Сания Биккина

Перемещенные

© С. Биккина, 2024

© Д. Димитрова, оформление обложки, 2024

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2024

1. На ковер

Впервые в жизни я оказалась в полицейском участке. Да еще и в чужой стране. Сначала было страшно, а сейчас сил бояться не осталось. Я равнодушно сдуваю волосы с лица, смотрю в сторону и не особо помогаю полицейскому – не иду, значит, на сотрудничество. Во-первых, я все еще не идеально говорю на местном языке, во-вторых, знаю, что полицейские мне ничего плохого не сделают. Есть вещи похуже, чем полицейские. Самое страшное сейчас – даже не гнев мамы. Мама далеко, и не факт, что мы вообще увидимся. А вот папа… Папа с его грустными глазами. С его усталостью. Со всем, что навалилось на него за эти месяцы…

Рядом с полицейским уныло зевает какая-то женщина. Видимо, социальный педагог или типа того – следит, чтобы не нарушали права ребенка. Но ей, похоже, все равно: она невпопад кивает, ее дурацкая прическа колышется, она молча пишет что-то в своем протоколе. Кабинет обставлен так себе, ремонт здесь явно давно не делали, мебель старая. Но при этом уютно, что ли. Как говорит мама, опрятно. На подоконнике цветы в горшках, на стене фотографии с полицейскими. Полицейские на них то высаживают деревья в парке, то позируют с группами детей. Мне выдали бутылку воды и тарелку с печеньем. Похоже, ждать еще долго – папу долго искали, а теперь он только сюда едет.

– Адель… – опять включает свою шарманку полицейский.

– Аделия, – в третий раз поправляю его я, просто чтобы хоть в чем-то звучать уверенно.

– Да, Аделия… простите… Давайте еще раз. Нам надо понять, что произошло. Вы угрожали однокласснику, разорвали его портфель, утопили его учебники и обещали в следующий раз избить. Мама молодого человека планирует подать в суд, тогда все будет еще сложнее. Она уважаемый человек в городе…

– Конечно же уважаемый! А я вообще никто в вашем городе! Какая-то дурацкая беженка!

– Вас никто не хочет обидеть. Нам нужно понять…

Им нужно понять! Да что они могут понять!

Этим утром на математике я была у доски. Математику я люблю, тут язык особо не нужен. Так что у меня неплохо получается даже сейчас. Так вот, была у доски, учитель уткнулся в учебник, дурацкие одноклассники занимались своими дурацкими делами. А потом я услышала самолет.

Знаете, как гудит самолет? Самолет гудит страшно. Звук нарастает постепенно, иногда появляется легкий свист, иногда рокот. Потом мелко вибрирует небо, вибрируют стены, потом ноги и всё в животе. Пахнет ужасом. Сердце колотится как будто разом во всем теле – и в горле, и в коленях. Дышишь часто-часто, потом перестаешь. Руки потеют, глаза становятся воронками, словно смотришь в трубочку, а там дым. Все внутри обрывается. То ли бежать, то ли лечь и закрыть голову руками, то ли залезть под стол, то ли прижаться к стене. Надо что-то делать, но я не знаю что и просто стою. Стою и не могу оторвать глаз от самолета за окном. Жду, что кто-то крикнет мне, что делать. Сердце колотится все сильнее, а рук и ног будто нет. Я камень, в меня с размаху насквозь втыкают ледяные иглы.

Я почти научилась справляться с этим. Обычно мы падали и закрывали головы. Теперь я умею стоять и смотреть на самолет, сжимая свой ужас внутри. Но все равно замираю. Я камень, утыканный иглами.

И вот пока я стояла у доски… Ну, об этом даже рассказывать невозможно…

Я стояла у доски, и тут что-то грохнуло. Еще и еще. Я дернулась, сжалась и села на корточки, закрыла глаза и зажала уши. Класс ржал.

– Бомбы, бомбы, тра-та-та! – Гера вскочил на стул и грохал учебниками о парту.

– Гера!! – орал учитель. – Немедленно сядь на место и положи книгу. Все в классе, положите книги. Не сметь стучать!

Я бросилась к парте, содрала свою сумку со стула, сгребла учебник и тетрадь и вылетела из кабинета. Учитель что-то продолжал громко вещать. Да пошел он! Вместо мыслей в голове – страх и ярость, ноги ватные, руки не слушались, но я кое-как двигалась вперед. Как говорит папа – выхаживала нервы. Я так часто делаю. Иду, иду куда-то быстро, и в голове постепенно пустеет.

Где-то через полчаса мне действительно полегчало. Я пошла медленнее, чтобы отдышаться и успокоиться. К школе я вернусь, только когда приедет автобус, который отвезет меня домой.

– Почему вы не позвонили папе? – осторожно спрашивает полицейский.

Сочувствует типа. Ненавижу такое. Мне нельзя быть жалкой. Я должна быть сильной.

– Папе не до того. Да и что бы он сказал? «Иди в класс, парни шутят»?

– А они шутят? Может быть, это травля? Ну, буллинг, знаете? Вообще-то это довольно жестоко.

– Они просто идиоты и издеваются над всеми. Тра-та-та… Думают, это смешно. – Я нарочно выпрямляюсь, я равнодушная и взрослая. – Что они знают про самолеты и бомбы? Живут свою идиотскую идеальную жизнь в своих домах, со своими родителями, в своей идиотской школе. – Мне все грустнее, и я говорю все громче и злее.

– Ну, я бы тут поспорила насчет идеального, – шелестит социальный педагог или кто она там. Надо же, это ее первая реплика. И, судя по равнодушному виду, последняя.

– Разберемся, – как-то рассеянно говорит полицейский. – Аде… лия, что произошло дальше, как вы сцепились с одноклассником?

С одноклассником я «сцепилась» не знаю как. От школы я пошла в сторону реки. Никогда раньше не жила в портовом городе, это так странно – огромная гулкая вода, контейнеры, подъемники и всякие суда, большие и маленькие. Весь этот город как будто живет судоходством, все работают в порту или как-то связаны с рекой. Здесь два порта – новый, огромный, красивый и современный. В него заходят большие блестящие теплоходы, лайнеры и грузовые суда. И маленький старый в другом конце города, почти заброшенный, в него иногда еще приходят суда на разгрузку. Но чаще на ремонт или вовсе на пенсию.

Как это все объяснить полицейскому? В общем, я пошла в старый порт. Не на охраняемую часть, а туда, где старый контейнерный терминал, – там не огорожено. Там как в кино про бандитов – огромные разноцветные контейнеры составлены друг на друга, каждый размером с большой автобус. Среди контейнеров – несколько подъемных кранов. Тоже на пенсии, видимо, – обшарпанные и унылые. Ну, я и бродила там, злилась на школу и одноклассников, ненавижу их. Особенно Геру и его дружков. Увидела лестницу – вроде бы прочная. Я поднялась на крышу «трехэтажного» контейнера, а там – другой кадр из другого фильма.

Там лежал огромный старый шерстяной ковер. Такой бордовый ковер с узорами. На ковре – горчичного цвета потрепанное кресло, наискосок – деревянное кресло-качалка и между ними журнальный столик, сваренный, кажется, из старого металлического ящика. А еще облезлый деревянный комод бирюзового цвета. Такой типа стиль романтический лофт. Хотя мама назвала бы это кучей хлама. Впрочем, все это неважно, потому что на горчичном кресле сидел… мой одноклассник Мирик. Сидел и смотрел на меня.

Мирик бесит меня больше всех. Есть, конечно, Гера, который ржет как конь. Есть Антон – увалень и неудачник. Майя, которая всегда отсаживается от меня. Вообще одноклассники – полный сброд. Но Мирик самый мутный.

Вот представьте нашу школу и класс. Школа практически на краю города и «со специальным уклоном». Что это за специальный уклон такой и куда он уклоняет – никто не знает. У нас учатся все, кто не смог учиться в других школах. Кого-то выгнали за дисциплину, кого-то за успеваемость. Мальчиков здесь гораздо больше, чем девочек. У нас вот в классе тринадцать мальчиков – чертова дюжина, ага. И всего три девочки, и это считая меня.

Я все пытаюсь угадать, как тут все оказались. Про кого-то сразу понятно, а кто-то загадка. Скажем, я здесь потому, что эта школа ближе всего к лагерю для беженцев, и у города получилось организовать для меня школьный автобус. В нашем пункте размещения из моих ровесников только я, все остальные намного младше и ездят на другом автобусе в другую школу.

А Мирик в «специальном уклоне» наверняка из-за того, что он самый невыносимый в городе человек. Никто не понимает, что у него в голове. Он вроде как всегда вежливый. Но с другой стороны, ему на все наплевать. Вечно уткнется в свой телефон и сидит с умным видом. Тоже мне, директор корпорации. И шутки у него такие… Шутки вежливого человека. Вроде ничего такого не сказал, при этом попал в самое больное место – и живи с этим. Бесит. Держусь от него подальше.

И вот, значит, он сидел там. В кресле. И смотрел на меня. Я вообще не понимала, что сказать.

– Добрый день, – сказал Мирик, как вежливый робот. Говорю же, противный. И имя еще это дурацкое.

– Привет! – Поздоровалась, а сказать больше и нечего. Как теперь выкрутиться? Разговаривать после всего не хотелось. Убегать тоже. А то выйдет, что я такая только и делаю, что хватаю свои вещи и бегу.

– Нашла мое место? Я думал, здесь никого не бывает. Заходи.

– Твое место? Это ты, что ли, сам тут все устроил? А мебель и ковер?

– Здесь много разных вещей. Собрал потихоньку. Прихожу сюда, когда мама… – Он помолчал. – Когда получается, в общем.

Мирик отвернулся и стал смотреть на реку. Вид, кстати, с контейнера был шикарный. Вода, птицы, суда – супер. Но я так и не знала, что делать, прямо патовая ситуация – как в шахматах. Садиться в кресло и молча сидеть, как два пня, глупо. Уходить – нелепо.

– Сегодня на математике… – начал Мирик.

Ну, сейчас начнет шутить.

– Сами идиоты. – Я его перебила.

– Да нет… я на математике пошел за тобой, меня учитель отправил. И не нашел. Быстро ты ходишь.

– А чего мне было делать? Я, может, вообще в эту школу больше не вернусь.

– Чем займешься?

Ишь ты, какой хладнокровный. Ему что, совсем меня не жаль?

– Есть дела поинтереснее. – Я как будто со стеной говорила.

А и правда: чем я займусь? Друзей, увлечений, даже семьи у меня больше нет. Поддержки никакой. Нет ни прошлого, ни будущего. И так мне себя жалко стало. Да еще Мирик этот. Опять он видит меня слабой. Слезы подступали неудержимо, вот-вот расплачусь.

– Знаешь что… ты меня бесишь так! Твое спокойствие это вечное. Чего смотришь? Какое тебе дело, чем я займусь? Что ты вообще про меня знаешь? Думаешь, самый умный? А сам-то чего в школе для отсталых?

– Ну-у-у, технически это не для… – Уфф, опять нудит на равнодушном.

– Технически – не технически! Тебя забыли спросить!

– Может, продолжим разговор завтра? Когда будет полегче?

– По-о-о-о-легче?! Кому, мне? Ты меня завтра не увидишь, так что никаких «завтра». И берегись, это я только начала!

Я пнула его рюкзак, он оказался неожиданно легким. Мирик равнодушно смотрел, как его вещи планируют на три контейнера вниз, прямо на гору арматурин, ящиков и палок. Я закатила глаза и стала спускаться за рюкзаком. Все-таки нехорошо получилось.

– Прости, пожалуйста, – пробурчала я снизу.

– Не важно, – ответил Мирик сверху. – Оставь его. У меня есть другой.

– О, да ты богатенький, что ли? А мне купишь?

– А тебе надо?

Вообще, если честно, мне надо. У нас своих вещей почти нет, кроме документов. Я даже смартфон там оставила. С собой взяла только ключи с мягким медвежонком на брелочке. Ключи от квартиры, в которую я вряд ли вернусь. Бред, конечно. А здесь нам выдали какую-то одежду, обувь и все для школы – канцелярские принадлежности, дешевые сумки и ранцы. Это называется «гуманитарная помощь». Шмотки, конечно, кринж полный, вообще не сочетаются, и я в них как лох. Это отдельная моя боль, позже расскажу.

Но Мирику об этом знать не обязательно. Короче, я просто фыркнула что-то. И вообще – попробуй умничать и язвить на неродном языке. Задолбаешься!

К тому же у Мирика зажужжал телефон, и он тоже стал спускаться. А я дотянулась наконец до лямки его рюкзака, дернула ее, что-то там зацепилось, я дернула еще, и он порвался. С мерзким таким звуком распался на две части. Я обернулась на Мирика, а он спокойненько шел к выходу.

– Эй, прости!

– Ничего страшного. – Он даже не повернулся.

– Дай хоть тетради соберу!

– Не, не надо. Можешь себе забрать, если хочешь. – Он даже не остановился.

В смысле: забрать? Типа я глупее или что? Или в смысле, что я такая бедная, что мне нужно чужое? Я же извинилась, чего ему еще надо! И вообще, он сам первый начал. Короче, я сгребла его барахло, догнала уже на набережной и прямо перед ним зашвырнула все в реку.

– Если тебе не надо, то вот! – крикнула я.

– Ми-и-и-и-ри-и-и-и-ик! – Недалеко остановилась машина, с заднего сиденья кричала и махала рукой радостная женщина в модном прикиде. – Я тут! А где твой рюкзак?

– Рюкзак я разорвала, а его вещи в реке, – сообщила я. Блин, надо было остановиться еще двадцать минут назад. Но меня несло. – И это еще не все! В следующий раз я просто поколочу его палкой!

Палкой? Серьезно? Как будто мне пять лет!

Мирик молча сел в машину, даже не обернулся. Женщина что-то возмущенно причитала, он захлопнул дверь, и они уехали.

Я побрела к школе. Надо было успеть на школьный автобус, иначе домой не попадешь. Настроение было тошнотное. Что сказать папе? Как прогулять завтра школу? Как я поеду сейчас со всеми в автобусе? Зачем я так вела себя с Мириком и как купить этому придурку новый рюкзак и новые учебники? На душе было паршиво, а ладони зудели после этого гадкого портового хлама. Помощи ждать было неоткуда. Казалось, хуже уже не будет.

Но на автобус я опоздала. А женщина в машине оказалась мамой Мирика. И она – «очень уважаемый человек в городе» – позвонила, причем не в школу, а сразу в полицию. Так что у входа меня ждали директор, полицейский и женщина с протоколом и старомодной прической.

И вот я здесь. Сижу и жду папу. Какие все-таки монстры живут в этой стране! Что вообще я здесь делаю? Я их не понимаю, и они меня тоже.

2. Комната

Утром я проснулась в своей постели и начала собирать воспоминания вчерашнего дня. Так… Папа поздно забрал меня из участка. Я даже поспала на диванчике, пока ждала его. Дремала я и пока он тихо обсуждал что-то с полицейским и подписывал документы. Женщина с протоколом к тому моменту уже ушла. Наверное, домой, к детям. Интересно, дома она такая же скучная?

Сегодня в школу можно не идти. Папа сказал, что мне разрешили прогулять день, чтобы «прийти в себя». Удачно: впереди два выходных, и в школу только в понедельник. Но зато потом вызвали с папой к директору. Звучит не очень, но я подумаю об этом позже. Сегодня мне нужно привести себя в порядок и прибрать свой уголочек, насколько это возможно.

– Де-е-е-е-е-ля-я-я-я!! – Это моя соседка кричит из коридора. Да, у меня есть соседки, даже несколько.

– А?

– Будешь чай?

От такого не отказываются. Надо идти в коридор и пить чай. Потягиваюсь в постели, лениво встаю и иду к большому зеркалу, висящему на стене. М-да-а-а-а, ну и чучундра…

Начать с маникюра. Никакого лака для ногтей, никакого тщательного ухода. Только хардкор: ножницы и облезлая пилка. Нормального шампуня тоже нет, волосы – сухая спутанная пакля. А ведь еще недавно были длинные, прямые, блестящие, идеальные, в общем, волосы. Да еще с осветленными и тонированными верхними прядками, с красивыми бликами. Короче, вместо былой роскоши – ни прядок, ни стрижки. Кожа на лице тоже полный кошмар. Тут выдали обычное мыло и один на всю комнату старушечий крем с алое для лица. Я не могу попросить папу купить хороший крем, хороший шампунь, бальзам, тоник, масло для кутикулы, ватные диски и нормальные прокладки. Во-первых, у папы нет денег. Во-вторых, кажется, он считает, что это не самое главное, не отцовские проблемы и не тема для разговора.

– Де-е-е-е-е-ля-я-я-я! Ты идешь? – Соседка ждет, а я задумалась.

– Иду, сейчас, переоденусь только.

– Ставлю чай!

Я еще в пижаме – зеленая футболка и оранжевые короткие шорты из разных комплектов. Сплошной позор. Еще и шрам этот – через всю левую ногу, кривой, грубо зашитый. С того самого дня, еще там… Прощайте, юбки и платья, хотя привыкнуть к этой мысли не получается.

Итог ревизии – красиво одеваться нельзя, красиво выглядеть не получается, красивой одежды нет и не будет. Надеваю широкие уродские джинсы невнятного цвета и желтый свитер и иду пить чай. И почему здесь все так любят эти цвета – желтый, оранжевый, кирпично-красный и противно-зеленый? Не было, что ли, оттенков понежнее? Эх! Вот бы с Розой поговорить! Она бы точно поняла! Но это невозможно. Все невозможно.

В коридоре стол, на нем потертая клеенка. На столе электрический чайник, коробочка печенья. Печенье стоит давно и в меня уже не лезет. Рая нажарила пахучих сладких оладушков на электрической сковороде. За электросковородку Раю часто ругают, потому что это вроде как нарушение пожарной безопасности. Но, честно говоря, есть еду из столовой каждый день уже невыносимо. Одно и то же, одно и то же – порционное, бездушное, никакого выбора. Тебе поставили картошку с мясом, бутерброды или липкий суп – и ты ешь. Вроде и спасибо, что кормите. Но сердце и желудок просят разнообразия. Поэтому сперва мы покупали себе лапшу быстрого приготовления, печенье, овощи. А потом и вовсе начали жарить оладьи и яичницу. Не то чтобы получается вкуснее, чем в столовой. Но зато как будто есть выбор – мы едим, что хотим, а не то, что нам поставили на стол. Наш маленький бунт.

– Какой красивый у тебя свитер, деточка, – ласково говорит Рая.

– Спасибо! Вкусно пахнет как! В столовую не пойду даже. – Я берусь за теплый оладушек. – И за чай спасибо!

– Кушай, кушай. Говорят, ты сегодня прогульщица? Что делать будешь?

– Буду придумывать план, как туда не возвращаться, – твердо отвечаю я.

– Кушай, возьми еще, милая.

Рая здесь самая живая. Все тут немного того, с глазами в пол. А в Рае есть жизнь. Она хотя бы иногда улыбается, заботится обо мне, пытается навести уют. И про свитер специально сказала, чтобы мне приятно сделать. Рая для меня как двоюродная тетушка – я отношусь к ней с теплом и почтением. А вот остальные соседки меня откровенно раздражают.

Вообще, у нас женская комната на восемь кроватей. Тут постоянно кто-то приезжает, кто-то уезжает – в основном одинокие пожилые женщины. Как-то недолго жила мама с маленькой девочкой, но остальные – пожилые, снова и снова. И только мы вчетвером здесь живем с самого начала – я, Рая, Ирма и Лили. Отряд невезучих, как я нас называю.

Рае примерно семьдесят лет. Она высокая, сухощавая, следит за собой, со вкусом одевается – насколько это здесь возможно. Видно, что еще недавно она носила красивую короткую стрижку. Рая заботливая, спокойная и, кажется, очень умная. Говорят, она работала где-то в научной теме, но мы из нее подробностей так и не вытянули. Рая отлично говорит на местном языке и читает стихи наизусть на родном. Вот только непонятно: вроде бы она умная, а при этом курит. Разве может умный человек не знать, что это вредно для здоровья и портит цвет кожи? Но я решила закрыть глаза на единственный ее недостаток.

Ирма – вторая соседка. Хотя она примерно ровесница Раи, но ее я про себя называю противная старуха. Про Раю я так никогда не сказала бы. Ирма как будто не обращает внимания на то, как она живет – вечно у нее на тумбочке завалы, она одевается не глядя и постоянно ворчит или ноет.

Но самая сложная – Лили. Она помоложе – лет пятьдесят-шестьдесят. В целом она милая, но, мягко говоря, немного нервная. У нее ПТСР – травматическое расстройство. Это когда с человеком случилось что-то страшное, и он не может пережить это, мучается воспоминаниями. Таких у нас в лагере несколько. Лили часто плачет, боится почти всех громких звуков, а не только самолетов, как я. Часто смотрит в стену. Но самое сложное для нас – она стонет, кричит и плачет во сне. Лили очень жалко. Но и нас жалко. Жить с ней в одной комнате невыносимо.

Так, ну и я. Мне четырнадцать, и я тут, кажется, застряла. Почему я вообще живу с ними? Из родственников у меня в лагере для беженцев только папа. Папа живет в мужском корпусе для одиноких, а я – в женском для одиноких. Есть еще семейные корпуса, там вроде получше – у каждой семьи своя комната. Но туда заселяют только тех, у кого маленькие дети, и места там быстро заканчиваются. А нам сказали, что папе с дочкой было бы странно жить в одной комнате. Серьезно? Чего странного-то? А с отрядом невезучих не странно?

Допиваю чай, убираю со стола. Потом надо прибраться у себя. Заходит Ирма – противная старуха.

– Чего ты засуетилась? – начинает Ирма.

– Мы чай пили, я убираю. – Стараюсь сохранять спокойствие, а то прицепится же.

– Ага! Прячешь от меня еду вашу? Думаешь, мне очень надо?

– Я не прячу… Ну и мы все съели, там мало было.

– Вот! Ж-ж-ж-жадная. Вы жадные. – Ирма театрально вздыхает и, шаркая ногами, идет в комнату. У двери оборачивается: – Никто тебя замуж не возьмет такую жадную, увидишь.

Проходя мимо моей кровати, Ирма делает вид, что плюет на нее. Я со злостью швыряю тряпку и иду на улицу. Сколько можно терпеть? То она у меня футболку заберет, якобы ей такую хорошую не выдают, то нашу еду съест. То гадости начнет говорить. Пару раз писала на нас с Раей жалобы на пустом месте, и нам делали выговор с предупреждением. Ужасно бесит. В комнату теперь вернусь не скоро, иначе сорвусь на нее. А этого никак нельзя допустить. Тут, в лагере, быстро понимаешь, что ссориться нельзя. Ссоры превращаются в затяжные конфликты, которые очень отравляют жизнь. Все мы друг другу чужие люди, у всех своя беда, свой характер. И общие обстоятельства, как говорит папа. Так что лучше терпеть – это даже я понимаю, хотя характер у меня, как говорит мама, не сахар.

Но должна же я как-то защищать себя? Должна же быть справедливость в мире! Решено: пойду в офис лагеря. Местная начальница чуть моложе папы. Такая себе женщина и женщина. С виду обычная чиновница в пиджаке. Но папа говорит, что она явно любит власть и не любит людей. У нее даже походка такая, будто она только что дралась и победила – гордая, широкая и вперевалку. Добавьте к этому громкий высокий, даже визгливый голос и абсолютное неумение дослушивать до конца. Дети из семейных корпусов прозвали ее Гадкой Кляксой, и это так и прижилось.

В лагере вообще одни пожилые и дети. Если те немногие, кто ходит в школу и на работу, хоть как-то бывают заняты, то эти целыми днями маются от безделья. Сидят на скамейках посередине лагеря. Вообще, пожилые люди – это кошмар. Создают проблемы всем, кого встретят. Чертова Ирма! Нечем человеку заняться, только и ждет возможности испортить кому-то настроение.

Но я не буду жаловаться на нее Кляксе, а попрошу переселить меня в другую комнату. Или отселить Ирму от нас. Проговариваю про себя текст про защиту детства и про мои права. Должно сработать.

– Да, девочка? Что тебе? – Клякса даже не поднимает глаз. А я начинаю невольно втягивать голову в плечи.

– Я из женского корпуса.

– Так, и что?

– Можно меня переселить от Ирмы, пожалуйста? Это моя соседка.

– С чего это вдруг?

– Ну, я ребенок, она меня обижает. Кричит, вещи мои портит. Это плохо сказывается на моем здоровье и возможности учиться. – Вроде нормальный текст я заготовила.

– Ну ты погляди! Такая здоровая дылда. Обижают ее! Может, тебе поучиться уважать взрослых? Или мне, что ли, идти с вами разбираться? А ты, например, за меня пока работу поделаешь? Вот, например, стопка жалоб. А это счета на продукты в столовую.

Большой вопрос, как Клякса вообще смогла стать начальницей. Она и своей-то голове не начальник. Я с трудом сдерживаюсь. Я реально ребенок, и я реально хочу жить в нормальной комнате! Без Ирмы и ее двинутой головы. И без Лили, если честно, с ее стонами.

– Может, есть какая-то другая комната? Или мне разрешат жить с папой?

– В мужском корпусе? Как ты это представляешь? Хочешь, чтобы в газетах про это написали? Что мы несовершеннолетнюю беженку к мужчинам отправили?

– Можно в семейный.

– Так, давай так. – Смотрит на меня в упор. – Сделка. Ты больше сюда никогда не приходишь с этими разговорами, а я сделаю вид, что простила тебя.

– За что? – Я не понимаю, что происходит. Разговор явно пошел не по плану.

– Мешаешь мне. Еще раз придешь – вызову проверку, посмотрим, как там твой папа справляется с воспитанием, как ты учишься, не пора ли органы опеки вызвать посмотреть на вас. Приехали тоже мне! Будут теперь учить меня работать. Еда есть? Комната есть? Город тебе все дал? В школу ходишь? Живешь на наши деньги? Все! Ушла отсюда. – Клякса начала распаляться, ее голос стал визгливым. – Ушла быстро!

– Хорошо. До свидания. – Я пячусь из ее кабинета.

– И, чтоб ты научилась уважать взрослых, немного ограничу тебя в гуманитарке. А то, ишь, одета лучше моих детей. Может, начнешь ценить наши усилия. Говори номер комнаты!

Клякса… Какая же ты мерзкая. Ничего я тебе не скажу. Сидит себе на своей гуманитарке. Это даже не твои личные вещи, их собрали для нас. Вот бы тебе с твоими детьми когда-то оказаться на моем месте. Хотя нет. Даже ей не пожелаю. Но я так больше не могу. Почему я должна это терпеть? Почему я должна чувствовать, что кому-то чем-то обязана, если у меня и так ничего нет? И папа вот тоже в эту их игру играет. Кивает им, соглашается, делает что ему скажут, терпит это отношение. Суетится, бумажки носит. Почему он такой слабак? Почему не может послать ее и бороться за наши права? Мы же люди, а не какие-то второсортные существа.

Разворачиваюсь, сдуваю волосы с лица и быстро иду к мужскому корпусу. Дышать трудно. То ли от ходьбы, то ли от злости. Щеки и уши горят. Я здесь больше не останусь. Хватит над нами издеваться, сколько можно! Я что, до конца жизни должна теперь слушать таких, как она, и жить с отрядом невезучих?

У порога корпуса стоит Даниэль – папин сосед. В отличие от меня у папы всего один сосед. Мужчин в целом здесь очень мало, а мой папа вообще самый молодой – ему тридцать восемь. Даниэлю где-то шестьдесят, он уже совсем лысый и одевается как-то старомодно – твидовая кепка и старый пиджак. Зато он не унывает: со всеми болтает, бодро перемещается на костылях и одной ноге, шутит и все время пытается дружески хлопнуть меня по плечу. Но в этот раз Даниэль, взглянув на меня, не шутит, а молча показывает пальцем на окно их комнаты. Значит, папа там.

– Па-а-а-а-а-ап! Папа!

– О! Деля, у меня отличная новость! Даже две. – Папа суетливо застегивает папку с нашими документами и выглядит довольным.

– Папа, давай уедем, я тут больше не могу! – С ходу запрыгиваю на его кровать.

– Обувь сними. Что случилось? Куда уедем?

– Хоть куда! Все здесь какое-то невыносимое, люди злые, уродливое все. Клякса эта, Ирма. Я такую жизнь не выбирала!

– Понятно… Деля, сейчас никак нельзя. – Папа садится рядом на стул и смотрит в сторону. – Сейчас никак нельзя. Я нашел работу. У меня жизнь складывается наконец-то. Сегодня поеду подписывать договор и с понедельника выйду. Сразу после разговора с твоим директором в школе.

– О-о-о-о! Еще школа и директор! Да за что мне это! Я в эту школу не пойду!

– Аделия. – Папа делается строгим, что бывает редко. – Аделия, сейчас нельзя. Мне нужна работа. Нам нужно делать документы. Нам нужно выбраться из лагеря и начать жить обычной жизнью. Если мы уедем сейчас, мне на новом месте придется заново искать работу и заново обустраиваться, снова подавать документы и пытаться получить вид на жительство. Это снова займет месяцы. Там будут все те же проблемы – школа, соседки, вещи. Потерпи. И тебе надо ходить в школу.

– Ну па-а-а-ап.

– Нет. Сейчас нет. Я еду подписывать документы. Обсудим все позже.

«Потерпи! Потерпи!» Кому нужна эта школа и эта работа? Кому нужны эти документы, если все здесь такое противное? Жаль, я не могу сбежать. Вечер в полицейском участке меня многому научил. Заново я туда не хочу. Да и папу жалко. Папа давно очень грустный. Сначала он грустил из-за развода с мамой. Потом – когда я решила жить с ним. Потом – когда пришлось спасать меня и вывозить из больницы. Теперь из-за работы. И из-за чего-то еще непонятного. Но он все больше походит на призрак моего прежнего классного папы. И мне кажется, что это из-за меня. Я создаю ему слишком много проблем. А мы не можем это даже обсудить. С папой тоже никак нельзя ругаться.

Стою на улице и думаю, что делать. Последний рабочий вариант, который у меня есть, – это звонок маме. Но прямо очень не хочется. Это совсем-совсем последний вариант. Тем не менее – это шанс выбраться отсюда. И папу освободить от меня. А потом, может, ему станет полегче и он приедет к нам. Ведь может же он потом приехать, и все будет хорошо. Делаю несколько глубоких вдохов, принимаю окончательное решение и иду поближе к бабушкам. Они не зря гуляют именно на скамейках – там лучше всего работает связь.

– Мам, привет!

– Привет, моя птичка, у меня есть три минуты. – Мамин низкий голос звучит непривычно. Я уже отвыкла от него.

– Мам, я хочу к тебе! – Скрещиваю пальцы за спиной. Сама не понимаю зачем. То ли чтобы точно получилось. То ли чтобы не признаваться себе, что я лукавлю.

– Сейчас никак нельзя…

– О-о-о, у вас с папой одна фраза на двоих? – это я специально говорю. Мама ненавидит, когда я их сравниваю. – «Ни-ка-а-а-а-ак нель-зя-я-я-я».

– Ну милая. – Она глубоко вздыхает. Настраивается. Наверное, даже отошла от компьютера. – Ну давай обсудим, что случилось?

– Хочу к тебе-е-е-е! Будем жить, буду смотреть, как ты работаешь, буду расти у тебя на глазах… Мне нужна мама, я в таком возрасте. У всех есть мама. Я же девочка, – использую еще серию запрещенных приемов. Маму сложно убедить только одним, надо сразу набор. И кажется, это работает.

– Ну птенчик. Смотри, я сейчас на проекте круглые сутки. Мы делаем фильм, и у нас еще несколько смен. Сейчас и правда никак. Думаю, я освобожусь примерно через четыре-пять недель. И сможем обсудить. Давай я пока узнаю, как сделать, чтобы ты могла сюда въехать и чтобы была возможность тебя вывезти?

– Мама, ты честно? Или просто время тянешь?

– Я правда подумаю. Мы с тобой, может быть, будем и правда очень неплохо жить вместе. Мама с дочкой. У меня ребята из команды как раз будут в ваших краях, мы что-то придумаем. Но сейчас я действительно на проекте. Я пойду, птенчик. Напиши мне.

Надо понимать, что мама всегда «на проекте». Она продюсер и режиссер документального кино. У нее даже международные награды есть. Про маму с детства я помню только одно – она стоит у двери, обувается, берет огромную свою сумку, машет рукой и уходит на работу. И так каждый день. А потом однажды с сумкой она прихватила чемодан и ушла насовсем.

После разговора с мамой мне легче, как будто появилась какая-то определенность. Вместо вечности всего четыре-пять недель. Это уже можно вытерпеть.

Успокаиваюсь, возвращаюсь в комнату. Там Ирма смотрит телик. Но без звука – она ненавидит местный язык, но развлечений все равно хочется. Вот же человек, а?! Зато я чувствую себя суперниндзей, у меня задание на четыре недели – не выделяться, ловко отбивать атаки и выжидать. А потом начнется новая жизнь. Ура! Я уеду отсюда, от этих людей! Правда, плана насчет школы все еще нет.

Через пару часов мама присылает сообщение: чтобы не было никаких проблем, надо подтянуть отметки и попросить учителей написать мне хорошую характеристику для поступления в новую школу в новой стране. Я постараюсь. Правда, непонятно пока, как пройдет разговор с директором, какое условие поставят папе. И как мне разговаривать с дураком Герой и двойным дураком Мириком. Но я опять подумаю об этом позже.

Роза

Каждые выходные, с тех пор как мне выдали новый «гуманитарный» смартфон, я ищу Розу. Я делаю это во дворе, потому что только там ловит сеть.

Пожилые жители лагеря с раннего утра сидят на скамейках, уткнувшись в телефоны. Читают свои новости или там пишут своим знакомым про дела и события. На перилах семейного корпуса висят малыши. Им здесь ужасно скучно – детской площадки особо нет, спортивных игр тоже. Погулять никуда не пойдешь. Им приходится целыми днями сидеть в комнатах или вот так висеть на перилах и бегать вокруг них. Из других развлечений – палки, камни и рисование. Пару раз к нам приезжали специальные психологические клоуны, чтобы детей веселить и подбадривать. Один раз привозили какие-то мастер-классы, прямо на улице делали с детьми поделки. Даже я, помню, склеила там открытку. Но все остальное время ужасно скучно.

Розу последний раз я видела в тот день, весной. В худший день в моей жизни. Видела мельком – в госпитале нас развезли в разные стороны. Она была без сознания. Я помню, как смотрела на проплывающие надо мной лампы, плакала и шептала «прости меня, прости меня». А дальше ничего не помню. Из больницы меня забирал папа. Мне дали какую-то чужую одежду, у меня ужасно болела нога, голова, спина и этот огромный уродливый шов через всю ногу. На осмотре после операции я жутко рыдала из-за шва. А врач пожал плечами и такой: «Я военный медик, я не косметолог». Ну спасибо.

Ну так вот. Папа меня забирал молча. Наверное, ему было страшно. Но еще ему нужно было решить все срочные жизненно важные вопросы: как безопасно выбраться, куда уезжать, где жить, кому доверять. Про больницу и Розу мы поговорили только один раз. Папа сказал, что не знает точно, но вроде бы ее перевезли в другое место для лечения. И добавил, что вроде у Розы была очень плохая ситуация, не известно, удалось ли ее спасти. Но никаких конкретных новостей нет и брать их неоткуда.

Я искала Розу каждые выходные, искала хоть какую-то зацепку. Она могла быть в любой стране, в любом городе. Все старые номера и аккаунты были заброшены. Я продолжала искать, хоть уже и не верила особо. Последние несколько месяцев только этим и занималась. Возможно, на поиски уйдут годы. Но я должна ей сказать «прости меня» так, чтобы она услышала.

В эти выходные я Розу снова не нашла. Мне очень нужна хотя бы маленькая зацепка.

3. Уроки

Как бы я ни пыталась растянуть выходные – понедельник наступил. Папа нервничает, потому что у него сегодня первый рабочий день. А я нервничаю, потому что придется как-то общаться с одноклассниками.

Мы сидим в кабинете у директора. У него сложные имя и фамилия, и все его зовут Капитан. Говорят, он и правда был капитаном грузового судна, а на пенсии переучился на учителя географии. Капитан хороший. Он часто нам говорит, что надо обязательно учиться, мечтать и верить в себя. Еще он говорит, что каждый ученик в этой школе важен и за каждого он будет бороться. Судя по его акценту, он сам не местный. А еще я думаю, что он из бедной семьи. Наверное, хочет всем дать шанс, не знаю. В общем, я особо не волновалась перед встречей, а зря…

– Учебный год начался два месяца назад, а в полиции побывало уже трое учеников, включая тебя, Аделия. Это плюсом ко всем другим проблемам, нарушениям и жалобам. – Капитан вздыхает и вытирает лоб платком. – А у тебя еще статус такой, ты в лагере живешь. Это создает дополнительное давление, придает окраску истории. Люди распускают слухи.

– Но они меня сами довели! Гера этот и его дружки. Они издевались надо мной! А еще мама Мирика… «Уважа-а-а-а-емый человек». – Разворачиваю плечи и надуваю губы, чтобы звучало максимально издевательски. – Зачем она пожаловалась?

– Смотрите. – Капитан поворачивается к папе, не обращая внимания на меня. – У нас проверка. В отделе образования создали специальную комиссию. Каждый ученик сейчас под пристальным вниманием, и Аделия тоже. Ее статус имеет значение, я вам честно скажу. Люди будут задавать вопросы, кто-то будет возмущаться, что она оттягивает ресурсы. Кто-то будет говорить, что все дело в том, что она…

– Беженка? Ну говорите как есть! Я что, виновата и в этом?

– Деля! Хватит! – Папа опять включает строгий голос. Надо начать медленно дышать. Это мне папа всегда говорит: когда слишком разошлась, надо сесть и медленно подышать.

– Давайте так. Каждый год я пытаюсь спасти школу от закрытия и уже не уверен, что надо продолжать. У меня есть план развития и план коррекции. Есть список детей в группе риска. Аделия, ты в нем тоже есть.

– Мы сделаем все, что вы скажете. Деля постарается. Да, Деля? – Папа всем своим видом показывает, что я имею право только кивать. – Другой школы же рядом нет, а переехать мы пока не можем. Нам важно остаться здесь, пока я разбираюсь с работой и документами.

Мне, конечно, хочется кричать, что я и так уеду через несколько недель. Но я пока прикусила язык. У папы первый рабочий день, он начинает опаздывать и явно нервничает.

– В общем, вы всем классом делаете проект, собираете команду, хорошо показываете себя на городском конкурсе, улучшаете поведение, и там посмотрим! – Капитан поворачивается ко мне и очень строго на меня смотрит.

– Но… Какой проект?

– Творческий. Творческий, Аделия. Все подробности у классного руководителя. И еще к вам придет социальный педагог, его отправила к нам комиссия. Будет работать с классом, прорабатывать конфликты. Геру… кхм, то есть Георгия попросим написать тебе извинения за произошедшее.

– Не надо мне его извинений… они все равно будут ненастоящие. Тем более это как-то унизительно.

– Ну, посмотрим… посмотрим… – Капитан начинает разглядывать флаги за окном, повисает пауза.

– Мы пойдем? – неуверенно говорит папа.

– А, да, да! Аделия, удачного проекта. И сил тебе. Ситуация непростая. Нам надо справиться.

Мы выходим. Странно, Капитан еще никогда со мной так не говорил. Как будто ему наплевать на меня. Но странно даже не это, а то, что я вообще не злюсь. Впервые за долгое время я думаю, что кого-то мне жалко больше, чем себя. Капитан усталый и грустный. Зачем бороться за какую-то школу? Думаю, его жизнь была бы намного проще, если бы он просто взял и сдался. И закрыли бы эту школу «со специальным уклоном», а всех этих странных ребят распределили бы.

Интересно, у Капитана есть семья? Люблю представлять, как люди приходят вечером домой, а там у них дети, собаки и попугаи, холодильники и каждый день разная еда. И они живут, как раньше жили мы с папой и котом Лосьоном. Живут – и не знают даже, как это хорошо – приходить вечером домой. К своему холодильнику и коту.

Остаток пути до кабинета я думаю о Лосьоне и о том, как, наверное, ему страшно было оставаться там без нас. Бр-р-р.

В классе стоит тишина, хотя еще десять минут до начала урока. Наш классный держит в руках стопку листов и, видимо, пытается рассказать про проект. А рядом с ним – я глазам своим не верю – сидит женщина из полицейского участка. И конечно же, что-то записывает в протокол. Значит, это она и будет налаживать атмосферу в нашем классе? Ну что ж, кажется, Капитан обречен. Я чуть не засмеялась, но ловлю внимательный взгляд учителя и молча сажусь за парту.

Наш классный работает в школе второй год. Он только закончил учиться сам, и мы его не очень-то считаем за взрослого. Он в очках, невысокого роста, очень худой, с черными кудрявыми волосами и крючковатым носом. Мы зовем его по имени – Роман. А он и не против. У Романа есть удивительная способность – он не строгий, но все его слушают. Голос у него негромкий, его никто не боится, но все считают, что ему нужно помогать и его нельзя обижать. Как ему это удалось – никто не знает. Другие учителя, наоборот, не могут справиться с нами и даже ходят к Роману советоваться.

– И вы все в этом проекте участвуете, – доносится до меня окончание речи Романа.

Ну прекрасно. Творческий проект. Дурацкий творческий проект.

– А что мы должны делать? – тихо спрашивает Майя. Та самая девочка, которая меня избегает.

– Вы сами должны придумать, что будете делать. Вас шестнадцать человек. Предлагайте варианты!

Тут, конечно, начинается гул. Идей, естественно, немного. А вот возмущения полно. Гера стягивает со светлой косички Евы резинку и нервно щелкает ею по учебнику. Антон надрывается, что ничего не хочет придумывать и это незаконно. Он аж покраснел и стал похож на спикера в палате лордов – я такое видела в кино. Леон говорит, что он не творческий человек. А поскольку он заикается, то звучат его возмущенные тирады раздражающе долго. Мог бы и промолчать. Я не без наслаждения думаю, что зря волновалась – никакого проекта не будет, мы просто не договоримся. И тогда я незаметно отсижусь – и уеду.

Ищу глазами Мирика. Он на своем любимом месте за третьей партой у окна. Сидит с прямой спиной и бесстрастно читает комикс. Надо же, Мирик, оказывается, может читать комиксы. Он же вроде ничего не способен чувствовать?

Я, как в телевизионной игре, судорожно перебираю варианты, как быть и что делать:

A. Игнорировать Мирика и вести себя с ним надменно.

B. Попросить прощения и попробовать быть милой.

C. Сделать вид, что ничего не было.

D. Начать скандалить и требовать справедливости.

Невозможно выбрать. Вроде хочется быть надменной – это мне всегда удавалось. Но папа выбрал бы попросить прощения. Я действительно немного перегнула палку. А вот мама просто сделала бы вид, что ничего не было. Что же выбрать?

Но тут Мирик, кажется, почувствовал, что я его разглядываю, обернулся и застал меня врасплох.

– Привет, – машинально шепотом говорю и улыбаюсь. Ну что ж, интонация выбрана. Теперь, видимо, придется быть милой и просить прощения. – Как ты?

– Привет. Я окей, – отвечает Мирик и возвращается к чтению. Ух-х-х-х, бесит. Вот и поговорили.

В этот момент в класс заходит учитель, и начинается урок. Роману приходится покинуть кабинет, а вот социальный педагог остается сидеть на месте. Интересно, как ей не лень столько записывать в своих бумажках? Как эти записи помогают ей понять нас и придумать помощь? Я вообще замечаю, что люди слишком много заняты бумажками и слишком мало – по-настоящему важными делами. Я даже представляю это себе, как будто человечек падает в такой огромный бассейн, с неба на него валится куча бумажек, и он в них тонет. Напрочь.

Какая-то бесполезная работа. Весь наш с папой путь в этой стране состоит из бумажек. Бумажек, чтобы жить здесь, бумажек, чтобы проверить здоровье, чтобы получать пособие, чтобы записаться в школу, чтобы подключить телефон, чтобы сделать банковскую карточку, чтобы мне выдавали еду. Теперь эта женщина заполняет бумажки, потому что у нас какой-то особо дурацкий класс. Чем больше бумажек я вижу, тем более ненужной и одинокой себя чувствую. Как будто настоящая я не существую, а важнее всего слова и цифры. И только слова и цифры могут меня описать. И только они могут решить, есть у меня право на нормальное существование или нет.

Урок ужасно скучный. Мне хочется срочно что-то предпринять, и я передаю Мирику записку.

Прости, пожалуйста. Аделия.

Мирик, как сидел, с прямой спиной поворачивается ко мне, кивает. Потом секунду думает и показывает колечко из большого и указательного пальца – все окей. Ну, будем считать, все позади. Здорово. Хорошо, что я не выбрала надменный вариант – пришлось бы долго так ходить, закатывать глаза, молчать. А так вот раз – и все закончилось. Прямо даже плечи расслабились, и дышать стало легче.

Больше сегодня ничего не происходит. На другой перемене Роман снова пытается поговорить о проекте и потом назначает общий сбор на завтра. На математике я вежливо, но настойчиво отказываюсь выходить к доске, чтобы не было как на прошлом уроке. К счастью, никто не обращает на это внимания. Мирик весь день читает свой комикс. Оказывается, комикс иностранный. Ну кто бы сомневался! Гера, Антон и компания в своей манере пытаются срывать уроки. Все идет своим чередом.

На следующее утро я опаздываю в школу, бегу. В коридоре сталкиваюсь с Капитаном.

– А! Аделия, доброе утро. Как движется ваш проект?

– Мы… мы еще думаем.

– Помните, что у вас всего шесть недель.

А мне нужно тихонечко подождать четыре недели, и я уеду, думаю я. Пусть местные сами разбираются со своей школой и своими конкурсами.

В классе уже все в сборе. Итак, первый урок – мозговой штурм. Роман записывает на доске все идеи подряд. Вот блестящие плоды демократии в нашем классе:

– сделать картину из грязных носков, носки возьмем у Геры,

– сделать сайт, на котором будут собраны имена самых тупых людей города,

– сделать праздник футбола,

– снять клип, где все едут на крутых тачках (узнать, где нам дадут крутые тачки),

– давайте забьем,

– нарисовать картины, что мы против всего плохого, это обычно прокатывает.

Роман стоит у окна и разглядывал доску так серьезно, будто это тезисы важнейшей конференции.

– Каждый должен предложить одну идею. – Роман обводит взглядом всех. – Кто еще ничего не предлагал?

– Да ладно, давайте выбирать из этого, – вопит Гера. Он что, вообще не может спокойно говорить?

– Этого мало.

Удивительно, Роман ни разу не сказал, что это дурацкие идеи. Если бы я была учительницей, я бы сказала правду: «Вы все придурки».

К доске выходит Антон и предлагает сделать газету про говорящих животных-супергероев. Мирик говорит про комикс про школу – вдохновился чтением, наверное. Доходит моя очередь, но у меня вообще нет идей. Я стою у доски, сжимаю мел и предостерегающе смотрю на Геру, чтобы он не придумал еще какую-нибудь гадость.

– Ну? Может, у тебя есть интересы, или хобби, или ты чем-то раньше занималась? – говорит Роман. Чего это он про предыдущие увлечения? Как будто тут кто-то раньше занимался картинами из грязных носков. Серьезно?

– Я могла раньше спортом заниматься. Еще немного рисовать. Еще делать видео на телефоне. Но сейчас не знаю, могу ли. Может, я разучилась.

Я вообще не знаю, что я умею. Раньше я что-то умела, а сейчас могла и разучиться. Мой мозг работает в странном режиме, иногда что-то не могу вспомнить.

– Так-так. Уже интересно, уже неплохо. Как мы можем это использовать?

– Снять что-то на телефон? Сейчас так делают – ролики на телефон снимают.

Кому это понравится? Смело пишу свою идею на доске.

– Давайте сделаем кино про нас? Про школу. – Майя подает голос. – Как комикс, только фильм.

Все в классе задумываются и через полминуты поднимается одобряющий гул.

– Чур, я в главной роли, – орет Гера. – Я буду супергерой. Буду спасать всех от уроков.

– Ну, решено. Если ты уже умеешь снимать видео, Аделия, – говорит Роман, – тогда ты и бери управление на себя.

Вот тебе и отсиделась. Какое управление? Кем? А снимать что? Реально как Гера спасает всех от уроков? А если я не умею снимать на телефон? Я же не знаю, умею ли я. Сразу представляю себе, как мама смотрит наше кино, поджимает губы и говорит: «Разве это фильм? Это банально». О не-е-е-е-ет! Я снимать ничего не буду.

4. Идея

После общего обсуждения я, конечно, подошла к Роману и попросила его отменить решение. Я в этом классе всего два месяца, отношения у меня со всеми не очень-то сложились. Снимать я толком не умею, говорю я на местном языке неидеально, хоть я его и учила раньше. Но Роман не стал слушать. Наоборот, радостно сообщил проходившему мимо нас по коридору Капитану, что я решила возглавить проект, у нас уже есть замечательная идея и через две недели будет готов черновик. Я впервые подумала про Романа плохо. Но что именно – не скажу.

Да с чего они вообще взяли, что это хорошая идея? Идеи-то у нас как раз и не было. Снимать фильм – это никакая не идея. Это просто форма проекта. В моей прежней школе мы совсем не так делали проекты. Сначала мы выбирали цель, тему. Решали, про что проект, какой проект, как его делать и сколько потребуется времени. Соображали, кто будет нашей аудиторией – для кого мы все делаем. Думали над его социальным смыслом, чем он будет полезен другим. Мы всегда проекты долго расписывали, нас учили думать про разные детали. С этими одноклассниками за шесть недель ничего не сделаешь. Тем более, мы сразу после уроков расходимся – кто на автобусе, кто с родителями, кто пешком.

Утро. Географичка стоит у карты и что-то рассказывает, а я ничего не понимаю. Забавно – мы вроде все с одной планеты и изучаем одну планету. Но в каждой стране есть свое представление о Земле и о том, что на ней важно. По крайней мере, мои прежние уроки географии точно были о чем-то другом. Вот бы было здорово, если бы на всей Земле люди договорились о том, что такое наша планета, как мы к ней относимся и что про нее рассказываем. Может, и беженцев бы тогда никаких не было.

Я окончательно перестаю слушать учительницу и начинаю разглядывать одноклассников. Пытаюсь понять, с кем из них есть шанс сработаться. Шансов нет. Ни с кем. Половина класса избегает меня, вторую половину избегаю я. И все это, честно говоря, к лучшему. Потому что реально у нас нет ничего общего. Можно попробовать договориться хотя бы с девочками – про них хоть что-то понятно. Но Ева трещит без умолку и не дает мне вставить хоть полфразы. А Майя наоборот – из нее слова не вытянешь. Не знаю, почему я ей так не нравлюсь.

Поскольку я должна хорошо расстаться со школой и мама говорила про рекомендательное письмо, буду делать фильм одна. Придется очень постараться, прямо постараться-постараться. Разочаровывать маму никак нельзя. Потом-то она найдет, к чему придраться. Из серии: «Аделия, я все понимаю, никаких претензий. Но я ждала большего». Без этого у нас не обходится. Но это потом. Сейчас сперва нужно выбраться отсюда.

После уроков мы пьем чай с Раей в коридоре. Я рассказываю про Романа, проект и поиск темы. Рая слушает внимательно.

– Найди себе команду в классе, это же общий проект.

– Не буду. Они все ужасные. Класс глупых избалованных грубиянов. И они вообще не могут ничего придумать. Я быстрее сделаю сама.

– Ну хорошо, деточка. – Мне кажется, что Рая не согласна. – Какой у тебя план?

– Выберу социально важную тему. Про бедность там. Или проблемы экологии. Должны же и тут быть проблемы экологии. За эту тему всегда дают призы.

– Ты хочешь приз?

– Хочу, чтобы Капитан был доволен и оставил меня в покое.

– Хочешь печенье, милая?

– Нет, спасибо. Оно тут уже месяц стоит.

– А еще варианты есть? Кроме проблем с экологией?

– Ну, старение там. Помощь пожилым. Спасение животных. Что-то из этого отлично подойдет для фильма.

Рая задумывается, а я пока откусываю огромный кусок от столовской булочки.

– Милая… не знаю насчет помощи пожилым, но я тут подумала… Хочешь, мы дадим тебе интервью для фильма? Я, Лили, Даниэль, Ирма, может, кто-то еще. Мне кажется, они не откажутся, а тебе это будет полезно.

– О! Тощно-тощно! – Я не успела прожевать. – Мы сделаем фильм про пожилых людей. Это будет очень социально.

– Надо же обсудить детали…

– Не-не, я придумаю сама все, получится круто!

Рая снова серьезно смотрит на меня, доливает нам чай и подпирает рукой подбородок. Наверное, тоже оценила масштаб моей темы.

Чтобы ничего не забыть, я быстро записываю мысли в тетрадь. Кто будет смотреть фильм и где его будут показывать? Как мне вызвать эмоции у зрителей, чем зацепить их? Потом я подумаю про стиль съемок и монтажа. И начну снимать первые пробные кадры. В целом в голове все складывается.

Сейчас вечер, список дел окончательно составлен, я потягиваюсь, удовлетворенно откидываюсь на спинку стула и улыбаюсь. Во-первых, моему классу повезло со мной. Роман с Капитаном тоже скоро это поймут. Если бы не я – у них вместо проекта была бы картина из грязных носков, ха-ха. Во-вторых, со своим фильмом я наверняка займу первое место и получу грамоту и кубок. И мама будет мной гордиться – ведь я сделаю это в одиночку! А Капитан такой скажет: «Ты спасла нашу школу и меня, хоть ты и из лагеря для беженцев». Приятно будет – не то слово. Да еще и рекомендательное письмо сделают. Хотя… Совсем забыла! Я же уеду к маме до итогов конкурса! Ну, значит, грамоту мне передадут. И я буду участвовать во вручении по видео, скажу речь про то, что вот мы в разных странах, но нас объединяет общее желание – решать социальные проблемы. В зале все захлопают. А Роман смущенно получит грамоту за меня. Ну просто чудесно все складывается. Осталось снять.

Значит, ближайшие две недели буду готовить концепцию фильма. Плюс еще надо подтянуть оценки, а то я что-то съехала. Неохота учиться просто. Просто программа тут другая, да еще чужой язык. И в прошлом году я несколько месяцев недоучилась.

Выбираюсь на вечернюю прогулку – надо немного переключиться. На улице внезапно холодно, пришлось вернуться и утеплиться, заодно надела бейсболку. Лагерь вечером становится тихим и медленным. Маленькие дети ложатся спать, пожилые заходят внутрь, чтобы там закончить свои разговоры за чаем или возле телевизора. Те взрослые, кто освоился в городе, стараются незаметно пройти к корпусам, прижимая к себе пакеты «с напитками и закусками», как они это называют. Возле семейных корпусов сидят девочки и мальчики из младшей школы. Они выглядят быстро повзрослевшими, что-то шумно и серьезно обсуждают, размахивая руками. Мамы безо всякого успеха зовут их внутрь. Из некоторых окон слышны обрывки фильмов, из других – обрывки ссор и споров.

Я иду по территории и чувствую себя очень странно. Густые сумерки, как будто даже небольшой туман. Воздух влажный, пахнет сыростью. Бетонные прямоугольные строения, истертые асфальтированные дорожки. Много зелени. И еще здесь всегда много звуков птиц и насекомых. И совсем нет звуков города. Если уйти чуть вглубь, подальше от жилых корпусов, при этом закрыть глаза, то можно представить, что я на кладбище. Я была там в детстве и помню это ощущение. Природа, птицы, камни и немного приглушенных голосов. Граница жизни и смерти. Стою с закрытыми глазами и пытаюсь понять свои чувства.

– Что ты тут делаешь, девочка? – О, это голос директрисы Кляксы!

– Гуляю.

– Поздно гулять, иди домой.

– У меня дом в другой стране. – Не могу удержаться, очень хочется ей ответить.

– Ты глянь, какая умная. Тогда топай в свой корпус. Или гуляй в том районе.

Больше никакого кладбища. Моя мама в таких случаях говорит: «Мертвого из могилы поднимет». Это вот точно про Кляксу.

– А вы разве живете с нами в лагере? Я думала, вы уезжаете домой.

– Тебе какое дело? Я уезжаю, но иногда работы много, задерживаюсь. Ради вас все.

– Вам помочь, может?

– Помоги, да. Уйди, например. Хотя стой. Помоги мне дверь открыть, возьми вот ключи из сумки. Ага. Не, не зеленый. Зеленый от склада. От офиса красный. Давай.

Я открываю Кляксе ее офис. Она заносит две стопки разноцветных папок внутрь, кладет их на стол. Я захожу следом, чтобы отдать ключи – огромную связку с номерками и брелоками. Оглядываю пространство, впервые замечаю, как много на стенах грамот, а на полках призовых кубков и статуэток разных размеров.

– Вы спортом занимаетесь?

– Что?

– Ну, у вас кубков столько и грамот…

– Грамоты за работу. А кубки мои за бег, эстафеты. И тоже за работу, конечно. – Она с гордой улыбкой смотрит на свою «стену славы». – Некоторые награды моих детей. Хочется их видеть каждый день.

– Я тоже спортом занималась. И награды были, но ничего не сохранилось теперь.

– Так, девочка. Помогла немного – и спасибо. Но ты иди. Вместо меня работу никто не сделает.

Клякса энергично проходится по кабинету, раскладывает папки и еще какие-то вещи и усаживается в крутящееся кресло.

Я выхожу на холодную улицу и спрыгиваю с крыльца. Наверное, действительно пора к себе. День вполне плодотворный – я определилась с проектом и выбрала удачную тему. Прямо на победу иду. Представляю себя с призами и грамотами, но почему-то в кабинете Кляксы на фоне стены с кубками и с гордой улыбкой. Меня немного передергивает. Фу. Неужели у нас с ней есть что-то общее? Неужели я на нее похожа? Но, с другой стороны, я хочу выиграть, она хочет выиграть – вполне нормально.

Еще через пару шагов и тройку мыслей вспоминаю, что оставила свою бейсболку на столе у директрисы. Хорошо, что недалеко ушла. Топаю обратно, прохожу мимо окна, которое всегда немного приоткрыто. Слышу обрывок разговора.

– Да вообще! Такая наглая, представляешь? Кепку свою вот еще у меня оставила. Надоели они, ты не представляешь. А теперь, значит, и беженцами их нельзя называть – только «перемещенные лица». Ты подумай… Ничего теперь нельзя говорить. Когда это уже кончится!

В ответ ей что-то бубнит телефон. Она продолжает: беженцы глупые, больные, необразованные, некоторые толстые, а пойди найди на них одежду подходящего размера.

– Паразиты. Натурально паразиты. Свои дома не смогли защитить, пришли к нам тут. Представляешь? Особенно старухи вот эти. Кому они нужны? А капризов столько – одежда не та, еда не та, врача надо. Но ты сам знаешь, я должна еще немного потерпеть. Ладно, вы давайте ужинайте, я тут доделаю все и позже приеду.

Заставляю себя отойти от окна. В груди все клокочет, и я уже готова разнести кабинет этой вонючке. Почему к нам можно так относиться? Почему мы люди второго сорта? Я не могу себе даже цвет кружки выбрать. Я уж не говорю про цвет волос или цвет постельного белья. Разве можно так жить? Чем мы это заслужили?

Я раньше никогда не думала про это. Гуляла себе с друзьями, покупала вкусную еду, какую хотела, косметику хорошую, чужие проблемы меня не касались. Потолстела? Похудей. Плохая одежда? Надень хорошую, просто раскрой глаза и добавь вкуса. Депрессуешь? Полечи голову, это твоя ответственность. Нет денег? Займись карьерой. Я всегда была уверена, что я-то смогу сделать карьеру и заработать кучу денег. Но пока у нас их нет даже на хороший шампунь.

Иду через всю территорию быстрым шагом, начинаю выхаживать нервы. Вспоминаю людей вокруг меня в моем родном городе. Мы видели мигрантов, видели людей, не похожих на нас внешне, не говорящих на нашем языке. Мы никогда никого не стали бы обижать, наверное. Но я пытаюсь вспомнить, а относились ли мы к ним по-человечески? Вспоминаю уборщиков, продавцов, учеников. Мы их обходили стороной. Как будто они и правда немного не такие уж интересные и достойные. И работа у них унылая, и образ жизни скучный, и стиля нет. А теперь, выходит, я на их месте. Могла ли я подумать! В животе сжимается тоска. Я – человек второго сорта. А мои соседки – ненужные старухи. Которые ведь и действительно ничего не создают. И ничего хорошего уже не сделают. Будут только капризничать и просить. Мы теперь тратим чужие ресурсы. И должны знать свое место. Это звучит обидно. Но, наверное, мир так и устроен. Решено: буду снимать фильм про пожилых.

Дошла до папиного корпуса, хотела спросить, как он, как работа. Папу я очень редко вижу, мне кажется, он перерабатывает. Пытается все для нас сделать. Если бы не я – ему было бы легче. Папы в комнате нет. Даниэль говорит, что он ушел решать какие-то дела. Я тут хожу без дела, а он дела решает. Ну ничего, сниму нормальный фильм, уеду, и ему станет легче. Может, он даже подумает, что воспитал хорошую дочь. А я смогу попробовать заново начать свою жизнь. Не в лагере. И не в роли «паразита». Меня ведь будет мама содержать, и мы будем жить в квартире. И я смогу начать себя уважать.

Роза

По Розе я скучаю просто ужасно сильно. Эти и прошлые выходные продолжала искать ее. Хотя, по идее, нужно было делать видео и подтягивать оценки по школьным предметам.

Роза всегда была моей лучшей подругой. Мы жили в соседних домах, потом вместе ходили в школу. О чем бы мы ни говорили – куклы, еда, маникюр, прически, фильмы, наряды, – мы были на одной волне. Роза шикарно одевалась – хоть на учебу, хоть на тусовку. В школе нас считали крутыми и немного обходили стороной. И правильно делали, ха! Эх, как же я скучаю по тем временам.

Мы обе хорошо учились. Я ходила на спорт, а Роза играла на фортепиано. Папа и мама гордились Розой – в их большом доме висели фотографии с ее концертов, где она за роялем, ее детские рисунки, ее портреты. Но я никогда ей не завидовала, потому что в их семье хватало любви и на меня. Мы часто заходили к ним на кухню, вкусно ели и за столом болтали о чем угодно. Или сплетничали, лежа на полу в ее комнате. Отличная была жизнь! Но потом в один день все это было разрушено. Или если точнее – взорвано.

Сегодня появилась небольшая зацепка. Прямо сейчас я переписываюсь с Яном – моим бывшим одноклассником, которого случайно нашла в Сети. Он тоже был в лагере для беженцев, но в другой стране. А теперь вместе с семьей пытается через полмира добраться до своих дальних родственников. Ян завел блог, где постит фотки и истории своего путешествия. Смешно: он никогда особо не разбирался в географии, поэтому путает названия городов и даже стран, в которых оказывается. Подписчики стали его поправлять, так его блог и раскрутился.

Да, разбросало нас, конечно, и как по-разному у нас складывается жизнь. Вроде в одной школе учились и могли всю жизнь прожить в одном городе. На годы вперед все было продумано. Помню, после школы мы иногда заходили в кондитерскую. Тогда это казалось обычным делом, а сейчас вспоминается как что-то невероятно прекрасное. Как в романтическом фильме – все такого нежного цвета, немного замедленная съемка, мы такие красивые широким шагом идем, едим десерты, болтаем и смеемся. Наше будущее прекрасно, и солнце светит сквозь нас.

Эх. Надо решить, то ли поджать губы и оставаться сильной, то ли дать слабину и вечером тихонько поплакать.

Ян тем временем пишет, что попробует поискать контакты семьи Розы через своих друзей и родителей. Это отлично – чем больше будет сеть контактов, тем больше шансов. На сегодня поиск можно закончить.

5. Съемки

С того момента, как мне дали задание сделать творческий проект, прошло две недели. За это время я тщательно все подготовила, как меня учили в моей родной школе. Написала концепцию, цели, задачи, сроки, структуру. Одним словом – все.

В школе было спокойно. Капитан нас не трогал. У него часто бывали какие-то гости – видимо, те самые проверяющие. Они сидели у него в кабинете и время от времени заглядывали в классы во время уроков. Социальный педагог продолжала приходить и даже назначила со мной индивидуальную встречу. Это, конечно же, был бесполезный разговор с кучей протоколов. Но я вела себя как паинька – мне нужно рекомендательное письмо.

Я исправляла отметки и старалась делать домашние задания.

Роман пару раз спрашивал, как идут дела. В конце прошлой недели я как раз отдала ему концепцию. Он сказал, что все здорово, но мне нужно «больше взаимодействовать с одноклассниками». Почему никто не понимает, что нет никакого смысла с ними взаимодействовать? Впрочем, я рада, что он оценил мою работу. Пока что все идет по плану.

Встречалась с папой несколько раз за завтраком и ужином. Он ходит на работу, там ему все нравится. Он даже, кажется, немного повеселел. Нам удалось даже немного погулять вместе. На природе получаются особо теплые разговоры. Я пытаюсь запомнить каждый момент, потому что буду очень скучать по папе. Мы с ним как одна команда – многое вместе пережили и отлично друг друга понимаем.

Сегодня я снимаю интервью с Лили. Она волнуется, надела пластиковые бусики и самую хорошую одежду. Я прицепляю ей микрофон-петличку. Мне дал его одноклассник Леон. Просто подошел и сказал, что ему не надо, а мне пригодится. Я взяла, потому что фильм-то все равно для всего класса.

– Итак, Лили. Расскажите про пожилых людей.

– А что рассказывать?

– Как вам живется? Что вы чувствуете? – Кажется, я точно не знаю, что спрашивать.

– Живется мне нормально.

– Что вам помогает?

– Я вот начала изучать историю этого города. Она очень интересная. И порт, и архитектура. Легенды местные интересные. Мне это помогает переключиться, привыкнуть к новому. Даже полюбить.

– А как же припадки по ночам? Вы стыдитесь их?

– Э-э-э-э-э… Э-э-эм… Наверное. Ты спрашиваешь, и я вот думаю, что должна стыдиться. Но это не припадки…

– Что вам больше нравится: молодость или как сейчас? В молодости же лучше?

Лили замирает ненадолго, а потом начинает снимать петличку.

– Знаешь, я, наверное, плохой человек для фильма твоего, я не знаю, что надо говорить правильно.

– Ну мы же просто записываем.

– Я не буду, наверное.

Как же меня это бесит. Человек просто боится всего. Даже интервью.

Вторая попытка с Даниэлем.

– Добрый день, мы говорим сегодня про пожилых. Как вам тут?

– Мне тут отлично! Я нашел друзей и подруг. Мы сделали клуб новостей, обсуждаем мировые новости иногда. Я помогаю людям руками, ремонтирую что-то по мелочи. Там-сям, так сказать. Бывает, весь день занят.

– Вы чувствуете, что жизнь проходит мимо?

– Нет.

– Ну вы же живете за чужой счет, все тут такое непривычное, лагерное…

– Я стараюсь приспособиться. Я в молодости вот из-за всего переживал, все хотел идеала достичь. Чтобы по высшему уровню. А потом стал спокойнее. Я просто стараюсь каждый день прожить как свой лучший день.

– Какой лучший день? Вы же взаперти. – Я даже забываю, что я интервьюер, мне кажется, что я просто должна вывести Даниэля на чистую воду.

– Ну уж! Я не взаперти даже физически. А в своей голове я вообще свободен.

– Как вам больше нравится жить: сейчас или в молодости?

– Глупый вопрос, давай следующий.

– Э-э-эм… мм… хорошо. От чего вы страдаете больше всего в пожилом возрасте?

Даниэль начинает хохотать. Портит мне интервью, вот честно. Мне нужна тема про проблемы пожилых. А не про его лучший день.

– Аделия, дружочек. А ты точно готовилась? Где ты вопросы взяла?

– Я готовилась, – отвечаю гордо, и мне кажется, что взросло. – У меня написана концепция, все идеи, план, раскадровки даже. Я две недели готовилась.

– Дак это ты с бумажкой переписывалась, выходит? Концепция, план… – Даниэль делает паузу и чешет своим кривым пальцем лоб. – Ты же к людям шла. Ты людей себе как представляла? Как страничку в интернете или чат-бот? Ты нам вопрос, а мы тебе бу-бу-бу, ответ какой-то правильный?

– Вы знаете, что такое чат-бот?

– Ну вот опять… Нет. Мы все тут умеем только в пещерах жить. И хотим поскорее умереть. И ничего, конечно, не знаем. Аделия! Ну ты бы хоть приложила капельку любопытства к людям. Что ты всех видишь-то какими-то стереотипами? Или как оно правильно сказать…

– А про костыли вас можно спросить?

– А какая у тебя цель фильма? Что ты там в бумажку свою написала?

– «Показать трудности современных пожилых людей в сложных жизненных обстоятельствах». – Я даже глаза прикрыла, чтобы вспомнить и сказать слово в слово, как в концепции написано.

– Ну и показывай тогда. Как что узнаешь – мне расскажи. Может, я хоть пойму чего-то про трудности и жить стану правильно, как нормальный пожилой. А нет ли у тебя печенья?

Даниэль принимается пить чай, который вообще-то я ему принесла, и всем своим видом показывает, как он наслаждается. Я убираю телефон и снимаю петличку.

Они что, сговорились? Почему они не могут нормально сделать мне материал? Они же сами согласились, сами вызвались. Я сразу говорила, что мне нужна социальная тема. Они знают, что это на конкурс. Интересно, что сделала бы мама в этой ситуации? Как она снимает свои фильмы? Может, поэтому она такая нервная? Потому что люди вокруг не делают нормальный материал? Я не понимаю, как задавать вопросы, чтобы они работали на мою концепцию и раскрывали тему возраста.

Иду к Ирме, она уже давно ждет, хотя мы договаривались на конкретное время. Она тоже надела бусы – тоже хочет быть красивой. Мы садимся в нашей комнате, ставлю телефон на настольный штатив и настраиваю микрофон.

– Ирма, мы будем говорить про пожилой возраст.

– Ох, это так трудно – быть старой!

Ура! Ирма говорит то, что надо!

– Что вас больше всего беспокоит?

– Ко мне все ужасно относятся, воруют мою еду. Я постоянно в одиночестве.

– Что вас разочаровало в старости?

– Что я не получаю уважения и сочувствия.

– А чем старость хуже молодости?

В этот момент заходит Рая и очень серьезно смотрит на меня.

– Аделия, ты что делаешь? – с нажимом спрашивает она.

– Интервью. У нас начало получаться.

– Мне Даниэль сейчас рассказал про ваши съемки, это нехорошо. Детка, давай это обсудим?

Да что такое! Я же пытаюсь хоть что-то сделать. А они – «детка, птенчик, дружочек». Я вообще-то взрослая и довольно неплохо соображаю. Я все подготовила, я все продумала.

Съемки с Ирмой пришлось свернуть. Но хоть что-то записали – и то хорошо. Она, кстати, единственная сказала по делу.

Рая смотрит на меня и хмурится. Я не знаю, куда деться от этого взгляда. Очевидно, что с ней интервью лучше даже не начинать.

– Детка…

– Я не детка!

– Прости. Аделия. Надо было сначала обсудить с тобой идею. Хочешь, вместе подумаем над вопросами?

– Нет. Это мой фильм! И я его доделаю.

– Хорошо… Но ты пойми, это странные разговоры. Ладно Даниэль, его сложно смутить. Но некоторых людей можно очень-очень сильно ранить такими вопросами. Когда мы спрашиваем людей про их жизнь, важно делать это бережно.

– Вас вон хоть я спрашиваю. А меня вот никто не спрашивает про мою жизнь. – У меня наворачиваются слезы на глазах.

– Хочешь, я спрошу? Как ты?

– Я просто не понимаю, – начинаю я и почти плачу. – Почему мне все время так плохо? Мне так плохо в этом лагере, плохо в школе. Теперь проект не получается. Вы меня критикуете. Как будто все считают меня недоделанной. И я сама тоже так считаю – то мне тоскливо, то я злюсь. То не могу плакать, то слезы ручьем. Громких звуков боюсь. Я стольким людям сделала плохо, хотя и не хотела этого. Мне кажется, я больше никогда не почувствую себя хорошо. Как будто моя жизнь закончена. Все бесполезно!

– Деточка… Деля. Это же очень нормально! – говорит Рая.

– Нормально? – Я смотрю на нее округлив глаза. Она считает это нормальным?

– Ну, то есть это ужасно. Но подумай. Ты пережила ужасные вещи, ты живешь без дома, ты скучаешь. Тебе нужно привыкать к школе и месту, учить язык. Ты не можешь вернуться. То, что с тобой происходит, – отвратительно, ненормально, плохо, несправедливо. Поэтому нормально, что ты так себя чувствуешь. Твоя реакция, твое состояние – это нормально в таких ненормальных обстоятельствах.

Я долго смотрю на деревья и кусок забора за окном. Рая молчит рядом. Она говорит правильные вещи. Я живу в ненормальной ситуации. И может быть, правда нормально быть грустной и злой из-за всего, что происходит? Но от этой мысли легче не становится.

– Это пройдет? – спрашиваю Раю.

– Пройдет! Точно пройдет!

– Когда?

– Когда ты привыкнешь. Когда поймешь, из чего состоит твоя новая жизнь. Когда отпустишь прежнюю жизнь и захочешь жить новую. Когда пустишь корни и развернешь листья под солнцем. Как вон те деревья.

– Скорее бы уже. Когда уже?

– Дай время. Всему новому нужно прорасти.

– А вы?

– И я. Ищу, пытаюсь прорасти. И Лили пытается. И Ирма. У кого-то быстрее получается, у кого-то медленнее. Кто-то сам. Кому-то помощь нужна. Поэтому нельзя вот так в лоб спрашивать людей про старость. Ты им как будто говоришь, что их жизнь заканчивается. А мы каждый день изо всех сил боремся за начало новой.

– Просто я хотела снять про трудности. – Я растекаюсь на стуле, и голова моя свисает набок. Как все сложно!

– Трудности не зависят только от возраста, только от лагеря, только от развода, только от чего-то одного. У нас у всех есть переживания. Мы все с чем-то сталкиваемся. Посмотри вокруг, попробуй узнать людей. Пройдись по лагерю, понаблюдай. Попробуй понять Ирму, почему она такая. Точно не из-за возраста. Про возраст можно было поговорить, но иначе.

– Вы так говорите, как будто быть беженкой – ничего страшного. Все как у всех. Типа у всех проблемы, и у нас проблемы.

– Совсем наоборот. Я тебе уже сказала, что это ужасные обстоятельства. Это отвратительно, и это очень несправедливо. Но у всех беженцев в одном и том же лагере разные проблемы. У каждого свои. И немного общих.

– Да, но…

– Послушай. Это все разные люди. А ты наклеиваешь этикетки – беженцы, старики, дети, одноклассники. Себя ты тоже считаешь похожей на всех?

– Нет. Я как раз как будто вообще не вписываюсь. Мне нет места.

– Когда ты перестанешь в людях видеть серую массу и посмотришь на каждого отдельно – ты сразу найдешь себе место. И с кем поговорить найдешь.

Я чувствую себя странно. Как будто Рая дала мне какую-то надежду. Но я не могу понять, как ей воспользоваться. Не могу уловить, что это значит для меня. При этом дико злюсь за то, что она сказала про фильм. Вроде все понятно, но я же действительно придумала важную тему. Им самим это было бы полезно. День закончен, он прошел абсолютно не по плану. А ведь над планом я работала почти две недели! Не покладая рук. Одна!

Сегодня вставать абсолютно не хочется. В школе надо показать фильм, который я все-таки доделала. Я взяла пару реплик, сделала общие кадры с нашими скамейками, сняла, как гуляют пожилые люди. Поснимала пожилых людей в городе – на колясках, скутерах, пешком, с тросточками и без. Записала закадровый текст. Постаралась учесть все, что говорила Рая. Мне кажется, в итоге получилось хорошо. Все-таки социально и остренько.

Пока собираюсь, включаю видео своим соседкам. Конечно, с надеждой, что им понравится и они поймут, что я молодец.

– Я думаю, я хорошо получилась, – говорит Ирма.

– Мне не очень нравится, какую фразу ты взяла у меня, – говорит Лили. – Я какая-то странная получаюсь.

– Милая… не показывай это в школе. Это плохая работа. Ты сняла одно, реплики про другое, ты говоришь третье. В этом нет смысла. – Рая смотрит на меня добрым взглядом, но меня это не трогает. Да что она понимает в документальном кино!

– Покажу еще в классе, пусть решают.

– Но это ведь и про нас, мы можем решать тоже?

– Нет! Вы просто не понимаете ничего. Сами пообещали помочь. Мне надо сдать работу, как вы не понимаете!

Со времени съемок мы с Раей едва разговариваем. Да, она мудрая и умеет говорить об очень важных вещах. Но ее мнение насчет фильма все равно очень задевает меня. А теперь я вообще не хочу говорить с ними всеми тремя ни вместе, ни по отдельности! Просто беру вещи и ухожу. Кричу напоследок, что опаздываю на автобус, чтобы не выглядеть скандалисткой.

В классе сегодня шумно, все устали за неделю. Мальчики участвуют в общешкольном турнире по футболу, и поэтому они все время потные и возбужденные. Ева пролила бутылку газировки на троих сразу – это надо умудриться. Антон изрисовал парту неприличными рисунками, его заставили мыть все парты в кабинете, и теперь он жутко возмущен.

На общем сборе после уроков Роман торжественно объявляет, что фильм нашего класса готов и мы можем его посмотреть перед конкурсом. Я включаю видео на большом экране и гордо стою рядом. Пусть фильм получился короче, чем запланировано. Но он есть, я его сделала. Все молча смотрят, пожимают плечами, предлагают отправить его на конкурс – лишь бы скорее домой, отмываться, отдыхать и забыть про школу. Хорошо устроились. Сами-то ничего не сделали! Роман коротко обсуждает другие вопросы, и все расходятся. Я остаюсь за партой одна. В легком шоке, если честно. Столько работы, столько усилий – и всем все равно.

– Аделия, – тихо говорит Роман. – Ты довольна фильмом?

– Да!

– Мне показалось, только показалось, что там много несогласованного.

– Что это значит?

– Ты как будто говоришь одно, показываешь второе, а отрывки из интервью вообще про третье. Как будто все разное. Я смотрел твою концепцию, там вообще все другое.

– Это потому, что они отвечали невпопад. И всё не так сказали, как я хотела. И соседка меня сбила с толку, сказала, что мои вопросы небережные.

– Вот и мне показалось, что в фильм это все не складывается. Ну, то есть это не на конкурс.

– В каком смысле?

– Предлагаю не отправлять фильм. Как минимум твой фильм не похож на то, что ты описывала и что мы отправили в заявке. А если мы наберем слишком мало баллов – это будет только хуже. Я поговорю с директором… Или нужно быстро придумать другой фильм на другую тему.

– То есть я сделала это зря?

– Нет, конечно! Мы поставим тебе хорошую отметку в табель за персональный проект. А про то, как представить школу на конкурсе, я подумаю с Капитаном.

У меня начинает болеть голова. Только что я была горда собой и думала, что практически подвиг совершила. А теперь всем все равно, никто не благодарит, да и вообще оказывается, что все зря. Для чего я это делала? Не буду снимать никакой другой фильм, с меня хватит! Пусть сами решают свои проблемы.

Быстро прощаюсь, беру вещи, выхожу на улицу. До вечернего школьного автобуса еще есть время. Что же делать? Спускаюсь с лестницы и быстрым шагом иду в порт. Мне надо остыть, хотя бы немного посидеть в кресле и посмотреть на небо. Внутри так противно, что даже не знаю, что с этим делать.

6. Новый герой

Сижу на крыше в порту, стараюсь одновременно раскачивать кресло и ковырять ногой ковер. Как будто это единственное важное, чем я сейчас могу заняться. Почему все против меня? И Рая, и Роман? Против меня! У меня нет дома. Нет прошлого, нет ничего. Я столько всего пережила, сколько еще я должна терпеть? Где уже это обещанное облегчение, сколько еще времени ему нужно дать? Меня с головой накрывает волнами злости. Снова меня все предали и бросили. Снова никакого уважения. Снова одна. Совсем одна против всех. Все, что говорила Рая, – пафосная чушь. Попробовала бы она быть мной!

Обидно так, что хочется плакать, но не получается. Обида наливается красным цветом, уши горят, что-то обжигающе давит в груди. Руки комкают школьную рубашку. Обида шепчет: «Не возвращайся домой, пусть они все узнают… Тем более что и дома у тебя нет, и папа твой слишком занят, и друзей потеряла».

О нет! Зачем я подумала про друзей. Вслед за обидой накатывает волна вины. Это ведь я, это я – плохая подруга. Это я предала Розу. Это я во всем виновата. И папа из-за меня страдает. Это я бросила нашего Лосьона одного в этом кошмаре. Он, наверное, мяукал и искал нас. Теперь меня ест стыд. Не ест даже, разрывает на куски. Другой голос, похожий на мамин, гудит в голове: «А ты как думала? Допрыгалась? А я говорила».

До чего допрыгалась, не ясно. Но по мне растекается яд отчаяния, я не понимаю, что хочу и что происходит. Закрываю уши руками, зажмуриваюсь и мечтаю, чтобы это гадкое чувство быстрее закончилось. Никакого выхода, просто ад. Хочется все здесь уничтожить.

Постепенно становится легче дышать, яд перестает ползать по мне волнами, и я открываю глаза. Как бы ни было отвратительно, надо подождать – и становится чуть легче. Это надо запомнить, это мудрая мысль. Только рассказать ее некому.

Снизу доносятся звуки: сюда кто-то идет. Сажусь ровнее, вытираю щеки. Над полом показывается голова Мирика. Он озадаченно смотрит на меня:

– Э-э-эм. Привет, Аделия.

– Привет.

– А я пришел посидеть. Я бы хотел подняться. Тебе нормально?

– Так это же твое место.

– Мне не жалко, если тебе надо. Могу в другой раз.

– Не, ты поднимайся.

Мирик опускается в горчичное кресло. Я молча ковыряю ногой ковер. Он глядит на реку. Через пару минут встает и ищет что-то в бирюзовом комоде. Достает пыльную пачку печенья. В этой стране все любят печенье, я поняла. Оно повсюду.

– Будешь? У меня тут запас, удобно.

– Буду, спасибо. – Оказывается, я ужасно голодная и плохо понимаю, который час. Кажется, сегодня я только завтракала.

– Ушла с уроков?

– Ушла. Наверное, папе уже сказали.

Мы молчим. Волны ползучего жара начинают возвращаться. Как-то неловко и противно: я ни с кем не могу разговаривать, ни с кем не могу поладить. И наверное, никогда не смогу.

– Мне понравилась твоя идея про фильм с женщинами, – вдруг говорит Мирик. Не искренне, наверное. Но мне приятно.

– Врешь, поди. Все же обругали.

– Ну, там правда немного…

– Ой, ну ты еще обругай… вроде хвалить хотел.

– Тебе надо, чтобы тебя всегда хвалили?

А что мне надо? Наверное, да, чтобы все признали, что я молодец. Чтобы как раньше – я шла по школе и все меня немного обходили стороной, потому что я крутая. Но я же в этом не признаюсь. Вот еще.

– Нет, мне надо было снять хороший фильм за весь ваш класс, вообще-то. Это, кстати, нечестно, что все свалили на меня одну.

– А Роман сказал тебе одной делать?

Я опять молчу. Понятно, почему с ним невозможно разговаривать. Он игнорирует эмоции и спрашивает типа только про факты. Как он это делает? Тренинг для парней по невыносимости? Но я точно не психану в этот раз. Выдержу до последнего.

– Роман сказал, что я ответственная, – говорю, медленно подбирая слова. – Но я не вижу смысла делать с кем-то другим в классе, вы все… ну… они все… ну, не вижу смысла, короче. Ничего не получится с ними.

– Мм. Ага. А с кем ты уже попробовала делать проект?

– Ты меня бесишь…

– Понял. Сделаем паузу. Есть конфеты, будешь?

Я больше не могу есть сладкое. Ни печенье, ни конфеты. Но мы едим конфеты и молчим. Возможно, Мирик не самый главный придурок в классе. Хотя что это я? За еду его уважать начну? Как Раю? Рая меня кормила, теперь Мирик. Это ловушка. Хотя…

– Я снимала фильм этот с женщинами в нашем лагере. Ну, для беженцев, знаешь же, я оттуда.

– Ага.

– Там у меня соседка, Рая. Я думала, она за меня. Ну, она кормила меня. И разговаривала. И я думала, мы с ней заодно. А она потом сказала, что я делаю ужасный фильм, и я жутко расстроилась.

– Так и сказала?

Я долго и мрачно смотрю на Мирика. Обычно этот взгляд люди не выносят. Он же спокойно берет печеньку и ест. Доедает. Кивает мне:

– Ага, продолжай. Понял.

– Она меня предала, понял? – Я продолжаю мрачно смотреть, чтобы он не расслаблялся и ничего не сказал.

– Ага.

– Ну вот, потом Роман сказал… молчи… Роман сказал, что фильм ужасный.

– Понял.

– Ну вот я считаю, что это несправедливо.

– Ага. А ты что хочешь?

– Ну я же говорю, мне сказали снять фильм. Мне фильм не нужен. Я вообще хочу уехать. Я хочу уехать и никого не видеть здесь больше. Просто уехать туда, где меня будут уважать. К маме, она меня заберет. Фильм нужен был, чтобы школа написала характеристику. И чтобы отметки были.

– А! Я не знал. Тогда понятно, что ты хочешь. Ну хорошо же, что мама заберет и будет уважать. Когда ты уедешь?

Я опять молчу. «Мама. Будет. Уважать». Это вообще не про наши отношения. Мы с мамой давно не живем вместе. Еще в прежней жизни я пробовала как-то на лето приезжать к ней, но в итоге вернулась к папе. И мне всегда было немного стыдно. Как будто это я не помогла им сохранить семью. А потом не выбрала жить с ней, хотя все так обычно делают.

Мы с папой остались жить в нашем городке, мама уехала работать в столицу, а потом и вовсе в другую страну. Говорила, что на год, а в итоге так там и осталась. Теперь и возвращаться некуда. С папой мне было нормально: мы и разговаривали, и ходили куда-то вместе. Нам было хорошо. И Лосьона мы позже завели, без мамы уже. Потому что у мамы аллергия. Лосьон был серенький и милый. А мы его предали и с собой не взяли, когда бежали. А с мамой и котов нельзя, и она все время работает. А в свободное время объясняет мне, что конкретно во мне не так – не тот стиль, не те увлечения, не те друзья, не та еда. О каком уважении тут может быть речь?

Я молча смотрю вдаль. Мирик достал книгу. Мне почему-то приятно: вроде не ушел никуда, но и не лезет, сидит читает. Облачное небо становится розовым и золотистым, этот цвет заполняет все вокруг. Синяя вода и золотое небо – обожаю, очень красиво. Мне становится легче. Можно есть печенье и просто быть. Ничего не доказывать. Ничего не обсуждать. Тем более что с этим человеком невозможно ничего обсуждать.

Достаю телефон и привычно делаю несколько кадров неба. Потом одно видео – как низко и быстро летят облака. Можно будет музыку наложить. Потом несколько кадров с птицами. Снимаю наш «интерьер» и видео с Мириком, как он читает.

– Что читаешь?

– Учебник по философии.

– Зачем он тебе?

– Просто… дома нашел у мамы.

– Кстати, а кто твоя мама? Ну, она правда такая важная и знаменитая?

– Она – архитектор. Один из лучших в стране. Раньше много выступала, говорила про современные застройки, современную архитектуру…

– Как же, большой человек, я помню…

Теперь Мирик молча смотрит на меня в упор. Могла бы и сама догадаться: это запретная территория и не надо так про чужую маму.

– Прости.

– Ок.

– Так что мама? Какая она?

– Она… ну мама. Она ок.

Отлично, я сама убила единственный момент, когда мы могли по-человечески поговорить. Кто меня за язык тянул? Мирик читает дальше.

– Давай я тебя сниму на видео. Ну, помнишь, ты сказал, что можно про нас фильм снять.

– Это не я сказал, это Майя.

– Ну какая разница. Давай тебя сниму. Ты читай. О, читай вслух!

– «Дом – это экзистенциальное пространство человека. Место, где человек вступает в отношения с миром», – без выражения читает Мирик.

– Ужас какой. Ничего же не понятно.

– Ну, тут в целом про то, что дом – важная часть жизни человека и многое определяет для него. Это как продолжение тела, с одной стороны, и продолжение большого мира – с другой. Дом – это не только стены и крыша. Это пространство самовыражения и самоопределения.

– Кру-у-у-у-у-то. Это я понимаю. Дом – продолжение тела и мира… Это я так понимаю. Это прямо как вся моя жизнь.

Мирик улыбается. Улыбается! Я пытаюсь понять, что это значит. Наверное, он доволен, что мы начали разговаривать и я говорю с ним про его дурацкую философию. Я точно довольна. Теперь надо не спугнуть.

– А тебе нравится эта мысль про дом?

– Мне не нравятся мысли. У меня так не бывает. Я просто читаю.

– Ну, ты согласен? – Я улавливаю, что надо просто уточнять вопросы.

– Согласен.

– И я. Что для тебя дом?

– Мы много переезжали. В этом городе два года. Но до этого было еще два города. Дом – где кровать и шкаф.

– А дома хорошо тебе?

– Нет. – Ноль эмоций на лице. Просто «нет».

– А ты любишь дом?

– Наверное, да.

– Так разве бывает?

– Наверное. – Он утыкается обратно в книгу.

– Я все сняла! Я говорю, я все сняла. Будет ролик.

Идея! Дом! Вот эта тема! Мирику дома нехорошо, но он дом любит. А я не знаю, где дом. И что я люблю. А Майя предложила снять фильм про нас. И может, у других в классе тоже есть что-то про дом. Дом – это не только стены и крыша. Это пространство выражения, продолжение меня и мира. Или как там.

– А ты знаешь про других в классе? У них есть дом?

– Есть, конечно.

– Как думаешь, сможем их снять?

– Спроси их.

– Не хочу.

– Ты хочешь снять их истории про дом. Тебе придется спросить. Нет другого способа.

– Это ты в своих книжках прочитал?

– В том числе.

Нет, все-таки он невыносим. Но идея понятная. Придется прийти в понедельник в школу. Вдруг что-то выйдет. Можно начать с девочек. Но больше всего стало интересно про Геру. Почему он такой? Что у него дома? Нет, правда? Что у него там? Может, если узнаю про Геру, то и про свой дом пойму.

– Аделия, я пойду. За мной приехали.

– Давай. А меня папа заберет. Я ему написала, когда передумала уходить из дома. То есть из лагеря. То есть отовсюду.

– Забери печенье с собой?

– Нет. Исключено.

Роза

Выходные. Пора искать Розу. Ян всю неделю писал из своего путешествия. Приключения у него красочные и нелепые. Меня потихоньку затянуло в его историю. На глазах рождался блогер, могу так сказать. Но про Розу никаких конкретных новостей за это время не было. Зато Ян прислал новые контакты наших старых знакомых. Так что я сажусь писать письма семьям, которые могли знать хоть что-то. Одна из женщин была нашей соседкой по улице. Она как раз была последней, кто видел нас с Розой в тот день.

Тогда нам сказали, что нужно уезжать. Я должна была уехать с семьей Розы. А мой папа должен был остаться. Он хотел быть полезным, как и другие мужчины. Я помню, как уговаривала его поехать с нами. Но папа сказал, что все будет хорошо, они постараются отправить меня к маме, и он позже приедет сам. Даже вспоминать страшно. Как все было непонятно, никакого конкретного плана. Все слова казались пустыми и ничего не значили.

Над нами летали самолеты. Были слышны взрывы и стрельба. Несколько раз мы спускались в подвал. В подвале сидеть – тоска. Вообще не так романтично, как в книжках. Очень пыльно, душно, потолок низкий. Темно. Еды и воды особо нет. Мы с Розой и другими детьми спали сидя, часами играли в словесные игры и шарады. С тех пор я эти игры ненавижу, кстати. Иногда мы читали про чужие трагедии. Все это слепилось у меня в голове в какую-то чепуху, в плохое кино. Картинки, картинки. Люди. Пустота. Звуки. Темнота. Картинки. Новости.

Нам тогда нужно было добраться до автобуса, который вывез бы нас из города. Я планировала забрать нашего котика, а Роза своего щенка. Тогда все и случилось. Такая глупость. Мне кажется, на этом закончилось мое детство. В детстве все можно было починить и исправить. И родители всегда находили выход из ситуации. И все плохое забывалось. А теперь ничего уже исправить было нельзя. И забыть нельзя.

Я так задумалась об этом, что не заметила, что мне стали прилетать ответы. Спрашивают, как мы, где мы, какие новости и все ли целы. Хорошо, что мы находим друг друга. Обязательно отвечу всем позже, но сейчас я вижу перед собой только одно самое важное сообщение. Я так долго этого ждала, и так странно теперь это увидеть: соседка скинула контакт Розы. Настоящий номер!

Я делаю вдох. Неужели все, нашла?

Гудки. Гудки. Даже по ним слышно, что связь ужасная. В трубке все трещит и хрипит.

– Алло? Алло? Роза, это ты?

– Алл… э-о к-о?

– Это я, это Деля! Роза! Алло?

– Де… ля.

– Ты звучишь как киборг, ничего не слышно!

– …отому чт… я …иборг.

Все. Связь прервалась. Но это была Роза, и она шутила про киборга, это хороший знак.

Тут же прилетает короткое сообщение:

«Связь плохая. Я тут еще неделю. Давай, когда выйду, – по видео? Я буду дома, там будет хорошая».

Ура! Я нашла Розу, и через неделю мы созвонимся! Какое же это облегчение! Месяцы поиска позади. И кажется, Роза не злится, раз она готова со мной разговаривать. Интересно, где она? И где у нее дом? И чем она занималась в эти месяцы? Уф, скорее бы прошла неделя. А пока нужно поблагодарить всех, кто помогал искать, и скорее рассказать все папе!

7. Немного не вовремя

Начинается неделя, а я не могу понять одного: куда делся папа. Все выходные он был чем-то занят. Пару раз куда-то уезжал. Я видела его мельком, и все никак не получалось рассказать про фильм, про Мирика, мои планы и про то, что я нашла Розу. И про то, что скоро уеду к маме. А мама тоже, скорее всего, не говорила – она просто не держит такие вещи в голове.

Накануне мы решили, что сегодня он отвезет меня в школу, и тогда я ему все расскажу. Почти на все наши деньги папа купил старенькую машину, чтобы легче было искать работу и собирать документы. В итоге ему пришлось возить в разные места людей из лагеря, как будто он таксист. Зато сейчас он каждый день ездит на работу и по своим делам.

– Па-а-а-а-а-ап! Папа! Я пришла, жду тебя.

– Аделия, я выйду через минуту.

– Па-а-а-ап. – Распахиваю дверь их с Даниэлем комнаты.

– Деля, я же сказал подождать…

На папиной кровати сидит женщина. Она в платье, с распущенными красивыми волнистыми волосами и почему-то в носках, а рядом кроссовки. Я видела эту женщину, она из дальних семейных корпусов. Помню, что у нее есть маленькая молчаливая дочка в очках с розовой оправой. И даже помню, что папа вроде пару раз возил их к детским врачам. Что, кстати, странно. Потому что обычно врачи сами приезжают к нам в лагерь и делают всякие осмотры.

– Здравствуйте! Я Аделия, его дочка.

– Здравствуй, Аделия. Я Анна.

– Вы с нами поедете? – Поворачиваюсь к папе: – Я опаздываю. Поедем? Чур, сначала завезите меня.

Папа как-то растерянно берет свою сумку, неловко машет рукой Анне, и мы выходим. Анна остается в комнате на кровати – непонятно.

– Папа, почему она там?

– Ну там дело было, разговор.

Садимся в машину. Папа суетится и не смотрит на меня. Я пристегнулась, сижу. Машина завелась, и мы едем молча.

– Пап? Что происходит? Какие-то плохие новости? Что-то с мамой? У тебя что-то с работой?

– Все хорошо, Делика, все хорошо.

Так, «Делика» – дело плохо. Он так называл меня в детстве, и уже сто лет, как не называет. Наверное, папа серьезно болен и умирает.

– Папа, ты можешь все мне рассказать, ты же знаешь. Я взрослая, мы со всем справимся вместе.

– Да нет. Просто утром Анна…

– То есть ты рассказал все какой-то женщине и не можешь рассказать родной дочери?

– Анна… Делика…

– Папа! Хватит! Что случилось? Ты умираешь? Она умирает? Вы оба умираете? – Резко поворачиваюсь к нему. Он останавливает машину и с удивлением смотрит на меня.

– Почему умираем? Мы не умираем. Мы… как бы это сказать. Я, в общем, позвал ее на свидание.

– Что? Когда? Зачем? Когда вы идете? Она что сказала?

– Мы уже ходили, месяц назад. И потом еще несколько раз. Мы как бы встречаемся. Наверное, это так называется.

Автомобиль снова трогается с места, я сижу с гудящей головой. Ни слова мне не сказал! Это с ней он проводил время, не со мной. Вот почему он не смог найти времени, чтобы я рассказала ему про Розу. Из-за этой женщины я думала, что мой папа умирает. А ведь у нее еще есть какая-то девочка. Я что, должна с ней теперь проводить время? Они что, поженятся? А я? А мои дела? Он что, искал работу и делал документы ради них, не ради меня? И вообще меня не поддерживал. Скорее бы уже уехать к маме и ничего этого не знать!

Машина останавливается возле школы, и я беру вещи и молча выхожу. Я бы и дверью хлопнула, но машина такая старая, что, боюсь, сломается. Папа пару раз меня окликает, но нет, я не буду с ним говорить. Все это время я переживала за него, а он крутил романчик с какой-то тетей и ее дочкой. Вот пусть с ними и разговаривает.

День опять испорчен. Я-то представляла, как мы будем ехать утром в машине, я все расскажу ему. Папа будет радоваться, что я нашла Розу и решила начать общаться с классом. Мы будем улыбаться и слушать наши любимые песни. А в итоге как обычно. Буду сидеть в школе и переваривать новости.

Первым уроком у нас литература. Вообще не вижу смысла стараться – она мне никогда не нравилась, а тут еще и книжки все чужие, язык чужой. Говорить-то на нем утомляет, а читать и вовсе. Ну и мне в жизни это точно не пригодится. Так что сижу на задней парте рядом с Майей и думаю. Майя, как всегда, отвернулась от меня, почти не смотрит. Не знаю, что я ей сделала, но подругами мы вряд ли станем.

Потерплю три урока, а потом пойду погулять и вернусь к вечернему автобусу. Пойду в сторону магазинов, поищу себе недорогие колечки и сережки, может, и посмотрю, что продается из косметики. Будет что обсудить с Розой на звонке в выходные. И может быть, куплю себе что-то на память перед отъездом.

Со звонком третьего урока выхожу в коридор и потихоньку утекаю на улицу. В районе магазинов и торговых центров еще не была, но я представляю, где это. Главное – не попасться на глаза учителям и социальной женщине с протоколами.

– Ты уходишь? – слышу за спиной тихий голос. Поворачиваюсь, там неожиданно Майя.

– Я… мне надо. А что?

– Я с тобой. Можно?

– Э-э-э. Зачем?

– Я тоже хочу уйти, но боюсь одна.

Майя самая невысокая в классе. Вечно в одном и том же: синий кардиган, плиссированная юбка, балетки, гольфы и заколки с бантиками. И все это ей немного велико. Я и то чаще меняю одежду в школу. Стараюсь нормально выглядеть, даже когда выбирать приходится из одежды дурацких цветов. Наверное, Майе совсем все равно, раз она не заморачивается с этим. Кстати, она единственная в классе хорошо учится. С одной стороны, всегда держится в стороне, с другой – у нее всегда сделано домашнее задание. Я не понимаю, почему она в этой школе с особым уклоном, а не в хорошей гимназии.

– Я иду по магазинам, – говорю с вызовом. Надеюсь, что она не захочет в магазины и пойдет своей дорогой.

– Хорошо.

– Может, ты хочешь на меня нажаловаться потом?

– Нет-нет. Я не нажалуюсь.

Очередная неловкая сцена. Я и одноклассники. Нет ни общих тем, ни общих планов. Может быть, самое время рассказать про фильм? Я же как раз думала начать с девочек.

– У тебя есть дом?

– А?

– Дом! Какой у тебя дом? У меня есть идея проекта про дом.

Майя смотрит на меня снизу вверх несколько секунд и вдруг начинает плакать. Да что ж это за день-то такой! Беру ее за рукав и тяну к ближайшей скамейке. Даю салфетку.

– Майя? Ты как? Тебе плохо?

– Мне… мне просто так ужасно стыдно. Так жалко тебя.

– Жалко ме… меня?!

– У тебя такая трудная жизнь. Ты такое видела страшное. Тебе, наверное, так плохо. И у тебя нет мамы, а у нас есть.

– Подожди. У меня есть мама.

– Ну все равно. Тебе, наверное, всегда так тяжело.

Майя рыдает уже в голос, а я ничего не понимаю. Мне что, и правда всегда плохо? Может, я выгляжу как человек, которому плохо? С другой стороны, хоть кто-то понял, как мне тяжело. Я же этого и хотела, наверное.

– Подожди, Майя. Ты чего? Я думала, ты меня ненавидишь или типа того. Ты же от меня отсаживаешься и отворачиваешься все время. И слова мне не сказала за эти месяцы.

– Я просто думала… я думала, – всхлипывает, – я думала, что мне тебя так жалко, что я не могу даже смотреть на тебя. Еще я думала, что ты нас всех ненавидишь, наверное. Ты же иностранка.

Вообще, я, может, немного и ненавижу. Неужели и это видно? Ну просто не вписываюсь. Они такие поверхностные, глупые и беззаботные, как будто маленькие испорченные дети. А я повидала жизнь. И еще как будто они меня не принимают, все время отталкивают. Хотя я ни в чем не виновата. И может, дело в том, что я – иностранка. Но сейчас как-то странно об этом думать. Потому что прямо сейчас плачет Майя, и плачет из-за меня. И мне надо что-то с этим сделать.

– Хочешь в магазин? Или вернемся в школу?

– Лучше в магазин. Никогда не прогуливала. Мне очень нравится!

– А почему ты в этой дурацкой школе, кстати? Ты же можешь хорошо учиться. И ведешь себя нормально. И с ребятами ладишь. Ты могла бы учиться в гимназии.

– Я там и училась. – Она смотрит под ноги. – Я рано пошла в школу, на год раньше. И меня там травили. Но я, кстати, не знала, что это травля, это потом уже мне объяснили. Просто терпела. А потом дома начались проблемы. – На Майиных глазах вновь появляются слезы. – И я не смогла больше. Потом стала бояться всех. На улицу не могла выйти. Ходила к психологу. Потом меня перевели сюда, и стало полегче. Ребята добрые.

– До-бры-е? Кто? Они же ужасные! Это же школа монстров!

– Это с чем сравнивать. В гимназии каждый за себя, все соревнуются, все хотят быть лучшими. А здесь все знают, что такое жизнь. И Капитан очень хороший, он всем нам желает добра.

– Капитан – отличный, да. А дома что? – Я решила попробовать еще раз подойти ближе к теме фильма.

– Дома… у нас так вышло, не знаю, как рассказывать такое. У меня сестра старшая очень заболела.

– Ой. Кошмар какой. Она поправится?

– Она умерла. Летом. Два года болела. У нее был рак.

Не такого разговора я ждала с Майей. С девочкой, которая невзлюбила меня с первого раза. С девочкой, которая и вправду оказалась младше нас, а пережила не меньше нас. Мы идем по залитой солнцем осенней улице. Вокруг гуляют люди с собаками, колясками, друзьями. Пьют кофе, жуют что-то, жестикулируют и смеются. Пахнет горячим хлебом. Иногда дзынькают велосипеды, иногда проезжает трамвайчик. А мы будто в маленьком коконе только для нас двоих. Майя тихим голосом рассказывает про свой диагноз – тревожность. Про травлю в школе и болезнь сестры. Про то, что семья влезла в долги и резко обеднела. А мама так была занята сестрой, что постепенно потеряла интерес ко всему. Поэтому Майю и ее образование все немного забросили.

Оказывается, Майя донашивает гимназическую одежду сестры. Потому что очень хочет, и потому что другой все равно нет. А сестра была совсем другая – яркая, смелая. Каталась на скейте, тайно увлекалась граффити и была вокалисткой в группе. Майя говорит, что для нее дом – это крутая сестра. А уход сестры разрушил семью. Мы говорим и говорим, Майя расслабилась, стала спокойнее. И вот мы уже ходим от витрины к витрине и договариваемся снять кусочек фильма про дом Майи. Я сразу представляю место, кадр, ракурс и слышу в голове подходящие по содержанию фразы.

Внезапно Майя дергает меня за рукав:

– Стой! Там Мирик. Там что-то происходит. – Кивает головой в сторону дворика в просвете между домами.

– Что он делает днем в таком крутом районе?

– Живет. Он где-то здесь и живет. У него же мама…

– Да-да, важный человек.

В просвете появляется мама Мирика. Она кричит, а Мирик спокойно ей отвечает. Мама продолжает кричать, шагает к нему и бьет его ладонью по щеке. Разворачивается на каблуках, идет в сторону автомобиля, садится на заднее сиденье и уезжает. Мирик несколько секунд стоит на месте и идет в нашу сторону.

– Что нам делать, что нам делать? – шепчу я Майе, которая все еще держит меня за рукав.

– Поддержать его, – уверенно говорит она и машет ему рукой: – Мирик! Привет!

– Зачем ты его зовешь? Что мы скажем? Ты же не любишь общаться!

– Ничего специально говорить и не надо. Поболтаем. Он добрый. Он заслужил.

– У тебя все добрые.

– Да. Ты тоже.

Я теряюсь. Только что она отворачивалась от меня, а теперь я добрая. Ну, то есть я могла бы быть доброй. Даже теперь как-то хочется быть доброй в глазах Майи. Тем более что и Мирик больше не кажется мне страшным и холодным.

– Вы как тут оказались? – Мирик дошел до нас. – Еще ведь уроки.

– Мы сбежали. – Майя выглядит довольной. Видно, что она действительно прогуливает первый раз.

– А. Я вот домой зашел. Кстати, Аделия, вот мой дом. Для твоего ролика как раз.

– Для нашего общего. Мы видели вас с мамой случайно. Мы не хотели. – Я стараюсь говорить миролюбиво. – Что-то случилось?

– Ничего особенного. – Мирик чуть завис. Наверное, думает, говорить или нет. – Мама разозлилась на то, что я вылил весь алкоголь в раковину. Что закономерно. Водитель мне написал, что она опять пьет, пришлось уйти с уроков.

– Ох. Это сложно, да, – спокойно отозвалась Майя. – Двенадцать шагов?

– Ага, она в программе, но не получается пока.

– Все получится, – уверенно сказала Майя. – Она сможет.

Двенадцать шагов, как я поняла, – это такая группа поддержки, где помогают справиться с зависимостью. Но она же такая красивая и важная женщина. И у нее есть водитель и квартира в таком районе. И деньги. И вокруг безопасно, с неба ничего не падает. И при этом пьет?

Ну и день. Мы сидим в кафе, потому что Мирик пригласил нас на чай с десертами. Почему-то он больше говорит с Майей, чем со мной. Наверное, потому что они уже давно знакомы и никто никому не рвал рюкзак и не кидал вещи в воду. Я улавливаю из разговора, что несколько лет назад папа Мирика неожиданно ушел из семьи, и мама сломалась. Про их развод писали газеты, она перестала выступать, потеряла заказы, опору под ногами и несколько лет не могла вернуться к прежней жизни. Теперь у нее ничего не осталось, вот она и опекает сына, возит его всюду на машине с водителем и чуть что защищает от всех бед. Мирик, как всегда, говорит спокойно.

– Тяжело тебе? – спрашивает Майя.

– Я вижу, что ей не становится лучше. Да и разъезжать с мамой на машине тоже немного странно, будто я маленький, но ей так спокойнее. Не знаю, как ей помочь.

– Может, ты и не должен знать? Она же взрослая. Может, тебе лучше заняться учебой?

– Мне скучно. Я в предыдущем городе когда учился, там директор пытался из меня сделать отличника. А у мамы тоже срыв был, я не очень-то думал про учебу. Школа на меня обиделась, написали мне плохие рекомендации, и я в такое место больше не пойду. В нашей школе вот мне ок. У нас никто не учится. Можно жить спокойно.

Удивительно! Оба такие умные – и рады, что учатся в школе со специальным уклоном. А еще оба согласны участвовать в моем фильме про дом. А Майя вроде меня не любила, а тут оказывается, я добрая и меня жалко. А утром мой папа сказал, что у него теперь шуры-муры с мамой маленькой девочки. Ну и денек!

Прощаюсь и мчу на вечерний школьный автобус. Мы договорились, что завтра начнем снимать и они помогут мне включить в затею остальных. Всю дорогу я вижу перед глазами, как Мирик получает пощечину и стоит молча. Снова и снова эта картина. И потом гольфы Майи, которые она носит после сестры. И большой кардиган, и бантики. А потом Анну, которая сидит на папиной кровати в своем платье и мягко смотрит на меня. Сегодня случилось что-то важное. Мне что-то доверили. И скоро я пойму, что с этим доверием делать.

8. Зайчонок

Эта учебная неделя была лучшей за все время. Хотя в лагере иногда было сложно. С папой я решила общаться аккуратно. Мы пару раз вместе завтракали в столовой, один раз он проведал меня в нашей комнате, поинтересовался, нужно ли мне что-то. Анну я особо не видела. А их вместе тем более. Мы о ней не говорили, как будто и не было ничего. Но я-то помнила, и между мной и папой если не стена теперь, как пишут в книгах, то как минимум небольшой заборчик. О который я каждый раз немного спотыкаюсь. Пора бы уже поговорить с папой про мой отъезд, но я все время откладываю.

А вот в нашей комнате атмосфера стала более расслабленной. Это прямо здорово, хотя и вышло немного неловко.

Когда в начале недели я вернулась домой после всех этих разговоров с папой, Майей и Мириком, меня распирало от чужих и своих эмоций. Я побродила по улице, по корпусу, хотела пойти к папе, но просто легла на свою кровать и расплакалась. Ну прямо так в голос, сочно. И проплакала, мне кажется, час.

Лили, Рая и даже Ирма носили мне стаканы с водой, по очереди гладили по спине. От их заботы я плакала еще сильнее. Потому что я чувствовала себя очень нужной. Как будто я опять ребенок и всем до меня есть дело.

– Малышка, ты как? Позвать папу? Хочешь еще пить? – ласково спрашивала Рая, а я мотала головой. Папу не надо, пить не хочу. Мне становилось легче.

– Все хорошо-о-о-о-о, я просто, просто хочу плакать.

– Тогда плачь, детка. Хочешь печенья? С чаем?

Вот в этот момент я начала смеяться. Немного булькая, потому что сквозь слезы. Я сказала, что если про что-то здесь и надо снимать фильм, то про печенье. С заголовком «Печенье судьбы». Или «От печенья не уйдешь», а еще «Здесь повсюду печенье». С водевильной музыкой, но в сложных сценах – пафосной, как заставка в вечерних новостях. Лили и Рая начали смеяться, а Ирма сказала, что тогда она сама может съесть печенье, раз все такие умные. Рая сделала чай, мы вчетвером сидели в коридоре за столом, разговаривали, шутили, ворчали, и я немного рассказала им про все.

– Есть такие дни, когда ничего как бы не укладывается в голове, – проговорила Ирма. – Но ты помни, что это ощущение не навсегда.

– Да, а потом, всегда есть дни, когда все понятно и все легко, – кивнула Лили.

Так непривычно было видеть их такими заботливыми. Но зато мне стало легче. Как будто я выплакала все и стала немного невесомой. В комнату вернулась добрая атмосфера. Но я все равно волновалась – из-за того, что скоро уезжать, а я ни с кем не поговорила про это. Как будто я их брошу. И папу, и соседок. И свой класс.

А в школе было просто очень интересно. Хотелось успеть как можно больше. Во-первых, я действительно смогла подтянуть некоторые оценки, чтобы показать маме, что я серьезно отношусь к нашему плану и на меня можно положиться. Во-вторых, мама сказала, что ее команда скоро будет в нашем городе и можно постепенно собираться. А у меня еще видео было не доснято и не смонтировано.

Сегодня мы наконец делаем интервью с кричащим Герой. Этот эпизод я жду больше всего. Уроки закончились, и мы выходим на улицу. У нас теперь огромная пестрая команда – Майя, Мирик, Гера, Ева, Леон и Антон. Скажи мне кто-то пару недель назад, что мы будем разговаривать после уроков или куда-то вместе ходить, – я бы не поверила. Еву мы пока не снимали, она много говорит, много суетится, и с ней ничего не понятно. Зато сняли Антона и пару его близких приятелей из класса. В ролике будет хорошо смотреться.

Гера ведет нас к себе, он очень доволен. Наверное, ему нравится быть героем фильма, быть в центре внимания. А я чувствую себя собакой-ищейкой – хочется скорее узнать, что ждет нас в конце этого пути, что там за добыча. Мирик, оказывается, хорошо знаком с семьей Геры, но он не стал мне ничего рассказывать, чтобы я сама увидела. По дороге я пытаюсь угадать, какой у Геры дом. Например, это может быть богатый дом с прислугой. Гера сидит в центре огромной гостиной у рояля и кричит: «Я тут главный, я главный». Или бедная комната в бараке, и там на сгнившем грязном полу – Гера с куском засохшего хлеба, который кричит в небо: «Почему я, за что?!» Впрочем, это лучше в мой водевиль про печенье. В нем Гера появляется на кондитерской кухне под музыку из вечерних новостей, снимает поварской колпак и громко объявляет: «Печенья больше нет, я все съел».

Но вот мы и дошли. Заходим в дом – вполне обычный. Нас встречает женщина невысокого роста в просторном зеленом платье в горошек, она на ходу пытается стянуть фартук через голову и вытирает об него руки.

– Привет! Заходите! Как я рада, как я рада, наконец-то друзья моего сына.

Она помогает нам развесить куртки и расставить обувь в небольшой прихожей.

– Здравствуйте, – невпопад на разные голоса говорим мы.

– Пойдемте в гостиную, в кухне вы не поместитесь. Георгий! Георгий! Неси стулья.

Мы этого не ожидали. Переглядываемся и потихоньку заходим в гостиную. Шли к Гере, а пришли к его семье. В гостиной на диване напротив телевизора сидят три симпатичные девочки и один мальчик. На вид всем меньше семи лет, а девочки как будто ровесницы. Гера гордо начинает нас знакомить с детьми и называть их имена. Дети смущенно улыбаются, мы никого, конечно, не запоминаем и тоже улыбаемся.

На огромном столе хлеб, сыр, колбаса, фрукты. Пахнет чаем с травами и апельсиновым кексом. Мама ставит на стол большую супницу. Я никогда не видела супницу вживую, только в детских книжках. Типа когда мама-зайчиха в чепчике несет своим зайчатам суп на сервированный морковкой стол. Кстати, примерно так и выглядит дом Геры – дом мамы-зайчихи. Очень уютный, хотя видно, что все не новое. Малыши в яркой симпатичной одежде. Люстра, скатерть. Я в таких домах давно не была. У нас с папой вообще никакого уюта не было в доме. В моей комнате еще куда ни шло, я постаралась. А остальная квартира была скорее похожа на дешевую гостиницу – порядок и скука.

Телефон стоит на маленьком штативе, запись включена. Мы едим, и мама рассказывает, что она живет в этой квартире с самого своего детства. Что в этом районе очень хороший воздух. Что рядом чудесный парк. Это интересно, но это вообще не про Геру, которого мы знаем. Впрочем, Гера здесь такой же, как в школе: раскачивается на стуле и пытается пальцами выудить картошку из супа.

– Что такое дом? – спрашиваю я.

– Думаю, что дом – это все пространство, которое ты можешь удерживать в своем внимании для того, чтобы заботиться об этом пространстве и о людях в нем.

Мама Геры сидит с прямой спиной, она кажется такой легкой и при этом умной и аккуратной. Она успевает уделять внимание каждому из нас.

– А вам хватает сил заботиться обо всех?

– Ну-у-у-у, это часто нелегко. Но я это выбрала.

– Гера, твой дом – это квартира? – поворачиваюсь к нему, а он уже сидит на полу и играет с малышом. Когда успел переместиться?

– Мой дом? Мой дом – это вот мама. И эта часть города. И малявочки. И это… И школа тоже, наверное. Мне там неплохо. Там меня не тюкают.

Мама Геры расплывается в улыбке и почему-то нервно теребит скатерть. Как будто она не ожидала такого ответа от сына. Хм, я бы никогда не сказала, что мой дом – это папа. И уж тем более мама. Первое, что я бы сказала, – что это моя личная комната и шанс завести кота. И уж тем более странно, что Гера радуется малышам. Гера! Он же кричит и говорит ерунду постоянно. Какие малыши?

– А что у вас будет за видео, зачем вы его снимаете? – вдруг спрашивает мама Геры. Удивительно, что она уже снялась и накормила нас, и только сейчас интересуется.

– Это творческий проект для городского фестиваля. Чтобы школа хорошо себя проявила. Чтобы ее не закрыли.

– Закрыли? Впервые слышу. – У нее поднимается одна бровь, и она внимательно смотрит на Геру: – Георгий, что там у вас?

– Хотят закрыть. Плохая школа, говорят. Мы хулиганы в ней, и надо нам в другую, чтобы мы были не хулиганы.

– Ничего не понимаю. Но я узнаю, ладно. А вам удачи с фильмом. Позовете на премьеру?

– Конечно! – Мы все киваем, и я убираю штатив в сумку.

Съемки закончились, и материал, мне кажется, вышел отличный. Таскаем теперь посуду на кухню; чувствую себя совсем как дома – так уютно у нас все получается здесь. В дорогу мама Геры заворачивает каждому из нас по куску апельсинового кекса.

– Спасибо! У вас такие чудесные малыши, – на прощание говорю я. – Гера был такой же?

– Не знаю. Но наверняка он был милый. Это же Георгий. Он всегда милый.

– Как так – не знаете?

– Мы с ним позже познакомились. – Она видит мою растерянность, подмигивает и улыбается.

Это, конечно, требует усилий – сложить кусочки информации и сообразить, в каких случаях мамы не сразу знакомятся со своими детьми. Пока я стою столбом в дверях и мешаю остальным выйти, Гера проносится мимо нас по пути из гостиной в кухню, с него сваливается тапочка, он спотыкается и громко ругается.

– Георгий, проводи ребят, – говорит ему мама. – И пожалуйста, то, что ты сейчас сказал, – это не подходит для такой обстановки.

– Так ведь тапок слетел, я чуть не умер тут, я же… ладно, я постараюсь.

Гера берет куртку и почти силой выпихивает нас из квартиры. Мы вразнобой прощаемся и благодарим и наконец вываливаемся на улицу. Меня в машине ждет папа. Мы должны подвезти Еву и Майю. Остальные поедут на машине Мирика. Вот это люкс! Даже не мама, а просто водитель.

Я отвожу Майю и Мирика немного в сторону и шепотом спрашиваю:

– Он что, не родной сын?

– Он… – начинает Мирик.

– Я? – О нет, этот крик в ухо! Гера стоит прямо за мной. Провалиться бы сквозь землю! – Я очень родной. Что это я – не родной?

– Гера, я просто это… не знала, прости.

– Мама меня усыновила. Я же из детского дома. И тоже, кстати, из другой страны. Но я уже почти не помню это, привык.

– Прости…

– А что «прости»? Круто же. Я так рад.

– А малыши?

– Давида мама родила еще без нас. Ника – моя родная сестра, а другие две из Никиного детского дома, из одной группы. Нику сложно было забрать, а я очень просил. И когда мама смогла получить разрешение, она и девчулек забрала. Подумала, что им лучше будет у нас. Ну, оно и понятно. Вот так вышло. А теперь наш папа девчулек любит больше всех.

– Папа?

– Папа. Мамин муж. Знаешь, что такое папа? Мужик такой, за детей отвечает. Вот, у нас есть такой. Сейчас с работы придет.

Тут я вспоминаю, что нас ждут папа и водить, и мы рассаживаемся по машинам. Ева все время, пока мы были в гостях, старалась молчать и, видимо, очень устала от этого. Поэтому в машине ее не остановить. Она говорит без умолку, рассказывает, какая вкусная была еда, как она рада, как она ждет фильм и свою собственную историю в нем. А я, если честно, жду, пока девочки выйдут из машины и я смогу побыть с папой.

– Пап, нам надо поговорить, – начинаю я сразу, как мы высадили Еву.

– Давай.

– Я думаю уехать.

– Мы же про это говорили, родная. Сейчас не лучший момент.

– Да нет. Я уеду одна, к маме. Она меня заберет через неделю-две. Я буду жить с ней, а ты тут займешься своими делами. Новой семьей, новой девочкой. – Вот последнее я явно зря говорю, но как тут удержаться. Папа едва заметно закатывает глаза и барабанит по рулю.

– Так, а ты с мамой говорила?

– Да, она согласна.

– А ты сама хочешь? Ты ведь знаешь, как это будет?

– А я не знаю. Просто ты тут тоже как-то занят. И тебе, наверное, хочется новую спокойную жизнь. Новые отношения. Без меня. И я о тебе не забочусь совсем в последнее время. И тебе еще приходится проблемы мои решать.

Папа молчит. Едем в тишине. Вдруг он останавливает машину возле какого-то симпатичного квартала с гирляндами и гуляющими людьми.

– Хочешь кофе?

– Я? Кофе? Я же ребенок.

– Ну когда-то же надо начинать.

Мы идем в кофейню. Папа заказывает себе кофе и клубный сэндвич, подает мне меню. Гуляет на последние, я знаю. У него не так много денег. Я выбираю салат и травяной чай. Потому что я сытая. И потому что не собираюсь портить себе кожу и настроение бутербродом и кофеином на ночь. Меня иногда поражает, насколько взрослые недальновидные.

– Деля, детка. Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. – Папу отвлекает официантка с кофе, он забирает кружку, делает глоток. – О чем я?

– Что я должна понять одну вещь. Как кофе, не горячо? А ты наешься сэндвичем? Ты ел днем?

– А, вот да. Деля. Одна вещь – ты не должна обо мне заботиться. С чего ты вообще взяла, что тебе надо меня опекать?

– Как это? Я же твоя дочь!

– Вот именно. Родитель тут я. Я большой мальчик, могу сам поесть, сам про свое настроение подумать. А у тебя переходный возраст, вообще-то. Займись этим. Что там у вас в этом возрасте?

– А у тебя плохое настроение? Это из-за нее, да?

– Делика, я серьезно.

– Я же вижу, тебе грустно.

– Так это нормально! Нормально, когда в такой ситуации грустно! Мне было страшно за тебя. И я злился, что не остался там. Ты же видишь, мужчин в лагерях почти нет, все остались там. А я уехал. Да, я злился. Потому что я и не мужчина, выходит.

– Ты – очень мужчина. – Папа точно мужчина, он ответственный. И добрый. Я считаю, это очень по-мужски.

– Это отдельная тема. Потом ты тут в школу как-то странно пошла. И работу было трудно искать. И документы. И за здоровье твое переживал. Все не складывалось. Но я взрослый. Может, я не очень мужчина, – он дернул щекой, – но я твой папа. Я должен решать эти вопросы, а ты должна учиться и думать о будущем.

– Но нет же будущего. Застряли тут.

– Нет будущего у тех, кого не спасли. А у тебя есть. И тебе надо начать уже жить.

Мешаю ложкой чай. Пахнет травой, прогулкой на природе. Тоской по детству. Ни пить, ни есть совершенно не хочется. Какая-то жуткая усталость. Но хорошо, что мы говорим. Хотя папу мне сложно понять.

– Может, тебе теперь не нужна моя забота просто потому, что у тебя теперь Анна? И ты без меня обойдешься?

– Давай это обсудим тоже. Ты хочешь что-то спросить?

– Нет. Мне она вообще не интересна. Это ваше дело. Сколько ей лет? Вы поженитесь? Я что, должна называть ее мамой, а девочку сестрой? А девочка почему такая странная, с ней что-то не так? Почему ты мне раньше не сказал? Вы будете жить вместе? Ты рад, что я уеду к маме?

– Нет, не рад. Нет, пока не поженимся. Можешь никого никак не называть, посмотрим, как пойдет. Анна очень хорошая, и дочка ее тоже. Они попали под обстрел, и Амира перестала говорить и замкнулась, ей нужна помощь. Она нормальный ребенок. Анна мне нравится. У нас что-то хорошее происходит, и я этому рад, сто лет такого не было. Но, Делика… это никак не мешает мне быть твоим папой.

Слово «нормальный» привлекает мое внимание. Как-то странно его использовать в такой ситуации. Ребенок замкнулся и не говорит, но он нормальный.

– Пап. Мы фильм снимаем.

– Отлично! В школе?

– Да, представляешь, мы всем классом. Про дом. Знаешь что? Они все так интересно живут. У всех все такое странное. Что значит «быть нормальным ребенком»? Я нормальный ребенок?

– Конечно нормальный. – Папа смеется и залпом допивает кофе. – Ты очень нормальная. У вас в классе все нормальные.

– Я беженка.

– Ты можешь сама решать, кто ты. Хочешь – будешь беженкой. Хочешь – школьницей в новой стране. Захочешь быть жертвой – будешь. Решишь быть частью интересного мира – сможешь. В тебе же много всего.

– Мне кажется, мне важно помнить, что я беженка. Что я потеряла дом. И свою прежнюю жизнь. Почему я должна забывать? Это же правда так.

– Значит, сейчас так. Значит, время для этого. Время помнить и думать. Потом будет время пускать корни. Ну что, поехали домой? То есть в лагерь, я хотел сказать. Спать пора.

Я еду и думаю, что лагерь вполне мог бы стать моим домом. Хотя бы наша комната. Ведь это пространство, которое я могу охватить своим вниманием, чтобы заботиться о нем и о людях в нем. Надо не забыть обсудить это с Раей. Но я подумаю про это завтра, потому что стало так спокойно и хорошо. И папа рядом. Он уверенно держит руль и тихо напевает какую-то песенку. Я мягко проваливаюсь в сиденье и, кажется, засыпаю. Прямо как в детстве. Когда знаешь, что можно заснуть в любом месте, в любом положении, и родители позаботятся обо всем остальном.

– Пап, я Розу нашла, – говорю тихо самое главное.

– Это отличная новость, расскажи мне потом обязательно в подробностях. – Папа перестает петь, делает небольшую паузу и шепотом выдыхает: – Спи, зайчонок.

Роза

Сегодня выходной! Ура! Бегу на скамейку с наушниками и телефоном. Пишу Розе, что готова к видеозвонку и жду. Телефон начинает звонить, я так волнуюсь, что у меня не слушаются пальцы. На экране видно Розу – невероятно прекрасную и родную. Я улыбаюсь во весь рот:

– Роза!

– Деля!

– Ты что, покрасилась? У тебя волосы на миллион!

– Да-а-а-а, вот недавно! Классно вышло? А ты-то, смотрю, не очень за волосами следишь.

– Да, у нас тут с этим беда. Но я скоро поеду к маме и попрошу ее помочь.

– Мне всё надо у тебя спросить, Деля! Всё! Где ты и с кем? И как у всех дела? Все ли живы? Папа и мама в порядке?

– Да. Все хорошо. – Я киваю. – А у тебя?

– Да. Но тетя Тома погибла, помнишь ее? – Роза замолкает, я тоже молчу.

– Это ужасно грустно. – Я привыкла говорить эту фразу, я ее много кому говорила.

– Но у нас все стало получше. Родители сняли квартирку, я выписалась из больницы и реабилитации. – Она выглядит легкой и бодрой, даже мечтательной, как будто и не было ничего. – Мы гуля-я-я-я-ем. Скоро будем путешествовать по ближайшим местам. Мне можно было не ходить в шко-о-о-о-лу. Ты ходишь в школу?

– Да, хожу. Роза, ты меня простишь? Я так рада, что ты в порядке, мне сказали, что все было плохо. Что взрыв был сильный. Ты простишь меня?

– Ты что? Ты-то тут при чем?

– Это же я тебя потащила.

Если бы не я – ничего бы не случилось тогда, весной. Уже нужно было уезжать, все было спланировано, мы собрали вещи. Нам разрешили взять по большому рюкзаку самого нужного. Я, помню, так возмущалась, что вся моя жизнь в рюкзак не влезет. Хотелось взять все, сложно было выбрать самое главное. Сейчас это кажется глупым капризом, потому что на деле я вообще ничего не смогла забрать. И оказалось, что можно привыкнуть и к этому.

Так вот. Мы собрались выезжать, я взяла кота Лосьона в переноску, а Роза взяла щенка без поводка на руки, потому что поводок не смогла найти. Щенку тогда было месяцев шесть, он был милый и глупый. Роза назвала его Спонжик. Для красивой благородной собаки это было бы ужасное имя. Но их щенок реально был Спонжиком. И вот мы собрались в доме Розы и готовы были выходить. Мы ждали папу, который обещал зайти попрощаться. Все волновались, получится ли добраться до автобуса, чтобы выехать из этой зоны. Ждать было невыносимо, и я почему-то решила отвести животных в туалет. Наверное, чтобы просто хоть что-то делать и не сидеть. Лосьону постелила бумагу на пол в ванной, а Спонжика предложила выгулять во дворе. Но щенок, который всегда был послушным, боязливым и привязанным к семье, как только мы вышли во двор, убежал. Мы стали его звать, соседка сказала, что видела, как он бежал в сторону центра. Тут над нами пролетел самолет, Роза присела и в ужасе закричала, что мы должны вернуться.

– А как же Спонжик? Он же погибнет! – крикнула я.

– Нет, нас потеряют. Нет, точно нет! Это опасно!

– Ничего не будет! Роза, это же твоя собака! Ты всю жизнь будешь думать, что бросила его. Пошли, мы успеем, у нас еще есть десять-пятнадцать минут.

– Нас будут ругать!

– Мы быстро. Он наверняка в парке. – Я схватила Розу за руку и потащила в сторону парка.

– Спо-о-он-жи-и-и-ик, Спо-о-онжик, – кричала Роза, и в этот момент гул самолета сделался невыносимым, он был внутри, в животе, везде.

– Роза, давай вернемся! Пошли!

И дальше белый с красным взрыв, и мы лежим. Нас быстро забрали какие-то люди, унесли в укрытие и потом увезли в госпиталь. Мне было страшно, что нас будут ругать родители, что они нас не найдут, что из-за нас все опоздают на автобус. Что Роза больше никогда не захочет со мной разговаривать. У меня болело все тело, какие-то люди кричали медицинские слова, я ничего не понимала.

Мое лечение закончилось в этом же госпитале – зашили ногу, проверили голову и спину, выписали антибиотики и обезболивающее и через неделю выписали. Сказали, что боль будет возвращаться из-за перемены погоды и сильных нагрузок. Что про серьезный спорт пока надо забыть. И что в целом мне чертовски повезло и все очень хорошо.

А Розу я потеряла. И отказывалась думать о самом ужасном. Хорошо, что вот она, передо мной, целая и невредимая.

– Аделия, ну чего ты загрустила?

– Задумалась, вспомнила тот день. Начала забывать уже, а сейчас накрыло.

– Да уж. Такое забудешь.

– Я так рада, что мы нашлись. Что ты шутила про киборга. Что ты не злишься и все хорошо.

– Я не шутила. Я киборг. – Роза начинает смеяться. – Смотри, я тебе покажу.

Внизу экрана появляется что-то розовое и медленно поднимается вверх. Роза отодвигает камеру, и я понимаю, что ее рука затянута в какую-то розовую пластиковую штуку.

– Что это?

– Протез! Миленький? Розовый, я специально попросила.

– Почему протез?

– Теперь это часть меня. Вместо руки. Ну, моя рука.

– Как вместо руки? – Меня накрывает ужасом. Слова Розы доходят медленно. Но не закрепляются. Как будто я отталкиваю их и не впускаю в себя.

– Так, Делика, только не плачь, пожалуйста. Кошмар какой… Не плачь, говорю, тут и так все вокруг плачут целыми днями, мне надоело.

– Не буду, дай мне минутку. Сейчас… Это все из-за меня. – Слезы невозможно остановить, их становится только больше.

– Да я все понять не могу, почему из-за тебя-то? Ты что, в том самолете кнопку нажимала? Или приказ отдавала? Или знала самое безопасное место, а мне не сказала?

Мы обе молчим. В ушах звенит, я не понимаю своих чувств. Вроде я рада. Но при этом надо мной как будто висит какое-то черное горе. Огромное. Не на мои четырнадцать лет. Нет, вообще, это ни на сколько лет. Не должно быть такого горя.

Но Роза жива. Вот сидит, улыбается. И не злится. И мы все выбрались оттуда. И может быть, я не виновата. Но все равно, как же так? Как же так?

– Роза, это… что там, как протез? Ты что-то можешь им делать?

– Могу. Уже всему научилась. Даже с телефона могу управлять.

– Покажи?

С тихим машинным звуком Роза загибает пять пальцев протеза в кулак, разгибает. Потом повторяет – сгибает пять пальцев, разгибает. Я завороженно слежу, никогда такого не видела. Тут Роза сгибает только четыре пальца и оставляет средний, который показывает мне в экран. Сама смотрит на меня серьезно и даже с вызовом. Но надолго ее не хватает, и мы начинаем тихонько хихикать.

– Да что такое?! Роза, ты же девочка, прекрати! – Узнаю возмущенный голос ее мамы. Мы хохочем в голос.

– Привет маме! – говорю сквозь смех.

– Хорошо, передам позже! Она уже ушла. Звала обедать, надо мне пойти.

– Это правая рука?

– Правая, угу.

Мы с Розой договариваемся созвониться еще. Я обещаю прислать фотку шрама на ноге, а она – фотку новой квартиры. Связь восстановлена. Самой страшной была неизвестность. Теперь нужно привыкнуть к тому, что случилось. С другой стороны, если она привыкла, то и я смогу. Смогу?

9. Достоинство

Я пытаюсь разлепить глаза и улыбаюсь, вспомнив, что день будет просто отличный. Скоро мы закончим съемки, начнем монтаж, и фильм будет готов. Надеюсь, это поможет школе и мы хорошо себя покажем. Но больше всего я хочу увидеть, как все получится. Встаю и начинаю собираться. В комнату внезапно заглядывает Анна – папина любовь. Она улыбается и что-то прячет за спиной.

– Деля, привет! – говорит она шепотом. – Выйдешь на минутку?

– Ага, иду. – Я надеваю толстовку на пижаму и босиком шлепаю в коридор.

– Я тебе принесла кое-что! У меня была зарплата. – Протягивает мне большой бумажный пакет.

– Зарплата?

– Ага. Мне разрешили полы мыть в корпусах! Моя первая работа здесь. – Анна говорит об этом гордо, и я решаю промолчать. – В общем, надеюсь, что я угадала. Это гостинец с комфортом. От девочки девочке.

– Спасибо! Будете чай? Я бы позавтракала. – Решаю вести себя так, будто я взрослая и самодостаточная.

– Да, давай. – Анна продолжает говорить шепотом. Это так мило. Наверное, она привыкла не будить детей в семейных корпусах. А у нас все говорят громко.

– А кем вы раньше работали? Ну, до всего этого?

– Я математик. – Она улыбается. – Я всю жизнь в университете провела, научные работы писала, статистикой занималась, преподавала.

– Ого! А здесь вам можно в университет? Или вы обратно хотите?

– А здесь так пока не получится, потому что академический мир не самый доступный. В университет так просто не устроишься. Пока буду убирать, потом, может быть, получится в магазин продавщицей устроиться, когда все документы сделаю. Но я уже рада, что есть работа.

– Понятно. – Анна вроде милая. Но и любить ее пока рано, поэтому специально пододвигаю ей засохшую пачку. – Будете печенье? Вот, угощайтесь.

– Спасибо! Давай! М-м-м! Очень вкусно. – Анна макает печенье в чай, половину роняет на себя и на стол, капает чаем на футболку.

– Берите еще, – говорю и понимаю, что мы можем поладить. По крайней мере, она не будет делать мне замечания за крошки и пятна.

– Аделия, посмотри покупки, хочу понять, как тебе.

Я открываю пакет и готова плакать. Это гостинец не просто с комфортом, а с человеческим достоинством. Если бы меня позвали делать доклад про достоинство, я бы взяла с собой этот пакет.

– Это все мне? Это же дорого!

– Это все тебе, и это мне не сложно.

– Спасибо!

– Скажи, если что-то надо будет еще. Мне ты можешь сказать. Я пойму.

– Э-э-э. Хорошо. – Непривычно слышать это от чужого человека. Но приятно.

– Все, пойду, спасибо за чай. Тебе надо, наверное, в школу собираться. А я вернусь к Амире.

Захожу в комнату и первым делом вываливаю содержимое пакета на кровать. Несколько упаковок отличных прокладок, которых я не видела уже очень давно. Гигиеническая помада. Хороший шампунь и бальзам, косметика для ухода за лицом для подростков, маникюрный набор, гель для душа с фруктовым ароматом, очень приятные короткие носочки под кроссовки и флакончик с туалетной водой. Марки незнакомые, но видно, что все нормального качества. Точно лучше, чем то, что выдают нам из гуманитарки. И это все только мое! Хочется скорее попробовать. В детстве я радовалась новым тетрадкам и ручкам и быстрее хотела начать ими пользоваться. А теперь, судя по всему, радуюсь хорошему шампуню и хочу быстрее помыть им голову.

Бегу собираться. Сегодня в школьном автобусе мы должны обсудить с Евой ее историю.

На остановке звонит мама. Какое-то насыщенное утро!

– Аделия, – медленно говорит мама низким голосом. – Аделия, птенчик, все готово. Скоро мы сможем забрать тебя. Мои ребята будут у вас на выходных.

– Ура! Наконец-то! Мы как раз должны доснять фильм и смонтировать. Нам обязательно надо успеть!

– Какой фильм?

– В школе мы делаем проект, я тебе писала.

– Аделия, не глупи, ну какой фильм? Это сейчас не важно! Собирай как следует вещи, доделывай дела в школе. Папе твоему позвоню, он подготовит документы и разрешение. Вы поедете с ребятами на машине, потом поездом. У меня опытная команда, они всё знают.

– Мам?

– И не наделай глупостей! Просто сделай все нормально. Мы вложили в это деньги и время. Все должно пройти гладко.

– Хорошо. Я сделаю.

Подъезжает автобус, Ева зайдет позже, и у меня есть время подумать. Все тянулось так медленно, а теперь начинает ускоряться: съемки фильма, много общения, новые люди, конфликты, папины отношения, переезд. Нужно снова собирать вещи, снова выбирать то, что влезет в рюкзак. Я снова не знаю, как делать этот выбор. Мне нужны все мои вещи. Хотя они не то чтобы какие-то суперценные. С другой стороны, в школе стало интереснее, я привыкла. К тому же у меня появился новый шампунь и новый крем. Опять все бросить? А потом снова искать? Смогу ли я попросить это у мамы? И смогу ли я вписаться в ее жизнь? Чтобы ей не было за меня неловко, чтобы она не хотела меня поправлять раз в минуту?

– И я думаю, что это отлично работает для домашнего спектакля. Так мы и придумали эту мизансцену, и получилось неплохо.

Ева улыбается и жестикулирует.

– Прости, что? Я пропустила.

– Ну, домашний спектакль. Я же тебе рассказываю, ты слушаешь?

Я настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как Ева зашла в автобус, подсела ко мне и начала рассказывать о доме. За время съемок я привыкла к тому, что она много говорит. В ее историях много интересных деталей, она использует какие-то необычные и редкие слова и очень много знает. На съемках она помогала героям формулировать мысли и задавала правильные вопросы, чтобы «раскачать» историю. Надо мне переключиться обратно на мысли о фильме.

– Ева, почему ты в этой школе? Ты же умная, могла бы уже диссертацию писать. – Выходим из автобуса и идем в класс.

– Я невнимательная. И не могу читать.

– Что? Ты же столько всего знаешь! Наверняка ты много читаешь.

– Не-е-е, я просто слушаю радио, подкасты, смотрю видео, запоминаю все на уроках. Я даже домашку не делаю – не получается.

– Почему?

– У меня гиперактивность, мне еще в первом классе сказали. Ты можешь, например, долго сидеть, а я вообще не могу, у меня в голове много пиу-пау-бум. Я все время делаю что-то неправильно. В другой школе меня часто наказывали, а потом выгнали. У Геры вот что-то похожее, наверное.

– Я не знала про такое. Это сложно? Ты же можешь это контролировать?

– Не могу.

– М-дэ-э-э. Звучит не очень. Я сегодня тебя на съемках и про это спрошу тогда! У нас остались только ты и Леон, представляешь? И начнем монтировать. Я уже все придумала, будем обсуждать.

– Скорее бы уроки прошли! Я вам такое покажу!

Мы садимся за парты. Я теперь стараюсь сидеть поближе к Майе, она мне улыбается, но в школе мы почти не разговариваем. Опять вспомнились мамины слова, что не надо заниматься глупостями. Но гоню эти мысли подальше.

После уроков мы всем классом сидим в кабинете и обсуждаем оставшиеся съемки и план монтажа. Входит Роман и смотрит на нас огромными глазами.

– Вы почему еще в школе? Что вы затеваете?

– Мы?

– Да. Что я пропустил? Что случилось?

– Ничего, Роман. Нам что, поговорить нельзя?

– С каких пор вы просто говорите? – Учитель явно встревожен.

– Мы вообще-то нормальные люди! – кричит Гера. – Мы можем и поговорить спокойно. Просто спокойно поговорить.

– Не похоже на то. – Роман косится на Геру. – Как минимум твои родители, Георгий, а еще мама Мирика, родители Антона и Евы сейчас у директора. Что вы натворили? Говорите, а то меня сейчас вызовут, а я ничего не знаю.

– Мы ничего плохого не делаем! Только фильм, – гордо говорит Антон.

– Какой фильм? Зачем фильм? Что-то незаконное? Мало нам было тут социального работника и проверок.

– У нас в классе все очень хорошие, вы что, – тоненько говорит Ева. – Это фильм для конкурса.

– Да, для конкурса, – говорю я. – Вы же нам сами сказали. Творческий проект. Чтобы школа хорошо выглядела.

Роман театрально вздыхает и идет через весь кабинет за учительский стол. Мы не сводим с него глаз. Он садится, снимает очки, протирает, надевает. Наклоняется к ящику, достает упаковку фломастеров. Потом убирает обратно. Раскладывает на столе ручки и поправляет стопку тетрадей. Мы молчим и смотрим на него, все шестнадцать человек.

– Что за фильм?

– Про дом. Там мы придумали, что…

– Кто сказал снимать?

– Вы. И Капитан.

– Вроде вы другую тему делали. – Роман говорит сухо, сам на себя не похож.

– Но вы же сказали, что тот фильм не подойдет, мы начали другой. – Я отвечаю за всех, а остальные как цыплята поворачивают голову то на меня, то на Романа.

– Кому вы об этом сказали? Где концепция? Где заявка?

– Какая заявка? Мы ничего не писали, у нас все в голове.

– Аделия, так дела не делаются. Была концепция. Мы подавали заявку, вы не сделали фильм, мы отменили заявку. Вас никто не ждет на конкурсе.

– Но…

– Что «но»? Сейчас уже слишком поздно. Крайний срок подачи был неделю назад, это городское мероприятие, там есть правила.

– А как же школа? Это же было важно?

– Никак. Капитан сказал, что это уже ни на что не влияет. Так что заканчивайте, что вы там делаете. Надеюсь, дальше идеи у вас дело не пошло. И скажите мне, что вы натворили и почему у нас в школе родители?

У меня земля уходит из-под ног. Почему снова что-то не так? Ведь у нас начало получаться. Почему Роман так с нами разговаривает? Что теперь делать? Что с фильмом? Неужели я слишком серьезно отнеслась к этой идее? И мама права: все это глупости.

– То есть мы можем ничего не делать? – спрашивает Гера.

– Да. Свобода полная. Просто придите завтра на уроки. И послезавтра. Не так уж много мы от вас ждем. Не делайте глупостей, не попадайте в полицию, не прогуливайте, не встревайте в конфликты. И идите уже домой, уроки закончились.

Мы берем сумки и рюкзаки и вяло идем к выходу. Антон по дороге пинает стул, Гера – парту. Кто-то переговаривается, кто-то недовольно мычит. Я молчу. Ищу глазами Мирика. Он что-то увлеченно пишет в своем телефоне. Оборачиваюсь. Роман подпирает подбородок руками, тяжело вздыхает и ложится лбом на стол. Мы вроде так старались, а все равно стали проблемой для Романа и для школы. Я что, всегда проблема? Для всех?

На улице все постепенно расходятся. Из школы выходят четыре родителя нашего класса. Лица у них серьезные. Они о чем-то тихо переговариваются и прощаются. Мирик пытается что-то нам сказать, но мама подхватывает его под локоть и ведет к машине. Я остаюсь с Евой.

– А как же мое интервью? Ведь моя очередь? Я прибрала комнату и приготовила фотоальбом!

– Ева, прости. Бред какой-то. Роман мог бы сказать нам раньше. – Я ворчу. И тут думаю, что логичный Мирик заметил бы: «Роман нам ничего не должен».

– Что теперь будет с нашим фильмом?

– Ничего. На этом все.

– Мы же можем просто сделать. Ну пусть не на конкурс, просто. Вы придете ко мне, снимете.

– Я не смогу, я уезжаю.

– Когда вернешься?

– Я уезжаю совсем. Я не вернусь. Это к лучшему, наверное, я что-то здесь не вписываюсь, если честно. Я тут всегда буду чужая.

В автобусе мы едем молча. Еве тоскливо, она упирается лбом в стекло и смотрит вниз. Ее глаза набухают от слез, но у меня нет сил ее жалеть. Мне нужно подумать про себя. Спланировать, как собрать вещи, как поговорить с папой. Он должен решить все с документами. И надо как-то правильно с ним попрощаться, убедить его приехать к нам. Ужасно грустно будет жить вдали от папы. Но зато я смогу немного выдохнуть. И там не будет никаких вот этих: «делайте проект, не делайте проект». И жить в квартире – не то же самое, что в лагере. Никто даже не будет знать про мое прошлое. Переехала и переехала.

Иду по лагерю и смотрю по сторонам. Не такое уж и страшное место. Вот здесь сначала цвела яблоня, а потом мы ели яблоки. Там мы каждый день сидим на скамейках и читаем новости. Тут у корпусов играют дети. Они умудряются носиться, смеяться, крепко обниматься и радостно визжать даже в таком месте и несмотря на то, что с ними было. Как будто вся их жизнь происходит только в эту минуту. Я так уже не умею. Прямо сейчас очень хочется отключиться от переживаний за прошлое и будущее, но не выходит. Решаю сегодня ничего не делать. Загляну к папе, расскажу про мамин план и залезу под одеяло.

10. Монтаж

Собираюсь в школу, с утра нет сил. Картинки вчерашних событий не идут из головы. А правда, почему в школе были родители? И мама Мирика? Мы вроде не нарушали ничего. Или нет? Надеюсь, меня не отправят ни в полицию, ни к педагогу. Бр-р-р, аж передергивает. Надо скорее уезжать, спасаться. И почему Роман был такой нервный?

Прошу папу отвезти меня в школу – не хочу встречать Еву в автобусе. По дороге мы обсуждаем сборы. Папа грустно желает мне самого лучшего. И чего он грустит, ведь без меня ему будет гораздо легче.

В школе уже все знают, что я ухожу, – папа попросил подготовить мое личное дело и выставить отметки. На каждом уроке учителя спрашивают, куда я еду. Одноклассники молчат, все заняты своими делами, атмосфера тухлая. Гера пару раз пытался меня поддеть шутками, но быстро сдулся. Ева не пришла, Майя улыбается мне, но, как обычно, ничего особо не говорит. Мирик читает комикс и всех игнорит.

Роман зашел перед уроками и попросил прощения за то, что «не смог вчера подобрать правильные слова». Сказал, ему жаль, что с проектом так вышло. Наверное, за это мы его и ценим – он с нами разговаривает.

Я ухожу с третьего урока, пойду опять по магазинам. Нет уже смысла быть в школе, быть в городе, быть где-то. Как будто включился обратный отсчет.

Гуляю вдоль витрин торгового центра, где продается все для дома – всякая посуда, ковры и цветы. Разглядываю и мысленно примеряюсь, что из этого в параллельной реальности я бы купила домой. Как бы я это расставила, как бы сочетала по цветам между собой. Хочется уюта, нестерпимо хочется. В детстве я так смотрела на витрины со сладостями. Хотелось всего, а можно было что-то одно.

Вдруг на плечо ложится рука, оборачиваюсь – это мама Майи.

– Аделия! Привет! Ты не в школе?

– Я? Это… да, мне нужно было отойти.

– А я так тебе рада! У тебя все нормально? Хорошо, что вы начали снимать фильм. Мне сначала было очень тяжело про это думать и говорить, я как бы сама-то была против вашего фильма. Но знаешь, нам как будто стало легче. И еще я так рада, что у Майи впервые появилась подруга. Она прямо расцвела, очень изменилась. Говорит, ты с ней общаешься.

– Майя очень классная.

– И она смелее стала. Ей легче. Она жила только сестрой, а сейчас начала про себя думать. Если честно, я и сама впервые за многие месяцы о себе вспомнила. – Мама Майи вдруг подходит и осторожно обнимает меня. Стесняется, но все равно не может сдержаться.

– Что вы, спасибо! – Мне как-то неловко.

– Тебе спасибо. Ты очень добрая. Смогла вот вдохновить ребят. Видишь, как много ты сделала для них. Не бросай это. Вы вместе все будете очень сильные. Вместе всегда проще, чем по одному.

– Не знаю, мы что-то с фильмом все не так сделали, его не покажут. А мы его для школы снимали, на конкурс.

– Ну пусть не покажут. Вы его, главное, сделайте. И нам покажите.

– Мы хотели школе помочь.

– А, кстати! Мы же ходили вчера к директору вашему. Он сказал, что родители никогда ему не помогали, и он их никогда не приглашал. А мы будем помогать. Мама вашего Мирика сказала, что использует все связи и ресурсы. Ну и мы тоже не бесполезные. Так что у школы все будет хорошо и без ваших проектов и отметок. Вообще, странно, что это все на ваши плечи легло. Очень странно.

А действительно странно. Почему проверка в школе так прошла, почему план так придуман, что все зависело от нашего поведения и какого-то проекта? Неужели Капитан настолько не доверял другим взрослым, что решил все повесить на нас? Почему мы вообще не доверяем? Капитан, Мирик, Майя, я – мы все как будто не умели доверять друг другу. Не умели просить. Это интересная мысль, надо рассказать об этом Рае. Хотя я уже, скорее всего, и не успею.

Тепло прощаюсь с мамой Майи. Так и не хватило духу сказать ей, что уезжаю. На вечер план – подготовить рюкзак в дорогу. Оставить по сувениру моему отряду невезучих и увидеться с папой. На этом все, начинается новая глава. И я это заслужила.

В пятницу пришлось поехать в школу за оставшимися документами и оценками. Последний учебный день. У всех впереди выходные, а меня поздно вечером ждет дорога: сначала на автомобиле, а потом на поезде. В классе опять уныло. И опять нет Евы, уже несколько дней.

– Майя, а где Ева, не знаешь?

– Думаю, опять досталось ей дома, и она отсиживается.

– То есть как это? За что?

– Не знаю. Но так бывает. У нее очень строгие родители, ты не знала? Ее часто наказывают. Она на пару дней пропадает после этого, родители потом пишут объяснительную, и все.

Неожиданно! Ева всегда такая беззаботная, вечно болтает, занята чем-то. Я вспомнила, как мы ехали в школьном автобусе после отмены съемок, как Ева чуть не плакала. И как потом я избегала встречи с ней, чтобы не забивать себе голову. Может, навестить ее сейчас?

– Мирик! Ты знаешь про Еву? Ее наказывают?

– Да. У нее часто неприятности, особенно раньше были.

– Откуда ты про всех знаешь?

– Мама знает их семью. У них там в семье проблемы, а Ева училась не очень, ее из прежней школы выгнали, родителей вечно вызывали. Родители постоянно говорят, что она портит им жизнь, что она никудышная, а папа даже бьет иногда.

Вспоминаю мою маму. Эта часть про никудышность мне очень знакома.

– Поехали к ней? Адрес мы знаем. Может, мама твоя нас довезет? Мой папа на работе.

Мы берем Майю и едем. Мама Марика довозит нас и обещает забрать после. Интересная у нее жизнь, все катается, катается. Но без нее мы бы добирались сто лет, так что спасибо ей. Ева явно нас не ждала. Дома она одна: родители на работе, брат в школе. У Евы на руках синяки – папа отхлестал ее джинсами. Я в ужасе закрываю глаза и затыкаю уши руками. Чудовищно!

– Я готовилась к съемкам, прибралась… А вы не пришли… А папа стал шутить, сказал, что он же говорил, что никто не придет, я начала кричать… Так разозлилась на него. И на вас. Ну и папа тоже взбесился.

– Ева, я… я вообще не знала. И не подумала. А может, мы сейчас снимем? – Обвожу всех взглядом. – Телефон есть. Микрофончик тоже – он всегда в кармашке. Снимем без штатива. Давайте?

– Да! Я вообще все-все приготовила!

– А тебе не попадет еще больше?

– Не. Зато они увидят, что я правду говорила.

Ева улыбается, у нее даже осанка меняется, как будто высвобождается пружина, – она энергичная и жизнерадостная. Она тащит нам чай в огромных желтых кружках, несет хлеб и варенье с нежным запахом. И никакого печенья. Уважаю. Мы снимаем Евин сюжет. У нее есть фотографии из детства – все улыбаются, семья в парке, семья на пикнике, день рождения дома.

– У нас все было хорошо, пока я не пошла в школу. Вот там я не смогла по правилам все делать, родителей часто вызывали, и в какой-то момент отец взбесился. А потом стал меня за все наказывать, говорит, по-другому меня не воспитать. Я реально все время создаю родителям проблемы.

– И я тоже. У меня у папы из-за меня все время проблемы. Даже уехать из страны нормально не смогла, – говорю я.

– И я, – говорит Майя.

– А ты-то уж куда?

– Ну, я не могу быть как все. В школу эту пришлось пойти, маму разочаровала. – Майя поднимает голову на нас. – Но кстати, мне в итоге нормально в этой школе. Вот фильм делаем, интересно.

– Мирик, а ты что молчишь? – Ева щелкает перед его носом пальцами, как будто будит.

– А… у моей мамы нет из-за меня проблем. У нас все ок.

На камеру Ева говорит, что дом для нее – это младший брат, детские счастливые воспоминания, ее папка с рисунками. И качели во дворе, где она подолгу качается одна после ссор с родителями.

– Остался Леон, – говорю я, пока отклеиваю телефон, который мы скотчем примотали к торшеру.

– Аделия, ты же уезжаешь? Сегодня вроде?

– Значит, вы снимете, а я смонтирую. Можно же что-то придумать.

В дверях мы сталкиваемся с папой Евы. Ева гордо представляет нас. Папа вежливо здоровается и предлагает заходить почаще. Ну что ж, надеюсь, Еве не достанется за наш визит. А нам пусть не достанется в школе. Что-то мы часто стали прогуливать. Всю обратную дорогу я думаю о том, почему мы источник проблем для родителей. Даже Майя – которая не попадает ни в какие переделки и хорошо учится. Но мы же такие, какие есть. Мы не можем быть другими. Я не могу заставить себя перестать бояться самолетов. Или усилием воли перестать чувствовать свои чувства. Или забыть про свое прошлое и весь кошмар, который со мной случился прошлой весной. Или про Розу. Не могу забыть про нее. Что же делать?

Кстати, мама Мирика оказалась сносной женщиной. Забрала нас, завезла меня в лагерь. Спросила, как у меня дела, пожелала хорошей дороги и спросила, нужна ли помощь. Даже удивительно. Я дошла до комнаты и села на кровать. Провела руками по покрывалу. Посмотрела на пакет с косметикой. На пижаму странного цвета. На пачку печенья в куче хлама у Ирмы. Вспомнила моих одноклассников. Ева качается одна на качелях, Мирик выливает мамин алкоголь. Майя делает музей из вещей сестры, Гера учится жить по новым правилам, где его «не тюкают». Антону трудно учиться, он неповоротливый, у него одышка, но он всегда борется за честность и справедливость. Леон… а про Леона-то мы не сняли. Я беру телефон и набираю мамин номер.

– Мам?

– Птичка, привет. Готова?

– Мам, можно я сейчас не поеду? Я должна остаться. Я хочу остаться.

– Ты что?! Деля, не дури, ребята едут за тобой, им пришлось сделать крюк.

– Мама, я приеду потом, я папу попрошу. Мы что-то придумаем. Нам нужно снять фильм, мне нужно учиться, я уже втянулась, к языку привыкла.

– Аделия! Ты меня подводишь.

– Мам, мы подружились. У них, знаешь, так все интересно. У нас странная школа, там всем сложно. И Майя никогда ни с кем не дружила, а теперь дружит со мной. А Мирик не умеет разговаривать с людьми. А Леона мы не успели спросить про дом.

– И что теперь? Ну, не успели. Ну, странные у тебя одноклассники. Ты хочешь их спасать?

– Нет, я хочу с ними быть.

Мама злится. Говорит, что позвонит папе и все обсудит. Наверное, я больше никогда не смогу попросить ее забрать меня. Но может быть, когда-нибудь я смогу поговорить с ней об этом.

Зато у нас будет фильм! И я хочу дружить с Майей. Не знаю, что из этого получится. Ну и конечно, я опять создала проблемы моим родителям. Но я не могу больше про это думать. Хочу обычной жизни. Самой обычной, банальной. Когда идешь с друзьями по улице, ешь десерты и болтаешь. И солнце светит сквозь тебя, и ты думаешь только о том, какая классная ты и какие классные у тебя друзья. И не надо быть правильной, умной и талантливой. Не надо стыдиться и чувствовать вину за все на свете. Искать награды и признание. Хочу узнать себя – какая я теперь. Потому что прошлой меня больше нет. А новую себя я пока не поняла.

Втыкаю телефон в розетку и сажусь поудобнее на кровати. Сегодня я начинаю монтаж! Скоро будет готова наша история про дом.

Роза

В выходные коротко созвонились с Розой. Я рассказала про фильм и изменение планов. Она прислала видео, как учится играть на фортепиано одной рукой. Говорит, что будет клавишницей в группе своих новых приятелей. Они чуть постарше, но Роза влилась в их компанию, и у нее есть классные музыкальные идеи. Весной Роза пойдет в школу как бы на второй год. Посмеялась, когда я назвала ее малолеткой – я-то школу окончу раньше.

В этот раз получилось немного поговорить и с мамой Розы. Оказывается, я очень по ней соскучилась. Она говорила мне разные приятные вещи, спрашивала про наше здоровье – мое и родителей. Передавала всем привет и приглашала обязательно их навестить. Ужасно захотелось окунуться в классную атмосферу их семьи.

С Розой мы и без созвонов теперь постоянно переписываемся, отправляем друг другу мемчики и делимся всем-всем-всем. И наконец-то обсуждаем одежду. Мой «гуманитарный» гардероб очень развеселил Розу, но она придумала мне несколько классных луков.

11. Все получилось

Прошло две недели с моего несостоявшегося отъезда. Мама пока не может со мной созвониться и обсудить все, у нее «завал на проекте». А папа прямо повеселел, когда я сказала, что никуда не еду. Нам стало легче общаться. Анна как будто особо не пыталась дружить, но и не избегала меня. Мы даже пару раз ели вчетвером в столовой – с ней и Амирой. Но большую часть времени я занималась школьными делами.

Ева еще раз позвала нас с Майей в гости. Я приходила время от времени посидеть на крыше контейнера в порту. Чаще сидела одна, иногда приходил Мирик. Мы досняли историю Леона – и это был неожиданный поворот, но об этом позже. Обсуждали идеи для монтажа. Оказалось, у всех свои мысли и интерпретации, и порой очень неплохие. Торопиться было уже ни к чему, так что процесс оказался важнее, чем результат. Я вообще научилась плыть по течению.

Но впереди у меня два культурных испытания. Первое – показ нашего фильма в школе. Волнительно. Но конечно, мы всем классом предвкушаем и ждем. Второе – «праздничный концерт» в лагере для беженцев. Нет ничего унылее, чем эти речи чиновников, их обмен благодарственными грамотами и выступление детей с песнями и танцами. Клякса уже пару раз устраивала нам такие концерты. Обязательно звала репортера и важных гостей, чтобы все увидели, какая она молодец. Быть там надо всем.

– Не хочу ужасно на этот концерт, – говорю Рае за чаем.

– Да уж, что-то она совсем стала сумасбродная. Я чуть не послала ее, когда услышала.

– Ого! Никогда бы не подумала… А как Клякса получила эту должность? Она же ужасная!

– Тут такое дело: иногда ответственная работа достается не тем, кто хороший, а тем, кто умеет вырвать из рук то, что хочет. Наверняка в школе у вас тоже есть такие ребята. Слушай, а как ваш фильм? Все получилось?

– Да-а-а-а-а! Остались последние детальки. Получился фильм про дом. Кстати, а что для вас дом?

– Ох, детка. Боюсь, я в таком возрасте, что у меня никогда уже не будет настоящего дома. – Рая отводит глаза.

– Но у вас же был свой дом?

– О да! Я всегда мечтала о своей большой красивой квартире. Всю жизнь работала, копила, купила квартиру, потом делала там ремонт и обставляла. Я не жила – я работала на квартиру для меня и моих детей. А теперь этой квартиры нет. Нет нашего дома. И все надо начинать заново. И иногда я думаю, что зря потратила свою жизнь на это. – Рая вздыхает и трет лоб и виски.

– Как зря? Квартира же нужна!

– Ну конечно нужна. Но кроме стен важны еще люди, отношения, связи какие-то. Я могла ездить в путешествия, получать впечатления, учиться новому. А я не мечтала и не влюблялась. Всю жизнь создавала четыре стены, которых в результате больше нет. И жизнь прошла.

Мы обе молчим. Невозможно подобрать слова для Раи. И чтобы не говорить про нее, я говорю про себя.

– Я тоже думала, что все разрушено. И еще что больше нельзя радоваться жизни, раз у меня забрали все ценное. Я даже в какой-то момент решила, что вообще не буду ничему радоваться.

– Ох, детка. – Теперь, кажется, Рая не знает, что сказать. – Зря, наверное, мы об этом стали говорить.

– Но вот сейчас я думаю, что я могу радоваться. И что начать надо прямо сегодня.

– О да! Это очень мудро. В конце концов, мы живы. У нас и лагерь неплохой, на природе, в зданиях, не в палатках. И хорошая компания. – Рая подмигивает, пытается меня подбодрить. – Все для жизни нам выдали, жаловаться не на что. Ну и мы же правда пытаемся начать новую жизнь. И теперь мы как будто больше про нее знаем. Что-то даже к лучшему.

– Еще бы не Клякса. – возвращаюсь к тому, с чего начали.

– Да уж. Вот бы от нее избавиться и найти нам другого директора. – Глаза у Раи вдруг заблестели то ли от злости, то ли от азарта. Никогда ее такой не видела.

– Может, поймаем ее на воровстве? – осторожно предлагаю я.

– Вряд ли она ворует. Думаю, ей интереснее власть, возможность выслужиться, заработать очки. Но наверняка и с этим можно что-то сделать.

Мы с Раей уже позабыли о своих горестях и обсуждаем наш план. Кажется, завтра будет непростой концерт.

Сейчас вечер, я сижу с телефоном, доделываю монтаж. Фильм почти готов.

Начинается он с сюжета про Майю. Майя супернеуклюже едет на скейте мимо расписанных стен на окраине города. Это граффити ее сестры. Майя говорит: «Что такое дом? Это место? Это люди? Может ли частью дома быть улица?» Дальше появляются Антон и другие герои. Кто-то сидит дома, кто-то идет домой. Потом эпизод с мамой Геры: она говорит про заботу о пространстве и людях в нем, а Гера играет с малышами. Потом контраст: Мирик, который сидит на крыше и говорит, что дом – это кровать и шкаф, но он в доме несчастлив. Потом Ева говорит, что дома важны отношения и доверие, принятие и тепло. Ева грустно сидит с фотоальбомом у себя в комнате. Затем – заикающийся немногословный Леон. Мы весь фильм построили на контрасте – от мягкого и нежного к яркому и строгому.

«Дом можно долго создавать. И потом быстро потерять. Но твой дом внутри тебя. Ты идешь, и он идет. И весь секрет в том, чтобы создавать дом в любом месте, где бы ты ни оказался. Доставать его из себя. Никто вместо тебя не сможет создать твой дом», – так я говорю ближе к концу. Затем несколько крупных планов – родители, которые украшают свои дома игрушками, картинками, подсвечниками, рамками с семейными фото.

Последний кадр – самый любимый и выстраданный. Мы все идем по улице на фоне золотого с розовым заката. Съемка немного замедленная, звучит нежная музыка, и мы проходим как бы сквозь экран. Снимать эту сцену было сложно – попробуй убедить пятнадцать человек сделать что-то в одном кадре и потом снять это на телефон против света. Я хотела, чтобы мы выглядели легкими и счастливыми, но так не вышло. Все идут по-разному: кто-то хохочет, кто-то устал, кто-то стесняется и кажется равнодушным. Мы выглядели по-разному, но вместе прошли сквозь кадр. В самом конце Гера неожиданно приседает перед камерой и светит в нее фонариком. Получилось классно – кадр уходит в белое пятно, а на фоне шумим мы – кто-то смеется, кто-то возмущается, кто-то говорит «я это заново снимать не буду», кто-то благодарит. И эти звуки мы оставили. Это мы, как мы есть.

У фильма не было ни концепции, ни сценария или плана, ни описания. Мы собрали его из настоящих разговоров. Мы все смогли поговорить друг с другом. Как бы мы это сделали иначе? А потом сможем поговорить с родителями и учителями. Я очень довольна результатом.

Утро началось с самого долгожданного события последних месяцев – папа отвез меня в салон. Мне сделали стрижку и окрашивание, намазали волосы бальзамами, и через каких-то пять часов я была неотразима. Первым делом отправила селфи Розе, она была в восторге. Ну что, теперь я готова к концерту Кляксы.

В лагере сегодня тоже «день красоты» – прибрано все до последней веточки на тротуаре. Клякса ведет гостей и репортера с камерой по дорожкам. Гордо показывает скамейки, склад, корпуса. Объясняет своим громким высоким голосом, что у нас отличный интернет (я бы поспорила), хорошее питание, все получают все самое необходимое, всем делают медосмотр и помогают оформлять бумаги (это вроде правда). Клякса выглядит более хрупкой и элегантной, чем обычно. Нет этой важной походки бойца, а речь такая культурная, будто она библиотекарь или ведущая прогноза погоды.

Концерт начинается через двадцать минут. Уже собираются те, кто будет выступать с песнями и танцами. Все будет в большом зале на триста человек, который обычно заперт, пользоваться им в другие дни не дают. Там есть колонки и микрофоны, хорошие стулья, экран для кино. Все это Клякса тоже гордо показывает гостям.

Мы с Раей готовы приступить к осуществлению нашего секретного плана. Для начала нужны ключи от склада. Мы хотели тайком их вытащить из сумки Кляксы, пока она ведет экскурсию. То Рая с ней случайно столкнется, то я прошу детей ее отвлечь, а сама неловко пытаюсь залезть в сумку. Но все тщетно.

Начинается концерт. Зал почти полный: все-таки даже такое унылое событие – хоть какое-то развлечение. Самая скучная всегда первая часть. На сцене стоит Клякса и три чиновника. Один из них то ли мэр, то ли кто-то за него. У всех в руках грамоты и благодарственные письма. Сейчас они минут пятнадцать будут ими обмениваться и говорить скучные слова. Оператор, конечно, все тщательно снимает. Такой театр – весь сюжет известен заранее. Сумка Кляксы лежит на стуле в первом ряду. Рая толкает меня локтем в бок – тоже это заметила. Но что делать – непонятно.

– Мы видим, с какой ответственностью, каким теплом и заботой вы подошли к своей непростой работе. Все сделано с тщательностью и вниманием к деталям. В эти непростые времена… – это говорит самый главный из гостей. – Мы благодарим вас за ваш вклад…

Уши вянут. Такие речи я могла бы писать погонными метрами, по сто штук в день. Бесконечный калейдоскоп, где смешаны непростые времена, сложные задачи, вызовы времени с огромным вкладом, серьезным отношением и невероятной самоотдачей. Кстати, может, у них есть специальный конструктор для таких речей?

– Нашим городом принято решение наградить вас за вклад в развитие гуманизма в нашем обществе, за работу на благо нашего города, за заботу о людях в сложных социальных контекстах…

Что? Кляксе – премия за гуманизм? Я не ослышалась? Этой визгливой женщине, не способной разглядеть человека в человеке? Я теряю остатки осторожности. Провожу руками по волосам – пусть мои супер-пупер-миленькие волосы дадут мне силу. Быстрым шагом иду к первому ряду. Рая встревоженно окликает меня, но уже поздно.

Клякса смотрит на меня, я на нее. Как в кино про ковбоев, мы смотрим друг другу в глаза, а расстояние между нами сокращается. Подхожу к ее сумочке, достаю огромную связку ключей и спокойно иду обратно. Как будто так и должно быть и мы договорились. Больше я не оборачиваюсь. Мы с Раей выходим из зала и быстрым шагом идем к складу.

– Вот это да, вот это да, – твердит Рая. – Как ты ее! Нам конец.

– Да вообще! Там же папа в зале, наверное. Вот мне влетит.

– Ну ты что. Я же с тобой. Я же тебе плохого не посоветую, ты под присмотром. – Рая явно противоречит сама себе.

Тут я понимаю, что про Раино прошлое никто особо ничего не знает. Может, она вообще шпионка под прикрытием? Откуда такая смелость? Или вдруг она вор-рецидивист? Или специалистка по выбиванию долгов из людей? Мы доходим до склада с гуманитаркой. Показываю Рае нужный ключ с зеленой биркой.

Склад расположен в здании столовой, но с другой стороны. Мы на ощупь ищем выключатель, но тут сзади слышится какая-то возня.

– Да подожди ты, не толкайся.

– Сама не толкайся…

– Включи фонарик на телефоне.

Нас ослепляет светом. В дверях стоят Ирма и Лили.

– Хотели без нас поесть? – радостно спрашивает Ирма. Сейчас будет скандал.

– Тсс, мы решили устроить вечеринку, – шепчет Рая и прикладывает указательный палец к губам.

– А музыка будет? Или нам слушать этих бесполезных артистов?

Рая смотрит на меня, я – на Раю. Про музыку мы не подумали. Она показывает мне подбородком на телефон. Я соображаю пару секунд и набираю Леона.

– Леон, хочешь побыть диджеем сегодня у нас в лагере? – Вот оно, наше главное открытие: мой одноклассник Леон оказался диджеем. Он даже на фестивалях выступает. Родители оборудовали ему студию в гараже, чтобы осваивал то, что ему нравится.

– Не-а, н-не могу сказать, что хочу в л-лагерь, я чилю с п-п-приставкой.

– Леон, тут так уныло. Нам очень нужна музыка. Чтобы и старикам, и детям, и чтоб круто было, знаешь… Это творческий вызов.

Он нехотя соглашается приехать. За несколько минут я уговариваю Мирика, чтобы они с мамой подвезли Леона на машине. Тем более они знают адрес. Мирик говорит, что прихватит Майю, потому что они вдвоем как раз делали задание по биологии. Меня немного укалывает ревность – то есть я тут борюсь со злом, а они там вместе биологию делают. Тоже мне друзья.

Пока я договариваюсь о диджее, мой отряд невезучих ползает по складу с фонарем.

– Мыльные пузыри?

– Берем!

– Лимонад?

– Берем!

– Суфле и орехи с сушеными фруктами?

– Что? Тут не только печенье? Берем и берем! И шоколад поищите.

У нас остается несколько минут. По моим подсчетам, награждение скоро подойдет к концу. Мы тащим упаковки в столовую, отпираем широкую центральную дверь, и я бегу с ключами в зал. А отряд невезучих остается. Их задача – убедить поварих «присоединиться к бунту». Я очень надеюсь на Ирму с ее напором и Лили с ее умением мягко внушать и убедительно жаловаться.

Мы правильно рассчитали время. Клякса на сцене как раз говорит последние благодарственные слова. Про то, что их поддерживают, что ей важно заботиться о нас, людях в сложной ситуации. Я повторяю фокус – на глазах у Кляксы кладу ключи к ней в сумку. Она еще долго не сможет отвлечься – после всех речей ей все равно придется посидеть рядом с гостями и побыть милой. До последнего будет делать вид, что у нее все хорошо и все по плану.

Начинается концерт, на сцене танцуют дети из какого-то ансамбля, внизу волнуется их учительница и подсказывает им движения. Видно, что этот концерт больше нужен учительнице, чем детям или зрителям. Начальница лагеря с гостями идут к выходу. Так всегда – десять минут из вежливости посидят и уходят в офис. Клякса крепко сжимает сумку и напоследок смотрит на меня в упор. У меня немеет затылок и холодеет спина – хорошего не жди. Но обратной дороги нет, я тихонько выхожу за ними и крадусь вдоль тропинки в сторону офиса. В самый ответственный момент у меня звонит телефон, я быстро отключаю звук и сворачиваю в кусты.

– Алло? Алло?

– А ты почему шепчешь? – это мама Мирика, судя по всему.

– Я э-э-эм… у нас концерт.

– А! Мы опоздали?

– Нет-нет, это другой. Наш еще готовится. Вас встретить?

Так-так-так, надо бежать к офису, к столовой и к парковке одновременно, дело плохо. Я раздумываю и вдруг вижу, что от офиса Кляксы отделяется какая-то тень и движется ко мне. Тут мне реально становится жутко. Кто-то следил за мной? Или за Кляксой, или за мэром?

– Деля, кукусики, как делишки?

– Даниэль, фф-фух! Вы меня напугали! – Никак не ожидала увидеть папиного соседа под окном офиса.

– А я что, думаешь, дурачок? Вы же с девчонками вон как носитесь, я все ловлю на лету.

– С какими девчонками?

– Ну с соседками твоими. Замыслили что-то. Я смотрю, ты за Кляксой вроде пошла, а потом не дошла. Ну я и сходил сам.

– Ну! Что там?

– Повышение! Уйдет скоро голубушка. Очень ее уважают, говорят. Зовут в администрацию. А я так в окно тихонечко еще голову – ать!

– Что?

– Ать, говорю. Голову, говорю, просунул.

– Даниэль, мне бежать надо.

– Это, подожди. У нее папка целая с грамотами. За хорошую работу. За что хоть ей? Она же отрицательный персонаж! – Даниэль начинает хихикать. Что-то они разошлись все сегодня.

Я прошу его пойти в столовую, рассказать отряду невезучих все, что он узнал. Даниэль кивает и очень шустро на костылях движется к столовой, а я бегу на парковку. Там все выходят из машины с пакетами и сумками.

– Аделия, дорогая, я привезла вам пироги на праздник, купили прямо теплые! – Теперь я у мамы Мирика «дорогая», а еще недавно разве что только в тюрьму меня не упекла.

– Спасибо! И спасибо большое, что привезли всех. Пойдемте!

Я подхожу к охраннику и объясняю, что это Клякса пригласила аниматоров. А если их нет в списке, так это она забегалась. А если охранник не пустит – так она голову ему снесет. А если он позвонит, пока она с мэром разговаривает, – так пусть ищет другую работу.

– Аделия, ты такая молодец, так помогаешь вашей директрисе! Она же правда забыла? – уточняет мама Мирика. Я понимаю, что вполне могу отправиться в полицию еще раз. Теперь в статусе «дорогой».

– Эм… Ну почти.

– А у нее сейчас правда мэр? Мы с ним в хороших отношениях еще с университета, кстати. Мирик, ты знал, милый? Я дружила с ним, пока он не женился и у них дети не родились.

– Ух ты! Ага, там мэр. Ну, или кто-то в этом роде, – рассеянно говорю я.

Вдалеке показались фигуры. Гости, очевидно, идут к парковке, мы не успеваем. Коротко показываю одноклассникам, где столовая и где зал. Остальное я объяснила по телефону, и теперь остается надеяться на их сообразительность.

Со стороны столовой на меня снова выползает тень Даниэля. Он машет рукой на важных гостей и шипит: «Задержи их! Задержи их!» Я не столько его слышу, сколько читаю по губам. Что происходит? Смотрю на маму Мирика. Надо действовать.

– А вы знаете, для нас было бы огромной честью, если бы вы остались у нас на праздник. И еще чтобы гости остались. Они же всегда убегают, всегда у всех дела. А нам так не хватает внимания. Может, вы их убедите?

– Я с радостью. И кажется, это и правда мой старинный дружочек, я его вижу. Но они ведь действительно могут быть заняты.

– Ну вы как-то уболтайте их? Тут у нас и пожилые беженцы, и люди с инвалидностью. Матери с детьми. Нам очень нужно внимание таких ответственных людей.

– Ну как я их убол… Подожди, а ты точно не делаешь что-то запрещенное?

– Я делаю хорошее дело. Правда-правда. Я вам потом объясню. Только вы их позовите так, чтобы Кля… чтобы директриса не узнала. Это прямо очень важно. Ну и вы же уже приехали! Значит, вы за нас.

Гости и Клякса приближаются. Мама Мирика издали называет главного мужчину «дорогой» и начинает мило болтать со всеми, оттесняя постепенно от начальницы лагеря. Предлагает проводить до парковки. Клякса приторно вежливо прощается и благодарит их за поддержку. Я разворачиваюсь и иду в сторону офиса. Мне нужно, чтобы Клякса увидела уходящих гостей, потом вспомнила, что я что-то натворила. Наживка сработала. Она идет за мной и злобно, но негромко проклинает в спину. Я быстро заворачиваю за угол офиса, но не захожу внутрь, а прячусь за крыльцо. Надо, чтобы она какое-то время побыла у себя, проверила свои вещи.

– Ах ты дрянь такая, – выкрикивает Клякса в воздух и заходит внутрь. В окно я вижу, как она быстрыми движениями перебирает вещи: папки и ключи. Если еще немного постоять, то можно, наверное, узнать какие-то ее секретики, но цель сегодня другая.

– Копайся-копайся, – бубню я себе под нос. – Только дай нам еще минут десять.

Встаю так, чтобы одновременно видеть столовую и зал. Из зала неспешно выходят «артисты». Концерт закончен. А из окна Леон и Мирик на глазах у всех вытаскивают колонки и микрофон. Им помогают несколько малышей – они волокут провода и всякую мелочь. Молодцы, все правильно поняли.

Иду в нашу привычную скучную столовую – и не узнаю ее. Столы расставлены, как в ресторане. На них откуда-то взялись бумажные скатерти. Один угол освобожден, там стоит сумка Леона. Под потолком Майя натягивает цветные флажки, а на стены уже наклеены бумажные цветы и бабочки.

– Немного аляповато вышло, – тихо говорит Майя, спускаясь с приставной лестницы.

– Майя! Откуда это все? Как?

– Это сестры. Она любила оформлять вечеринки и концерты. Вообще умела из всего сделать праздник. Две коробки осталось. Я решила, настало их время. Мы за ними заехали.

– Спасибо твоей сестре! И тебе! – Я обнимаю Майю, она сначала замирает от неожиданности, а потом осторожно обнимает меня в ответ.

Отряд невезучих накрывает на стол. В зал постепенно заходят жители лагеря, развешивают свои вещи на крючки у входа, восторженно цокают и начинают помогать. Взрослым на колясках и мамам с колясками организуют места с хорошим обзором и просторным проходом. Колонки и микрофон вносят толпой – нашлись и там помощники. Леон достает из своей огромной сумки диджейские штуки и компактный настольный диско-свет. Я ищу глазами гостей из мэрии и с облегчением замечаю, что они незаметно сидят в углу. К ним присоединился оператор с камерой, который, видимо, оставался доснять концерт. Мама Мирика, судя по всему, рассказывает что-то веселое. Ирма приносит им печенье, и я прыскаю в кулак. К счастью, через минуту Рая Мудрейшая доносит на их столик напитки, бумажные стаканчики и тарелку с другими сладостями.

Леон склоняется над виниловым проигрывателем. Сначала он включает то, что знают все. Это удивительное чувство, когда песня знакома настолько, что все готовы петь ее хором и даже немного подтанцовывать. Отличный разогрев. Потом он выбирает местную детскую песню. Потом уже разные. Я вижу, что он внимательно следит за реакцией и подбирает музыку под настроение людей. Диско-лампа вращается и бросает разноцветные блики на стены, прямо на бумажные цветы и бабочек. Поварихи делают бутерброды на всех, а Рая подкармливает их шоколадом. Лили тоненько нарезает пироги, привезенные мамой Мирика. Жители лагеря продолжают заходить, улыбаться, занимать места за столиками. Это похоже на настоящий праздник. Мне радостно, я чувствую облегчение. Половина плана удалась. Осталась вторая половина, и она уже на подходе, потому что Клякса только что вбежала в столовую.

– Вы что себе позволяете? Вы что, в зоопарке? – запыхавшаяся Клякса кричит в микрофон, рот у нее перекошен от злости. Потом поворачивается к Леону: – Ты еще кто такой?

– Я т-т-т-тут… м-мен-ня п-п-позвали. – Бедный. Кажется, я теперь у него в огромном долгу.

– Ну-ка быстро здесь все убрали! Или я вызываю полицию. Или мэра! Неблагодарные! И так у вас был концерт, и так все для вас. А ну пошли отсюда! Я вам покажу! Будете у меня неделю на сухом пайке жить. Понаехали тут. Вы не веселиться приехали! Мы вас спасли, вы бы все сгнили там без нас! Сидите тихонько, благодарите. Поди, не до праздника вам должно быть. – Кляксу раздувает и несет. Она в такой ярости, что слова вылетают из нее без пауз даже для вдоха.

– Немного веселья все же хочется, – с легким акцентом и очень тихо на местном языке говорит Даниэль. – Вроде жизнь еще не кончилась.

В столовой повисает тишина. Я думала, хоть кто-то из взрослых возмутится, но нет. Может, они даже не все слова понимают, они явно испуганы. Смотрю на Раю, та смотрит в пол. Кто-то начинает сдвигать столы обратно, кто-то возвращает бутерброды поварихам. Неужели мы действительно должны забить на все человеческое в себе? У нас нет права быть людьми? Нет права на веселье? На продолжение обычной жизни? Мы тут в заложниках? А что, если люди из мэрии и вообще из города думают так же? И весь наш план – большая ошибка. С недоверием смотрю на затихший уголок с гостями. Вспоминаю, что мама Мирика изначально была против меня. Замечаю, что оператор снимает происходящее, – это, кстати, плюс. Но остальные мужчины пока молчат и только переглядываются.

– Я уже здесь, можно не звать. – Мэр отрывается от своего телефона и медленно встает. Фф-ффу-у-у-ух-х-х-х.

Клякса, которая уже успела выдернуть диско-лампу из розетки, замолкает. Мы с Раей переглядываемся, она поднимает брови, вытягивает губы в трубочку и мультяшно выдыхает. Похоже, все получилось. Мэр медленно идет на выход. Мирик поправляет микрофонную стойку, включает обратно диско-лампу, расправляет провода. Леон перестает смотреть на меня исподлобья, улыбается, кивает и запускает вертушку. Клякса бежит за мэром. Надеюсь, на этом работа монстра закончена. Как минимум никаких больше наград за гуманизм.

Вот теперь вечер получился как надо. Даниэль подходит к снимающему оператору и встает перед объективом.

– Сначала у нас был самый посредственный лагерь для беженцев, теперь у нас самый скандальный лагерь для беженцев, так и запишите. Это покажут по телевизору?

Мама Мирика смотрит на меня с улыбкой, качает головой:

– Деточка, вот это склад ума! В этот раз я тебя не осуждаю.

– Спасибо, – тихо говорю я.

В столовую с огромными глазами осторожно заходят мой папа и Анна с Амирой. Они все пропустили. Интересно, а где они были все это время? Хотя ладно, неинтересно. Пусть тоже наслаждаются жизнью. Надо познакомить их с мамой Мирика.

Достаю телефон и снимаю короткое видео, чтобы показать Розе нашу атмосферу. Набираюсь смелости, пишу маме, что школьный фильм готов, и скидываю ссылку на файл. Все-таки мне очень нравится снимать фото и видео. И думать о результате работы нравится.

Убираю телефон, скачу вприпрыжку к Ирме и Лили, чмокаю их в щеки и ставлю перед ними бутылку с лимонадом.

– Спасибо вам! Вы сегодня героини.

– Пф, пожалуйста! Без меня бы вы провалились, – говорит Ирма. – Опять это сладкое пойло? Я не буду. Мне воды. Ты хочешь, чтобы у меня был диабет?

– Все что угодно нашему мудрецу! Как изволите!

Смеюсь и наливаю ей воды из бутылки, которая вообще-то стоит перед ней. Нам с Лили наливаю лимонад и ставлю тарелки с бутербродами поближе. Видно, что Лили уже тяжело из-за шума и яркого света, но она держится. Надо будет помочь ей вовремя уйти в более тихое и спокойное место.

Дергается телефон – это сообщение от мамы:

«Отличный фильм, вы молодцы, хорошая работа».

Как обычно, коротко и ясно. Аж тепло стало внутри. Особенно приятно, что она так быстро посмотрела и сразу написала. Нашла минутку. Наверное, ей таки не все равно. Обязательно потом поговорю с ней, может, даст мне парочку ценных советов. И скорее бы показать фильм Роману и Капитану! Так интересно, что они скажут!

Делаю глубокий вдох. Удивительно, в нагретом воздухе пахнет не многолюдной вечеринкой, а уютными семейными посиделками – шоколадом, сыром и пирогами. Беру свой лимонад, забираюсь с ногами на стул рядом с моим отрядом невезучих и оглядываю столовую. Леон в наушниках пританцовывает, закусив губу, и крутит пластинки. Даниэль игриво вальсирует с женщинами из нашего корпуса, иногда задевая их костылями. Кепка у него козырьком назад. Вот же человек оказался хулиганом. Мирик с прямой спиной читает книгу. Надеюсь, не учебник биологии. Майя выдувает мыльные пузыри для малышей и вместе с ними радуется, когда получается красиво. Анна роняет на себя крошки и смущенно улыбается. Папа несет мне и Амире по куску пирога. Некоторые дети просто с визгом бегают между столами. Жители лагеря, сидящие за этими столами, разговаривают, удивляются, смеются, едят и пьют.

В этот момент мы все были собой, ужасно настоящими. Нам не нужно меняться, взрослеть, умнеть, защищаться, достигать успеха, уезжать, чтобы заслужить право на достойную жизнь. Нам не нужно быть одинаковыми. Или «нормальными». Здесь не ученики из специальной школы и не беженцы. Не пожилые, молодые и дети. Здесь много разных людей разного возраста. У каждого свой характер, свое испытание, свой кошмар и своя мечта.

Интересно, о чем мечтает Ирма? Бросаю на нее быстрый взгляд. Она смотрит перед собой и пьет воду мелкими глотками. Голова ее едва заметно качается из стороны в сторону в такт музыке. Ирма хочет, чтобы ее любили. Особенно после всего, что, наверное, с ней случилось. Представляю ее капризным ребенком, который стягивает скатерть со стола вместе с посудой просто для того, чтобы на него обратили внимание.

А чего хочу я? Видимо, мне еще нужно это узнать. Узнать, как я хочу жить, куда хочу поехать и чем заняться. Узнать, что станет моим домом и как я буду к нему относиться. Как я хочу гулять и на что смотреть. Узнать, что мне носить – ведь я стала выше, у меня изменилась жизнь, у меня появился шрам. Хочу ли я его показывать? Может, нет, а может, и да.

Мое прошлое осталось в прошлом навсегда. Мое будущее непонятно. Но в нем точно будут моменты, которые зависят только от меня. Так и папа мне много раз говорил.

Моя жизнь стала маленьким деревом, которое неведомая стихия вырвала с корнями, расцарапала и таскает по планете. Такой прутик, который давно пора посадить, и он засыхает на ветру. Я не решаюсь его посадить и удобрить, потому что все жду – вдруг есть место получше и время получше. Хотя, наверное, это уже не так важно, где ему расти. Можно всю жизнь искать, тоскуя по потерянному. Гораздо важнее то, как это дерево выращивать и сколько солнца ему достанется. Мне нужно в этом разобраться. Я хочу понять, какой я теперь человек и что за люди вокруг меня. Мне нужно время, чтобы пустить корни.

______

Все персонажи и сюжет вымышлены, совпадения случайны. Но все это вполне могло происходить на самом деле во многих странах, с жителями многих стран.

Content

Сания Биккина
Перемещенные

1. На ковер

2. Комната

Роза

3. Уроки

4. Идея

Роза

5. Съемки

6. Новый герой

Роза

7. Немного не вовремя

8. Зайчонок

Роза

9. Достоинство

10. Монтаж

Роза

11. Все получилось