металлург знатный, но мне кажется, что если тот же Павелец перестанет катать из довольно хорошей стали арматуру для бетона и начнет катать стальной лист…

— На чем катать-то? Там как раз листового стана нет.

— А тот, который в Ворсме стоял? Его на переплавку не отправили?

— Вроде нет, но он выдает лист шириной в семьдесят сантиметров всего.

— Я где-то слышала, что люди уже изобрели электросварку. Посади инженеров и художников, пусть они разработают кузов для телегомобиля стальной, как раз на такой узкий металл рассчитанный. Сейчас этот шедевр деревянного зодчества колхознику обходится в три с половиной тысячи, но если ему за те же деньги предложить уже автомобиль нормальный… или даже за четыре тысячи, то он с радостью предпочтет коня железного деревянному. И ведь при этом никаких автозаводов можно поначалу и не строить, так, разбросать по нескольким МТС прессы для штамповки кузовных деталей и парочку сварочных автоматов добавить. Причем поначалу можно и без автоматов обойтись — но с двадцати тысяч новых машин мы получим уже двадцать, а то и тридцать миллионов. Почем нынче прессы на рынке?

— А страна теперь без арматуры строить будет?

— Арматуру можно — да и нужно — а основном из металлолома делать, для этого в тот же Павелец всего-то потребуется добавить пару электропечей.

— А чтобы электричество для печей добывать, всю Москву посадим эбонитовыми палочками по шерстяной тряпочке тереть. Там электричества не хватает и без того!

— Мальчик, ну кто из нас тут системный аналитик? Схему я… Лида тебе обрисовала, ты ее просчитай, прикинь расходы, жене потом подарок огромный принеси, мне тоже можешь… у меня к тому комплекту, который ты мне на свадьбу дарил, теперь трех палочек не хватает: дети сломали…

— Ладно, попробую ущерб тебе возместить. Но все просчитать, а затем всю схему раскрутить — это же сколько времени-то потребуется!

— Много, но время у нас есть. Немного, но тебе должно хватить: все же пока деревни-то никто вроде ликвидировать не начал. И в следующем году, скорее всего, тоже никто этим заниматься не будет, так что ты успеешь. С гитарами-то ты успел, а это, мне кажется, даже посложнее было: там вообще все с нуля создавать пришлось! Масштаб, конечно, поменьше — но опыт ты уже получил. А теперь просто этот опыт воплощай в более широком масштабе. А мы, если что, тебе поможем: я тебя, наконец, изобью от души, Лида тебя пожалеет, приласкает — и ты снова весь из себя спокойный будешь делом заниматься, а не на жене свои переживания срывать. Лида, как думаешь, его заранее избить или пусть пока ожиданием неизбежного помучается?

Срочно ликвидировать «неперспективные деревни» действительно никто пока не начал, если иметь в виду «промышленные масштабы». Но понемногу уже «процесс пошел», частью в Белоруссии, где довольно много деревень так после войны и не восстановились, частью на Смоленщине и в Псковской области (по тем же причинам). Но массовости пока что не наблюдалось, главным образом потому, что в Госплане мои предварительные расчеты по части урожаев подтвердили: ускоренная зачистка деревень могла привести к сокращению производства овощей почти на двадцать процентов и более чем на треть — яиц и молока. Так что все это было решено «пока отложить», а Зинаида Михайловна мне передала, что повторно вопрос будет рассматриваться уже весной шестьдесят первого. И если ничего к тому времени не изменится…

Но я теперь был убежден, что обязательно получится. Хотя не всё еще, но уже будет что руководству страны показать. Тут еще и Маринка мне помогла: у нее постепенно производство поршневых моторов сокращалось, и она на «избыточных мощностях» наладила выпуск уже серьезно обновленных двигателей для «Векш». Моторчик, мощностью уже в тридцать две силы (все такой же двухцинлинровый оппозиник) и в Германию с большим успехом поставлялся, и на советские заводы, где клоны «Векши» выпускались, но у нее все еще «мощности» оставались — и я с ней договорился, что до следующего года она их ликвидировать пока не станет. Так что для будущих деревенских авто «пламенное сердце» можно было делать, не строя новых заводов — ну, пока не строя. А еще удалось договориться с Зинаидой Николаевной, что местпром самостоятельно выстроит новый завод по производству телефонов и коротковолновых «телефонных» радиостанций-коммутаторов, позволяющих в деревни телефоны ставить без прокладки проводных линий. Пришлось, правда, уже мне через Павла Анатольевича договариваться о выделении радиодиапазонов для такой телефонизации, но он проблему быстро понял и так же быстро «дал добро». И к Новому году все это должно уже было заработать (а к следующему лету и на плановую мощность скорее всего выйти), так что «вопрос коммуникации» вроде получалось предварительно закрыть. Очень «предварительно», ведь новый завод рассчитывался на выпуск всего миллиона телефонов в год. Даже четверти миллиона в первой очереди, а на миллион завод должен был выйти после запуска еще трех таких же «очередей» году так в шестьдесят втором — но тут уж как фишка ляжет. Точнее, сейчас все зависело главным образом от того, насколько успешным будет «дебют советских электроинструментов на международной арене». И я все же надеялся, что откровенного провала не произойдет.

Однако даже если случится «оглушительный успех», торговля гитарами (и всеми прочими подобными вещами) обеспечит лишь незначительную — и, откровенно говоря, не самую важную часть грядущих потребностей: после того, как к началу сентября в институте смогли просчитать всю намеченную программу «на шесть уровней вглубь» (то есть до карьеров и рудников), выяснилось, что все равно кое-чего у нас для «полного обеспечения продовольственной безопасности страны» хватать не будет. Будет не хватать сущего пустяка, но без которого вообще вся эта программа не будет иметь смысла. Нам, то есть Советскому Союзу, для превращения всех деревень в «перспективные» будет не хватать примерно одиннадцати гигаватт электрических мощностей. А одиннадцать гигаватт — это очень и очень много, это целых семнадцать процентов от того, что было намечено Госпланом на конец следующего года. И мне стало понятно, почему «в прошлом будущем» страна пошла на ликвидацию деревень: там просто иного выхода не нашли. Но я же системный аналитик, умею проводить анализ даже таких сложных систем, как государство. И наверняка смогу найти решение этой проблемы, потому что если не найду я, то и никто не найдет. Просто никто не умеет пока еще такие проблемы решать, и особенно не умеет, имея на все про все только два года времени. Два года, за которые проблему необходимо решить, причем решить любой ценой…

Глава 21

С юности любил решать нерешаемые задачки. Но те задачки, которые я решал раньше, в основном были или чисто логическими, или сугубо техническими, но тоже в большей степени именно логическими: например, реализовать алгоритм, который формальными методами язык программирования решить не позволял. И тогда я просто «думал за разработчика компилятора», выискивал в языке недекларированные возможности или просто выискивал некие обходные пути, позволяющие ограничения компилятора обойти. И все это было в любом случае исключительно «игрой ума», а теперь нужно было что-то придумать, что позволило бы «обойти» ограничения уже всей советской промышленности. Которая при любых раскладах не имела возможности за пару лет создать электростанции общей мощностью в одиннадцать мегаватт.

Сейчас мощные паровые турбины в стране изготавливались только на двух заводах: в Харькове и в Ленинграде. И самые мощные их серийные изделия пока что были турбинами по двести двадцать мегаватт, причем турбины «паршивые», совсем даже не сверхкритические. То есть для, скажем, станций атомных они были просто идеальны — но если их ставить на угольные котлы, то на киловатт-час электроэнергии котлы будут сжигать чуть поменьше килограмма угля — а избытка угля в стране уж точно не наблюдалось. Турбины же сверхкритические были послабее: самые мощные были по полтораста мегаватт, но оба завода таких могли произвести в год максимум пару десятков — и, что было особенно противно, все эти еще не изготовленные турбины в планах уже были распределены по новым электростанциям. Еще по плану в следующем году там должны были начать производство турбин, причем уже сверхкритических, на триста мегаватт, но на следующий год были запланированы (и уже тоже распределены) всего две таких турбины, и до шестьдесят пятого в планах значилось изготовление еще двенадцати штук. И всё, больше СССР мощных турбин изготовить не мог.

Из «вменяемых партнеров» можно было посмотреть в сторону «Сименса» — но и там ничего хорошего увидеть не выходило: вроде бы (и чисто теоретически) у немцев можно было заказать дополнительно только одну стомегаваттную турбину (даже в сто двадцать мегаватт), но с поставкой в шестьдесят первом году — а все остальные их производственные мощности были загружены заказами как из самой Германии, так и их прочих соцстран. Ну а идею выстроить быстренько новый турбинный завод лучше всего было бы озвучивать в психушке: там, по крайней мере, добрые врачи меня на смех не поднимут (хотя место в уютной палате постараются все же предоставить).

Если посмотреть на изготовителей турбин поменьше, то первым в очереди на рассмотрение стоял Уральский турбомоторный, на котором уже делались турбины по пятьдесят мегаватт. Но и их делалось всего по три-четыре в год. Следующий в очереди — Калужский турбинный, там самая мощная турбина пока была на тридцать четыре мегаватта, но завод каждую делал всего за две недели. Точнее, раз в две недели с завода выходила хоть какая-то турбина, и не обязательно на тридцать четыре мегаватта, чаще мощность турбин колебалась от четырех до шести и иногда до двенадцати мегаватт. Так что и это завод можно смело вычеркивать…

На самом-то деле все было не настолько печально, по планам пятьдесят девятого в стране было намечено запустить электростанций общей мощностью в пять с половиной гигаватт, из которых почти два — на разных ГЭС, и планы вроде бы «шли по плану». А на следующий год прирост мощностей уже намечался в размере более шести гигаватт и оснований считать, что планы сорвутся, у меня лично не было. Так что если дело и дальше так же пойдет (а по предварительным, еще, правда, не утвержденным, планам в шестьдесят первом к общей установленной мощности еще десяток гигаватт добавится, то картина начинала вроде уже и радужной выглядеть — но мне-то несчастные одиннадцать гигаватт требовались именно сверх этих планов!

Но если дополнительные мощности негде взять, то может стоит присмотреться получше к тому, что уже есть? Сейчас в стране общая мощность больших электростанций составляет что-то около шестидесяти гигаватт, но вот коэффициент использования установленной мощности едва превышает пятьдесят процентов. Ладно, двадцать процентов, чуть больше — это разные ГЭС и КИУМ едва сорок процентов вытягивающие, но с ними ничего не сделать: если в речке нет воды… Но вот тепловые станции (восемьдесят процентов которых были угольными) с трудом достигали пятилесяти пяти процентов — но вовсе не потому, что угля не хватало или ломались они часто, нет: их энергия полсуток вообще никому не нужна была. А вот в пике только в центральном районе России уже не хватало почти пятнадцати гигаватт, отсюда и «ускоренные планы развития энергетики». Но если КУИМ поднять на двадцать хотя бы процентов (а технологически угольные станции уже готовы выдавать свыше восьмидесяти процентов), то все мои хотелки сами собой будут обеспечены, причем без какого бы то ни было дополнительного строительства. То есть если бы можно было перенести «ночную мощность» на дневное время — но таких чудес мир еще не знал, как кто-то там говорил, «я люблю физику за то, что ее законы нельзя нарушить даже за деньги».

Впрочем, здесь-то не физика, а энергетика, и за деньги, пожалуй, даже ее законы нарушить можно — просто сколько этих денег потребуется, я пока не знал. Но это про большие государственные электростанции речь, а ведь есть и кое-что помельче — может там что-то изыскать получится? Честно говоря, я о «малой генерации» вообще не думал, она ведь и на самом деле «малая», в основном выпускаемые Ворсменским энергетическим комбинатом установки имели мощность в пределах мегаватта, а филиал комбината в Сосновском вообще выпускал установки в сто двадцать пять и двести пятьдесят киловатт — и все эти «сельские районные электростанции» даже не учитывались в общем государственном энергобалансе, поскольку от них только деревеньки свет в дома получали. Но как-то за ужином Лида поинтересовалась:

— Я слышала, что тебе электричества не хватает?

— Это не мне не хватает, а стране не хватает.

— А у нас девчонки в группе, ну, кто из соседних деревень, говорили, что у них дома электричества хватает.

— Ну и хорошо.

— А у Люси отец как раз на электростанции в селе работает, в Каменищах, и она говорила, что по словам отца там электростанция хорошо если на треть мощности используется. То есть днем так используется, а ведь провода-то там есть. Может, оттуда ты сможешь электричество получать? Там, конечно, его немного, но если все села нашего и соседних районов взять, то может тебе электричества-то хватит?

Хорошо, когда под рукой есть комп с базой данных и программы, позволяющие информацию из базы достать — так что на следующий день я узнал много нового и интересного. Ворсменские заводы уже почти четыре года выпускали (в основном на нужды области, хотя и в другие места поставлялись) комплектные энергоустановки по тысяче сто двадцать киловатт. Их пока вроде не особо много делалось, но в базе вся информация хранилась — и оказалось, что только в Горьковской области их уже две сотни с лишним где-то стоит. И чуть меньше тысячи установок от пятисот до ста двадцати киловатт, а общая мощность таких сельских электростанций (включая и несколько «могучих ГЭС») немного даже превышает пятьсот мегаватт. Но вот КИУМ сельских электростанций, даже не взирая на то, что от них записывались и фермы, и разные мастерские и даже заводики, едва дотягивал до двадцати четырех процентов! Тепло с этих станций, конечно, зря не пропадало, им много чего отапливалось — а вот насчет электричества было несколько странно. При том, что почти все эти электростанции были уже объединены в единую сеть, которой управляла Центральная межрайонная диспетчерская. И благодаря этому все же заводы в области (те, что в городах работали) с дефицитом электричества все же не сталкивались — но каждые сутки почти все эти сельские станции по четырнадцать часов просто грели окружающий воздух!

Теоретически лишние мегаватты можно было бы куда-то в другие области перенаправить, но практически такой возможности просто не существовало. Да, все станции были синхронизированы, все проводами соединены — но сеть-то была именно «межрайонной», точнее, даже две отдельных сети были — на правом берегу Волги и на левом. Причем и напряжения в этих сетях были разными: на левом берегу линии были десятикиловольтными, а у нас — шкстикиловольтными, ну, так «исторически сложилось». И эти сети нигде вообще не соединялись с магистральными государственными ЛЭП, они даже в сам Горький не заходили! И даже не левый берег Оки шла одна линия: в Тумботино через реку по дну был кабель проложен.

По всему выходило, что если сельские электростанции только у нас в области загрузить хотя бы по восьмидесяти процентов, то вот уже триста мегаватт буквально из ниоткуда появятся, а ведь областей-то только в РСФСР было много! Я смотался в Ворсму, зашел на завод, покопался в архивах: только эти три завода успели изготовить энергетического оборудования почти на гигаватт мощности, а ведь «малой энергетикой» не только в Ворсме занимались. Я слушал, что и где-то в Белоруссии подобное производство имелось, и воде бы в Барнауле что-то похожее делалось…

Заодно я выяснил, что в Ворсме умеют делать и паровые турбины (с котлами) мощностью в три с половиной мегаватта: это по согласованию с МПС (которому в Калуге турбины делать перестали из-за перегрузки заводских мощностей) их производство наладили: товарищ Бещев такими электростанциями (с собственными «МПСовскими» генераторами) электрифицировал станции в Сибири и на Дальнем Востоке. А Ворсма — если в расширение заводов, точнее, в их модернизацию, вложить еще десяток миллионов всего — сможет ежесуточно по одному мегаваттнику выдавать на-гора и раз в неделю — комплект для трехмегаваттной станции, правда, без генераторов. Я еще пообщался я инженерами комбината в Ворсме, причем «в теплой дружественной обстановке» общался, все же комбинат-то так и оставался «имени меня», и спустя еще пару недель завалился в гости к Зинаиде Михайловне.

— И зачем ты меня от работы отрываешь, потомок гиены и ехидны? — она с большим подозрением посмотрела на довольно толстую папку с бумагами, которую я держал в руках. — Денег у меня нет и не ожидается, по крайней мере до конца года так точно не ожидается. А ты, между прочим — мне Наташа Резникова сказала — еще по тратам на свой балалаечный завод не рассчитался.

— Так мы же вроде договорились к зиме? К зиме точно уже рассчитаюсь, но я вообще не за этим пришел. Ради таких грошей стал бы я столь уважаемую женщину от дела отрывать?

— Это верно, ты всегда приходишь миллиарды выпрашивать. Ну, рассказывай, даю тебе пятнадцать минут, даже десять — нечего тебя баловать. Итак, сколько? Ответ: нет и пошел вон.

— Да я вообще не за деньгами пришел. Просто сидел я, думал обо всяком, и вот что подумал: непорядок это, что такая многоуважаемыя женщина, как вы, ходит как последняя оборванка без золотой звездочки на лацкане. И решил, что если Зинаида Михайловна такую звездочку к следующему лету не получит, то это будет вообще вопиющей несправедливостью. Кстати, Ю Ю тоже придерживается такого же мнения, так что вы к телефону не тянитесь.

— Вот был болтуном… ладно, все же пятнадцать минут, слушаю.

— Сначала давайте посмотрим вон на эту карту. Вот тут, возле Новинок, я имею в виду как раз Новосельцевские Новинки, если вглубь истории копнуть, мы можем построить небольшое такое водохранилище, совсем небольшое, гектаров на тридцать и глубиной метров в пять.

— А я знала, что когда-нибудь ты окончательно спятишь, только законченный псих будет строить водохранилище на… Так, сколько тут до Оки?

— Сто с лишним метров по вертикали.

— Не, все же не спятил еще. То есть не совсем спятил: там хоть ручей-то какой есть? Я мимо сколько раз проезжала, но вроде не замечала.

— Нет ручья, но он нам и не нужен. А вот что нам точно нужно, так это ваши знания и умения управлять… я думаю, ваше прежние знания и умения управлять предприятиями КБО. Потому что нам потребуется очень много столбов бетонных для строительства ЛЭП на сто киловольт, изоляторы опять же, потом трансформаторы, еще кое-что по мелочи.

— Кончай трепаться, время выходит, так что сразу к выводам переходи.

— В области малых электростанций на пятьсот шестнадцать мегаватт, и работают они с КИУМ меньше двадцати четырех процентов, хотя могут до девяноста выдавать. Если — теперь вот на эту карту посмотрите — эти электростанции двадцатикиловольтными линиями объединить вот в такие кусты, а потом к Новинкам от узлов пробросить уже ЛЭП киловольт по сто, то в Новинках у нас получится… теоретически получится ГЭС мощностью уже мегаватт под семьсот. И мегаватты эти она будет выдавать тогда, когда в сети будет пиковая нагрузка, а в мирное сплюшечное время она будет повышать КИУМ всех электростанций путем закачивания воды из Оки в верхнее водохранилище.

— Выглядит красиво. Ты предварительные сметы принес?

— На все, кроме самой ГЭС с водохранилищем, вот, на досуге посмотрите. Нам потребуется для начала семьдесят пять тысяч столбов по двадцать четыре метра, около двадцати тысяч столбов по двадцать семь, трансформаторов повышающих шестьсот двадцать две штуки…

— Я грамотная, сама почитаю. Семьсот, говоришь, мегаватт пиковой мощности?

— Если пик считать десятичасовой, то тут и на гигаватт можно замахнуться…

— Мальчик, иди-ка ты… к Резниковой, пусть она тебе разбросает загрузку бетонных заводов.

— Она не разбросает, водохранилище целиком бетонировать придется, и у меня уже есть предложения, как нам хотя бы тут сэкономить процентов пятьдесят на цементе.

— Пусть столбы просчитает и разбросает.

— И снова повторю: не разбросает, ей разбрасываться нечем, нет у нас заводов, которые столько столбов изготовить смогут. Да, смета на типовой завод в приложении четвертом…

— А ты, когда ко мне пришел, ухи воском залепил? Я же тебе сказала: денег нет!

— Это вы их залепили, не иначе: я же сказал: пришел не за деньгами. Через неделю, даже меньше, в следующий понедельник открывается ярмарка в Лейпциге. На взятки устроителям я деньги найду…

— Так, а взятки-то зачем?

— Это на крайний случай: если наши там провалятся с треском, я за взятку хоть какую-то медальку с них выпрошу — а потом везде на балалайках наших буду писать, что они эту медаль получили в далекой и страшной загранице…

— Мне даже интересно стало: что ты там выставлять собрался? То есть что, я знаю, а вот как… А раз я без отпуска уже четвертый год, причем из-за тебя, то все же в этот раз отдохну, как раз в Лейпциге. И если мне там не понравится…

— То я от удивления в обморок упаду и вставать из него до весны не буду.

— Даже не думай, тебе еще перед Наташей отчитываться. Ты мне бумаги все, что хотел, принес? Тогда… время вышло, вали отсюда и не мешай серьезным людям работать. Тебя, если что, по какому номеру ловить?

Сам я, конечно, в Лейпциг не поехал, да и кто бы меня за границу бы пустил с моими-то допусками? Опять же: жена учится, ее оставлять одну дома, а самому развлекаться как-то некузяво. Но мне все же было очень интересно, как на выставке дела обстоят и поэтому отправившиеся туда музыканты мне каждый вечер звонили и докладывали о том, что происходит. Из представительства Минместпрома при ярмарке звонили (Зинаида Михайловна специально выделила средства для международных звонков), и звонили не только мне. Потому что дела там происходили очень интересные.

На ярмарку мы отправили почти два десятка разных элетрогитар, включая три басовки. А остальные были действительно разными: со сквозным грифом и «приставным», на винтах, формы совершенно различной, от классической до корпуса в форме бычьего черепа (это я вспомнил сибирскую группу Otyken из моего прошлого будущего), большинство гитар были представлены с вариантах с тремоло-рычагом и без него, ну и раскрашены они были весьма разнообразно. Но если только на раскраску смотреть, то «обычных» гитар туда уже за сотню музыканты взяли, и они там пятью составами давали концерты буквально с открытия ярмарочного дня и до его завершения, так что получалось (поначалу) по пять концертов в день. Именно поначалу: уже на третий день ярмарки местный концертный зал договорился, что концерты там будут даваться, причем не «коротенькие», как на ярмарке, а «полнометражные» — что само по себе приносило стране (и музыкантам тоже) приличную копеечку.

Вся музыка, которую наши музыканты на этих концертах исполняли, была предварительно записана на пластинки, и специально для ярмарки в Ветлуге на местной фабрике наштамповали пять тысяч экземпляров с «немецкими» этикетками. Правда, немецкого там было только название: Elektroklassiker Band 1, но все эти пластинки посетители ярмарки раскупили на второй день. Так что на третий день пластинок в сувенирном ларьке советского павильона уже не осталось, зато снова они там появились уже на четвертый день: их в Лейпциг из Ветлуги самолетом доставили. Раз доставили, два доставили… а затем германская фирма (государственная), торгующая всякой музыкой, заказала (и сразу оплатила) партию в пятьдесят тысяч. Но это было только началом…

Немцы подписали контракт на поставку почти двадцати пяти тысяч обычных гитар, тысячи четырехструнных бас-гитар и двух сотен пятиструнок. Причем все гитары (которые сами по себе были не очень-то дешевыми) они с усилителями и мониторами в том же количестве заказали. Точнее, под обычные гитары они заказали относительно простенькие комбики, а вот для бас-гитар они решили взять именно «концертные комплекты», которые вообще каких-то невероятных денег стоили.

Еще был подписан контракт на две сотни электроскрипок, но это тоже, по моему скромному мнению, было «очень много» — потому что цена этих незатейливых изделий вообще в небеса улетала. То есть сама-то скрипка стоила денег вполне вменяемых, но без «сопутствующей электроники» она никому и даром нужна не была. Все же звук у нее получался очень невыразительный — но это если ее в обычный усилитель втыкать. А те парни, которые по моему заказу делали именно электроскрипку, к делу подошли ответственно и с фантазией: на звукосниматель поставили фильтр, который прилично обертона (вместе с помехами, естественно) резал, зато в усилитель воткнули схему уж вовсе невероятную. Они сначала взяли скрипку обычную, звук от нее на осциллографе внимательно изучили, а затем в выходной усилитель добавили очень интересную фичу. Так как на вход шел практически чистый основной тон, они с помощью делителей частоты его резали на вторую, третью и все остальные кратные гармоники вплоть до двенадцатой (пропуская пятую, седьмую и одиннадцатую, так как там уже делители получались слишком сложными и они их просто сделать не успели) и добавляли обертона пропорционально тому, как они в деревянной скрипке возникали. И звук получался очень даже приличный, вот только усилитель этот даже при массовом производстве должен был влететь тысяч так за семь рублей. Плюс еще и монитор за три тысячи: недешевеньким получился инструмент. Но если даже у нас, в, так сказать, демо-туре все затраты успели отбиться, то уж профессиональные музыканты точно раскошелятся.

Причем раскошелятся они, в чем я уже не сомневался, быстро и радостно. Мне Виталик, вернувшись из Лейпцига, рассказал забавную историю о том, что американцы на ярмарку тоже приехали и, среди прочих экспонентов, приехали представители компании Фендер. Которые — для демонстрационных целей, понятно — привезли с собой какую-то американскую группу. И вот после одного их концертов на выставке американец из этой группы подошел к нашим музыкантам и попросил продать им нашу бас-гитару четырехструнную. Причем предложил за нее сразу отдать тысячу долларов.

— Я ему сказал, что гитару мы продать, конечно, можем, просто стоит она все же тысячу двести. Но, сказал, ему она вообще не нужна, потому что он ее на концертах своих использовать не сможет без нашего же усилителя и монитора, которые уже пять тысяч стоят. Парень не поверил, мы с ним пошли в его экспозицию, там он гитару в свой усилитель воткнул, а затем попросил ему только наш усилитель продать.

— И?

— А я ему сказал, что даже с нашим усилителем его Фендер будет звучать как кусок дерьма. Мы с его гитарой к нам обратно зашли, он послушал свой уже звук через наш усилитель и говорит: получается, что я вам должен шесть двести, когда деньги принести? До завтра вы подождать можете?

— Ты продал все за шесть-двести? Ну ты и спекулянт!

— Обижаешь: я не спекулянт, а, как ты сам сказал, рекламное лицо, вот, — Виталя широко улыбнулся. — Парень он хороший, и бас-гитарист не хуже Оли Каверзиной, мы потом с ним много о чем говорили. В общем, он заказал — как частое лицо заказал — десять четырехструнок, четыре пятиструнки — эти уже по две тысячи долларов, и четырнадцать усилителе с мониторами: у нас в Германии просто больше не было. Он-то в этой группой американской только на ярмарку приехал, а вообще-то он сам по себе… сказал, что такие гитары многие из его приятелей себе взять захотят. И я его свел с представителем местпрома на ярмарке, они там вроде о дальнейшей торговле договаривались, только я не знаю, чем дело закончилось…

По результатам ярмарки мне еще Зинаида Михайловна много интересного рассказала, причем специально ко мне в Перевоз для этого заехав:

— Ну чего, настоящий потомок кроманьонцев, дела наши… ваши идут очень даже неплохо. Пункт первый: мы закупили для твоей балалаечной фабрики двести кубометров выдержанного канадского клена.

— Приятно это слышать.

— Это только начало приятности. Немцы выцыганили двадцатипроцентную скидку на эти твои двурогие гитары…

— А вот это плохо, они же теперь нам в убыток пойдут.

— Не пойдет, за это они на все деньги с такой же скидкой до зимы поставят оборудование для дублера Ворсменского турбинного, ты же хотел второй такой же завод у следующему лету запустить?

— Ну… тогда нормально.

— Поговори мне еще! На выручку с контракта с австрийцами наши там приобрели оборудования для завода силовых трансформаторов: ими мы за полтора года все нужды областной малой генерации закроем. Правда, для ЛЭП на сто киловольт мы их делать не сможем, но там-то всего пара десятков потребуется, как-нибудь в Союзе заказы разместим. Да, наш культторг уже денег за гитары твои перевел Наташе достаточно, чтобы она все твои расходы тайные прикрыла, уже баланс у нее сошелся. И на пластинках мы уже заработали достаточно, чтобы фонд твоих хотелок снова наполняться стал. А вот насчет водохранилища на откосе пока проблемы.

— Какие⁈

— Никакие. Не успели геологи там грунты проверить, все на весну откладывается. Однако, как оказалось, соображаешь ты неплохо, в Минэнерго уже отдел специальный организовали для выбора мест и подготовки проектов твоих аккумулирующих станций. Но главное, что ГЭС в Новинках они на свой баланс взять решили, так что нам на нее тратиться уже не придется. А это, между прочим, очень приличные деньги.

— Я им могу еще парочку мест порекомендовать. А вообще-то я эту ГАЭС под свою программу строить собрался.

— Сиди уже, рекомендатор! И ГЖС — она не твоя ее для страны строить будут. А у тебя сейчас работы будет столько, что придется мне защиту от жены твоей у начальства просить: она меня точно убить захочет. Нужно рассчитать, как ты говоришь, на пять уровней вглубь, программы для Рязанской, Владимирской и Ивановской областей, и сделать это необходимо до начала декабря. Я с собой папочку с программами не взяла, чемодан с бумагами у меня в машине лежит, пойдем, меня проводишь и бумаги заберешь. Да, кстати… раз уж мы так крупно сэкономили. В Сюкеевских горах местечко есть одно, там перепад высот от волги слегка так за сто сорок метров. Ты же, когда мне Новинки предлагал, думал, где турбины с генераторами для электростанции взять? Я к чему: ты еще раз подумай. А сколько примерно такая ГЭС обойдется, я уже знаю, деньги на твою очередную идиотскую затею найду. Ох, чувствую, выгонят меня с работы без пенсии и выходного пособия! Чувствую, но удержаться-то не могу… Ты меня в случае чего с голоду-то помирать ведь не оставишь? Одна у меня на тебя надежда остается…

Глава 22

Насчет того, что я подумал, где взять турбины с генераторами, Зинаида Михайлова была права. Но оттого, что я подумал, ни турбины, ни генераторы появиться не могли. Теоретически могли, конечно — но при условии довольно изрядных денежных вливаний в действующие заводы. По поводу турбин у меня было две могучих идеи: первая состояла в том, чтобы их заказать на Сызранском гидротурбинном заводе, который вообще-то с прошлого года переименовался в завод Тяжмаш и временно делать именно турбины перестал. Но при этом — я отдельно этот момент уточнил — вся необходимая оснастка и оборудование на заводе пока осталась, то есть ее не переделали под новые производственные задачи, и оставался шанс этим воспользоваться. Небольшой, и только при условии, что заводу для установки нового оборудования будет и новых цех выстроен, а вместо того оборудования, которое они хотят перепрофилировать (с изрядными доработками) им просто новое откуда-то привезти.

Второй вариант выглядел даже посмешнее: можно было для такой работенки задействовать «Красное Сормово», но там примерно такие же проблемы возникали с оборудованием, но хоть новые цеха можно было не строить — однако оба этих варианта не обещали начала поставок турбин ранее, чем через пару лет. И я эти варианты отбросил, причем вовсе не потому, что ждать столько не хотел. Раньше-то всякое турбины не получить, разве их заказать у каких-нибудь американцев, дело было в другом: расчеты показали что за два года можно выстроить просто новый завод по изготовлению нужных мне турбин, причем это даже в деньгах сильно дороже не станет, а возможно и дешевле обойдется. Если строить не «завод тяжелого машиностроения» вообще, а завод, выпускающий только такие турбины.

Однако и турбины — это примерно четверть дела: электростанциям еще и генераторы требуются. А тут в стране вариантов не просматривалось: нужные генераторы могли изготовить только в Ленинграде, Харькове и Новосибирске, причем на заводах, которые уже были загружены на сто процентов. И единственной альтернативой было строительство нового завода. Благо, на этом перечень того, чего было «не достать», исчерпывался: трансформаторы и всякие распределители в СССР производило довольно много разных заводов, причем даже не все они относились к Минэнерго, у того же МПС было два завода, на которых эту (довольно сложную и дорогую) технику можно было заказать потому что на заводах там «запас мощностей» все же имелся. Им всего лишь требовалось оплатить заказанное оборудование…

Чтобы все нужно сделать, требовалось очень много денег, а чтобы деньги получить, было бы неплохо сделать много всякого для продажи за эти самые деньги. И вариант с самыми «быстрыми» деньгами просматривался простой: делать автомобили, как раз те самые «железные телегомобили». Благодаря Маринке, точнее, ее заводу, массово теперь выпускающего новые бензиновые моторы. «Векши» в Красных Баках как раз с новыми двигателями и собирались — а вот старое производство девятисильных дизелей продолжало работу — и это позволяло где-то наладить выпуск уже минимум семидесяти тысяч телегомобилей в год. Да, для машины не только мотор нужен, но все прочее из комплектующих можно было «разбросать» по многочисленным сельским мастерским.

Кроме разве что кузовов можно было разбросать, а с кузовами тоже ведь проблем особых не было. Конструкцию очень приличного кузова очень быстро разработали павловские кузовщики, на основе моего рисунка и «живого» джипа «Виллис». И кузов тоже получился в производстве довольно несложным, причем изрядную часть его деталей уже начали делать на нескольких МТС, куда были поставлены разные прессы (а формы для этих деталей в Павлово и изготовили). Вот только оставалась одна мелкая загвоздка: семьдесят тысяч автомобилей требовали для производства сто тысяч тонн очень непростого железа…

Да, треть потом «вернется» в виде металлолома, но все равно «железо» нужно было сначала в полном объеме изготовить. А в СССР все, что производилось, на несколько лет вперед было уже распределено по предприятиям. Почти всё, но те крохи, которые оставались, тоже разбирались еще до того, как я к ним свои загребущие руки успевал протянуть. И хорошо, что руки загребущие не один я отрастить успел: Наташа Резникова тоже кое-что «загрести» успела. Она же занималась управлением финансами моего института и всего, что этот институт по своим программам делал — и каким-то непостижимым для меня образом успела добыть сразу два прокатных стана. Небольших, однако в какой-то степени проблему решающих: один стан для получения «горячего» листового проката она приобрела на «Уралмаше», но его она заказала вообще под нужды стана австрийского, на котором из продукции первого стана должен был делаться уже лист холоднокатаный. Правда «австриец» был «слегка поношенный», то есть довоенный еще — но после капремонта и модернизации (которые в Австрии же и провели) для работы вполне пригодный. Вот только Павелецкий завод, куда эти железяки отправили, теперь мог ежегодно давать советской телегомобильной промышленности целых пятьдесят тысяч тонн столь нужного металла, где-то с начала следующего лета мог…

А чтобы этот завод вообще мог такой лист выпускать, ему требовалось откуда-то подавать примерно пятьдесят мегаватт электрической мощности. Тридцать из которых тратили сами прокатные станы, а двадцать отжирали разные «вспомогательные производства»: ведь на этих станах прокатные валки заменялись раз в сутки-двое, а на ремонт износившихся и изготовление новых электричества «вспомогательные» цеха тоже тратили, ни в чем себе не отказывая. По хорошему к этому нужно было добавить еще мегаватт тридцать на новые электропечи по переплавке металлолома, но нам пока было не до хорошего, новые печи намечалось только через полтора года начинать ставить. Но тем не менее электричества требовалась прорва — а ведь все и затевалось, чтобы остро нехватающего электричества побольше производить…

Однако тут мне в моих начинаниях очень сильно помогло то, что руководство Советского Союза заметную часть стоящих передо мной проблем уже решило и ударными темпами продолжало развивать энергетику: сейчас уже почти вся европейская часть страны покрывалась объединенной электросетью, позволяющей легко нехватку электричества в одной ее части компенсировать перетоками из другой, где электричества имелось в избытке. Правда, избытка почти нигде не было, но именно что «почти»: например, электрические можности сельских электростанций Нижегородчины были на самом деле избыточными.

Потому что колхозное крестьянство себе эти электростанции строило «с запасом по мощности»: во-первых, имея в виду то, что всяких электроприборов с каждым годом становилось все больше и люди предполагали, что скоро и они ими будут пользоваться. А во-вторых, мужики всегда имели в виду, что в соседнем селе электростанция может внезапно сломаться и в таком случае поделиться с соседом будет очень правильно. Не из какого-то чувства благотворительности они так думали, а просто понимая, что электростанция и у них тоже сломаться может…

Ну а так как в области все сельские электростанции уже были подключены к единой сети, переток в случае такой неприятности было организовать очень нетрудно — особенно учитывая тот факт, что большая часть этих «сельских электростанций» была и автоматизирована до предела. Пока там стояли довольно простые управляющие автоматы, но их-то заранее разрабатывали так, чтобы ими можно было вообще дистанционно управлять, а вот кто управлением занимается — человек-диспетчер или управляющий комп — техзадание на разработку автоматов не конкретизировало.

Поэтому больше половины из «молодых специалистов» моего института упорно трудилось над разработкой именно управляющих программ для «сельских электросетей». И приступили они к этому сразу, как я выяснил, что даже в часы пик мощности всех этих электростанций задействуются менее чем на восемьдесят процентов. А еще я узнал (специально проверил после посещения электростанции в Кишкино, где это было сделано еще лет семь назад), что на большинстве таких электростанций все еще стояли (в «холодном резерве») генераторы старые, слабенькие, на сто двадцать пять или даже на семьдесят пять киловатт: ведь зимой снег может и провода оборвать, оставив пару деревень даже без света, а провода иногда очень долго чинить приходится…

И по всему выходило, что в любой момент времени только по моей части области можно было (даже не запуская «резервные мощности») безболезненно изъять свыше пятидесяти мегаватт электричества, а по всей области — уже больше сотни. И если эти мегаватты просто подавать в города самой области, то в других городах других уже областей электричества станет больше: эти города просто меньше будут забирать из общей сети. А то, что почти в каждой деревне сохранились «резервные мощности», сильно помогло быстро и относительно недорого «избыток электричества» консолилировать: центральную электростанцию сельсовета на несколько дней от сети отключали, деревни освещались срочно запущенными в работу «резервами», на центральной станции ставилась вся необходимая автоматика, которая подключалась к автоматизированной (и уже компьютизированной) районной диспетчерской, заодно там устанавливались новые трансформаторы, столбы бетонные под линии в двадцать киловольт ставились, новые провода протягивались — и к ноябрьским удалось перевести на местное электроснабжение Навашино, Кулебаки и Выксу. Не полностью, но почти двадцать пять мегаватт мощности они «из местных источников» получили…

Было несколько обидно, что ЛЭП зимой ставить нельзя — но вот подготовить все для будущей работы весной все же можно, и зимой это даже легче проделать выходило: тяжелые бетонные столбы к местам будущей установки по замерзшему заснеженному полю просто возить было проще. А таких столбов, как выяснилось, в СССР могли делать достаточно: МПС для своих нужд нужных бетонных заводов понастроило немало. И с товарищем Бещевым «централизованная бухгалтерия» о поставках столь нужной продукции легко договорилась, причем МПСовцам это оказалось настолько выгодным, что они согласились столбы в область завезти вообще «в кредит»: оказывается, Борису Павловичу отдельные несознательные граждане уже пеняли на то, что он с очень уж большим запасом на своих предприятиях оборудование ставит — и тут выяснилось, что оборудование это на грядущую пятилетку (а то и не на одну) будет загружено полностью, так что он, оказывается, государственную мудрость проявил. Правда, этот «моральный аспект» был всего лишь «сильно вспомогательным», кредит-то Минместпром пообещал отдавать в течение двух последующих лет дополнительным жильем для железнодорожников…

Самым забавным во всем этом «энергетическом» деле было то, что увеличение поставок электричества не приводило к увеличению затрат топлива (почти не приводило, все же запущенные «резервы» тоже топливо потребляли изрядно): электростанции просто перестали вхолостую его сжигать когда много электричества не требовалось. Не совсем все же вхолостую, тепло-то с них в холодное время года всегда людям требовалось, но «топливный эффект» все же был заметен. И не только в нашей области: «консолидацией сельских электромощностей» и во Владимирской области срочно занялись, и в Рязанской. И — но в этом я уверен не был — в Белоруссии, где сельское электричество' обеспечивалось продукцией Гомельского завода. По которому у меня, к сожалению, никаких точных данных не было и я не знал, смогут ли там существенно нарастить производство «сельских» электростанций.

Но я знал, где это производство вскоре смогут нарастить. Правда, по каким-то своим соображениям Зинаида Михайловна решила «дублер Ворсменского энергокомбината» строить в далеком Оренбуржье, в Сорочинске, но ей было виднее, что и где строить. Я еще подумал, что там она строительство это затеяла потому что в городе с газом проблем не было, причем с природным — его в город подавали с нефтяных месторождений, активно разрабатываемых в последние пару лет. Но Маринка, снова приехавшая на новый год в Кишкино со своими детишками, высказала другое предположение:

— И здесь, в Ворсме, и у нас в Ветлуге, да и много где еще по области выпускников ПТУ и техникумов просто некуда распределять, да и жильем их обеспечить своим уже почти невозможно: места для строительства жилья просто почти не осталось. А там — строй-не хочу, и почти всех выпускников нашего двигателестроительного техникума летом как раз туда намечено отправить. Так что, думаю, твоя Зинаида Михайловна таким незатейливым образом решает проблему перенаселения области.

— Можно подумать, у нас рабочие и техники не нужны: я вон, например, на гитарный завод рабочих с трудом нашел, его было бы неплохо расширить, но людей просто нет.

— А тебе другие люди нужны, зачем гитарному заводу турбиностроители или котельщики?

— Я пока собираю больше мебельщиков, на заводе все же именно деревообрабатывающие станки большей частью используются. И это я не про электронщиков говорю, их-то как раз хватает. А у нас вроде и мебели в стране делается немало, но почему-то рабочих для деревянного производства фиг найдешь.

— Мало у нас мебели делается, — недовольно сказала Лида, — да и столяров хороших у нас мало где учат. Сашка хотел на столяра учиться идти — так ближайшее приличное училище аж в Воронеже, а мама его одного туда отпускать не хочет.

— Как в Воронеже? А в Сергаче?

— А в Сергаче только местных учат, у ПТУ тамошнего даже общежития нет. А он вообще о техникуме говорил…

— Да, Вовка, раз уж ты деревом всерьез занялся, — улыбнулась Маринка, — то и у себя в поселке деревяшечный техникум организуй. Но небольшой, чтобы не вышло как с турбиностроителями: народу из заведений учебных выходит много, а деть их некуда.

— Мебель хорошая всегда нужна будет, — рассудительно заметила мама, — это комод может полсотни лет простоять, а вот в кухне, как за шкафами и полками не ухаживай, они всяко быстро в негодность приходят. Там ведь и посуда мокрая, и пар от плиты…

Разговор еще некоторое время крутился вокруг мебели, затем плавно перетек на кухонную технику, затем на «технику вообще» и до самого боя курантов обсуждались уже появившиеся цветные телевизоры. Но лично меня эти телевизоры вообще не возбуждали: цветные кинескопы-то для компьютерных мониторов давно уже появились, и некоторые одаренные товарищи их и в телевидении решили использовать — но пока что у них получались страшные монстры, где сигналы цветности одновременно по трем каналам передавались. Для демонстрации на какой-нибудь выставке это было, возможно, и неплохо — так как молодежь начинала задумываться и о такой технике в качестве «воплощения описанных в фантастике достижений человечества в будущем», а вот для использования в быту вообще никуда не годилось.

Зато годилось для использования в быту вовсе не по части «телевизионного искусства»: в Ваде на экспериментальной установке уже повторили в малой серии изобретения фрязинских специалистов и теперь там могли в сутки изготовить порядка двух сотен очень интересных микросхем. В одном корпусе размером пять на двенадцать с половиной миллиметров уже помещалось шестнадцать байтов динамической памяти, и работали эти схемы на частоте по крайней мере до восьми мегагерц. А, допустим, для «маленькой бухгалтерской машинки» было достаточно и трех мегагерц, и с использованием этих микросхем в политехе уже изготовили графический монитор с разрешением шестьсот на восемьсот пикселей, который целиком помешался в корпус от телевизора. Правда, стоящего на довольно большой тумбочке, но фрязинцы божились, что к лету они минимум вчетверо увеличат емкость одной микросхемы, и вот тогда можно будет «тумбочку и убрать»…

Но это было все же производством именно экспериментальным, там люди просто учились с очень непростым оборудованием правильно работать — а основной продукцией Вадского завода полупроводников были светодиодные лампы. Которых делалось по четыре тысячи штук в сутки — и которыми теперь освещался и весь Пьянский перевоз, и Кишкино (уж в родную-то деревню я лампочки завез в достатке). Тоже производство было явно недостаточным — но тут уже проблемы с сырьем проявились. И часть сырья вообще закупалось в США, а часть все же у нас в СССР делалось — но делалось крайне недостаточно. И хотя я знал, где его и как можно добыть в нужных количествах, поделать ничего не мог: чтобы его добывать, требовалось очень много электричества…

Электричества для всего много требовалось, и руководство страны это и без меня очень хорошо понимало. За прошедший год было запущено новых электростанций почти на шесть гигаватт мощности, в наступающем планировалось к ним еще восемь добавить, а по планам следующей пятилетки было намечено каждый год не меньше десяти мегаватт добавлять. Но был в этих планах один большой (с моей точки зрения) изъян: КИУМ всех этих новых электростанций даже планировался на прежнем уровне: сорок процентов для ГЭС и около пятидесяти пяти процентов для тепловых станций. А ведь если его поднять процентов до восьмидесяти (и речь тут только о тепловых), то прорва энергии появится вообще бесплатно, ведь уголь и газ электростанции жгли вне зависимости от того, нужно было кому-то их электричество или нет. Понятно, что все же в мире бесплатных пряников не бывает, но ведь пряники-то можно и подешевле найти…

Одиннадцатого января нового, уже шестидесятого года я собрал у себя в институте совещание, в котором приняло участие множество самых разнообразных энергетиков, а так же специалистов по другим, в общем-то с энергетикой не связанным, вопросам. И продлилось это совещание почти всю неделю, с понедельника по пятницу. С совещания народ разъезжался весь взъерошенный и перевозбужденный, но все же нам удалось придти к общему мнению, хотя там до драки так и не дошло. А Зинаида Михайловна, которая тоже на совещании присутствовала, после завершения совещания подошла ко мне и сказала:

— Ну что, потомок бибезьяны, я особо попрошу, чтобы нас посадили в смежные камеры. Лида твоя готовит вкусно, а ты ведь наверняка со мной передачками-то поделишься? Я, между прочим, пока ты на экономистов минэнерговских орал, успела пересчитать твою схему, и ты опять серьезно так перезаложился. Я ведь не просто так Новинковскую ГАЭС обратно у Минэнерго в Минместпром отобрала, они-то мне расчетные семьсот пятьдесят миллионов до копеечки перечислят, а я из этих миллионов на строительстве минимум сотню сэкономлю за счет местных ресурсов. А ты… ты уже просчитал Сюкеевскую станцию? Думаю, что по весне и ее мы строить начнем. Но ты мне сначала от Лиды принеси обязательство, причем в письменном виде, мне в тюрьму тоже вкусные передачки носить!

Гидроаккумулирующие станции вовсе не были «моим изобретением», их в Европе еще в начале тридцатых строить начали. А в последнее время к строительству таких станций активно приступили и в США: их там для балансировки строящихся станций атомных создавать начали. А у нас пока избытка атомных мощностей не наблюдалось — но вот совершенно единая уже энергетическая система центральной европейской части страны гарантированно обеспечивала столь нужный для ГАЭС приток «ночной энергии». И это-то всем собравшимся энергетикам было понятно, споры на совещании в основном по иным поводам шли. По сугубо экономическим поводам: запланированная Новинковская ГАЭС должна была обойтись в семьсот пятьдесят миллионов при «пиковой мощности» в девятьсот мегаватт (и с КПД порядка семидесяти пяти процентов), а за эти деньги вроде бы было возможно выстроить угольных электростанций уже больше чем на гигаватт с четвертью. Вот только расчеты показали, что цена вырабатываемой на ГАЭС энергии будет почти втрое дешевле, чем на самой навороченной даже газовой электростанции и все эти миллионы окупятся буквально за пару лет. То есть у меня получилось, что станция окупится за три с небольшим года, но у Зинаиды Михайловны были свои оценки стоимости строительства, про которые она широким народным массам докладывать явно не собиралась.

Так что в конечном итоге все собравшиеся (включая товарища Новикова, работавшего министром строительства электростанций) пришли к выводу, что «ГАЭС стране нужны». Однако никто (то есть вообще никто, кроме товарища Коробовой) на себя ответственность за такое строительство брать не захотел. А Зинаида Михайловна — она, еще когда я мальчишкой был, как-то сказала:

— Все, что ты предлагаешь сделать, выглядит как чушь. А, по большому счету, чушью и является — но вот почему эта чушь превращается, причем всегда превращается в крупные достижения советской промышленности и науки, я понять не могу. Но мне это и понимать желания нет, я по результатам сужу. И очень хочу надеяться, что ты меня не подведешь…

Я и сам ни малейшего желания ее подводить никогда не испытывал, ведь она всегда чисто экономическими методами и используя очень непростые бухгалтерские трюки всегда реализовывала мои — и тоже весьма рискованные — затеи. А особенно я не собирался ее подводить сейчас, ведь в финансовом отношении затеянное было куда как круче (и гораздо более рискованно) чем даже «операция по дискредитации Хрущева». И даже не потому, что одна лишь запланированная (причем ею самой) Сюкеевская ГАЭС по ее очень скромным прикидкам должна была влететь почти в полтора миллиарда. А потому, что для реализации планов по постройке всех этих гидроаккумулирующих станций нужно было успеть (и не позднее, чем через два года) выстроить и запустить минимум два очень непростых завода, которые будут обеспечивать «перенос западных научно-технических достижений на Советскую почву». Завода турбинного и завода по выпуску обратимых генераторов мощностью по сто двадцать пять мегаватт…

Ну а чтобы нас за эти два года никто не сожрал, я приступил к заготовке исключительно «кузявой отмазки». Прошлым летом я буквально «на всякий случай» группу студентов и преподавателей из геологоразведочного института сосватал на составление подробной геологической карты небольшого поля, расположенного между Варежем и деревней Криуша. Поле геологи истоптали полностью, что местных селян отнюдь не порадовало, но им уже в качестве отмазки я сказал, что это нужно, чтобы плодородие местных почв вдвое увеличить и народ тамошний с истоптанным полем смирился. А теперь я и вовсе подлянку затеял: все это поле вообще ликвидировать собрался. Причем — что было уже особенно подло с моей стороны — вместе с самой деревней: грунты там оказались уж очень подходящими для постройки на этом месте небольшого водохранилища, возвышающегося над Окой на семьдесят метров. Очень нужного для создания там ГАЭС мощностью в двести мегаватт.

Отмазка точно должна была проканать: по расчетам эту станцию можно было выстроить даже дешевле, чем угольную такой же мощности, и выстроить ее вообще за год. Причем для этого строительства не нужно было даже новые заводы для изготовления всего оборудования строить: на «Красном Сормове» согласились («в порядке эксперимента», но все же не бесплатно) изготовить десять диагональных турбин, а производство десяти обратимых генераторов, которые были разработаны в МЭИ по моему заказу, Наташа Ремизова как-то смогла разбросать по двум десяткам заводов вообще по всей стране. Я, например, знал, что статоры этих далеко не самых простых машин делались в Гомеле, а очень непростые опорные подшипники — в Брянске. Но даже это я узнал вообще случайно, мне было абсолютно безразлично, кто и где все нужное будет делать. Меня интересовал один вопрос: где взять деньги, чтобы все это оплатить. Правда Зинаида Михайловна, изрядно физиономию скривив, сказала, что деньги она постарается все же найти — но это все же было для нее определенной подставой, а я хотел именно эту «показательную» ГАЭС выстроить с точки зрения советских законов абсолютно «чисто». А так как суммы выглядели вполне подъемными (вся станция должна была уложиться в сотню миллионов), я очень усиленно думал над тем, как эти миллионы в стране Советов легально заработать. И, мне кажется, придумал, причем придумал неплохо. Но вот как оно обернется на практике…

Глава 23

Все же иногда у нас в стране что-то делается куда как быстрее ожидаемого: в середине января в Вареж приехали монтажники из Гомеля собирать статоры новеньких генераторов. Оказывается, с гомельчанами товарищ Коробова тоже пообещала расплатиться жильем, причем «сразу после того, как заказ будет выполнен» — вот они и расстарались, все же в Белоруссии с жильем пока что было довольно хреновато. Но как приехали они, так и уехали: собирать-то их следовало «на месте», а здание ГЭС еще даже строиться не начало. То есть какое-то строительство там уже велось, только вообще снаружи незаметное: там в довольно глубокой яме, отгороженной от Оки железными щитами устанавливались буронабивные сваи. Абсолютная необходимость: рядом с рекой грунт был песчаным, но плотная глина начиналась лишь метрах в пятнадцати ниже уровня реки, так что сваи ставились вообще по двадцать пять метров. И ставилось их много: все же в здании ГЭС предполагалось поставить десяток довольно тяжелых (и периодически вибрирующих) машин. В двух зданиях: инженеры, станцию рассчитывающие, сказали, что одно здание длиной в сотню с лишним метров здесь строить просто не годится. Мне-то это было безразлично, пусть хоть десять зданий ставят… хотя нет, два здания уже стоили дороже одного, да и каких-то необходимых для работы станции козловых кранов тоже пришлось два заказывать.

А на Варежском судостроительном делались уже заготовки для будущих водоводов: я когда-то где-то прочитал, что для Загорской ГАЭС их делали довольно необычным способом и здесь разработчикам предложил делать так же. А способ выглядел на первый взгляд странно: большие куски пятиметровых труб на заводе обваривались арматурной решеткой, которые потом, уже после монтажа труб на место, нужно было залить бетоном. И инженеры тоже сначала над моим предложением посмеялись, но потом что-то у себя просчитали и решили, что это хорошо. То есть решили, что так водоводы получится чуть ли не втрое быстрее выстроить.

Но за предстоящее лето при любом раскладе можно было построить само здание ГАЭС, водоводы те же и даже выкопать и обустроить подводной канал к Варежскому заливу. И даже верхнее здание водозабора до осени наверняка получится и построить, и все нужное оборудование в нем установить. А вот дамбу вокруг водохранилища и само водохранилище, которое требовалось еще и целиком забетонировать, шансов сделать за следующее лето было крайне немного. Но они были, тетка Наталья, когда ознакомилась с задачей, пообещала «собрать всю технику с района» на это строительство. Правда, одной техники тут было явно недостаточно, но имелся неиллюзорный шанс и все прочее на стройку все же вовремя доставить. А с учетом того, что стройка могла начаться уже в середине марта, появлялась надежда и на то, что в какой-то части ГЭС может заработать уже через год — и это меня уже радовало.

Но больше всего в январе меня порадовало то, что Маринка все же снова вышла замуж. Она все же оказалась довольно неплохим инженером и в КБ при ее заводе разработали совсем уж небольшой авиадвигатель мощностью сил чуть больше трехсот. Зато и весом слегка за центнер — но это было лишь «началом истории». В позапрошлом году авиазавод в Шахунье слишком уж разросся и было принято решение выстроить небольшой его филиал в поселке Пижма. Ну и выстроили на свою голову: в студенческом КБ под руководством товарища Мясищева разработали новенький турбовинтовой самолетик (как раз под новый Маринкин моторчик), а самолет возьми да пройди все госиспытания за лето! И оказалось, что эта малютка (на шесть всего пассажиров и летающая километров на пятьсот от силы) аэрофлоту очень сильно нужна, так что производство этих (почти полностью пластмассовых) самолетиков «доверили» Пижменскому филиалу Шахуньевского завода. Просто в самой-то Шахунье самолеты металлические делать умели хорошо, а «филиал» еще даже толком не «специализировался» — вот его «большие дяди» и «специализировали». То есть это Маринка так думала, но она-то вообще сбоку от авиапромышленности стояла, а я точно знал (от Наташи Резниковой), что филиал для постройки этих маленьких самолетиков выбрала лично Зинаида Михайловна, которая буквально с мордобоем и нужное для производства стеклопластиковых панелей оборудование у кого-то «из пасти вырвала». Причем вроде как у судостроителей, но Наташа сама об этом лишь краем уха слышала.

Но раз завод делал самолеты, то на заводе должны были появиться и пилоты-испытатели — и один такой и появился. И познакомился с «милой молодой женщиной, которая приехала проверять установку моторов на самолеты». Вероятно он, работая в Москве, раньше главных конструкторов, которые в грязном комбинезоне копаются в промасленных железяках, никогда не видел. И умных и красивых женщин — то есть и умных, и красивых одновременно — тоже раньше не встречал. То есть встретил один раз, очень давно, и даже на такой женился — но жена его бывшая (тоже летчица) в войну погибла, а после такие уже не встречались. До приезда в Пижму ему не встречались — а тут встретилась. Маринка мне (уже на свадьбе) сказала, что он ей предложение сделал через неделю после первой встречи, причем узнав предварительно, что она вдова с тремя детьми. И очень смешно сделал: сказал, что у такой женщины дети не могут быть плохими, но без отца им все же жить не особо хорошо и, если Маринка не возражает, он им отцом и станет. Заботливым, который их всем обеспечит. А о том, кем Маринка работает, он уже только после свадьбы узнал, когда она привела его к себе домой…

Муж ее по-прежнему работал летчиком-испытателем в Пижме, а на работу летал на выделенном авиамоторному заводу новеньком пластмассовом самолетике (получившем официальное название «Пустельга»). А Маринка буквально лучилась от счастья, и мне это очень душу грело. Но грело лишь в личном плане, а вот в производственном… в производственном вообще-то она была не причем, это все Зинаида Михайловна, которая мне сказала «рассчитать потребности завода, который должен производить по тысяче самолетов в год». В людях, в жилье потребности, в соцкультбыте — и не просто рассчитать, но и придумать, где все нужное взять. Хорошо еще, что про деньги на все это она мне ничего не сказала.

Потому что с деньгами было, мягко говоря, не очень. Пока что основным источником денег был у меня только гитарный завод (то есть тех денег, которые я мог тратить по собственному усмотрению). И завод этот выпускал в день по сотне гитар, которые шли за границу по тысяче долларов за комплект — и которые все же дохода приносили, с учетом всех расходов на зарубежное сырье, порядка шестисот пятидесяти за штуку. А еще завод делал гитары подешевле, вообще из осины и клена совершенно отечественного — зато эти гитары с сильно «упрощенным» (но и сильно удешевленным) комбиком продавались в советских магазинах всего за тысячу рублей. И таких гитар завод уже делал по двести пятьдесят штук в сутки. Но основной продукцией гитарного завода все же были не электроинструменты (хотя об этом мало кто догадывался), радиоцех завода (уже занимающий три отдельных корпуса) выпускал несколько иную «звуковую аппаратуру».

Основной продукцией «гитарного завода» были небольшие и слабенькие (ватт по пять) КВ-приемопередатчики, к которым была присобачена «офисная» АТС, поддерживающая (в зависимости от конфигурации) до ста двадцати семи номеров телефонов. И которая по одной частоте могла передавать (а тут как раз разработанная для скрипок система динамических узкополосных фильтров использовалась) разговоры по всем каналам одновременно на другой такой же передатчик. Если антенну такого поставить на пятидесятиметровую вышку, то же этих станции могли телефонную связь обеспечить без проводов на расстоянии до пятидесяти километров, причем тут и антенны использовались узконаправленные, а станция могла настраиваться на четыре десятка частот в диапазоне около четырнадцати мегагерц.

То есть такой многоканальный вариант выпускался «по заказу и за отдельные деньги», а массово с конвейера шли станции, обеспечивающие всего жалких шестнадцать отдельных одновременно используемых линий «внешней связи». Но так как те же крестьяне редко всей деревней бросаются куда-то далеко звонить, то и этого практически всегда хватало. Ну а звонки между «проводными» абонентами внутри деревни ограничений не имели и даже предусматривалась возможность организовывать одновременный разговор с двадцатью тремя другими абонентами внутри этой станции для организации «конференций».

Ну а в части радиоканалов аппаратура позволяла приемопередатчик использовать в качестве ретранслятора для семи «внешних» станций на семи других частотах, то есть теоретически только такими КВ-станциями можно было организовать сплошную единую телефонную сеть на территории области и даже больше, но пока еще даже обычные «проводные» АТС мало где могли обслужить и «соединение города с несколькими деревнями», так что эти станции брали, как правило, колхозы для создания внутренней телефонной сети в своих деревнях и подключения к такой же (но более многоканальной) районной телефонной станции. А так как к обычным городским станциям радиосеть подключалась крайне редко, то в районных больницах, райотделах милиции, в пожарных частях, в аптеках и других критических организациях уже ставились отдельно «городские» и «районные» телефоны.

Так как с телефонами мои «офисные АТС» соединялись все же проводами, это выглядело откровенной глупостью, ведь в такие конторы приходилось уже по две линии прокладывать — но, хотя мои инженеры и знали, как можно соединяться именно с городской сетью, оборудования, для этой цели выпускаемого на заводе, просто не хватало. Потому не хватало, что все силы были брошены на выпуск именно «маленьких» станций: их колхозы в драку буквально разбирали, невзирая на цену. В минимальной конфигурации (на шестнадцать номеров с четырьмя «сжатыми каналами наружу») станция стоила более двадцати тысяч, а каждый добавочный модуль на шестнадцать номеров обходился заказчику еще в четыре с половиной. Но добавочные можно были и потом подключить, а в железный шкаф, где размешалась сама АТС, их восемь штук как раз и помещалось. И как раз для производства шкафов в Ворсме на металлическом заводе снова свой миниатюрный листовой прокатный стан запустили, правда, все же его прилично модернизировав. А шкафы из этого листа тут же, в Ворсме (только уже на МТС) и собирались…

Телефонных станций завод выпускал по шесть штук в сутки, обеспечивая «в среднем» до семидесяти тысяч ежедневного дохода, что было, по моим масштабом, вообще копейками. Однако Наташа Резникова (по «рекомендации», как она сама мне сказала, Зинаиды Михайловны) в графу «доход» записывала уже вообще всю получаемую от колхозов выручку, так что тратить я теоретически мог до трехсот тысяч в день. То есть только на телефонных станциях я вроде бы мог за год набрать денег на оплату Варежской ГАЭС, но почему-то деньги в «фонде имени меня» улетали куда-то гораздо быстрее, чем я рассчитывал. И, что было особенно неприятно, улетали и рубли, и валюта. Я думал, что это я так «в уме» плохо деньги считаю, но, заехав по просьбе отца в Кишкино (он попросил помочь ему «переселить» близняшек в бывшие мои и Марусины «апартаменты» на третьем этаже) узнал, что это не так. Я домой поехал с огромной радостью, ведь еще и Маруся на каникулы в Кишкино приехала, а я ее почти полгода не видел, но когда мы стаскивали мою старую кровать в подвал, я не удержался и спросил:

— А чего ты дядю Алексея-то помочь не попросил? Вы часом не поссорились?

— Не поссорились, все нормально у нас. Но Алексей-то в командировке, на новый завод-дублер станки пришли импортные, а у нас кроме него их никто налаживать не умеет… хорошо.

— Понятно, на юг рванул, в Сорочинск, погреться в Оренбургских степях.

— Да нет, не в Сорочинск, а в Калачинск, это вообще в Сибири.

— Так дублер ведь в Сорочинске строят, или я что-то перепутал?

— В Сорочинске уже почти построили, весной туда уже от нас человек пятьдесят молодых уедут. А в Калачинске завод только в августе пускать станут. Но там вроде завод попроще ставят, Алексей говорил, что только станции на пятьсот киловатт производить будут и по двести двадцать.

— Надо же, а я и не слышал.

— Наверняка слышал, просто забыл. Или внимания не обратил: завод-то, говорят, целиком из твоего фонда строится, а там что Сорочинск, что Калачинск — когда Алексей рассказывал, я и сам путал что где.

Вернувшись в Перевоз, я проверил накладные, которые мне подписывать приходилось (и которые я вообще раньше не читал, ведь в бухгалтерии все наверняка правильно насчитали) и внезапно выяснил, что «дублеров» Ворсменского завода «я строил» вообще три штуки одновременно! В Сорочинске (неподалеку от Оренбурга), в Калачинске (это в Омской области), а еще один — вообще в Каргополе! Причем для последнего «я строил» и семидесятикилометровую железную дорогу к этому древнему городу от какой-то Няндомы!

Почем нынче железные дороги, я знал неплохо — и потому зашел «побеседовать» к Зинаиде Михайловне. Очень злым зашел, а вот вышел от нее в глубокой задумчивости, сильно порадовавшись тому, что не успел ей свои претензии высказать. Потому что разговор пошел совсем не так, как я его себе представлял:

— А, заходи, Гаврилыч! А чего вы не вместе ко мне зашли?

— Вроде я с утра Васильевичем был, а с кем вместе-то?

— Да мне тут анекдот рассказали, там говорилось, что все русские произошли от обезьяны Гаврилы. Так ты сам по себе пришел? Но это и хорошо, быстрее все вопросы решим. Тут твой главный инженер приходил, час назад где-то, по гитарам который, ответ принес на запрос по выпуску более дешевых гитар для школьников. А у тебя вроде с Игорем Ивановичем отношения раньше хорошие были, может ты к нему сам поговорить зайдешь? А то я ему позвонила, а он меня послал… не матом, но близко к тому.

— Давайте все с самого начала, а то я вообще не понимаю, о чем вы.

— Раздобудько твой сказал, что дешевые гитары он может сотнями в день делать, но ему для этого нужны какие-то станки, которые делали для завода у товарища Африкантова. Сейчас, у меня записано, вот: вертикальные фрезерные копировальные. На таком, говорит, корпус гитары за полторы минуты вырезается, и фрезы он в ВИАМе сам закажет, я их даже оплачу, но станки… их, кроме как у Игоря Ивановича, их никто никогда не делал, и у буржуев таких тоже нет. Я ему позвонила… в общем, ты в курсе. А на меня руководство давит: вынь да положь для пионеров гитары по сто двадцать рублей!

— Не выйдет, там один хамбакер двести стоит в производстве, а их по два мы ставим.

— Слова-то какие ты знаешь! А Раздобудько твой сказал, что если ставить… сейчас, вот… если ставить простые синглы, причем по одному, то он выдаст сколько угодно гитар по двести, а нам и такие очень помогут перед начальством лучше выглядеть. И это без усилителей, в «Юном радиолюбителе» уже схему гитарного усилителя на семи лампах напечатали, их пионеры у себя в кружках «умелые руки» делать будут. И не корчи морду, мне уже Петр Николаевич по качеству усилителей и звука из них все рассказал, но мне ширпотреб во как нужен! Только на запуск и наладку твоих заводов-дублеров нужно где-то найти три с половиной миллиона!

— Да, а я вот что спросить хотел: почему один дублер в Каргополе ставится? Там же даже дороги нормальной нет.

— Дорога будет, а зачем именно там… Ну ты сам смотри: у нас сейчас в русских землях деревень без малого шестьсот тысяч, из них, конечно, те, что до десяти домов, сохранять всяко смысла нет, но остается полмиллиона. В которых живет больше семидесяти миллионов народу, а ты ведь сам считал, сколько киловатт нужно на человека? И получается, что нам будет нужно очень быстро откуда-то взять всего-то сотню тысяч электростанций от мегаватта до пятисот киловатт и столько же, а то и больше, по двести. А в Ворсме, хоть там наизнанку все вывернись, больше трехсот мегаваттников в год изготовить не смогут, да и возить их далеко… в деревнях-то нужно, чтобы знающие люди туда приехали, станцию поставили да наладили. Но ведь и станции разные: как раз в Каргополе будут выпускать с дровяными котлами, в Сорочинске — с соломенными и газовыми, в Калачинске — вообще с угольными. Но даже при этом мы всяко больше двух с половиной тысяч установок в год не дадим, и получается что, нам сорок лет деревни электрифицировать по твоим нормам придется? Так что мы пока там ставим заводы, скажем, образцовые, чтобы местные руководители на них посмотреть своими глазами могли и прикинуть, чем они помочь могут в увеличении производства — и, скажу прямо, ты это очень ловко придумал.

— Что придумал?

— Ну, дублеры Ворсменского завода по стране расставить, чтобы на местах им проще посмотреть было. Нам-то всяко заводов, сколько стране нужно, не осилить, а так, глядишь, новые и без нас поставят. В Белоруссии, в Могилеве, уже вроде налаживают производство нужных станков для изготовления турбин, в Гомеле генераторное производство расширяют… Николай Александрович, правда, хочет из меня вытащить оборудование для еще одного такого завода, вроде в Корее решили серьезно заняться малой генерацией. Но вот как там насчет автоматики… Ладно, ты все же с Игорем Ивановичем поговори: белорусы-то после твоей конференции, на которой ты про нашу малую генерацию рассказывал, подхватились, а когда мы все образцовые заводы запустим, и в других местах, надеюсь, задумаются. Но без денег-то как заводы пустить?

— А для ГАЭС деньги ведь тоже нужны…

— Нужны, но всяко меньше, чем ты насчитал. Я же тебе говорила: перезаложился ты сильно в расходах, мы только расплачиваясь стройками жилья на Варежской миллионов тридцать сэкономим. А вот по генераторному заводу картина выглядит, конечно, печальнее, там много станков и оборудования германского закупить нужно будет. Но если ты все же с Игорем Ивановичем договоришься… Осины у нас много, клены тоже растут обильно, а дешевых гитар покупать будут много больше, чем дорогих. Наш радиозавод и комбинированные усилители для них недорогие готов производить… да, я с дзержинцами договорилась, тебе они сверх всяких планов дадут в марте тонн пять винилита, причем цвета ты уже сам заказывай какие нужны. Они мне говорили, какие выбирать можно, но я не запомнила, так что сам с ними договаривайся…

Винилит — это было очень кстати. Раньше из отходов пластиночного производства у меня на гитарной фабрике наладились делать корпуса для качественных наушников с очень оригинальным (и очень широкополосным, а так же очень дорогим) динамиком, причем их сразу делали с «расширенным» (то есть стереофоническим) «телеграфным разъемом», на котором делали не два контакта, а три — и эти наушники влет расходились по сотне рублей (при себестоимости производства меньше пятидесяти). Но отходов на пластиночных заводах было все же маловато, а теперь вроде выходило, что производство наушников можно будет серьезно так увеличить. Причем даже кучу денег в это производство не вкладывая: несколько мелких сельских мастерских уже имели машинки для изготовления разных деталюшек из термопластика, так что корпуса наушников нетрудно и в деревнях брать. Да и вообще выпуск их в деревенские мастерские передать, так что вроде дополнительных источник денег прорисовывался. Причем источник даже иностранных денежек: Зинаида Михайловна мне поставки «сверхпланового» винилита потому и организовала, что эти наушники в Германии народ тоже с огромным удовольствием покупал, причем немцы чаще брали те, которые подороже (у которых на проводе стояли и регулятор громкости, и два регулятора тембра — у нас такие, подорожав в производстве на три с мелочью рубля, в магазины шли уже по двести сорок). Еще в таких же корпусах мы подготовили производство наушников уже совсем недорогих, с обычными (то есть без неодимовых магнитов) динамиками, но их пока просто не делали, так как пластмассы для производства не хватало — а теперь появлялся шанс и таким товаром магазины заполнить. Причем не только наши или германские: американская торговая сеть «S. S. Kresge Company» уже предложила контракт на поставку им ста тысяч таких «простых» наушников по пять долларов за штуку (правда, при условии, что на наушниках будет нарисована их фирменная эмблема). А это — всего-то тринадцать тонн пластмассы, причем чистая прибыль тут получалась по доллару и почти сорок центов с каждого изделия. Да я за такие деньги сам эмблемы на наушниках руками рисовать сяду!

А я, что-то про эту американскую компанию вспомнив, начал усиленно вспоминать всякое о том, что у меня в старости лежало в комнате или на кухне. Компания-то была не самая простая, она вообще-то третьей по объему розничных продаж в США была — и торговала очень успешно всяким недорогим товаром. Почти любым — одежной, обувью, радиотоварами, посудой и вообще всем, что у людей дома водится. Но только дешевым, а потому большей частью товаром импортным. Ну а так как в СССР зарплаты (исчисляемые в рублях) были самую малость выше американской (правда, исчисляемую уже в долларах), а циферки на ценниках в советских магазинах на большинство товаров были ниже, чем в американских, то если с этими буржуями договориться о поставках, можно на выручку очень много всякого разного для нашей промышленности приобрести. Конечно, янки нам что угодно продавать все же не станут, но во-первых, их доллары и в других странах с удовольствием принимали, а во-вторых, лично мне для турбинного и генераторного заводы ничего «запретного» от капиталистов и не требовалось. Так, промышленный ширпотреб большей частью, да и то исключительно чтобы долго собственного производства таких же станков не ждать. Потому, что из отведенных мне двух лет почти полгода уже прошли, а то, что срок этот я сам себе отвел, ситуацию не меняло…

А меняло ситуацию кое-что другое. В преддверии восьмого марта в воскресенье шестого у нас во Дворце культуры «выдающиеся музыканты» со всей области давали праздничный концерт, и к нам Маринка с мужем и детьми его послушать прилетели. А после концерта (он в полдень начинался) она с семьей к нам в гости зашла, еще соседка снизу поднялась. Мы пообедали, обсудили прослушанную музыку, затем женщины какие-то свои дела обсуждать вышли, мы с Никитой (так звали Маринкиного мужа) разговаривали о том, как расширялся Пижменский завод. Расширялся он ни шатко, ни валко, так как зимой строить новые цеха и жилье рабочим просто никто не взялся, работы испытателям (их всего двое пока на заводе работало) тоже особой не было: испытание двух самолетов в неделю Никита вообще работой не считал. А еще он переживал, что ему просто не разрешают пройти переобучение на самолеты вроде «Сокола» или «Буревестника» и даже близко к ним не подпускают. То есть если бы они в Пижме появились, то наверное подпустили бы — и я, позвонив на наш аэродром, договорился с летчиками, что они ему машины покажут и даже полетают с ним в правом кресле, за штурвал подержаться разрешат. Никиту идея вдохновила и он тут же на аэродром и убежал, ну а я решил, что женщин лучше все же не бросать одних без мужской компании. Однако в наличии очень большой квартиры есть и недостатки: я даже сразу не понял, куда они общаться-то уединились. Дети с увлечением уставились в телевизор — а я некоторое время бродил по квартире: не сообразил, где нужно женщин искать. То есть сразу не сообразил, а подходя уже к кухне, услышал, как Лида жалуется Маринке:

— Ну вот, а я то рассчитывала сразу после техникума в институт поступать…

— И поступай. Как я поступай, на заочный, а через год переведешься на дневной.

— Ага. Только я не представляю, как я Вовке скажу: он же, хоть и большой вроде, а ведет себя как ребенок. Ему уже двадцать два, а он значки собирает! Причем буквально как ребенок: вывесил их на какой-то маленький пиджак, в шкаф поставил витрину стеклянную и в него пиджак этот повесил. И никого в шкаф поглядеть не пускает…

— Это его пиждак, — ответила жене Маринка.

— Он же очень маленький!

— Ну да, его Вовке Настюха сшила на выпускной в школе.

— А… она и сейчас ему одёжу тоже шьет, как будто он сам в магазине себе ее купить не может.

— Она ему в благодарность за то, что он для нее сделал, это делает. Ну и потому что считает, что на Вовку в магазине ничего приличного не купить.

— Это точно, — хмыкнула Ю Ю, — с его-то плечами подходящий по ширине пиджак будет полами по полу шаркать. А на пиджаке, Лида, у него не значки, это его награды. Честно и лично им заслуженные награды.

— Смеешься? Там же и медаль «Заслуженного шахтера», и железнодорожника, и «Знатного строителя», и даже «Заслуженного животновода»!

— Ну да, семнадцать отраслевых медалей, три «Знака почета», пять орденов Шарлатана, три Трудового Красного Знамени, три ордена Ленина, две звезды Героя Социалистического труда… я все не помню. Ах да, две золотых медали ВДНХ и две — лауреата Сталинской премии.

— Я тоже всех его наград не помню, — с улыбкой, судя по голосу, добавила Маринка. — Помню только, что всего у него их сорок четыре…

— Сорок семь, — твердым голосом ответила ей Ю Ю. — Или сорок шесть, но я все же думаю, что сорок семь, он же еще и от Павла Анатольевича должен был осенью получить.

— Вы что, смеетесь надо мной? — недовольным голосом спросила моя любимая супруга.

— Да, — хмыкнула Маринка, — похоже, мы о Шарлатане чего-то не знали. Лида, твой Вовка имеет больше всего госнаград в Советском Союзе!

— А вот за то, что он это от жены утаил, его все же нужно избить больно, — уже в голос рассмеялась Ю Ю. — Я, пожалуй, прямо сейчас этим и займусь.

— На надо моего мужа бить, я ему еще не сказала…

— Логично, — уже серьезным голосом ответила Маринка. — Так что мы сейчас встанем, пойдем к нему и ты ему все скажешь, да и я заодно Никиту порадую. А бить его мы будем как-нибудь потом… когда ваши дети уже вырастут…

Глава 24

Никита вернулся с аэродрома в начале седьмого и, когда Маринка его обрадовала, он буквально засиял. Я вообще никогда не видел такого счастливого мужчину — но, наверное, просто редко в зеркало смотрелся. Раньше-то у меня уже трое детей было, и я тоже, наверное, каждый раз так же сиял — хотя после первого сына и знал, что вся оставшаяся жизнь будет наполнена волнениями. Когда с детьми что-то, не дай бог, случится, то за них ведь волнуешься куда больше чем за себя. И только когда они вырастают… хотя, если заболевает уже взрослый ребенок, то волнуешься, пожалуй, даже больше, чем за маленького: они-то уже грамотные, начитаются всякой чуши в интернете и только хуже себе сделают… Нет, это волнение на всю оставшуюся жизнь, но ведь и счастья дети в дом приносят немеряно!

Но когда Маринка отозвала меня в сторонку, явно намереваясь дать какой-то «тайный полезный совет», я не удержался:

— Маринка, а ведь тебе уже скоро сорок, ты-то не боишься?

— Чего? А… услышал, значит, наш разговор на кухне. Уже не боюсь, я тоже журналы всякие читала. Не боюсь, теперь уже не боюсь. За рубежом еще в прошлом году выяснили, отчего дауны рождаются, и даже описали в каком-то медицинском журнале процедуру определения дефектов этих, ну как их, хромосом. У нас такие исследования и в Москве теперь проводят, и в Горьком в мединституте. И я и в Москве, и у нас, в Горьком проверилась, и везде сказали, что у меня все в порядке. Правда, пока это еще очень дорогое исследование… но у меня деньги-то есть, а если ты за Лиду волнуешься…

— Я за тебя волновался.

— Ну да, я помню, ты с детства за других волнуешься куда как больше, чем за себя. И спасибо тебе за это, но за меня не волнуйся, у меня все отлично. А я за себя — да и за Никиту тоже — уже наволновалась, хватит уже. И ты знаешь, я тебя поняла, почему ты за других так волнуешься, и поняла что за него я волновалась даже больше: у меня-то уже трое есть, а он… А теперь и у него наследник будет. И у тебя тоже… и это правильно! Только уж заранее предупрежу: коляску покупать даже не думай.

— Это почему?

— А помнишь, ты мне картинки рисовал колясок разных, когда я с Леной ходила? Я их сохранила, а теперь на заводе в Шахунье собираются наладить производство тех, которые с разными колесами. Так вот, у нас для тих колясок колеса делать будут, там подшипники непростые нужны.

— Да меня и обычная коляска устроит.

— Тебя — да, а вот Лида на спортсмена-штангиста ни с одной стороны не похожа. А в Шахунье — они собрались, правда на пробу только, делать такие коляски из нового пластика, который с угольным волокном, так вся коляска получится — вместе с колесами наши — весом меньше пяти кило. Много они, конечно, таких не сделают, но я одну-то наверняка у них отобрать смогу! И не спорь: ты мне когда-то коляску подарил, теперь я тебе подарю. Нам, Героям труда, положено друг друга по героически одаривать… только ты Лиде пока об этом не говори, ей пусть сюрприз такой будет…

Я недели две ходил буквально в эйфории от новости, но все же работой занимался усердно. И к двадцатым числам марта институт выдал относительно рабочий прогноз развития нашей экономики (прогноз исключительно по местпрому, который у меня Зинаида Михайловна уже давно просила составить), и сам же с большим интересом его изучил. По всему выходило, что если зарубежцы подписанные контракты на поставку оборудования не сорвут, то уже через год с небольшим заработают заводы по производству турбин и генераторов — и с ГАЭС у нас станет гораздо проще. То есть сами-то станции еще не появятся, а вот строить их уже можно будет начинать. И не Новинковскую, Варежскую или Сюкеевскую, эти уже строиться начали, а вообще все намеченные — а предварительно советские гидростроители наметили уже больше десятка мест, где такие станции строить будет выгодно. А еще я повторно просчитал уже утвержденные планы про строительству мощных электростанций и получил (уже подтвержденные детальными расчетами) выводы о том, что в принципе схема электрификации страны была выбрана неплохо, но у нее имелось одно крупное неудобство (другого слова тут и не подобрать): она было действительно не комплексной. Для всех строящихся или только намеченных к строительству станций были уже запланированы и мощные промышленные потребители того электричества, которое они производить будут, однако, если заводы эти будут работать в соответствии с советским же трудовым законодательством, почти сорок процентов потенциальной энергии так никогда не превратятся в «кинетическую»: КИУМ во всех планах так и оставался на уровне не свыше шестидесяти процентов для станций тепловых. А на ГАЭС в ближайшую пятилетку из бюджета не было запланировано ни копейки потратить.

С другой стороны, в бюджете Союза опять «лишних денег» не было, хотя его снова составили с планируемым профицитом слегка за миллиард рублей, практика показывала, что этого «профицита» все равно не хватало на всякие «непредвиденные траты» — так что вся надежда оставалась исключительно на сугубо внебюджетные доходы Местпрома. И одной из целей, стоящих передо мной, было максимальное увеличение этих доходов.

И у меня вышло очень быстро (с огромной помощью отца, конечно) начать производство одной весьма востребованной (в моем прошлом будущем) штуки: овощной терки-резки со сменными ножами. Ее — пока еще на заводе мединструмента только оснастку под нее делали — запатентовали сразу в нескольких странах, включая США, после чего представитель советского Торгпредства в США провел быстрые переговоры с представителями Kresge, закончившиеся подписанием контракта на поставку в США пятидесяти тысяч таких овощерезок.

Конечно, сотня тысяч долларов чистого дохода — это стоит довольно больших усилий многих советских людей, но чистый выхлоп с такой сделки все же воображение поразить ничье не может. Тем более не может, что нужный для выпуска этих терок ударопрочный полистирол пришлось в той же Америке и закупать. Но я же одной теркой не ограничился, буржуям был предложен целый набор всяких мелкий пластиковых кухонных приспособ, включая яйцерезку и экзотический «прибор» для очистки чеснока. А заодно янки были предложены и некоторые радиоигрушки, например, «скаутская» радиостанция walkie-talkie по пять баксов за пару. У нас производство таких (работающих в разрешенном у буржуев диапазоне в двадцать семь мегагерц) обходилось примерно в двадцать рублей, то есть даже с комплекта из двух раций, работающих в пределах мили, доллар чистой прибыли нам поступал — а янки сразу заказали почти сто двадцать тысяч комплектов. Столько — потому что им рации были предложены сразу в десятке дизайнов, причем каждый еще и в корпусах самых разных цветов предлагался. Ну и много прочих «копеечных радиомелочей» им было подсунуто, так что прибыли Местпрома только на поставках всякого одной заокеанской компании слегка превысили миллион заокеанских денег.

А вот по поводу, куда их нам потратить, у меня был очень долгий спор с Наташей Резниковой: она, как женщина хозяйственная, хотела в Америке на все деньги закупить побольше полистирола чтобы и советских граждан удобной кухонной утварью порадовать. А я настаивал на том, чтобы эти американские деньги потратить уже в Европе, закупив оборудование для нового химического завода, который уже наш полистирол делать будет:

— Наташ, мы завод меньше чем через два года запустим.

— А за два года мы могли бы столько таких вещей нашим людям продать, что на выручку три полистироловых завода можно будет выстроить!

— Которые еще через пятилетку заработают! А мы, между прочим, эти семь лет будем тратить миллионы долларов на закупку, по сути, слегка переработанного прямогонного бензина, обеспечивая дополнительное процветание буржуям. Я — против…

Но победить Наташу мне не удалось, как, впрочем и она меня не переспорила. Решив применить «тяжелую артиллерию», она пригласила в качестве арбитра какого-то специалиста из Госкомитета по химии, и товарищ обоих нас «опустил на землю»:

— Товарищ Кириллов, я убежден, что вы хотите совершить серьезную ошибку: как я понимаю, вы желаете приобрести во Франции примерно такую же установку, какая у нас уже работает на Кусковском заводе…

— Нет, гораздо более мощную, Леонид Аркадьевич. На Кусковском заводе в год делается полторы тысячи тонн полистрирола, еще тысяча на Горловском заводе — и это все, что у нас в стране есть. А я у французов хочу приобрести установку на две с половиной тысячи тонн…

— Тем не менее вы не правы, впрочем и товарищ Резникова тоже не права. У нас сейчас уже готов проект установки по производству стирола, причем на единичном агрегате, мощностью до двадцати тысяч тонн в год. Но ее по плану только строить начнут где-то в районе шестьдесят пятого — но если вы готовы потратить свой миллион долларов на закупку определенного оборудования, то химпром через полтора года может эту установку запустить. Конечно, миллионом долларов мы не отделаемся, но ваши вложения могут послужить стимулом для того, чтобы у нас в Госплане некоторые приоритеты уже пересмотрели, и мы в Комитете сумеем найти недостающие средства.

— Госплан ничего пересматривать не будет, это мы уже проходили.

— Я же не предлагаю… Давайте так сделаем: я вам в течение недели пришлю основную документацию по установке… по трем установкам разной мощности, вы сами для себя все просчитаете и мы снова встретимся — ну, если вы сочтете такую встречу целесообразной, чтобы обсудить вопросы по такому строительству. Как я понимаю, ваше основное возражение заключается в том, что продукцию Минместпрома вы можете достаточно свободно использовать, а Химпром вас в ней сильно ограничивает. Но если эта установка… этот новый завод будет находиться в ведении Минместпрома, то у вас, я надеюсь, иных серьезных возражений не возникнет.

Забавный оказался мужичок: всю документацию на «перспективную установку» он мне прислал, причем не только (и не столько) техническую. Там по технике хорошо если четверть бумаг было, и их посмотреть я пригласил химиков из университета, которые, если быть максимально кратким, сказали, что «работать будет». А сам я, причем вместе с Наташей, изучал «финансовую часть», и она мне не понравилась абсолютно. Этот товарищ Костандов предлагал дополнительные средства, нужные для строительства завода, взять у буржуев, которые и оборудование для завода поставлять будут. А потом с ними расплачиваться готовой продукцией завода — и что-то такое я уже в своей прошлой жизни видел. Но тогда я видел все это лишь «издали», а теперь смог рассмотреть уже вблизи. И картинка оказалась «совершенно ожиданной»: за «софинансирование» в сумме порядка пяти миллионов долларов заводу (и всему Советскому Союзу) предстояло с буржуем расплачиваться готовой продукцией на сумму в почти сорок миллионов иностранных денег. При том, что в СССР могло с завода поступать не более четверти произведенной продукции…

А Наташа, всю финансовую часть изучив, понимая всякие детали куда как лучше меня, подвела итог:

— Если учитывать имеющуюся в США инфляцию, то мы мало что буржуям вдесятеро против их вложений отдадим, так еще лет пятнадцать будем вынуждены закупать у них всякие запчасти и расходные материалы. Раньше я считала, что ты можешь деньгами так широко разбрасываться, а теперь вижу, что тебе до этого деятеля из Госкомитета по химии еще сто лет расти нужно. Радует одно: этот миллион Кресге нам до сентября уже выплатит, и, скорее всего, еще на столько же до конца года подпишется. А вот где взять еще три миллиона, я даже не знаю. И ведь не успею узнать! Ну, что ты так на меня смотришь, мне-то всего тридцать четыре!

Да, я в последнее время начал на женщин очень своеобразно смотреть, а женщины такие взгляды неплохо замечают. И особенно замечают, когда мужчины это замечают. Но и реагируют правильно, в соответствии с тем, с каким выражением на них посторонние мужчины смотрят, да и выводы делают чаще всего верные:

— Тоже, что ли, скоро отцом заделаешься? Это вы правильно сделали… а вот что с этим заводом нам делать, ума не приложу. Ведь установка-то, как университетские химики подтверждают, будет чуть ли не вдвое эффективнее Кусковской, а полистирол нам сейчас очень нужен: с ним мы только валютную выручку за год минимум утроить сможем. А уж сколько у нас денег она дать сможет…

— Мы, Наташ, тут можем еще месяц просидеть, плача друг к другу в жилетку, и ничего толкового не придумаем. Так что выход один: собирайся, поедем с нашей ехидной старушкой разговаривать, она, я уверен, наверняка что-то умное нам скажет.

— Если у Зинаиды Михайловны пять внуков, это вовсе не означает, что она уже старая. У нее голова варит лучше, чем у большинства молодых!

— А я что сказал? И мы без ее мозгов точно ничего умного придумать не сможем. Так что вставай, поедем в Горький… так, когда ты рожать-то собираешься?

— А тебе-то зачем это знать?

— А затем, что без меня тебе никто новую квартиру не даст…

Наташа с мужем, Геннадием Резниковым, в Пьянский Перевоз перебрались сразу после Нового года. Муж ее теперь работал на заводе в Ваде, а она — она мне сказала, что переехала потому, что «на месте проще твои деньги учитывать». Но ведь наверняка она знала, что в Перевозе семьям с тремя детьми почти сразу предоставляли большую четырехкомнатную квартиру, а все прочие «городские удобства», включая медицину, не уступали тому, что в Горьком имелось. Даже превосходило пока: на поселок приходилось целых двадцать два врача «общей практики» — это всего на шесть тысяч населения, причем считая «временных», то есть проживающих в общежитиях студентов техникумов и учащихся ПТУ. Еще была своя районная стоматологическая поликлиника, роддом с женской поликлиникой, а аптек вообще три имелось — так что «по медицине» Пьянский Перевоз уступал разве что Ворсме. Так что ее переезд наверняка не только «заботой о работе» был вызван — но все же инициатором его скорее всего была не сама Наташа, а Зинаида Михайловна: она о своих сотрудницах очень сильно заботилась и при малейшей возможности сделать им жизнь лучше она ее использовала на полную катушку. Но и работать заставляла тоже на полную…

А по поводу строительства новой химустановки (и даже нового химзавода) ее верликт был простым:

— Раз уж мы в эту драку ввязались, то на синяки на морде внимания обращать уж точно не станем. Я, конечно, уточню, но кажется мне, что большую часть нужного зарубежного оборудования и немцы прекрасно нам сделают, а чем с ними рассчитаться, мы точно найдем. А продукцию этого завода… Вовка, ты как из нее сделать много денег, лучше всех придумываешь, так что тебе она будет поставляться в любых количествах. При условии, что ты пластмассу эту сделаешь минимум вдесятеро дороже после переработки во что-то приличное, но это у тебя вообще, похоже, врожденное, ты иначе и не можешь. И это, Наташу-то ты не обижай…

— Ее обидишь, как же!

— А я имею в виду, что поставь ей машину вычислительную дома, чтобы она и после родов за твоими выкрутасами следить могла и по рукам вовремя давала. Ведь если бы не она, ты бы так французам деньги бы и отдал ни за понюшку табаку. И да, ты давно просил, но мне бумаги принесли только вчера: вот тебе полный список всех заводов в стране, которые делают или могут делать турбины разные и генераторы, — и она протянула мне небольшую папку. Я папку открыл, внимательно на ее содержимое посмотрел:

— И это всё⁈

— Это еще с указанием тех заводов, где такое делать только хотели, но по разным причинам даже не приступали. Вот такая у нас в энергетике глубокая… картина складывается. Причем учти еще вот что: и Кировский завод, и «Заря» заказами от судостроителей на сто один процент на ближайшие лет десять загружены, туда даже соваться не стоит: пошлют. Так что подумай еще и относительно нового завода мощных турбин уже паровых.

— А чего тут думать-то? Денег нет и взять их негде.

— А вот ты как раз над тем подумай, где их все же взять…

Да, с развитием энергетики я явно где-то просчитался, ведь даже Зинаида Михайловна, всего лишь мельком, как мне кажется, просмотрев мою программу по сохранению деревень, насчитала минимум шестьдесят гигаватт дополнительной потребности в «сельском электричестве». Причем «в уме» насчитала, а я на компе так серьезно промахнулся. И это с каждым днем мне все сильнее покоя не давало: ведь если мои программы дают настолько неверный результат, то может оказаться, что и все мои расчеты перспектив развития промышленности такие же кривые — а это значит, что почти все, что я теперь делаю, жизнь в стране не улучшит, а наоборот лишь хуже сделает.

Много хуже, ведь даже по самым предварительным планам авантюра, под которой подписалась с моей подачи Зинаида Михайловна, должна была обойтись стране в двадцать с лишим миллиардов, а после «первой итерации уточнений» мы насчитали еще столько же денег, которые требовалось вложить в «подготовительные производства» — и это был еще далеко не финал. А ведь на все эти деньги в стране можно было столько всего все же действительно полезного выстроить…

Постепенно эта мысль у меня перерастала в какой-то психоз, я по любым пустякам дергаться стал — и Лида это заметила. Она-то как раз становилась все более спокойной и рассудительной, что меня сильно радовало, но вот то, что ей муж попался психованный какой-то, порадовать уж точно никого не могло. Но все мои психозы основывались на одном: я где-то серьезно проврался в анализе системы, и если все мои расчеты настолько неверны, то кроме меня никто ошибку-то в них и не найдет! Просто потому, что никто еще не знает, на основании каких интерполяций я свои расчеты проводил.

Но я-то это знаю, а значит, и ошибку найти могу. А когда я ее найду, то и исправлю. Возможно, окажется, что мы уже просто на ветер выкинули кучу денег… но пока что куча эта невелика, в районе пары миллиардов, то уж умные-то люди придумают, как ее исправить. Мысль эта меня посетила в ночь на восьмое мая, когда я уже засыпал — и взбодрила меня настолько, что сон мгновенно пропал. Я аккуратно с супружеской постели встал и пошел к стоящему у меня в кабинете терминалу, решив аккуратно еще раз всю систему пересчитать. Вообще-то вся программа просчитывала систему примерно за полчаса, но я каждую итерацию считал отдельно и пытался в уме прикинуть, насколько адекватными выглядят промежуточные результаты. Прогонял каждую итерацию, затем тупо на бумажке прикидывал порядки величин — и почему-то все выглядело совершенно правильно — но ведь в конце у меня откуда-то взялась пятикратная ошибка!

Майские ночи коротки, за окном уже рассвело — а я все сидел у компа и думал над тем, как это я столь сильно обкакался. И даже не заметил, как сзади ко мне подошла жена:

— Вовка, что у нас случилось? Ты почему, вместо того, чтобы меня обнимать, обнимаешь эту бездушную железяку?

— Солнышко, я где-то очень сильно в программе напутал.

— Но это не повод в воскресенье не дрыхнуть до полудня.

— Повод. Потому что по тем результатам, которые я насчитал, сейчас весь местпром работы ведет, а работ там на бешеные миллиарды намечено. А если я так сильно ошибся…

— Понятно. Но нам говорили… кстати, это ты нам говорил, что основной причиной ошибок в расчетных программах являются неверные исходные данные.

— Так данные-то все верные! А ответ неверный…

— Ну, давай вместе проверим. Ты просто уставший и перенервничавший, а я отдохнутая и спокойная. Показывай, что у тебя неверно?

— Вот, здесь у меня получается, что потребность в электричестве составит одиннадцать гигаватт, а даже Зинаида Михайловна безо всякой вычислительной машины насчитала впятеро больше. Причем она вообще по минимуму потребность брала…

— Это вот это у тебя ответ?

— Да.

— А гигаватт — это сколько киловатт? Миллион?

— Да, миллион.

— Ясненько-понятненько, — Лида взяла со стола ручку и, не снимая колпачка, начала ее концом водить по экрану. — Вот если эти три циферки отбросить, получаются мегаватты, еще три — гигаватты. Вовка, ты бы хоть пальцем циферки-то посчитал: тут не одиннадцать гигаватт выходит, а сто десять… с копейками. И что это значит?

— Что?

— Это значит во-первых, что программа твоя все правильно считает, а во-вторых это значит, что ты сейчас от машины своей оторвешься и все же пойдешь спать. А вот когда выспишься, то тогда уже и думать будешь… во-первых, чем жену свою, такую умную, за обнаружение источника твоей ошибки вознаградить вкусненьким, а во-вторых, от того, что ты просто нолик не посчитал, много ли вреда выйдет или одна только польза для страны образуется. Но что сидишь как истукан? Вставай уже, пошли в кроватку…

Если бы я самого начала был уверен в том, что потребуется электричества в десять раз больше, то, скорее всего, я бы даже не почесался что-то для сохранения деревень сделать. Но, искренне думая, что энергию можно будет относительно недорого просто «перераспределить по времени», успел все же довольно немало сделать — и в руководстве страны, хотя в общем-то в результате хоть и невольного, но обмана с моей стороны, громить деревню ускоренными темпами все же не стали. А Зинаида Михайловна — как я уточнил чуть позже — изначально считала, что все, мною предлагаемое — это всего лишь «первый этап», так что она именно в таком ключе всю работу Местпрома и строила. Удачно строила: в конце мая заработал новый «энергетический комбинат» в Сорочинске. А это — по самым скромным оценкам — до конца года даст стране почти двести мегаватт «малой энергетики». Пятая часть процента от общей грядущей (и именно дополнительной) потребности, но люди в далеких деревнях куда как больше поверят, что страна о них не забывает. Ведь даже в «Правде» написали, что комбинат этот — лишь первый из уже строящихся предприятий, которые обеспечат село электричеством в достатке.

А еще в руководстве (не страны, но в руководстве многих областей) некоторые товарищи глубоко задумались над тем, как можно за очень вменяемые деньги жизнь людей в области сделать гораздо более счастливой. А еще больше товарищей задумались и над тем, как можно довольно недорого сильно поднять производительность труда множества жителей, которые раньше стране ничего серьезного вроде бы и не приносили. Ну а еще более некоторые товарищи начали обдумывать вопрос о том, как и в чем их товарищ Шарлатан снова обманул, причем «по привычке обманул ко всеобщей пользе» — и вечером двадцать первого мая знакомый голос произнес в телефонную трубку:

— Товарищ Шарлатан, а вас не затруднит завтра часиков к десяти ко мне зайти? У меня тут возникла парочка довольно серьезных к вам вопросов…

Глава 25

Разговор со Сталиным получился взаимно интересным, хотя я ему сразу рассказал о своей дурацкой ошибке. И рассказал, как товарищ Коробова, неверно поняв мои тезисы, эту ошибку превратила в довольно интересный план по постепенному, но очень быстрому развитию советского села. Но Иосифу Виссарионовичу было все же интересно не это, он больше интересовался тем, для каких надобностей — в соответствии с моими расчетами — может потребоваться такая прорва энергии и почему у меня получилось, что малая распределенная генерация теоретически может дать даже больший эффект, чем постройка множества огромных электростанций. Тут разговор пошел уже в совершенно конкретном направлении — а я узнал, что по подготовленным планам почти треть из того, что готовилось в Минэнерго, должно было направляться на развитие производств химических. Но в основном его интересовало, почему, согласно моим расчетам, реальная эффективность вводимых энергетических мощностей не сможет превысить даже шестидесяти процентов и как предлагаемые мною «дополнения к планам» могут ситуацию исправить.

Ну, цифры-то я в уме довольно быстро умел складывать и вычитать, и даже делить и умножать (по крайней мере если брать не точные значения, а порядки величин) у меня получалось довольно неплохо — и я, как мог, Иосифу Виссарионовичу объяснил, почему довольно дорогие ГАЭС могут повысить эффективность «дешевых» угольных и газовых станций процентов на десять, а то и на пятнадцать. И почему эти дорогие станции будут окупаться почти что впятеро быстрее, чем угольные и даже газовые. А так же — это мы уже вдвоем на бумажке прикинули — сократят расходы на «химизацию народного хозяйства» почти что на треть уже в течение первых трех лет работы. Да и саму эти «химизацию» на ту же треть ускорят…

Как я понял, разговор этот Сталину был интересен именно со стороны «химизации»: он мне, хотя и не прямо, сообщил, что у нас в стране рассматриваются два разных подхода к проведению этой действительно важной кампании, и ему было очень интересно понять, почему в Госплане специалисты буквально единым фронтом выступают против предложений, поступающих из Госкомитета по химии. Правда, я с предложениями Госкомитета вообще знаком не был, но пообещал их «в ближайшее время изучить и просчитать» и о своих выводах (точнее, о выводах специалистов-аналитиков моего института) ему снова рассказать как только мы получим какие-то обоснованные результаты.

На прощание мне товарищ Сталин передал довольно толстую папку с документами, которые были как раз химическим Госкомитетом подготовлены для рассмотрения в Совмине. Ну да, в химии-то я специалист хоть куда… но ведь в принципе, если я собираюсь проводить системный анализ всей советской экономики, то и эта информация (если опустить совершенно бесполезные в данном случае чисто «технологические» детали) наверняка окажется полезной. Так что я, хотя и собирался все эти бумажки сразу передать в расчетный отдел, решил их и сам предварительно просмотреть — на предмет выяснения, что же здесь имеет смысл учитывать в расчетах, а что пусть химики изучают. И, листая всю эту макулатуру, я вдруг вспомнил, почему мне фамилия того самого Леонида Аркадьевича показалась знакомой: вероятно, акцентирование Сталиным отдельных моментов по развитию советской энергетике меня на воспоминания натолкнули.

Вообще-то в «прежней жизни» я на его фамилию всерьез натолкнулся лишь однажды, на семинаре, на который я записался после того, как в советском НИИ в перестройку работу потерял. И записался я на него лишь потому, что семинар был платным — вот только там не за участие нужно было платить, а участникам довольно крупные выплаты предлагались. И платили, как я узнал гораздо позднее, иностранные организации, а целью семинара была разработка «понятных народу обоснований того, что в СССР вся промышленность всегда плелась у Запада в хвосте». И там, в качестве одного из примеров, которые следовало проанализировать для получения «нужных выводов», рассматривался советских химпром — и товарищ Костандов пятнадцать лет этот самый химпром и возглавлял…

И ведь если не вникать в детали, возглавлял весьма успешно, за пятнадцать лет работы министром химпрома он увеличил выпуск химической продукции аж в двадцать пять раз, а по некоторым продуктам вообще весь мир обогнал. Но нам как раз для анализа выдали много именно «детальной информации», и, хотя проклятые буржуины от участников семинара нужных им результатов и не получили (все же еще не испарился среди наших аналитиков еще дух патриотизма), кое-какие выводы мы (в своем дружном и все же закрытом коллективе) сделали. Очень все же неоднозначные выводы, коллектив «слушателей» (а нас и было-то всего с десяток человек) разделился на три непримиримые (по части выводов) группы — и именно из-за этого буржуи так и не узнали «единодушное мнение советских специалистов-экономистов», ну а я тогда присоединился к наиболее малочисленной группе (то есть нас к таким выводам пришло лишь двое, причем оба «не экономиста»), состоящей из «чистых математиков». Но тогда я дальше развивать и конкретизировать свои выводы не стал: буквально через неделю получил предложение денег семье за океаном заработать — и о всем, что на семинаре произошло, прочно забыл «за ненадобностью». Тогда — забыл, а теперь вспомнил, и, вернувшись в Пьянский Перевоз, с удвоенной силой принялся за анализ полученных документов. С утроенной даже: мне показалось, что я понял, каких выводов ждет от меня Сталин…

Впрочем, Сталину мои заключения нужны были только к осени, даже, скорее, к ноябрьским: бумаги касались программы на следующую пятилетку с шестьдесят первого по шестьдесят пятый годы включительно, так что горячку пороть я не собирался. Тем более что и текущей работы (в том числе и на «семейном фронте») было очень много. И семья тут была как раз с работой непосредственно и связана: в программистском техникуме должен было состояться первый выпуск, и одной из выпускниц должна была стать Лида. По поводу результатов выпускных экзаменов я не волновался: Славка Суханов который в этом техникуме тоже «подрабатывал» (и который был руководителем Лидиной дипломной работы) меня уверял, что она все сдаст на «отлично». Но Лида очень хотела все же образование продолжить, причем поступить в университет на факультет Неймарка — но… В университете заочного обучения не предусматривалось, а поступать на заочный в политех Лида не хотела: ей кто-то (за что я Славке отдельный пистон вставил) внушил, что в политехе программистов готовят очень слабеньких и исключительно «прикладных», а вот в университете получаются очень хорошие системные программисты. И в целом он был прав (хотя насчет «слабеньких» он все же сильно преувеличил), но я-то предполагал, что после года обучения на заочном в политехе жена сможет и к Неймарку перевестись без особых проблем, но вот убедить в этом Лиду было трудно.

Однако, как выяснилось, этого и не потребовалось: десятого июня, после того как Лида с сияющей физиономией продемонстрировала мне новеньких диплом, в гости зашла соседка снизу:

— Ну что, Лида, похвасталась дипломом перед мужем? Я тебя поздравляю с успешными окончанием техникума, а теперь давай твой диплом сюда, он тебе больше не нужен будет.

— Это почему? — возмутилась жена. — Я с ним завтра уже в Горький поеду, в университет буду документы подавать.

— Никуда ты не поедешь: без диплома там у тебя никто никакие документы не примет. А я горьковчанам твой диплом точно не отдам, он мне самой нужнее.

— А… а тебе-то он зачем?

— Затем: по закону все документы о среднем образовании моих студентов должны храниться у нас в канцелярии. Давай его сюда, я тебя к себе уже зачислила, так что не нарушай бюрократические процедуры.

— Это нечестно!

— Честно. В нашем институте ректорат сам определяет, кого на учебу брать, причем у нас никаких вступительных вообще не предусмотрено. Мы смотрим, как люди в других заведениях учатся и если считаем, что человек нам годится… Ты не думай, за вашим техникумом наши преподаватели очень внимательно наблюдали, и было принято решение — не мной, а именно этими преподавателями — четверых выпускниц к себе для дальнейшего обучения забрать. Кроме тебя к нам идут Банина, Карамышева и Тупицына… надеюсь, она вскоре замуж выйдет и фамилию все же сменит, золото ведь, а не девчонка. А твое семейное положение тебе лишь одну поблажку обеспечило: я сама к тебе за дипломом зашла, а не вызвала в канцелярию. Тут, конечно, недалеко, но все же лишний раз по душным кабинетам таскаться… Давай диплом, тебе говорят! Шарлатан, объясни жене, что с полковником Госбезопасности у нас не спорят.

— Ты уже полковником стала? Поздравляю! Вроде недавно еще майором была…

— Я майором и осталась, причем в отставке. Но если Лида мне диплом сейчас не отдаст, завтра утром к вам придет Светлана Андреевна. Лида, она рано придет перед работой, то есть не позднее половины восьмого, а тебе все же сейчас высыпаться нужно. Так что не спорь!

Строительство Варежской ГАЭС всерьез началось как раз в последних числах мая, а теперь продвигалось даже быстрее, чем можно было ожидать даже в самых радужных местах. Все же там нужно было мало что дамбу выстроить длиной в три с лишним километра, так еще и десяток гектаров земли требовалось «поднять» метров на десять-двенадать. То есть предстояло просто переместить заметно больше миллиона кубов грунта, а потом еще весь этот грунт как следует уплотнить и залить бетоном чуть больше тридцати гектаров. Но я даже представить себе не мог, насколько к этой очень непростой работенке серьезно отнесется на только тетка Наталья, но и почти все окрестное население — а там трудовой энтузиазм буквально зашкаливал. Правда, все еще «работало» то, что стройка велась в Павловской районе, а здесь люди очень хорошо пока что помнили, что «Шарлатан ерунды не посоветует».

Опять же, сам тот факт, что деревню Криушу всего за пару месяцев просто «перенесли» на новое место (всего-то за семьсот пятьдесят метров от старого, за речку Реут), причем и перенесли буквально целиком, то есть «вместе с огородами», уважения к затее тетки Натальи добавило очень много. А землю с огородов на новое место перетащили в общем-то не ради «повышения урожаев в личных хозяйствах»: сколь ни странно, но как раз эта плодородная почва на дне водохранилища была бы просто вредной — но для колхозников и это стало показателем того, что «власти о людях заботятся и они лучше знают, что делать надо».

Еще процессу сильно помогло то, что в Вареже уже работал (хотя и «странно») судостроительный завод и к нему уже и дорогу железную от Павлово проложили — а теперь по этой дороге каждый день на стройку несколько эшелонов привозили очень нужные стройматериалы. Тоже в чем-то «странные»: в день на стройку привозили несколько эшелонов с золой от угольных электростанций, свежей извести, и перемолотого шлака из Выксы и Кулебак (последний в основном все же по реке на баржах везли). А так как в будущей ГАЭС уже успели протянуть (за весну) и высоковольтку от сельских электростанций трех окрестных районов, то все это в огромных электрических бетономешалках просто перемешивалось с землей и насыпалось туда, где это требовалось. А затем аккуратно укатывалось асфальтовыми катками…

Самым интересным (лично для меня) стало то, что землю (тяжелый суглинок) возили всего за пару километров, где на этой самой речке Реут (ее даже при слабом ветре переплюнуть было нетрудно) выкапывалось еще одно довольно большое водохранилище. Впрок выкапывалось: меньше чем в полутора сотнях метров от реки располагался очень интересный холмик, поднимающийся над рекой метров так на семьдесят пять, и народ уже «задумался» и о том, чтобы и там еще одну ГАЭС позже построить…

Но это было всего лишь планами на светлое будущее, причем не очень даже скорое, а в суровом настоящем на стройку был мобилизован почти весь районный автопарк, чуть ли не половина тракторов — и очень много колхозников. А в конце июня и несколько стройотрядов студенческих подтянулись — правда, я не совсем понимал, где Зинаида Михайловна собирается деньги найти, чтобы всем тут работающим зарплату хотя бы платить. Но она где-то средства все же находила…

А вот стройка Новинковской ГАЭС шла в точном соответствии с планами. В том числе и потому, что строить ее быстрее намеченного просто смысла не было: раньше, чем намечено, на нее было просто негде взять ни генераторов с турбинами, ни всего прочего необходимого оборудования. Собственно, потому там никто никуда и не спешил — а вот на строительстве нужных заводов, которым предстояло выпускать требуемое гидрооборудование, спешка являлась, можно сказать, «определяющим фактором». По планам так уже осенью должны были начать ставить закупленные (приличной частью за рубежом) станки — и вот здесь я очень хорошо себе представлял, откуда на них деньги берутся. Тот же «гитарный завод» еще с марта перешел на круглосуточную работу, причем чтобы заводу лучше работалось, в Бутурлино — это было большое село в двадцати километрах от Перевоза — заработала фабрика по выпуска колков для гитар (ну да, тех самых, которые «machine head») и небольшой «производственный участок», на которым делались головки грифов для «обычных» (то есть шестиструнных) гитар. Последний был организован на базе местной «табуреточной артели»: она была еще сразу после войны несколькими инвалидами организована. И меня эта артель привлекла даже не тем, что у них какие-то станки уже имелись (там вообще все станки пришлось новые поставить) и даже не наличием опытных рабочих (пятеро инвалидов в плане персонала котировались у меня крайне невысоко). Но вот их продукция «на местных рынках» наоборот котировалась очень высоко — главным образом потому, что мужики тамошние запасли очень много великолепного дерева, из которого табуретки делались вообще «неубиваемые». Лучшие, что можно было приобрести за такую (довольно невысокую) цену — а когда я им рассказал, что из их дерева нетрудно (при наличии желания) делать «товарной продукции» на сумму раз так в десять больше, причем с меньшими личными трудовыми затратами, мы мгновенно пришли ко взаимно приятному решению — и теперь гитарный завод в сутки выпускал по шесть с лишним сотен только «дорогих» гитар. Правда, с «дешевыми» пока все было заметно печальнее, но я надеялся, что к осени в ближайших селах еще четыре отдельных «филиала» заработают, которые как раз дешевые гитары и станут выпускать…

Однако «гитарные» покрывали лишь небольшую часть необходимых расходов, а основной навар у июню пошел все же от «кухонной утвари». Деньги-то много людей умели считать куда лучше меня, и Зинаида Михайловна, еще весной обсудив некоторые вопросы с Наташей Резниковой, решила, что Наташа была все же «более права» в споре со мной — и закупила (правда, все же «не на все деньги») много ударопрочного полистирола. Правда, я в результате лишился винилита для изготовления наушников, но получил взамен этот самый полистирол (что, честно говоря, слегка так качество наушников ухудшило, но и цена на них снизилась, хотя и тоже «слегка»), и увеличилось производство грампластинок, а в Ворсме рядом с заводов мединструментов поднялся отдельный цех, где начали выпускать все эти овощерезки — которые наибольшим спросом пользовались все же не в далекой Америке, а в близкой Германии, где основная часть импортного оборудования и закупалась.

По счастью, наш министр решила, что «я тоже прав» и буквально за забором Кстовского нефтеперерабатывающего завода она распорядилось выстроить уже завод по производству полистирола. Но не такой, какой я было собрался выстроить, и уж совсем не такой, какой предлагал выстроить этот самый товарищ Костандов. Для проектирования установки по выпуску этого полистирола она пригласила специалистов именно из министерства нефтяной промышленности (подключив в работу и горьковских химиков, и ребят из Дзержинска), да и место для этого завода ей наши нефтяники предложили. С местом все было просто: этот самый полистирол производился (если промежуточные этапы отбросить) из бензина марки «Галоша» (он же — нафта), которого Кстовский завод производил гораздо больше, чем его требовалось. А если его отправлять на соседний завод (причем его даже не требовалось куда-то возить, там трубу проще через забор перекинуть было), то выгода получается взаимная.

Мне вот интересно даже стало: в моей «прежней реальности» что, невозможно было такую установку самостоятельно спроектировать и изготовить? Потому что в этой самой «прежней истории» развитие советского химпрома шло уж больно заковыристым способом. Проще говоря, через жопу шло, и главную роль в жопности советского химического производства сыграл как раз товарищ Костандов, который пятнадцать лет этот самый химпром возглавлял…

Возглавлял и вел вперед, причем очень интересным и непростым путем вел. Почти все предприятия Химпром под его руководством строил более чем оригинальным способом: за счет западных кредитов, которые потом гасились готовой продукцией. Причем буржуи на эти кредиты получали продукцию заводов уже по себестоимости, а отдавать нужно было в том числе и проценты. Например, знаменитый «Тольяттиазот» строился на деньги «Оксидентл Петролеум» (то есть компании всем известного приятеля Ленина Арманда Хаммера), и себестоимость производимого там аммиака рассчитывалась на основании цены электричества с Куйбышевской ГЭС по шесть десятых копейки за киловатт — а ведь завод отжирал почти половину производимой станцией энергии, которая прочим потребителям шла уже по четыре копейки. Еще за счет американца был выстроен аммиакопровод в Одессу (который обошелся даже дороже, чем сам завод) — и все это было выстроено для того, чтобы хитрожо… умный буржуй получал аммиак почти втрое дешевое его среднемировой цены в течение более чем пяти лет. Ну а так как почти все критическое оборудование тоже оказалось американским (поставленным в СССР по очень даже «рыночным» ценам), то и после завершения расчетов по кредиту почти десять процентов продукции завода уходило к «Оксидентл Петролеум» в качестве оплаты за запчасти и обслуживание…

И это же самое было проделано на девяноста процентах советских химзаводов (а десять процентов все же химпрому не подчинялись и обслуживали нужны военных ведомств) — то есть этот наш очень хитрый министр просто превратил советских химпром в «сырьевой придаток» химпрома западного. Вдобавок, у него вообще был довольно интересный взгляд на то, как должна развиваться советская химическая промышленность. В основном она занималась производством продукции «первого передела», то есть выпускала что-то энергоемкое, но довольно дешевое. И химическая промышленность не только в Тольятти отжирала у других отраслей большую часть энергии, по всей стране предприятия химпрома тратили свыше двадцати процентов всего производимого в Союзе электричества.

Да, много тратили, но и производили чуть больше, чем дофига… однако весь мир смеялся над тем, что советские люди полиэтиленовые пакетики моют. Ну да, моют — потому что полиэтилена стране не хватало. А с чего бы его хватать-то, если три четверти его производства сразу с заводов отправляются за границу…

И вот это «массовое крупнотоннажное производство» в СССР развивалось невероятными темпами, однако все производство «специальное», то есть даже не по выпуску готовых товаров, а хотя бы химикатов высокой степени переработки, в СССР почти не развивалось. Сырье отправлялось для такой переработки на заводы (причем выстроенные в том числе и за советский счет) в Германию, Польшу, Венгрию — и уже оттуда готовая продукция по ценам на порядки выше, чем отправленное на переработку сырье, возвращалось в СССР. Грубо говоря, с тонны нефти СССР получал условную тысячу рублей доходов, а иностранцы — причем с этой же самой тонны — в десять, а то и в пятьдесят раз больше.

Но мне даже не это интересно было: как у нас чиновники воруют, используя оффшорные схемы и «зарубежных контрагентов», я и раньше прекрасно знал. Меня заинтересовало кое-что другое, а именно то, что — как нам показали на том самом «семинаре», предоставив тщательно подобранные отчеты советского же Госкомстата — ближе к концу семидесятых у Химпрома «баланс сходился» и основные потребности СССР в химической продукции уже удовлетворялись. Не все, но основные — и быстро проведенные уже здесь расчеты показывали, что «тогда» Советский Союз производил этой самой «крупнотоннажной» продукции минимум вчетверо больше, чем Советскому Союзу было нужно. А остальную — изготавливаемую на наших часто невосполнимых ресурсах — отправлял за бесценок западным капиталистам…

Примерно так же, как памятную мне с детства «сделку века Газ-Трубы»: мы получаем у немцев трубы, из которых строим газопроводы от нас к ним и пятнадцать лет качаем в Германию газ вообще бесплатно. Да, тогда в СССР руководители были… даже матерных слов для них маловато будет. Но вот «идеологическую отработку» такого подхода к экономике именно товарищ Костандов и произвел. И тогдашние руководители страны решили что да, «выгоднее» отправить за границу просто много сырья, а затем на выручку закупить немного готовой продукции. Много-то нам не надо, ибо нефиг народ заграничными предметами роскоши баловать…

Но пока что в РСФСР Местпром народ именно «баловал», обеспечивая людей и продуктами недорогими, и одеждой, мебелью… вон, даже пластинками и гитарами снабжал куда как лучше, чем Союзные министерства это делали. Однако ведь это пока, а если к руководству придут такие, как этот слишком уж хитрый армянин… Надеюсь, что не придут, то есть я постарался все от меня зависящее сделать, чтобы не пришли. И, захватив с собой кучу бумаг, отправился в гости к товарищу Судоплатову. Павел Анатольевич меня выслушал, вздохнул тяжело:

— Ну ты, Шарлатан, и зануда! Спасибо тебе, конечно, за сигнал, но ты знаешь…

— Что? Что руководителями такого уровня назначают людей проверенных и их трогать нельзя?

— Чего-чего? — Павел Анатольевич просто неприлично рассмеялся мне в лицо. — Ты морду-то печальную не делай, я все твои шуточки уже изучил. А конкретно по этому… ты же о нем товарищу Сталину уже рассказал? Запомни: товарищ Сталин никогда не забывает то, что ему люди — даже такие шарлатаны, как ты — рассказывают. И, хотя он и на пенсии сейчас, выводы делает и нам, в частности МГБ, советы все же полезные дает. В общем, мы по Костандову уже очень плотно работаем, и много интересного узнали. Но узнали именно мы, а ты — будь у тебя вообще допуски любого уровня — этого, скорее всего, никогда не узнаешь. Да тебе это и не надо… а раз уж ты тут, то я вот что спросить хотел. Мне Ю Ю написала рапорт, ну, насчет твоей жены…

— И по какому поводу? — напрягся я.

— Написала, что супруга у тебя весьма талантлива, но она сомневается, стоит ли и ей первую форму допуска оформлять. Но это мы и без тебя решим, а вот еще она упомянула… ты вроде в конце августа отцом станешь? У нас во Фрязино парни разработали… то есть уже сделали ту штуку, о которой ты еще в прошлом году говорил. Цифровую передачу изображений по защищенным линиям. И она предлагает тебе домой одну такую машину поставить, чтобы жена твоя могла не выходя из дому те же лекции в институте прослушивать. Машина, конечно, еще экспериментальная, но я к чему: ты как, согласен такую к себе домой одну взять? Я бы и не спрашивал, но она почти полмиллиона стоит, а с жены твоей, если что, спрос невелик. Ну так что, берешь?

Глава 26

А хорошо, когда буквально в соседнем кабинете сидит Валька — знатный биолог-почвовед! В с двоюродной плотно побеседовал — и узнал, что очень хорошо, когда и до грамотных химиков (хотя бы с химфака университета) добираться недолго и просто. Потому что Валька мне рассказала, что применение того же карбамида в сельском хозяйстве дает очень заметные приросты урожая, а конкретно в применении к зерновому полеводству тонна карбамида дает прирост в десять тонн зерна. От восьми до десяти тонн, это в нашей Нечерноземной полосе дает, а химики мне подсказали, что если речь идет о производстве именно карбамида, то выгоднее его производить из аммиака, который делается не их метана, а их угля с помощью кислородной конверсии. Потому что при добыче водорода их угля и воды получается в качестве отхода производства фигова туча угарного газа, из которого путем нехитрых химических преобразований (то есть сжиганием угарного газа в топке, скажем, электростанции, причем тоже «в кислороде» ) искомый углекислый гад и производится в нужных количествах. Даже с небольшим запасом производится, но если рядом еще и небольшую пиролизную метановую колонну поставить, то… в общем, безотходное производство — это наше всё. Правда, во что это «безотходное» обойдется, было не совсем ясно, но ясно было одно (химики вообще-то считать умеют, в том числе и выделение тепла при горении чего-то в чем-то): по сравнению с производством карбамида их метана такой подход окажется на четверть эффективнее. А если не выпендриваться и избыток углекислого газа просто в атмосферу выпускать, то еще и почти вдвое дешевле.

Мне все же «предложения» Госкомитета по химии покоя не давали, помнил я, во что они «в прошлой истории» вылились. И особенно мне они запомнились (правда, уже после проведенных уже в моем институте расчетов) тем, что в «старом добром несостоявшемся еще прошлом будущем» СССР продавал капиталистам производимых азотных удобрений столько, сколько потребовалось бы для того, чтобы у нас, причем именно в нечерноземной (то есть в малоурожайной) зоне страны вырастить зерна в три, а то и в пять раз больше, чем его закупалось у буржуев…

Энтузиазм горьковских химиков я понимал прекрасно, и не менее хорошо понимал, что вот сто-сто, а пургу они гнать не будут. Просто потому, что их слова проверить очень просто: Валька «для своих экспериментов» заказала у них разработку такой «карбамидной установки», и за зиму то, что они напроектировали, горьковские заводы изготовили, установили и запустили. Небольшая у них установка получилась, производительностью всего в сотню тонн удобрения в сутки. Не то чтобы небольшая, установка гектар с небольшим места занимала, но во-первых, она все равно была в несколько раз мощнее используемых на других химических заводах, а во-вторых, химики землю копытом рыли, доказывая, что «за очень умеренные деньги» они выстроят установку в десять раз мощнее, которая всего на двух гектарах поместится. И я с ними не спорил: все же финансирование «исследовательских работ по сельскому хозяйству» шло их госбюджета, и вообще этим как раз Валька и занималась. А уж ей, надеюсь, правительство в лишней копеечке на откажет: она (правда мне, не правительству) заявила, что если в Павловском районе (который у нее шел в качестве «образцового») хотя бы на одном поле урожай зерна получится меньше двадцати пяти центнеров, то он ежика сырком съест. Ну а я был убежден, что ежика ей есть уж точно не придется…

Наш район она тоже собиралась целиком окучить, но в Пьянско-Перевозском особо наглядной демонстрации она провести не могла потому, что в этом году зерна в районе почти не посеяли. Да и вообще она собиралась в нашем районе показать (уже именно руководству страны), что в нечерноземной зоне кое-что сажать и сеять просто вредно. Например, сахарную свеклу или свеклу же, но уже кормовую: тут как с почвами не крутись, но климат неподходящий. А в правительстве почему-то считали, что свеклы здесь нужно сеять много, невзирая на уверения агрономов и биологов в том, что севернее линии Орел-Камышин в этом кроме вреда никакой пользы не будет. Мне, откровенно говоря, решение Вальки «оставить район без урожая» показалось очень сомнительным, но она была убеждена: если рядом урожаи зерна вырастут наполовину, а здесь урожаи свеклы так и останутся хреновыми, что и до руководства все же дойдет, что что-то тут не так. И тем более «не так», если в свекле сахара будет почти на треть меньше, чем, скажем, на Полтавщине.

И все это (я имею в виду «распоряжения райкомов по части свекловодства») второй год вообще смысла не имело: СССР начал массовые закупки хренового, но все же сахара на Кубе и его, откровенно говоря, уже просто девать некуда было. То есть девали: за копейки (вообще дешевле, чем даже за сырец Кубе платили) его отправляли в Китай и в Корею. Ну, братским странам помогать, конечно, хорошо (хотя относительно Китая у меня в его «братскости» все же были серьезные такие сомнения), но не за счет же собственных колхозников! С другой стороны… то есть если Валька покажет тому же товарищу Пономаренко, что «некоторые товарищи», которые пытаются сельским хозяйством руководить, в этом хозяйстве ни уха, ни рыла…

Хотя, пожалуй, товарищу Пономаренко это показывать почти бесполезно: мужик он был хоть и грамотный, но в подобные мелочи не вникал — просто из-за загруженности другими вопросами. А вот если Валька успеет отчеты по той же свекле подготовить к обещанному мною докладу для товарища Сталина, то польза, скорее всего, от ее варварского «эксперимента» будет…

А от меня, похоже, кое-кто совсем другую «пользу» ждал. Я-то поначалу не понял, с чего это Павел Анатольевич так озаботился удобством обучения Лиды, но когда мне (как раз ко дню рождения) этот страшный агрегат приволокли, я понял, зачем он это сделал. И да, сам аппарат был действительно страшно дорогим, я мне даже показалось, что сообщив его цену, товарищ Судоплатов примерно на порядок все же ошибся. Ну в причину появления у меня этого железного монстра мне ребята из Фрязино объяснили, когда его устанавливали: они действительно разработали программу цифрового сжатия видеопотока и перед ними стояла задача «воплотить алгоритм в железе» с тем, чтобы разведывательные спутники могли в реальном времени видеопоток за Землю передавать на одном, максимум на двух каналах по полтора мегабита. Но у них пока картинка (даже при разрешении всего в триста двадцать на двести сорок пикселей) получалась слишком уж размытой и с кучей артефактов — и товарищ Судоплатов подумал, что я. возможно, захочу поберечь глаза любимой супруги и сам кодеки перепрограммирую, ведь именно я его специалистам принципы работы таких кодеков и объяснил (правда, очень вкратце). Ну да, когда я в Заокеании сидел, было скучно без отечественного кино, и я поучаствовал в работе одного форума, на котором пираты фильмами между собой делились, а заодно и в том, как эти кодеки работают, немного поразбирался. Правда, сам я тогда ничего особо интересного не сделал, но как вся эта кухня работает, вроде понял — и знанием (всем, которое у меня было) с народом поделился. Так что надежды Павла Анатольевича я даже оправдывать не собирался, хотя… если народу все несколько помедленнее разжевать, то они и сами все правильно сделать все же смогут. А если учесть, что в «моем старом СССР» к цифровой обработке видео приступили еще в середине семидесятых с использованием вообще БЭСМ-6, то сделать они здесь и сейчас смогут все очень даже неплохо.

Но это было мне не особенно и интересно, а вот что у Вальки творилось… Ее агрономы в Грудцинском колхозе (все же малая родина — это родина, как о ней не позаботиться) подготовили «по полной программе» около двухсот гектаров полей. То есть двести гектаров, бывших в прошлом году под черным паром, вспахали, закопав там по сотне тонн камышовых пеллет, торфа поднатрясли с доломитовой мукой тонн по триста на гектар, удобрили всем, чем только можно и нельзя (но по научно обоснованным нормам) — а в этом засеяли пшеницей. И теперь в Грудцино делегации из всех колхозов области по паре на дню заезжали посмотреть на грядущий урожай — а мне Валька сказала, что там ожидается центнеров по сорок с гектара. Все остальные поля колхоза обработали «почти по старинке», но с учетом Валькиных рекомендаций — то есть и глубокую вспашку двукратную провели, и удобрений не пожалели (тут главным образом все же органики, включая «отстой» с метановых танков, хотя и минералки тоже не пожалели) — и на этих полях тоже урожай все ждали более чем приличный. Но «просто приличный» вообще почти на всех полях района ожидался, на них народ даже и не смотрел…

А я вот посмотрел, а потом к двоюбролдной зашел поговорить об удобрениях. Уж больно меня эта тема «возбудила» и мне стало все же жутко интересно разобраться, а сколько такой!химии' стране вообще нужно. Потому что, как я вспомнил сказанное нам на давешнем семинаре, в СССР азотных удобрений («в пересчете на азот») производилось к концу семидесятых аж пятнадцать миллионов тонн почти. А если считать, что делался, скажем, один карбамид (в котором азота было больше всего), то в «убойном весе» выходило чуть меньше тридцати семи миллионов тонн. А если учесть, что да получения дополнительных четырех-пяти… ладноЮ, только четырех центнеров зерна с гектара на этот гектар карбамида надо кинуть всего-то сорок килограммов, то у меня возник закономерный вопрос: какого хрена страна зерно вообще из-за границы десятками миллионов тонн возила? Всего в РСФСР полей чуть меньше восьмидесяти миллионов гектаров, под зерновые отводится обычно четверть. То есть на всю республику в принципе достаточно восьмисот тысяч тонн карбамида…

Валька мне быстро объяснила, что я в корне не прав. Потому что удобрять (хотя все равно в меру) нужно и поля с овощами, и сенокосы, и много прочего всего, так что стране (уже не республике) требуется в год примерно три миллиона тонн азотных удобрений. И почти столько же — фосфорных и калийных вместе взятых. И, что характерно, по фосфору и калию страна уже вроде достигла уровня производства, все наши потребности закрывающего, но нужно просто удобрения более качественные делать. Не калийную соль в поля кидать, а калийную селитру, с фосфорными удобрениями тоже есть немало интересных вариантов сделать их получше — но здесь речь идет лишь о том, чтобы «повысить удобство использования» этих самых удобрений, и поля меньше техникой утаптывать. Однако это все вообще дело практически десятое, главное, по мнению Вальки, было проведение качественных мелиоративных работ.

Раньше я думал, что мелиорация — это осушение болот и увлажнение степей, но Валька мне объяснила, что осушение и обводнение — это тоже, конечно, важно, но вообще-то под этим словом понимают гораздо больше всякого. Насаждение деревьев вокруг полей — мелиорация, непростая глубокая пахота и внесение в землю опилок с торфом — тоже мелиорация. И даже использование минеральных удобрений — опять она, потому что под этим словом понимаются любые действия, направленные на повышение урожайности. А результаты именно очень «комплексной» мелиорации все колхозники области и приезжали в Грудцино посмотреть…

Так камышовые пеллеты закопали в землю «из местного сырья»: ободрали острова на Оке и Волге в основном. Но на всю область «местного», конечно, не хватит, так что уже начали потихоньку камыш возить и из Астраханской области. По сути, как двоюродная сказала, «путем возвращения урожайности обратно не места ее появления»: в дельте-то Волги камыш рос на том, что река с верховьев туда приносила. И возили его пока лишь на трех баржах-самоходках, которые успели в Вареже выстроить, но так как результат применения «ценного вторсырья» каждый мог посмотреть, среди сельского люда идея получила чрезвычайно высокую оценку. То есть идея барж таких много выстроить. И народ уже в Вареж стал наведываться и выпытывать у судостроителей, чего им не хватает для того, чтобы быстро производство увеличить.

Я об этом узнал, когда после нашего общего с близняшками для рождения заехал в Вареж на праздник «начала бетонирования первого водовода», и мне заводчане со смехом об этом рассказали. Ну, я тоже посмеялся и забыл, но люди-то ведь всерьез спрашивали! И, как видно, не только заводчан: в самом конце июня ко мне обратилась Зинаида Михайловна со странной просьбой:

— Послушай, потомок… сам придумай, чей, ко мне тут народ обратился со странной просьбой. Совет промышленных артелей, межобластной совет, между прочим, пишет вот, что в Вареже для увеличения выпуска барж металла не хватает.

— Да всего им хватает, просто сейчас половина заводского эллинга занято трубами для водоводов. Но они уже через месяц эллинги уже освободят и снова начнут эти баржи как на конвейере строить.

— Это-то артельщики сами выяснили, но Вареж в год сможет максимум десяток барж изготовить. И это мы с тобой тоже прекрасно знаем…

— Я не знал. Но что металла им хватает, я точно знаю.

— Ну так я тебе говорю: максимум десяток. Это же не «Красное Сормово» и даже не Навашинский судостроительный… ты все же дослушай. Металла им хватает, но впритык, а то, что твоя сестра творит, на народ впечатление производит очень сильное. И народ желает… сам смотри, вон, они мне планы свои очень подробно расписали.

— Это что?

— Это то, что артели сами сделать собрались. Причем вообще все сами, все станки и оборудование они тоже самостоятельно сделать собрались. И ведь сделают, а потом рыдать будут… или не будут, но это пока совершенно непонятно. Я поэтому тебя прошу как можно быстрее все их планы просчитать, ну, с помощью системного анализа, и ты мне, скажем, через неделю-две ответь: будут они плакать или нет. Просто у нас никого, кто мог бы это быстро просчитать нет, а у тебя же у жены каникулы, и в институте тебе сейчас лекции не читать.

— А то, что мне готовиться нужно…

— Это жене твоей готовиться нужно, ты уже свое дело сделал! Молодец, конечно, но очень надо: я уже просчитала, шлюза на Волге с увеличением судопотока справятся. А вот все остальное…

Вообще-то артельщики собрались выстроить новый судостроительный завод. Вариантов у них было три, но вроде в качестве основного они рассматривали завод в Касимове. И против этого завода лично у меня (как и у Зинаиды Михайловны) возражений не было, но ведь строить они его собрались не для того, чтобы он был, а чтобы на судах возить что-то людям очень нужное. А конкретно — камыш, а чтобы его возить, камыш требовалось сначала накосить. И для этого артельный план предусматривал и строительство завода по производству камышекосилок: хитрых плавающих тракторов. Тоже машины лишними не выглядели, как и примерно два десятка мелких заводиков, производящих для всего этого разные детали. Но был в плане один существенный изъян: вообще-то камыш дорастал до «товарных кондиций» где-то ближе к концу сентября, а — как мне немедленно подсказали институтские биологи — оптимальные сроки его косьбы начинались с октября и заканчивались где-то в декабре. А зимой баржи по замерзшей реке что-то плоховато плавают…

Собственно, это и было основной причиной, по которой Зинаилда Михайловна сочла, что мужикам продется просто плакать после завершения строительства своих заводов: камых в потребных сельскому хозяйству объемах там, в районе Волжской дельты, просто хранить до весны негде. И вся затея мгновенно превращалась в глупую шутку…

С «производственной» точки зрения превращалась, но Валька-то, готовясь собрать по сорок центнеров пшеницы с гектара, вовсе не шутила! И я зашел к ней кое-что уточнить. Уточнил, долго плевался (но про себя), затем позвонил товарищу Коробовой и сообщил, что затею артельщиков стоит похоронить, а если они упорствовать станут, то пусть меня на свой следующий съезд позовут и я им все объясню. Очень просто объясню: Валька сказала, что биологи институтские камыш просто в качестве некоего «эталона» взяли, и он нужен только для очень ускоренной мелиорации. И вообще они рассчитывали, что колхозники сбором и переработкой камыша просто на досуге займутся…

Так что я на всю эту затею просто плюнул. А потом вдруг вспомнил, что когда-то в далеком (или не очень далеком) будущем, вроде как при Хрущеве, но возможно, что уже и при Косыгине в Нижнем Поволжье был построен целлюлозно-бумажный комбинат, сырьем для которого как раз камыш и должен был стать. Комбинат, не заводик какой — а значит, люди придумали, как и собирать камыш, и как его хранить. Но если точно известно, что где-то когда-то это было сделано, то то же самое и снова придумать можно. Но бумажников можно не беспокоить: в конечном итоге на тот комбинат начали дерево для переработки на бумагу аж из Сибири возить. А вот тех, кто болотный трактор для косьбы камыша придумал и каких0нибудь специалистов по дикой растительности… да хоть бы мужиков, которые еще помнят, как из камыша крыши ставили…

Сам я заниматься больше этим делом все же не стал, а постановку задачи возложил на старшекурсников института системного анализа. Им же всего два семестра отучиться осталось, как раз тема для дипломного проекта подходящая получается.

Июль в этом году был сухим (то есть дожди всего два раза прошли, разве что один был чуть ли не тропическим ливнем) и теплым. Очень теплым, начиная с пятнадцатого температура днем держалась в районе тридцати — так что уборочная в области началась несколько раньше обычного. Ну и закончилась тоже раньше, если про зерно говорить. Так что у меня осталось больше времени на подготовку отчета, который я пообещал сделать товарищу Сталину. Мне отчет самому очень понравился: на показательном поле Грудцинского колхоза было собрано по сорок одному центнеру пшеницы с гектара, а на втором, «менее показательном», то есть где камышовые пеллеты не запахивали, возле той самой деревушки Бочеево, собрали чуть больше чем по тридцать два центнера. Там в землю просто торфа много добавили и перепахали поле больше чем на полметра в глубину — и, опять же, с удобрениями все правильно сделали. Точнее, даже «больше чем правильно», на эти сорок примерно гектаров еще поле за лето три раза раствором карбамида с самолетов опрыскали. Ну и с навозом тоже не поскупились, но, как мне Валька сказала, основным «почвоулучшающим» моментом там было то, что после всей пахоту и подготовки почвы «вообще» в прошлом году там еще и рожь посеяли в качестве сидерата. Она мне еще рассказала, какими матюгами ее специалистов местные мужики крыли, когда они эту рожь в июне начали перепахивать — а вот теперь, после уборки зерновых, тамошние мужики прислали в институт целую делегацию, чтобы «за прошлогоднее извиниться» и привезли биологам целый грузовик подарков. Простеньких, крестьянских — но от души.

Я все это в отчет тоже включил (ну, кроме матюков, конечно, хотя и отметил, что «колхозники были недовольны»), а так же отметил, что в этом году сразу после завершения уборочной страды местные крестьяне сами бросились поля «по агрономической карте» перепахивать и сами же приготовились и оставшиеся поля сидератами засеять. А еще отметил, сколько потребовалось самолето-вылетов, сколько ушло органических и химических удобрений, сколько бензина и масла при обработке полей сожгли — и в конце указал, почем нынче пшеничка на таких полях получается. Причем, поскольку результату я и сам не поверил, все это трижды пересчитал, но оказалось, что и в первый раз не ошибся: зерно в нашем районе получилось на четверть дешевле, чем, скажем, на Полтавщине…

Вообще-то я отел отчет этот товарищу Сталину лично доставить, но пришлось его отправить через Светлану Андреевну: Лиле как-то внезапно поплохело. То есть, по нашим прикидкам, ей вроде уже и рожать время настало, но как-то у нее «не рожалось» — и врачи решили, что это не очень хорошо. И забрали ее в районную больницу, где она провела почти две недели, действуя мне на нервы. То есть не она мне действовала, Лида как раз мне каждый день (утром и вечером, а часто и в обед, когда я прибегал ее навестить с работы) как раз говорила, что у нее все хорошо и чувствует она себя великолепно — а вот врачи с таинственными мордами сообщали, что «они за пациенткой Кирилловой внимательно следят и если что, то меня сразу же и известят». А вот о чем известят — молчали как рыба об лед, делая морды еще более таинственными.

А шестого сентября у меня случился сразу «тройной праздник». То есть один случился именно у нас: родился мальчик Василий. Он в ночь на шестое родился, и мне об этом врачи из больницы сказали, когда я снова с утра пораньше жену навещать прибежал. Но к Лиде не пустили, а когда я вернулся домой, меня буквально на пороге ждала Ю Ю: оказывается, через нее Светлана Андреевна передала мне ответ от товарища Сталина, в котором он меня за подробный отчет благодарил. Ну что, тоже приятно…

Ну а третий праздник начался, когда я все же на работу (хотя и с полуторачасовым опозданием) пришел: позвонила Зинаида Михайловна (как мне сказали, уже в четвертый раз за утро) и сообщила, что «началось заполнение Варежского водохранилища». Там пока всего четыре гидроагрегата успели смонтировать, так что придется еще пару дней подождать пока воды сколько нужно закачают, но станция-то заработала!

На полную мощность станция заработала только к ноябрьским, но вот что в стране и мире произошло между шестым сентября и седьмым ноября, я себе представлял довольно плохо. Мне вообще не до этого было, потому что мое состояние в этот период модно было охарактеризовать как «тихое помешательство». Лида, когда я ей как-то в третий раз подряд принес «завтрак в постель», даже пожаловалась на это Ю Ю (которая почти каждый день приходила, чтобы «провести семинар со своей студенткой», но та жену мою обсмеяла и сообщила, что «у тебя-то муж наиболее нормальный среди всех, кого я знаю». И долго рассказывала, что ее супруг творил, когда у нее первый ребенок родился…

Причем рассказывала она все это в моем присутствии, и, откровенно говоря, мне рассказ немного помог: я как бы со стороны на себя посмотрел и понял, что надо постараться стать все же более адекватным. А тут и работенка новая подвалила: в институт прислали «для пересчета» обновленный план следующей пятилетки. В нем действительно кое-что серьезно поменяли, но мне понравилось больше всего то, что поменяли не только планы министерств, но и структуру Центрального Комитета партии. По крайней мере, отдел по развитию химической промышленности в нем ликвидировали (как и пяток других «промышленных» отделов). А мне пересчитывать нужно было не сами обновленные планы (в которых, в частности, расходы на развитие химпрома почти втрое сократили), а «последствия» утверждения этих планов. И особенно — последствия очень ускоренного развития энергетики.

Все же Зинаида Михайловна своего добилась: у нас в области было намечено строительство АЭС с двумя энергоблоками по четыреста двадцать мегаватт. Причем там даже реакторы должны были устанавливаться «местные»! Те, которые в первоначальном проекте числились как мощностью в триста шестьдесят пять мегаватт, но пока строился новый завод, атомщики проект успели слегка пересчитать…

А еще по планам было намечено целых пять заводов по изготовлению «малых электростанций» для сельской местности выстроить, а вот относительно «неперспективных деревень» в плане вообще не было ни слова. И вроде получалось, что я тут победил, но вот кто именно и кого победил, было пока неясно. Однако, похоже, кое-кто меня начал воспринимать уже всерьез: уже вечером девятого января мне домой позвонил Пантелеймон Кондратьевич:

— Шарлатан, есть дело, срочное. Очень срочное и очень важное, так что я тебя жду у себя в кабинете завтра в восемь.

Ну в восемь, так в восемь, мне рано подниматься не привыкать. Так что я очень аккуратно (чтобы Лиду не разбудить) поднялся в пять, через полчаса уже был на аэродроме. А в семь я уже садился в лимузин на Центральном аэродроме Москвы. И успел приехать в Кремль на полчаса раньше назначенного времени — но оказалось, что Пантелеймон Кондратьевич уже на месте и готов меня принять:

— Ну что, прилетел? Опоздал немного, но…

— Вы же сказали к восьми, а сейчас только половина…

— Что? Я не в том смысле. Примерно час назад скончался Иосиф Виссарионович, сейчас по радио сообщают. И я понимаю твои чувства, но он сказал, что кое-что теперь ты не для него… в общем, нужно будет плотно поработать. И для партии тоже, ты готов? Я не настаиваю, но ты подумай… недолго. Но до полудня мне все же ответь.

— Не буду полудня ждать, сразу отвечу: готов. Но вот к чему именно, я вам расскажу чуть позже. Подробно расскажу…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Шарлатан IV

Content

Шарлатан IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene