Анна Велес

Смерть во имя истины

Глава первая. Ночной разговор

Мир, описанный в романе,

равно как и существующие в книге религии,

являются только фантазией автора.

Хранитель имел привычку спать очень чутко, и стук сандалий вестника, его тихий разговор со стражем, разбудили его. Стремительно вошедший юноша застал его уже возле ложа, затягивающим тесемку на короткой воинской тунике ремов. Вестник хотел, было, традиционно пасть на колено перед высоким сановником и приложиться губами к перстню, но рука Хранителя остановила его, придержав за плечо. Рубин в перстне блеснул в полумраке, отразив блеск свечей.

— Глава призывает тебя, господин, — склонив голову, передал вестник.

Меж бровями Хранителя пролегла складка тревоги.

— О нет, господин, — поспешил успокоить его юноша. — Глава в здравии и безопасности. Но…он взволнован.

Хранитель чуть улыбнулся вестнику краем рта, выражая свое одобрение. Он сам выбирал вестников для службы Главе, он ценил в них наблюдательность и… верность ему. Высокий сановник, нагнувшись, подобрал клинок с широким лезвием, что лежал на полу возле его ложа, пристегнул оружие к простому ремню на поясе, кивнул юноше.

— Идем.

Он решительно покинул свои покои, миновал свою комнату для занятий, которую на самом деле посещал крайне редко, постоянно бывая в разъездах или подле Главы, вышел в длинный коридор, что соединял его половину с покоями Главы. Коридор был богато украшен статуями языческих героев и богинь, холстами, тускло блестевшими золотом, огромными витыми канделябрами. Он шел, молча кивая стражам, кто нес в эту августовскую ночь службу во дворце. Их он тоже выбирал сам. И это были те немногие воины, кому он мог доверять жизнь Главы. Наконец, он миновал большую часть пути, жестом отпустил сопровождавшего его вестника, отдернул полог, богато расшитый пурпуром и золотом, открыл массивную дверь, изукрашенную изразцами. И минуя этот порог, он, как всегда, не удержался от кривой улыбки. Эта богатая дверь была единственным украшением покоев, которые она скрывала.

Глава Земного царства Пастуха, истинного бога нашего, Феликс Второй чурался блеска и роскоши, и как Хранитель, предпочитал простоту в быту. Покои его были скромны, как у рядового воина. Сам Глава в этот поздний час, одетый так же в тунику, сидел на низком табурете за небольшим столом для письма. Ложе его было нетронуто, Свечи, расставленные по кругу комнаты, чадили, когда в открытое окно врывался ночной ветер.

— Не бережешь себя, брат, — неодобрительно заметил Хранитель, указывая на окно.

Глава встал из-за стола и улыбнулся.

— Должен же я хоть когда-то дышать свободно, брат, — ответил он, поживая Хранителю руку, по солдатскому обычаю, так не свойственному верховным сановникам Церкви.

На сановника был он похож, пожалуй, еще менее, чем его Хранитель. Глава больше напоминал языческого героя или легендарного царя древности. Руки его и тело были привычны к оружию, а не к пергаментам и скипетру. Но хоть раз заглянув в его глаза, никто бы уже не сомневался в его уме и силе, которые и привели его на самый верх — на трон всего земного царства Пастуха, истинного бога нашего.

— Пока ты посвящаешь себя своему любимому делу, — продолжал Глава с той же мальчишеской лукавой улыбкой. — Я могу жить, не чувствуя за свой спиной твоего дыхания и внимательного взгляда.

— Я рад за тебя, Феликс, — так же улыбнулся Хранитель. — Я лишь жалею, что ты упускаешь такие драгоценные минуты сна, что необходимы тебе еще более, чем мне.

— За все надо платить, Саймей, — напомнил Глава, запустив руку в копну волос цвета спелого колоса. — Зато ты спишь за двоих.

— Не часто, — возразил Хранитель. — Да и ты имеешь привычку мне мешать.

Феликс стал серьезным. Он одарил брата напряженным взглядом, а потом жестом позвал его к столу.

— Прочти, — протянув Хранителю пергамент, он начал шагать по комнате в тревоге и нетерпении.

Саймей погрузился в чтение, быстро пробегая взглядом по строчкам письма. Оно было написано на койне, но часто встречались здесь и фарсские слова.

— Убийство…. — брови Хранителя взлетели, выражая его удивление. — Странно….Брат, окажи мне услугу. Сядь. У меня путаются мысли, пока ты мечешься.

— Ты бы давно был мертв за свое непочтение, если бы Главой был не я, — проворчал Феликс, усаживаясь на край ложа.

— Меня бы здесь не было, если бы ты не занял трон, — напомнил Саймей, усевшись на табурет. — Странное дело. Убит настоятель общины…Но не могу понять, либо его секретарь, что пишет тебе, так напуган, что все путает, либо это дело загадочно. Он убит странным оружием, которое не было найдено, а тело лежало в закрытой комнате…Очень странно. Как удивляет и то, что письмо доставили тебе, а не Главе Храма в Шалеме.

— Мне переслали его из Шалема, — пояснил Феликс. — По особым причинам.

Хранитель оторвался от чтения и внимательно смотрел на брата.

— Только ли это тебя удивляет, Сай? — спросил его Глава. — Ты любишь Шалем и знаешь его, как свои пять пальцев. Как и любой из нас — отцов Церкви. Шалем — Истинный город, где каждый камень помнит славу Пастуха, Истинного бога нашего. И каждая община там хранит вещественную память о днях его земной жизни. Как ив Лехеме…

— Городе, где он был рожден, — Хранитель смотрел на пергамент в задумчивости. — А эта обитель?

— Она расположена под самыми стенами Лехема, — кивнул Глава, давая понять, что Саймей мыслит верно. — Но ты бывал там?

— Нет, — без колебаний признал Хранитель. — И даже не видел упоминаний о ней в летописях.

— Потому что их там нет, — объяснил Феликс. — Но между тем известно, что обитель эта возникла раньше, чем храмы в самом Лехеме и спорит по старине своей со многими обителями Шалема.

— И там убийство, — напомнил Саймей. — Что же могло там храниться….

— Теперь я объясню тебе, брат, почему я так осведомлен об этой обители и ее покойном ныне настоятеле. Почему это письмо переслали мне из Шалема, — Феликс понизил голос. — Брат наш по вере Иоким был человеком умным и склонным к поиску истины. Он тоже задался вопросом, как случилось, что не осталось ни одного документа, где бы рассказано было об основании их общины. И не раз обращался он с такими вопросами в главный Храм в Шалеме. А позже… — Феликс поманил Саймея к себе, и перешел на шепот. — Позже он пришел с другими вопросами. …О другом храме.

Хранитель понимающе кивнул и нахмурился. Такие вещи, что в тайне обсуждали они с Феликсом, всегда тревожили его и даже пугали.

— Ты помнишь базилику в Рэме? — как бы не в тему поинтересовался Феликс. — И что было под ней?

Саймей опять кивнул и отвел взгляд.

— Ты уверен? — спросил он брата.

— Надеюсь, что нет, — Феликс вздохнул тяжело, поднялся с ложа и опять принялся ходить по комнате. — Но ты же знаешь, мы оттуда…

Саймей не ответил. Они молчали, каждый погрузившись в свои мысли. Глава продолжал мерить комнату шагами. По старой детской привычке он при этом крутил тяжелый перстень на указательном пальце, то поворачивая камень к ладони, по возвращая его на привычное место.

— Мешает? — не выдержал Саймей, указывая на перстень взглядом.

— Он все же должен был быть твоим, — без улыбки ответил ему брат.

— Нет, Феликс, — Хранитель поднялся на ноги. — Он твой…хотя бы по праву имени.

Глава поморщился.

— Знаешь, о чем я часто молюсь, брат, — сказал ему Саймей. — О том, чтобы ты меньше походил на нашего деда.

Напряжение разом оставило Феликса.

— Ну, знаешь ли! — воскликнул он. — По крайней мере, я принял истинную веру раньше его.

Они были внуками Великого императора Конста, кто собрал своей волей первый всемирный собор и объединил земнее царство Пастуха, истинного бога нашего под дланью Церкви. Но сам же он, что знали немногие, обращен был в веру истинную только на смертном ложе. И возможно, не по своей воле, так как последние часы свои пребывал император в бреду.

— Вот грамота Посланника на твое имя, — Феликс передал ему готовый пергамент со своей печатью. — Корабль уже ждет тебя в гавани.

— Мне пора, — Саймей направился к двери.

— Я буду ждать, брат…

Феликс проводил его долгим напряженным взглядом.

Глава вторая. Посланник

Посланник прибыл ближе к трем. Он проделал долгий путь из столицы империи Визаса в Город Истины Шалем, а затем, наняв, по традиции осла, добрался до Лехема. По мнению самого Посланника, лишь этот малый участок пути, отделяющий конечную точку его странствия от Великого города, был самым приятным. Он недолюбливал воду, и плавание, пусть и на роскошном корабле, где всю дорогу Посланник провалялся на коврах, погрузившись в изучение пергаментов, не доставило ему удовольствия. Что-то сжималось внутри у него, когда взгляд опускался на серую гладь моря, подернутую пенистой рябью. Ему повезло. Поздний летний месяц, названный в честь одного из императоров — ремов, который Посланник предпочитал по-старому фарсскому обычаю звать Авом, был самым благоприятным временем для морских путешествий. Иначе нелегко бы ему пришлось в море в бурю. Он не то чтобы опасался потерять лицо высокого сановника, страдая морской болезнью, просто не любил Посланник подобных неудобств, так как они мешали ему владеть ситуацией. А Посланник всегда старался четко ею владеть, знать все детали и мелочи. Держать все под своим контролем.

На суше он чувствовал себя намного спокойнее. Он пересек Шалем с востока, от гавани на юг, молча восхищаясь Сердцем Мира. Он любил Шалем, и бывал здесь не раз. Он с благоговением шагал по камням, которых возможно касалась сандалия Пастуха, Истинного бога нашего, он не раз посещал Храмы города, где мог дотронуться до вещественных свидетельств жизни Пастуха. Он знал на перечет все лавки города, где можно было отыскать ценные древние пергаменты. Но его всегда раздражали толпы паломников, спешащих на молитву в Храм. Слишком шумно становилось на улицах Города Истины, а потому опасно. Разве уследишь за каждым в этой толпе, когда дух людской забивает нос и все поры, когда от гомона разноголосого закладывает слух?

Посланник был человеком особенным. При его высоком сане, и любви к простоте в быту, он редко отказывал себе в удовольствиях. Он любил хорошую кухню, сладкие вина, женщин, ценил произведения искусства и драгоценности. Но так же легко он мог отказаться от всего этого. Шалем был для него всегда искушением, так как на улицах его всегда было много торговцев, спешащих угодить всем его прихотям. Нынче же Посланник был вынужден отказаться от своих привычек. Как отказался он от своего первоначального намерения посетить Главу Храма Шалема. Там он мог бы взять себе эскорт, как и подобало его сану. Но в тоже время, по собственному опыту Посланник знал, что это может ему помешать. Дело было секретным, а потому лишние люди в нем были не нужны. Да и братья обители стали бы менее охотно делиться с ним сведениями, видя его высокий сан и охрану. По той же причине не посетил Посланник и своих друзей в Шалеме. Все это можно было оставить на потом.

И вот когда городская стена осталась позади, а перед взглядом Посланника раскинулись сельские равнины, окаймленные холмами, он понял, что душа его отдыхает. Золото посевов и зелень рощ успокаивали его после долгого и нудного странствия. Осел шел не спеша, повинуясь приказу своего седока. Посланник медлил. Ему необходимо было подумать нам тем делом, с каким послал его Глава в эту провинцию. Много странного сулило Посланнику его задание, но Феликс надеялся на него, да и сам Саймей понимал всю важность и опасность знаний, что мог он здесь получить.

Глава часто давал ему задания, из-за которых Посланнику приходилось путешествовать по всей Империи, возведенной Святой Церковью почти на всех пределах мира цивилизованного. Дела эти чаще были связаны с обнаружением пергаментов, содержащих важные для Церкви сведения о Пастухе, Боге Истинном. Посланник проверял подлинность находки, бывало, расследовал обстоятельства ее обнаружения, а иногда и трагические события, связанные с таковыми находками. Вот и сейчас Посланник ехал в монастырь, расположенный у самых стен Лехема, дабы узнать подробности странной смерти его настоятеля. И многое другое, о чем пока ему не хотелось задумываться.

Он усмехнулся, представляя, какие слухи о нем распускают сейчас его многочисленные завистники и враги. Посланника не любили при дворе. Слишком близок он был к Главе. Его даже звали Саймей-Тень, намекая, что он, как верный хранитель, не отходит от Главы. Но у Посланника были все основания стеречь жизнь Феликса. Он искренне любил Главу, который приходился Саймею кузеном. Они вместе выросли, вместе учились. Их связывало не только родство, но и проверенное годами доверие и настоящая дружба. Это было то малое, что смог позволить себе Глава. Не единожды уже, после принятия Феликсом сана, Саймей спасал его жизнь. Ведь заговоры и интриги — вечное развлечение скучающего двора. Да и слишком желанным казался многим трон Верховного пастыря мира земного Пастуха, Истинного бога нашего.

А после последнего покушения на жизнь Феликса, когда Саймею чудом удалось поймать летящий в грудь Главы нож, Посланник собрал отряд самых верных воинов, создав стражу Главы. Он же и возглавил это подразделение, которое не подчинялось никому, кроме Посланника и Феликса. Саймей доверял своим воинам, но он беспокоился за кузена, а потому спешил закончить нынешнее задание. Монастырь уже был виден с дороги. Посланник стал понукать осла.

Секретарь ныне почившего наставника монастыря, брат Анатолий, стоял на крытой галерее флигеля, в котором располагались кельи братьев, и наблюдал за Посланником. Анатолий, как и многие другие служители Церкви, был наслышан об этом человеке достаточно, чтобы его опасаться. Саймей-Тень происходил из древнего и славного рода императоров-ремов. А прадедом его был никто иной, как Величайший из деятелей Церкви, император Конст. С Конста и началась история Империи, восстановленной Матерью-Церковью на всех пределах мира цивилизованного. Принадлежность к столь высокому роду с детства открыла перед Саймеем огромные возможности, однако мальчик поразил своих наставников, упрямо высказав желание, посвятить жизнь свою Дому Пастыря. И в том ему было дано высокое разрешение, не смотря на традиции.

По обычаям фарсов, которые в некоторых вещах переняли и Визаские ремы, старший сын благородного рода посвящался Церкви, а второй сын становился воином или политиком. Брат Саймея Айра теперь был одним из семи первосвященников, занимал почетное место по правую руку от Главы, и так же по правую руку состоял он в мистериях. Но Феликс, как это знали все, все же благоволил к младшему брату. Саймей был его ровесником и другом. Глава, будучи сам очень не глупым человеком рано заметил острый ум своего кузена, его страсть к постижению знаний, его талант историка. Саймей с благого позволения отцов Церкви написал несколько трактатов о становлении Дома Пастыря, родословную Феликса, а так же занимался восстановлением слов Божьих, на основе разыскиваемых им фраз Пастуха. Не малых успехов достиг Саймей в логике, математике, астрономии и медицине. Брату Анатолию говорили, что при этом, нет Саймею-Тени равных и в бою. Личный Хранитель Главы посвящал телу своему не меньше времени, чем душе.

И вот сейчас брат Анатолий смотрел на этого молодого и сильного мужчину с легкой завистью. Даже талиф за своей яркостью расцветки, да мягкостью ткани не мог скрыть хорошо натренированную мускулатуру Посланника, хищную грацию его движений опытного воина. Да, опасен Посланник и умом своим и навыками тела.

Саймей снял узел со спины осла, взмахом руки позволил юноше-послушнику отвести животное в загон, и оглядел двор монастыря. Бело-серые камни стен скрывали монастырь от палящего солнца и пыли, которой всегда были полны улицы Шалема и Лехема. Мозаика плит двора радовала глаз ненавязчивым узором. Тихо шелестел фонтан в центре — дань давним архитектурным традициям фарсов, что любили украшать дома и улицы Истинного города и его предместий. Напротив въезда вставало добротное, крепкое здание, где располагались кельи братьев. Оно было опять же по давней традиции выстроено в форме буквы «П», второй этаж его был украшен крытой галереей, по низу ее поддерживали колонны, наверх вели множество лестниц. И там, наверху, стоял человек. Увидев, что Посланник заметил его, человек поднял руку в приветствии и направился к лестнице, ведущей вниз. Незнакомец шел быстро, но без лишней суетливости, в осанке его и движениях чувствовалось достоинство и некая властность.

— Привет тебе, Саймей Посланник, — сказал человек, подойдя к приезжему на расстояние двух шагов. Он не повышал голоса, не улыбался заискивающе. Он встречал Посланника, как равного.

Саймей видел ум и опыт в глазах этого святого брата. Скромно одетый, чуть полноватый, но умеющий держать себя, привыкший прятать свои эмоции от других. Святой брат был лет на двадцать старше Саймея. На лице его отражалось еще недавно перенесенное горе, но все же Анатолий сдерживал свои эмоции.

— Привет и тебе, — сказал ему Посланник. — Ты знаешь имя мое, но мне, к сожалению, не известно твое.

— Я секретарь ныне покойного настоятеля общины нашей, брат Анатолий, — представился священник. — Как проходил путь твой, Высокий Посланник?

— В пути не видел я лишений и тягот, слава Господу нашему Пастуху заблудших и прозревших, — церемонно отозвался Саймей. — Хотя я и спешил.

— Я опечален событиями, что вынудили тебя совершить путь твой, — продолжал брат Анатолий. — Скорбны дела наши.

— И Глава Церкви нашей, царства земного, Феликс Второй скорбит вместе с тобой и братьями твоими, — передал Саймей официальное соболезнование кузена. — Потому и озабочен он решением загадки печальной кончины настоятеля общины вашей.

— И столь великодушен Глава Церкви нашей, что послал Хранителя своего к нам, — брат Анатолий чуть склонил голову. — Не угодно ли тебе отдохнуть с дороги? Братья общины приготовили для тебя гостевые покои. И из окон своих сможешь наблюдать ты восход святила над главой Храма Пастуха, Истинного бога нашего.

— Я благодарен братьям, — чуть улыбнулся Посланник. — Но прежде дело. Прошу лишь тебя направить кого-то из послушников в покои мне отведенные, и сложить там дорожный скарб мой. А мы с тобой отправимся другой дорогой и не станем терять времени, надо как можно скорее разгадать загадку, так встревожившую Главу.

— Как тебе будет угодно, — брат Анатолий опять склонил голову.

Тот же юноша-послушник, что ранее отводил осла Посланника в хлев, теперь принял из рук Саймея мешок. Сам Саймей вслед за братом Анатолием пошел вдоль стены флигеля. Путь их лежал за угол здания, по дорожке, выложенной мозаичной плиткой, под сводами кустов магнолий. Они миновали небольшой сад, вышли к Храму, что возвышался величественно посредине небольшой площади. Крыша его, как и крыша Храма в Шалеме блестела золотой чешуей.

— Я проведу тебя в личный кабинет настоятеля Иокима, — сказал Посланнику брат Анатолий. — Там в прохладе и уюте сможем мы говорить без преград.

— Да, — согласился Саймей. — Не пристало тревожить братьев общины беседами нашими на столь скорбную тему.

Они опять свернули на дорожку, ведущую меж кустов. И вот пред ними показался еще один дом, выстроенный той же формой «П», из белого камня, украшенный классическими арками и колоннадой. Брат Анатолий привычно ступал по ступеням, ведущим наверх. Открыв дверь, он почтенно склонил голову, пропуская гостя вперед.

Посланник вступил в комнату и остановился, привыкая к полумраку помещения после яркого солнца. Комната была не большой, но уютной. Обставлена богато. Большую часть ее занимал огромный стол красного дерева, украшенный позолотой. Около него, спиной к затемненному пологом окну стояло и кресло. Массивное, высокое, обитое бордовым бархатом, так же как и стол, украшенное позолотой. Вдоль стен раскинулись до самого потолка стеллажи, заполненные кусками пергамента или стопками желтоватых листов.

— Что это за рукописи? — поинтересовался Саймей, рассматривая стеллажи.

— Это история общины нашей, ее летопись и хозяйственные бумаги, — ответил брат Анатолий. — Настоятель Иоким уделял этому большое внимание. Во всем он любил порядок и чистоту.

— Похвальное стремление, запечатлеть дела братьев своих для истории, — заметил Посланник задумчиво.

Брат Анатолий достал крепкий табурет, обитый алым бархатом, и пододвинул Саймею.

— А есть ли в общине библиотека? — спросил тот вновь, устраиваясь на сиденье.

— Нет, Посланник, — чуть улыбнувшись, возразил ему брат Анатолий. — Мне известна твоя страсть к истории и стремление к неустанному поиску истины слов Пастуха, Истинного бога нашего. Но тут нет для тебя новых жемчужин.

— А архив? — не обратив на слова своего спутника никакого внимания, продолжал Саймей.

— Есть, — брат Анатолий кивнул, усаживаясь на такой же табурет у одной из стен. — Брат Закари занимается в общине нашей соблюдением записей.

— Хорошо, — что-то решив для себя, кивнул Саймей. — А здесь ли нашли вы тело упокоившегося ныне настоятеля Иокима?

— О да, — скорбно нахмурившись, сообщил брат Анатолий. — Утром того дня, направился я, по сложившемуся обычаю, перед заутренней службой в эту комнату за пергаментом, отец Иоким должен был оставить его здесь. В нем содержались слова проповеди, которую он должен был читать в то утро братьям на службе. Лик святила, образа Бога нашего, еще не показался над горизонтом. Я вошел. Тут было темно. И я не сразу смог увидеть…

Голос его неожиданно сорвался. Лицо секретаря стало скорбным, глаза внезапно наполнились слезами. Было видно, что брат Анатолий с трудом сдерживает себя от рыданий. Посланник подумал, что его приезд сильно взволновал отца Анатолия и тот, в ожидании допроса вновь боялся пережить все те печальные события, которые были связаны со смертью настоятеля обители.

— Серьезное испытание приготовил для тебя Пастух, истинный бог наш, — мягко заметил Посланник. — Ты так близок был с настоятелем Иокимом?

— Я был юношей, не видавшим мира дальше стен Лехема, когда пришел сюда послушником, — говорил секретарь, пряча лицо в ладонях. — Он принял меня, как отец, он сам обучал меня, заботился и оберегал. Многие смеялись надо мной, называя из зависти слугою. Не здесь….Там, на улицах Лехема, в закоулках общины в Шалеме. …Но я был ему верным другом. Он посвящал меня в свои заботы и тяготы. Я делил с ним ответственность за братьев наших. И никогда… — голос его сорвался от сдерживаемых рыданий. — Никогда он и полусловом не обратился ко мне, как ни к равному. И ты спрашиваешь, близок ли он был мне?

Посланник плавно поднялся с табурета, шагнул к столу, где стоял кувшин. Он понюхал воду. Она оказалась свежей и чистой. Посланник наполнил чашу, сделал первый глоток, и лишь после этого преподнес чашу брату Анатолию.

— Прости меня, брат, — как мог мягко, сказал он. — Не было у меня желания и полмысли дурной обидеть тебя. Прости, что так неосторожно напомнил тебе о горе твоем.

Анатолий глотнул из чаши, благодарно сжал руку Посланника.

— И ты прости мне мою несдержанность, — сказал он. — Не пристало мне упрекать тебя…

— Я не в обиде, — Саймей погладил Анатолия по руке. — Мне так совестно пробуждать в тебе тягостные воспоминания, но у меня нет другого выхода. Хотя я уважаю скорбь твою, и всем сердцем сочувствую горю.

— В тебе и делах твоих спасение мое, — грустно улыбнувшись, сказал брат Анатолий. — Ум мой не в силах проникнуть за завесу этой страшной тайны.

— Я сделаю, все что могу и что должен, — уверил его Посланник и отошел от святого брата на шаг. — Лишь на помощь твою полагаюсь да на поддержку Истинного бога нашего, великого Судию и хранителя договора и справедливости.

— Спасибо тебе, брат мой, — Анатолий отставил чашу на пол подле себя. — Что еще ты хочешь знать?

— Продолжи свой скорбный рассказ, брат, — попросил Саймей. — Когда вошел ты в комнату, где был настоятель и покровитель твой Иоким?

— Я не сразу заметил его, — тихо продолжал священник. — Необходимый мне пергамент лежал на столе. И я подошел к нему. Поднял к глазам пергамент, чтобы понять, толи это, что велел мне взять наставник. И поняв, что не ошибся, уже хотел идти, но… — он судорожно вздохнул. — Тут что-то коснулось ноги моей. Холодное…иное…чуждое… Это была рука настоятеля нашего Иокима.

Саймей нахмурился, анализируя ситуацию. Держать здесь брата Анатолия дальше не имело смысла, иначе следующие полчаса он был бы вынужден просто его успокаивать. Да и рано еще настаивать со своими вопросами. Ему было нужно расположение секретаря, как и других отцов общины.

— Слушай меня, брат, — твердо рассудил он. — Не у меня нужды ныне волновать тебя новыми вопросами. Ступай. На плечи твои и так легло многое. Нет ли здесь еще кого-то из близких к наставнику вашему, кто мог быть при мне сейчас?

— Послушник Арам, брат мой, — немного придя в себя и подумав, сказал священник. — Он был помощником настоятеля нашего. Последние годы зрение наставника совсем испортилось, а потому в письме и чтении помогал ему юноша. Если позволишь, я позову его. Он смышлен и может дать тебе все ответы, на вопросы, какие ты захочешь ему задавать.

— Спасибо, брат, — поблагодарил его Посланник, провожая до двери. — Я буду ждать юношу тут же.

— Делай все, что посчитаешь нужным, брат, — сказал брат Анатолий. — Только найди ответы на все эти страшные вопросы.

И, склонив напоследок голову, священник покинул кабинет настоятеля.

Закрыв за братом Анатолием дверь, Саймей еще раз огляделся. Ничего не изменилось в комнате. Но все же теперь он знал много больше об этом месте. Здесь принял смерть настоятель Иоким. И здесь прилежно следует искать тайну его гибели.

Конечно, прежде всего, Посланнику не терпелось осмотреть записи настоятеля. Но он удержался от этого шага. Во-первых, его задание, выраженное лишь намеками, которые мог понять лишь он и Глава, было слишком тайным и опасным, а потому показывать свой интерес к делам отца Иокима сразу же не стоило. Во-вторых, раньше следовало все же разобраться в обстоятельствах гибели настоятеля.

Из письма секретаря, которое было переслано Главе, Посланник знал, как и от чего принял смерть настоятель. Тело его было найдено под рабочим столом, на который сейчас и смотрел Саймей. Известно Посланнику было и то, чтона теле настоятеля была обнаружена всего одна рана, которая, судя по всему и привела к смерти. Это был странный след от неизвестного оружия на боку отца Иокима. Брат Анатолий в письме указывал, будто след этот похож на глубокую рану от удара чем-то острым, почерневшую по бокам.

Познания в медицине у Саймея были твердыми и полными, а потому он легко мог предположить две вещи. Первый его вывод был о том, что оружие, от которого пал настоятель, имело отравленное лезвие. От яда и могли почернеть края раны. Второй же вывод напрашивался еще легче. От любой резаной или колотой раны должна была оставаться кровь на одеяниях настоятеля и в том месте на полу, где его нашли.

Не раздумывая, Саймей прошел к столу. Кресло настоятеля оказалось столь массивным, что Посланник смог подвинуть его лишь обеими руками, напрягая мышцы.

Под столом было темно. Саймей не хотел отодвигать полог на окне. Неизвестно, кому захочется наблюдать за его действиями и с какими помыслами. А потому Посланник зажег свечи на семисвечнике, что стоял на столе и, взяв подсвечник в руки, склонился к полу.

Ковер, устилавший пол кабинета имел богатый ворс. Его украшал узор темных нитей, вышитый по светлому тону. Саймей стал внимательно разглядывать узор, в поисках бурых пятен, нарушавших стройность орнамента. Посланник обладал богатой фантазией. Он внимательно слушал брата Анатолия, и теперь мог представить себе, как лежало здесь тело настоятеля. Если отец Иоким упал на раненый бок, то вот тут среди синеватых изломанных линий и должно было быть пятно засохшей крови. Но пятна не было. Саймей предположил, что тело лежало на животе, а потом проверил ковер там, где должны были в этом случае остаться следы крови. Но и там их не было. Оставалось предположить, что настоятель упал так, что раненый бок оказался сверху. Но и тогда хоть какой-то след на ковре должен был остаться заметен. Но следов не было. Саймей нахмурился.

Что-то было не так. Посланник рассудил, что кто-то мог либо сменить ковер здесь, чтобы не смущать братьев видом крови на полу, либо… Он замер, услышав шорох за дверью. Рука сама собой потянулась к кинжалу, спрятанному в складках талифа. Осторожно он выглянул из-под стола, наблюдая, как осторожно приоткрывается дверь. Но вот в комнату, боязливо озираясь, вступил послушник. Юноша был черноволос и худ. Его фигура смешно смотрелась, закутанная в серо-коричневый талиф.

— Эй, мальчик, — тихо окликнул его Посланник.

Послушник вздрогнул всем телом и вжал голову в плечи.

— Тебе нечего бояться, — заметил Саймей, выпрямившись. — Или ты считаешь, что этакомната наполнена духами?

— Мне то не ведомо, святой отец, — с легкой заминкой ответил юноша.

Саймей улыбнулся. Мальчик был явно не так уж и смиренен, как хотели бы видеть его братья. Анатолий говорил о нем, как об умном и сметливом. Некая строптивость юноши была тому подтверждением. Юноша немного разозлился на незнакомца, что тот испугал его вначале, а потом еще и насмехался над ним. Он опустил глаза, но Посланник успел заметить их мятежное выражение.

— Как твое имя, ученик? — скрывая насмешку, спросил Посланник, хотя помнил, как имя его называл бат Анатолий.

— Меня нарекли Арамом, — церемонно ответил юноша.

— Скажи, мальчик, а где был ты, когда нашли тело ушедшего от нас настоятеля Иокима? — продолжал спрашивать Саймей.

— В утро то печальное, — начал юноша, уже более смело проходя в центр знакомой ему комнаты. — Я спустился во двор по лестнице, что ведет от моей кельи. И уже направлялся сюда, чтобы встретить брата Анатолия, как заведено в порядке нашем. И вот тогда я услышал его крик.

— А в который час было это? — решил уточнить Посланник.

— Еще святило не показало Лик свой миру Пастуха, Истинного бога нашего, — ответил послушник, переминаясь с ноги на ногу. — Это было где-то за полчаса до заутренней службы.

— Сядь, — приказал ему Посланник и сам опустился в кресло настоятеля.

Мальчик занял табурет, стараясь не поднимать глаз на Посланника. Саймей чувствовал, что юноше не по вкусу, что незнакомец так самовольно занял кресло настоятеля.

— И что увидел ты, когда прибежал сюда, на крик брата Анатолия? — продолжал Саймей его расспрашивать.

— Увидел я брата Анатолия, стоящего на коленях, — послушно продолжил послушник свой рассказ. — Лицо его было залито слезами, а руки его сжимали что-то под столом…

— Он стоял на коленях перед столом? — перебил его Посланник.

— Нет, — юноша впервые осмелился поднять глаза на Посланника. — Он стоял там же, где смог застать ятебя только что. Отца Анатолия трясло, он бормотал что-то и плакал, как дитя.

— Что еще ты заметил? — голос Саймея звучал более благожелательно.

— Я понял, что что-то случилось, — послушник заметно осмелел. — Я заметил руку, которая была видна из-за края стола. Я тут же узнал эту руку, так как был с настоятелем постоянно и… Я просто сразу узнал ее. … Она откинулась безвольно, как будто… — юноша вздрогнул.

— Это и была твоя первая мысль, когда застал ты эту скорбную сцену? — тут же полюбопытствовал Саймей.

Юноша широко раскрыл глаза и уставился на Посланника со страхом.

— О нет, мальчик, — чуть усмехаясь, возразил на его не высказанный вопрос Саймей. — Я не могу читать твои мысли. Это не дано обычному смертному. Просто я умею думать. Так что же ответишь ты мне?

— Я так и подумал, — пробормотал юноша, опять устремив взгляд в пол.

— И почему? — это не столь важно было для расследования, но Саймею нравился послушник, и он желал проверить ум его на гибкость и способность ясно и быстро делать выводы.

— Настоятель наш Иоким лежал бездвижно, — начал юноша. — А брат Анатолий рыдал над ним. И хоть не видно было мне следов смерти на челе или теле настоятеля, что еще я мог думать?

— А не было ли у тебя других причин решить о кончине отца Иокима? — вновь спросил Саймей и внимательно вгляделся в лицо юноши.

— Ты… — плечи мальчика поникли, голо утратил твердость. — Ты подумал…Я?

— Не стоит, — успокоил его Саймей. — Ничего такого я не подумал, и не собирался тебя обижать. Я спрашивал иначе.

— Но тогда что? — мальчик опять поднял глаза на него.

— Ты сказал, что не было следов смерти на теле или челе отца Иокима, — напомнил Посланник. — Но что-то же еще должно было навести тебя на такую мысль. А на ковре не было пятен крови?

— Нет, отец, — взгляд юноши окрасил суеверный ужас. — Ковер тот перед вами.

— Вот как…

Саймей опять нахмурился, что заставило юношу снова вжать голову в плечи.

— О! Не надо бояться моих размышлений, послушник, — успокоил его тут же Саймей. — Меня занимает эта тайна. И пока не вижу я разгадки, буду частенько хмуриться.

— Его одежды… — начал послушник.

— Что? — Саймей даже подался вперед.

— Его одежды, отец, — повторил мальчик. — Они были обагрены. На боку. Но кровь уже высохла.

— Я очень доволен тобой, Арам, — Посланник заставил себя улыбнуться юноше, хотя душу его терзали тревожные мысли. — Пока я буду в общине вашей, не согласишься ли ты быть помощником моим и проводником?

— Это честь для меня, — с достоинством ответил послушник, но потом метнул на Саймея быстрый взгляд. — …Прости, отец, моё невежество, никто из братьев не открыл мне, кто ты?

— Моё имя Саймей, — сказал Посланник, поднимаясь с кресла. — И, будь уверен, служение у меня будет тебе наградой.

— Значит ли это, что пост твой в лоне Церкви нашей Сияющей так велик? — в глазах юноши теперь светилось чисто детское любопытство.

— Никто не может быть велик перед лицом Пастуха нашего, Бога истинного, — напомнил наставительно Саймей. — Укажи мне путь в покои, что отведены мне братьями нашими. Я голоден. И устал с дороги.

— Все уже готово для тебя, — деловито сообщил юноша, поднимаясь с табурета. — Идем со мной, отец.

Они вышли на солнце, которое слепило глаза и казалось еще более ярким после полумрака комнаты. Посланник ступал по ступеням, чуть улыбаясь, не смотря на все свои нынешние тягостные раздумья. В Визасе архитектура зданий была немного иной, более мягкой, изящной, и все переходы были скрыты внутри зданий. В стране фарсов лестничных пролетов было, по мнению Саймея, больше, чем во всей Ойкумене, и все они были пристроены к зданиям снаружи.

Арам вел его назад тем же путем, что брат Анатолий провожал гостя к кабинету настоятеля. Опять они миновали аллеи магнолий, шагая к площади, где блестел золотой чешуей храм.

Теперь Посланнику стало понятно, что здание, мимо которого они проходили ранее, было, судя по всему столовым залом, с пристроенной к нему кухней. И весь этот комплекс в свою очередь пристроен был к общему зданию, которое увидел Посланник, как приехал. Это было традиционно. Все виденные им в южных провинциях монастыри были по сути нагромождением зданий. Обязательно соединенных друг с другом. Так было и в самом Визасе, где и на обычных улицах дома прилеплены были друг к другу, превращая улицу в узкий и опасный лабиринт, без возможностей свернуть.

Пока они проходили мимо трапезной, Саймей уловил запахи готовящейся пищи. Пусть хозяйственная часть пряталась сзади, но на храмовую площадь все равно долетали аппетитные запахи. В животе Посланника заурчало. Арам услышав этот звук, обернулся, глядя на своего нового наставника озабоченно, но Саймей лишь улыбнулся ему.

Они обошли площадь. Саймей заметил, что в тени акаций и магнолий прячутся небольшие каменные скамьи, где братья могли в тишине и мире думать о душе своей и пути, что ниспослал им Пастух, Истинный бог наш. Но вот предстал перед ними еще один дом. Такое же бело-серое, добротно сложенное здание, украшенное колоннадой с затененными арками, где прятались статуи святых и все те же каменные скамьи для раздумий и отдыха. Наверх вела еще одна лестница, по которой и стал подниматься Посланник вслед за своим проводником. Арам почти бежал впереди него, не то стремясь угодить высокому гостю, не то надеясь быстрее укрыться от послеполуденного солнца, чьи лучи, наполненные духотой не ослабевали в силе своей даже к вечеру.

Дверь в комнаты была отворена, окна не задернуты пологом. Внутри было светло и просторно. Узел Посланника лежал на ковре, утопая в роскошном ворсе. На небольшом столе ждала снедь, кто-то заботливо разжег небольшой очаг, где теперь грелась вода для омовения. Еще в комнате было два табурета, на одном из которых восседал давешний встречный послушник, который заботился об осле Посланника и об узле его. При виде гостя послушник вскочил и придал лицу своему должное почтенное выражение.

— Спасибо, послушник, — чинно поблагодарил его Саймей, осматривая комнату. — Ты свободен, и можешь вернуться к своим делам повседневным, я больше не собираюсь отвлекать тебя.

— Но, святой отец… — удивленно начал растерянный юноша.

— Ступай, — повторил Посланник повелительно. — Я выбрал себе в помощники и поводыри сего юношу, нареченного Арамом. Мне он будет полезен.

Посланник указал на Арама, который застыл у входа, глядя на второго послушника с некоторым испугом. Саймей обернулся к юноше и заметил полный злобы взгляд, который метнул незнакомый послушник на его провожатого, и удивился. Не столько злобе этой, сколько тому, что Арам, явно по природе своей не отличавшийся покорностью, эту злобу принял с каким-то смирением. Второй послушник обратил взор на гостя, чуть склонился в поклоне и вышел, не поднимая более взгляда. Посланник повернул голову ему вслед вовремя, чтобы заметить, как проходя мимо Арама, тот ущипнул его. Но юноша, перенес и такое наказание почти спокойно, только чуть сжав кулаки.

— Закрой дверь, мальчик и приготовь мне воду для омовения, — распорядился Саймей задумчиво. — Я же пока подготовлю свой наряд.

— Я могу и сам, — робко предложил юноша. — Я скор и умел. Не раз приходилось мне выполнять услугу такую для учителя моего.

Произнося слова эти, послушник расторопно сновал по комнате, готовя омовение.

— Спасибо, — поблагодарил его Посланник, распоясывая талиф. — Сделай воду прохладнее. В день жаркий не желательно мне омывать тело теплой влагой.

Юноша кивнул и плеснул воду из небольшого бочонка в широкую чашу для омовений, приготовил тряпицу и метнулся к узлу.

— Все же оставь это мне, — Посланник отвел руки ученика. — Я не привык к слугам, Арам. И к тому же, я замотал в свой талиф, для большей сохранности, пергаменты, которыми очень дорожу.

И он начал освобождать свитки из свертка.

— Могу ли я спросить тебя, отец, что в них? — Посланник заметил благоговейный восторг в глазах ученика, когда тот смотрел на свитки.

— История народа твоей страны, — любовно поглаживая пергамент, ответил Саймей. — Что было здесь еще при правлении наместников-ремов.

Юноша застыл, не отрывая взгляда от бумаг.

— Я вижу, ты не равнодушен к чтению? — довольно улыбаясь, заметил Саймей.

— О да! — счастье горело во взоре послушника. — За то и замечен был я учителем моим и принят им.

— Ну что ж, — Посланник достал из узла баночки с маслами для умащения тела. — Если будешь верен мне и послушен, я дам тебе читать эти пергаменты.

— Не сомневайтесь во мне, отец, — порывисто заверил юноша.

Посланник улыбнулся и, протянув руку, потрепал юношу по волосам. Жест этот был непривычен юноше, но в тоже время приятен. Посланник еще не привык, что в этой суровой стране, да еще и в стенах обители, послушникам вряд ли доставалось много похвал и каких либо простых человеческих знаков симпатии.

— Пока буду я омываться, — распорядился он, — Развлеки меня разговором.

Он взял тряпицу и начал обтирать тело водой, смывая пыль дороги и усталость.

— Умным и великодушным был настоятель твой, — заметил он, видя, что от такой просьбы юноша растерялся. — Сердце его было добрым.

— Он был великим человеком в доброте своей, — отозвался юноша. — И почитал я его, как отца, и старался быть прилежным, угождать ему во всем и ни в чем не вызвать недовольства его.

— Но не всем здесь мил ты, как я заметил, — Саймей встретился с юношей взором.

— Зосим старше меня, — смиренно отвечал Арам, тут же растеряв все свое хорошее расположение духа. — И род его древнее и благороднее моего.

— Вот как, — задумчиво сказал Посланник. — Здесь в земле фарсов обычаи рознятся с теми, к коим привык я в Визасе. Хотя я читал, да и сам видел в прошлые свои приезды в вашу страну, что здесь происхождение твое определяет судьбу. Ты же из фарсов?

Юноша вздрогнул и опустил глаза. Посланник удивился. Догадаться о происхождении Арама труда не составляло. И дело даже было не в том, что он носил фарсское имя. Юноша был худым и высоким, его черные волосы вились, глаза юноши были темными, да и черты лица не оставляли сомнений в его происхождении.

— Чем я обидел тебя? — спросил Саймей, обтираясь длинным белым лоскутом.

— Нет обиды в словах твоих, — торопливо произнес юноша. — Я запамятовал, что ты не из Лехема и вообще не из страны фарсов, хотя только что сказал ты мне об этом. Тебе не ведомо о роде моем и о принятых здесь порядках.

— Просвети меня, ученик, — мягко попросил Саймей, умащивая тело. — Конечно, если подобные разъяснения не слишком тягостны для тебя.

— Мой род давно смирился со своим положением, — сказал юноша, и голос его окреп, налился даже некоторой гордостью. — Во времена прихода к нам, недостойным, Господа нашего в обличии его земном, фарсы отвергли его, как посланника Небес.

— Это я знаю из истории, — кивнул Посланник, надевая ярко-серый талиф. — За то были прокляты они Пастухом, и проклятье до сих пор лежит на плечах их. Но чего стыдиться тебе, ученик, ежели ступил ты на путь истинный и уверовал?

— Я уверовал, как и предки мои, — горячо подтвердил юноша. — И за то не любим род мой фарсами. Мы отвержены народом своим, потому что свернули с пути предков на путь веры истинной.

— Что так и не принята фарсами, — понял Посланник. — Теперь ясна мне твоя история. Но уж поверь, я этим удивлен. Ведь многие дома и рода вступили на путь истинный.

— Да. И многие прокляты своим народом, — подтвердил Арам. — Есть легенда, что в тот миг, как умер для жизни земной Пастух, Истинный бог наш, в миг тот, как закрыло святило лик свой посередь дня, в миг, как порван был полог алтарный в Храме, Первосвященник фарсский прокричал: «Кто уверовал в стрелу огненную, тот проклят богом».

Посланник в изумлении смотрел на ученика. Это предание он слышал впервые, хотя часто бывал в Шалеме, говорил со старейшинами и торговцами пергаментами. Но никто прежде такого ему не рассказывал, а между тем эта легенда рождала много вопросов

— Ты удивил и порадовал меня, Арам, — наконец сказал Саймей. — Позже я попрошу тебя рассказать мне еще…А теперь….Что ты так смотришь на меня?

Юноша не сводил с него полного страха взгляда.

— Ты… — ученик осекся. — До слуха моего доносились слова об ожиданиях посланника Главы земного царства Церкви нашей. Но я…

— Не думал ты, что я явлюсь Посланником? — улыбнулся Саймей, и, вытащив из узла дорогую, покрытую росписью шкатулку, раскрыл ее и извлек перстень— массивную золотую печатку с огромным рубином.

— Прости мне невежество мое, святой отец, — юноша склонился в низком поклоне.

— Перестань, Арам, — благожелательно велел Саймей. — Эти почести не для меня. Мое место в тени, как часто любят напоминать мне завистники. Мало времени провожу я при дворе. Мне больше по вкусу путешествия во благо матери нашей Церкви. Преклонение твое мне ни к чему.

— Прости, отец, — юноша поднял на него взгляд. — Теперь я не могу понять, как мне вести себя.

— Просто, Арам. Как и прежде, пока ты не знал, кем я являюсь, — и Посланник весело улыбнулся. — Долго нам с тобой придется пробыть вместе, и ни к чему нам все эти церемонии.

— Как тебе угодно будет, — ученик робко улыбнулся в ответ.

— Именно так мне и будет угодно, — уверил его Посланник. — Послушай, как я уже сказал, я здесь могу задержаться. И ты мне будешь нужен постоянно. Ты бы мог быть при мне? И для моего удобства, и для благополучия твоего.

Юноша чуть опустил голову, но опять Саймей успел заметить выражение его глаз. В них почему-то промелькнул страх.

— Я благодарен тебе, отец, — все же сказал он спокойным голосом. — За такое предложение. И я согласен. … — и тут все же он решился откровенно поделиться своими мыслями. — Страшно мне было в покоях учителя моего в последнее время.

— Что же навлекло страхи твои? — спросил серьезно Саймей, присаживаясь за стол. Но тут же понял он, что не следует покамест задавать такие вопросы, чтобы не напугать мальчика еще больше. — До службы вечерней и трапезы не далеко, давай же лишь перекусим за разговором.

На низком столике, более подходящем для письма и чтения, стояло широкое блюдо с финиками, лежали хлеба, стоял графин с виноградным соком, второе блюдо было наполнено фруктами.

— Итак, поведай мне, ученик, — велел Посланник, разделяя хлеб. — Как же ты был избран учителем своим. Сдается мне и эта история будет мне интересна.

— Надеюсь, что прав ты, отец, — принявшись чистить гранат, заметил юноша. — Я и не думал о том, что жизнь моя свяжется с Домом Пастыря. Отец мой богат детьми, но потому он вынужден много трудиться, чтобы прокормить семью. Пока матушка моя и сестры ведут дом и огород, братья ездят по городам Эреца с посудой, которую изготовляет сам отец и старший из братьев. Я самый младший в семье. Но мне повезло. Я легко сам научился писать и читать, и как только мне пошел двенадцатый год, так приставил меня отец к ведению счетов. Там и нашел меня учитель, — улыбка озарила лицо Арама. — Он пришел расплатиться за утварь, что отец для общины ваял. У учителя уже тогда было слабое зрение, вот я ему и помог. Он тогда так удивился! Позже он еще навещал нас, и всегда находил время поговорить со мною.

— Когда же он взял тебя к себе? — спросил Саймей.

— Два года тому назад. Это произошло во второй декаде тишрея, — сказал юноша. — Было мне тогда четырнадцать.

— Что ж, прав я оказался, — сказал Посланник, пробуя финики. — История твоя увлекательна. Ты хороший рассказчик. А скажи мне, ученик, много ли за тебя смог отдать отец в общину добра?

— Ничего, — тихо, понурившись, сказал Арам.

— По истине, велик в доброте своей был настоятель, — довольно заметил Посланник.

Общины жили за счет выкупа, который платили семьи за своих детей, посвятивших жизнь Богу. Что-то в этом казалось всегда Посланнику не верным. Он больше ценил ум, чем богатство. Возможно, он так размышлял потому, что сам никогда не знал ни в чем отказа. Но рассказ юноши и правда был для него интересен не только из-за возможности поразмышлять о том, как по-разному складывается жизнь. Это давало новые знания об отце Иокиме. Уже двоих встретил Посланник в общине, кто был благодарен погибшему настоятелю за доброту. Причем оба они искренне отзываются об умершем. Так что добрые дела, похоже, были для настоятеля не показными. Наверняка так пойдет и дальше. Тогда задавать кому-либо вопрос о возможных неприятелях отца Иокима в общине будет неуместно.

— А много ли людей в общине? — решил он сменить тему.

— Более восьми дюжин, — отозвался Арам.

— Много ли среди них фарсов?

— Таких, как я наберется десятка два, — спокойно сказал юноша, эти разговоры уже не смущали его.

— А остальные?

— Много ремов здесь, — продолжал Арам. — Есть и парисы, и арибы.

— Что ж, — Посланник позволил себе улыбку. — Община ваша пример того, что все мы равны перед ликом Пастуха, не взирая на облик и род. Настоятель твой был ремом?

— Да, как и все старейшины общины, — юноша отвечал охотно, но не из желания угодить, а потому, что освоился в обществе Посланника и чувствовал себя в безопасности. — Только брат Закари из фарсов…

— Хранитель записей? — тут же уточнил Саймей.

— Он, — кивнул мальчик. — Да врач нашей общины брат Веспас. Он из парисов.

— Брат Веспас осматривал тело покойного учителя твоего? — Саймей был доволен собой. Похоже, ему удалось найти с юношей общий язык, хотя вообще-то ему не часто приходилось подолгу беседовать с послушниками.

— В тот печальный день, — стал рассказывать Арам. — Как только понял я, что путь земной для учителя закончен, то поспешил к отцу Веспасу. Я не надеялся, что он сможет его вернуть, просто я настолько испугался тех пятен на одежде наставника…

— Ты правильно поступил, Арам, — успокоил его Саймей. — А что сказал брат Веспас, взглянув на тело усопшего?

— Яд, — тихо вымолвил Арам. И Саймей понял, что юноша опять замыкается в себе.

— Прости меня, мальчик, — мягко сказал он. — Не пристало мне так мучить тебя, все время напоминая тот страшный день. … Давай пока оставим эти печальные темы. Я благодарен тебе, что ты очистил сей фрукт.

Саймей зачерпнул горсть ягод граната, положил их в рот и прикрыл глаза от удовольствия.

— Не пристало верующему так наслаждаться пищей, — заметил он, прожевав ягоды и выплюнув в ладонь косточки. — Но я не могу иначе, грешен. Знаешь ли ты, Арам, что нет нигде гранатов, вкуснее тех, что растут в стране фарсов? Помнится мне, как впервые пробовал я эту по истине божественную пищу. Мне было шесть, когда привез меня отец в Шалем в паломничество. После многодневного поста желудок мой сводило от голода, и о пище думал я больше, чем о благодати божьей, ожидавшей меня. После того, как я отстоял ночь в Храме, мы вернулись в наши покои, блюда были расставлены по столу и радовали сердце мое. Ох, наелся я тогда! Но после…После отец очистил для меня гранат. И до сих пор помню я тот божественный вкус. Знаешь, что я сделал? — заговорщески улыбаясь, спросил он юношу. Тот так же весело улыбнулся в ответ и помотал головою. — Ночью я пробрался на кухню и съел около дюжины гранатов.

Глаза юноши округлились.

— Как плохо мне было, Арам! — рассмеялся Посланник. — Отец сутки не отходил от меня, обтирая тряпицей, и давая мне насильно рвотный корень.

— Он наказал вас? Ведь чревоугодие — страшный грех! — юноша даже подался вперед, слушая Саймея.

— Нет, — тот помотал головой, отправив в рот очередную горсть ягод. — Он сказал, что я сам наказал себя.

— То было наказание божие, — серьезно сказал Арам.

— Послушай первый урок мой, ученик, — весело сверкая глазами, велел Саймей. — Есть в мире Божие, а есть человеческое. И чаще человек сам наказывает себя за свою несдержанность. И осознание ошибок своих приближает его к Престолу Господнему больше, чем наказание иное.

Юноша задумался на время, а потом серьезно, даже торжественно, кивнул главою. Довольный учеником Саймей опять потрепал его по голове.

— Ладно, Арам, — вставая из-за стола, сказал он. — Много дел у нас, которые не ждут отлагательств. Сегодня после службы вечерней и трапезы мы пойдем с тобою к брату Веспасу. Но, слушай, я не буду сердиться на тебя, если ты решишь остаться здесь. Это все явно слишком тягостно для тебя.

— Прости, но нет. Я не останусь в стороне, — решительно сказал юноша. — Учитель мой был добр ко мне и в душе моей живут лишь светлые воспоминания о нем. И в память о нем, я должен узнать правду о его смерти. …Чего бы мне этого не стоило.

— Ты уверен? — очень серьезно глядя на ученика, спросил Саймей.

Арам уверенно кивнул, даже не раздумывая.

— Ладно, — Посланник немного нахмурился. — Скажу тебе откровенно, Арам. Я собирался брать себе в помощники кого-то из старших братьев, чтобы тебе не доставлять лишних страданий. Но если уж ты так уверен … Но учти. Тебе придется беспрекословно подчиняться мне. А мои приказы могут быть для тебя крайне не приятны.

Юноша еще раз упрямо кивнул, соглашаясь на его условия.

— Что ж, — Саймей еле заметно улыбнулся уголком рта. — Похоже передо мною представитель не только древнего, но и славного рода.

Юноша порывисто поднял взгляд на него, и такая теплота и радость была в его взоре, что Посланник даже растерялся.

— Позже я прошу тебя больше поведать мне о роде твоем, — попросил он юношу, зная, что это доставит ему радость. — Но это в другой день. Сегодня, после встречи с братом Веспасом, мы заново и тщательно осмотрим кабинет учителя твоего. Мы разберем свитки и сложим их обратно, как должно. Боюсь, все время до ночной службы у нас будет занято.

— Я готов, — сообщил ему юноша, убирая блюда.

— Идем, — велел Посланник. — Пока будем трапезничать, я уверен, мы окажемся под пристальным вниманием твои братьев. Смотри и ты за ними. Будет интересно.

И с этими словами Посланник покинул комнату.

Шагая к открытым дверям Храма, Посланник привычно поднял взор на чашу, что была вырезана в камне над входом. Этот символ благодати господней украшал каждый дом его, здесь в общине он был покрыт позолотой, и блестел в лучах святила. В душе Саймея зарождалось ощущение чуда и радости приобщения к нему. Некое почти детское предвкушение встречи с волшебством охватило его, как бывало с ним всегда при вступлении в Храм Пастуха, Истинного Господа нашего. Внутри было сумрачно и прохладно. Каменная кладка стен стойко противостояла духоте, создавая внутри Дома Пастыря ощущение благодати.

Они миновали небольшой узкий предбанник, совершенно лишенный мебели, и от того казавшийся странно пустынным, будто грань, отделявшая мир светский от духовного откровения, таящегося там, в сердце Дома. Посланник окинул взором это пустынное пространство: белые стены, колонны и скудную роспись. Эта часть Храма была предназначена для женщин. Но таковых не было в общине сей.

В родном Визасе, да и во многих провинциях, где доводилось бывать Саймею, особенно в северных землях империи, к женщинам относились терпимее. Бывал Посланник в общинах, где женщин допускали в первые пределы Храма, и где они получали право жить в общине вместе с мужами своими и даже ели в общей трапезной за отдельным столом. Ведь Пастух, Истинный бог наш, допускал разговоры с женами, и если не ровнял их с мужами, то признавал и их право на веру.

Но здесь в стране фарсов такого быть не могло. Слишком велика была здесь сила обычаев предков. Мужи этой страны понимали жен, как вещи, и не оставляли за ними прав. Посланнику такое отношение претило. Он видел в женах красоту, нежность и тепло, которым они способны согреть и постель мужа и душу. Он всегда был ласков с женами. Однажды Феликс даже зло пошутил над ним, сказав, что Саймей мог бы запереть своих наложниц в псарне, и они бы вопили от радости, так как Посланник заботится о них так же, как о своих собаках. В этом была доля истины. Саймей никогда не был жесток ни к женам, ни к животным. Он считал, что недостойно мужа наносить обиду тем, кто слабее.

Миновав всего несколькими шагами первый предел, Посланник с Арамом вступили в алтарный зал. По белесым стенам плясали тени свечей, таинственно блестела роспись позолотой, опоясывая залу, вилась колоннада, в нишах было пусто. Не украшали Храм ни статуи, ни другие изображения Пастуха. Не было здесь и скамей, какие привычно было наблюдать Саймею в Визасе. От пустоты этой Храм казался более суровым и величественным. Но это рождало в душе Посланника некое тревожное чувство, сродни страху перед Истинным Богом, какое и ранее он испытывал в храмах земли фарсской.

Неприятно кольнуло сердце его и ощущение отверженности и чуждости. Посланник рассчитал все так, чтобы войти в Храм перед самым началом службы, и не привлекать взглядов братии. Но надежды его не оправдались. Стоило ему вступить в залу и встать смиренно у колонны, как взоры всех присутствующих оборотились к нему. Именно под этими взглядами и почувствовал он себя чужаком. Одни смотрели на него с завистью, замечая стройное крепкое тело и красивое лицо, другие — с опаской, а некоторые — даже с подозрительностью. Саймей заставил себя мысленно отстраниться от того впечатления, какое испытывал под этими взорами, и принялся сам рассматривать присутствующих.

Арам говорил ему, что в общине много ремов, но то были ремы иные. Ремы страны фарсов — дети завоевателей, смешавшие кровь с народом этой местности, они даже внешне были отличны от Саймея. Им была чужда его осанка воина, оливковый загар кожи, гладко бритое лицо, прямые черные волосы и цвет глаз, похожих на янтарь. Посланник так же отметил, что фарсы, а их тут тоже было не мало, по обычаю своему любого иноземца принимали сурово, ибо слишком сильна была в них память обо всех завоевателях, веками зарящихся на их земли.

Парисам Посланник был ближе всего. Этот народ в строгости нрава своего был близок к фарсам, но более других ценили парисы дух некоего товарищества, воспитанный этим воинственным народом в своих отпрысках. Саймей ценил в них умение принимать противника или друга, как равного в любых условиях их жизни.

Заметил Саймей в толпе, наполнившей залу и нескольких арибов. Они отличны были от остальных братьев темнотой кожи и благородной красой черт, ладным сложением и грацией. Арибы никогда не были склонны сразу составлять мнение свое о новых людях, а потому взоры их были задумчивы.

Посланник последний раз обвел храмовую залу взглядом и опустил чинно голову в приветствии, а после, молитвенно сложив ладони, приготовился слушать службу, устремив глаза к алтарю. Тут же из-за полога вышел священник в черных одеждах и прошествовал прямо к Саймею. Он был не молод, лет более пятидесяти, но еще крепок здоровьем. В серых глазах священника светилось осознание собственной значимости гордость, вызванная им, подбородок был немного поднят, что придавало его полноватому лицу вид надменный. Подступив к Посланнику, он молвил с мягкой, чуть неестественной улыбкой.

— Позволь, Высокий гость наш, выразить радость мою и братьев моих о том, что ныне ты с нами. Сердце мое греет мысль, что Глава земного царства Пастуха, Истинного бога нашего, направил в сею скромную общину столь близкого к себе человека, дабы оказать помощь нам в печалях наших по кончине настоятеля Иокима.

— И я рад находиться здесь, в кругу братьев моих, — сдостоинством и некоей даже царственностью, подобающей случаю, молвил Саймей в ответ.

— Имя мое Исса, и ныне братья возложили на плечи мои сею радостную и почетную обязанность служить в Доме Пастыря, после кончины печальной настоятеля, ибо я был близок ему, — продолжал священник, немного утратив вид надменный. — Но сан твой велик, а по сему, не окажешь ли ты честь братьям, сменить меня на сеём посту, пока пребываешь в общине нашей?

— Это честь для меня, — ответствовал Посланник, чуть склонив голову. — Но, как видишь, брат, хоть сан мой велик, но ношу я одежды серые, а по сему не веду служб и проповедей. Пусть же пост высокий и ныне остается за тобой, как решили братья наши. Я же сочту радостью светлой находиться в кругу их, как равный.

Священник коротко кивнул.

— Так не станем же доле задерживать службу, — распорядился Саймей и опять устремил взор на алтарь. Священник шагнул обратно, готовый начать службу.

Саймею было пять лет в тот светлый день, когда впервые вступил он под своды Дома Пастыря. И так поразило все существо его чудо и красота места присутствия Духа и Веры Пастуха, истинного бога нашего, что он навеки решил связать жизнь свою с ним. Посланник помнил то волшебное чувство, будто душа его раскрылась навстречу Господу и Слову его, помнил, как переполнял его благоговейный восторг, как чудилось ему, будто Длань Пастуха коснулась ласково сердца мальчика. Ощущения эти были столь сильны и прекрасны, что Саймей желал всей душой своей пребывать в лучах Духа Господнего вечно.

И по сей день, стоило Посланнику переступить порог Дома Пастыря и услышать первые звуки службы, как то всепоглощающее чувство благодати, охватывало его вновь. Он стоял в кругу братьев Лехемской общины, и все тревоги его исчезли, забылись тяжкие думы, неприятные давешние ощущения покинули его, все плохое покинуло память его, а душа Посланника пела и молила, чтобы благодать эта длилась и длилась.

Братья воспели гимн Светилу, Лику Пастуха, истинного бога нашего. После были вознесены речи молитвенные в защиту души покойного настоятеля Иокима, чей дух, теперь, после девяти дней минувших со смерти святого отца, начал подниматься ввысь, на суд Пастыря. И после всех долженствующих молитв и обрядов, служба была завершена.

Будто очнувшись после благостного сна, с сожалением и болью в сердце, Саймей стронулся с места, и, кинув прощальный взгляд на алтарь и полог, развернулся и покинул Храм.

Глава вторая.

Новые части головоломки.

Зал трапезной был обширен и сумрачен, как и пределы Храма. И так же витала здесь прохлада. Не смотря на то, что все окна были открыты, духота не проникала сюда, оставаясь на мозаичной плитке террасы. Здесь стояли восемь длинных узких столов, и по обычаю, за каждый из них, усаживались трапезничать по тринадцать человек. Так же на вечерях своих трапезничал сам Пастух с братьями своими, отдыхая после мистерий. Пять столов и длинные скамьи подле них занимали послушники с наставниками своими. Еще три заняли под трапезу старшие братья. Еще один, девятый стол стоял на небольшом возвышении, за ним принимали пищу руководители общины.

Посланник остановился при входе, чуть ступив в сторону, чтобы не мешать братьям. Он втянул носом запахи специй и ужина, осмотрел наполняемую народом залу.

— Брат мой, — раздался рядом низкий голос. — Позволь пригласить тебя разделить хлеб наш.

Саймей обернулся на высокого, рослого человека, одетого в простой коричневый талиф. Незнакомый брат был бледен и смущен, он неуверенно переминался с ноги на ногу. Огромной натруженной дланью брат указывал на тот стол, что размещался на возвышении. Саймей улыбнулся. Ему нравились такие простые, чистосердечные люди, которые чураются всяких церемоний и интриг.

— С радостью, — сказал Саймей. — Тем более, что Арам, мой ученик, сказал, что раньше и он занимал место там возле настоятеля.

— Это правда, — его новый знакомый явно обрадовался и почувствовал облегчение. — Хорошо, что ты приехал, брат. Все эти дни ни Арам, ни брат Анатолий не выходили к нам. Они принимали пищу в своих покоях в знак скорби. Теперь же все по старому.

И он опять смутился от того, что так открыто высказал высокому гостю свои мысли.

— Зови меня Саймеем, — предложил ему Посланник, надеясь, что это вернет брата в хорошее расположение.

— А я брат Маркус, — представился провожатый Посланника. Не смотря на мощную фигуру свою, он ловко лавировал по зале, огибая братьев и столы.

— Рад познакомиться, — искренне ответил Саймей. — А каковы обязательства твои в общине?

— Я слежу за хозяйством, — обрадовавшись, что высокий гость интересуется его скромной персоной, с улыбкой ответил Маркус. Он по-прежнему держался очень просто и открыто, что очень нравилось Саймею.

Они подошли к возвышению, где за столом уже вкушали трапезу семеро братьев. По традиции место посредине было пусто. Его занять сможет лишь новый настоятель, по прошествии сорока дней со смерти прежнего. Тут же увидел Посланник и брата Иссу, сидящего по правую руку от центра, брата Анатолия, скромно не поднимающего взор от стола. С краю по правую руку сидел и послушник Зосим, встреченный давеча Посланником. При виде гостя тот привстал и поклонился, как и подобало послушникам. Но почему-то это получалось у него неестественно. Как-то заискивающе. Посланник поморщился, а Маркус, заметив это опять смутился.

Остальные четверо были Саймею не известны, но это не смущало его. Он еще раз улыбнулся брату Маркусу, давая понять, что он ему более приятен, чем ученик Зосим с его манерами, и сделал приглашающий жест, давая понять, что Маркусу пора занять свое место за столом.

Невысокий полноватый священник, по виду своему парис, проворно вскочил, пропуская брата Маркуса ближе к центру. Его движения были скоры, но на удивление точны. Короткие волосы париса вились мелкими кудрями, а на круглом лице блестели почти черные удивительные глаза. Посланник подождал, пока братья рассядутся, а после занял место возле этого незнакомого брата. Он подвинулся, давая присесть и ученику своему.

— Учитель, — продолжая стоять, обратился к нему Арам тихо. — Позволь принести тебе трапезу?

— Хорошо, мальчик, — согласился Саймей. — Я буду ждать тебя. И не забудь про себя, ты слишком худ, и тебе требуется хорошо есть.

Арам кротко улыбнулся, довольный его заботой и пошел к большому столу, ранее не замеченному Посланником в нише, где стояли большие блюда с пищей.

— Ныне траур у нас, — в полном молчании своих сотрапезников, сурово обратился к Саймею старик, сидящий по левую сторону от центра. Его глаза были так блеклы, а борода столь седа, что Посланник затруднился бы считать его возраст. — А по сему мы блюдем пост. Нет мяса за столом сим. Как и вина.

— Я разделю с братьями и скромную пищу, что послал на сей день нам Пастух, Истинный бог наш, и траур, ибо так же скорблю по нашему брату Иокиму, — мягко сказал Саймей. — А что до вина, так зелье сие не во вкус мне.

Старик довольно кивнул и вернулся к своей трапезе. Было похоже, что он живет в своем отдельном мире, где все четко распределено по местам и все вещи имеют свое однозначное название, и вся жизнь движется по правилам.

— Прости нашего брата Закари за не почтение, — тихо сказал Саймею парис. — Он стар и слишком привязан к обычаям народа своего.

— Я не обижен, — так же тихо ответствовал Саймей. — Я лишь гость здесь, и не мне мешать порядкам, не мне ругать нрав хозяев. Да и не хотелось бы мне начинать свое дело здесь со скандалов.

При этом Саймей не удержался и метнул подозрительный взгляд на послушника Зосима, который в тот момент жадно и подобострастно прислушивался к словам отца Иссы.

— А получится? — усмехнулся парис, наблюдая за Посланником.

— Лучше получать помощь от людей, отданную добровольно, чем выбивать ее приказами или шантажом, — поделился Саймей.

— Истину про тебя говорят, Саймей — Тень, — с улыбкой заметил парис. — Твой путь в делах светских мог бы быть столь же долог и вел бы так же высоко, как и тот, что ныне ты избрал по себе.

— Твои оценки лестны мне, — Посланник дружелюбно улыбнулся в ответ. — Но и о тебе я слушал славные отзывы, брат Веспас.

Довольный парис опять усмехнулся.

Посланник отвлекся от беседы с ним, чтобы кивком и улыбкой поблагодарить Арама, установившего перед ним блюдо с ароматными яствами, и проследить, чтобы юноша сам не пренебрегал пищей. Вечерняя трапеза состояла из шпината с изюмом и семенами пинии, артишоков во фритюре и овощного кугла. Саймей с удовольствием принялся за еду.

— Надеюсь, те славные отзывы поступили от этого юноши, — кивком указав на Арама, продолжал парис в той же дружественной манере. — Я высоко ценю этого послушника, и сам желал бы видеть его в учениках своих. У него сметливый ум и быстрые руки.

— И верный глаз, — дополнил Саймей, потрепав смущенного похвалами юношу по волосам. — В твоем ремесле, брат Веспас, это особенно важно. …

Он собирался сказать еще что-то, но остановился, заметив взор брата Иссы, направленный на него. Пришлось забыть и об еде, чтобы уделить все внимание священнику.

— Я хотел бы просить у тебя соизволения, Высокий Посланник, узнать, — пространно начал брат Исса. — Отчего при твоем высоком сане ты носишь серый талиф и не желаешь служить в Храме?

Брови Саймея скользнули вверх в насмешливом удивлении. Таких, как брат Исса, он повидал и при дворе Феликса. Эти священники жаждали не благодати божьей, а власти при его земном троне. Искусство интриг, лицемерия и грязных игр они знали лучше, чем Слово Господне. Посланник таких презирал. Они вызывали в нем какое-то чувство, сродни брезгливости, какое бывает, когда смотришь на больных детей, выпрашивающих милостыню на площадях, и жадно пересчитывающих полученные монеты.

Такое же чувство вызвал у Саймея и брат Исса. Эти его слова, которые при иных обстоятельствах могли бы быть похожи на насмешку, здесь звучали, как попытка лести. Как если бы священник сожалел, что его брат по вере не полностью оценен Главой.

— Бывает, простой раб своей праведной жизнью служит Пастуху, истинному богу нашему исправнее. Чем Глава его земного царства, — спокойно, но твердо ответил Саймей. — Господь наш создал мир так, чтобы каждый в нем нашел свое место и свой путь к Свету.

— Значит ли это, что ты доволен своей участью? — как ни в чем ни бывало, продолжил брат Исса.

— Господь доволен мною, — тут уже в голосе Посланника звучала явная угроза. — И Глава. Почему же я должен быть недовольным?

Брат Исса замолчал. Он испугался. Саймей усмехнулся. Он любил ставить таких на место. Наверняка этот священник метил в кресло настоятеля и желал бы заслужить лестью поддержку Посланника. Или он знал, что его поддержат братья, и кресло настоятеля все равно будет его. Тогда он надеялся поставить Посланника в зависимость от себя, требуя от него отчетов. А сейчас брат Исса просто пробовал почву. В любом случае этот разговор что-то да значил. И Посланник был уверен, что вскоре последует продолжение.

— Коли говорил ты о помощи, что надобна тебе будет, — почти шепотом обратился к нему парис, не отрываясь от пищи. — То имею я уверенность, что ко мне первому ты и обратишься, брат мой Саймей.

— Верно, — так же тихо ответил ему Посланник, переглянувшись с Арамом, который за все это время не проронил не слова в беседе. — Почему-то думаю я, что сообщишь ты мне многое, что прольет свет на загадку гибели отца Иокима.

— Я слышал, будто в медицине ты, Саймей-Тень, силен не меньше, чем в истории Слова Пастыря нашего, — продолжал брат Веспас. — Значит, тебе не составит труда оценить мой рассказ, да и умение твое облегчит нашу беседу.

— Тогда я приду к тебе по окончании трапезы, — сказал Посланник. — В покоях твоих будет нам удобнее, да и не смутим мы беседой остальных братьев.

— Это будет предусмотрительно, — заметил парис, запивая еду соком винограда.

Посланник так же потянулся за своим кубком, отпивая сок, он увидел, что еще один священник ждет его внимания. Это был мужчина лет сорока, стройный, но склонный к пухлости. Внешность его была не выдающейся. В нем легко угадывалась принадлежность к народу ремов.

— Я заведую в общине нашей просвещением послушников, — голос у священника оказался на удивление приятен и мягок. Такой бывает у учителей, кто ежедневно привык наставлять отроков. — И я, как и все мы, многое слышал о тебе.

Посланник отставил кубок с некоторой усталостью. Он ожидал еще одной словесной баталии.

— Меня зовут братом Лукасом, — продолжал священник. — Прости, что не сказал сразу. Мне-то твое имя известно. … Так вот, брат Саймей, не скажешь ли мне, где бывал ты раньше?

— Я объездил почти всю империю, — осторожно ответил Посланник.

На лице священника промелькнула улыбка, видимо, он заметил осторожность гостя.

— Мне интересно знать, как в иных провинциях воспитывают послушников, — объяснил он. — Я слышал разное, но…

— Это трудный вопрос, — с некоторым облегчением заметил Саймей. — Рассказать я могу многое. И если ты непротив, я с удовольствием зайду к тебе и ты задашь мне все вопросы. На какие хочешь знать ответы.

— Именно об этом я и хотел тебя просить, — оживился брат Лукас. — Тебе как никому известно, брат Саймей, насколько разной была история становления Церкви Пастуха, истинного бога нашего в разных землях. И традиции везде разные…

— Я понимаю тебя, — Посланник искренне улыбнулся священнику. — Мне и самому было интересно узнавать о различных традициях и нравах в тех провинциях, где я бывал.

— Если уж речь зашла об обычаях, мой ученик, послушник Зосим, тоже хотел бы обратиться к тебе с вопросом, Высокий Посланник, — молвил брат Исса с некоторой значительностью в голосе.

Чуть было налаживающееся настроение Саймея опять упало.

— Отчего же и нет? — Посланник не удержался от насмешливой улыбки. Брат Исса очень спешил утвердить власть свою уже нынче. И по его приказу встречал его давеча послушник Зосим, и сейчас, именно святой отец подготовил Зосима к беседе за трапезой.

— Скажите, святой отец, — хорошо поставленным голосом, с долей заискивания и подобострастия, начал послушник. — А правдивы ли слухи, будто в Визасе принято возлежать у стола, принимая пищу?

— Нет у меня уверенности, что обычай этот, повсеместен в домах столицы, — начал с охотой рассказывать Саймей. — Традиция пошла из Рема. И многие знатные люди в Визасе, после того, как столица империи нашей была перенесена в мой родной город, переняли и таковой обычай. Но никто не принуждал людей есть столь неудобным образом. В доме отца моего, где следуют светским обычаям, две трапезных комнаты. Многие гости предпочитают есть лежа, как и отец мой. Но другие гости едят за столом, как предписывает обычай трапезничания, заведенный Пастухом, истинным богом нашим.

— Варварский обычай у ремов Визасских, — возвестил брат Исса. Оглядывая братьев, и тон его был неприятен.

— Что ж, — спокойно отозвался Посланник. — Удивлены будут братья мои, коли расскажу я им, что обычаи страны фарсов тоже в Визасе кажутся чудными.

За столом воцарилось молчание. Брат Исса, поджал тонкие губы в неудовольствии, но и выступать против слов Посланника он не решился. Зосим был испуган, ведь именно его вопрос привел к этой странной ситуации и испортил атмосферу мирной трапезы.

— У каждого народа свои обычаи, — тихо сказал священник, сидевший по правую руку от брата Иссы. — Мир древен, и до прихода на просторы его Пастуха, истинного бога нашего, все жили по тем правилам, что оставлены им предками. И мы не можем хулить или славить обычаи, так как Пастырь завещал нам уважать предков наших и память их.

Всю эту речь священник посвятил отцу Иссе, но, закончив слово, посмотрел он на Посланника с улыбкой понимания. Саймей кивнул ему и тоже чуть улыбнулся.

— Это брат Беньямин, — тихо сказал Арам, не отрывая взора от стола. — В общине нашей он заведует поступлением податей и расходами братьев.

Посланник чуть поднял брови в удивлении. Брат был не молод. Как и большая часть руководителей общины. На вид дать ему мог Саймей лет около пятидесяти пяти. Фигура брата Беньямина была суха и пряма, взгляд умен и доброжелателен, какой бывает у человека мудрого, а потому в себе уверенного. Худое, чуть вытянутое лицо брата украшали редкие светлые волосы, не знавшие порядка, в прядях блистала седина. А глаза у него были необычного для этой земли, голубого цвета. Саймей видел в брате Беньямине хорошего собеседника и умелого наставника, но никак не мог предположить, что этот человек заведует казной общины. Не было в нем и намека на сухость и жесткость, присущую всем казначеям, каких раньше довелось встретить Саймею. Не было в нем и некоей властности, что всегда есть у людей, имевших в распоряжении чужие деньги.

— Ежели разговор наш зашел об обычаях, — Посланник обращался только к казначею, давая тем самым понять, что принял речь его, как извинение за всех братьев, участвовавших в напряженной ситуации давеча. — Так позволено ли мне будет узнать, одну вещь, что интересует меня? Обитель эта восходит историей своей к временам близким к земной жизни Пастуха, Истинного бога нашего. И я чту и понимаю обычаи братьев моих. Но в Городе Истины уже видел я, как изменил облик свой Дом Пастыря. Приемлемы ли новшества и в вашей общине?

— Ты говоришь о куполе, что возведен над главой Храма? — уточнил брат Биньямин. — Знакомо мне из летописей, что его надстроил над домом для молитв еще потомокбрата земного Пастуха, Истинного бога нашего Ариил. А потому традиция такая мною почитаема. И брат наш Лукас разделяет ее. После окончания поста по гибели настоятеля нашего Иокима мы обсудим вопрос с братьями, но будем настаивать на украшении Дома Пастыря.

Брат Лукас, кивнул в подтверждение.

— И думаю, что среди них многие примут такое новшество, ибо я рассказывал им историю обычая сего, — заметил он.

— А в северных землях империи, — продолжал рассказывать Посланник. — Храмы имеют строение иное. Они будто стремятся ввысь, легки и высоки. Архитектуру их можно назвать стройной и изящной. Сказывается влияние граксов, которые владели теми землями раньше.

За столом началось спокойное обсуждение архитектуры и истории граксов, ведь и здесь в земле фарсов тот народ оставил свой след. Посланник же вернулся к трапезе, обдумывая что-то свое.

До конца трапезы не проронил он больше ни слова. Мысли его заняты были братьями его по вере, с кем разделил он стол и хлеб. О каждом из них узнал Саймей и много и мало. Он легко понял, что брат Исса займет место настоятеля в любом случае, даже если будут и другие старейшины желать этого места. Он амбициозен, нетерпелив, иногда даже груб в методах своих. Но брат Исса и хитер. Где не имеет силы слово его, там ищет он другие пути для собственной выгоды. Посланник с грустью подумал, что при таковом настоятеле общину ждут перемены, которые многим могут прийтись и не по вкусу.

Однако, если при казне останется брат Беньямин, то именно этот человек с блестящим умом и талантами сможет сдержать брата Иссу. Казначею самому надлежало бы занять место настоятеля, но, как заметил Посланник, этот брат его по вере больше привык оставаться в тени. Даже в нынешней беседе, что перетекла на обсуждение дел общины, брат Беньямин больше слушал, чем говорил. Саймей уверен был, что не высказанные мысли казначея при этом рознятся со словами его братьев, и что в будущем именно его решения станут главенствующими. Молчал за столом и брат Маркус. Он был прост и доверчив, он слушал, а на лице его застыло волнение. Брат понимал, что дела обсуждаемые по большей части станут трудами его, а потому старался все запомнить, чтобы в будущем не осталось у него забот не замеченных. Брат Закари изредка вступал в беседу, диктуя истины из Слов божьих, либо же, напоминая об обычаях. Пусть разум его уже близок был ко сну старческому, но память сохранила в точности все, что почитал брат Закари важным для жизни общины по канонам. Брат Веспас поражал приятно Посланника добрым нравом своим и меткостью замечаний. Говорил лекарь всегда неторопливо, будто придавал особый смысл словам своим, особую весомость. В речах его, истинно, пребывал смысл, и братья прислушивались к нему, при том, что тон его был легок и не наставителен, и это вызывало расположение к брату Веспасу.

Когда же блюда опустели и братья насытились, возвели они хвалу Пастуху за хлеб, ниспосланный к трапезе. А после потянулись все из трапезной, под лучи позднего святила, чтобы посвятить время до ночной службы своим заботам и раздумьям. Посланник вышел на храмовую площадь и остановился, чтобы дать отдых себе, подумать спокойно, принять решение о плане действий.

— Арам, — обратился он к ученику. — Пока есть у нас несколько минут в покое, давай найдем себе место под кустами и побеседуем. Есть несколько вещей, что не дают мне покоя.

— Пойдем, учитель, я покажу тебе скамью, что недалека от твоих покоев, — предложил юноша. — Братья редко посещают ее. И там мы будем одни.

Саймей уже привычно добро улыбнулся послушнику и пошел рядом с ним по южной тропе. Вечерний воздух был полон ароматов. Изысканный букет цветов магнолии и роз обволакивал, успокаивал и немного пьянил своей пряностью и сладостью. Они свернули на запад, как только виден им стал гостевой дом. Новая тропа извивалась, уводя куда-то вглубь сада. Саймей был приятно удивлен, что здесь в самом центре страны, где трудно представить себе жизнь без пыли и духоты, вырос этот оазис свежести. Много же трудились братья общины, создавая это ароматное тенистое чудо благодати.

Наконец, Арам остановился у широкой каменной скамьи и пригласил своего учителя жестом присесть.

— Скажи мне, юноша, — опустившись на скамью, тут же обратился Саймей к ученику. — Что знают братья о смерти настоятеля?

— Слухами полнится община, — грустно ответил Арам. — Но правда известна немногим. Брат Веспас был обеспокоен. Он сказал мне и брату Анатолию о яде, но тут же наказал нам строго хранить это в тайне.

— А что брат Веспас поведал другим старейшинам? — чуть задумчиво спросил Посланник.

— Он поведал им, будто настоятель наш отец Иоким поранил тело о старое железо, — бодро ответствовал юноша, что давало понятие, как часто и ему самому приходилось рассказывать это братьям общины. — И кровь его была заражена. Брат Веспас назвал эту болезнь…Прости, учитель….Мне плохо дается язык граксов…

— Столбняк? — подсказал Саймей, легко произнося слово.

— О да! — Арам коротко улыбнулся и кивком подтвердил правильность догадки учителя своего. — Именно так и сказал брат Веспас.

— Я доволен предусмотрительностью брата Веспаса, — благосклонно улыбнулся Саймей. — А скажи мне, мальчик, кто из старейшин проявлял интерес?

Посланник, произнося вопрос, пристально наблюдал за юношей, его тревожило, что эти слова могли напугать послушника. Он принял решение Арама и дальше помогать ему, но юноша еще не осознал главного. Под подозрением мог оказаться любой из братьев общины. Или из старейшин. Саймей не был уверен, что послушник готов это принять.

— В тот же день печальный, — робко начал юноша. — Пришли они к брату Веспасу, как раз, когда и я был у него. Первым брат Маркус в слезах и страдании, он был напуган и огорчен смертью настоятеля. Отец Иоким благоволил ему…Пришли с ним брат Беньямин и брат Закари….Прости, учитель, за непочтение мое, но могу я догадываться, что посланы братья эти были отцом Иссой…

Посланник благосклонно кивнул, ободряюще похлопал юношу по плечу. Арам был прав, и Саймей остался доволен его выводами. Слова послушника означали, что его собственные выводы оказались правильны.

— Теперь тебе придется ответить на еще более неприятный вопрос, — предупредил Саймей. — А в каких отношениях пребывали старейшины с настоятелем?

— Брат Маркус был верен моему наставнику, — начал Арам, немного неуверенно, стараясь верно подбирать слова. — Когда-то отец Иоким привел его в обитель, как и меня.

— Без выкупа? — уточнил Посланник.

— Да, — немного смутился юноша. — Брат Веспас….Он со всеми в ладах и ни с кем….Если ты понимаешь…

— Это я уже заметил, — кивнул Саймей. — Брат Веспас врач. Он хранит ваши тайны. Это и сближает его со всеми, и в тоже время является препятствием в дружбе. Хотя у него легкий нрав.

— Он любит проводить время в беседах с отцом Лукасом, — вспомнил юноша. — Приходил он иногда по вечерам и к настоятелю. Но редко они сидели просто за беседой. Обычно это были разговоры по хозяйственным нуждам или… Брат Веспас считал нужным поставить наставника моего в известность о ком-нибудь из братьев…

— И это мне понятно, — Посланник цинично усмехнулся. Он мог бы сказать, что отцам общины необходимо было считать рты. Кто умер, кто пришел на его место. Но он промолчал.

— Ближе всего к учителю моему был отец Беньямин, — продолжил юноша. — Я мог бы даже сказать, что они были друзьями. И к тому же отец Беньямин очень мудр и умеет…лавировать…

Посланник опять усмехнулся. Понятно, отец Беньямин умело сглаживал острые углы между настоятелем и отцом Иссой.

— Что касается отца Закари, — сказал он ученику. — Тут я и сам легко могу предположить, что он не был близок с настоятелем. Как и ни с кем другим. Легко могу я предположить, что и с братом Иссой были у учителя твоего сложные отношения.

— Нет, — живо возразил арам. — Настоятель был благосклонен к нему. Он понимал, конечно… — юноша немного замялся. — Просто он считал, что именно у отца Иссы хватит амбиций и желания управлять общиной после смерти настоятеля.

— Вот как? — искренне удивился Посланник. — Это интересно. А вот остальные старейшины. Неужели никто из них больше не желал этого кресла?

— Таких разговоров я не слышал, — подумав, ответил Арам. — Похоже, все были согласны с волей настоятеля.

Посланник задумался. Если здесь все было решено заранее, и претензий на место настоятеля не было, то такой мотив убийства, как жажда власти, на который Саймей серьезно рассчитывал, исчезал. Или нет? Юноша, конечно, не мог быть в курсе всех политических дел в общине.

— А что будет с тобой, Арам, после отъезда моего? — вдруг сменил он тему.

— Я… — лицо юноши стало печальным. — Я рад, что брат Веспас выразил желание взять меня в обучение. Я и так намерен был просить его…У отца Иссы уже был ученик…

— Не смущайся, мальчик, — ласково сказал Саймей. — Нет здесь греха. Ты привык к доброте прежнего наставника своего и платил ему преданностью, и ты в праве желать того же и от наставника нового. И в праве ты сожалеть об утрате не только близкого тебе человека, но и о прежнем положении своем. Ты человек, и чувства твои земны. Не грех тебе проявлять ум свой и похвальное умение анализировать факты. Это, скорее, добродетель, угодная Пастуху, истинному богу нашему. Грустно мне, но бывает, что мысли наши о людях не столь светлы, как хотелось бы. Ибо и люди не всегда славны делами своими.

— Это вы о …о брате Иссе? — немного испуганно спросил юноша.

— Все мы не идеальны, — чуть улыбаясь, ответил Саймей. — И каждому из нас вынесет приговор свой Судья, проверит верность нашу договору и сверит дела наши на чаше весов своей мудрости.

— Могу ли я еще спросить? — уже более смело обратился к нему Арам. — Что надеешься ты, учитель, узнать у брата Веспаса?

— Многое, — чуть подумав, ответил серьезно Саймей. — И прежде всего, мне нужен ответ на зловещий вопрос, и я боюсь испугать тебя, мальчик.

— Я рад, учитель, что настоял следовать за тобой, — и по взору юноши, понял Саймей, что послушник и сам мучается этим вопросом.

— Не будем далее тратить время, — решил он и поднялся о скамьи. — Веди меня, Арам.

Они не стали возвращаться на туже тропу, пошли по другой, также затененной кустами сада и наполненной ароматами цветов. Путь этот был нов для Посланника, он вел далеко от Храмовой площади и зданий, виденных им прежде. Но после нескольких минут ходьбы, он с удивлением понял, что они вернулись к тому зданию, которое видел Саймей по приезде.

— Это дом старших братьев общины, — пояснил юноша, заметив интерес учителя своего. — В других крыльях живут младшие послушники, позади будет пристройка классных залов. Потом еще один флигель, где живут средние послушники, и с обратной его стороны будет вход в покои брата Веспаса и в его кабинет.

— Я рад предусмотрительности брата Веспаса, — сказал между тем Посланник, шагая за Арамом. — Смерть всегда приводит нас в страх и уныние. Если стало бы известно братьям нашим о том, что настоятель Иоким, о котором отзываются все тепло и добро, погиб при загадочных обстоятельствах, и что, возможно, смерть была насильственна, то известие это вызвало бы смуту среди братьев. А такие обстоятельства могут затруднить поиск разгадки этой тайны.

Наконец они повернули за угол и пошли вдоль последнего флигеля, соединенного с основным комплексом крытыми галереями. Одна из дверей на первом этаже была открыта, было видно и то, что в комнате горит свет.

— Иногда и я мечтаю, чтобы всего этого не было, — тихо сказал Арам Посланнику. — И в мечтах моих я не мучаюсь страхами и сомнениями, что обуревают меня наяву.

Саймей лишь потрепал его по волосам, как и делал прежде, в знак сочувствия. Но мысли его были уже о другом. Он помахал рукой брату Веспасу, который сидел на пороге своей комнаты в ожидании Посланника и его ученика.

— Проходи, брат Саймей, — тихо предложил парис, поднимаясь и освобождая вход. — Ежели ты не против, я закрою дверь и задвину полог на окнах.

— О да! — согласился Посланник, чуть задержавшись на пороге. — Я уже говорил Араму, как доволен я твоей предусмотрительностью.

— В таком деле она не лишняя, — парис плотно прикрыл дверь.

Саймей окинул взглядом комнату. Она была скупо обставлена простой деревянной мебелью. Не было здесь украшений и дорогих ковров. Саймей предположил, что здесь брат Веспас принимает тех, кто приходил к нему за помощью.

— Садись на стул, Саймей-Тень, — предложил парис, заняв свое место за столом. — И ты, Арам.

Они опустились на простые стулья с высокими прямыми спинками, пододвинувшись ближе к столу брата Веспаса.

— Что ты хочешь знать, брат? — спросил парис у Посланника в полголоса.

— Мне известно, — начал Саймей решительно. — Что настоятель Иоким получил странную рану в бок. Что это за рана?

— Верно, брат, — согласился лекарь. — Рана в боку настоятеля была. И это единственное повреждение на его теле. Рана не глубокая. Оружие вошло в тело настоятеля всего на дюйм, как раз под ребрами. Оружие угодило в мягкие ткани, не причинив вреда важным органам отца Иокима.

Саймей представил себе, как могло это выглядеть, а после кивнул, давая понять, что разъяснений Париса ему достаточно.

— Как ты думаешь, чем, такая рана быть нанесена? — задал он следующий вопрос.

— А вот это для меня загадка, — немного скорбно ответил парис. — Можешь ты представить, брат, как древко стрелы способно пронзить тело…

— Стрелы? — нахмурился Саймей.

— Древко ее, без наконечника, — придав последним словам больший вес, сказал брат Веспас.

— Но оно же не имеет остроты? — удивился Посланник.

— Я говорю о размерах, — уточнил лекарь. — Оружие имеет те же размеры, ту же толщину, что и древко стрелы. Но скажу я, что ты прав, не имело то оружие острой заточки…Как если бы палку лишь слегка обстругали, чуть видным конусом…

Саймей опять предался размышлениям. Ему приходилось видеть множество разных видов оружия, даже тех, что и не были известны здесь, в стране фарсов. Но не знал он такого, что могло бы подойти под описание лекаря.

— Чтобы нанести вред таким оружием, — начал он размышлять вслух. — Необходимо обладать по истине нечеловеческой силой, свойственной разве что гиганту. И при этом, как я предполагаю, оружие могло и обломиться, когда его загоняли в тело, если на нем не было острия.

— Это ты рассуждаешь так, если бы оружие было из дерева, — не согласился парис. — Но тут оружие было из металла.

— Ты уверен? — загадка полностью захватила Посланника.

— В ране удалось найти песчинки ржавчины, что поедает старый металл, — объяснил лекарь.

— Простите, отцы… — робко вступил вдруг Арам. — Могу я…

— О да! — тут же оживился брат Веспас, благосклонно улыбаясь юноше.

— Я думаю, возможно ли, что оружие, даже будучи из металла, могло быть применено человеком? Если тут необходима столь огромная сила, чтобы… — он пугливо умолк, не в состоянии продолжать страшной мысли.

— Твой ученик, Сеймей-Тень, опять доказывает свой блестящий ум, заслуживающий всяких похвал, — довольно заметил брат Веспас. — Его вопрос столь точен, что я не могу даже выразить, как доволен им. Нет, Арам, не мог человек направить это неизвестное нам оружие в настоятеля. Разрыв тканей в ране брата Иокима говорит мне о том, что удар был резок и внезапен, и что не могла рука человеческая его нанести.

Послушник побледнел, в глазах его полыхнул священный ужас. Однако Посланник и не думал успокаивать юношу, он лишь задумчиво взирал на него. Лекарь же был мягче духом.

— Я много думал над загадкой этой, — начал он мягко, обращаясь более к Араму. — Могу я предположить, что настоятель Иоким мог пораниться о прут железный, какие можно наблюдать в оградах и изгородях богатых домов в Шалеме. Но…это было бы возможно, если бы упал он на такой прут с большой высоты. Да и нет здесь в общине подобных ограждений.

— Место, где получил он рану, остается для меня основной загадкой, — сказал Саймей. — Но и сама рана странна. Если нанесена она с такой силой, то почему столь не глубока?

— Тут не могу я помочь тебе, — печально вздохнул парис. — Скажу тебе еще, что сама по себе рана не могла быть смертельна. Если бы не яд…

— Известен ли тебе этот яд? — с новым интересом спросил Посланник.

— Это есть яд змеиный, — спокойно отвечал парис. — Одной из тварей пустыни. Он попал в кровь, разлился по телу и действовал в течение нескольких часов, лишая жизни.

— И как долго это может продолжаться? — Посланник даже подался вперед, так увлекшись темой.

— До шести часов, — очередная скорбная улыбка промелькнула на губах брата Веспаса. — Это зависит от силы человека, его здоровья и возраста. Отец Иоким терпел мучения около трех часов.

— Мучения? — с болью в голосе воскликнул Арам, закрыв лицо ладонями.

— Прости, послушник, — ласково обратился к нему лекарь. — Но это так. Яд действует медленно, лишая тело подвижности. И в конце человек деревенеет весь, не имея возможности даже сделать вдох.

— Страшная смерть, — тихо и подавлено заметил Посланник. — Остается лишь верить, что не все это время пребывал святой отец в сознании.

— Страшна следующая моя весть, — продолжал парис. — Если и терял настоятель Иоким сознание, то был без чувств он не долго. Иначе потеря крови его была бы сильнее.

— Я поражен силой духа этого человека, — торжественно сказал Посланник. — Перенести такую боль. Такие мучения в здравом рассудке…Как же силен был дух настоятеля!

— О да! — подтвердил брат Веспас. — Могу сказать тебе, что здоровье его было твердо, не смотря на почтенный возраст. Его сердце было крепко и работало четко, не жаловался он и на другие недуги.

— Кроме бессонницы, — тихо сказал Арам.

— У него были проблемы со сном? — Посланник тут же обратил все свое внимание на юношу.

— Он страдал этим недугом еще тогда, когда только принял меня к себе, — стал рассказывать послушник. — Я рано заметил это и тут же обратился за помощью к брату Веспасу.

— Тогда-то я и заметил ум этого юноши, — парис одарил послушника еще одной доброй улыбкой. — Мой промысел мог бы быть его судьбой. Мальчик сразу заметил недуг настоятеля и приходил ко мне за каплями каждый раз, как было необходимо.

— И настоятель всегда принимал сонные капли? — Посланник по-прежнему не сводил взгляда с юноши.

— Нет, — робко сказал тот. — Уже более месяца не пил он тех капель. Мой учитель сказал, что нет в них нужды, просто старость берет свое, а Пастух, Истинный бог наш, дает ему время успеть большее, если уж конец учителя близится.

— И ты вернул капли брату Веспасу? — опять спросил Саймей.

— Нет, — юноша потупился. — Я забыл…А после….В последние дни я сам…Мне было страшно оставаться в покоях моего наставника, после кончины его. Сон не шел ко мне. И я пил эти капли, надеясь получить хоть немного отдыха. Я….Я рассчитал дозу…

Парис усмехнулся, чуть победно.

— Хороший ученик, — заметил он, обращаясь к Посланнику.

— Я тоже им доволен, — теперь голос Саймея стал мягче. — Не волнуйся, мальчик. Все хорошо. Но…У меня к тебе еще несколько вопросов, брат.

Брат Веспас опять улыбнулся, но уже не весело.

— Боюсь я, брат, что чем дольше ты спрашиваешь меня, тем больше новых вопросов получаешь сам.

— Ты прав, — чуть кивнув, согласился Посланник. — И все же, скажи: яд, что поразил настоятеля, как долго он сохраняет силу, будучи нанесен на оружие?

— Он недолговечен, — сразу же отозвался парис. — Всего несколько дней. Что поражает меня еще больше.

— Я меня нет, — тихо, но значимо, произнес Саймей. — Мне жаль, мальчик, — обратился он к Араму. — Но смерть твоего учителя не была естественной. И это не было и несчастным случаем, как было начал я предполагать.

Юноша беззвучно зарыдал, уткнувшись в колени.

Парис встал из-за стола и принес ему чашу с водой, положил ему сочувственно руку на плечо.

— Меня тоже все это огорчает, — продолжал Посланник. — Но я постараюсь сделать все возможное, чтобы найти убийцу и призвать его на суд. ….и ты, брат, прости меня, но я вынужден задать тебе некий вопрос…

— Это будет справедливо, брат, — четко и чуть холодно, заметил парис. — Ты, верно, хочешь знать, где можно добыть этот яд? Есть ли он у меня?

— Прости, — еще раз сказал Посланник.

— Его используют в медицине в составе некоторых зелий, способных унять боль, — пристально глядя в глаза Посланника, отвечал парис. — И зелья такие есть у меня. Но доля яда в них ничтожно мала.

— Ты сам готовишь их? — не отводя взгляда, продолжал Саймей расспросы.

— Нет, — лекарь чуть улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Я был лекарем в армии. И ты понимаешь, брат, в чем больше заключалось мое умение.

Посланник кивнул, понимая, что ближе брату Веспасу хирургия.

— Зелья я покупаю в Лехеме, — продолжал парис. — Уже готовые зелья.

— Я понимаю, — Саймей чуть поклонился лекарю, еще раз извиняясь за свои расспросы. — Ты сказал мне больше, чем даже следовало мне знать.

— В твоем деле может понадобиться любая мелочь, — спокойно пожал плечами парис. — Что дальше ты намерен делать?

— Узнать у тебя еще одну деталь, — взгляд Посланника стал приветливее. — Когда я осматривал ковер в кабинете настоятеля, то не обнаружил там пятен крови. Арам сказал мне, что пятна были лишь на одеянии отца Иокима…

— Ты прав, — подтвердил брат Веспас. — Пятен и не могло быть на ковре. Во-первых, предполагаю я, что в кабинете своем пробыл он совсем не долго. А во-вторых….Его рана была перевязана.

— Кем? — тон Посланника стал опять неприятен.

— Ну, уж это мне не известно, — ответил парис. — Но могу сказать, что не им самим.

Саймей кивнул, будто и ожидал такого ответа.

— Спасибо тебе, брат, — сказал он, вставая со стула. — Я еще раз прошу простить мне мою резкость и подозрения. И благодарю тебя за те сведения, что были мне так необходимы.

— Не стоит, — с достоинством ответил лекарь. — Если не сочтешь ты то лишним, рассказывай мне о тех ответах, что не смог я тебе дать.

— Если смогу их найти, — Посланник смотрел на Арама. — Нам пора, послушник.

Тон его был непререкаем и властен, что испугало юношу, но он не смел ослушаться.

Они вышли на воздух. На улице свежело, косые лучи Солнца уже не приносили мучений, а лишь дарили приятное тепло и ласку, как длань Пастуха, Истинного бога нашего, обращенная к чадам его. Молча проследовал Посланник по той дороге, что ранее привела его к дверям брата Веспаса, мысли его были заняты загадками, связанными со смертью настоятеля общины. Послушник тихо шагал рядом, стараясь ничем не привлекать к себе внимания нового своего учителя. Около корпуса, где жили старшие братья, Посланник решительно свернул и уже знакомой дорогой направился в покои отца Иокима. Юноша, поняв намерения его, судорожно вздохнул. Дальнейшее представлялось ему пугающим.

— Что так тревожит тебя, ученик? — не поворачивая головы, спросил его Саймей.

— Я напуган, — робко признал юноша. — Мне не понятен гнев твой, учитель. Чем я повинен пред тобой?

— С чего ты взял? — изумился Посланник, надеясь, что в голосе его не прозвучит фальши, так как намеревался испытать юношу.

— Я заметил взгляд твой, полный неодобрения и подозрений, обращенный ко мне, когда беседовал ты с братом Веспасом, — сказал Арам.

— Я уже говорил тебе, послушник, — чуть властно заявил Саймей. — Что не стоит бояться хмурого вида моего, пока я озабочен делом.

— Нет, учитель, — настойчиво возразил юноша. — Я видел твое недоверие ко мне, хотя оно мне и не понятно. Ты считаешь, будто я что-то утаил от тебя.

— Ты мнителен, ученик, — надменно молвил Саймей.

Юноша промолчал, скорбно опустив голову.

— Но ты прав, — продолжал, между тем, его учитель. — Мне показалось, будто ты скрыл от меня кое-что.

— И что же это, учитель? — осторожно спросил Арам.

— Не ты ли перевязал рану наставника своего? — резко обернувшись, и вперив взгляд в лицо послушника, спросил Саймей.

— Нет! — юноша отшатнулся и ужас сверкнул в его глазах. — Нет, учитель! ….Я….я не смог бы…я…

— Как не смог бы ты быть и учеником брата Веспаса? — чуть вкрадчиво спросил Посланник.

Юноша потупил взор.

— Ты боишься вида крови? — так же продолжал Саймей.

— Да, — еле слышно выдохнул послушник.

— И потому ты сразу же бросился к брату Веспасу, как только понял, что за пятна на одеяниях учителя твоего? — предположил Посланник.

— Я… — юноша поднял глаза, но тут же вновь потупил их, пытаясь скрыть смятение и ненужный стыд. — Все помутилось в глазах моих, как только я понял…

— А брат Анатолий? — продолжал Посланник.

Юноша воззрился на него в полном недоумении.

— Ладно, — сжалился над послушником Саймей и тут же ласково ему улыбнулся. — Прости меня, мальчик. Не в праве я был так поступать с тобой. Не в праве подвергать твою верность сомнению, когда ты уже доказал мне, что заслуживаешь доверия. Я больше не буду так пугать тебя.

Юноша робко улыбнулся, но Посланник видел, что во взоре его скрылась обида.

— Но я буду вынужден подвергнуть тебя другому испытанию, — решительно сказал он.

Послушник сжался, будто ожидал удара. Это заставило Саймея задуматься, но в тот момент, загадка эта не слишком его волновала.

— Ничего неприятного я тебе не сделаю, — спокойно сказал он. — И если ты будешь старателен, мы быстро закончим с тобой дела наши. А после, будучи верен слову своему, я позволю тебе изучить свитки, что привез с собой. К тому же, ты сам выбрал свой путь. Ты же хотел узнать тайну?

Юноша кивнул, но продолжал смотреть на него недоверчиво.

— Идем, — не мешкая больше, велел Саймей.

В кабинете настоятеля ничего не изменилось с того момента, как Саймей покинул его, осмотрев по приезде. Теперь Посланник чувствовал себя здесь увереннее. Он сразу пересек комнату, зажигая свечи.

— Странно, — задумчиво сказал он ученику. — Подсвечники тщательно очищены от воска, вода в кувшине свежа. Кто так тщательно заботится об опустевших покоях?

— Отец Анатолий, — ответил Арам. Голос его был ровен, но вид угрюм.

Слова эти заставили Саймея задуматься еще больше. Окинув кабинет внимательным взором, он опять повернулся к послушнику.

— Послушай меня, мальчик, — голос его на этот раз был мягок. — Я не собираюсь причинить боль тебе. Я имею ввиду боль физическую. Тем более, что мне почему-то кажется, что кто-то здесь причиняет тебе ее часто. Я буду рад, если и душа твоя не пострадает еще больше. Все, что я желаю получить от тебя, это то, что сохранилось в твоей памяти в тот миг, когда вошел ты в ту комнату в утро печального дня смерти твоего прежнего учителя. Я лишь помогу тебе вспомнить все это. Ты наблюдателен, и мне необходима каждая малая вещь, что была замечена тобой.

Арам смотрел на него теперь иначе, дыхание юноши сбилось, как если бы он застыл в предвкушении тайной истины, что собирался открыть ему учитель.

— Сразу ты не сможешь вспомнить всё ясно и четко без моей помощи, — продолжал объяснять Саймей, усаживая юношу в кресло настоятеля. — И теперь я же лишь буду направлять тебя в этом трудном пути.

— Ты, учитель…ты дашь мне какое-то снадобье? — с неким любопытством, схожим с тем, что возникает у детей малых, спросил Арам.

— О нет! — Посланник ласково улыбнулся. — Мне не по нраву снадобья, что влияют на ум и дух человеческий. Я просто буду говорить с тобой. А ты будь послушен.

Юноша слабо улыбнулся, и Саймей понял, что утраченное было доверие ученика теперь восстановлено. Пока он вел с Арамом эту беседу, незаметно для юноши Посланник старался воздействовать на него. Это был старый языческий метод, когда один человек своей силой создает у другого необходимые эмоции. Для этого надо было лишь внимательно смотреть в переносицу юноши и как бы закладывать ему мысль о доверии. Саймей порадовался, что послушник еще очень наивен, а потому Посланнику не потребуется тратить много сил, чтобы узнать то, что он желает.

— Закрой глаза, — тихо попросил он, продолжая удерживать взгляд на лице послушника, как раз в той точке, что соединяла брови мальчика, над переносицей.

Юноша поморщился, будто взгляд чем-то ему мешал. Саймей невольно улыбнулся, потому что знал, что в данный момент влияние его на послушника возрастает, и юноша чувствует взор, как если бы учитель касался его.

— Ты не почувствуешь боли, — начал говорить Саймей и голос его звучал мягко и тихо, будто убаюкивал послушника, но при этом в нем звенело напряжение. — Ты должен расслабиться, освободить мысли свои, чтобы текли они в голове твоей потоком, как река несет воды свои в спокойный день. Представь, что лежишь ты в траве, что овевает тебя сладкими сонными ароматами, что пред взором твоим небо. Без облачка, как в полдень ясный. И синева его проста и уносит тревоги и печали.

Под действием слов его лицо ученика расслабилось. Легкая улыбка скользнула по губам, дыхание стало ровнее, будто заснул послушник, слушая речи Саймея. Посланник продолжал говорить. Рисуя словами картину безмятежного отдыха. И когда показалось ему, что юноша полностью уже во власти видений осторожно сменил он тему.

— Теперь представь, Арам, — тем же убаюкивающим тоном говорил Саймей. — Будто небо уже не синее и яркое, а прозрачное, серое, какое бывает в тот утренний час, когда встаешь ты ото сна. И представь, что поднялся ты с постели, что, надев одежды свои, спешишь к учителю своему, помогать ему в трудах. Что ты видишь, Арам?

Несколько мгновений ученик молчал, будто созерцая еще картины, что плыли перед внутренним взором его.

— Я вижу сад наш, — вдруг заговорил он, и голос его был умиротворен и тих. — Как низко склоняются ветви кустов, как тени еще лежат на тропе. Мне немного боязно. Как и бывает всегда. И я спешу. И холодно. Воздух холоден. Серо. Кругом серо. Нет святила на небе. Еще слишком рано. Учитель встал. Он всегда встает еще затемно. Я ему нужен. Он слаб в последние дни. Силы покидают его. Я знаю, он мало спит. Его взор по утрам не ясен, будто усталость овладевает им, как только встает он ото сна. Я иду и думаю о нем. Надо уговорить его принимать капли, что дает брат Веспас. Надо убедить его хотя бы спать днем, после обедней службы. Только бы он дал мне возможность позаботиться о нем. …. — Юноша вздохнул, чуть прерывисто, будто готовя себя к чему-то, о чем он знает, и что пугает его. — Я уже миновал храмовую площадь. Я читал молитву, когда дошел уже почти до дома, где и есть рабочие покои моего учителя. Пока я шел, согрелся немного, и это радовало меня. Небо чуть светлело. И я думал, что день должен быть хорошим. Мне стало спокойно и радостно. Но тут я услышал крик. Тихий. Короткий. Мне показалось, что это голос брата Анатолия. Я удивился. Но что-то мне стало боязно.

— Брат звал на помощь? — шепотом спросил Саймей, боясь нарушить сосредоточение мальчика.

— Нет, — немного удивленно ответил он. — Нет. Это было…как если бы он упал, или ударился. Болезненный крик. Но я побежал. Я же знал, что к этому часу брат Анатолий уже приходит к учителю моему, и если ему стало плохо, что-то случилось с братом Анатолием, учитель мой не сможет помочь ему. Я же молод и быстр. Я успею найти помощь. Я взбежал по ступеням, распахнул дверь…

— Прежде она была закрыта? — все так же с осторожностью спросил Посланник.

— Да.

— А окна? Был ли полог на окнах?

Мальчик чуть помолчал, он странно повернул голову, чуть в бок, как склоняют ее кошки, когда любопытство завладевает ими.

— Да, — наконец сказал он. — На окнах был полог. Но я заметил это позже. Когда вбежал я, в комнате было темно.

— А что ты увидел сначала? — продолжал Саймей.

— Я вбежал и остановился, — по лицу послушника прошла волной болезненная судорога. Он переживал все то же, что предназначено было ему увидеть в тот печальный день, заново. — Темно и…Мне показалось, что и нет в комнате никого. Это испугало. Я начал крутить головой. Где учитель? Где брат Анатолий? Я сначала не видел их. Но тут что-то шевельнулось у стола. Я испугался сильно. Будто увидел тень ожившую. Но тут я услышал голос брата Анатолия. Он плакал и что-то шептал.

— О чем были слова его? — Саймей и сам затаил дыхание в ожидании ответа ученика своего.

— Я не понимал смысла, — растеряно сказал Арам. — Это было так странно. Он все твердил….не может быть…не может быть….Все кончено. Я готов был заплакать. Слезы застилали глаза мои. Все было страшно. Темнота, эти странные слова, кресло учителя, как-то странно сдвинутое от стола, будто кто хотел отшвырнуть его. Какие-то бумаги в беспорядке…Стило испачкано, на самом краю стола…Я подошел… — он начал дышать чаще, чуть метнулся в сторону, будто хотел вскочить, лицо его исказилось. — Я просто хотел убрать это стило. Оно могло упасть…И тут я опустил взгляд на брата Анатолия. Ведь он сидел на полу рядом. Почему он не положил стило на место? А он….Он плакал. Тихо-тихо. Раскачивался и что-то держал в руках. Я вспомнил, как сестра моя баюкает дитя свое. Вот так и брат Анатолий. …Я совсем растерялся. Может, это какая-то вещь, что ценна для него? И увидел…Это была рука человеческая. Я вскрикнул и нагнулся под стол….Я узнал учителя сразу….

Юноша всхлипнул, слезы текли из-под ресниц его, капая со щек на одежды.

— Тише. Тише, — уговаривал Саймей, чуть поглаживая руки мальчика. — Все. Все. Тебе больше не надо туда приходить. Тебе не надо возвращаться. Открой глаза, Арам.

Мальчик дернулся и распахнул глаза, окинув комнату взором, он вздрогнул всем телом и попытался вскочить.

— Успокойся, послушник, — Саймей протягивал ему чашу с водой. — Успокойся.

— Это было… — юноша глотнул воды. — Это было, как будто я опять оказался там…Но как?

— Это только твои воспоминания, — спокойно объяснял Саймей, надеясь, что тон его подействует на юношу. — Теперь тебе будет легче, и память больше не будет причинять такую боль.

— Как ты сделал это, учитель? — во взоре Арама читалось потрясение и некий страх, каковой накатывает на человека при встрече с непознанным и темным.

— Это трудно и долго объяснять, мальчик, — некая отчужденность слышалась в словах Посланника. — Однако же я мало что сделал. Лишь ты сам был властен вернуть так достоверно эти картины.

Он хотел рассказать мальчику, как его обучали этому умению, но не стал. Сейчас надо было понять еще многие иные вещи.

— Пришел ли ты в себя, ученик? — спросил он юношу, рассматривая стол.

— Да, — немного неумеренно, будто все еще прислушиваясь к своим ощущениям, ответил Арам.

— Тогда давай мы с тобой попробуем понять, что же произошло с учителем твоим в ту страшную ночь, — он прошел к стене, где стоял табурет, на котором сидел давеча разговаривая с братом Анатолием. — Скажи, когда ты покинул отца Иокима накануне вечером?

— После ночной службы, — начал рассказывать Арам, и голос его был не тверд. — Я был у него здесь же. Он диктовал мне слова наставления для утренней службы. После мы говорили с ним о делах общины, что исправить следовало. Я делал заметки. А после, он просил принести пищи. Когда же я вернулся, то он отпустил меня. Была уже ночь, шел второй час.

— Я понял тебя, Арам, — Саймей благосклонно улыбнулся. — Ты правильно сделал, что пересказал мне все дела ваши вечерние. А, скажи, утром того печального дня, после прихода твоего сюда и страшной вести, не видал ли ты следов того, что учитель твой притрагивался к пище?

— Пока брат Веспас смотрел тело учителя моего, я слонялся вблизи, здесь же, — вспоминал юноша. — Да, блюдо и кувшин стояли на месте. Хлеб был надломан, но не много. В чаше еще были капли воды. В кувшин я не заглядывал.

— Хорошо, — Саймей ненадолго задумался. — Если рисовать картину случившегося, то вижу я все так. Настоятель Иоким, учитель твой, отослал тебя в начале второго часа. Позже принял он пищу. Немного. Возможно наскоро. Далее он покинул кабинет и куда-то отправился. Ты говорил мне, будто не принимал он сонного зелья, уверяя, будто время это нужно ему. Еще же ты говорил, будто настоятель казался тебе усталым, когда только вставал ото сна. Как давно это продолжалось?

— Две или три седмицы, — рассудил Арам. — Я уже сильно беспокоился за него и думал говорить с братом Веспасом, чтобы тот уговорил учителя принять лечение.

— Думается мне, что каждую ночь все это время настоятель так же, как в тот вечер накануне смерти своей, покидал кабинет, имея какие-то дела свои, тайные для остальных, — сказал Саймей. — И в тут ночь ушел он. Если тебя он не отпускал долго, то значит, место то, где бывал настоятель недалеко. Не думаю я, будто он вообще покидал стены общины.

— Если бы он уходил из общины, — заметил Арам. — То мы бы уже знали это, так как у ворот всегда кто-то дежурит. Таков обычай.

— Верно, — Саймей опять улыбнулся юноше, стараясь улыбкой этой похвалить его. — Решим ли мы с тобой загадку, куда он мог тайно следовать из ночи в ночь? Покинул он кабинет примерно в два часа той ночи. Утреннюю службу служим мы в шесть. Пришел ты сюда, по словам твоим за полчаса до службы. Брат Веспас же говорил, будто мучения от яда терпел настоятель около трех часов.

— Но тогда получается…. — глаза юноши расширились от страшной догадки.

— Видимо путь до места, где принял смерть настоятель, недалек, — рассудил Саймей. — Он отпустил тебя, чуть притронулся к еде и отправился в путь. На месте же, только прибыв, получил он страшный удар… Далее…

— Брат Веспас сказал, будто некоторое время прибывал учитель мой без чувств, — напомнил Арам.

— Правильно, — подтвердил задумчиво Саймей. — Придя же в себя, отец Иоким был встречен кем-то, кто перевязал ему рану.

— Ты же подумал, будто я помог ему, — робко напомнил послушник. И Саймей опять подумал, что из-за своего быстрого ума, юноша не так послушен, как должен был быть, но Посланника это только радовало.

— Либо ты, либо брат Анатолий, как я уже и говорил — рассудил Посланник. — Однако же это мог быть и кто-то иной… После встречи той настоятель вернулся сюда. Зачем?

— Мысль моя о том, что до этого места ему было ближе, чем до личных покоев, — подумав, высказал юноша.

— Очень хорошо, — похвалил его рассуждения Саймей. — Но я считаю иначе. Ты говорил, Арам, что стило лежало на краю стола, а перед ним — бумаги. Ныне же чисто здесь.

— Брат Анатолий со дня смерти настоятеля ревностно следит за порядком здесь. Вы же заметили новые свечи и свежую воду. И тогда он навел порядок, чтобы занять себя и отвлечься от кручины, — Арам отвечал бойко, рассуждения Посланника захватили его.

— Давай-ка мы взглянем на вещи отца Иокима, — Саймей поднялся с табурета и шагнул к столу. — Где хранит он записи свои?

— На той полке, что у окна, — послушник тоже поднялся на ноги и проворно шагнул к стене, где лежали свитки. — Вот тот из них, что дописывал он в последние дни.

— Ты говорил, он слаб глазами, — вспомнил Саймей. — Много ли он мог написать?

— Он работал совсем мало, — рассказал Арам. — Не более получаса в день. Тут половина, если не больше, написаномоей рукой. Он вносил лишь самое важное.

— Бери его с собой, мы прочтем его позже, — распорядился Саймей. — А что в нем?

— Здесь описаны дни жизни общины нашей, — чуть сверившись с записями на свитке, сказал послушник.

— А где те записи, что делал ты в тот вечер? — чуть подумав, спросил Посланник.

— Я не знаю, — растерялся Арам. — То был не свиток, а листы, скрепленные в углу. На таких вели мы записи, что не могли вызвать интерес позже.

— А где стило? — Саймей осматривал стол.

— У наставника моего есть специальная полка, где хранит он все необходимое для письма, — и юноша указал на небольшую полку, чуть скрытую пологом окна.

Саймей прошел мимо стола к указанному месту, приоткрыв полог, начал он рассматривать вещи, что лежали там. Тут была и дощечка для удобства письма, когда необходимо было делать записи не за столом. Был нож. С изящной рукоятью. С помощью которого следовало точить стило. Было и само стило. Саймей удивился, насколько оно погнуто и как изуродован тот край, которым и делали записи.

— Полагаю, им и писал отец Иоким перед самой смертью, — передавая инструмент ученику, заметил он.

— Перед смертью? — юноша был изумлен. — Ты думаешь, учитель, будто наставник мой сюда возвратился за тем, что бы…он что-то писал?

— Об этом говорит мне это стило, — решительно сказал Посланник. — Видишь, как оно изломано? Руки уже плохо слушались его. Яд действовал все сильнее. И запись та должна быть коротка.

— Брат Веспас говорил, что пробыл настоятель здесь недолго, — юноша задумчиво кивнул. — Если кто напал на наставника моего и нанес ему ту страшную рану, то возвратясь сюда с таким трудом, отец Иоким мог написать лишь имя злодея.

— Или что-то о тайных делах своих, с надеждой, что кто-то это дело продолжит, — произнося эти слова, Посланник смотрел неотрывно на скрепленные листы, которые держал в руках. — Арам, пойди сюда.

Юноша проворно подскочил к нему и тоже посмотрел на бумаги.

— Это и есть те записи, что писал я в тот вечер, — подтвердил он догадку Саймея. — Но почему лист здесь оборван? И так неровно…

— Я и хотел знать, не ты ли отрывал его, — Саймей положил листы на место.

— Они нам не нужны? — послушник был удивлен. Но ждал он и чего-то нового, что открылось Посланнику.

— Лист порван или самим настоятелем или братом Анатолием, — объяснил ему Саймей. — Но брат Анатолий аккуратен. Значит, начертав что-то именно здесь, внизу листа, настоятель, теряя силы, оторвал его. …. И весть, оставленная им, страшна. О ней и шептал брат Анатолий, когда ты нашел их здесь в то печальное утро. Этого не может быть…Так он говорил тогда?

— Но о чем это? — юноша был обеспокоен, послание таковое казалось ему зловещим.

— Это мы узнаем у брата Анатолия, — Саймей решительно направился к дверям. — Веди меня, ученик.

Как пояснил Арам по дороге, когда спешили они к брату Анатолию, старейшины общины жили в небольшом здании вечного серо-белого цвета, сразу за трапезной, на достойном расстоянии, чтобы запахи еды не проникали в покои и не соблазняли умы старейшин. Таким образом, монастырь оказался выстроен в классической форме, разнообразием которой не отличалась ни одна община страны фарсов. Все они были скорее похожи на крепости, чем на мирные селения братьев. И лишь, взращенный силами и потом братьев, сад так менял пространство общинного жилья. Здание, где расположились покои старейшин, было, наверное, самым богатым в пределах монастыря, если не считать Храма. Богатыми оказались и сами покои, куда вступили Посланник и ученик его. Утварь блестела позолотой, яркими пятнами поражали взор ковры и покрывала. И тут все было подчинено идеальному порядку, какой был свойственен секретарю усопшего настоятеля. В этот поздний час, брат Анатолий коротал время до ночной службы в обществе брата Беньямина. Оба они были удивлены столь решительным вторжением сюда Посланника.

— Что-то случилось, брат Саймей? — слегка встревожено спросил брат Беньямин.

— О да! — в голосе Посланника звучали ноты явного недовольства и властности, какие проявляются у высоких сановников. — Случилось. И это мне неприятно.

Взгляд же его тяжелый и суровый был направлен на брата Анатолия. Тот съежился, опасливо втянул голову в плечи, однако взор его выражал больше испуг, чем чувство вины.

— И что же вызвало недовольство твое? — осторожно спросил казначей.

— Как же могу я быть доволен, коли братья мои, жаждущие помощи моей, сами же и скрывают от меня вещи, так необходимые для разгадки тайны погибели настоятеля Иокима? — надменно ответствовал Саймей, при этом он подошел к брату Анатолию и теперь, стоя перед ним, взирал на него сверху вниз.

— Как я вижу, гнев твой обращен на брата Анатолия, — заметил брат Беньямин. — Но не считаешь же ты…

— О нет, — перебил его Посланник. — Не считаю я брата Анатолия повинным в смерти отца Иокима. Но известно мне, что в то печальное утро он застал настоятеля еще живым…

Секретарь почившего настоятеля резко вскинул взгляд на Посланника, с уст его сорвался судорожный вздох. И увидел Саймей такой испуг во взоре брата Анатолия, что даже был поражен его силой.

— Известно мне и то, — между тем безжалостно продолжал он. — Что утаил ты, брат, некую весть, что оставил на прощание отец Иоким, облегчая нам поиск убийц его. Где то послание?

— Нет…Вы не можете…. — брат Анатолий спрятав лицо в ладонях, бормотал несвязно, как бывает при крайнем испуге или же в скорби. — Я не смею показать тебе его, Саймей-Тень.

— Брат! — изумленно воскликнул казначей, так же поднимаясь на ноги. — Как же ты мог! Я всегда был склонен ценить благоразумие твое! Разум твой помрачен от горя, но не гоже так упорствовать. Что же было в послании том?

— Я не могу! Не могу! — твердил брат Анатолий сквозь рыдания. — Не заставляй меня. Ради меня самого, ради себя. Это погубит всех нас!

— Брат, — продолжал мягко отец Беньямин. — Нет ничего, что могло бы угрожать нам, разрушить веру нашу, навлечь на нас гнев Пастуха, Истинного бога нашего.

— Нет! Не могу… — брат Анатолий был неумолим.

Посланник был поражен силой страха, какой внушило святому отцу тайное послание, что Саймей так жаждал получить. Не менее потрясен был и казначей, кому никогда прежде не выпадало случая застать брата его по вере в таком состоянии. И оба они не могли представить, как воззвать к разуму отца Анатолия так, чтобы он услышал их и прислушался к разумным речам.

— Брат Анатолий, — к удивлению и радости Посланника, Арам проворно подскочил к секретарю с кубком в руке. — На же, утоли печаль свою. Успокой душу.

Брат Анатолий отозвался на ласковый голос юноши, на заботу его. Он принял кубок. Жадно глотнул.

— Ну, вот, — примирительно говорил юноша. — Ну, вот. Не пристало тебе так убиваться. Послушай меня, отец, — и подобно истинному сыну, Арам осторожно поглаживал старческую руку. — Мы с тобой были так близки ему. Мы были ему не только братьями по вере нашей, но и семьей, какую не пришлось иметь нашему наставнику. В память его прошу, поведай мне о послании том.

И увидел брат Анатолий такую мольбу в глазах послушника, что был удивлен и обрадован, понимая, какую любовь питал этот юноша к настоятелю, чья душа ныне уже спешила на суд к Пастуху, Истинному богу нашему.

— Мальчик мой, — подавив рыдания, обратился к нему брат Анатолий так, будто бы только они были сейчас в покоях его. — Я вижу, как любил и чтил ты настоятеля нашего, и потому не смею я открыть тайну, доверенную мне настоятелем. Разобьет она тебе сердце. Думаю я, что ум отца Иокима помутился, когда рука его выводила те страшные слова.

— Я понимаю опасения твои, — как можно мягче заговорил Посланник, опускаясь на колени перед братом Анатолием. — Но прошу тебя понять, что брат наш по вере, наставник твой и этого юноши, который любил отца Иокима всем сердцем, был убит. И лишь в тех словах, что скрываешь ты от нас, заключена истина, что способна привести нас к его убийце. Молю тебя, в память о твоем друге и наставнике, раскрой мне слова его.

— Если надеешься ты услышать имя убийцы, — с трудом говорил брат Анатолий. — То нет в послании том и слова о нем.

— О, Бог наш, Пастух, Хранитель наш и Судия! — воскликнул брат Беньямин. — Что я слышу! Не в силах душа моя верить в страшный смысл слов ваших, братья. Неужели наставник наш, отец Иоким убит?

— О да! — скорбно сказал Посланник, однако же взор его по-прежнему был прикован к лицу брата Анатолия. — Он имел какие-то тайные дела. И посещал ночами неизвестное никому место. И видимо в том тайнике была ловушка. Кто-то, кто узнал о тайне настоятеля, активировал эту ловушку. Я видел уже такие. Железный штырь вылетел из стены и поранил отца Иокима в бок. Но он бы не умер, если бы кто-то не смазал этот штырь ядом. И теперь я хочу знать, кто это сделал. И в том послании наверняка должен быть намек на него, если уж нет имени.

— Брат! — с жаром взмолился Беньямин, обратившись к секретарю покойного настоятеля. Он был испуган и шокирован, но понимал, как необходимо сейчас сдерживать свои эмоции. — Не скрывай больше тайны! Если имеешь ты хоть что-то, что способно открыть нам путь по следам убийцы, не молчи. Ничто не может омрачить память нашу о доброте и святости брата Иокима.

— Что ж, — после тяжких раздумий, решился брат Анатолий. — В том послании, что писал наставник мой и друг, отец Иоким, не много слов. Но как страшен смысл их, … — на миг рыдания прорвались из уст его, но он подавил их, вздохнул глубоко, и окончательно решившись, произнес. — Рукой его было начертано… Мы прокляты. Огненная стрела. Ключ в руках Саймея…

Сердце Посланника будто пропустило удар. Им мгновенно овладел какой-то почти сверхъестественный страх и неприятное предчувствие. Предчувствие уже знакомое. Что-то подсказывало ему, что Феликс оказался прав и их многолетние поиски, тайные и запрещенные, которые могли привести к их гибели, здесь в этой странной общине могут увенчаться неожиданным успехом. Он ждал и боялся этого. Но сейчас не было времени показывать свои чувства.

— Боюсь, мне придется обвинить тебя во лжи, — сказал Саймей брату Анатолию, холодно и чуть властно. — Откуда мог знать настоятель, что именно я явлюсь к вам по его делу?

— Это и правда звучит странно, — растеряно согласился брат Беньямин. — Ты ничего не перепутал?

— Нет! — возмутился секретарь погибшего настоятеля, и скорбь его тут же сменилась гневом. — Имея такие сведения, я не стал бы обманывать вас! Смотрите сами!

Он поднялся решительно со своего места, обошел Посланника и извлек откуда-то из полок у окна клочок бумаги. Неровными дрожащими буквами, съезжавшими вниз, там значились те же слова.

— Странно, — прокомментировал Саймей, чуть задумчиво. — Я слышал о таких случаях, когда перед мучительной смертью людям открывались откровения….Но…Тебя же напугало не это, брат Анатолий? Тогда еще и ты не знал, что Глава повелит мне посетить вашу общину. Значит, это слова о проклятье так подействовали на тебя?

— Отец Иоким был искренне верующим и никогда не имел сомнений в своей вере… — горестно ответил секретарь.

— В этом я не сомневаюсь, — Посланник продолжал смотреть на грубо оторванный клочок пергамента. — Огненная стрела? Арам, ты рассказывал мне об этом сегодня.

Юноша кивнул. Вид у него был не столько испуганный, сколько растерянный.

— Но наверняка говорил тебе этот юноша, — брат Беньямин указал с улыбкой на послушника. — И о том, что в общине нашей больше ремов, есть и парсы и арибы.

— Но для фарсов все мы можем быть прокляты? — с надеждой вопрошал брат Анатолий, коему удалось немного справиться с горем своим.

— Верна мысль твоя, — и брат Беньямин тоже улыбнулся более мягко и свободно.

— Но к чему отец Иоким вспомнил об этом? — удивился Саймей. — Либо же можно предположить, будто разум его был сильно затуманен и сам он не понимал, что делает. Это лишь отражения его путанных мыслей. … Но вот что смущает меня. Что же такого в стреле огненной, что вызывает гнев фарсов?

— Это всего лишь легенда, — живо объяснил брат Беньямин. — Как знатоку истории и слов Пастуха, Истинного бога нашего, известно тебе, Саймей-тень, что в час, когда рожден был господь наш на земле, в небе, над местом его рождения зажглась звезда. Вот ее и принято называть стрелой огненной.

Посланник внимательно слушал казначея, однако взгляд его уловил, как изменилось при словах этих лицо послушника. Но юноша промолчал. Посланник отметил про себя, что позже надо будет расспросить мальчика.

— Что ж, — немного легкомысленно заявил он, поднимаясь. — Теперь я доволен. В стеле огненной скрыт символ зарождения веры нашей истинной. А потому легко для понимания стало и проклятие фарсов. Ныне же оставлю я вас, дабы предаться размышлениям… Об остальном, что указано в записке настоятеля. Прости меня, брат Анатолий, что я вынужден был снова причинять тебе горе. Увидимся на ночной службе. Но помните, братья, пока мы не узнаем истинный смысл слов настоятеля, прощу вас оставить их в тайне.

Кивнув священникам, он решительно покинул покои брата Анатолия. Секретарь погибшего настоятеля тут же устало опустился в кресло, а брат Беньямин поспешил вслед за Посланником.

— Брат, — окликнул он его на ступенях. — Могу я немного поговорить с тобой?

— О чем? — нахмурился Саймей. Он совершенно не желал объясняться сейчас с казначеем, обсуждать с ним ход своего расследования.

— Я хочу раскрыть тебе кое-какие сведения, которыми не располагает брат Анатолий, — подойдя ближе, тихо сказал священник. — Есть некоторые вещи, которыми можно объяснить тайну этого послания.

— Слушаю, — чуть удивленно отозвался Саймей.

— Видишь ли, отец Иоким желал узнать историю нашей общины, — стал торопливо рассказывать брат Беньямин. — Но дело в том, что его изыскания внезапно приобрели странный характер…

Священник беспокойно оглянулся на Арама, но потом продолжал при юноше, рассудив, что это дело Посланника отсылать ученика или нет.

— Он внезапно увлекся историей некоего еретического учения, которое давно исчезло со света. Он увлекался этим все больше…И я…Я был вынужден предупредить об этом Главу Шалемского храма. …

— А он предупредил Главу всего царства земного, Феликса, — продолжил за него Саймей. — Мне это известно. …Но согласись, брат, даже если отец Иоким и предполагал, что за ним установлена опека, как он мог узнать, что Глава направит сюда именно меня?

— Да, — немного подумав, признался брат Беньямин. — Это странно.

— Пока не стоит об этом задумываться. Это и не важно, — сказал Посланник. — Интереснее то, что ты сообщил мне сейчас. Ты же понимаешь, что именно эти изыскания и привели отца Иокима к смерти? Как много людей здесь в общине знали о них?

— Я, — тут же откликнулся брат Беньямин. — Брат Исса, о чем ты можешь легко догадаться…

— Ты сообщал ему о розысках настоятеля подробно? — перебил казначея Саймей.

— Нет, — тот улыбнулся в ответ чуть насмешливо. — Конечно, нет. Я благоразумно посчитал, что брату Иссе не стоит так досконально знать об этом. Я просто сообщал ему о желании настоятеля восстановить историю общины.

— Хорошо, — искренне обрадовался Саймей. Брат Исса его раздражал.

Брат Беньямин опять усмехнулся, понимающе.

— Знал о поисках настоятеля и брат Лукас, — продолжил он. — Они часто сидели вместе. И так как их разговоры часто касались именно дел общины, то отец Иоким рассказал ему о своих поисках. Позже, брат Лукас говорил об этом со мной. Он беспокоился из-за странных интересов настоятеля. И по его совету я отправил письмо в Шалем.

— Это было разумно, — согласился Посланник. — Похоже, только ты, брат Лукас и Арам знали о его настоящем деле?

— Про твоего ученика я бы не говорил, — Беньямин посмотрел на юношу.

— Кое-что было мне известно, — сказал Арам. — Но…О том, что моего учителя интересует история общины, я знал. Но вот о каких-то иных розысках я слышу впервые.

Он выглядел незаслуженно обиженным.

— Тем лучше для тебя, — заметил ему Саймей, чуть усмехнувшись. — Иначе трупов могло быть два.

— Ты думаешь, брат, — осторожно вступил Беньямин. — Что и мы с братом Лукасом теперь подвергаемся опасности?

— Все зависит от того, как много вы знали об этих розысках, — пожал Посланник плечами.

Брат Беньямин задумался. Отвечать Саймею, ему, похоже, было нечего. Посланник приветливо кивнул ему и собирался удалиться.

— Постой, учитель, — попросил его торопливо юноша. — Ты говоришь, что хочешь видеть меня при себе постоянно…

— Да, — немного удивленно подтвердил Саймей.

— Тогда тебе было бы удобнее, если я жил бы в твоих покоях и был всегда под рукой, — предположил юноша.

Посланник смотрел на него задумчиво.

— Согласен, — сказал он.

— Не мог бы тогда сейчас ты подождать меня, пока я заберу вещи из покоев моего учителя? — все это Арам выговорил на одном духе, будто боялся, что Саймей вдруг откажется от своих слов.

Посланник смотрел на него по-прежнему задумчиво.

— Чего ты боишься? — вдруг спросил он.

Юноша оглянулся, ушел ли брат Беньямин, и увидев, что того нет, немного оживился.

— Не мог бы ты идти со мною? Мой страх кажется тебе лишним, но… не могу я избавиться от него. Мне все время кажется, что душа моего наставника возвращается туда…

Юноша запнулся не то от страха, не то от смущения.

— Я понял просьбу твою, — подумав, сказал Посланник. — И выполню ее. Тем более, что мне хотелось бы взглянуть на покои отца Иокима.

Юноша слабо улыбнулся и указал рукой на дверь, располагавшуюся правее покоев брата Анатолия.

— А кто еще обитает здесь? — направляясь к указанной двери, Саймей заметил и еще одни покои, закрытые в этот час.

— Здесь на первом этаже живет так же и брат Закари, — живо объяснил Арам. — Ты сам видел, как он стар. Ему было бы трудно подниматься наверх.

— Ясно — Посланник остановился на пороге покоев усопшего настоятеля. — А наверху?

— На этаже верхнем живут братья Исса, Беньямин и Маркус, — продолжил рассказ юноша, вопросы учителя радовали его, так как из-за них медлили они перед порогом покоев, где ждал послушника его страх. — Но двери брата Маркуса выходят на противоположную сторону. День его начинается ранее нашего, как и позже заканчивается. Он не желает беспокоить братьев своих, когда ему необходимо рано покидать свои покои.

— Он добр и чистосердечен, — одарил похвалой брата Маркуса Посланник.

— Многим он кажется странным, будто разум его недостаточен для взрослого, — в голосе послушника прозвучали осуждающие нотки. — Но это не так. Просто он искренен и открыт….

— А это ценится далеко не всегда. Что касается меня, то о брате Маркусе я согласен с тобой, — успокоил Саймей юношу. — А теперь давай прервем беседу и сделаем то, зачем пришли.

Послушник кивнул, заглянув в лицо наставника своего глазами полными страха. Но он не стал перечить учителю, и послушно шагнул в двери. Пока юноша зажигал свечи, Посланник осматривал покои. Здесь было богато и чисто. Видимо Арам, служивший настоятелю умел создавать уют, и душа Посланника отдыхала в этих стенах.

— Я поспешу собрать вещи, — сказал ему послушник. — Чтобы сильно не задерживать тебя, учитель.

Он принялся складывать нехитрые пожитки свои в покрывало. Посланник прошел вслед за ним за полог, что отделял рабочую часть комнаты от спальной и сел на ложе настоятеля.

— Богато живут старейшины в общине вашей, — заметил он.

— О да! — беседа отвлекала юношу от его страхов. — Община наша, хоть и мала, но собирает много податей. Семьи братьев щедры. Они крепки в вере, да и любят общину нашу. Что до богатства, то устав наш не так строг, как во многих других общинах. Вот и позволяют братья себе жить в уюте.

— Это интересно, — заметил Саймей. — И доволен я, что ты содержишь покои отца Иокима в порядке. Означает это, что и в моих покоях будешь ты так же заботиться об уюте.

Юноша улыбнулся. Но улыбка его была напряженной.

— Я стараюсь убирать здесь часто, — сказал он.

— Но что же здесь нуждается в уборке? — удивился Саймей. — Ты нынче здесь один. И не думаю я, что наводишь ты беспорядок.

Послушник молчал, тщательно, но быстро, складывая вещи свои.

— Что тебя так пугает здесь, Арам? — опять спросил Посланник, стараясь тоном своим успокоить мальчика. — Здесь тихо, здесь место, куда вряд ли забредут люди, после гибели твоего наставника. Обычно смерть лишь отпугивает живых. Почему же ты так уверен в существовании призрака твоего наставника?

Мальчик оставил вещи, и теперь, ссутулившись, сидел на полу, не поднимая глаз.

— Каждую ночь, со смерти его, кто-то бродит здесь, — шепотом рассказывал Арам. — Я слышу шаги, слышу, как кто-то трогает предметы… и каждое утро приходится мне заново убираться в покоях.

Посланник задумался. Он не верил в возвращение духа настоятеля в земной дом его, хотя прежде и доводилось ему читать о таких случаях в пергаментах, и слушать истории от людей. Но если дух посещал это пристанище, то не мог он издавать столько шуму и трогать предметы, он бестелесен.

— Ты слышал шаги из-за полога? — спросил он юношу.

— Да.

— А видел его?

— Нет, слава Пастуху, богу нашему Истинному.

— А здесь, в этой части покоев, приходилось ли тебе справляться с беспорядком?

— Такого не случалось, — юноша немного удивился, но был он и обрадован, что учитель всерьез отнесся к его словам. — Он приходит ночью. Но тут, рядом с ложем наставника я и сплю. Радостно мне, что он так любил меня, что даже после смерти не беспокоит.

— Бедный мой мальчик, — с улыбкой сказал Посланник. — Тяжело мне сообщать тебе это, но я должен, так как в чем-то слова мои успокоят твои страхи, но и внушат новые. Я понимаю, что страна фарсов полна легенд и суеверий, так как народ ваш древен и славен историей своей был еще до прихода на землю Пастуха, Истинного бога нашего. Однако напрасно поверил ты в пришествие духа наставника твоего. Каждую ночь, пока спал ты, или же лежал без сна в испуге, покои эти посещали существа из плоти и крови. Кто-то из братьев твоих, гонимый злым умыслом, что-то искал в покоях отца Иокима. И велико счастье твое, что побоялся он ступать за спальный полог в поисках своих. Иначе бы по приезде имел бы я загадку о двух смертях.

Некоторое время мальчик сидел, как в оцепенении и смотрел на учителя. Долго осознавал он сказанное Посланником. Но когда понял, изумление и ужас обуяли его.

— Только теперь я понял, что опасности подвергалась не душа моя, а тело, — сказал Арам. — Но кому же могло прийти на ум столь странное деяние?

— Тому же, кто пожелал лишить жизни и наставника твоего, — грустно ответил Саймей. — Так что торопись. Не пристало тебе долее задерживаться здесь. Пока собираешь ты скарб свой, посмотрю я, что же злоумышленнику так и не удалось найти.

И со словами этими, Посланник поднялся с ложа, на котором сидел, и стал перетряхивать покрывала.

— Но откуда в тебе, учитель, есть такая уверенность, что злоумышленник не нашел желаемого? — удивился юноша.

— Иначе не было у него смысла возвращаться сюда каждую ночь, — Саймей понял, что на ложе и покрывалах его нет тайника. Он начал простукивать аккуратно стену, надеясь найти в ней полую нишу, скрытую от глаз. О том, что бывают такие тайники, он читал, и даже однажды сам смог обнаружить такой в одном дворце, который посещал в северных границах империи. Но и здесь не имел он успеха.

— Странно, — прокомментировал Саймей, хмуря брови. — Если приходили сюда в поиске, то, думается мне, знали о том, что тайное место в покоях настоятеля есть.

— Или шли сюда наугад, — предположил юноша. Он уже завязал узел на пожитках своих и теперь аккуратно расправлял покрывала на топчане, на котором раньше проводил здесь ночи.

Посланник задумчиво взирал на этот предмет. Топчан был стар и напоминал огромный сундук. А если тайна и прячется внутри него? Посланник решительно отстранил мальчика и принялся изучать топчан, разглядывая его вблизи.

— Никогда при тебе не вскрывал наставник этот ящик? — спросил он у послушника.

— Не видал я такого, — чуть удивленно отвечал Арам. — Ты прав, учитель, это старый сундук, однако крышка его заколочена, и нет возможности заглянуть в него.

— Однако он слишком тяжел, — Посланник прилагал силы, чтобы попробовать сдвинуть топчан. — И кажется мне, что неспроста.

Саймей чувствовал, что он на правильном пути. Он еще раз внимательно вгляделся в роспись, украшающую сундук. Это был старинный цветочный узор, по краям в углах, украшен был топчан изображениями святила. Саймей заметил, что одно из изображений потерто больше, чем другие. Осторожно нажал он на лик святила, вырезанный из дерева, и тут же с легким щелчком передняя стенка сундука отошла. Послушник шумно втянул воздух, увлеченный и изумленный действием. Однако же не растерял юноша проворства, и тут же поддержал крышку, чтобы с шумом не упала та на пол.

— Свитки! — довольно воскликнул Саймей, заглядывая внутрь.

Несколько свитков пожелтевшего от времени пергамента лежали в узкой щели под днищем сундука.

— Смотри! — находка учителя воодушевила Арама. — Пять свитков! Однако … Не все из них так стары, как кажется.

— Ты опять доставляешь мне удовольствие своей наблюдательностью, — Свободной рукой Посланник потрепал юношу по волосам. — И кажется мне, что нам с тобой будет интересен лишь крайний свиток. Поскольку он выглядит более новым, чем остальные.

Послушник забрал свиток и спрятал его тут же в вещах. Посланник же устанавливал на место дверцу тайника.

— Ну, что же! — весело сказал он Араму. — Теперь твоему призраку еще долго придется ходить ночами, чтобы получить то, чего здесь и нет.

Со словами этими они удалились из покоев настоятеля.

Глава третья. Родовое проклятие

Отстояв ночную службу, они вернулись к себе в покои. Арам пребывал в отличном состоянии духа. Как и любой мальчишка, только что переживший приключение. Посланник тоже пребывал бы в приподнятом расположении духа, если бы ни одно маленькое обстоятельство. Его по-прежнему преследовало нехорошее предчувствие как-то связанное с предсмертной запиской настоятеля.

— Послушай, Арам, — обратился он к ученику. — Когда мы были у брата Анатолия сегодня вечером, и брат Беньямин рассказывал о стреле огненной, я заметил, что ты будто был чем недоволен.

— Это не было неудовольствием, — возразил юноша. — Просто…Я помню, что этой легендой интересовался и мой наставник. Не смотря на то, что записка его пугает меня неясностью, я решил, что он писал ее в бреду. А потому и упомянул этот эпизод, который завораживал его.

— Говоришь, это его интересовало, — Посланник задумался. — Что же так привлекало его внимание?

— Говорил ли я тебе, учитель, что и отцу Иокиму я рассказывал о проклятии нашего рода? — переспросил послушник. — Когда я рассказал ему о тех словах первосвященника, что поверившие в стрелу — прокляты, он удивился. А потом я рассказал ему и кое что еще…

Он улыбнулся, заметив с каким интересом слушает его Посланник. Саймей с трудом заставил себя вернуть мальчику улыбку. Сердце его билось так часто, что он даже дышал с трудом.

— Наш дом стоял в бедном ремесленном квартале, — продолжал юноша. — На улице нашей проживали такие же фарсы, как и мы. То есть те, кто разделял веру истинную. Но чуть дальше была и улица обедневших парисских родов. И часто я сопровождал одного из моих братьев с товаром. Мы катили телегу с утварью, надеясь, что кто-то купит ее. И вот как-то я услышал разговор стариков-парисов. Один из них был накануне оскорблен священником и переживал из-за того. Конечно, все помнили о проклятии и говорили о нем. И тогда я услышал, что ….

Он прервался, подбирая слова.

— Ты лучше меня и многих знаешь святые слова о жизни Пастуха, Истинного бога нашего, учитель, — сказал послушник. — И помнишь легенду, как в момент рождения земного Пастуха к колыбели его пришли три мага с Востока?

— Это известно мне, конечно, — подтвердил Саймей.

— Но старики те говорили немного иначе, — чуть понизив голос, рассказывал Арам. — Они говорили, что магов, которые были парисами, привел к жилищу родителей земных Пастуха, шалемский вельможа.

— Вот как! — изумился Посланник. — Но это странно!

— Мне тоже так кажется, — согласился послушник. — Они говорили о нем так, будто он хорошо известен, но не называли его имени. Еще они говорили, что он вошел в дом первым, и увидев, что Пастух родился он выстрелил огненной стрелой вверх, и будто в доме том в крыше была дыра. Стрела ушла в небо, и будто отвечая ей загорелась звезда.

— Странное совпадение, — нахмурился Саймей. — стрела настоящая и стрела небесная.

— Я не думаю, что то было совпадением, — наклонившись к учителю прошептал Арам. — Тот вельможа был магом! Они же наблюдают за небесными светилами и знают… И еще…

Юноше торопливо оглянулся, будто боялся, что их подслушают.

— Так что же еще? — чуть насмешливо спросил Саймей.

— Тот вельможа был из маитан…

Посланник испугался, что его состояние будет заметно ученику. Сам он испытал удивление, что-то сродни шоку и ужас. Слова юноши разом позволили ему разгадать загадку предсмертной записки настоятеля. Но и это не так волновало Саймея. Просто все го опасения и надежды разом сбылись. И именно это приводило в ужас.

— Ты уверен? — резко спросил он ученика, даже не обратив внимания, что его тон напугал мальчика.

— Да, — быстро ответил тот. — Вот так же и мой учитель… Он тоже был потрясен…

— А он не желал говорить с этими старцами? — расспрашивал Посланник дальше.

— Он пробовал, — робко согласился Арам. — Но они не стали отвечать ему.

— Ясно, — коротко сказал Саймей. — На сегодня достаточно.

Он начал готовиться ко сну, хотя в душе понимал, что еще много времени пролежит с открытыми глазами. При таком напряжении и целой палитре чувств, что в данный момент обуревали его, заснуть не представлялось возможным.

Арам посмотрел на свитки, что лежали сейчас на столе, но ничего не сказал. Он очень хотел знать тайны своего бывшего наставника, но понимал, что сейчас чувствует себя слишком усталым для чтения. Ему не понравилось, как Посланник вдруг закончил разговор.

— Не обижайся, — тут же сказал ему Саймей. — Просто мне о многом надо подумать, Арам. А завтра мы посвятим свободное время этим свиткам. И разговорам. А сейчас, давай спрячем свои находки.

Они вместе убрали их в изголовье ложа Посланника, потом Саймей омыл тело, намазал его душистыми маслами и лег. Арам устроился на другом, более скромном ложе, которое стояло тут же, за пологом. Вскоре мальчик уснул, и только после этого Саймей позволил себе полностью отдаться своим мыслям и воспоминаниям.

Теперь догадаться о тайне записки погибшего настоятеля Саймею не составляло труда. Хоть он и не услышал имени того вельможи, который привел магов к дому рождества Пастуха, Истинного бога нашего, и кто пустил в небо ту самую таинственную стрелу, Посланник прекрасно понял о ком идет речь. И тот факт, что это имя стало известно погибшему настоятелю, пугало. Пугало именно потому, что и убийца настоятеля теперь тоже знал это имя. А возможно, и не только убийца.

Эта тайна уходила корнями в глубь веков. Как раз к тому самому времени, когда родился на земле Пастух, истинный бог наш. и эта тайна имела прямое отношение к Саймею. Знание этого, и события минувшего дня возродили в душе Посланника горестные и пугающие воспоминания.

С того первого дня, как ступил Саймей в Храм Пастуха, Истинного бога нашего, впервые, душа его избрала путь служения Дому Истины. Все помыслы и мечты мальчика были посвящены только делам и словам господним. Только они наполняли радостью его душу. Мальчик рано освоил языки, которые легко ему давались. Он читал целыми днями, останавливаясь только ради молитвы и чтобы принять пищу. К восьми годам он знал все о Доме Истины, о жизни земной Пастуха, Истинного бога нашего, о делах и словах его, сотворенных ради спасения грешных. Он бывал в Храме, беседовал со святыми отцами. Отец мальчика гордился им и радовался делам его. Он знал, что когда-то вот так же Пастух, Истинный бог наш, приходил в Храм, будучи еще совсем юным, и вел беседы, как теперь вел их и Саймей. Отец мальчика не был набожным, просто успехи сына радовали его и соответствовали его амбициям.

Имея немалое богатство, власть и могущество, отец Саймея сумел уговорить отцов церкви нарушить неписанный закон, сохранившийся еще со времен фарсской веры, и отдать второго сына своего на служение Дому Истины. Брат Айра убедил святых отцов взять мальчика с собой на мистерии, отец получил разрешение на обряд посвящения Саймея, как только тому исполнится одиннадцать. Семья была счастлива, как счастлив был и сам Саймей. И лишь дед мальчика, патриарх в их дома, не разделял общей радости.

У Саймея всегда были особые отношения с дедом. Старый воин, краткий в словах и убедительный в действиях, относился к мальчику сурово. Похвалы его были редки и скупы, чаще дед требовал от внука больших успехов. Именно по настоянию деда Саймей был приобщен к военным упражнениям, к изучению иных наук, кроме истории церкви и Слов Божьих. Разум Саймея, жадный до знаний легко впитывал все новое, однако не все эти науки были ему так близки и желанны. Но дед приказывал, внук подчинялся.

Саймей помнил, как дед наблюдал за ним. Молча, сурово. Он просто приходил в залу, где занимался внук и сидел там, пока мальчик выполнял свои задания. Особенно часто дед посещал уроки, где старый раб обучал мальчика языкам земли фарсов. Дал дед распоряжение, чтобы внуку больше рассказывали и об обычаях этих земель, как и о традициях и истории парисов. Позже, когда разум юноши уставал, дед просматривал сделанное им, вставал и уходил. Редко когда дед удостаивал работу внука поощрительным кивком головы, что выражало довольство.

Но даже при таких отношениях деда и внука все в семье их были поражены, когда патриарх наотрез отказался посвящать внука церкви. Мальчик был опечален и чувствовал обиду, он не мог понять, отчего это дед, который так стремился развить в нем честолюбивые стремления, теперь запрещает ему ступать именно на ту стезю, на которой путь его приведет к вершинам. И это решение патриарха сильно огорчало и отца Саймея.

Однажды мальчик случайно услышал разговор деда с отцом. «Отчего так не любишь ты внука своего Саймея?» — с печалью и возмущением спрашивал отец. «Нет правды в словах твоих, — отвечал дед. — Его я люблю больше всего. Лишь он является истинным наследником рода нашего». После этих слов отец промолчал, и мальчик видел страдание на лице его. Он был зол, был раздражен. А потому тут же отправился в покои деда, где раньше бывал редко. Мальчик не любил суровости деда, его сухости и властности, а потому не желал частых встреч с ним. Но в тот день, он решил позабыть все эти причины. «Я хочу знать!». Он стоял напротив деда, готовый бороться. Дед смотрел на него сурово, по обычаю своему, но и с одобрением. «Хочешь знать?» — он не спросил внука, о чем тот желает говорить, не ронял лишних лицемерных слов. — «А готов ли ты?». Мальчик опешил. Что-то в душе его вдруг напряглось. Будто говорили они не о его грядущем посвящении, не о судьбе его, которую он себе желал, а о чем-то совершенно ином, что мальчик знал, но скрывал знание даже от самого себя. И это пугало. Мальчик вдруг понял, что есть некая тайна, которую он не готов узнать сейчас, а может быть, и вообще никогда.

Но было поздно. Теперь все слова и действия деда приобрели в глазах его иной смысл. И это его интриговало. Впервые тогда он задумался, почему он так особо любим в семье, почему отец испытал такое облегчение и радость, когда Саймей выбрал путь Церкви, понял он и ту печаль, что пролегла на челе отца, после недавних слов деда. Что же ему уготовано? «Я буду готов» — ответил он деду упрямо.

«Я призову тебя», — сухо молвил дед, наблюдая по лицу внука душевные переживания. И патриарх занялся делами, засел за пергамент, делая вид, что нет в комнате Саймея. Мальчик вышел. Он пребывал в смятении. Однако он был упорен и решил, что с того дня будет еще тщательнее и прилежнее учиться. Он не хотел тем самым задобрить деда, просто в нем вдруг проснулось желание знать больше, ответить на некоторые вопросы…А вопросы эти смущали его душу, мешали спать по ночам, казалось мальчику, что они сродни сомнениям его в вере.

Так продолжалось еще больше двух месяцев. Саймей трудился. Он похудел и вытянулся. Каждое утро начинал он с обтираний холодной водой, это помогало ему стряхнуть сон, которому предавался он в те дни слишком мало. Приняв для себя таковой обычай, заметил мальчик, что обтирания эти не только придают бодрости разуму, но и укрепляют тело. После процедур он молился и принимал пищу, а затем шел тренироваться с оружием. Он стал быстр и ловок, тело его крепло и набиралось силы. А после занятий, опять обтеревшись водой, садился мальчик за пергаменты. Теперь его интересовало и то, что случилось до прихода Пастуха на земные просторы, как жили тогда люди, во что верили, какие знания хранили они. И это увлекало мальчика не менее, чем Слова Божьи. Пока не все способен был понять разум его, но мальчик старался, оставляя себе какие-то заметки или напоминания на будущее. Он даже не мог представить, что этот интерес привил ему незаметно дед, когда настаивал на изучении традиций фарсов и парисов.

Теперь дед часто бывал с ним. Их отношения резко переменились. Он разрешил Саймею посещать его библиотеку, сам приносил ему пергаменты. Дед беседовал с внуком, разъясняя то, что, по мнению его, мальчик уже способен был понять. Отец не препятствовал им, однако это общение не вызывало у него радости. Теперь во всем, что касалось младшего сына у отца было связано с некой тайной печалью, которую Саймей чувствовал, но не смел спросить о ней.

Новые знания, между тем, лишь укрепляли желание Саймея пойти дорогой Церкви. Хотя он и не говорил об этом, но и не просил отца отложить свое посвящение. Теперь мальчик торопился. Будто желал напоследок узнать все то, что в стенах церкви будет ему менее доступно. Дед гордился им, дед помогал. Теперь они стали почти неразлучны. Казалось даже, что их теперь связывает нечто похожее на дружбу. И так продолжалось до того дня, как дед слег на смертном одре.

Ту ночь мальчик запомнил на всю жизнь. Его подняли сонного и слабого, велели ему одеться, и, не дав времени на вопросы, повели в покои деда. Саймей знал, что патриарх тяжело болен, может даже при смерти, но не понимал, зачем он мог понадобиться деду сейчас.

Его оставили одного в темноте, у самого порога. В покоях, где дед возлежал на ложе своем, кто-то был. Мальчик узнал голос отца. «Я молю тебя не делать этого, — говорил отец. — Он еще мал. Не смущай его душу. И пока еще у нас есть шанс обмануть судьбу. Не видели мы подтверждений. Не было знамений. Оставь ему этот шанс. И мечту…» «У меня нет выбора, — шептал дед. — Он последний. Ты сам определил его судьбу, когда выбрал ему имя…» Отец тоже начал шептать что-то, да так тихо, что мальчик не разбирал слов, только понимал, что отец спорит с дедом. О нем. Однако и дед, столь же тихо, отвечал отцу, и тон его был уверен и непререкаем. Мальчик видел, как отец стремительно покинул покои, и заметил скорбь на его лице, пока тот проходил мимо. Он желал догнать его, расспросить, но оклик деда, не дал ему возможности сделать это. Мальчик вступил в покой.

Здесь было душно. Полог на окне был задвинут, не пропуская ночь в это наполненное запахами болезни помещение. Чадили свечи. Их было немного, и они с трудом освещали комнату, окрашивая ее в полумрак. Дед лежал неподвижно, глаза его были полузакрыты. Мальчик вдруг понял, что патриарх очень страдает, но скрывает боль. Покрывала на ложе были сбиты, и Саймей понял, что раньше дед метался здесь в бреду. Теперь же он застыл и ждет. Ждет Саймея.

— Ты все еще хочешь знать? — голос деда звучал глуше, чем обычно. С того памятного дня они не разу не возвращались к этой странной теме. Хотя теперь Саймей уже не так боялся этой неизвестной тайны.

— Да, — не задумываясь, ответил Саймей. — И я хочу сам распорядиться своей судьбой.

Как ни странно, дед не рассердился, как ожидал мальчик. Он смеялся, но смех его был натужным.

— Истинный Саймей, — будто самому себе, сказал он. — Ты хочешь знать…мы мало успели, да и возрастом ты мал, но…У меня не остается времени. …

Дед заворочался на покрывалах, пытаясь сесть. Мальчик подскочил, собираясь помочь, но дед решительно отстранил его.

— Вот здесь, — патриарх указывал на комод красного дерева, усыпанный росписью и позолотой. — В задней стене, второе дно. Нажмешь в левом углу, там рычаг…Никто не должен знать. Это только твое…. — лицо его исказилось почти той же мукой, что видел раньше мальчик на лице отца. — Если бы я мог уберечь тебя от этого. Если бы кто-то мог остановить стрелу…

Дед откинулся на подушки, начал что-то бормотать и метаться, видимо боль окончательно завладела разумом его. Чьи-то руки обхватили мальчика за плечи, заставляя повиноваться. Кто-то подталкивал его к двери. Позже мальчик узнал, что это был раб, служивший деду. Раб, имевший особое расположение своего хозяина и верно ему подчинявшийся. Именно этот раб позже стал собственностью Саймея. Его слугой, учителем и хранителем.

Пока раб выводил Саймея из покоев деда, там собирались какие-то люди. Судя по виду, священники. Это изумило мальчика. Он точно знал, что дед никогда не был верующим. Хотя именно патриарх их семьи, известный теперь всему миру император Конст собрал первый мировой собор. Откуда пошла церковь. Это было давно. Но и по сей день, дед не принял истинной веры.

Саймея отвели обратно, в его собственные покои, однако спать он уже не мог. Его захватило предвкушение обещанного узнавания, какое нападает на человека, когда суждено ему открыть тайную истину. Прошло пять дней. Дед умер. И только тогда привел раб Саймея в покои деда. Мальчик вскрыл тайник. …

С той ночи для Саймея путь служения Церкви был закрыт. Рукопись, найденную в тайнике деда мальчик перечитывал позже по нескольку раз и теперь знал ее наизусть. Хотя был уверен, что в сердце его слова эти отпечатались навечно еще в ту памятную ночь.

«Небо сегодня пасмурно, и дорога трудна. Море неспокойно. И мне неспокойно вместе с ним. Я всегда боялся воды. Ибо глубины ее так темны, что опуститься в них может без тревоги только бессмертный. Как и всегда желудок мой неприятно сжимается, стоит мне обратить взор на серую и сумрачную рябь за бортом. Обычно в плавании сеем, это лишь отвлекает меня от сердечных мук моих. Но не в сей день, ибо сегодня стало мне понятно, что отец мой умер. Я не обладаю даром его могучим, но эту печальную весть мне понять было нетрудно, и даже не стоило мне прибегать к чтению звезд. Отец мертв, как и было предсказано. А я стал изгнанником и проклятым в стране моей, и лишь по настоянию его не лишился я жизни, выбрав путь бегства.

И вот долог и труден сей путь мой. Как бывает трудна дорога, ежели сердце свое ты оставил там, откуда и держишь путь. Душа моя плачет, а боль теснит грудь. Я, Айра, богатый наследник племени фарсов, жена моя, Клавдия, что из ремов, и сыны мои Авдий и Фалий, плывем на судне сеём в края неведомые, унося в сердцах своих великую тайну, что завещал мне отец мой. Эта тайная истина совершена отцом моим, но слава о ней пойдет по всем землям, как и предсказывал мой родитель. Пока же все мы дали обет молчания, ибо вера наша, имена Истинного бога нашего должны быть забыты и спрятаны там, где никто не смог бы найти их. В могилах наших. Как унес в могилу свою тайну и мой отец.

Мой отец — великий маг и учитель. За наставлениями его приходили к нему многие и бедные, и богатые, и мудрые, и простые. Всех принимал он, как велит обычай религии нашей. Всем дарил он слово или деяние чудное. Мало существует вещей на свете, кои неизвестны и неподвластны ему, Великому жрецу бога нашего истинного. Я сын его, и хотя не обладаю всеми дарами его, но многое все же получил по наследству. И горько мне, что ныне все, чем возвеличен был отец мой, станет страшным грехом в том мире, который и построил отец.

Верится мне только, что Судия оценит путь его так, как отец достоин того, ибо же сам Бог дал ему власть содеять то, что отец смог сотворить. Теперь я верю, что путь его лежит на небеса, туда, где нужен он Господу, где свет, который нес отец на земле, возгорится ярче в войске господнем.

Мой же жизненный черед продолжается. Я намерен выполнить волю отца. Он, стоя здесь у борта, завещал мне хранить тайну. Должен я продлить и род наш, ибо потомки отца моего должны продолжить дело его, дабы победа, что одержал отец для Господа нашего, пока хрупка. Отец молвил мне, что один из рода нашего вознесется высоко. Так величав будет полет его, что подвластны ему станут не только судьбы смертных, но и судьбы богов. И ежели верен будет он тайне нашей, кою следует передавать мне далее из колена в колено, то слава о деянии отца засияет заново еще ярче и яростнее.

Молвил отец, что род наш могуч будет и не сломлен. Что примут нас на чужбине и возвысимся мы даром его, переданным мне в крови рода нашего, и будем процветать и править. Однако же опасения отца сулили нам и провал, ежели только именем его, что запрещено мне произносить вовеки, не будет назван ни один сын в роду до седьмого колена. Иначе же падет род. И последний, кто будет наречен именем сим, раскроет тайну, развеяв по ветру все, что содеяно отцом. Или же примет смерть.

И сие есть истина, как истинен был и огонь стрелы, что зажег отец мой».

И вот когда впервые мальчик прочел эти строки, то обуял его ужас. Тот ужас, что возвращался и поныне, стоило ему подойти к краю тайны, что завещана была ему неизвестным предком. «Ты сам определил судьбу его, когда выбрал имя ему…» Так сказал дед. И теперь мальчик понимал смысл этих слов. Имя ему было Саймей. Проклятие, предвиденное отцом рода его, свершилось. И мальчик должен был стать последним.

Рук его дрожали, озноб пробегал по телу, перед глазами плыло, а воздух будто бы перестал наполнять легкие. Желанный путь в лоно Церкви был закрыт для него навеки, но что ждало его теперь впереди, мальчик не желал даже предполагать. Нынче занимали его иные мысли. Какую тайну скрывал его предок? Почему его имя должно было сохраняться в тайне? Пока мальчик понимал одно: если его предок был магом и учителем, как пишет Айра, то он точно не принадлежал к истинной вере. Эти порочные знания были отвергнуты Пастухом, истинным богом нашим. Имен по этому дед и протестовал против ухода Саймея в лоно Церкви. Еще мальчика тревожила мысль, что знание и тайна способны разрушить дело предков, если будут раскрыты. Любовь к семье перевесила любовь к Богу. Вера осталась, но теперь уже Саймей сам отказался от посвящения. Ему нужно было время, чтобы раскрыть замысел неизвестного предка. И понять, на что он способен: уничтожить его дело или умереть самому.

Теперь он все дни и ночи проводил в библиотеке деда, которую тот завещал Саймею. Мальчик, как и прежде, вставал рано, омывался, шел во двор, где участвовал в обучении воинов. После он забирал еду и уходил в библиотеку. Он стал нелюдим, немногословен. Он предположил, что истоки этой тайны кроются в истории земли фарсов, в их традициях. Как-то они были связаны. Библиотека деда давала достаточно материала. Почти все пергаменты в ней были посвящены фарсам и парисам. Многое об обычаях этих стран узнал Саймей. Как и об их религии.

Эти два народа долгие века, живущие рядом, были совершенно не схожи. Фарсы, привыкшие к тому, что их земли постоянно завоевывают, имели замкнутую и строгую религию, в которой и искали убежища от захватчиков. Их бог был един. Он правил небом и землею, он давал закон. Зло, как таковое, или темная сторона бытия давалась людям от демона, что пал на заре времен и был низвергнут богом в преисподнюю. Об этом в основных текстах не сообщалось. Пять исконных рукописей фарсов рассказывали о сотворении мира, о деяниях великих царей прошлого, об исходе фарсов из плена. О законе, заповеди которого позже подтвердил и Пастух, Истинный бог наш. Терпя постоянное унижение от различных захватчиков, фарсы рано перешли к верованиям мессианским. Однако из-за суровых законов своей веры, из-за долгого ожидания фарсы так и не уверовали, когда мессия в лице Пастуха, бога нашего истинного пришел на их земли.

Совсем другая история была у религии парисов, хотя имела она не менее древние корни. Их верховное божество, чье имя, как и у фарсов, произносить запрещалось, создав мир, правил лишь вселенной. Мир людей он передал своему светлому сыну. Однако бог темный так же жаждал власти. На заре времен была долгая война, в которой победа досталась богу света. Но тьма не дремала, покоряя сердца людей исподволь. И битва продолжалась. Наследники этой религии были народом гордым, богатым и воинственным, как и их боги. Они покоряли новые земли, и вера их распространялась повсеместно, вбирая в себя новые традиции покоренных народов. Она была более открытой, а потому имела больше поклонников. Раньше, чем фарсы, парисы начали ждать своего мессию. И он пришел к ним. Один из богов низшего пантеона возвысился, став посредником между светом и тьмой, судьей загробного мира, полководцем света. Имя ему было Маитан. Несколько династий царей различных земель, испытавших гнет парисов, поклонялись ему и справляли его мистерии.

Саймей узнал, что ремы, захватившие Эрец, землю фарсов, так же исповедовали культ Маитана. Многие парисы, что так и не оставили Эрец, который раньше был ими завоеван, тоже посещали эти мистерии. Культ Маитана был велик и славен. Но в дни земной жизни Пастуха, бога нашего истинного, он вдруг исчез. И все ранние свидетельства о Маитана испарились. Вначале Саймей считал, что вера истинная просто вытеснила маитан. Но после, изучая свитки библиотеки деда, он узнал, что очаги веры этой появлялись и на севере ремской империи. И даже в городе Визасе, где правил его дед — великий император Конст. Это насторожило юношу.

Закрывшись в библиотеке, он практически не виделся с родными. Иногда Саймей отрывался от пергаментов, чтобы поговорить с матерью. Реже — с отцом. Он был обижен на отца, что тот не раскрыл ему тайну раньше, что до сих пор отец не желает ему помогать в поисках. Но когда Саймея посетила странная мысль, что исчезновение культа маитан может быть как-то связано с тайной их рода, Саймей решил все же составить откровенный разговор с отцом.

Он вошел к нему решительно, посмотрел прямо в глаза. Сначала на лице отца мелькнула робкая улыбка. Но когда Саймей не улыбнулся в ответ, отец нахмурился. Он жестом отпустил охрану.

— Что ты знаешь о маитанах? — спросил сын.

На лице отца появилась некоторая беспомощность.

— Это древний и уже исчезнувший культ… — начал он, пряча глаза.

— Отец, — резко остановил его Саймей. — Это мне известно. Но что ты знаешь о них такого, чего нет в свитках. Я знаю, отец, что тебе что-то известно. Ты же тоже нашего рода!

Отец поднялся из-за стола. Плечи его как-то сразу ссутулились. Он будто постарел.

— Да, — твердо сказал он. — Я виноват перед тобой. И я это признаю. Но я хотел спасти тебя. Я был глуп и молод, когда решил дать тебе это имя. И я не видел доказательств, что именно ты являешься последним в роду. Мне известно, что наш род, к которому и я принадлежу, — он недобро улыбнулся. — Всегда исповедовал это религию. В тайне! И я стыжусь этого! Сам я вообще не разделяю каких-либо верований. Как бы того не хотел твой дед. И…

Он тяжело вздохнул.

— Все дело именно в твоем деде.

— Я знаю, что он и является тем, кто поднимется так высоко, что будет управлять не только судьбами людей, но и богов, — сказал Саймей.

— Значит, старик все же передал тебе рукопись, — горько ответил отец. — Что ж… Твой дед, великий император Конст, Объединитель всех истинно верующих, сам никогда не был приверженцем этой же истинной веры. Он хранил тайны рода и нашу религию. Как и было завещано. А я хранил его тайну и его жизнь. Даже от тебя!

— Но … — Саймей был растерян. — Как же так! Я был уверен, что это исчезнувший культ!

— Для всего мира это так, — согласился отец. — Но не для твоего деда. … Ты знаешь, что он убил свою жену, когда она случайно узнала его тайну?… Она была моей матерью!

Юноша был потрясен.

— И ты думаешь, что он мог бы убить и меня? — заикаясь, спросил он.

— Тебя нет, — опять горько улыбнулся отец. — Наоборот! Он чуть ли не с рождения посвятил бы тебя в тайны культа, если бы я не противился ему. Представь. Как я был счастлив, когда ты выбрал путь служения Церкви! У тебя было бы все. А со смертью деда никто бы и не смог узнать нашу тайну…

— Но отец, — возмутился мальчик. — Почему ты так противился этому?

— Потому что ты упрям, порывист, иногда слишком прямолинеен, — теперь улыбка отца была ласковой, но немного грустной. — Долго бы ты прожил, проповедуя веру отцов?

Саймей промолчал. Да, теперь он раскаивался, понимая, как любил его отец. На какие жертвы он готов был пойти ради него. Какую жизнь прожил этот так быстро постаревший мужчина, столько лет скрывающий тайны рода и ведущий бесконечную борьбу с ними.

— И что будет теперь? — задал он немного детский вопрос.

— Я проиграл, — сказал отец устало. — Ты… Что ты выбрал?

— Знаешь, — немного подумав. уже совсем другим тоном продолжил Саймей. — Чем больше я узнаю. Тем крепче моя вера в Пастуха, истинного бога нашего.

Он улыбнулся, увидев надежду в глазах отца.

— Но, прости, отец, — возразил он. — Я должен узнать эту тайну. И сохранить ее. От всех.

— Значит, твоя судьба будет не лучше моей, — обреченно вздохнул отец. — Будь осторожен, сынок.

Он крепко обнял Саймея.

— Там, в библиотеке где-то есть тайник, — сухим тоном, отстраняясь, продолжал он. — Там ты найдешь генеологическое древо нашего рода. Если захочешь проверить… И историю жизни твоего деда, которую он написал сам.

— Спасибо, — обрадовано сказал Саймей. — И … прости меня, отец.

— И ты меня, сын, — ответил он. — Больше не отдаляйся от меня. Мне больно это видеть.

Юноша кивнул. Он последний раз улыбнулся отцу и поспешил назад в библиотеку.

Он упорно вел поиски тайника. Но это оказалось не так просто. У юноши не было никаких навыков в подобных поисках и никакого представления, где бы этот тайник мог быть. Он осматривал библиотеку до поздней ночи, но так ничего и не нашел.

Библиотека была роскошной, богато украшенной комнатой. Здесь стояли ремские ложа, чтобы было удобно читать, фарсские табуреты и низкие столики. Были сделаны богатые стеллажи для письменных принадлежностей. И конечно, стеллажи со свитками. Картины и скульптуры пребывали здесь в огромном количестве. Саймей передвигал мебель, искал на стеллажах и за картинами. Но удача так ему и не улыбнулась. Наконец, он растянулся тут же на ложе и заснул.

На следующий день он собирался возобновить поиски. Позавтракав и обтершись водой, он по традиции своей отправился на ристалище на тренировки. А вернувшись в библиотеку, встретил здесь неожиданного гостя. Его дожидался высокий худой юноша, одетый в коричневую рясу послушника, которые ремы носили вместо фарсских талифов. Юноша с благоговением рассматривал свитки, картины на стенах, фрески. Он даже не сразу заметил появление Саймея, но когда тот окликнул его, резко вскочил на ноги и смущенно улыбнулся.

— Привет тебе, — поздоровался юноша. — Ты мой кузен Саймей?

— Да, я Саймей, — осторожно ответил хозяин библиотеки. — Но вот кузен ли?

— Можешь не сомневаться, — чуть иронично произнес юноша. — Я, так же, как и ты веду свой род от нашего великого деда Императора Конст.

Саймей чуть нахмурился. Как-то странно ему было слышать сейчас упоминания о деде. Слишком кстати явился сюда этот кузен. Но при этом Саймей отметил, что в голосе юноши звучала неприкрытая гордость своим родством с императором.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Феликс.

Саймей вспомнил, что у него и правда есть кузен с таким именем. Старший сын императора Конста был не менее богат и могуществен, чем отец Саймея. И у Валериана было трое детей. Старший сын его Клавдий погиб, младшей дочери исполнилось недавно пять. Феликс был его вторым сыном.

— Ты восхищаешься великим императором? — поинтересовался Саймей чуть холодно.

— Конечно, — взирая с восторгом на мраморный бюст деда. — Он же объединил весь мир истинно верующих под дланью Матери-Церкви!

— Да, — сухо подтвердил Саймей. — Ты хочешь служить Пастуху, Истинному богу нашему.

— Нет, — вдруг улыбнулся юноша. — Я возглавлю Церковь.

Саймей не знал, смеяться ему или сердиться. Феликс сказал это с удивительной уверенностью. Ни «если», ни «хотел бы». Он просто был уверен, что его мечта осуществится.

— Ладно, — произнес Саймей. — Пусть так. Но чем же я могу тебе помочь в этом? Зачем ты ко мне пришел?

— Я прошу тебя дать мне разрешение заниматься здесь, в библиотеке нашего деда, — объяснил юноша, чуть властно.

Саймею стало тревожно. Он прекрасно знал, какие свитки собирал дед. И зачем они могли понадобиться этому странному кузену?

— Что ты хочешь здесь найти?

— Знания, конечно, — с жадностью сказал Феликс. — История Матери-Церкви известна мне так, что хоть ночью разбуди, расскажу. Но…Видишь ли, я почти ничего не знаю о народе фарсов. О том, как жили они в лоне Бога единого до прихода в мир его посланца и нашего Спасителя Пастуха.

Он говорил быстро, уверенно и искренне.

— И почему я должен помогать тебе? — чуть усмехнулся Саймей. — Мой брат Айра заслуживает трона больше, чем ты.

— Это пока, — самоуверенно усмехнулся Феликс. — Помоги мне и увидишь, скоро я буду стоять выше его.

— Ты мечтатель, — чуть снисходительно сказал ему Саймей. — Но мне это даже забавно. … Хорошо. Читай. Но учти, если Айра будет против тебя, я прогоню тебя, кузен.

— Посмотрим, — отмахнулся Феликс.

Саймей рассмеялся и повел его вдоль стеллажей, показывая, где он может найти те свитки, что были нужны кузену.

Позже он сходил к Айре и был удивлен, когда брат, которого Саймей очень любил, вдруг стал просить его помочь Феликсу. Айра хорошо знал кузена и уважал его, пророчил юноше большое будущее. Саймей смирился с тем, что кузен стал посещать его библиотеку. Позже он заметил, что Феликс трудится над свитками так же упорно, как и он сам. Кузен, порой, даже забывал о еде.

— Ты слишком худой и слабый, — притворно недовольно заявил он как-то утром Феликсу. — Надеешься, что когда станешь Главой, твою жизнь будут защищать другие?

— Может быть, — весело улыбнулся кузен.

— Но до этого еще надо дожить, — наставительно сказал Саймей.

Феликс перестал улыбаться и посмотрел на брата очень серьезно.

— Научи меня, Сай, — попросил он.

Тот обреченно кивнул и жестом позвал кузена за собой. По дороге он старался идти все время впереди Феликса, чтобы тот не видел его победную улыбку. Феликс учился быстро. И так же быстро они становились друзьями. У них было всего два года разницы. Феликсу уже исполнилось четырнадцать, а Саймею было немного больше двенадцати.

Работа в библиотеке, совместные тренировки, все это сделало их почти неразлучными. Саймей стал верить, что со своим упорством и трудолюбием, и с глубокой непоколебимой верой, Феликс станет Главой. Иногда они даже вместе мечтали об этом. Но именно из-за стремлений кузена, Саймей боялся сказать ему о тайне их рода. Пока однажды случилось непредвиденное.

В тот день Саймей был у матери. Он давно не заходил к ней, и потому они долго разговаривали. Потом Сай зашел к отцу и к брату. Вернулся в библиотеку он только к обеду, надеясь разделить трапезу с кузеном. Феликс последнее время плохо выглядел, усталым и бледным. Шел пост, и он практически не ел, если только Саймей не заставлял его. В тот день Феликс был бледен как никогда.

— Ты не заболел? — с тревогой спросил его Саймей, разделяя хлеб.

— Нет, Сай, — немного печально ответил кузен. — Дело в другом.

— Что-то случилось? — еще больше забеспокоился его брат.

— Да, — юноша немного помолчал, а потом, отложив хлеб, начал рассказывать. — Три дня назад, когда ты остался на тренировке, поговорить с наставником, я пришел сюда один. Мне надо было доделать одну работу… В общем, я так спешил, что зацепился ногой за край стеллажа и стал падать. Я ухватился за дедов бюст и…Под ним тайник. Ты знал об этом?

Саймей сразу все понял. Ему стало страшно.

— Тебе не следовало об этом знать, — предупредил он кузена.

— Почему, Сай, — спокойно возразил Феликс. — Я же из того же рода. И то, что наш Великий дед был из маитан, касается и меня.

— Эта тайна может стоить тебе жизни, — предупредил его брат и только тут сообразил, что Феликс знает далеко не все. — По крайней мере, трона.

— Это так, — опять согласился кузен. — Но именно поэтому я и хочу знать больше. Ты читал эти рукописи?

— Нет, — признался нехотя Саймей. — Я не смог их найти.

— Но ты их искал, — заметил юноша более живо. — Значит, ты знал, что в них должно быть. А еще это значит, что тебе известно больше.

Саймей тихо поднялся со своего места.

— Идем, — велел он кузену.

Феликс в его покоях прочитал старинную рукопись Айры.

— А ведь это ты, — глядя на брата, заметил тот, чуть подумав. — Последний в роду. Что ты будешь делать с этим, Сай?

— Жить, — усмехнулся тот нервно. — И искать.

— Теперь я знаю, почему ты отказался вступить на путь Церкви, — сказал Феликс. — Но ты пройдешь всю дорогу до трона со мной. Мы поднимемся выше их вместе. И мы оба будем искать и хранить эту тайну. Я клянусь тебе в этом, брат.

Он говорил так серьезно и искренне, что Саймей как-то сразу поверил ему и дал клятву в ответ. Они вместе стали продолжать поиск. Прежде всего, Саймей просмотрел древо своего рода. Имя прародителя осталось неизвестным, упоминался только титул «Маг», но нетрудно было выяснить, что уже четвертого в роду назвали Саймеем. И так продолжалось далее. Дед своею рукой подчеркнул эти имена. Теперь сомнений не оставалось. Мальчики прочли и желанную летопись деда. Для непосвященных в тайну рода, это было довольно скучное чтение о благодеяниях раскаявшегося грешника перед Церковью. Но для мальчиков смысл дедовых слов раскрывался совсем иначе. Несомненным авторитетом для отца была его мать, женщина, носившая малознакомое в те времена для Визаса, гракское имя — Елена. Она слыла заступницей Церкви, неутомимой искательницей истины слов и деяний Пастуха, Истинного бога нашего. Однако же, дед видел ее другой. Всемирно известно, что именно императрица Елена нашла место земной смерти Пастуха и его склеп в пределах Шалема. Но никто и помыслить не мог, что цель ее была другой. Дед объяснял многозначительными намеками, что Маитане не давали женам права на исповедание их религии. Но параллельно с верой в Маитана, жила и вера в Анахиту, богиню- прародительницу древних парисов. Елена так же придерживалась этой веры, для вида вступив в лоно Церкви веры истинной. Императрица была верна и тайне рода. Дед не объяснял, как связаны были ее деяния с этой тайной, но придавал ей огромное значение. Читая дальше, как сам император Конст освободил Шалем, как вернул фарсам возможность поклоняться своему богу, как насаждал он новые Дома Истины, мальчики начали подозревать, в чем же была заслуга Елены. Дед ставил храмы на местах, где ранее поклонялись своим богам ремы или парисы. Возможно, могила Пастуха соседствовала с одним из таких мест, связанных, скорее всего с Анахитой. Потому императрица и следила столь пристально за возвращением могилы в мир, это служило бы неплохим прикрытием для обновления и иного священного для нее места. О главном же своем деянии — первом всемирном соборе истинно верующих. Дед писал крайне скупо. Он упомянул лишь, что это было его предназначением и долгом перед родом. Эти слова привели мальчиков в ужас, но и по прошествии лет не смогли они вникнуть в суть этой загадки. А вот такой маленькой детали, как строительство базилики святого Патрика в Реме дед придал большее значение. Он долго описывал это строительство и выбор места. Пока же мальчикам это ничего не объясняло.

Вскоре они были вынуждены отложить поиски. Пришло время второго посвящения Феликса. Перед ними открылся путь. Они шли наверх через интриги и заговоры, через угрозы и попытки их умертвить. Вот Феликс стал Главой Церкви и всего земного царства Пастуха, Истинного бога нашего. А Саймей стал его Хранителем и верным помощником. Теперь у них было больше возможностей для поиска, ведь одна из заветных целей была преодолена. Феликс, пользуясь своей властью, получал сведения, где могли еще прятаться Маитане, или где обнаруживали их след. Саймей тут же ехал туда под видом поиска Слов Пастуха. «Чем больше мы знаем, — часто повторял Феликс. — Тем лучше мы защищены». Они собирали историю по крупицам. Они все дальше продвигались в поисках. Однажды Феликс велел Саймею собираться в Рэм. Это было крайне опасно. На столицу Империи постоянно совершались набеги варваров. Но все же они тайно выехали туда. И там, под базиликой святого Патрика они нашли руины маитанского храма. Теперь одна из загадок деда была раскрыта.

Саймей прекрасно помнил ужас, который охватил его тогда. Рукописи, свитки, случайные слухи. Все это казалось лишь игрой, он, наверное, до того момента, и не верил в реальное существование древней религии. Там в катакомбах Рэма он осознал, что все это истинное и более чем настоящее. Он навсегда сохранил перед мысленным взором вид этого внушительного холодного зала. Фрески на стенах, изображающие Маитана и его сподвижников, странные знаки, маленькую фигурку ворона на колонне, каменный трапезный стол и слова, вырезанные в камне над ним: «Маитану Непобежденному». От вида этого храма их охватил трепет и странное чувство сопричастности. Тогда они совершили невиданное. В какой-то момент, Феликс встретился с ним взглядом, странным, напряженным, возбужденным. Они оба резко повернулись к рабу, что сопровождал их. Юноша испугался их лиц и намеревался бежать, но Феликс ухватил его за плечи, а Саймей одним движением перерезал рабу глотку. Они положили тело на этот трапезный стол, некоторое время молча наблюдали, как кровь стекает по его холодной поверхности. Потом молча отвернулись и вышли в лабиринты катакомб. Никто из них не испытывал чувства вины, только уверенность в правильности своих действий. Им казалось, что они принесли жертву своему прошлому, своей тайне, своему поиску. Храм остался за их спиной ив их памяти.

Это было несколько лет назад. С тех пор им больше ничего не удавалось найти. Саймей без толку мотался по Империи. Феликс тщательно выискивал изюминки знаний. Последнее время прежний страх отступил. Саймей делал вид, что забыл все это. Но тут Феликс вызвал его посреди ночи и отослал его сюда…

Посланник горько улыбнулся, глядя в темный потолок своих покоев. Он был единственным сегодня в комнате, кому следовало бы испытывать ужас, читая предсмертную записку отца Иокима. Конечно, те незнакомые старцы, о которых говорил ему Арам, никогда бы не раскрыли имя таинственного Шалемского вельможи, сопровождавшего магов к колыбели Пастуха, Истинного бога нашего. И не только потому, что он был из маитан. Как писал когда-то дальний предок Саймей Айра, это имя и есть часть тайны их рода. Тайны, которую здесь в стране фарсов хранили многие до сих пор. В каком-то смысле отец Иоким все же назвал в предсмертном письме своего убийцу: «ключ в руках Саймея»…

Посланник представил, как воспринял бы это известие Феликс. После стольких лет найти в этой обители четкую связь с их тайной. Саймей был уверен, что теперь в его руках ниточка, ведущая прямо к их таинственному предку. А заодно и к смерти. Но все же странно, что Саймей-Маг вел своих соплеменников и братьев по вере к колыбели Пастуха, Истинного бога нашего, который явно был чужд их исповеданию. Не в ответе ли на этот вопрос крыта вся тайна? И неужели ответ на этот вопрос так страшен. Что за него придется умереть? …

Утром после долгих ночных размышлений и воспоминаний Саймей вставал с трудом. Он, естественно, не выспался, а это всегда приводило его в унылое расположение духа.

— Арам, — честно сказал он юноше. — Вчера я долго размышлял над всеми нашими загадками и плохо спал. Не пугайся, если сегодня я буду выглядеть хмурым или скажу что-то резкое. Заранее прошу тебя простить меня за это.

— Ты просишь у меня прощения? — изумился юноша.

Саймей досадливо поморщился. Нет, все же нравы фарсов слишком суровы. Местные послушники, похоже, привыкли, что с ними обращаются, больше как с рабами, чем с людьми.

— Ты не слуга мне, — наставительно сказал он Араму. — Ты мой ученик. Я передаю тебе знания и навыки и вправе ждать от тебя стремлений к учебе, желания знать, успехов в умственном труде. Но при этом я не собираюсь использовать тебя, как мальчика для бития, или неугодного мне мальчишку, на котором мне следовало бы по своему желанию вымещать свой гнев. Ты равен мне перед ликом Пастуха, Истинного бога нашего. Я и обращаюсь с тобой как с равным, потому и считаю нужным заранее извиниться перед тобой за возможную несдержанность.

Арам был явно потрясен и смущен его словами, но все же кивнул, в знак того, что принимает точку зрения учителя и его извинения.

— После дневной службы и обеда ты мог бы поспать, — робко улыбнувшись, предложил юноша.

— До этого еще надо дожить, — пробурчал Послушник и тут же улыбнулся, вспомнив, как после такого ворчания Феликс сразу начинал подтрунивать над ним.

Отстояв утреннюю службу, Посланник вышел из Дома Истины уже в более приподнятом настроении. После ночных тревожных мыслей и страхов, Слово Пастуха, Истинного бога нашего, его благодать, таящаяся в залах Храма, успокоили его. Вместе с Арамом, братом Веспасом и братом Маркусом они отправились на завтрак. Разговор был легким и праздным. Посланник удивлялся роскошному саду, который вырастили монахи, высказывал радостное удивление богатству общины. Брат Маркус тут же пригласил Саймея совершить с ним прогулку по всему хозяйству монастыря. Посланник согласился, потому что именно этого он и добивался. Заметив удивленный и чуть обиженный взгляд Арама, Саймей незаметно сделал ему знак, давая понять, что все объяснит позже.

Они вошли в трапезный зал. Ароматные запахи фарсской кухни тут же напомнили Саймею, что он голоден. Сегодня юноша принес ему блюдо с мегадаррой и нарубленные свежие овощи под острой подливой. Принявшись за еду, Саймей вспомнил, что любит посещения Шалема именно за его потрясающую кухню. Именно здесь можно было встретить огромное количество различных хлебов, острых маринадов и приправ, несметное количество овощных блюд. Но насладиться завтраком ему так и не удалось. Брат Исса, только все приступили к трапезе, обратился к Посланнику.

— Мы ждем, Высокий Посланник, когда ты поведаешь нам о результатах своих расследований.

Настроение Саймея опять поползло вниз. Его возмущал властный, но в тоже время и подобострастный тон священника. Его намерение совать свой нос в дела Посланника, могли лишь помешать Саймею.

— Напрасно ты этого ждешь, — сказал он, посмотрев на брата Иссу. — Я не намерен посвящать тебя, брат, в свои дела. Я мог бы еще держать ответ перед настоятелем вашей общины. Но к моему сожалению его нет. Ты же, брат, пока не избран.

— И все же, — взгляд священника стал злым, тон более раздраженным. — Смерть отца Иокима затронула всех нас. И мы вправе ждать от тебя ответа.

— Его ждешь только ты, брат, — возразил холодно Саймей. — А перед тобой я отчитываться не намерен, как и говорил.

— Но разве не для того ты прибыл сюда, Саймей-Тень, — продолжал упорствовать священник. — Открыть нам тайну смерти настоятеля?

— Нет, — легко возразил Посланник. — Я здесь по поручению Главы. А это значит, что и ответ я буду держать перед ним и перед самим Пастухом, Истинным богом нашим.

— А может, тебе просто нечего отвечать! — уже не сдерживая себя, прокричал брат Исса.

— Тебе нечего, — твердо заметил Посланник, и видя, что священник не успокоится, он решился на некоторый жесткий шаг. — Или может быть, все дело в том, что тебя волнует мой ответ по другим причинам, брат Исса?

Над столом повисла тишина. Все поняли намек Посланника. Брат Исса побледнел и выглядел испуганным. Брат Веспас, тихо склонился над едой, стараясь скрыть веселье во взгляде. Как и Брат Лукас. Брат Маркус выглядел растерянным. И только брат Закари и брат Беньямин делали вид, что ничего не произошло. Один вообще не считал нужным вслушиваться в подобные разговоры, если они не касались традиций и обычаев монастырской жизни. А другой был слишком мудр, что бы сохранить спокойствие и своим примером призвать к этому и остальных.

Саймей продолжил завтрак, а когда наелся, кивнул Араму и отправился на улицу. У него было много дел.

— Ты желаешь осмотреть обитель? — робко спросил его послушник, выходя из зала вслед за своим учителем.

— Позже осмотрю, — согласился Саймей.

— Но зачем тебе тревожить брата Маркуса? — с обидой опять спросил юноша. — Я с удовольствием покажу тебе все, что ты захочешь.

— Не сомневаюсь, — Посланник ему улыбнулся. — Но … В общем, я думаю, что брат Маркус прояснит нам кое-что. А прогулка лишь подходящий повод для этого.

Юноша понимающе кивнул.

— Тогда мы можем вернуться в наши покои и читать, — предложил он, и глаза его блестели от любопытства и предвкушения.

— Именно так, — усмехнулся Саймей.

В гостевых покоях было уютно и светло. Посланник устроился на ложе, подложив для удобства валик под спину. Арам растянулся на ковре по своей мальчишеской привычке. Саймей рассудил, что разумнее отдать Араму на прочтение ту рукопись, что нашли они в кабинете настоятеля. Он не ожидал особенно страшных находок в том свитке. Но все же там, в летописи, среди записей, сделанных рукой послушника, были и строки, внесенные самим настоятелем. Неизвестно, какие мелкие, но, возможно, значимые детали там можно было отыскать. Конечно, ему следовало самому изучить обе рукописи, но Посланник не хотел обижать своего ученика недоверием, да и не располагал он избытком времени. Юноша довольно умен, он сам подскажет, если найдет что-то значительное. Саймей взялся за свиток из тайника.

Собравшись с силами душевными, Посланник развернул свиток. Не смотря на то, что отец Иоким был слаб галлами, почерк он сохранил мелкий и аккуратный, к счастью еще и весьма разборчивый. Строчки в рукописи были тонкими, но понял Саймей, что рукопись не очень и длинна. Он приступил к чтению.

«Я выражаю надежду радужную, что сей свиток, повествующий о делах и мыслях моих, будет более интересен читателю случайному, чем все то, что писал я прежде». К сожалению, Саймей сразу отметил, что отец Иоким не имел привычки помечать записи датами, а потому давность описанных здесь событий, определить будет трудно. «Ныне я как никогда чувствую приближающуюся свою кончину, — читал Саймей далее. — Слаб я стал глазами, труднее мне двигаться, быстро усталость сковывает тело мое. Однако же радостно мне, ибо брат мой Веспас уверен, будто не имею я каких-либо тягостных заболеваний, что вечно сулит нам старость. Пока же в письме и чтении помогает мне Арам, верный мой ученик. В делах же общины, помощником и советчиком служит мне брат Анатолий. Вскоре, чувствую я, придет час, когда вынужден я буду передать им дела свои полностью. Тогда останутся мне лишь воспоминания.

Пока же не пришел сей печальный час, хочу я совершить дело благое, для себя, для друзей и помощников моих. Коих люблю, как семью, что не пришлось мне нажить на службе Истинному богу нашему, для всех братьев общины моей, с коими связана вся моя жизнь. Архивы наши повествуют о каждом дне благостной жизни нашей. И так велось из века в век. Но ничего не ведомо нам о первых годах общины нашей. О той поре благостной, когда вера истинная лишь расцветала. И есть надежда у меня, что все мои последние дни смогу я посветить изучению сиих времен, что полезно будет для всех. Ибо же вернуть людям прошлое так же важно, как и построить уверенность во дне будущем…»

— Учитель, — робко прервал его чтение послушник. — В летописи, в той ее части, что вел наставник мой, встретил я кое-что, что может быть тебе интересно.

— Я слушаю тебя, — тут же оживился Саймей.

— В летописи сказано, — начал зачитывать юноша. — «Между всеми прочими заботами занят я делами и иными. Однако же здесь постигла меня неудача. Встреча, назначенная мне в Шалеме с Высочайшим, не принесла результатов, ибо доступ к летописям был запретен. Писарь же его, мой давний знакомец, кто разделял интересы мои, сообщил мне, что ради дела моего он сам смотрел архивы. К удивлению моему не нашел отец Валериан там ни малейшего намека на дело мое. Что кажется мне неимоверно странным. Далее обсудили мы с братьями по вере дела казначейские и рост доходов, что сулит нам достаток в урожае и прочих хозяйствах». Далее наставник пишет о делах повседневных.

— И опять я хвалю тебя, ученик, — довольно улыбнулся Саймей. — Это весьма ценно для меня. А скажи-ка, Арам, не проставлены ли в той рукописи даты?

— Как и полагается по обычаю, даты указаны, — изучая рукопись, подтвердил юноша.

— И когда же это было написано?

— В числе последнем сивана, — немного удивленно ответствовал Арам.

— Спасибо, ученик, — Саймей готов был опять погрузиться в чтение свитка. — Выпиши мне на новый пергамент этот отрывок и не забудь проставить дату. Далее будь столь же внимателен. И зачитывай мне все, что сочтешь стоящим внимания.

Арам принялся переписывать слова настоятеля Иокима на отдельный чистый пергамент, а Саймей вернулся к чтению.

«Как известно мне, община сея организована была одной из первых вблизи Лехема. И место сие выбрано было не по слепому жребию. Однако же могу предположить я, что ранние дни Дома нашего покрыты мраком, ибо основание нашего Храма выпадает на те смутные времена, что последовали после смерти земной Пастуха, Истинного бога нашего. Речь веду я о восстании златов, о войне, что разгорелась в стране вслед за этим, о бегстве приверженцев истинной веры и о тайном их возвращении спустя годы.»

Саймей, увлекшийся рукописью, успокоенный на время чтением, предположил, что отсутствие сведений, вызвано еще и тем, что в те далекие годы истинно верующие, подчиняясь законам гонения, выпавшего на их долю, передавали знания свои из уст в уста. И даже после образования общины не было у них причин менять обычаи.

— У меня есть еще одно известие, — юноша прервал размышления Саймея. — Пишет учитель: «После хлопот продовольственных, я осуществил намерение посетить общину в Лехеме, где братья возносят молитвы у дома земного рождения Пастуха, Бога нашего истинного. Там обсудили мы празднования года сего, и совет Высочайшего по поводу сему. А после же я вернулся к делу своему, что начал в день семнадцатый сивана, и тут же испросил у настоятеля тамошнего совета, где искать мне ответы. Был поражен он, но принял дело мое с интересом. Однако же сразу дать ответ не мог. В следующий приезд свой опять испрошу его».

— Как приятны мне такие маленькие открытия, — Саймей довольно потянулся, разминая затекшие после долгого сидения мышцы. — В летописи той, что нашли мы с тобой в тайнике, не проставлены даты, однако благодаря второму свитку мы можем их установить. Тайна отца Иокима давностью всего в два месяца. И в планы его явно не входили страшные открытия.

— Если нет таких сведений в летописях наших, — предположил Арам. — То теперь понятно мне, что искал их отец Иоким в иных общинах. Однако же странно…Если нет документов и в библиотеке у Высочайшего…

— Да, и мне странно, — согласился с ним Саймей. — Но вот пишет отец Иоким, что место, где нынче стоит община, выбрано было не случайно. Известны мне случаи, ученик мой, когда Дома Истины возводили на местах поклонений богам прежним, которых почитали в этой местности. Думается мне, что и здесь соблюден был тот же обычай.

— Не гневайся, учитель, — после недолгого молчания, робко попросил юноша. — Но почему такой обычай кажется мне кощунственным?

— И мне казался он таковым, — немного грустно ответил Саймей. — Но, к сожалению, в таких вопросах чаще главную роль играет не вера, а политика. Завещал нам, Пастух, вечный учитель наш, распространять веру истинную повсеместно, привлекая все новые сердца людей к Свету Его, дабы все имели право спастись после Суда его праведного. А разве же не легче привлечь людей, установив храм бога нового и Истинного в месте, куда по обычаю прежнему ходили люди за молитвой и очищением?

Арам промолчал. Саймей понимал, послушник еще слишком наивен. Такие циничные вещи казались ему чем-то ужасным и неправильным.

— Ладно, мальчик, — милостиво сказал Посланник. — Похоже, нам с тобой необходимо выяснить, что же было на этом месте до того дня, когда был возведен здесь Дом общины вашей. Возможно, что и отец Иоким размышлял в этом направлении. …

Саймей подозревал, что могло быть здесь в те годы. Если уж в своей предсмертной записке настоятель писал о Саймее — Маге, то значит, где-то здесь стоял раньше храм его веры. И если отец Иоким нашел его… На самом деле Посланник сильно сомневался, что такой факт, как строительство Дома Истины неподалеку от храма маитан, могло привести к смерти настоятеля. Цена такой тайны никак не могла быть слишком высока. Хотя, конечно, в храме древней религии парисов мог быть спрятан некий артефакт, как то бывает и в Домах Веры Пастуха, истинного бога нашего. Вот за это отец Иоким мог и поплатиться жизнью. Если он нашел этот артефакт…

Саймей возвратился к записям отца Иокима, а выписанные из второго свитка данные, что чуть ранее успел передать Арам, теперь были оторваны от большого пергамента. Пока юноша продолжал свою работу, учитель его составлял единую картину розысков, что вел настоятель.

Как успел он разобраться, труды свои начал отец Иоким в семнадцатый день сивана. В последний день того же месяца он посещал Высочайшего и беседовал с его писарем. Однако, упоминает отец Иоким, что по запросу его писарь сам смотрел библиотеку Храма. Значит это, что обращался он туда и раньше негласно. Или же и в прошлый раз Высочайший дал ему отказ. И лишь в последний день месяца получил отец Иоким ответ уже только от писаря. И тоже отрицательный. В пятый день тамуза бывал настоятель в Лехеме, где так же искал в общине ответов. Пока он не получил их. О той общине известно, что воссоздана она была чуть позже обители отца Иокима. Как и городской Дом Истины. Разложив в уме первые шаги настоятеля, Посланник обратился к рукописи.

«В Лехеме дали мне ответы странные. Один из свитков, что хранился у них, повествовал, будто община образована с юго-восточной стороны, чтобы успокоить фарсов, кто мешал построить обитель для братьев на месте исконном. Настоятель Лехемский был удивлен, будто об общине моей говорят так, и сам принялся за поиски в библиотеке, но так и не удалось ему найти чего-либо. Зато хранится в архиве его свиток, написанный одним из правоверных братьев наших, где тот повествует о бунте, что прокатился в округе города в те смутные годы. И позволил мне отец Дмитриас переписать строки с пергамента, их я здесь и привожу. «И видны были тела убиенных последователей бога моего Светлого, что жили по ту сторону города. После бойни сей и тела строителей обители находили в числе многом.». Не трудно мне решить, что речь идти могла о местах, что близки общине моей, и строители ее погибли в годы те. По дате, что указана была в том свитке, вижу я год 5647 от Сотворения мира….»

И тут же Саймей перевел взор в записи Арама, что юноша уже сделал для него. Вторая поездка в городскую обитель помечена была 12 днем тамуза. И в день тот же отец Иоким делил трапезу со знакомцем своим из знати, что проживает в городе. И тот указал ему на некоего старика, из рода первосвященников фарсских. В день пятнадцатый настоятелю удалось найти старика. И опять вернулся Посланник к дневнику отца Иокима.

«…Он стар годами много более меня. И род его исхудал. Долго твердил он мне о стреле огненной и проклятии. Далее же, сколько спрашивал я, он молвил лишь, что в годы падения Бога Единого, как называют они свое божество, что было прародителем Истинного Бога Нашего Пастуха, сие место поганое жгли они не щадя. Однако же так и не смог узнать я, в чем зло места сего, он лишь зло ругался на меня и выгонял вон из коморки, где в нищете проводит последние дни свои. Сей старик из одного из колен фарсской чреды первосвященников, и как узнал я, долгие годы род его был гоним. Потому мне думается, что злоба его более на ход истории, чем на людей и богов. …»

Саймей подумал, что во многом он готов с настоятелем согласиться. Он знал, что после войны с ремами, и гонений фарсы так и не обрели покой. И даже в годы правления его прадеда Великого Императора Конста, кто подчинил себе Эрец, был издан суровый запрет на поклонение божеству фарсов. Всего менее полувека имеют они права жить свободно на своей родине и свободно возносить свои молитвы. Выходцу из высокого рода первосвященников это было более обидно, чем простому фарсу, кто лишь тайком хранил свою веру. Посланник подумал, что ему самому проще проделывать путь, избранный отцом Иокимом, так как Саймей заранее знал о вещах, которые так и остались настоятелю недоступны.

В день двадцать первый тамуза впервые обратился отец Иоким в основной Дом Истины, в Лехеме, и дом Девы, расположенный в Шалеме.

«…Теперь известно мне, что место, где воссоздана наша обитель стоит совсем рядом со святилищем маитан. Соседство пугает меня, однако же нигде не нашел я изображения бога их, что пронзает кинжалом быка. В летописях, что видел я, нет о том упоминания, дабы мог я четко восстановить сей храм старой веры»… Посланник был удивлен. Настоятель не указывал, где удалось ему найти те рукописи. В день, когда мог он обнаружить свитки, настоятель бывал и в Храме городском в Лехеме и в Храме Девы. И сколько бы не смотрел Саймей записи Арама, не мог он ответить на вопрос, где же хранились рукописи. Посланник понял, что придется ему самому искать встреч в обоих Храмах и узнавать то, что никак не удавалось ему нынче найти в дневнике настоятеля. Придется ему осмотреть и окраины обители, чтобы найти следы маитан, как искал их ранее настоятель.

Смирившись с этим, опять углубился Посланник в чтение, надеясь найти хоть какие-то знаки, что смогли бы помочь в поиске. Однако далее в дневнике шли вещи странные, описывал отец Иоким Храм Девы, и историю его. Причин этого он не указывал, но, как рассудил Посланник, если ввел он это в рукопись, значит, имел некое тому логическое объяснение. «Храм возведен около века назад, так как лишь в те годы стали обращать внимание и на близких, кто сопровождал Пастуха, Истинного бога нашего в жизни земной. Как говорила мне настоятельница того дома святого, мать Евдокия, в мире граксов, откуда родом она, давно найдено и жизнеописание Девы, что дала Светлейшему жизнь. История храма сего трудна, ведь известно, что на земле фарсов поклоняться женам зазорно, и традиция вознесения молитв к Деве имеет происхождение ремское, что фарсам претит еще больше. Когда же открыли его, то фарсы выражали недовольство бурно, но как говорит мать святая, до бунта дело не дошло». Задумался Саймей над прочитанным, и после некоторых колебаний обратился к Араму.

— Скажи мне, — попросил он, чуть хмурясь. — Не знаешь ли ты легенд о богинях…

— Только не у фарсов, — чуть улыбнулся юноша.

— Но тут издавна живут и парисы, — напомнил Саймей. — Со времен завоеваний их…

— Я слушал, будто бы у маитан был запрет на то, чтобы пускать жен на службы свои, — начал вспоминать послушник. — И, могу предположить лишь, будто и их жены имели свою религию. Не слышал ли ты о том, учитель?

— Интересно, — чуть потерев переносицу, задумчиво сказал Посланник. — Если вспомнить, что бог Маитан пришел из религии более древней, верующие которой поклонялись Армазу, то можно предположить, что именно тогда существовал и культ женский, что мог дожить до тех же дней, что и культ Маитана.

— Об этом упоминал и настоятель! — воодушевившись вдруг, воскликнул юноша. — Он приехал однажды из Шалема и говорил восторженно о некоей богине древних….имя ей…Прости, учитель, чуть память отказывает мне…

— Если это так воодушевило настоятеля, то о том есть записи, — успокоил его Посланник. — Когда отец Иоким говорил тебе о том божестве?

— За несколько дней до смерти своей, — подумав, ответствовал послушник.

Кивнув ему благодарно, Саймей хотел, было, вернуться к рукописи, но понял, что слишком устал. Мелкий почерк разбирать было трудно. Да и слишком много информации получил он сразу. Ее надо было осмыслить.

Глава четвертая. Новая жертва

— Арам, — позвал он юношу.

— Да, учитель, — послушник оторвался от своего свитка.

— Давай отложим это, — сказал Саймей. — У тебя наверняка тоже устали глаза. Да и пора нам к брату Маркусу.

Послушник начал скатывать свиток, но делал он все это нехотя.

— Ты так увлекся чтением? — заметив это, спросил Посланник.

— Нет, — после небольшой паузы сознался юноша. — Просто мне немного не нравится, что ты считаешь брата Маркуса замешанном в этом деле. Он нравится мне, и я не могу поверить, что …

— Мне он тоже нравится, Арам, — улыбнулся Саймей. — И я не считаю его в чем-то виновным. Просто я уверен, что он может нам помочь. Не спеши с выводами. Увидишь, я буду прав.

— Он добрый человек, — заметил послушник, не глядя на учителя.

— Да, — опять подтвердил Саймей. — Как и многие другие из наших братьев общины. Но ты должен быть готов, что в результате убийцей твоего учителя окажется кто-то из них. Но могу тебе точно сказать, что это не брат Маркус.

Юноша кивнул и посмотрел на него вопросительно. Он готов был идти.

— Возьмем эти свитки с собой, — решил Посланник. — Так мне будет спокойнее.

— Я с них глаз не спущу, — пообещал Арам, пряча пергаменты в суму, лямку которой он перекинул через плечо.

Они отправились искать брата Маркуса. Они прошли по аллеям сада по одной из многочисленных дорожек. Потом перед ними открылось поле, где трудились братья. Солнце пекло нещадно, хотя время только приблизилось к десяти утра. Братья трудились. Возделывая грядки, небольшие, но многочисленные. Посланник поискал глазами брата Маркуса. Однако не видел его.

Арам живо прошагал вперед и обратился с вопросом к одному из работающих, то был ариб хмурого вида, занятый работой. Не поднимая головы и не оставляя трудов, тот махнул рукой в сторону восхода святила.

— Он в мастерских, — сообщил Посланнику ученик возвратившись.

Они продолжили путь и вскоре, по неглубокой меже прошли к постройкам, которые виднелись на востоке. В одной из них, залитой светом, который падал сквозь огромные окна, где пол был засыпан опилками, трудился брат Маркус. Посланник залюбовался его работой. Блюститель хозяйства, одетый в ремскую короткую тунику, стоял у верстального стола и вытесывал доску, придавая ей идеальную ровность. Тело его блестело от пота, а на лице была светлая задумчивость и сосредоточенность. Брат Маркус трудился с упоением, получая от работы удовольствие, какое многие бы получили от молитвы.

— Брат, — приветливо окликнул его Посланник.

Тот поднял голову, неторопливо утер пот со лба, потом радостно улыбнулся гостям.

— Привет тебе, брат! — Посланник не удержался и тоже ответил ему улыбкой. — И тебе, послушник Арам. Рад, что вы все же выбрались ко мне.

— Мы же договаривались, — напомнил Саймей и с интересом осмотрелся кругом. По дальней стене выставлены были кресла и столы. Добротно стачанные, богато украшенные аккуратной резьбой. Не хватало только обивки, лака и позолоты. — Неужели эти прекрасные изделия сделал ты?

— Я не закончил, — брат Маркус немного смутился от похвалы, но было видно по лицу, что беседа о ремесле ему приятна. — Видел ли ты, брат, стол и кресло настоятеля нашего Иокима? Вот таков мой труд законченный.

— Я был бы счастлив увезти с собой в Визас один из этих предметов, когда они будут завершены, — совершенно искренне сказал Посланник, живое воображение его дорисовало недостающие детали мебели, и это восхитило его.

— Что ж, — Маркус отошел от верстака. — Я буду счастлив сделать одно из них для тебя.

— Два, — тут же быстро сказал Послушник, не замечая, что стал похож на восхищенного мальчишку в лавке сладостей. — Одно я подарил бы Феликсу….Я имел ввиду Главу Матери-Церкви нашей.

— Могу предложить три, — чуть лукаво улыбаясь, щедро предложил Маркус. — Может, кто из твоих родственников тоже захочет такое.

— Ты щедр, — заметил Саймей. — И я с удовольствием возьму три. Отец будет в восторге! И я заранее благодарен тебе. А ты успеешь?

— Не сомневайся во мне, брат, — брат Маркус был горд своим мастерством и ликовал. Что Посланник так высоко его оценил.

— Но я обязательно заплачу тебе, — решил Саймей. — Такой труд не должен оставаться без оплаты.

Тут брат Маркус смутился. Посланник удивился, как легко по лицу блюстителя хозяйства можно читать его эмоции. Здесь в общине интриги и коварство были наверняка такой же неотъемлемой частью жизни, как и при дворе Феликса. Да и нрав этой страны не располагал к искренности. Но брат Маркус был исключением из правил.

— Я настаиваю, — властно сказал Саймей, понимая, что блюститель сейчас начнет возражать.

— Тогда… — брат Маркус немного запнулся. — Хотя бы кресло для Главы Матери-Церкви нашей отвези подарок от меня … задаром.

Посланник добродушно рассмеялся.

— Он будет тронут и смущен, — предупредил он брата Маркуса. — Но я выполню твою просьбу. Но вот теперь я думаю, не слишком ли я отвлеку тебя, если попрошу провести меня по всему вашему хозяйству с экскурсией?

— Я дал тебе слово, и выполню его, — твердо ответил блюститель.

Он быстро отошел от стола, взялся обеими руками за жбан, что стоял тут же у стены, поднял его над головой и окатил себя водой.

— Ох! Ну и силен же ты, отец Маркус! — восхищенно воскликнул Арам.

Посланник и блюститель дружно рассмеялись. Юноша, так же улыбаясь, подал брату Маркусу тряпицу, специально приготовленную для обтираний. Блюститель сердечно поблагодарил его, накинул талиф и жестом показал Посланнику, куда идти.

Блюститель вел их по мастерским, развлекая беседой. Говорил он с увлечением и гордостью, так как большее из того, что он им показывал, было сделано под его опекой. Увидели они мастерские плотницкие и ткацкие, где трудились старшие братья каждый день по утрам. Помещения эти больше походили на крытые галереи, окна в них были огромны и занимали почти все пространство стен от потолка до пола, скрепленные лишь колоннами и арочными сводами. Здесь пахло опилками, красками, шерстью, но запахи эти казались уютными и теплыми и не раздражали носа.

Далее провел их Брат Маркус в помещение, где старшие послушники занимались резьбой по дереву или же росписью по ткани. В углу, у самого окна заметил Саймей мальчика лет восьми, что сильно его удивило. В общины принимали подростков только после посвящения. То есть после того, как им исполнялось одиннадцать. Мальчик сидел с куском холста и иглой, увлеченный своим трудом.

— Это сын одного известного вельможи, кто в последних числах тевета покинул наш земной мир, — рассказал брат Маркус. — Старшие братья его отказали мальчику в доме, но согласны были платить за содержание его в общине. Он еще мал для посвящения, но безмерно талантлив в столь редком искусстве, как роспись холста. Я выражаю надежду, что как придет час его стать одним из братьев наших, мне будет позволено взять его в ученики.

— Могу ли я говорить с ним? — тихо спросил Посланник.

— Отчего нет? — брат Маркус по привычке своей решительно двинулся к мальчику. — Пойдем со мной.

Они подошли совсем близко и остановились так, чтобы не загораживать юному мастеру свет.

— Матеус, — мягко обратился брат Маркус к мальчику. — Я привел к тебе Посланника Главы земного царства Пастуха, Истинного бога нашего. Он желает говорить с тобой.

Юноша поднял на Саймея глаза, ярко-зеленые, под цвет молодой листвы, и взгляд его был сосредоточен и серьезен. Посланник обратил внимания, что в лике мальчика нет и намека на гордыню, либо же, наоборот, на страх и заискивание.

— Привет тебе, Посланник, — сказал Матеус, будто обращался к равному.

— И тебе привет, — Саймей улыбнулся. — Я из Визаса, где можно встретить много талантливых мастеров, кто расшивает холсты. Я восхищаюсь этим видом мастерства, а потому прошу тебя разрешить мне взглянуть на твои труды.

— Смотри, — мальчик повернул к нему холст столь небрежно, будто бы дело, которым он был увлечен многие часы, вдруг мгновенно перестало интересовать его. — А ты знаком с теми мастерами, о которых говоришь?

— О да, — Саймей изучал сделанный углем рисунок по холсту, который после должен был стать изумительной картиной. — Некоторые из них состоят на службе при дворе Главы Дома Истины. Они расшивают ему лики Пастуха, Истинного бога нашего.

— А разве позволено смертному изображать лик его? — мальчик нахмурился.

— Здесь в твоей стране считают, что нельзя его изображать, — охотно объяснял Саймей. — В Визасе же, да и во многих других местах, это считается приемлемым.

— А где еще ты бывал? — мальчик полностью потерял интерес к своему труду и отложил холст.

— Это долго рассказывать, — Саймей улыбнулся. — Если хочешь, зайди ко мне после обеденной трапезы с готовыми твоими работами, и я расскажу тебе все, что тебе будет интересно.

— Я могу зайти к тебе только после трапезы вечерней, — подумав, с присущей всем детям трогательной серьезностью, ответствовал Матеус. — Днем меня ждут занятия.

— Хорошо, — улыбнулся Саймей. — Я буду ждать тебя вечером.

Кивнув мальчику, он посмотрел на брата Маркуса и Арама, готовы ли они продолжать путь.

— Теперь я поведу тебя через поля, и кладовые наши, — шагая к выходу, объяснял брат Маркус.

— Там ты еще не был, учитель, — сказал Арам. — Если здания, где живут братья, и классы тебе уже знакомы, то в эту сторону я тебя еще не водил.

— Неужели община занимает такие обширные земли? — удивился Саймей. — Ты же говорил, что она не так велика, как другие Дома Веры.

— Не велика, — улыбнулся Арам, и гордости в его взоре было не меньше, чем на лице брата Маркуса. — Однако мы умеем использовать то, что нам дадено, с пользой.

Они опять шли по меже, между гряд, где продолжали трудиться другие братья. Теперь уже хозяйство общины и это поле не казалось Посланнику столь уж большим, как в тот момент, когда он увидел его впервые. Приятно поразил Саймея и небольшой фруктовый сад. Он с любовью огладил ствол гранатового дерева, что росло здесь вместе с еще десятком таких же.

— Учитель любит гранаты, — хитро улыбаясь, сказал Арам брату Маркусу.

— Сегодня же принесут в покои твои спелых плодов! — с радостью пообещал Саймею брат Маркус.

— Мне бы следовало протестовать, — рассмеялся Саймей. — Однако природа моя просто не позволяет отказываться от такого подарка.

Так и продолжали они путь за легкой беседой, пребывая в приподнятом настроении, и Саймей думал, что грустно ему будет менять это, однако, он был обязан спросить Маркуса о том деле, за которым и пришел к нему. Исследовав заполненные кладовые, они свернули на тропу, что вела от строений этих по саду.

— И куда мы выйдем теперь? — с интересом спросил Саймей.

— Если так и идти прямиком, — живо отозвался брат Маркус. — То дорога приведет нас прямо к дому, где расположены покои старейшин.

— Так ты возвращаешься после трудов своих? — опять спросил Посланник.

— Да, — и брат Маркус улыбнулся. — Здесь пролегает путь мой в начале дня и по его окончании.

— И здесь ты встретил в ту печальную ночь настоятеля вашего Иокима?

Посланнику было больно наблюдать, как радость пропадает с лица брата Маркуса, и на смену ей приходит скорбь. Однако, мысль, что не видит он страха во взоре блюстителя, Саймея грела. Это могло означать только одно, за ту встречу брат Маркус не считал себя виноватым, потому что ничего плохого он настоятелю не делал.

— Я почти прошел мимо, — чуть заикаясь, будто воспоминания эти все еще волновали его, ответил после некоторой паузы брат Маркус. — Но тут…Я просто услышал стон. И обернулся. Настоятель был на одной из скамей…

— Подожди, — прервал его мягко Саймей. — Лучше покажи мне это место.

— Хорошо, — удивление мелькнуло на лице брата. — Но…Ты умен, брат, я знаю. Но как ты узнал, что я тогда помог ему?

— Ты часто заканчиваешь труды свои за полночь, — ответил чуть грустно Посланник. — И я предположил, что ты мог встретить его.

— Так и было, — робкая улыбка осветила на миг лицо брата Маркуса. — Вот тут шагал я, и услышал его.

Они остановились посреди аллеи. Маркус указал налево, откуда в ту ночь услышалон голос отца Иокима.

— Я спросил: «Кто здесь?», однако мне не ответили, — продолжал он рассказ. — И я вернулся.

Все вместе они прошли назад несколько шагов, где вновь остановились на небольшой площадке со всех сторон затененной кустами.

— И тут я его увидел, — брат Маркус указал на ствол дерева. — Он стоял, привалившись всем телом к стволу дерева. Вот тут у самой скамьи. И я понял, что с ним что-то случилось, и поспешил на помощь, — тон его был крайне печален. — Я хотел отстранить его от дерева, чтобы, поддерживая, вести в его покои, рука моя легла на бок его….Отец так вздрогнул…

— Ты, не желая того, причинил ему боль? — тихо спросил Саймей.

Брат Маркус спрятал лицо в ладонях, будто собирался заплакать. Арам осторожно положил руку свою на плечо брата, успокаивая и поддерживая.

— Ему было больно, — такая мука была в глазах Маркуса, когда отнял он руки от лица, что Саймей хотел уж было запретить ему рассказывать дальше, но сдержался. — И еще бок его был в крови. Я решил, что отец обо что-то поранился, распахнул талиф его…

— А был ли настоятель наш Иоким в сознании на момент тот? — спросил вдруг юноша взволновано.

— О да, — горестно ответил Маркус, повернувшись к Араму. — Он…он запретил мне вести его к брату Веспасу, и все уговаривал, что рана не так страшна, как мне кажется. А я поверил…я же не знал…

— Ты не виновен, — твердо сказал ему Саймей. — Не пристало тебе так корить себя. Ты перевязал рану его, ты помог ему дойти до…Это он велел тебе вести его в кабинет?

— Это поражает меня и по сей день, — уже спокойнее сказал брат Маркус. — Он так настаивал.

— Спасибо тебе, — мягко, с искренним чувством, обратился к нему Арам. — Ты помог наставнику моему, ты выполнил…

— Его последнюю волю, — и брат Маркус тяжело вздохнул. — Я отвел его, куда он и просил, и так же по просьбе его, оставил там, никого не призывая на помощь.

— А что он говорил тебе? — спросил Посланник.

— Он напутствовал меня, уверяя, что все события той ночи должны остаться в тайне, — вспоминал брат Маркус, и это давалось ему с трудом. — Теперь кажется мне, что он бредил от боли.

— Я думаю, что ты прав, — успокоил его Саймей, хотя знал прекрасно, что это откровенная ложь. Он просто не хотел, чтобы не возникло у блюстителя лишних вопросов. — А откуда же мог настоятель идти, если оказался здесь?

— Я поначалу думал, что настоятель наш отдыхал здесь на одной из скамей, — некоторое беспокойство появилось на лице брата Маркуса. — Но позже я проверил все скамьи рядом с этим местом. Меня мучил вопрос, обо что же мог так пораниться отец Иоким. Но нигде не нашел я следов крови, или же острых вещей, о которые он мог получить свою рану. Не видел я его и на хозяйстве.

— Я знаю, откуда он следовал! — воскликнул вдруг Арам и быстро направился по тропе, куда-то вглубь сада.

— И что же ты собираешься мне показать? — догнав его, спросил Саймей.

— Если идти в ту сторону, то выйдем мы к покоям тех из наших братьев, что выбрали путь служения Пастуху, Истинному богу нашему, в удалении от мира и одиночестве мыслей, — пояснил Арам, торопясь вперед.

— Граксы зовут такие покои схимами, — сказал Посланник, поняв о чем идет речь.

Брат Маркус тихо повторил несколько раз новое слово, чтобы запомнить. Он следовал за ними.

— Прав твой ученик, — сказал он после. — С одним из этих братьев любил в последние дни беседовать наш настоятель. Я несколько раз видел его у дверей брата Дария.

— Дарий? — переспросил Посланник. — Парисское имя.

— Ты прав, учитель, — Арам чуть замедлил шаг. — Брат Дарий парис, чей древний род многие века жил в Шалеме. Вон его покои.

Покои больше напоминали хижины, из грубых камней. Они стояли в ряд, загороженные кустами, и от того имели вид неухоженный и заброшенный. Маленькие окна на хижине брата Дария были глухо закрыты деревянными щитами. Дверь не поддалась, когда Саймей пытался открыть ее.

— Брат Дарий, — громко позвал Маркус, стуча в щит окна. — Открой, мы пришли к тебе с вестью печальною.

Однако никто не отвечал им.

— Он когда-нибудь выходят из этих могил? — раздраженно спросил Посланник, продолжая попытки открыть дверь.

— Все зависит от их обета, — пожал плечами блюститель. — Брату Дарию это было запрещено.

— Он выходил, — тихо возразил Арам. — На одном из окон щит поддавался…Ну…его можно сдвинуть…

Брат Маркус, бормоча под нос что-то нелицеприятное про брата Дария, принялся отодвигать щит. Но тот не поддавался. Послушник так же пытался открыть другое окно.

— На этом, — сообщил Саймей, осматривая гвозди, что держали щиты. — Один из гвоздей новый. Хотя дыра под ним выглядит так, будто кто-то раньше неумело вытаскивал из не гвоздь и повредил щит немного.

— Он точно раньше открывался, — будто оправдываясь, доказывал Арам. — Он выходил…Я сам видел. Он…

— Взялся за старое? — серьезным, даже немного угрожающим тоном спросил брат Маркус. Саймей нахмурился, такого раньше он за блюстителем не замечал.

— Да, — тихо подтвердил юноша и потупился.

Посланник решил позже подробнее расспросить этих двоих о «старых» делах отшельника. Сейчас надо было выяснить другие вопросы.

— Если ему было запрещено выходить, — обратился он к блюстителю и послушнику. — Как же он получал пищу?

— Младшие послушники приносят ему пищу, но оставляют ее у дверей, — ответил Арам. — Потом, когда они удалятся, брат Дарий может открыть дверь и забрать пищу. Так ему было наказано настоятелем и старейшинами.

— О да! — как-то напряженно заметил брат Маркус. — Еду ему приносили регулярно.

Он указал куда-то в траву, которая росла под одним из окон. Там стояли кувшины и пиалы с остатками пищи. Большую часть продуктов растащили птицы.

— Еда не тронута! — заметил Посланник.

— Бывает, что братья устраивают себе пост, — сказал ему блюститель, но теперь в его голосе явно звучала тревога. — И брат Дарий объявил о таком три седмицы назад. Но он согласен был принимать раз в три дня хлеб и воду, чтобы хоть немного поддерживать силы.

— Ломай дверь, брат, — приказал Посланник. — Он уже давно не забирал паёк. Боюсь я, что нас ждет еще одна печальная весть.

Брат Маркус налег плечом на двери, однако они не поддались, сделаны они были добротно. Не раздумывая, Посланник пришел блюстителю на помощь. Но и их совместные усилия ничего не дали. Тогда Саймей отошел чуть в сторону и внимательно оглядел щиты на окнах. Они были сделаны из тонкой древесины, и по мнению Посланника проломить их не составит труда. Он припомнил уроки юности и нанес удар по щиту. Нога прошла в дыру, кожу саднило, но Посланник не стал обращать внимания на ушибы. Стоило ему высвободить ногу, как брат Маркус тут же подоспел, и хотел руками увеличивать пролом. Но стоило ему приблизиться, он тут же отпрянул, сильно побледнев и закрывая лицо руками.

Арам испуганно вскрикнул, уловив запах, что шел из покоев брата Дария. Скорбь легла на лицо Посланника. С того мига, как обнаружили они нетронутой пищу затворника, он ожидал такового исхода. И теперь сожалел, что оказался прав. Едкий тяжелый запах разложения, который Саймей тут же узнал, не оставлял сомнения, что затворник мертв, и похоже, уже давно… Теперь Посланник с раздражением думал, что ответов на вопросы свои он не получит. Это его здорово расстроило. Однако, это не отменяло того факта, что необходимо открыть покои.

Он глубоко вздохнул, и, задержав дыхание, ринулся вперед, чтобы все же увеличить проломв щите. Это ему удалось не в полной мере, запах сильно мешал, вырываясь из дыры и разъедая глаза. Брат Маркус, последовав примеру Посланника, тоже набрал воздуха, и кинулся на помощь. Он был выносливее, и отошел от пролома только после того, как смог полностью открыть окно. Теперь дышал он тяжело и утирал слезы.

— Учитель, — Арам подошел к Саймею, и вид его был решительный. — Я меньше тебя и брата Маркуса ростом и проворнее. Дозволь мне проникнуть внутрь и снять засовы с дверей.

— Ты хоть представляешь, какое это страшное испытание? — спросил его Посланник, явно удивленный инициативой послушника.

— Я могу об этом лишь догадываться. Однако, нет смысла тянуть с этим, — в словах юноши была истина. — Пока весь запах не выйдет, мы не сможем увидеть…

— Хорошо, Арам, — нехотя сказал Саймей. — Это твой выбор. И я восхищаюсь тобой. Хотя. Если честно, боюсь за тебя. Ты еще слишком юн для таких испытаний. Но… ты прав. Тебе это будет сделать легче, чем нам с братом Маркусом. Но ты уверен, что справишься?

Юноша решительно кивнул. Даже слишком поспешно. Саймей прекрасно понимал, что ученик даже не представляет, как тяжело ему там придется.

— Оберни лицо тканью, смочив ее в воде, — распорядился он. — Так легче тебе будет дышать. И после того, как выйдешь ты оттуда, вернешься в наши покои. Я твой учитель, и жизнь твоя под моей ответственностью, а я не хочу рисковать тобой.

Арам опять кивнул, потом обмотал голову мокрой тряпицей, норовя больше закрыть нос и рот. После, чуть помедлив, ринулся он в пролом.

Саймей тут же кинулся к дверям, чтобы вытащить ученика, как только щелкнут засовы. Идея похода Арама в покои брата Дария, не нравилась ему все больше, он не привык перекладывать тяжкую ношу на чужие плечи, да и искренне переживал за юношу. Однако Посланник все-таки понимал, что при его росте, трудно было бы проникнуть в окно. Ожидание казалось более долгим, чем было на самом деле. Но только услышал он щелчок засова, как тут же рванул двери на себя. Арам, пребывая почти без чувств, упал на руки учителя. И Саймей тут же оттащил его от крыльца.

— Зови лекаря, брат, — распорядился он, и брат Маркус бегом направился по аллее.

Посланник тем временем ощупал голову юноши, и когда пальцы его остановились на небольшой впадине, что есть у каждого на виске, Саймей надавил, доставляя юноше резкую, но не сильную боль. Послушник вздрогнул, голова его дернулась в руках Саймея, и тут же открыл юноша глаза.

— Ты слишком смел для послушника, — ласково и чуть лукаво улыбнулся Посланник. — Тебе надо было бы родиться воином.

Юноша слабо улыбнулся в ответ и постарался сесть ровно.

— Не уходи с этого места, — велел ему Саймей. Потом он отошел от послушника, направляясь к открытым дверям. Еще раньше, он заметил у крыльца камень, который мог послужить ему подходящим оружием. Забрав его, Саймей стал выбивать и второй щит, чтобы быстрее проветрить покои ныне усопшего затворника.

— Я не видал его там, учитель, — сказал ему между тем юноша.

— Нет? — удивился Посланник и даже прервал на миг свою работу.

— Пусть и темно в покоях, однако я хорошо вижу в темноте, — объяснил Арам. — Я шел по всей комнате, но не видел брата Дария.

— Но ты не имел времени сходить за ширму… — немного растеряно напомнил ему учитель.

— Там нет ее, учитель, — юноша чуть улыбнулся. — Брат Дарий выбрал бедность и строгость в обете. И топчан его стоит как раз под окном, в которое я смог пролезть. Он пуст.

Посланник нахмурился, новая загадка казалась ему крайне не ясной и тревожной. Наличие запаха говорило о том, что в покоях кто-то скончался, и более того, остается там и на данный момент. Но как же мог послушник не заметить тела?

— Я сам посмотрю, — решил Саймей, забирая у юноши тряпицу, которой тот обматывал лицо. — Пока прибудет брат Веспас, я успею осмотреть все нетронутым.

— Тебе было бы легче, если мог бы ты видеть с закрытыми глазами, — озорно улыбнулся Арам, помогая ему намотать тряпицу.

— Может, я и владею этим даром, — в тон ответил ему Посланник. — Но мне было бы легче, если бы ты отправился в покои наши и приготовил мне воду для омовений и пищу.

— Хорошо, — согласился юноша, и вид его стал не таким уже и радостным, понимал он, что нынче предстоит его новому наставнику. — Могу ли и я принять омовение?

— Обязательно! — Посланник закрепил угол тряпицы и, махнув ученику на прощание, поспешил к дверям.

Внутри царил полумрак, однако, вступив внутрь, Посланник зажмурился, и теперь ему было легче ориентироваться в темноте. Запах был так силен, что проникал сквозь мокрую тряпицу и по-прежнему мешал дышать. Саймей владел техникой дыхания, позволяющей делать мелкие вздохи, чтобы зловоние не проникало в легкие. Но даже это мало помогало. Он сильно прищурил глаза, чтобы резь была не такой сильной. Двигаться было трудно, но он шел, стараясь быстро осматривать все кругом себя, запоминать виденное. В покоях царил хаос. Все вещи ныне покойного затворника были переворошены и раскиданы. Разорванные свитки валялись тут же, создавая шум, когда Саймей ступал по ним. И стало понятно, что некто искал здесь какую-то вещь, или даже скорее рукопись, и возможно, ему все же удалось ее найти.

Однако то, что искал в покоях сам Посланник, пока он не видел. Топчан стоял под окном, как и сказал Саймею ученик. Был он пуст, белье и матрацы валялись рядом на полу. Покрывала были скомканы, матрацы выпотрошены. Однако, за топчаном, где виднелся стол и простое грубое кресло, был относительный порядок. Значит, тайну свою хранил брат Дарий в белье. Повернув ко второму окну, Саймей увидел все тот же беспорядок, и решил, что неизвестный, вел свой поиск отсюда, так как рядом с этим окном висела полка для хранения свитков и письменных принадлежностей. Увидел он и некий след на полу. Там бумаги покойного были более смяты и притоптаны, как если бы что-то тяжелое волочили по ним. Саймей, уже чувствуя, что задыхается, все же заставил себя ступать дальше, следуя по этому следу. В углу покоев был очаг, встроенный в стену и чернел огромной нишей. Этот очаг был забит каким-то скарбом. Склоняясь ниже, уже потеряв всякую способность видеть, Посланник нащупал рукой жесткий край ковра, кто-то свернул и уложил его туда. На большее сил у Саймея не оставалось, и он был вынужден покинуть покои, пока сознание его не помутилось.

Посланник ощупью вернулся к дверям и выступил на свет. Силы окончательно оставили его, и шагнув с крыльца, он тут же опустился на землю, жадно глотая воздух и сдирая тряпицу с лица.

— Вижу, Саймей-Тень, что тебе точно надобна моя помощь, — брат Веспас спешил к дому затворника, опережая брата Маркуса. Последний выглядел бледным, испуг и скорбь застыли на его лице.

— Со мной все в порядке, благодарю, — ответил Посланник, поднимаясь с земли. — Тебя я ждал по другому поводу, и новость моя печальна.

— Я уже сказал ему, брат, — поспешил брат Маркус. Пот градом тек по лицу его, и блюститель постоянно утирал его широкой ладонью. — Однако, я не понимаю, зачем тебе нужен лекарь, если…

— Смерть брата Дария так же не естественна, как и смерь настоятеля вашего, — объяснил им Посланник. — Я только что входил туда, после того, как арам мне сказал, что не видно в покоях тела.

— Однако …судя по запаху… — отец Веспас пребывал в растерянности.

— Ты говоришь, брат, что это второе убийство? — Посланник за событиями нынешними и забыл, что брат Маркус не знает о причинах смерти отца Иокима. Теперь он жалел о своей ошибке. А блюститель выглядел теперь так, будто готов расплакаться. — И я не обратил внимания в ту ночь…я не помог…

— Ничто в ту печальную ночь уже не зависело от тебя, — успокоил его брат Веспас.

— Но я же не сказал вам раньше, что видел настоятеля… — слезы, крупные, как жемчужины и столь же чистые, уже текли по лицу брата Маркуса.

— Никто тогда не в силах был помочь ему, — Посланник положил руку на плечо брата Маркуса и сочувственно сжал его. — И слова твои не могли бы изменить ход событий. Успокойся. Я уверен, что впредь ты будешь мне надежным помощником в поиске убийцы обоих братьев наших.

Брат Маркус мог лишь кивнуть, так как он еще не успокоился.

— Так где же тело? — спросил брат Веспас, показав Посланнику жестом, чтобы тот оставил в покое брата Маркуса.

— Оно завернуто в ковер и уложено в очаге, — сообщил Саймей. — Понятно, почему я не считаю эту смерть естественной? А сильно ли стар был брат Дарий?

— Ему было около шестидесяти, — задумчиво ответил лекарь. — Новость твоя пугает меня.

— На этот раз тебе здорово не повезло, — продолжил Саймей. — Брат Дарий умер, как я понимаю, больше двух седмиц назад.

— О, Пастух, Истинный бог наш! — потрясенно восклицал парис. — Насколько же мы легкомысленны и жестоки к братьям своим!

— Не стоит думать плохо о себе и остальных братьях, — советовал ему Посланник. — Этот затворник выбрал одиночество. И вы лишь покорялись воле его. Я слышал о многих случаях, подобных этому.

— Я говорю о злом умысле, с которым мы сталкиваемся вот уже второй раз, — возразил ему лекарь.

— На это мне возразить нечего, — согласился Посланник. — Однако, не пора ли нам выполнить тяжкую нашу задачу?

— Чего ты хочешь, брат? — утерев слезы, брат Маркус поднял на него глаза.

— Нам надо вытащить тело из его страшного ложа, — печально сообщил ему Саймей. — Мне необходимо знать, как пал брат Дарий.

— Идем, — решительно сказал брат Маркус. — Я желаю сделать хоть что-то в память о нем, он ведь все-таки был моим учителем, пока не удалился от мира.

— Идем, — согласился Саймей. — Мы с тобой сильнее брата Веспаса, а ему еще предстоит нелегкий труд впереди.

Они разделили тряпицу, что давеча служила Араму, а после Саймею, смочили ее водой и направились к дверям. Внутри по-прежнему царил мрак, а запах, хоть и не такой сильный у дверей, все возрастал по мере того, как они приближались к очагу. Обладая решимостью и выносливостью, каким не было равных в общине, брат Маркус не желал медлить. Нагнувшись, сгреб он свернутый ковер, и рванул его на себя. Посланник видел, как гнилостная жидкость опрыскала одежды блюстителя, и почувствовал приступ тошноты. Но времени на слабость не было, а потому, отогнав брезгливость, он так же нагнулся и ухватил второй конец ковра.

Назад идти было тяжело. Ковер весил немало, да и источник вони теперь двигался вместе с ними. Уже у самого выхода подумал Посланник, что ему невмоготу сдерживать тошноту, но терпел, как мог, отворачиваясь от свертка. Брат Маркус спешил по тем же причинам, и чуть спустившись с крыльца, тут же склонился, укладывая куль наземь. Саймей подивился, что даже в этот трудный момент блюститель хозяйства общины был добр и почтителен с тем, кто в прошлые годы был дорог ему. Сам же Саймей с такой силой удерживал порыв бросить куль, что его руки, занятые ношей, заболели от напряжения. Как только ковер был уложен на землю, Посланник и брат Маркус рванулись в стороны, сдирая тряпицы. Брат Веспас спешил ближе, протягивая им, приготовленные флаконы с зельем, которое должно было помочь и избавить от тошноты и слабости.

— Ступайте прочь! — между тем в волнении командовал он. — Вы сделали больше, чем должно. Трупный яд опасен. И не желаю я спасать ваше здоровье…

— Это не доказано, — выдавил из себя Посланник, морщась от аромата зелья. — Насчет трупного яда. Однако же я соглашусь….

— Можем ли мы оставить его здесь, не вызвав волнения у наших братьев? — спросил брат Маркус.

Посланник улыбнулся ему благосклонно, он уже понял, что брат не так простодушен, как хочет показать.

— Пока я здесь, я буду следить за ним, — успокоил его парис. — Но помните, братья, не следует нам говорить о причине кончины брата Дария. Пусть считают, что это мы с вами обернули его тело ковром.

— Я понял тебя, — брат Маркус поднялся с земли и протянул руку Посланнику. — Идем, брат. Близится время молитвы, а нам еще следует сменить одежды.

— Идем ко мне, — предложил Саймей. — Арам уже приготовил омовение и пищу для нас.

— Ступайте, — закрывая лицо тряпицей, велел им парис. — После обедни я навещу тебя, Саймей-Тень.

Посланник кивнул в ответ и поспешил вслед за братом Маркусом к своим покоям той тропой, по которой братья общины ходили не часто. Ни у одного их них не было желания с кем-либо встречаться.

Арам встретил их на пороге. Он выглядел озабоченным и испуганным. Он ожидал новостей, однако, по обычаю, который был принят в его стране, не смел сам навязываться к учителю с вопросами.

— К сожалению, новости у меня печальные, Арам, — только войдя в комнату, сказал ему Посланник. — Затворник Дарий найден и судя по всему, он был убит.

— Грустно, — прокомментировал скорбно брат Маркус, снимая одежды вслед за Саймеем. — Не мог бы ты, брат, отправить послушника своего в мои покои за талифом, чтобы я мог переодеться?

— Сбегай, Арам, — попросил Саймей. — Позже же я все расскажу тебе.

Юноша кивнул и, не медля, поспешил в покои брата Маркуса.

— А теперь брат Саймей, — сказал блюститель, как только юноша вышел. — Я хотел бы поговорить с тобой, пока Арама нет. Я не хочу его пугать. Да и считаю, что не стоит ему знать еще всех отвратительных подробностей. Так лучше для его безопасности.

— Согласен, — Посланник смотрел на брата Маркуса очень пристально. — А ты хитер, брат. Даже я не догадался бы, что твой постоянный простодушный вид лишь умелая маскировка.

Брат Маркус задорно рассмеялся.

— Правда твоя, брат, — он плеснул воды на лицо. — Но теперь, когда я скинул ее в обществе твоем, уж сохрани мою тайну.

— Будь уверен, — Саймей улыбнулся в ответ, но голос его был тверд, чтобы не усомнился блюститель в его словах. — Но за это потребую я плату. Сам ты знаешь, что я должен услышать от тебя все, что на самом деле произошло в ту ночь.

— Отчего и нет? — брат Маркус стал серьезен. Утерев тело свое, сел он за стол, где приготовил Арам пищу для них. — До молитвы еще более часа. Успеем и вкусить трапезу, и побеседовать.

— Ладно, но все же не тяни с рассказом, — посоветовал Посланник.

— Как ты правильно догадался, — начал блюститель. — Я возвращался к себе той ночью. Но я не слышал никакого стона. Отец Иоким просто окликнул меня. Он и правда шел ко мне со стороны дома брата Дария. Его шатало. Он держался за раненый бок. А то, что он ранен, понять было не сложно. Вся его одежда была в крови, да и рука, которой он прижимал рану.

— Но если ты сразу это понял, — чуть холодновато заметил Саймей. — То почему не повел его к лекарю, не слушая никаких возражений?

— Пойми, — тяжело вздохнув, принялся объяснять брат Маркус. — Настоятель наш был в полном сознании. И у меня не было никаких причин считать, что разум его помутился. Он сразу же велел мне молчать. Резкими такими словами, какие были ему не свойственны. Он объяснил, что его рана отравлена и уже неизлечима. Он говорил, что никто не должен ничего знать. Эта тайна, как он уверял, грозит гибелью всей общине. И я… да я просто растерялся.

— И ты ему поверил? — немного удивился Посланник. — Ты же знал, наверняка знал, что он искал истоки вашей общины. Всего лишь! И как его поиски могли привести к таким страшным результатам?

— Он начал искать истоки общины, — возразил блюститель. — Но после… В общем, все дело в том, что искали у брата Дария. Но об этом позже. Твой ученик вот-вот вернется, а я не хочу, чтобы он знал тайну той ночи.

— Ты можешь не стесняться его — напомнил Саймей, приглашая блюстителя жестом к столу.

— О том мне известно, — брат Маркус взялся за инжир. — Но все же, не дожидаясь его, я продолжу. … Наставник наш велел мне вести его в кабинет. Он что-то хотел оставить там…. Хотя я и не видел никакой вещи в его руках. Тут я подумал, что он все же начал бредить от боли. И сказал, что он не ступит ни шага, пока я хотя бы не перевяжу его рану. Понимаешь, я хотел удостовериться, что … ну, что он на самом деле близок к смерти, что ему это не кажется от боли.

— Ты сведущ в медицине? — Саймей смотрел на брата Маркуса пристально и отнюдь не дружелюбно.

— Брат, — с некоторой горькой насмешкой усмехнулся блюститель. — Если бы ты жил там, где я провел годы своей юности, ты тоже знал бы многое не по пергаментам. Конечно, я не мог бы сменить брата Веспаса на его посту, но уж понять, почему так чернеют края раны настоятеля, я мог.

— Он и правда умирал, — не столько вопросительно, а больше утвердительно сказал Посланник.

— Да! — тут вид у брата Маркуса стал печален. И трудно было сомневаться в его искренности. — Я перевязал рану. Хотя бы для того, чтобы отец Иоким смог исполнить задуманное. И …. Пойми, по той же причине, я согласился дать ему слово, что все это останется тайной. Это была его последняя воля!

— Ладно, — успокаивающе согласился Саймей. — Я могу тебя понять. И верю, что ты поступил верно. Но скажи, а что-то еще о своей страшной тайне говорил тебе настоятель?

— В ту ночь он только сказал, чтобы я был осторожен, — воспоминания для блюстителя были тягостными. — Конечно, я удивился этому предостережению. Тогда он пояснил, что это связано с его поездками в Шалем и Лехем, куда я иногда сопровождал его. Он сказал, что хоть мне и неизвестны результаты его поиска, но убийца может добраться до меня, зная, что тогда я был с ним.

— Вот как… — задумчиво сказал Саймей. — Ладно. Давай пока оставим эту тему. А что ты знаешь о смерти брата Дария? Почему отец Иоким питал к этому человеку такой интерес, что даже спешил к нему, зная, что умирает?

— Все дело в свитке, который обещал брат Дарий настоятелю, — чуть поджав губы в неудовольствии, ответил блюститель. — Который брат Дарий обещал настоятелю, и которого на самом деле у него не было.

— Потому что он у тебя? — пристально глядя в глаза монаха, вопросил Посланник.

— Нет, Саймей-тень, — Маркус чуть улыбнулся. — Просто об этом свитке он только слышал, но даже в руках его никогда не держал.

— Что за странная тайна? — удивился Саймей.

Брат Маркус не торопился с ответом, собирался с мыслями, деля хлеб.

— Тайна эта интересовала и настоятеля нашего, — начал он рассказ. — С нею и ходил он к брату Дарию.

— Это как-то связано с поисками отца Иокима? — спросил встревожено Саймей. — С теми, которые уже не касались истоков вашей общины?

— Не знаю, — честно сказал блюститель, разведя руками. — Послушай, брат… Почему так задерживается твой ученик?

— Хм… — Посланник нахмурился. — Ты прав, его нет слишком долго.

Он встал из-за стола.

Маркус тоже поспешно поднялся. Он выглядел встревоженным.

— Неужели ты думаешь, что с ним могло что-то случиться? — спросил его Саймей.

— Не то, что думаешь ты, — несколько загадочно ответил ему блюститель, направляясь к двери.

Они вышли на улицу, осматриваясь по сторонам, в поисках юноши. Брат Маркус решительно направился вдоль здания, по дороге коротко сообщив Саймею, что это самый короткий путь к его покоям. Когда они миновали уже большую часть пути по аллеям сада, то наконец-то увидели Арама. Юноша спешил к ним, с талифом блюстителя в руках.

— Простите, — сразу вступил он в разговор, чуть запыхавшись. — Я замешкался.

Саймей увидел, что глаза юноши покраснели, и сам он выглядел как-то не так. Будто весь съежился, движения более скованы, неуверенны.

— Идем обратно, — хмуро распорядился он.

Пока они торопливо шагали обратно, Посланник так и продолжал хмуриться. Конечно, юноша, выбранный им в ученики просто идеален. Он умен, скромен и мужествен. К сожалению. Посланник уже понял опасения брата Маркуса. И теперь обменивался с ним довольно гневными взглядами. Не трудно было догадаться, из-за чего Арам мог плакать и почему теперь он держится так неуверенно.

— Снимай талиф, послушник, — сурово распорядился Саймей, как только они вошли в комнату.

Юноша вздрогнул, втянул голову в плечи.

— Не будь глупым! — раздраженно велел Посланник. — Я не собираюсь тебя бить.

Арам неохотно распустил пояс, стал стаскивать рукава.

— Повернись спиной, — снова скомандовал Саймей.

Юноша понурился еще больше, но повиновался. Вся его спина представляла собой сплошной синяк. Еще пока не ярко-черный, а неприятно синеватый. Брат Маркус увидев это, пробормотал нечто совершенно неприличное и богохульное.

— Возможно, — начал Посланник злым и холодным голосом. — Возможно, я не могу знать всех традиций страны фарсов. Возможно, в вашей обители есть и свои, неизвестные мне правила. Но я никогда не поверю, что хоть кто-то обязан принимать такие побои как должное! Арам, — обратился он к юноше уже мягче. — Сейчас я вымою твои ушибы и приложу к ним мазь. Тебе надо будет потерпеть.

Юноша повернулся к нему и кивнул, чуть улыбнувшись. Посланник с трудом удержался, чтобы не заорать что-то столь же непристойное, что бубнил брат Маркус. Он прекрасно уловил заметное облегчение, которое испытал юноша, когда понял, что он, Саймей, не станет его наказывать за задержку при выполнении поручения.

— Я не знал вашего настоятеля, отца Иокима, — обратился Саймей к блюстителю хозяйства, который старался помочь ему, разводя воду в чаше для омовений. — Но я уверен, что он был человеком мягким и ни разу не поднял бы руки на своего ученика.

— Ты прав, — хмуро проговорил блюститель. — Но тут люди разные. Хотя нет смысла скрывать от тебя, чьих это рук дело.

Он кивнул в сторону Арама.

— Брат Исса, — Посланник проговорил это с такой угрозой, что юноша вздрогнул и опять весь сжался.

— Конечно, не сам, — продолжал между тем, брат Маркус. Он тоже был разгневан.

— Мы и так уже все поняли, юноша, — мягко обратился к послушнику Саймей, обмывая осторожно его спину. — Может, ты все же расскажешь, что с тобой случилось.

— Я шел в покои брата Маркуса, — начал неуверенно Арам. — И в саду меня встретил … Зосим… С друзьями. Он хотел знать, о том, что ты, учитель, успел разгадать…

— А ты, конечно, отказался рассказывать, — печально закончил за него Посланник. — За это я тебе благодарен. Но не думай, что твои побои останутся без ответа. Мне все равно насколько его род знатнее твоего! Не интересует меня и род брата Иссы со своей древностью!

— Я с тобой, — решил брат Маркус. — Я начинаю думать, что из брата Иссы не выйдет хорошего настоятеля.

Посланник усмехнулся. Они привязали к спине послушника тряпицу, пропитанную мазью.

— Садись с нами, ученик, — пригласил Саймей юношу. — Нынче обещает брат Маркус нам историю, на которую будем мы дивиться.

Арам улыбнулся и, присев рядом с ним на скамью, принял у него хлеб.

— А ты приятен в обычаях, брат, — одобрительно заметил блюститель, стараясь перевести тему разговора и дать всем успокоиться. — Мало кто подаст хлеб своему ученику.

— Это в стране фарсов, — пожал Саймей плечами. — В Визасе же принято обращаться с учениками, как со своими детьми.

— Не у всех, поверь мне, брат, — Посланник уловил горечь и старую обиду в голосе брата Маркуса.

— Так ты из Визаса? — удивился Арам с непосредственностью, что свойственна его возрасту.

— Да, — угрюмо согласился брат Маркус. — Но это было давно, и я не хочу вспоминать о том. Там, на родине твоей, брат, был я продан, бывал бит. И всегда голодал.

— Прости, мне стыдно за обычаи нашего города, но так было всегда, еще до земных дней Пастуха, Истинного бога нашего, — с достоинством отвечал Посланник.

— Никого в бедах своих я не виню, — тон брата Маркуса стал легок и даже почти весел. — Не мы выбираем путь наш. Однако же, я своим доволен, так как в результате, оказался здесь. Но забудем о том. Нынче же, как ты напомнил, брат, стоит вернуться к скорбным будням нашим.

— О да, — живо согласился Посланник. — Мы знаем, что ваш настоятель хотел узнать, как была основана ваша община. И вопросы свои задавал он в Лехеме и Шалеме в Домах Истины. Однако Высочайший отказал ему, а в общине Лехема…

— О том я не ведаю, — прервал его брат Маркус. — Однако, сужу я так, что и там получил он отказ. И тут вспомнилось отцу Иокиму, что брат Дарий из древнего рода, что жили всегда в этих местах.

— Скажу тебе, учитель, если позволишь…. — и дождавшись кивка, Арам продолжал. — В стране нашей долго помнят о предках своих, перебирая отцов рода до дальних колен. Многие даже ведут летописи, как и мы в общине.

— Это мне известно, — сказал Саймей. — Я уже говорил, что изучал обычаи страны фарсов. И понятно мне, как важно было слово брата Дария в том деле, что начал отец Иоким.

Арам склонил голову в знак извинения, что нарушил разговор старших. Однако Посланник жестом дал понять ему, что не сердит.

— Теперь же, Саймей-Тень, — продолжал брат Маркус. — Время рассказать тебе о нраве брата Дария. А он был человеком не простым. И к старости, что часто бывает, стал он жесток, упрям и злобен.

Арам опять кротко кивнул, из чего понял Саймей, что гнев старика приходился и на долю этого послушника.

— Скажу тебе, что и в былые годы не был брат Дарий мягок душой и не обладал добрым нравом, — продолжал брат Маркус. — Мне это известно больше многих, так как я был у его в учениках.

— Это ты уже сообщал мне, — вспомнил Посланник. — Теперь хочешь ты сказать, что на просьбу отца Иокима брат Дарий не откликнулся?

— Не то чтобы так, — возразил брат Маркус. — Он обещал ответ, сулил рукопись…

— Которую не имел? — опять вспомнил слова блюстителя Посланник.

— Он… — Арам виновато взглянул на брата Маркуса и на учителя своего. — Брат Дарий был жесток с наставником моим. Он просил много взамен, однако всего ему было мало.

— В мирской жизни, дела брата Дария сочли бы преступными, — подтвердил блюститель. — Арам прав, Саймей-Тень. Однако думается мне, что какие-то сведения давал он настоятелю, тот был человеком умным, и не стал бы впустую выполнять капризы старика. Наставник был справедлив и не терпел подлости.

— Это я могу проверить, — подумав, решил Посланник. — Скоро будет мне ясно, что же мог рассказать ему брат Дарий такого, что стал бы и далее терпеть отец Иоким его кабалу.

— Он терпел не только из-за увлеченности своим делом, — вступился Арам за наставника, стараясь оправдать наивность ныне покойного святого отца. — Как-то молвил он мне, будто ему жаль этого немощного старца, который так запутался в грехах своих, что не видит этого сам.

— Отец Иоким был мудр, — кивнул в подтверждение слов послушника брат Маркус. — И мне жаль было брата Дария. Хоть жалость эта и унизительна для старика. Много стерпел я от него побоев и насмешек, однако давно простил его, повинуясь жалости своей. Нынче я даже чувствую скорбь от его кончины. Хотя странно мне, что брат Дарий предвидел ее в страхах своих.

— Ты говоришь так, будто бы знал, что грозит затворнику, — нахмурился Посланник.

— Эта история весьма запутана, — брат Маркус досадливо поморщился. — И истоками своими уходит в годы прошлые. Как давно уже известно мне, в нашу общину брат Дарий сослан был в юношестве своей семьей, чтобы спасти его от пороков. Он имел талант к хозяйствованию, который и вбил в меня, как и в других послушников своих. С годами он занял место старейшины, и многие братья верили, что молитвы и строгие посты отучили его от пороков давешних. Однако однажды выяснилось, что это не так.

— А что же за пороки мучили брата Дария? — спросил Посланник, пробуя гранат с видимым удовольствием.

Брат Маркус вдруг замялся, и взгляд его стал суров.

— Он имел тягу к мальчикам, — тихо ответил Арам.

И оба взрослых тут же обернулись к нему в тревоге.

— О нет, — быстро возразил юноша. — Мне посчастливилось, и я был защищен от его страсти. Однако, он часто приходил смотреть, как купаются младшие послушники, что было нам неприятно и тягостно. Он пролезал в свой лаз через окно покоев. Я как-то проследил за ним и узнал это. Именно тогда я пошел и рассказал обо всем этом нашему настоятелю. Отец Иоким был встревожен и принял меры. Больше брат Дарий нас не беспокоил. Или он просто стал осторожнее.

— А ты, брат? — стараясь говорить мягче и с тактом, спросил Саймей, повернувшись теперь к блюстителю.

— Мне везло, — улыбаясь, чуть натужно, ответил брат Маркус. — Брат Дарий был труслив и не тронул бы послушников своих. Тем более, что я был росл и отличался немалой силой, что страшило его. Потому отец Дарий предпочитал вымещать на мне зло побоями.

— Как же много подлости скрыто под покровами святости, — с болью в голосе молвил Посланник. — Уже не первый раз приходится мне в общинах закрытых, где не бывает жен, распутывать загадки, связанные со страшнейшими пороками и жестокостью братьев моих по вере.

— Отречение от мира всегда бывает тяжким, — заметил брат Маркус. — И это в большой мере касалось и брата Дария. Уже больше пятнадцати лет минуло, как случилась та история. Тогда уже брат этот был в старейшинах, но однажды общину нашу потрясло известие о смерти одного из старших послушников. Как стало вскоре понятно, тот сам наложил на себя руки, впав в великий грех. Оставленное бедным юношей послание гласило, что тяга к смерти возобладала над ним, как только узнал он о том, что любимый им человек предпочел иного.

— И речь шла о брате Дарии? — немедленно понял Посланник. Разговор был ему неприятен. Он не признавал таких страстей, хотя в родном его Визасе были распространены дома удовольствий для подобных мужей, кому юноши были дороже жен. Саймей же считал это нечистым пороком.

— Ты понял все верно, брат, — продолжал между тем блюститель. — Брата Дария предали наказанию, что длилось несколько лет. Но и это не исправило его. И вот лет пять назад произошел еще один подобный случай. Теперь подробности мне не ведомы. Это может рассказать тебе только брат Веспас. Однако дело окончилось тем, что брат Дарий и еще один молодой брат были вынуждены принять обеты одиночества и затворничества.

— А второй брат жив ли? — тут же спросил Послушник, следуя логике в размышлениях, где же могла храниться неведомая рукопись, что обещал брат Дарий настоятелю.

— Брат Эммануил жив, — подтвердил Арам, правильно поняв рассуждения учителя. — Его покои удалены от покоев брата Дария. Но недавно я шел мимо, и точно могу сказать, что он принимает пищу. Я увидел его на крыльце.

— Что и славно, — рассудил Саймей. — И дальше, как теперь понятно мне, заточенный в одиноких покоях своих, брат Дарий затаил обиду. Когда же представился случай отомстить, он начал преступно лгать настоятелю ради своей выгоды.

— Однако, как известно мне, была в словах его и доля истины, — молвил брат Маркус. — Что и пугало его. Три седмицы назад, брат Дарий вдруг затворился в покоях своих и объявил о посте. И никого не пускал он к себе.

— Дело было в том, что потребовал брат Дарий у отца Иокима, наставника моего, чтобы пищу ему приносил тот юный послушник, с которым ты беседовал сегодня утром в мастерских, учитель. И настоятель был так встревожен, что отказал брату Дарию. Тогда наставник мой и обвинил затворника во лжи. Мне не ведомо, о чем еще шел разговор между ними, но видел я, что отец Иоким был больше расстроен, чем разгневан. И после объявления брата Дария о строгом посте и одиночестве, настоятель наш часто ходил к нему и увещевал перед запертыми дверями, но так и не был пущен в покои.

— А кто-то еще навещал в те седмицы брата Дария? — спросил Саймей.

— По просьбе настоятеля нашего бывал у него и брат Закари, с которым находился брат Дарий в дальнем родстве, бывал и брат Исса, — рассказывал брат Маркус. — Но никого из них не пустил брат Дарий к себе. Кроме меня.

— Как же тебе это удалось? — с искренним удивлением воскликнул Посланник.

— Он желал моей защиты, — пояснил брат Маркус. — Так бывает часто, старые люди просят защиты тех, кого сами обижали ранее. Он же бил меня и осыпал насмешками из страха передо мною. Потому, думается мне, он и желал встречи со мной в тот раз. Это было за два дня до смерти отца Иокима. Я шел по делам своим, и встретил настоятеля у порога покоев брата Дария. Настоятель был печален. Его заботило состояние затворника. Тогда я и обещал, что постараюсь поговорить с братом Дарием. С тем настоятель и ушел. И тут же двери покоев распахнулись, и брат Дарий сам начал звать меня. Он был в возбуждении и сильно напуган. Он твердил, что отец Иоким наведет на него опасность смертельную, потому что требует с него рукопись, которую брат Дарий ему обещал.

— Не говорил ли он тебе, брат, что это за рукопись? — спросил Саймей, увлеченный рассказом.

— Он твердил лишь, что никогда и не видел ее, и уж тем более не имел, — вспоминал блюститель. — Что будто бы лишь слышал об этом свитке. Он не раскаивался во лжи, но верил, будто навлек на себя беду, словами своими. Более того, из разговора памятного с настоятелем, о котором поведал тебе Арам, понятно стало брату Дарию, что настоятель о той рукописи знает больше него. И будто сам отец Иоким грозил ему, что беседы их о том свитке несут угрозу.

— Стало мне ясно, что ты был последним, кто видел брата Дария живым, — сообщил блюстителю Посланник после некоторых раздумий. — И лишь злоумышленник, затеявший убиение, был там после. А не мог ли кто слышать вас?

— Это мне не ведомо, — пожал плечами брат Маркус, и на лице его было недоумение. — Говорил брат Дарий громко. Однако двери были закрыты. И я не думал тогда о таких вещах, потому что был встревожен его мольбами о помощи и его состоянием. Но больше волновало меня, что странная угроза, о которой он так твердил, могла грозить и отцу Иокиму. Эта тайна стала зловещей…. — он вдруг опустил лицо в ладони и голос его наполнился скорбью. — Именно из-за этой тайны я и поклялся отцу Иокиму в ночь его смерти, что промолчу о своей помощи. Тем более, меня тогда так потряс вид раны. А отец Иоким все настаивал, что он успел уклониться…

— Успел уклониться? — Посланник даже подался вперед, услыхав таковые слова. — Вот уж поистине, как многим смог ты мне помочь! А не говорил ли тогда отец Иоким, отчего ему довелось уклониться?

— О нет, — печально вздохнул брат Маркус, подняв лицо. Саймей увидел слезы в его глазах. — Я же говорил, он настаивал, что это страшная и губительная тайна, что она ведет всех нас к гибели. Почему я все же послушался его и не пошел к брату Веспасу?! Ведь я же видел эту рану?

— Потому что знал слишком многое, — отвечал ему Посланник довольно сухо.

— Если так … — немного робко сказал послушник, что внимал словам их с волнением. — Тогда понятно, что наставник мой все же обнаружил тайник с той странной рукописью. И там же нашел он и смерть свою. И место это рядом!

Последнее пугало юношу более всего.

— Успокойся, Арам, — ласково просил его Саймей. — Не думаю я, что это место столь легко найти. Однако, — и тут голос его тоже окрасился тревогой. — И меня пугает эта рукопись, если ее содержание ведет к смерти и проклятию.

— Тогда и я думал так, слушая его, — признался брат Маркус. — Но все равно, нет мне прощения за мое необдуманное молчание. Ведь погиб и второй человек. Вот что пугает меня теперь. И заставляет мучиться.

— Я думаю, ты искупишь свою вину, — обратился к нему Посланник.

— Надеюсь, ты прав, — немного успокоившись, сказал блюститель. — Вспомни, Арам, как много ездил наставник твой в последнее время.

— О да! — тут же живо откликнулся послушник. — И помню я, что сопровождал его во многие места. Но бывало, что вместо меня брал тебя он с собою.

— И если мы вместе повторим весь путь его, — задумчиво молвил Посланник. — То найдем тоже, что найдено было отцом Иокимом.

— Однако, думаю я, брат, что стоит оставить нам Арама вне наших дел, — озабочено глядя на послушника, сказал брат Маркус. — Это опасно, как я уже тебе говорил, и на что указывают скорбные вести дней последних.

— Нет! — тихо, но твердо ответил юноша. — Не брошу я дело наставника своего из-за страхов. Не оставляйте меня в неведении, молю вас!

— Я понимаю порыв его, — сказал Посланник брату Маркусу. — Более того, мне думается, что ныне с нами он будет в большей безопасности, чем один. Ему уже известно многое, и как мы поняли сегодня, для кое-кого он становится легкой добычей.

— Тогда следует нам держать все в секрете, — предложил блюститель. — Нынче буду я держаться дальше от вас. И лишь когда соберешься ты со мной в Шалем, будто бы передать письма или же за покупками, тогда и встретимся с тобою, брат.

— Сначала я посещу Лехем с Арамом, — решил Саймей. — Это не вызовет подозрений. Я возвещу, что имею намерение поклониться Дому Пастуха.

— Разумное решение, брат, — и только теперь улыбнулся брат Маркус искренне и с облегчением. — Пора мне, брат. Спасибо, за хлеб и фрукты. За беседу. И тебе, послушник. За уют и заботу. Увидимся на молитве.

Со словами сими покинул он покои Посланника. Саймей и Арам переглянулись. Близилась обедня, но оба они были так измотаны, что двигаться просто не было сил.

— Кажется, я вправе не соблюдать все устои общины? — чуть смутившись, спросил Посланник ученика.

— Да, — юноша лукаво усмехнулся. — Кстати, и я тоже могу быть от них освобожден. Пока являюсь твоим учеником.

Посланник рассмеялся. Они оставили пищу не убранной, и только добравшись до постелей, оба крепко заснули.

Валий Глат

— Служба Дому Истины сурова, — пояснил Арам, когда Посланник пытался помочь ему убрать со стола. — Ты же, учитель, готов изнежить меня заботой. После мне будет трудно исполнять свой долг.

— А ты не думал об ином пути? — с интересом спросил его тогда Посланник.

— Нет, — быстро, но твердо, сказал Арам. — Это в моем характере. И иного я не могу представить. Для путей вне общины нашей нужно мыслить иначе. Я же, живя в роду своем, чувствовал себя несчастным, хотя имел и любовь и заботу. И только придя сюда, обрел я свое место. Теперь после смерти настоятеля, который был мне верным защитником и учителем, мне придется трудно, но по-прежнему только под крышей дома общины нашей я счастлив.

— Что ж, ты более серьезен, чем думал я, — помолчав, решил Саймей. — И кажешься мне нынче более взрослым. Однако горько мне, что принял ты зрелость так рано.

— Ты опять стал говорить со мной, как с равным, учитель, — улыбнулся юноша. — Но я знаю, как многого еще не хватает мне, чего я желал бы.

— И это похвально, — благожелательно отметил учитель его. — Кто не желает и не стремится, совершает грех большой. Я расскажу тебе кое-что. Наш Глава Матери-церкви Феликс Второй, как, возможно, тебе известно, является моим кузеном. Так вот, когда мне было меньше, чем тебе сейчас, он пришел ко мне и сразу заявил, что хочет быть Главой. Он им стал. Так что, Арам, я принимаю твое решение. Однако, если ты передумаешь, буду счастлив твоему согласию покинуть эту общину и ехать со мной в Визас.

Юноша крепко задумался, и Посланник наблюдал, как сменяются мысли на лице его. Он поймал себя на мысли, что ему важен ответ. Что он хотел бы видеть юношу при себе в столице.

— Я бы хотел ехать, — наконец сказал Арам. — Но…ты же дозволишь мне и в Визасе служить Дому Истины?

— Я думаю, что кузен мой Феликс будет счастлив такому стечению обстоятельств, — хитро улыбнулся Саймей. — Когда-то он мечтал видеть меня в Доме, и печалился, что этот путь закрыт для меня. Ты будешь для него великой наградой.

— Для меня это подобно чуду! — и лицо юноши посветлело от радости.

Саймей мог бы сказать, что в данный миг юноша более похож на себя самого, чем когда желает выглядеть серьезным и взрослым. Однако он промолчал, потому что понимал, Арам и вправду по характеру своему несвободен душой, замкнут и серьезен. Саймей чуть улыбнулся, наблюдая за действиями послушника. Слишком привык юноша к труду и тяжким будням. Не было у юноши праздников в жизни. А потому Посланник решил, что полезно будет для Арама исправить это. К тому же и сам он, управляя судьбой своей самолично, имел привычку перемежать дела и удовольствия, понимая, что сделанное всегда заслуживает награду. И быстро сложился в голове его план будущей поездки в Лехем.

— Я предполагаю отправиться завтра, — сообщил он послушнику самым серьезным тоном.

— Нет причин медлить, — рассудил юноша. — Этим же вечером я быстро уложу наши вещи.

— Но талиф тот, что нынче снял я, выкини, — распорядился Посланник. — Будет возможность приобрести новый. И, не вздумай спорить со мною, новый талиф я куплю и для тебя. Не пристало ученику моему ходить в старых одеждах, которые ему уже просто коротки.

Юноша промолчал, но Саймей успел заметить быструю улыбку на его лице. И это радовало Посланника, понятно было, что юноша и сам желал бы иметь новые вещи. Амбиции, свойственные послушнику, могли послужить целям Саймея по его воспитанию.

— Не желаешь ли ты взять с собой и мальчика Матеуса, которого пригласил сегодня вечером к нам в покои? — спросил вдруг Арам, и Саймей был удивлен, так как на лице юноши читалась сильная заинтересованность.

— Отчего бы и нет? — ответил он. — Тебе ли не будет это обидно?

— Нет! — возразил живо послушник. — Я восхищен его талантом. И…он так не похож на нас…

— На вас? — это удивило Саймея еще более.

— На послушников, на тех, кто посвятил себя Дому Истины, — объяснял ученик. — Он более трудолюбив, чем многие здесь, однако же он…он не приемлет правил, но при этом, кажется мне, что душа его ближе к Богу, чем наши.

— Интересно, — заметил Посланник. — Я думаю, ты можешь многому научиться у него, как и я. Но и мы можем дать ему что-то от себя.

— Когда я имею время, то часто хожу смотреть, как трудится Матеус, — рассказал Арам. — И говорю с ним.

— Тем лучше, — Посланник поднялся с кресла. — Возьмем его с собою.

Посланник задумался. Он старался быть честным с собой. В чем-то такой шаг, принять к себе двух мальчиков, при обстоятельствах его жизни, выглядел, как авантюра или каприз. Но… Саймей не был награжден сыновьями. Раньше он редко думал об этом. Но в последние годы, особенно после того, как они с Феликсом побывали в Реме, Посланник стал тяготиться одиночеством. Ему хотелось передать кому-то свои знания, разделить с кем-то свои интересы. У него был Айра, был и Феликс. Но они оба были слишком преданы Церкви, и Саймей всегда оставался для них на втором месте. Он ничего не имел против, но… Просто к тридцати шести годам он понял, что ему нужна настоящая семья, а не такая, в которой он прожил жизнь. Где все скрывали свои тайны и стремились к своим целям. Ему был нужен смех, внимательные глаза, следящие за его рассказами, нужен кто-то, кем можно гордиться, чьи успехи радовали бы его. Ему был нужен сын. Но сейчас не было времени на подобные мысли.

— А теперь, не пора ли нам? — сказал он Араму, поднимаясь из-за стола.

— Куда теперь? — с искренним любопытством спросил Арам. И Посланник ему позавидовал. Молодость не задумывается о старости и смерти. И переживания не так ярки. Сам же Посланник был сильно встревожен. Эта неизвестная рукопись сводила его с ума. Он уже почти догадывался, кто ее написал. Он это чувствовал. И тайна его рода все больше давила на него.

— Я думаю, мы могли бы для начала посетить брата Веспаса, — рассуждал Саймей. — Потом я хотел бы говорить с затворником Эммануилом, а перед самой вечерней службой я думаю навестить брата Закари.

— К вечеру мы будем знать намного больше, — сказал Арам так, будто делился с наставником своими надеждами и желал упрямо верить в их исполнение.

— Но прежде всего, нам с тобой надо отдать должное молитве, — наставительно заметил Саймей, направляясь к Храму.

В Храме в тот час было пусто. Обедня закончилась, и братья общины, уже успевшие вкусить трапезу, разошлись по кельям или по каким-то своим делам. Саймей, вслед за Арамом, прошел к самому алтарю, опустился на колени на холодный каменный пол и приступил к молитве. Он считал это маленьким везением, очень его обрадовавшим. Тишина и пустота Храма действовали на Посланника умиротворяющее. Ощущение чуда, живущее в этих стенах и хранивших Дух Пастуха, истинного бога нашего, поглотили душу Саймея, прогоняя из нее тревоги и боль. Они с Арамом тихим шепотом вознесли молитву о заблудшей душе затворника Дария. Они желали ему силы, которая должна понадобиться ему сейчас, когда закончил дух павшего дела свои, и возносится к Судие, и выражали они надежду, что после вынесения решения, будут чествовать душу его на небесах. Потом Посланник думал о том, что согласие Арама покинуть общину верно, иначе не будет здесь жизнь юноши спокойной. Сожалел он и об остальных братьях, которым не по вкусу придутся перемены, что принесет с собой брат Исса, встав во главе общины. Вознеся краткое прошение к небесам о братьях, он обратился к Пастуху, Истинному богу нашему с мольбою и о деле своем нелегком, однако душа Саймея противилась этому. Он понимал, что нечестен перед Пастухом. Слишком темная тайна лежала на сердце Посланника. В результате, по окончании службы, покинул он Храм Истины в смятении и с сожалением, на сей раз не удалось ему испытать благодати. Но он скрывал свое состояние от Арама, который выглядел счастливым. Его разговор с Судией прошел явно удачнее.

Посланник улыбнулся ему.

— Надеюсь, не слишком оскорблю тебя жалобой, что нет сладостей в трапезе нашей здесь в общине? — посланник смотрел на здание трапезной. — А ведь сладкие блюда весьма полезны.

— Тогда понятно мне, отчего так любил настоятель наш Иоким Шалемские сласти, — ответил им Арам со светлой грустью, какая приходит при воспоминаниях о родных наших, нынче усопших.

— Завтра же наверстаем мы эту нехватку, — решил Саймей. — Скажи мне, Арам, часто ли заходил к брату Закари настоятель ваш Иоким в последние дни свои?

— Настоятель Иоким был человеком благочестивым, — с гордостью сообщил юноша — И четко соблюдал он обычаи. Как и положено, в каждый день заходил он с беседой к каждому из старейшин и даже посещал многих других братьев наших.

— И о чем же были эти беседы? — продолжал спрашивать Саймей.

— О годах прошлых, — пожал плечами Арам со свойственной всем мальчишкам привычкой нелестно относиться к подобным темам.

Посланник усмехнулся криво и продолжал путь к брату Веспасу. Однако как только свернули они с храмовой площади, сразу увидели брата Лукаса, который радостно приветствовал их.

— Прости, брат Саймей, что нарушаю твои планы, — вежливо и с ровной долей почтения, обратился к нему священник. — Я просто хотел поздороваться тобой и немного поговорить.

— Беседа мне не повредит, — учтиво ответил Саймей, испытывая симпатию к этому неглупому человеку. — Тем более, догадываюсь я, о чем пойдет речь.

И тут он криво усмехнулся. Он уже понял, что речь пойдет о брате Иссе.

Более всего не любил Посланник подобных интриг, что плелись священниками в борьбе за власть в лоне Дома Истины. Считал Саймей, что подобные хитрости, ложь и лицемерие бросают тень даже на само имя Пастуха, Истинного бога нашего. Как же верующие могут идти под длань тех, коим положено быть чистыми душой и помыслами, но вместо этого, занятыми коварством и тьмою? С первой встречи в этой общине с братом Иссой, Посланник разглядел в нем именно такого порочного священника. Саймей бросил все силы свои на то, чтобы избавиться от гнева и брезгливости, что вызывал в нем брат Исса. А ведь священник надеялся за счет Посланника повысить свой авторитет среди братьев. Он одновременно считал нужным, и заискивать лицемерно перед ним и диктовать ему свою волю. Ни тому, ни другому Саймей потворствовать не желал. Невольно в душе Посланника зародились подозрения на счет брата Иссы. Не причастен ли он к делу этому печальному? Просто было рассудить, что смерть отца Иокима была надобна брату Иссе, чтобы самому сесть в кресло настоятеля, а та тайная рукопись, что будто бы принадлежала брату Дарию, могла в таковом случае содержать вещи, что пошли бы во вред брату Иссе. История же с тайною образования общины просто могла оказаться выдумкой, чтобы скрыть истинные мотивы преступления. Рассуждая так, однако, понимал Посланник, что нет у него доказательств вины брата Иссы. Мысли о возможной вине священника были продиктованы раздражением и жаждой мести.

— О да, — чуть улыбнувшись, подтвердил брат Лукас, видя насмешливое выражение лица Саймея. — Видишь ли, брат, я пришел просить тебя все же рассказать мне о ходе расследований твоих, чтобы мог я передать это брату Иссе.

— По его ли приказу действуешь ты? — спокойно спросил Посланник, однако тон его стал сух и неприятен.

— Нет, Посланник Саймей, — мягко возразил брат Лукас. — О необходимости переговорить с тобой, приняли решение я и брат Беньямин. Точнее, он посоветовал мне обратиться к тебе. Наш казначей боится, что после твоей отповеди брату Иссе, после того, как он пытался лезть в твои дела через твоего ученика… — Брат Лукас, бросил на Арама сочувственный взгляд. — Станет брат Исса чинить тебе препятствия и мешать еще больше. Уже от себя скажу, что знаю его упрямство. И полностью разделяю точку зрения брата Беньямина. Но! Если сейчас переговорив с тобой, я расскажу брату Иссе хоть что-то, то оставит тебя он в покое. Я в курсе истинных причин смерти нашего настоятеля. Но ни я, ни остальные братья, кто так же знает об этом, не сообщил Иссе, об этом, как и было договорено между нами…

— Теперь же что-то встревожило его? — предположил Саймей, и заинтересованность появилась на лице его.

— Именно так, — довольно подтвердил брат Лукас. — Все дело в том, что брат Исса, как и все мы, старейшины, знал о розысках отца Иокима. Знал он и о рукописи, что обещал настоятелю брат Дарий. Ни для кого из нас не стало тайной. …

— Теперь же брат Исса хочет заполучить рукопись сам, но с моей помощью? — догадался Посланник.

— С твоей помощью, — спокойно подтвердил старейшина.

— Спасибо, за ответы твои честные, — подумав, молвил Саймей. — Что же, теперь моя очередь оказать тебе услугу. Можешь передать брату Иссе, что тайна смерти отца Иокима с той рукописью связана. Видимо, он нашел ее, но при том попал в ловушку, где и получил по неосторожности рану, что привела к смертельному заболеванию, что быстро погубило его. Брат Дарий, кто тоже знал о рукописи, умер по старости. Однако смерть его ускорило голодание и немощь, что вызвана строгим постом его.

— Скорее уж могу предположить я, что умер он от старческих страхов, что были им надуманы, — чуть улыбаясь тонко, заметил брат Лукас. — Я бывал на пороге покоев его в те дни по просьбе настоятеля нашего. И брата Иссы, конечно же. Но кроме стенаний ничего мне брат Дарий не поведал и не впустил к себе.

— И о чем же стенал брат Дарий? — с некоторым холодом и неприязнью спросил Посланник.

— Он твердил, что рукопись, которую и не видел он, приведет его к смерти, — вспомнил старейшина. — Когда же спросил я его, отчего он решил так, он уверял, будто существуют некие темные силы, которые не желают, чтобы эта рукопись попала в мир. И будто бы отец Иоким разбудил те силы. Но чего бы то ни было конкретного о таинственных силах, о том, как мог настоятель наш разбудить их, он не говорил. Это слишком пугало его.

— Благодарю тебя за сведения, что могут помочь мне, — сказал Саймей, чуть подумав.

— А я благодарен тебе, что изложил ты некое видение событий, — ответил любезно брат Лукас. — Соблазняет меня мысль узнать у тебя, что же стоит за всеми этими страшными вещами на самом деле, но я не поддамся соблазну.

— Я бы и не ответил тебе, — признался Посланник.

— Я знаю, — смиренно кивнул старейшина. — Могу я только предположить, что смерть брата Дария так же не естественна, как и погибель настоятеля нашего. Так как знаю я, что был он крепок здоровьем и не так стар, как казался. Да и слишком своевременной кажется смерть его в виду событий, связанных с отцом Иокимом.

— Возможно, что так, — уклончиво ответствовал Саймей. — Теперь же позволь поблагодарить тебя еще раз за беседу.

Кивнув на прощание, Саймей в сопровождении Арама пошел дальше.

— Начинаю я понимать, что в скором времени придется составить мне неприятную беседу с будущим вашим настоятелем, — рассудил Саймей вслух, обращаясь к Араму.

— Стоит ли тебе обращать на него внимание, — ответил юноша, но его голос не был так беззаботен, как ему хотелось показать.

— Я помню про твои несчастья, юноша, — серьезно сказал Посланник. — И все равно этого так не оставлю. Заодно, может быть, мне удастся так запугать брата Иссу, что он и меня тоже оставит в покое.

Арам чуть улыбнулся. Они подходили к покоям брата Веспаса.

— Присядем, — предложил лекарь, опускаясь на тот же стул, где сидел в прошлый раз и так же жестом пригласил их устроиться напротив него. — Тебя, брат, интересует, как погиб брат Дарий? И сразу скажу тебе, что подозрения твои верны. Даже состояние тела его не могло скрыть раны, на голове.

— Ему проломлен был череп? — уточнил Посланник.

— Предмет был острым и неровным, — кивнув, продолжил рассказ брат Веспас. — Ты прости меня, но не стал я проверять рану, искать возможные остатки, какие могли быть и говорить о природе оружия.

— Оно и не важно, — согласился Саймей. — Важно то, что самого оружия там не было.

— Именно так, — подтвердил лекарь.

— Это мог быть камень, — предложил Арам свою догадку. Наконец-то он перестал бояться вступать в разговор, доверяя учителю в том, что не станет тот гневаться на замечания его.

— Ты прав, юноша, — ответил ему брат Веспас. — Я тоже склонен думать именно так.

— Но это значит, что кто-то пришел в тот день печальный к затворнику с уже приготовленным оружием, — продолжал послушник.

— Я предполагаю, что так, — согласился с ним и Саймей. — И получаем мы выводы о том, что эти два преступления были связаны, ибо злоумышленник готовился к ним заранее.

— Означает это и то, — заметил весомо лекарь. — Что шел к жертвам своим злоумышленник, точно зная, что не оставит их в живых.

— О да, — грустно отозвался Посланник. — Но пока не имею я уверенности, что та ненайденная рукопись стоила сих двух смертей.

— Либо же, такова была печальная плата за молчание о словах, что запечатлены в ней, — продолжил брат Веспас. — А потому кажется мне, что эти две смерти не последние. Рукопись же мы так и не обнаружили.

— Если она вообще существует, — усомнился Арам. — Да и не могу я постичь, что же за страшная тайна могла содержаться в ней об общине нашей, что вокруг нее развертываются столь страшные события.

— Я же не могу понять, кому выгодно скрывать эту неизвестную тайну, — молвил Саймей.

— Пока вопросов больше, чем ответов, — подытожил лекарь их размышления. — Есть ли еще что-то, что хотел бы ты услышать от меня, брат?

— Да! — оживился Посланник, отбросив задумчивость свою. — Расскажи мне, брат, что за история случилась с братом Дарием пять лет назад, после кторой и вынужден был он принять обет затворника.

— В истории той приятного мало, — досадливо поморщившись, сказал лекарь. — В то время брат Дарий, который отличался некоей грязной страстишкой, начал выражать внимание свое навязчивое одному из братьев наших. Ведомо ли тебе, что за грязная страсть была у затворника?

— Ведомо, — сухо ответствовал Саймей. — А тот, кому выражал брат Дарий симпатию? Это некий брат Эммануил?

— Он самый, — парис живо кивнул, довольный, что не придется ему вдаваться в нежелательные пояснения. — Сам же брат Эммануил не разделял пристрастий брата Дария. Более того, он состоял с ним в родстве и не столь дальнем. Эммануил возрастом будет годами тремя моложе тебя, Саймей. И приходился он брату Дарию племянником по вторичной ветви.

— Полагаю, отец Эммануила приходился брату Дарию двоюродным братом? — уточнил Посланник, каковой не очень разбирался в хитростях связей семейных.

— Верно, — подтвердил лекарь. — Оба брата о родстве ведали, однако затворника это не остановило. И вот в один день, Эммануил объявил, что намерен дать обет одиночества. Был он приятен в общении и имел много собеседников и друзей меж братьями. Потому мы были решением таковым удивлены. Но никто не посмел лишать его этого права. И брат Эммануил затворился. Дарий же пребывал от этого в раздражении и злобе. Как полагаю я, исчезновение с глаз его объекта страсти привело брата нашего в ярость и расстройство, а потому начал он…без разбору и утайки справлять страсти свои в Шалеме с неизвестными мужами, которые были склонны к таковым забавам.

— Как? — изумился Посланник. — Мне говорили, что брат Дарий был в весьма почтенных годах. Неужто он все еще сохранял силу?

— Силу он сохранял, — насмешливо улыбаясь, подтвердил лекарь. — Однако лет ему было и не столь много. Ко времени событий тех не набрал он и шести десятков лет.

— Слышал я, что люди греховные, каков был и брат Дарий, — вступил Арам в разговор. — Стареют телом ранее, чем люди благоверные и праведные.

— Возможно, — подумав, согласился Посланник. — Тем более что и характер затворника был жесток, что тоже портит тело, как говорят люди мудрые. Продолжай же, брат.

— Не прошло и нескольких месяцев, — послушно рассказывал брат Веспас. — Как брата Дария поймали в тот момент, когда навязывал он себя одному из послушников. Юноша был напуган, более того, тело его было в синяках и ссадинах. Виновником их появления назвал послушник брата Дария. Позже, когда привел я послушника того к себе, то выяснил, что та попытка была не первой. И происки брата нашего беспутного увенчались успехом. Самое же неприятное заключалось в том, что юноша не только подвергся грязному насилию, но получил от брата Дария еще и неприятную болезнь…

— Можешь не продолжать, — Посланник поднялся со скамьи начал мерно вышагивать возле нее, явно расстроенный из-за этого разговора. — Надеюсь, что прежде быть заточенным в покоях своих, брат Дарий подвергся строжайшему наказанию.

— Можешь не сомневаться, — успокоил его парис.

— Что и радует, — заметил Саймей. — Что же, благодарен я тебе и за эту историю, хоть она и не приятна мне.

— А что стало с тем юношей? — спросил Арам, потрясенный услышанным.

— Он вернулся к семье своей, — ответил ему брат Веспас. — Позже, как говорил мне наш настоятель, заинтересованный в благополучии послушника и потому сведущий, юношу отдали в другую обитель в Лехеме. Ныне он служит при Храме Истины в самом городе.

Арам, выслушав ответ, повернулся к Саймею, и тот прочитал невысказанный вопрос в глазах ученика. Видимо юноша не стал задавать его при лекаре.

— Ну, что же, — Посланник заставил себя улыбнуться, не смотря на нехорошие мысли и ощущения, что оставались после рассказа Париса. — Вновь помог ты мне, брат. Благодарю тебя.

— Идите, — добродушно напутствовал их парис. — Теперь я должен еще позаботиться о приготовлении тела брата Дария к похоронам.

— А где обычно хороните вы братьев своих? — заинтересовался Саймей.

— Да тут же в общине, — немного удивился вопросу лекарь. — Прости, мне надо спешить.

Посланник сделал прощальный жест, Арам чуть поклонился брату Веспасу, как положено по обычаю.

— На территории общины, в том конце, которым выходит она на пустырь, есть кладбище, — объяснил учителю своему юноша, покинув покои париса. — Оно старое, и как кажется мне, было оно тут еще до образования общины.

— Это важно! — воскликнул Посланник, приходя в волнение. — Уверен я, что в поисках ключа от тайны отец Иоким мог посещать это скорбное место. Так что, Арам, и нам с тобою предстоит посетить его. Но сначала все же навестим мы брата Эммануила.

И они пошли по тропе, что вела к покоям затворников. Однако не доходя до обители брата Дария, Арам указал учителю на другую тропу, на которою и следовало им свернуть к дому брата Эммануила.

— Прежде чем вступим мы с ним в беседу, — на ходу заговорил юноша. — Хочу сказать я тебе, учитель, об одной догадке своей.

— Я помню, что тебе что-то прояснилось, когда говорили мы с братом Веспасом, — благожелательно кивнул ему Посланник. — Что-то, что не понятно мне?

— Просто догадка, — скромно уточнил Арам. — Этот послушник, что нынче служит в городском Храме Истины. А не мог ли он быть тем человеком, к коему обращался отец Иоким с вопросами своими?

— Мне нравится твое рассуждение! — восклицал Саймей. — И тогда…если это тот юноша, если он имел представление о делах брата Дария, то мог ведать он и о той рукописи.

— О да, учитель! — радость Саймея от верных предположений, что укладывались в логичную цепочку, передалась и ученику. — Сможем ли мы говорить с ним?

— Думаю, сможем, — раззудил Посланник. — Завтра. Арам. Нынче же…

И он указал на хижину, которая была очень похожа на покои брата Дария, хоть и стояла далеко от них. Арам проследовал вперед и постучал в дверь.

— Брат Эммануил, — не громко, но четко звал он. — Открой двери. Это я, послушник Арам, что раньше был при настоятеле нашем, отце Иокиме.

— Привет тебе, — раздался голос из покоев. — Один ли ты пожаловал ко мне?

— О нет! — послушник повернул голову и посмотрел на учителя. — Нынче я избран в ученики Высоким Посланником Главы Земного царства, Пастуха, Истинного бога нашего. Учитель Саймей пришел к тебе со мной.

Саймей услышал, как щелкнул засов. На пороге теперь стоял молодой мужчина. По виду и впрямь ровесник Посланника. Глаза брата Эммануила были внимательны, но взгляд дружелюбен. Цвет их в тени казался почти черным, под стать волосам. Брат Эммануил был ниже ростом, но так же строен и гибок, как Саймей. Не было в нем ничего женского, но не хватало ему и осанки воина, что свойственна была Посланнику.

— Брат Исса чуть опередил тебя, Высокий Посланник, — с улыбкой молвил затворник.

— И он приходил к тебе с некими приказаниями? — с такой же улыбкой отвечал ему Саймей.

— Не впускать тебя по возможности, или после беседы пересказать ему все до слова, — губы затворника чуть скривились.

— А как склонен ты поступить? — с той же кривой усмешкой, будто копируя выражение лица собеседника, опять спросил Посланник.

— Говорить с тобою, а потом забыть все сказанное, — задорно смеясь, ответил Эммануил. — Заходи, брат. И ты, Арам, проходи. В покоях будет нам удобно.

Глядя на брата Эммануила, Саймей дивился странностям природы. Если о брате Дарии говорили, что был он резок, жесток и зол, склонен к порывистым поступкам и сильным эмоциям, то родственник его предстал перед гостями совсем иным человеком. Этот молодой мужчина двигался плавно, прост был в беседе и дружелюбен. Глядя на него, не мог засомневаться Саймей в высоком положении рода Эммануила. Была в нем некая царственность, приятная и спокойная, какая присуща патрициям Рема. Предположил Посланник, что отец этого затворника является высоким вельможей. И что дал он сыну воспитание достойное. Недоумевал Саймей, отчего же этот муж мог оказаться в этой общине, а не стал строить себе карьеру в миру.

— Так о чем желал ты говорить со мною? — учтиво спросил брат Эммануил Посланника, убедившись, что гости его удобно устроились в креслах.

— Разговор наш будет, боюсь я, долгим и неприятным для тебя, — предупредил Саймей. — Брат Исса успел ли сообщить тебе о смерти иного затворника, с каким ты был знаком в прошлые годы?

— Если говоришь ты о Дарии, то да, — ответил Эммануил и грустно улыбнулся. — Возможно, если ты знаешь историю мою, тебе покажутся странными слова мои, но я сожалею о покойном.

Это прозвучало так искренне, что Саймей не усомнился в его словах.

— Тогда мне будет еще труднее спрашивать тебя о нем, — сказал Посланник.

— Что хочешь ты знать? — повторил вопрос свой затворник.

— Прежде хотел я понять, каковы были твои чувства к этому человеку, — ответил ему Саймей.

— Не знаю, поймешь ли ты меня, — подумав, начал Эммануил. — Но я был обижен на родича моего. И не из-за пристрастия его ко мне, какое я старался и не замечать вовсе, а из-за природы этого пристрастия.

Посланник посмотрел на него вопросительно, это было ему не понятно.

— Видишь ли, брат Саймей, — попытался объяснить затворник, выбирая слова. — Страсть эта нечистая возникнуть может и по любви. Хотя это не сделает ее менее отвратительной. И если бы Дарий любил меня, возможно, и не решился бы я на свой обет одиночества.

— Ты бы ответил ему? — не в силах скрыть удивления воскликнул Арам.

— О нет, юноша, — чуть улыбнувшись ласково послушнику, как брату младшему, ответил Эммануил. — Такая страсть не по мне. Бывало, что желал я жен и поддавался этим страстям. Но ответить мужу…Это просто мне не понятно. Но…если бы были у Дария чувства ко мне, я мог бы говорить с ним, быть убедительным, принять дружбу его, надеясь, что она успокоит чувства.

— Но, как понимаю я тебя, им двигало нечто иное? — после неких раздумий, спросил Посланник.

— Дарий был черств, — печально сообщил брат Эммануил. — Как тебе и говорили, я полагаю. И эта страсть была … объекты этой страсти были для Дария лишь игрушками, как мне кажется. Просто вещами, через которые получал он удовольствия свои, которым не мог и не желал не уступать.

— Проще сказать, что он заботился лишь о себе? — переспросил Саймей.

— Именно, брат, — живо откликнулся затворник, довольный, что смог довести до него свою мысль. — Потому я и избегал его.

— Это страшно, — сочувственно сказал Арам. — И притязания его были так настойчивы, что ты вынужден был заточить себя здесь?

— Но мой обет не имеет к Дарию никакого отношения! — удивленно воскликнул Эммануил.

— Прости, брат, но нам говорили иначе, — молвил Посланник. — Потому и Арам, и я, рассудили так.

— О нет, — чуть успокоив эмоции, возразил затворник. — Дело было в страсти моей собственной. Теперь уже могу я раскрыть секрет. Хотя до сих пор сердце мое болит. В те годы воспылал я любовью запретной к жене одной, что жила в Лехеме. И каждый раз, пользуясь случаем, покидал я общину и стремился на ее ложе. Однако, как раз в те дни, о которых ведем мы ныне речь, пришла мне весть, что жена моя тайная умерла, по причине, что в чреве ее было дитя мое и роды начались прежде времени. Никто не смог спасти их. Горе мое было велико, а потому я и решил дать обет одиночества, чтобы до конца дней моих молить Пастуха, Истинного бога нашего о душах жены моей и дитя нашего.

— Печальна история твоя, — заметил Саймей. — И хоть обязан я возмутиться твоим нарушением правил и клятв, что давал ты при посвящении в этой общине, но не могу, так как печаль твоя мне понятна.

— Спасибо, за слова твои добрые, брат, — ответил Эммануил. — Но теперь ты знаешь, как обстояли дела в те дни. Что еще интересно тебе?

— Рукопись, — с молчаливого разрешения учителя, вымолвил Арам. — Верится учителю моему, да и я сам, склонен думать так же, что смерть брата Дария связана с некоей рукописью.

Брат Эммануил продолжал взирать на юношу в немом изумлении и с не пониманием.

— Позволь я дополню слова ученика моего, — начал объяснения Саймей. — Стало известно нам, что брат Дарий обещал настоятелю общины вашей отцу Иокиму некую рукопись, которой на самом деле не имел. Предполагаем мы, как предполагал и отец Иоким, будто в том свитке скрыта тайна о первых годах общины. Как была она образована. В некоторых записях, что оставил после себя настоятель есть догадки, что ранее на месте этой общины было некое святое место. Но чье оно и кому поклонялись здесь, мы не ведаем. Видимо в той рукописи и были ответы. Не говорил ли тебе в прошлые годы брат Дарий об искомом нами свитке? Это важно брат. Предполагаем мы, что некто не желает видеть этой рукописи в руках наших. Как не желал он видеть ее и в руках отца Иокима или же брата Дария.

— Как странны слова твои, — после недолгого молчания, молвил брат Эммануил. — Не было никогда у родича моего Дария никакой рукописи. Более того, скажу тебе, прежде чем ты сам спросишь, и в роду нашем ничего не хранилось подобного. Однако же… — и тут некая догадка неожиданно посетила затворника, и лицо его в миг окрасилось печалью и обидой. — Но это неправда!

— Что неправда, брат Эммануил? — спросил Арам, столь заинтересованный словами его, что даже наклонился послушник вперед.

— Есть одно… — и будто бы разбирался в этом деле про себя, брат Эммануил помолчал, но продолжил уже в манере более спокойной и отстраненной. — Помню я, что откуда-то прознал Дарий о жене моей и о смерти ее. Это взбесило его, решил он, что я глух к притязаниям его по этой причине. Видел он у меня и свиток в день, когда пришел ко мне с жалобами и злобой своей. А свиток этот достался мне от той жены. Как память. Не было в нем и слова об общине нашей, что Дарий знал, так как упросил меня читать ту рукопись. Обман его, что сочинил он для доброго нашего настоятеля, жесток. И горестно мне, что так использовал он дорогую мне вещь в своих неблагочестивых целях.

— Так, значит, рукопись все же существует! — воскликнул юноша в нетерпении и радости.

— Да, — отозвался затворник. — Но как и сказал я, нет в ней тайн общины.

— О чем же повествует этот свиток? — спросил Посланник и лицо его, как и лицо Арама, выражало волнение.

— Если ты так заинтересован в нем, могу тебе показать его, — спокойно предложил брат Эммануил. — Мне он уже не так дорог. Недавно получил я весть о том, что жена моя тайная оставила мне вещи свои драгоценные. И такая память мне ближе, так я могу представлять, как надевала она те драгоценности, и мои воспоминания будут светлы.

— Значит, ты можешь отдать мне свиток? — казалось, что Посланник не может поверить в это чудо. В нем проснулась страсть к древним рукописям, которой и был знаменит Саймей.

— Вот она, — и протянув руку, достал с полки брат Эммануил свиток, и по его виду можно было судить, что он весьма древен.

— Я не знаю, как мне выразить благодарность свою тебе, брат, — вертя в руках сокровище, молвил восторженно Саймей. — Если желаешь, напиши послание отцу жены твоей, и я доставлю его, взамен привезу тебе драгоценности, что так нынче тебе дороги.

— Щедр ты, Саймей, — радостно улыбнулся Эммануил. — Я с воодушевлением и надеждою слышу слова твои. Если в силах ты обождать, тут же напишу я послание!

И он принялся за работу. Арам же поднявшись с места, осматривал рукопись, что по-прежнему была в руках учителя его. Повинуясь молчаливой просьбе юноши, да и не в силах самому ждать, Саймей чуть развернул свиток. И тут рука его дрогнула.

Дыхание перехватило у Посланника от ужаса. Слова, написанные на желтом от времени пергаменте, многие годы назад выводила та же рука, что писала рукопись, найденную когда-то Саймеем в тайнике деда. Одного взгляда было Посланнику достаточно, чтобы узнать почерк давнего своего предка Айры и задохнуться от ужаса и самых зловещих, но однако же сбывающихся, предчувствий. Возможно, он побледнел сильно, так как брат Эммануил спросил с тревогой.

— Что тебя потрясло так, Посланник?

— Древность свитка, — с трудом выдавил из себя Саймей ложный ответ. — Он весьма ценен.

— Смотри, учитель! — с волнением воскликнул Арам, указывая ему на оборотную сторону пергамента — Тут имеется номер.

— Девять, — изумленно прочел Посланник. — И что удивляет меня еще более, что цифра исчисления ремов. Текст же этот написан на одном из наречий фарсских.

— Текст читать легко и интересно, — доброжелательно поделился брат Эммануил. — Однако мало кто знаком с этим наречием.

— Мне он доступен, — все еще не в состоянии избавиться от страхов, подтвердил Саймей. — Но номер …

— Им тоже бывал я заинтересован, — сообщил затворник. — Но не смог отыскать ответ на эту загадку.

— Прости за вопросы праздные, — мягко обратился к нему Саймей. — Но не мог бы ты открыть мне, из какового рода была жена твоя?

— Отец ее и весь род его из ремов, что жили в стране фарсов еще со времен, когда Пастух, Истинный бог наш присутствовал на земле. Мать же ее из фарсского рода, что приняли веру истинную, — рассказывал затворник. — Нынче род отца ее почитаем в Шалеме.

— Этого мне достаточно, что бы найти семью эту, — остановил его Посланник. — Нынче е я хочу предупредить тебя, что этот свиток несет в себе опасность. И пусть тайна его не связана с общиной, но из-за рукописи уже погибло двое братьев. Будь осторожен, по мере сил своих. И не говори ни с кем о свитке, будто никогда и не было его у тебя.

— Я прислушаюсь к словам твоим, Посланник, — подумав, серьезно молвил брат Эммануил. — Но и ты будь осторожен, береги и послушника своего. Я же могу еще сообщить тебе, что ранее никому и не рассказывал я об этой рукописи и не признавался во владении ей. Дарий, как теперь понятно мне, так же не стал раскрывать тайны нахождения ее, потому что, видимо, не имел в том выгоды.

— Спасибо тебе за беседу и за заботу, — поднявшись с кресла, Посланник приветливо кивнул затворнику. — С этими добрыми чувствами позволь нынче оставить тебя.

— Прощай, брат, — Эммануил так же поднялся на ноги, чтобы проводить гостей. — Прощай и ты, посланник Арам. Но позвольте надеяться на встречу повторную. И после возвращения вашего из Шалема буду всегда рад беседовать с вами.

— Спасибо, брат Эммануил, — искренне сказал юноша. — Я рад буду беседовать с тобою и впредь, как и учитель мой. И благодарю от себя и от него за помощь.

Обменявшись словами прощания, они расстались. Посланник с учеником своим поспешили в свои покои.

— Пока есть время, — шагая быстро вперед, тихо сказал Саймей Араму. — Прочтем то, что уже имеем. Но прежде, как предполагаю я, необходимо нам сверить все то, что мы уже узнали.

— Нет у меня и мыслей, спорить с тобой, учитель, — ответил Арам. — Тем более, что имею несколько вопросов к тебе, что тревожат меня.

— Вопросы твои со временем становятся все сложнее и интереснее, друг мой, — чуть улыбаясь, заметил Саймей. — И боюсь я, что вскоре начну затрудняться с ответами на них.

— Только тогда мне не понятно, учитель, — лукаво ответил ученик. — Плохо ли то, или хорошо характеризует меня?

— Посмотрим, — загадочно молвил Посланник.

И вот разместились они в покоях. Саймей прилег на ложе поверх покрывал, и тут же развернул свиток, что так притягивал и страшил его. Арам занял кресло у стола, вооружился пергаментом, на котором ранее начал записывать интересные моменты из летописи бывшего своего наставника, стилом, чернилами и принялся за чтение, которое не закончил давеча.

— Если будем иметь времядо встречи с братом Закари, — предупредил Посланник. — И ты закончишь труд свой раньше моего, то по выбору своему можешь либо почитать в удовольствие свитки, что привез я с собой, либо взять вторую рукопись отца Иокима, что читал я давеча.

— Спасибо, учитель, — обрадовался Арам. — Но не лучше ли было бы нам обсудить дела наши по окончании чтения? Иначе придется нам ждать случая до поздней ночи, так как вечером придет Матеус.

— О да! — к стыду своему Посланник забыл о мальчике, которого они ждали. — Но, прости, Арам, нынче этот свиток мне важнее. А потому не сердись и по окончании труда своего, как будет подходить время, сходи на кухню и пополни наши запасы пищи. Как бы не хотелось мне ныне принимать трапезу в общей трапезной!

— Отчего же ты будешь делать это? — возразил ему послушник. — По обычаю ты сам волен выбирать, где принимать пищу. А потому я позабочусь, чтобы иметь нам вечернюю трапезу здесь.

— Ты лучший ученик, какого мог я желать, — воодушевленно молвил Саймей. — Спасибо, что ты со мной.

И не желая больше смущать юношу похвалами, да и сгорая от нетерпения, занялся Посланник свитком.

«В ту зиму истекал девятый год служения Валия Глата на посту Наместника Великого императора Рема, и ежели в начале сея должность казалась ему почетной, то ныне же дорого отдал бы он за то, чтобы покинуть ее, либо же вообще не принимать на себя сиих обязательств. Валий Глат был солдатом, а по сему более всего сердцу его дорога была дисциплина и порядок. Сих же двух качеств найти в стране фарсов, не было ему суждено. Был Глат человеком умным и образованным и обладал редким даром находить общий язык и усмирять смуты путем мира с любым, кому было суждено встретиться с Наместником на его пути жизненном. Здесь же ему приходилось привлекать все свои силы душевные, все терпение, коим был одарен он, дабы сохранять на сих землях мир. И это угнетало его. Валий Глат, четвертый Наместник Великого Императора Рема в Эреце, устал.

Уже не первый год землю фарсов сотрясали волнения. И природа их была настолько странна, что казалась Глату немыслимой и лишенной малейшей логики. Более четверти века назад Шалем, как и весь Эрец был захвачен царем Иридом при помощи ремов. Фарсы получили своего правителя, совет старейшин, что возглавляли фарсские первосвященники, и их религию, каковую оставили в неприкосновенности. В Шалеме, как и в других городах Эреца стояли легионы Рема, были посажены Наместники. Но никто не запрещал фарсам стравлять их службы. Никто не запечатывал их храмы. Ремское присутствие было мало заметно.

За годы сего номинального правления, ремы не позволяли себе зверств. Более того, будучи народом образованным, они по-своему заботились о стране фарсов. Ведь ныне сии странные замкнутые и суровые люди являлись подданными императора, а по сему и на них должен был падать свет его милости.

Прибыв на пост свой девять годов назад, Глат, впервые столкнувшийся здесь со смутой, был удивлен, но рассудив, что возможно сие есть постоянная война внутри страны, углубился в историю нового своего народа. Во времена не столь давние, когда парисы, как и многие иные до них, захватили Эрец, фарсы жили хуже рабов, оплакивая запреты на свои молитвы и службы. И никто из сих суровых людей в те годы и не помышлял о бунте.

Ныне ремская провинция Эрец кипела. По размышлению Глата, ремы стали своего рода безвины виноватыми, ежели взирать на них с фарсской точки зрения. Исповедуя религию граксов, что досталась ремам в наследство, сей народ-завоеватель был противен суровым фарсам своею любовью к свободе духа и нравами. Но и не только это приводило фарсов в ярость, ежели взгляд их оборачивался на ремов. Большая часть легионеров, что квартировали на земле Эреца, были маитанами. И лишь это делало чужестранцев заклятыми врагами древнего и вечно угнетаемого народа фарсов.

Когда-то, Глат, и сам исповедующий религию парисов, обратился с мыслями своими печальными к Магу, и тот, в мудрости своей, молвил, что народ, каковой навечно заковал себя в кандалы ожидания мессии, никогда не простит тех, кто освободился под дланью Помазанника, что пришел к врагам их. Ежели Глата сие угнетало, то Маг находил в трагедии фарсов и их ожидании нечто, что вызывало на лице его постоянную улыбку. Глата же серьезно беспокоили смутьяны, что приходили в Шалем из провинции Ха-Галил. Златы, как называли они себя, приравнивали подчинение фарсов ремскому господству к смертному греху, тем самым, возводя вопросы политические в статус религиозных.

Обидно Глату было знать, что руководит златами первосвященник, что возглавляет Дрион Шалемский. Человек, каковой обязан поддерживать порядок в городе сам же, одной рукой руководит знатью Шалема и решает вопросы мира, другой — направляет бунтовщиков и направляет их на войны. Не видел Глат в том логики, но только злой умысел, с коим и устал он бороться.

Лишь в редкие дни ощущал он себя счастливым. То были праздники Маитана, что отмечались во времена ид и по дням святым, что приходились на особые события в истории деяний бога. Ныне собирался Глат на главную мистерию. Ибо в сию ночь все братья его по вере отмечали рождение Маитана. По календарю ремов, коему привык Глат придерживаться, это был двадцать четвертый день зимнего месяца декабря, в ночь грядущую наблюдалось извечно и солнцестояние, кое еще при Армазе, Великом Духе Света, считали днем рождения нового солнца.

Когда зимнее святило начало клониться к закату, он принял ванну, в каковую засыпали соли и лепестки роз, умастил тело медом, и долго облачался в парадную багряную тунику и украшения.

А за окном шелестел своей изумрудной листвой Шалем. Глат слышал, будто во времена нынешние город сей считался самым крупным на Востоке. Население его приближалось к ста тысячам. Жили здесь и ремы и парисы, попадались и арибы среди купцов и в кварталах за Третьей стеной. Но все же это был город фарсов. По словам первосвященника, с коим недавно делил Глат трапезу, народ сей суровый придавал Шалему особое значение. В глазах фарсов, Шалем сохранил статус столицы фарсского народа и был символом единства всего Эреца и диаспоры, центром притяжения истых фарсов и прозелитов всего мира обетованного.

Шалем был велик и прекрасен. И пусть Глат ненавидел сей город, не мог он не восхищаться им. Царь Ирид по приходе сюда отстроил Шалем заново, придав суровости стен его, некую ремскую красу. Возведен был по приказу его дворец, в одном из крыльев которого ныне и располагались покои Глата, поднял из руин Ирид и башню, каковую превратил в ремскую крепость и назвал Атонией в честь бывшего императора. Ныне возвышалась она над северо-западным углом Храмовой горы, где в восстановленной красе стоял и сам Храм. Сие сооружение, более всего напоминавшее каменный куб с золотою крышей, вызывало в Глате чувство неприятия, как будто фарсы, посещавшие Храм, выставляли свои религиозные устремления напоказ.

Глату были ближе скромные и четкие линии святилищ Маитана, каковых было много в округе Шалема. Небольшие строения с классическим портиком и колоннадой, не возводились на возвышениях. Они были прижаты к земле, просторны и как-то по-воински просты и по-особому торжественны.

Закончив одевание, прикрепив к бедру ремский меч, накинув на плечи плащ, дабы скрыть парадное одеяние, Валий Глат поспешил прочь из дворца. Войска стояли в пригороде Шалема, в Касарии. Но сам Наместник вынужден был прибывать постоянно в столице, дабы Дрион и царь могли всегда найти его рядом при необходимости, и затем, чтобы сам он мог держать их под постоянным присмотром.

Сбежав со ступеней дворца, миновав скоро крытую галерею, пересек Наместник сад, что окружал дворец. Быстрым пружинистым шагом прошел он по улице, где высились особняки знати. Многим встречным кивал он, приветственно. Ибо то были братья его, каковые тоже спешили на мистерию в иные храмы, а некоторые держали путь туда же. где ждали высшие посвященные Шалемской диаспоры. Миновав улицу, пустился Глат в путешествие по множеству ступеней лестницы, что соединяла Верхний городс Нижним. Он уверено пробирался по лабиринту узких улиц, спеша покинуть город.

За последней стеной к югу и востоку располагался Шалемский некрополь. И спеша мимо гробниц, по широкой дороге, что через несколько верст упиралась в стены Лехема, Глат начал бояться, что опоздает. До мистерии времени еще было достаточно, но Наместник жаждал до начала ее вести беседу с Магом. Сей старший жрец, к кому приходили за советом со всех концов Эреца, давно уже привечал Глата и никогда не отказывал ему в совете. Ныне же в слове Мага Глат нуждался как никогда.

Наконец, он свернул на нужную тропу и миновав небольшую рощу, оказался на краю поля, где уже стояли братья его по вере, одетые в наряды, приготовленные специально для мистерии. Сам Глат имел высокий уровень посвящения и несколько лет назад взошел в ступень Участника и получил титул Льва. Ныне он был призван готовить ритуальную трапезу, сопровождать Главу в глубины Храма. Однако он не принимал участия в основном деянии, чему в глубинах души своей был рад, ибо кровавое зрелище всегда пугало его.

Теперь же Глат быстро стянул тунику и, ежась, от дуновений холодного воздуха натягивал на себя ритуальные одежды. Он спешил, и нацепив на голову колпак, тут же торопливо направился к Магу.

Главный жрец их общины, временно передавший титул Главы своему воспитаннику, теперь исполнял роль одного из близнецов — факельщиков. Он стоял на краю поля в своих желто-красных одеждах, рядом с двумя молодыми мужами, собственными воспитанниками. Глава был тут же и улыбался, внимая словам Мага. Третий из них, ровесник Главы, коего звали в миру Еутой, был по обычаю своему молчалив и смущен. Наместник направился к ним, издали делая приветственные жесты. Глава приветливо помахал ему и чуть подвинулся от Мага, тем самым приглашая Глата в высший круг посвященных.

— Что-то ты хмур и тревожен сегодня, Валий, — заметил Маг в обычной своей чуть насмешливой манере. — Неужели дела государственные даже в сею ночь великую не отпускают тебя?

— О сеем я и желал говорить с тобою, Маг, — согласился Валий, чуть склоняя голову в почтении. — Найдешь ли ты время выслушать меня?

— Покуда сидеть нам за трапезой, отчего же и не беседовать, — миролюбиво молвил маг. — Ныне же, не омрачай ритуала своими переживаниями, Валий.

— Когда я ныне увидел тебя, мне сразу стало свободнее, — с чуть кривоватой улыбкой ответил Глат.

Маг рассмеялся и отошел. Дабы проследить, как идут приготовления.

— Он счастлив сегодня, — заметил вслед Магу Глава. — Его замыслы идут удачно…

— И в том, что касается тебя, — тихо заметил Еута.

Глат посмотрел на них понимающе.

— Ныне твоя последняя мистерия, Глава? — обратился он к молодому своему брату.

— О да! — усмехнулся тот. — С наступлением моего тридцатилетия по наказу Мага отправлюсь я проповедовать. Как и друг мой Еута, что станет спутником моим. Так что в следующем годе тут встретишь ты лишь Мага в сеем колпаке.

И Глава указал на головной убор свой. Глат кивнул ему и отошел, дабы не мешать дальнейшей беседе этих двух мужей. От услышанного стало ему еще тревожнее. Ибо проповедование Главы, коего в душе ждал Глат с радостным предвкушением, теперь было овеяно угрозой. Ведь уже пришел из земель Ха — Галилских некий проповедник, в коем были склонны видеть фарсы мессию. Таковой муж, имя которому было Иона, мог сильно вредить планам Мага. К Ионе-пророку прислушивались. И он вечно собирал множество народа вокруг себя. Его слово могло встать супротив слова Главы, что пугало Глата.

Он еще долго мог размышлять о сей угрозе, однако же тут началось действие ритуальное и Львы уже выводили быка. Как и бывало прежде, душа Глата тут же наполнилась священным ужасом. Белый огромный зверь, что кружил в сей час ночной по полю, имел вид страшный и злой. Ярость его разогревали Львы, исполняя рисковый танец у самой морды быка. Он храпел и бил копытом. Провожая танцоров в ритуальных одеждах взором, полным ненависти. Даже отсюда, с самой кромки поля, Глат, как казалось то ему, мог видеть, как глаза зверя наливаются кровью. И вот он наклонил низко голову и уверенно побежал вперед, питая надежду насадить на рога свои танцоров. Те ловко избежали удара, тут же рассыпавшись в стороны, зная, что маневр сей, еще более раздразнит быка. Когда же он издал рык яростный и заметался по полю в погоне за танцорами. Они отступили за грань поля, а на середину, ступая твердо и смело, вышел Глава. В одной руке его была веревка с узлом на конце, что свисал свободно, в другой же руке держал глава небольшой кинжал. Сиим оружием, как знал Глат, убить зверя было невозможно. Но Глава покуда и не собирался делать это. Он лишь должен был ранить быка, дабы кровь его, святая в ночь сию. Оросила землю, давая ей новую жизнь и плодородие. После того, как раны истощат зверя, глава обязан был пленить его.

Ритуал был крайне опасен, и Глат наблюдал за ним с напряжением. Вот зверь пронесся вблизи главы, чудом не задев его. При таковой скорости, лишь одно касание могучего тела могло сшибить главу на землю. Но тот увернулся и нанес зверю удар в бок. Бык взревел, и тяжело повернувшись, ринулся на человека. Глава отступил в последний момент, уже поселив в животном веру в победе. Бык опять взревел и пошел на новый поворот. И на этот раз глава смог увернуться, задев кинжалом шкуру быка, что неестественно белой казалась в свете луны, оставив на сей белизне яркий кровавый след. Сей смертельный танец все продолжался. Ныне был Глава в настроении, а потому затягивал ритуал, наслаждаясь сей опасной игрой. Но вот движения зверя стали медленнее и не столь уверенными. Теперь отбросил Глава кинжал и перехватил веревку обеими руками, дабы удобнее было бросить удавку. Он плавно раскручивал ее, обходя зверя. И вот миг, когда бык поднял голову, дабы издать очередной рык, более уже похожий на стон, и веревка, пущенная рукою натренированной, обхватывает шею его.

Гул облегчения и ликования пронесся среди братьев. Глат, вместе с другими Львами, шагнул вперед, дабы сопровождать Главу и Близнецов в Храм. Еута и Маг при помощи еще двух братьев, тащили за Главою тело быка. Животное теперь было напугано и тихо мычало, жалобно и горько. Жалость невольно встрепенулась в душе Глата. И он знал, что таковые же чувства испытывают ныне и другие братья. Он шел вперед, стараясь не оборачиваться, в Храм, где зал уже был украшен ветвями кипариса. Далее путь их лежал вниз, в самые глубины пещеры, где стоял алтарь, и таинственно мерцало на стене красочное изображение Маитана, убивающего быка. Сея часть ритуала была самой большой тайной, до которой были допущены лишь самые посвященные из братьев. О том, что свершится на алтаре, никто из них не говорил, ибо раскрытие тайны сей могло стоить Участнику изгнания и наказания.

Лишь по совершении всех таинств, поднимались братья опять в залу Храма, где уже стояли накрытыми столы. Глат поспешил занять место свое, рядом с Магом, уже предвкушая беседу. Он с нетерпением ждал, покуда Глава обнесет всех Участников хлебом и Чашей, куда собрана была кровь быка. Когда же обряд был окончен, и все приступили к празднованию, Глат быстро изложил Магу все тревоги свои.

— Не тревожься, друг, — молвил ему Верховный жрец. — Все это было предсказано звездами. И тот муж, коего назвал ты Ионою, имел предназначение явиться ныне. Но…Сея угроза не должна волновать тебя. Ты знаком с замыслом моим, а потому поведаю тебе, что как только взойдет солнце нового дня, Иона будет схвачен людьми царя и брошен в темницу. Глава же наш найдет слова, дабы убедить людей, что именно ему и готовил Иона путь. Однако же, я благодарен тебе за тревогу о планах моих.

— Я желал бы помочь тебе и после… — сказал Глат. Со значением. В его силах было судить главу, когда придет время. А о том, что придет Глава на суд, уже давно знал Глат со слов Мага и помощников его, кто читал для Мага звезды.

— Спасибо, друг, — искренне обратился к нему Маг. — Однако же… Тебе не стоит тревожиться о сеём.

С теми словами Верховный жрец оборотился к Главе и более не беседовал с Глатом, занятый другими делами. …»

Саймей отложил рукопись и шумно выдохнул, даже не заметив что раньше затаил дыхание, пока читал. Арам все еще был погружен в переписывание слов настоятеля Иокима. Тайный дневник настоятеля лежал нетронутым. Саймей бросил взгляд за окно, и понял, что до встречи с братом Закари имеет он еще немного времени на размышления.

Послание далекого предка Саймея, неизвестного Айры, наполнило Посланника огромным волнением. Впервые в руки его попало описание обрядов Маитана. Это было драгоценной находкой. Более того, летопись хранила упоминания о людях, которые были известны Саймею из истории. И повествовала рукопись о делах их. Что тоже представляло огромный интерес. Но к волнениям радостным примешивалось и знакомое уже Саймею чувство ужаса. Если раньше боялся Саймей прошлого, что пережил род его, из-за неясных намеков и непонятной связи основателя рода с маитанами, то теперь же история обретала очертания точные, что пугало еще более. Теперь Саймей не сомневался, что Маг был не просто обращен в древнюю веру парисов, но оказался еще и Верховным жрецом и имел некий замысел. И вот этот замысел пугал Саймея более всего. Теперь, прочтя рукопись, Посланник мог строить четкие предположения насчет тайны Саймея-мага. Из святых книг о деяниях Пастуха, Истинного бога нашего, знал Посланник о некоем Ионе, кто пришел пророком вперед Пастуха и извещал фарсов о грядущей встрече с Помазанником. И вот предок дальний Айра сообщает, что тревожит Глата приход Ионы. Маг же уверен, будто Глава сможет обратить слова пророка так, будто ему мостил Иона путь… Неужто слова пророка Маг имел намерение толковать иначе? Уж не повествуют ли истории Айры о некоем ином человеке, который из маитанской общины шел за Ионой с проповедями? Тогда мог легко предположить Посланник, как отвечать ныне на давешний вопрос, что мучил его. Потому вера маитанская и сгинула в те времена, что не смог их мессия неправедный склонить мир в свою веру. Если решились маитане на этот шаг, и стремились опередить Пастуха, то гонения на них могли быть страшны. И тогда народу бога Маитана ничего больше не оставалось, как бежать и скрываться.

Такая версия успокаивала Саймея. Он понимал, чего мог опасаться Айра, но теперь по прошествии трех с половиной веков с тех дней, все это виделось иначе и не хранило в себе особой угрозы. Однако заметил в словах свитка Посланник и другое, что было ему дико и странно. Обычаи маитан, описанные Айрой слишком походили на обычаи истинно верующих сынов земных Пастуха, бога Истинного. Этого пока понять Саймей не мог. Однако он рассудил, что если удастся ему найти и иные части этого труда Айры, то узнает он ответ и на свой вопрос.

Далее он занялся тем, что нарисовал себе в уме некую карту, где отмечал в воображении своем путь Глата. Это было трудно, так как в настоящий момент облик Шалема сильно изменился. Но кое-что Посланник смог сопоставить. Он решил для себя, что когда придет время ехать в Шалем, следует повторить путь Глата, чтобы иметь полную картину. Пока же получалось, что шел Глат от Шалема к Лехему, мимо Шалемского некрополя, что еще сохранился и нынче. И поле то было где-то рядом с владениями общины, где сейчас и пребывал Посланник. Выходило, что брат Эммануил и Дарий были неправы, когда говорили, будто рукопись не открывает тайны, какую разгадывал брат Иоким. Но все эти выводы и догадки не давали понимания главного — кто видел угрозу для себя в том, что рукопись будет отцом Иокимом найдена? Или же искал он что-то иное, а свиток являлся лишь одним из кусков той тайной мозаики?

Пока Посланник понимал, что не может больше ничего пояснить, а потому отодвинул мысли в сторону. Пора было навестить брата Закари.

Глава пятая. Братья по вере

Архивариус выглядел строгим и величественным, когда Арам отворил перед учителем своим двери в его покои. Старик восседал за столом, заваленным свитками. Стило лежало рядом с его рукой, однако, как заметил Саймей, оно не было испачкано чернилами.

— Я готов выслушать тебя, брат Саймей, — величаво проговорил старик, указав иссохшей рукою на табурет, что стоял у стены.

Посланник оглядел комнату, надеясь увидеть еще скамью, куда мог бы сесть Арам, но такой не было. Тогда и он остался стоять. В других бы условиях, он принял бы приглашение, но тут старый фарс так уверено умалял права послушника, что это показалось Саймею некрасивым. Пусть в стране фарсов свои обычаи, но Посланник был из Визаса, а потому не желал принимать то, что претило ему.

— Скажи мне, брат Закари, — обратился Саймей к архивариусу. — Что сам ты знаешь о первых днях истории общины этой?

— То, что из века в век вносили братья мои в летописи, — в голосе брата Закари прозвучал отголосок неудовольствия, видимо отец Иоким прежде нанес ему обиду серьезную, которую не мог архивариус забыть. — Это ты можешь прочитать и сам.

— К великому моему сожалению, — с особой вежливостью возразил Саймей. — Не имею я времени на это, хотя душа моя поет от предложения твоего. И если не имею я возможности нынче изучить летописи вашей общины, то обещаю тебе, что приду за ними после. Пока же прошу тебя самому рассказать мне.

— Что ж, — старик был доволен, но старался и виду не подать. Посланник чуть повернув голову, лукаво подмигнул Араму, из-за чего тот покраснел, сдерживая улыбку. — Мне стоило бы дождаться того часа, когда будешь ты располагать временем для чтения, однако, дело твое важно, а потому я исполню твою просьбу. Поскольку известно мне из летописей, община наша начала возводиться на этом месте в 5708 году с Сотворения мира. Раньше на месте этом, собирались верующие, дабы молиться.

Посланник тут же произвел в уме недолгие подсчеты. Выходило, что существует община на месте этом уже почти триста лет.

— Собираясь в края ваши, — продолжал Саймей. — Узнал я, что община ваша образована была одной из первых на землях этих. А Храм Истины в Лехеме древнее?

— Храм в городе выстроен был позже на двадцать годов, — ответствовал архивариус. — Как позднее образована и вторая община, что по ту сторону Лехема. Однако, скажу тебе, что Храмы Шалема чуть старше годами наших.

— Ибо же Храм гроба истинного бога нашего Пастуха построен был только после тех светлых событий, когда явлен был миру столб, возле какового нашел Пастух смерть свою в мире земном, — рассуждал Саймей. — Как понимаю я, нет в летописях, что хранишь ты, упоминаний о причине, отчего община ваша возникла именно в этом месте?

— Нет таковых свидетельств, — подтвердил брат Закари и продолжил раздраженно. — Не понятно мне веяние это, искать, что Пастух, Истинный бог наш не сохранил для нас. Если угодно ему было, чтобы именно в этом месте молились бы мы ему, то и не пристало нам высказывать сомнений о замыслах его.

— Все, что совершаем мы, делается во славу его, — мягко напомнил Посланник. — Мне понятно раздражение твое, отец. Что-то в словах наставника вашего обидело тебя. Но не могу я уяснить, что именно? Хотя это могло бы мне помочь, чтобы полнее восстановить картину дней последних отца Иокима.

— Не ведаю я, зачем это надобно тебе, — чуть повысив голос из-за эмоций своих, ответствовал старик. — Однако же отвечу, потому что уверен, что настоятель не имел правды в словах своих. Утверждал брат мой, ныне нас оставивший, будто община была воссоздана ранее, и дважды уничтожалась. Он настаивал, что имеем мы все необходимость знать это. Искал он и причины таковых деяний.

— Интересно, — задумавшись, прокомментировал Посланник.

— Не вижу я в том интереса! — возмутился старик. — Если это не внесено в летописи, то нет правды в том. И нет намерений искать мне те истории, ибо же не вижу я в том выгоды для братьев моих.

— Я понял тебя, отец, — торопливо остановил возмущение его Посланник, собираясь покидать покои архивариуса.

Разговор со стариком был труден, слишком сильны были в брате Закари стремления жить по традициям своего сурового народа. Посланник привык обращаться с почтением к людям преклонного возраста, в Доме Истины было много таких служителей. Но не мог он терпеть упрямства подобных людей, и полагал это своим пороком, ведь сам еще был слишком молод.

Разговор с братом Закари был ему не так важен, все это он уже знал из рукописей настоятеля и поездок своих. Но, посетить старика Саймей был должен, чтобы расположить его к себе. Хотя бы попробовать это сделать. Более того, теперь мог он рассматривать историю общины по иному.

Саймей хорошо был знаком с историей Эреца. Известно ему было, что после восстания златов, что переросло в настоящую войну, места эти были разорены ремами и долгое время пребывали в руинах. В годы те жили здесь фарсы небольшими диаспорами. Однако же и в таких условиях смогли они поднять бунты. И лишь в 5649 году с сотворения мира ремам удалось полностью сломить их сопротивление. Тогда же появились в этих местах и первые общины истинных верующих. Тогда те, кто веровал в Слово Пастуха, Истинного бога нашего, жили в мире с ремами, исповедовавшими свои древние верования, унаследованные от граксов. Рассуждал Посланник, что если стало известно настоятелю Иокиму о том, будто община разорялась дважды, то разгромы могли быть учинены во времена фарсских бунтов. Однако, настоятель уделял этому большое значение, а потому следовало узнать точно, когда эти разорения происходили.

Подходя к Храму, так как приближалось время вечерней службы, Посланник заметил брата Иссу, который спешил к ним. На лице священника застыло недовольное выражение.

Посланник надеялся, что большая часть братьев уже собралась для молитвы, и разговор с человеком, который был ему неприятен, не затянется.

— Вижу, ты имеешь цель говорить со мной, — сурово обратился Саймей к брату Иссе, чтобы сразу сбить того с намеченной линии поведения.

— Так и есть! — воскликнул недовольно священник. — Мне неприятны манеры твои, Высокий Посланник. И я намерен писать Главе о том, чтобы отозвал он тебя.

— Пиши, — усмехнувшись насмешливо, согласился Саймей. — Однако, помни, брат, что пока я здесь, не имеешь ты власти надо мною. Но помни и о том, что я так же намерен писать Главе о тебе, будто ты мешаешь мне, имея на то свои причины, тайные и недостойные.

Слова эти испугали священника.

— О чем ты говоришь, Посланник? — спросил он более робко.

— О том, что стало мне известно, — спокойно и с достоинством сообщил ему Саймей. — Ты сам желал иметь рукопись, которую искал настоятель ваш Иоким. И нынче я спрашиваю тебя, зачем она тебе понадобилась?

По лицу брата Иссы понятно было, что он хотел возразить Посланнику, но что-то его остановило.

— Настоятель был стар, — наконец сказал брат Исса, голос его был неприятен. — И мне надлежит занять кресло его. Почему же не должен желать я той рукописи, что проливает свет на первые дни жизни общины нашей?

— Настолько желал ты получить это кресло и этот свиток, что готов был причинить настоятелю вред? — напрямую спросил его Саймей с явной угрозой в голосе.

— Только если бы то принесло пользу общине, — с заметной заминкой ответил брат Исса, но в глазах его Саймей увидел страх.

— Какова же польза общины от смерти настоятеля? — насмешливо осведомился он.

— Я этой смерти не желал, — холодно ответил брат Исса. — Но слишком мягок был настоятель с братьями, слишком многое позволял им. А потому многие склонены были к греху.

— Пока я вижу лишь твой грех, — заметил Посланник. — И ты не убедил меня, брат. Более того, знаю я, что и ты нынче мешаешь мне, запрещая братьям говорить со мною. А посему… — Саймей выдержал паузу, чтобы придать своим словам большую значимость. — А потому думаю я, что ты имеешь тайную вину в этом деле. Подумай о себе, брат Исса. Если найду я доказательства слов своих…

И угроза осталась незаконченной, что привело священника в больший трепет.

— В словах твоих нет истины, — пробормотал он, отступая.

— Возможно, — согласился Саймей, делая шаг вперед, чтобы показать, что он еще не отпустил своего врага. — Пока же не смей мешать мне. И не смей подсылать мне соглядатаев. Не смей выспрашивать о чем-либо и ученика моего, так как за него отвечаю я. И радуйся, брат, что я не ответил тебе побоями за то, что твой ученик по твоему наущению избил Арама. Пока я тебе так не ответил…

Брат Исса метнул в Посланника взгляд злобный и, повернувшись, поспешил в Храм. Улыбнувшись лукаво Араму, и Саймей отправился за ним. И весь вид его выражал спокойствие и довольство.

После службы вернулись они опять в свои покои. Кто-то привел покои в порядок, хотя Арам уверял, что не передавал никому таких указаний. Посланник счел это странным, однако порадовался, что все свитки, которые были найдены ими, юноша носил с собой в заплечной котомке.

Они собрались, было, опять приняться за работу, но тут раздался осторожный стук в дверь. На пороге покоев стоял Матеус с видом серьезным и немного торжественным. В руках его был холст, одет мальчик был в талиф зеленого цвета, чистый и новый. Потому вид у него был нарядный. Показалось Посланнику, что для Матеуса это как будто непривычно, так как становившись на пороге, мальчик застыл в нерешительности и стоял, теребя рукав. За ним показался и послушник Зосим, кто нес остальные холсты, свернутые в куль. Мальчик нервно озирался на послушника.

— Проходи, Матеус, — приветливо улыбнулся ему Саймей. — Сейчас Арам принесет нам что-нибудь вкусное, чтобы беседа наша была веселее. К тому же мы с ним не посещали нынче вечернюю трапезу.

— И я не ел, — робко и будто бы удивленно сказал мальчик.

— Если хотите, Посланник, я схожу за едой, — услужливо предложил Зосим, глядя на Арама недобро, будто ожидал, что взгляд его остановит юношу.

— Зосим, — устало обратился к нему Саймей. — Тебе я уже давал все ответы. Ты имеешь другого учителя, и помощь свою можешь ему и предложить. Арам меня устраивает. Ныне прошу тебя покинуть дом мой. Но прежде…

Посланник поднялся со своего ложа, где устроился он, как только они пришли. Он нахмурился. Саймей прекрасно знал, что когда ему надо произвести нужное впечатление или испугать кого-то, то у него не только вид становится соответствующий, но и сама атмосфера вокруг него по желанию вдруг наполняется так же пугающей. Будто настроения Посланника заполняли весь воздух и начинали давить на того, на кого он обращал свой гнев.

Зосим тут же почувствовал угрозу, вжал голову в плечи, бросил на Арама быстрый взгляд, толи прося о помощи, толи просто обвиняя его в своих неприятностях.

— Прежде, — вновь заговорил Саймей. — Я как сановник высокого чина, о чем так любит напоминать мне твой наставник, накладываю на тебя наказание. Завтра в службу полуденную. Ученик Зосим, выступишь ты вперед и перед всеми братьями принесешь раскаяние за свой грех.

— Грех? — пробормотал испуганно Зосим.

— Грех, — подтвердил Посланник. — Ты расскажешь братьям о том, как по приказу своего наставника, ты избил моего ученика. И назовешь друзей своих, что тебе помогали в этом. И ты будешь просить у братьев назначения тебе должного наказания.

Юноша задрожал и спрятал лицо в ладонях.

— И еще, — не обращая внимания на его переживания, продолжал так же сурово Посланник. — До завтрашнего полудня ты не смеешь сообщать о моих словах и моем приказе своему наставнику. Клянись в этом именем Пастуха, Истинного Бога нашего.

Зосим лишь качал головой, тихо рыдая в ладони.

— Учитель, — робко вступился Арам. — Прости…

— Я слушаю тебе, ученик, — совсем другим тоном обратился к нему Посланник, но он по-прежнему не поворачивал к юноше головы и продолжал смотреть только на Зосима.

— Если он так поступит, как ты заставляешь его поклясться, — начал нерешительно Арам. — То он лишится после этого наставника. Брат Исса не простит его…

— И тем будет лучше для этого ученика, — согласился Саймей. — Я далее позабочусь о судьбе его. Или же брат Маркус сделает это за меня. А теперь клянись, ученик.

— Да, — чуть слышно сказал Зосим, выпрямляясь. В голосе его звучало глухое отчаяние. — Клянусь исполнить приказ твой именем Пастуха, Бога нашего Истинного.

— Хорошо, — уже спокойно сказал Саймей. И вся тягучая и жуткая атмосфера угрозы тут же исчезла. — Ты волен идти. Но знай, я проверю, выполнил ли ты мой приказ. И если ты изменишь данной клятве, то будешь изгнан из общины.

После слов этих, не терпящих возражений, он обернулся к мальчикам, полностью лишив Зосима своего внимания. Послушник положил на пол холсты и вынужден был удалиться, хотя краем глаза заметил Саймей его колебания.

— Я ждал тебя с нетерпением, Матеус, — ласково говорил между тем Саймей мальчику. — Мой ученик Арам много говорил о таланте твоем хорошего.

Мальчик обернулся к послушнику и робко ему улыбнулся.

— Тебе тут нечего бояться, Матеус, — успокоил его по-своему юноша. — Мой учитель не строг. Ты же уже говорил с ним.

— Тогда я не знал, что твой чин велик, — с легкой детской обидой сказал мальчик Саймею, будто обвинял его в обмане. — И я был с тобою невежлив.

— Разве? — удивился Посланник. — Это не так. Тебе нечего бояться. Какие красивые у тебя одежды.

— Мне они тоже такими кажутся, — теперь мальчик смутился. — Только они мне велики. Бегать мешают. И …они слишком чисты.

— Они новые? — как бы случайно спросил Саймей, он уже догадался, что брат Исса нынче преподнес мальчику наряд в подарок и дал свои наставления.

— Да, — Матеус разглядывал себя. — Но мне они все-таки не очень нравятся.

— Отчего же? — искренне удивился Арам, подходя к Матеусу. — Очень красивый цвет.

— Мой старый талиф был лучше, — упрямо заявил ребенок. — Я сам вышил на рукавах его и полотне. Это трудно. Ткань слишком мягкая….Но…

— И что же ты вышивал там? — Саймей заинтересовался. Он никогда не видел одежд, которые бы расшивали узором в ручную. Это показалось ему диковинкой. — Пока Арам принесет нам трапезу, ты мне расскажешь?

Матеус кивнул более бодро. Теперь он не боялся Саймея, и как часто то бывает у детей, все строгие наставления брата Иссы уже выветрились из его памяти. Матеус тут же пустился в долгие и увлеченные объяснения. Арам тихо улыбнулся учителю из-за плеча мальчика и пошел за обещанной трапезой. Мальчик рассказывал, бурно размахивая руками. Часто он не знал названий оттенков какого-либо цвета, и просто показывал на цвет похожий и говорил: «Темнее этого», или: «Такой же, но светлее». Чтобы удобнее было объяснять, он размотал куль с другими холстами и показывал нужные оттенки. Саймей подивился сложности замысла, какой объяснил ему Матеус. У мальчика была необычайно яркая фантазия. Свое одеяние он превратил в картину, на которой вставало солнце, и сад расцветал вокруг Дома Истины. Саймей посчитал, что это слишком тягостный узор для одеяния. Тогда мальчик начал увлеченно обсуждать с ним свои новые идеи. Он уже рассматривал новый и чистый талиф как будущее полотно для картины. К тому времени, как возвратился Арам, всякий испуг покинул Матеуса и он держался уверенно в их покоях, будто проводил так каждый вечер.

Поставив блюда, Арам принялся изучать холсты, и быстро был втянут в разговор. Саймей отдыхал душой в этой громкой компании мальчишек. Он возлежал на ложе своем поверх покрывал и медленно поедал ягоды граната, чередуя их с финиками и инжиром. Мальчики тоже не забывали по угощение, но больше их занимал разговор. Теперь обсуждали они уроки, какие посещал Матеус. Посланник заметил, что письмо дается мальчику с трудом, но вот чтение он любит, хотя многое из прочтенного не интересует его. Арам был прав насчет этого ребенка. Он был сосредоточен на таланте своем и смотрел на мир совсем иначе, чем они. Деяния Пастуха, Истинного бога нашего наводили на малыша скуку при прочтении, так как еще не все понимал он и не мог сопоставить писаные строки о жизни человеческой и божественное. Он любил, когда рассказывают ему истории о других городах и народах, особо жадно слушал он о том, какие вещи для красоты умеют делать в иных землях. И Саймей с удовольствием рассказывал им то, что знал из чтения или же видел сам. Многие вещи воспринимали они с удивлением или даже негодованием. Арам засыпал учителя вопросами, чтобы узнать все детали и понять лучше то, о чем ему сказывали. Матеус упрямо спорил, если что-то казалось ему неправильным в нравах других народов. Это было его детской привычкой. Еще он обижался немного, когда Саймей не мог ему в деталях объяснить, как изготавливается та или иная вещь, которая представляла для мальчика художественный интерес. Однако по истечении часа или полутора, мальчик устал от беседы. Он попросил разрешения сесть за работу и тут же его получил. Саймей следил за трудами Матеуса, ему редко приходилось раньше видеть такое действо. Арам же вернулся к своим делам. Напоследок, пока Саймей еще не погрузился мыслями обратно в свое расследование, Саймей предложил Матеусу ехать с ними в Шалем, на что, смешно хмурясь, мальчик подумал, и кивнул торжественно, будто являлся потомком крови царей. Усмехнувшись, Посланник оставил его в делах, и вернулся к изучению дневника отца Иокима.

Он еще раз перечитал описание храма, которое было сделано в день предпоследний тамуза. Следующая запись была сделана тогда же. «Наконец-то Высочайший проявил интерес к поискам моим! Теперь же знаю я, что искать! Милость Высочайшего огромна и не могу я выразить словами мою благодарность ему за то, что позволил он мне перенести слова одной из рукописей библиотеки его в мои записи. Здесь же я и привожу их дословно. …«…Не имели Маитане обычаев строить храмы свои на возвышении, наоборот, входы в них были на уровне земли. И лишь колонны и портики по поздней традиции украшали их. Внутри же был зал просторный для трапез обрядовых, где старший жрец делил меж остальными хлеб и обносил их чашею со святою кровью. Редки были случаи, когда зал сей украшали надписи, что посвящены были Маитану Непобежденному. У входа на одной из колонн восседал ворон каменный. Из зала же вели вниз ступени под арками. И таковых насчитывалось семь. В пещерах же и свершалось действие ритуальное, где бывали фрески с изображением Маитана, что перерезал горло волшебному зверю. В годы поздние появилась традиция украшать одну из колонн в храме таковым символом…» И далее на странице был нарисован настоятелем знак змеи, что кусала хвост свой.

Этот отрывок из дневника принес Посланнику радость, какую уже и не надеялся он испытать, читая записи отца Иокима. По этим описаниям найти храм маитан, что должен быть близок к месту общины, было легко. Но в тот же момент Саймей и расстался со своей радостью, так как его память услужливо предоставила ему картину храма в Реме, который они с Феликсом тайно посетили. Там в славной столице ремов храм был немного иным, более пышным, чем здесь в суровой земле фарсов. Но его сути убранство не меняло…

Посланник постарался отогнать свои страхи, опять углубившись в чтение. «Вторую же рукопись не позволил мне он копировать, — писал отец Иоким. — Она слишком древняя и имеет высокую ценность. В ней нет каких-либо четких указаний, что были бы мне интересны, но я все равно читал ее с интересом. Высочайший указал мне на одну ее странность. Рукопись написана одним из наречий фарсов, но обратной ее стороне стоит ремская цифра. Это удивительно и смущает меня. Свиток обозначен числом один»…. Посланник позволил себе чуть заметную горькую усмешку. Если бы отец Иоким знал, как полезна эта рукопись для его поисков…. И для поиска самого Саймея. Но что ж…По крайней мере, он знает, где ее найти.

— Учитель, прости, — немного растеряно позвал Саймея Арам. Когда он оторвался от размышлений, то увидел, что вид у юноши слегка виноватый и потерянный.

— Что случилось? — с некоторой тревогой спросил Посланник.

— Я закончил чтение… — нерешительно начал юноша. — И тут…Слишком мало записей! Я было подумал, что он бросил поиски свои, но…

— Что же заставляет тебя думать иначе? — Саймей был заинтересован, он привстал с ложа, протягивая ладонь за пергаментом, что преподнес ему ученик, закончив труды.

— Я переписал тебе все упоминания о делах настоятеля с братом Дарием и все поездки его, расставив их по датам, — отвечал Арам. — Их по-прежнему много. И как понял я, не все они имеют характер хозяйственный. Похоже, он имел причины не упоминать больше тех, с кем имел встречи. Могу лишь предположить, что это братья нашей общины и кто-то из знати Шалема.

— Значит, поиск он не бросил? — уточнил его мысль учитель.

— Так я думаю, — подтвердил Арам. — И еще могу сказать тебе, что со второго дня ава настоятель завел привычку спать днем, после обедней трапезы.

— Чтобы иметь возможность бодрствовать ночью, — рассудил Саймей. — Потому и не нуждался он в сонных зельях. Что же, это важно, Арам. Ибо это значит, что поиск настоятеля увенчался успехом. Он узнал нечто, что насторожило его. Он стал осторожен.

— Но тогда могу я предположить, учитель, что искал он не ту рукопись, что передал тебе брат Эммануил, — заметил чуть испуганно юноша.

— По прочтении ее, я сразу понял, что в этой рукописи отец Иоким и не нуждался, хотя она могла бы быть ему полезна, — ответил ему учитель серьезно.

— Я понял тебя, учитель, — и юноша замолчал, будто собираясь с силами перед вопросом следующим. — Могу я спросить тебя?…

— Знаешь, что можешь, — немного удивлен был Посланник нерешительностью Арама.

— Когда увидел ты рукопись, что дал тебе брат Эммануил, то был ты встревожен и бледен, — начал робко объяснять юноша. — Будто бы ты…. будто тебе уже было известно…

— Ты хочешь сказать, что имел я такой вид, будто мне уже было известно, что хранит в себе рукопись? — голос Саймея звучал ровно и спокойно, но все же в тоне его чуть заметны были ноты напряжения. — И ты прав, Арам. Ранее мне уже приходилось видеть свиток, написанный той же рукою.

— Как странно, — изумился юноша.

— Автор той рукописи жил в местах этих около четырех веков назад, — рассказал Посланник. — Он хороший рассказчик. И читать его интересно. Эти рукописи необычны, в них излагаются вещи иные, чем обычно записывают на пергаменте. И вещи эти весьма важны.

— И что было в этой рукописи? — осторожно спросил Арам, и заметно было, что слова учителя его напугали.

— Там описываются обряды маитан, что видны были глазами одного из тех, кто принимал участие в отправлении их служб, — коротко объяснил Послушник.

Арам вскочил со скамьи, глаза его расширились, и взор был полон изумления и живейшего любопытства.

— Невероятно! — воскликнул он. — Разве неизвестно тебе, учитель, что Маитане никогда не вели записей о боге своем и передавали знания из уст в уста под строжайшею тайной. А тех, кто нарушал обычай этот, жестоко убивали.

— Он не пишет о самых сокровенных таинствах, — ответил Саймей. — Только о том, что мог увидеть любой случайный наблюдатель. Но и это весьма интересно. Как интересны и изыскания отца Иокима. Он не менее искусный рассказчик.

— Прости за праздные разговоры, — тут же спохватился Арам. — Я мешаю тебе.

— Нет, — улыбнулся Саймей. — Спасибо тебе за помощь. Ты много сделал для меня. И если желаешь, обещанное тебе чтение твое. Может и Матеус захочет слушать?

Мальчик чуть вздрогнул, услышав свое имя, как будто вывели его из глубокого сосредоточения.

— Прежде мне надо выбрать цвета, — важно ответствовал он.

И Арам с искренним удовольствием напросился ему в помощники. Некоторое время Саймей наблюдал за ними, радуясь их взаимопониманию, позже вернулся снова к пергаментам. Прежде чем прочесть дневник, Посланник просмотрел записи послушника, и выбрал те несколько, что представляли для его интерес. Он легко отбросил все упоминания о делах настоятеля с братом Дарием, ситуация и так уже была ясна. Хотя тут упоминалось и то, что Дарий сообщил отцу Иокиму, что свиток, который так желал получить от него настоятель, тоже имеет ремскую цифру на обороте. Теперь становилось понятно, почему рукопись так интересовала настоятеля. и почему он мог увидеть в ней угрозу.

Что же касалось поездок, то тут заметил Саймей, что в большей их части сопровождал настоятеля брат Маркус. Особенно удивило его упоминание невольничьего рынка, что был в Шалеме у самой Третьей стены. Кроме самого места не было в записях никаких комментариев или заметок. Саймей отметил это для себя, чтобы не забыть. Он спросил у Арама, не привозил ли настоятель в обитель бывших рабов. Которых мог выкупить на рынке из жалости. Юноша подтвердил, что такого не было. Он сам был удивлен упоминанием рынка в летописи. Потому и выписал эти строки для Саймея. Посланник поблагодарил его еще раз и собирался вернуться к строкам, что записал для себя настоятель. Однако время уже близилось к ночной службе. Пора было идти.

Мальчики, как выяснилось, уже закончили разговоры, и теперь Матеус аккуратно устраивался спать на ложе Саймея, свернувшись так, что Посланник даже и не заметил бы его, если бы не отвлекся от дел

— Как дела твои, учитель? — тут же оторвался юноша от пергамента и устремил все свое внимание на наставника.

— Видится мне, что настоятель общины проделал труд великий и получил богатые результаты, — сказал ему Саймей. — Тайна общины и первых дней ее в том, что ранее здесь неподалеку был храм маитан. Оттого фарсам так и не нравилось это место. Нашел наставник многое о той религии и о символах, по которым нетрудно было разгадать нахождение их храма в округе. И теперь понимаю я, что как только удалось ему выяснить место храма точно, там, в глубинах его, и нашел отец Иоким нечто страшное и запретное, что привело его к смерти.

— Думаешь ты, что тайна того храма так велика, что лишь узнав, как близок к ней наставник мой, неизвестный нам ныне злой человек обрек его на смерть? — спросил Арам.

— Таковы мои выводы, — подтвердил ему Посланник и потянулся устало. — Я прочел дневник его почти до конца. И как видно мне, нет в нем той тайны губительной. Только путь, что вел отца Иокима к ней. Завтра отправимся мы в Шалем и пройдем по Храмам, чтобы знать столько же, сколько было ведомо и настоятелю. На пути обратном, по знакам, что имеем, отыщем мы и тот храм.

— Вспомни, учитель, — с испугом серьезным после некоторого молчания, сказал юноша. — Мы знаем с тобою, что не покидал по ночам отец Иоким обители. И значит это…

— О да! — в волнении согласился с ним учитель. — Тогда уже более понятно, как влияют найденные нами секреты на всю эту историю! Ведь если храм на территории общины, то это уже несет угрозу.

— И та страшная тайна, что убила наставника моего здесь! — волнение Арама было столь сильным, что, вскочив на ноги, стал метаться он по покоям.

— К сожалению моему, ты прав, — задумчиво ответил Саймей. — Вот что сейчас занимает меня, Арам. Последняя запись, что касалась дел настоятеля, приходится на пятое ава. Смерть же свою он принял в восьмой день того месяца. Неужели нет нигде того, что нашел он в том месте тайном!

— Значит тайна столь ужасна, что убоялся наставник мой предавать ее бумаге! — все в том же волнении восклицал Арам.

— Но кому-то он ее доверил, — печально напомнил Саймей. — Иначе был бы он жив.

Не выдержав, юноша разрыдался, так как понимание, что кто-то из братьев его имеет столь злые помыслы, опечалила его до крайности. Посланник тут же принялся утешать его, однако ему было трудно подобрать нужные слова. Сам не знал он утешения. И только мысль, что нынче и он сам и оба ученика его находятся в той же опасности, приводила в ужас. Однако Саймей не желал пугать юношу и промолчал о своих страхах. Он напомнил Араму, что близится время ночной службы и что обязаны они держать себя в руках во спокойствие остальной братии. Строгий тон его и разумность слов остановили рыдания Арама, и тот начал собираться к службе. Холсты Матеуса так и остались разбросаны по покоям, и решено было, что соберут они картины по возвращении. Не стали они и будить мальчика, благо, что тот, по возрасту своему был еще к службам не допускаем.

Воздух был свеж, и небо темно. Посланник ощутил благодать во время короткого пути от покоев своих до Храма. Мысли его были переполнены поисками, но душа требовала отдохновения под дланью Пастуха, Истинного бога нашего. Братья нынче уже привыкли к нему, и при входе в лоно Храма улыбались скупо и кивали, как знакомцу своему и брату по вере, как равному. Нынче служба, должна была быть посвящена, как и всегда по обычаю, мольбам к Пастуху, Истинному богу нашему, за души павших братьев, и о том, чтобы наблюдая за небом спас он солнце дня нового от сил зла, которым вечно он противостоял. Пока не появился священник некоторые из старших братьев подходили к Посланнику, чтобы говорить с ним о настоятеле. Не было вопросов о нем, лишь пожелания помочь Саймею. Один из братьев говорил, будто часто беседовал с ним отец Иоким. Посланник просил брата прийти к нему после и обещал беседу ему об отце Иокиме. Другой брат обещал прийти с теми же намерениями. Саймей благодарил их и выражал удовольствие. Его слова были искренни, так как братья произвели на него приятное впечатление.

Но вскоре служба началась, и все встали на места свои. Посланник обратил мысли к богу. И вновь благодать сошла на душу его. Молил Саймей Пастуха, Бога нашего истинного послать прощение настоятелю за то, что так был увлечен отец Иоким верой иной. Просил Саймей прощения и за себя, ибо все сильнее были его сомнения. Чем более узнавал он о маитанах, тем более казались ему обряды их и поверия близки тем, что справляли истинно верующие в храмах Пастуха.

После службы провели они еще несколько минут в общении с братьями, что приносило Посланнику радость. Не смотря на то, что по должности своей при Главе бывал он часто одинок, да и с детских лет пребывал в одиночестве, Саймей любил общаться и ценил возможность простых бесед. После же, пребывая в радостном настроении еще и от того, что многое удалось узнать ему за день, отправился Посланник с учеником своим обратно в покои, предвкушая сборы. Община была приятна Саймею, но слишком тяжко было для него долго находиться в условиях суровой дисциплины. Душа его требовала отдыха, а потому поездку в Шалем он воспринимал уже по-мальчишески радостно, как бы предвкушая развлечение. Планами своими по дороге делился он с Арамом, и тот, подхватив его настроение, воодушевленно помогал учителю в составлении программы поездки. Войдя в покои, они застали спящего по-прежнему мальчика, и опять же решили не будить его. За вечер Матеус успел многое в трудах своих. Саймей с удовольствием и восхищением взирал на холст, что расшивал ныне мальчик. Там изображен был Храм, и чашу золотую над его входом ярко освещали лучи послеполуденного солнца, а тень же, что отбрасывали растения, лишь делала свечение это особенно ярким. Каким-то чудом замыслы Матеуса наполняли работу его особой божьей благодатью, и даже незатейливый пейзаж выглядел весомо, подчеркивая значимость Храма и символа веры истинной.

Пока Посланник любовался искусством Матеуса, Арам быстро свернул холсты, которые так долго были разбросаны по покоям. Закончив уборку, юноша занялся подготовкой воды для омовения. Саймей в это время, сам, очень бережно, складывал небольшие моточки нитей и иглы в специальную шкатулку мальчика. При этом Посланником овладело какое-то странное, но очень приятное чувство сопричастности с тем чудесным даром, которым обладал Матеус, Саймею казалось, или хотелось верить, будто даже такая его маленькая помощь это его скромный, мизерный вклад в великое искусство мальчика. Это радовало и изумляло.

Арам наполнил чашу водой, оглянулся на учителя.

— О! — тут же откликнулся Саймей и виновато улыбнулся. — Прости, я немного замечтался и не сказал тебе, что пока не собираюсь ложиться.

Юноша удивился.

— Мне надо сходить к братьям Маркусу и Беньямину, — продолжил Посланник. — Нет! — видя, что Арам тут же потянулся за сумкой со свитками. — Тебе лучше оставаться здесь. Я иду говорить с ними о наказании, которое я возложил на Зосима. Тебе не надо при этом присутствовать. Лучше прими пока омовение сам и …. Наверное, надо бы разбудить Матеуса.

— Хорошо, — согласился юноша. — Я помогу ему умыться.

— И еще, немного подумав, решил Саймей. — Вы с ним займете мое ложе. Так будет лучше.

— Нет! — тут же воспротивился Арам. — Нам не пристало стеснять тебя, учитель. Я лучше уж уложу мальчика на своей лежанке. А сам лягу на полу.

— И какой будет толк в таком неудобстве, — чуть надменно возразил Посланник. — Я не так изнежен, чтобы терпеть большие неудобства на лежанке. Завтра нам предстоит пусть и не дальняя, но дорога. Хочу, чтобы все выспались. Так что не спорь.

После этого он взял сумку, забросил ее на плечо и быстро вышел, пока ученик не нашел новых доводов.

Ночь была тихой и ясной. Откуда-то дул легкий освежающий ветерок. Он качал ветви кустов, чуть шуршал травой. Ночь жила своей скрытой жизнью, такой далекой от человека. Саймей прислушивался к этой жизни, с удовольствием ловя шорохи и шепот листьев. Он чувствовал себя сейчас почти счастливым. За время своих многочисленных странствий, всегда полных тревог, Посланник научился ценить эти редкие минуты передышки, когда он резко отбрасывал в сторону все мысли и просто наслаждался ночью, легким ветерком, короткой прогулкой. Но когда впереди показалось крыло старейшин, он опять собрался, готовясь к разговору. Он немного слукавил, когда объяснял ученику цель своего визита к братьям. К блюстителю хозяйства он шел именно по поводу наказания, но вот казначей нужен ему был совершенно по иному поводу.

Но его надежды на разговор не оправдались: свет в окнах отца Беньямина не горел. Саймей постоял в раздумье. Казначею было около шестидесяти. Возраст почтенный, но сам святой брат не проявлял никаких признаков старческой слабости. Возможно, потрясения последних дней сказались на нем, и нынче он решил рано отойти ко сну. Или же брат Беньямин отправился побеседовать с кем-то из старейшин. Посланник прошелся вдоль крыла, проверяя, нет ли где света в окнах. Брат Лукас не спал. Саймей после коротких раздумий решил, что старший педагог вполне может и сам ответить на его вопросы. Он начал подниматься по ступеням.

— О! Брат Саймей! — с почти радостным удивлением встретил его брат Лукас. — Что привело тебя ко мне в этот поздний час? Может, разделишь со мной ночную трапезу, пока будешь задавать мне свои вопросы?

На низком столике между двух табуретов стояли блюда с финиками и инжиром, а так же с вычищенными только что зернами граната.

— Не откажусь, — усмехаясь собственной слабости, ответил Саймей. — Когда я вижу гранатовые зерна, мой язык не поворачивается сказать нет.

— Порадуй себя, — тоже усмехаясь, старший педагог сделал приглашающий жест.

Саймей прошел в покои, присел на один из табуретов и тут же набрал горсть зерен.

— Так о чем ты хотел говорить со мною? — спросил все так же дружелюбно брат Лукас, наливая гостю виноградовый сок.

— Если честно, то не тебя собирался я беспокоить разговорами в этот поздний час, — ответил Посланник. — Я шел к брату Беньямину, но в его покоях свет не горел.

— Он у брата Иссы, — сообщил старший педагог.

Саймей досадливо поморщился.

— Что ж. Жаль, — сказал Саймей и потянулся опять к вожделенному блюду. — Но я уверен, и ты сможешь мне помочь.

— Спрашивай, — пожал плечами брат Лукас.

— Для начала не мог бы ты сказать, как долго ты сам живешь с братьями?

— Со дня моего прихода в общину прошло уже более двух десятков лет, — стал рассказывать старший педагог. — Сначала я и не помышлял о службе Пастуху, Истинному богу нашему. Отец мой из богатого рода купцов Лехема, возлагал на меня большие надежды. Он надеялся, что я продолжу его дело. Но я по молодости был строптив. Я сбежал из дому, долго странствовал. Когда же я вернулся, то узнал, что отец умер, а два брата моих, разделив между собою дело, спустили все его состояние и бедствуют. Я впал в отчаяние и долго винил себя в содеянном. И как часто это бывает. Стал искать я утешения в свете Дома Истины. Я приехал не бедным человеком, а потому мог ступить на службу божию. Так и поступил. Сначала я был в Доме Истины в Лехеме, но душа моя не находила покоя. И только тут нашел я его и свое предназначение.

— Спасибо тебе за столь полный рассказ, — почтительно сказал Посланник. — Я лишь хотел узнать, как давно ты здесь, чтобы понять, можешь ли ты располагать той информацией, что меня интересует. Но я вижу, что ты, как и многие другие твои братья, считаешь дать мне больше знаний, чтобы помочь в моем деле.

— Как ты и сказал, многие из моих братьев понимают важность твоего дела, потому и стремятся помочь, — ответил брат Лукас. — Но что же все-таки тебя интересует, Саймей-Тень?

— Хочу узнать историю одного из ваших братьев, — пояснил Посланник.

— И о ком же? — тут в голосе старшего педагога зазвучала некая настороженность.

— О брате Эммануиле, — пояснил, как ни в чем не бывало, Саймей.

— Если тебя интересует та давняя история об этом затворнике и брате Дарии… — начал брат Лукас.

— О нет! — перебил его Посланник. — Расскажи мне о его роде, о нем самом.

Какое-то время брат Лукас смотрел на него в легком замешательстве, он даже хотел спросить о чем-то у Посланника, скорее всего, почему его так интересует этот молодой затворник, но все же он не спросил.

— Что ж, — все же начал он рассказ спокойным и ровным тоном. — Он принадлежит к богатому и знатному роду Шалема. И род этот достаточно многочисленен. Как это часто бывает у фарсов. Они жили здесь еще во времена земной жизни Пастуха, Истинного бога нашего. Предки интересующего тебя молодого мужа даже входили в чреду первосвященников бога Единого. Но после род раскололся. Одна его ветвь приняла веру истинную, другая осталась верна традициям фарсов. Брат Закари из того колена этого рода, что пришли в Дом Истины совсем недавно. И ты видишь, как ревностно он блюдет традиции и каноны. Отец брата Эммануила человек светский, он был не очень рад, когда сын выбрал стезю служения. Что до родных брата Дария, который из того же рода …. Они примерно посещают службы. … Скажу тебе, что они близки и к Дому Истины и к делам светским.

— В общем, — подумав, решил Саймей. — Никто из них не стремился посвятить себя служению искренне и всей душою.

Брат Лукас несколько мгновений пристально смотрел на Посланника, будто опять хотел его спросить о чем-то, но вновь вопроса не задал.

— В общем-то, — чуть улыбнувшись, сказал он, наконец. — Лишь брат Закари увлечен своим предназначением. За братом Эммануилом ничего заметить я не мог. Он пробыл здесь всего год, прежде чем решил принять обет затворничества. О брате Дарии ты и сам уже наверняка сложил мнение.

Посланник кивнул. Он прекрасно понимал ситуацию. Когда брат Эммануил встретил свою тайную жену, а отец, видимо, не одобривший эту женщину для сына, запер его в монастыре, то дал хороший откуп за это. А после смерти любимой Эммануил сам настоял на обете, и отцу его пришлось платить и за это.

— Спасибо, — благосклонно улыбнулся Посланник брату Лукасу. — Больше я не буду отвлекать тебя. Спокойных тебе снов.

— И тебе Саймей — Тень, — ответил старший педагог.

Это прозвучало немного чопорно. У самого брата Лукаса было вопросов к Саймею намного больше. Но почему-то тот не стал их задавать.

Посланник сбежал по ступеням, чувствуя спиной взгляд старшего педагога, и поспешил свернуть за угол. Он помнил, что вход в покои брата Маркуса с другой стороны здания. Но и тут его постигла неудача. Блюститель хозяйства еще не вернулся.

Саймей решил ждать его здесь же на ступенях. У него появилось время побыть одному и обдумать все то, что стало ему известно за два дня. Итак, теперь ему было известно, что не так давно настоятель этой общины отец Иоким начал поиски информации о первых днях существования монастыря, о которых почему-то молчали летописи. Он узнал, что община поставлена здесь не случайно, но фарсы дважды разоряли ее, считая это место проклятым. Отец Иоким предполагал, что где-то рядом общиной ранее располагался храм маитан, которых фарсы так ненавидели. Хотя нигде в его дневнике нет четких указаний, что это так. Только намеки, которые и навели настоятеля на этот вывод. Но и Посланник думал так же.

Далее, увлекшись поиском этого храма древней религии, отец Иоким увлекся и изучением самим культом Маитана. И продолжая поиск, настоятель, видимо, наткнулся на упоминание о некоем тайнике, который был в храме. Когда он открыл его, то получил смертельную рану. Саймей предполагал, что ядом был смазан некий штырь, который вылетал из стены тайника. Кто-то привел ловушку в действие, а настоятель попал в нее. Но, как показывают данные, отец Иоким все же успел узнать нечто, что хранил тайник, что привело его в замешательство и сильно испугало. Отсюда и странные слова в предсмертной записке. Саймею не трудно было понять, что тайна эта связана все с тем же культом Маитана.

Что же касалось смерти брата Дария, тут все намного легче. Когда затворник начал паниковать из-за необдуманных, но верных, слов настоятеля, что некий свиток, которого Дарий не имел, но обещал отцу Иокиму, таит в себе угрозу, некто, скорее всего убийца, пришел к нему и нанес удар по голове. Неизвестный устроил обыск покоев затворника, а уходя, спрятал тело, закутанное ковер в камин. Но! Тут Посланнику представлялись интересными некие детали. Для начала он понимал. что брат Дарий был убит раньше, чем настоятель. И тело прятали именно для того, чтобы это убийство не было обнаружено раньше времени. Отец Иоким не должен был знать о смерти затворника. И еще. Тот факт, что убийца запер дверь изнутри, а сам вылез через тайный лаз в окне, который оставлял для себя брат Дарий, говорит о том, что злоумышленника надо искать среди братьев общины. Причем, скорее всего, среди старших послушников и старейшин. На это указывали и многие другие детали. Все же у настоятеля был довольно ограниченный круг общения. И только те, кто в него входил, могли быть причастными к убийству.

Но вот кто из старейшин способен на это? По мнению Саймея, в список подозреваемых попадали все. Например, брат Веспас. Прежде всего, он единственный из высших чиновников был парсом. А, как известно, вера в бога Маитана пришла в страну фарсов именно от парисов. И именно брату Веспасу было легче всего достать яд, от которого умер настоятель. Да и прошлый военный опыт лекаря давал ему возможность четко нанести удар брату Дарию. Но Саймею эта версия казалась наиболее спорной. Слишком многое указывало на брата Веспаса. И это при том, что лекарь отличался быстрым умом и вряд ли оставил столько улик, указывающих на него. Все слишком явно указывает на брата Веспаса.

Версию о брате Иссе Посланник уже рассматривал. Но при этом, он понимал, что этот брат слишком труслив. Он способен на мелкие интриги и даже на насилие, грубое и открытое, но совершаемое чужими руками. Потому его участие в столь хитроумном убийстве рассматривать не приходилось. Брат Маркус тоже вызывал сильные подозрения, не смотря на то, что своему ученику Посланник сказал совсем иное. Блюститель хозяйства скинул перед ним свою маску. Но сколько их у него еще? И почему человек, который так долго скрывал свое истинное лицо. Вдруг сразу раскрылся перед незнакомцем. Его прошлое тоже вызывало у Посланника множество вопросов. Да и тот факт, что они ездили по делам настоятеля вместе с отцом Иокимом, тревожил. Похоже, он знал слишком многое. И брат Дарий ему доверял и просил у блюстителя защиты. Кто мешал брату Маркусу вернуться чуть позже и…Но опять же, именно брат Маркус видел настоятеля в ночь его смерти. Он же был последним, кто посещал затворника. Посланнику казалось и это слишком очевидным указанием, как в случае с братом Веспасом.

Брат Закари, благодаря своему возрасту мог бы остаться и вне подозрений. Но даже старик мог ударить камнем затворника по голове. А уж намазать ядом оружие, убившее настоятеля, ему точно не составило бы особого труда. При фанатичной вере брата Закари весть, что где-то рядом с общиной есть храм маитан, а то и на ее территории, могла быть воспринята как нечто настолько ужасное, что отец Иоким — принесший весть, мог и заслуживать смерти. Как погрязший в грехах брат Дарий.

Что касается брата Лукаса и брата Беньямина, то они как раз вызывали у Посланника больше всего подозрений. Однако он не мог найти мотива для них, не мог и придумать четкую версию об их возможных действиях.

И как раз, будто отвечая его размышлениям, где-то рядом послышались торопливые шаги, и скоро из-за кустов показался брат Исса. Один. Посланник даже хотел спросить у него, где же брат Беньямин, с которым вроде бы они должны были сейчас беседовать. Но он промолчал, решив не раздувать лишнего любопытства у старейшины, который и так слишком много мешал Саймею. Хотя был у Посланника к брату Иссе и еще один вопрос: откуда он возвращается в этот поздний час? Видимо, брат Исса. Теперь уже немного побаивающийся Посланника, подумал о том же, а отвечать на вопросы он явно не желал, а потому заторопился мимо Саймея. Делая вид, что даже его не видел.

Посланник опять вернулся к своим размышлениям. Если в деле о смерти настоятеля он понимал, что расследование закончится, как только он выяснит, где храм Маитан и что в нем скрыто, то тайное задание Феликса исполнить будет не так просто. Конечно, если Саймей найдет храм, то Феликс будет им доволен. Но кузен еще ничего не знает о свитках, что написаны рукой их предка Айры. Один из них уже попал в руки Саймея. О том, где искать еще один он знал. Но сколько их всего? И какую историю рассказывает Айра? Посланник слишком близко подошел к тайне своего рода. И теперь он не уедет отсюда, пока не узнает все. Даже если в результате его постигнет участь настоятеля. Ведь очень даже возможно, что этот неизвестный пока храм Непобежденного и хранит в себе ту самую тайну, разгадка которой Посланнику нужнее, чем убийца настоятеля. Не зря же в последних своих словах отец Иоким упоминал Саймея. Ни того, который сидит сейчас в темноте на ступенях, а того самого Саймея-Мага, кто служил верховным жрецом в том самом храме, который настоятель и искал. Саймей опять задумался над свитком Айры, который уже успел прочесть, но вскоре его размышления опять прервали шаги. Наконец-то брат Маркус закончил хозяйственные дела обители и спешил в свои покои.

— Брат! — увидев Саймея, тут же встревожился блюститель. — Что?

— О! Не стоит так волноваться, — немного холодновато заметил Посланник, поднимаясь на ноги. — Я к тебе с простым вопросом.

— Ты меня испугал, — сказал ровным голосом брат Маркус, проходя вперед по ступеням.

Наверху он остановился и открыл перед Посланником дверь.

— Что ты хочешь узнать? — спросил он, впустив гостя и зажигая теперь свечи.

— Ничего, — чуть усмехнувшись, ответил Саймей, стоя посреди спартанских покоев брата Маркуса. — Я наоборот, хотел тебе кое-что сообщить.

— Я слушаю тебя, — уже более миролюбиво сказал блюститель.

Посланник заметил, что он выглядит усталым.

— Прости меня за беспокойство, — улыбаясь уже совсем дружелюбно, извинился Саймей. — Просто ты обещал помочь мне с делом о моем ученике. А наложил наказание на Зосима…

И он рассказал брату Маркусу обо всем.

— Брат Исса будет в ярости, — весело сказал блюститель. — Но я прослежу, чтобы они понесли наказание. И Зосим и его учитель. Если же после брат Исса откажется от послушника, я возьму его себе в ученики.

— Спасибо, — Посланник кивнул. — На это я и надеялся.

— Ты правильно сделал, что пришел ко мне, — любезно отозвался блюститель.

— И еще один у меня к тебе вопрос… — как бы размышляя, стоит ли его задавать, начал Посланник. — Когда ты шел сейчас сюда, не видел ли ты брата Беньямина?

— Нет, конечно, — пожал плечами брат Маркус. — Сразу после службы он направился к себе. Брат Исса желал с ним говорить, но казначей наш решил отдохнуть от него. Когда я проходил здесь от крыльев послушников, то видел, как брат Беньямин гасит свечи.

— Вот как! — холодновато удивился Посланник.

Брат Маркус нахмурился.

— Прости, — тут же спохватился Саймей. — Я просто задумался. Видишь ли, мне сказали, будто брат Беньямин беседует с братом Иссой, когда я его искал. И теперь я начинаю сомневаться во всем остальном, что сегодня вечером услышал.

— И что же ты услышал? — полюбопытствовал довольно веселым тоном брат Маркус.

— Да вот, — чуть пожал плечами Посланник. — Мне был интересен брат Эммануил.

— Ты все еще считаешь, что та давняя история имеет какое-то отношение к нынешним смертям? — чуть удивился блюститель.

— Я не знаю, — спокойно отозвался Саймей. — Но если так. И если та странная рукопись все же существует. То и брат Эммануил в опасности.

Теперь уже пожимал плечами брат Маркус.

— У меня к этому человеку двойственные чувства, — серьезно объяснил он. — Он пришел в нашу обитель не за словом божьим. Ему не хватало святости и тяги к ней. Но в тоже время….Знаешь, брат, он всегда был удивительно дружелюбен. С ним было интересно, так как брат Эммануил получил прекрасное образование. Мне нравилось его слушать, но не нравился он сам.

— Говоришь, он хорошо образован? — Посланник чуть призадумался. — Видимо, его отец ожидал от него другого выбора. Он готовил ему карьеру в светских кругах?

— В их роду, — чуть усмехнувшись, заметил брат Маркус. — Только брат Закари расположен к служению, зато так рьяно, что мог бы отслужить за всех своих родичей. …Конечно, брат Эммануил, сын высокого чиновника, должен был пойти по его стопам. Но как я понял, у них с отцом отношения складывались неровно. И в результате… Мне иногда кажется, что Эммануил оказался здесь только на зло отцу.

Посланник кивнул. Конечно, во многом, в течение этого разговора он не был искренен. Он просто ждал, как подтвердитблюститель слова брата Лукаса. И подтвердит ли вообще.

— Кстати, — чуть оживился Саймей. — Мог бы ты мне еще немного помочь? Сегодня я услышал и историю брата Лукаса. А что ты знаешь о нем?

— Брат Лукас… — блюститель чуть поморщился. — Не думал я, что когда-нибудь мне придется говорить о моих братьях за глаза. Хорошо хоть о брате Лукасе я не могу сказать ничего плохого. Он пришел к нам. Когда я был еще младшим послушником. Когда мы смотрели на него, то казалось, что он пережил какое-то горе, да и жизнь его, похоже, была нелегка. Его взяли старшим послушником к бывшему главному педагогу, что давно уже мертв. Я помню, как часто он молчаливо сидел в конце учебной залы и слушал рассказы отца Аврелия. Тот любил своего ученика и позволял ему иногда, после своего рассказа сказать несколько слов, если тот хотел. И брат Лукас рассказывал с охотой. Я думаю, он много путешествовал прежде. И его рассказы были интересны.

— Хм… — Посланник помолчал. — Брат, ты говоришь, что был еще мальчишкой, когда брат Лукас уже стал старшим послушником. Но на вид он твой ровесник.

— О нет! — возразил брат Маркус. — Он лет на десять старше меня. Но всегда выглядел моложе своего возраста. Да и физический труд, к которому он склонен, поддерживает его молодость.

— Физический труд? — удивился Посланник.

— Брат часто трудится в моих мастерских, — объяснил блюститель. — И кстати, построены они и с его помощью. Когда-то мы возводили их вместе с ним. Брат Маркус далеко не сразу стал старшим педагогом. Пока был жив отец Аврелий, брат Маркус, не желая лишать своего учителя кресла, помогал мне по хозяйству. Благо что он был одним из немногих, кто оставался безразличен к мерзкому характеру брата Дария и его пристрастиям. Лукас просто не замечал его или давал тому такую отповедь, что брат Дарий придерживал и язык и руки.

— Правильный подход, — усмехнулся Посланник. — Спасибо тебе, брат Маркус. Ты меня успокоил. Видимо, в том, что касается брата Беньямина и его отсутствия, возникла ошибка. Прости, что так поздно явился к тебе. Ведь твой день начинается намного раньше моего.

— Ладно, — брат Маркус махнул рукой. — Но теперь прошу тебя уйти, а то, если честно, у меня слипаются глаза.

— Спокойных снов, брат, — улыбнувшись, пожелал Посланник и вышел.

Он вернулся неторопливо в свои покои. Мальчики спали. Саймей принял омовение, стараясь не шуметь, и лег. Сон пришел к нему быстро. Сегодня он был доволен своими успехами.

Не смотря на свое позднее возвращение минувшим вечером, Саймей выспался и чувствовал себя на удивление бодрым и веселым. Им предстояло сегодня отправиться в Шалем. Сразу после утренней службы и завтрака они собрали свои скромные пожитки и отправились к воротам.

Пока Арам выводил осла, приторачивал к его бокам тюки и проверял хорошо ли сидит седло, на котором решено было везти Мартеуса, Саймей прощался с братом Маркусом, который пришел их проводить. И когда они уже подошли к открывающимся вратам, Посланника окликнул брат Беньямин, спешащий к ним из-за учебного крыла.

— Брат, — чуть удивленно обратился к нему Саймей. — Ты тоже решил благословить нас в это недальнее путешествие?

— Я, естественно, желаю тебе счастливого пути, Саймей-Тень, — усмехнулся брат Беньямин. — Но я спешил к вам потому, что услышал сегодня после утренней трапезы, что ты искал вчера встречи со мной.

— Искал, — подтвердил Посланник. — Но я пришел слишком поздно и у тебя уже не горел свет.

— Я не спал, — возразил живо старейшина. — Мы коротали вечер с братом Анатолием. У него я …

Тут казначей чуть замялся.

— Прятался от брата Иссы? — лукаво предположил Саймей, по-мальчишески улыбаясь.

— Да, — покаянно сказал тот. — Я провел с ним большую часть ночи.

— Но как же так? — наивно удивился брат Маркус. Саймей с трудом удержал усмешку, видя, что обычная маска блюстителя вновь приросла к нему. — Я намеревался давеча посетить брата Анатолия, но не увидел света в его окнах. А чуть позже видел, как ты гасил у себя свечи!

— Я тоже заметил тебя, когда ты шел мимо, — улыбаясь блюстителю, согласился мягко казначей. — А после я ушел. И мы не были в покоях брата Анатолия. Я пошел за ним в кабинет отца Иокима.

— Зачем? — нахмурился тут же Саймей.

— У брата Анатолия появилась скорбная привычка коротать там вечера, — немного поморщившись, как от досады, пояснил брат Беньямин. — Он с каким-то диким упорством каждый вечер наводит там порядок, а после усердно записывает дела общины, сидя в кресле настоятеля. Меня это пугает.

— Подожди, — попросил его Посланник. — Скажи мне, брат, неужели в кабинете настоятеля скапливается за день так много пыли, что он требует столь важной каждодневной уборки?

— Не знаю, — растерянно сознался брат Беньямин. — Я сам удивлен, что брат Анатолий делает эту работу. И теряюсь в догадках, зачем.

Саймей увидел, как на лице Арама мелькнул испуг. И он тут же понял его причину. Кабинет отца Иокима мог так же подвергаться обыску, как и его личные покои.

— Ладно, — примирительно сказал он брату Беньямину. — Оставим это.

— Так зачем ты искал меня вчера? — спросил казначей.

— Просто ты один из братьев общины, кто живет здесь очень давно, да и кресло старейшины ты занимаешь уже много лет, — вежливо объяснил Посланник. — Потому я рассудил, что ты много что можешь знать о других наших братьях по вере.

— И кто же тебя интересует? — поинтересовался брат Беньямин.

Брат Маркус, все это время прислушивающийся к их беседе, посмотрел на Посланник немного недовольно и отошел, собираясь помочь Араму усадить мальчика на осла.

— Меня интересует еще один затворник вашей общины, — начал Саймей.

— Брат Эммануил, как я понимаю, — тут же догадался казначей. — Наверняка ты уже понял, что с ним и с братом Дарием в прошлом была связана одна неприятная история.

— Именно он меня и интересует, — подтвердил Посланник. — Вернее, его семья. Не знаком ли ты с его отцом?

— Знаком и давно, — охотливо начал рассказывать брат Беньямин. — Это удивительный человек. Он прекрасно образован, любит искусства. И я понимаю, почему ты так желаешь о нем знать, брат. Тебе уже видимо кто-то сказал, что у него отличная библиотека, и он с усердием ее пополняет.

— Но в отношениях с сыном ему не очень-то везет, — полувопросительно сказал Саймей.

— Эммануил во многом похож на своего отца, — снисходительно сообщил казначей. — Даже больше, чем они оба это понимают. Мальчик так же упрям, как и его родитель. Вся эта история с появлением Эммануила здесь… Надеюсь, — он бросил на Саймея просительный взгляд. — Он никогда не узнает, что я тебе сейчас говорил. Я знаю от его отца эту историю. Он прочил сыну дочь одного из вельмож, но Эммануил сделал выбор сам и не собрался отказываться от той женщины. Когда же отец поставил ему условие, по которому юноша должен или подчиниться воле отца, или понести наказание, Эммануил изъявил вдруг желание удалиться от мира. Так я и просил за него перед настоятелем. Это, конечно, грех с моей стороны, — покаялся брат Беньямин. — Я же прекрасно видел, что юноша не имеет никакого расположения к службе Слову божию. Здесь он вел странный образ жизни. Он посещал службы, выполнял все положенные ему работы беспрекословно, он ни в чем не нарушил традиций и канонов, но… Он обаятелен и располагает к себе. И в свободные часы многие послушники приходили к нему для праздных бесед. Он рассказывал им о мире за стенами общины, и сам не понимая того, вводил их в искушение.

— Я понимаю, — сказал Посланник. — Но почему же тогда при своем характере, при возможностях покинуть монастырь и явной тоске по миру Эммануил выбрал затворничество.

— Это печально, — грустно улыбнулся казначей. — Отец в этом случае был не прав насчет него. Юноша искренне любил свою женщину. И тосковал по ней и их не рожденном ребенке. Отец же выразил по поводу их смерти жестокую радость. Тогда юноша и обещал ему не возвращаться в родной дом и дать строгий обет уединения.

— Но откуда это тебе известно? — удивился Саймей.

— Этот разговор происходил здесь, в моих же покоях, — объяснил брат Беньямин. — Как присутствовал я при многих других. Отец Эммануила не оставляет своих попыток вернуть сына и повиноваться его воле. Он приезжал и после той печальной истории, стучался в покои сына. Как-то они поругались очень сильно. Я слышал, как они кричали друг на друга, а позже, распахнув дверь, отец Эммануила в сильнейшем раздражении сказал юноше: «Теперь, когда ее нет, зачем тебе все это? Мне же ты отказываешь в том, что является для меня делом всей жизни!». Эммануил тоже пребывая в сильнейшем расстройстве ответил ему: «Тогда ты никогда этого не получишь». Он закрыл перед отцом дверь и больше не желал слушать его, когда отец стучал к нему.

— А кто еще слышал это кроме тебя? — спросил Посланник.

— Только отец Иоким.

Саймей улыбнулся. У него появилась одна очень странная мысль. Если ранее он использовал имя брата Эммануила только с тем, чтобы его расспросы старейшин друг о друге не вызывали подозрений и не склоняли их ко лжи, то теперь получалось, что сам того не желая, Посланник получил еще одну интересную нить в своем расследовании. Но это еще предстояло проверить.

— Спасибо тебе за рассказ, — поблагодарил он казначея. — Ты прости, но нам пора. Мои ученики уже давно поджидают меня, готовые к дороге.

— А как надолго ты нас покидаешь? — спросил брат Маркус, вновь направляясь к Посланнику. Вид у него был не очень довольный.

— Я не знаю, — пожал Саймей плечами. — На несколько дней. А почему это тебя так беспокоит?

— Потому что я не понимаю тебя, — тихо ответил блюститель. — Смерти случились здесь, а ты едешь по городским храмам.

— Я хочу повторить весь путь отца Иокима, который он проделал, ведя свои поиски, — объяснил чуть холодно Посланник.

— Так ты, возможно, и найдешь то, из-за чего он погиб, — возразил брат Маркус. — Но убийцы ты не отыщешь. Неужели он тебе важен меньше, чем тайна настоятеля?

— Ты не прав, — сказал, помолчав, Посланник. — Я знаю, что мне делать. И убийца в результате будет пойман.

— Тогда скажи, с какой же тогда целью ты еще и расспрашиваешь нас друг о друге? — все более распаляясь, задал блюститель новый вопрос.

— С той, что знаю, убийца и есть один из вас, — холодно и чуть раздраженно ответил Саймей. — Когда же я объединю тайну настоятеля с вашими историями, кто-то покинет свое кресло старейшины ради позорного столба!

Брат Маркус потрясенно смотрел на него некоторое время, потом взгляд его стал печальным и каким-то будто пустым.

— Прости, — тихо сказал он Посланнику. — Мне не следовало так говорить с тобой. Ты лучше знаешь, что тебе делать. Счастливого пути тебе, брат. И…Пусть нам всем повезет.

Повернувшись, он пошел к учебному крылу.

Саймей грустно улыбнулся ему вслед. Он прекрасно понял, на какое везение надеется блюститель. Но вряд ли все сложится так благополучно и никто из старейшин не окажется виновным. Кстати, тут же вспомнилось Посланнику, что он не раздумывал о том, что брат Анатолий тоже может быть крайне подозрителен.

— Едем, — сказал он Араму, подходя к мальчикам.

Ученик чуть натянул поводья осла, и они прошли в ворота.

Глава шестая. Дева из Храма

Как только врата закрылись за ними, Саймей моментально выбросил из головы все мысли о преступлениях и своем расследовании. Перед ними лежала пыльная дорога в Шалем. В город Истины. В город, полный соблазнов и приключений. И подумав об этом, Посланник улыбнулся по-мальчишески радостно и свободно.

Ему нравилось в стенах общины. Степенный покой, молитва, праведные дела братьев. Все это наполняло его душу радостью и волшебством близости к Слову Пастуха, Истинного бога нашего. Но древние стены из белого камня давили на него. Слишком суровы правила и каноны, а Саймей все же привык обходить их или же получать от них хотя бы маленькие передышки. Ветер, пусть теплый, не несущий прохлады, но все же вольный, обдувал ему лицо, будто приглашая разделить с ним свободу. И Саймей с удовольствием принял это приглашение. Он быстро шагал по дороге, стремясь в цветной и шумный мир улиц Шалема.

Арам, едва поспевавший за ним, ведя на поводу осла, тоже улыбался, хотя сдержанно и смущенно. Юноша тоже чувствовал это настроение свободы и грядущих приключений. Пусть его душа больше была обращена к строгости служения, чем душа его наставника, но и он не мог устоять перед природой юности. Он все же был еще слишком юн годами, и он пусть и в тайне, но тоже хотел хоть ненадолго покинуть обитель.

Матеус радовался в открытую. Мальчик редко бывал за стенами монастыря. Теперь он ехал на осле, осматриваясь кругом, ловил новые оттенки света, насыщенные краски природы. Он то и дело обращал внимание своих попутчиков на что-либо, что казалось ему диковинным или забавляло его. Мальчик так и сыпал вопросами. Посланник послушно отвечал на них, стараясь подробно рассказать Матеусу обо всем, что его интересовало. И от этих простых разговоров в дороге их общее предвкушение росло.

Но вот уже впереди показались южные врата Шалема. Вместе с толпой путников, кто стремился, как и они, в город Истины, Посланник со своими учениками вошли в пределы Третьей стены. Они тут же окунулись в лабиринт небольших кривых улочек, образованный небольшими домиками из белой глины и камня, что плотно примыкали друг к другу. Это был бедный квартал. Здесь было грязно и пыльно. Палящее солнце просто обжигало, лишь иногда дышать становилось легче, когда они проходили мимо небольших деревьев или чувствовалось дыхание незримого озера, что плескало у самого края Стены. Они спешили, но Матеус все же просил воды. У одного из уличных торговцев Посланник купил глиняный грубый кувшин с соком винограда.

Вскоре они достигли Второй Стены, за которой из встречал Нижний Город. Дорога сразу привела их в квартал, где жили приверженцы истинной Веры, на запад стояли дома фарсов, а на восток — кварталы иноземцев: парисов и арибов. В Нижнем Городе было полно рынков и караван-сараев. Здесь же на каждой площади пестрели лавки купцов, кто желал торговать у собственных домов. Дома в Нижнем городе были выше и красивее. Здесь можно было отдохнуть в тени. Да и деревьев стало больше, то тут, то там блестели теплой водой искусственные водоемы. На одной из площадей они увидели фонтан. Небольшой и не такой роскошный, какие были в Верхнем Городе, но он радостно плескался струями и приглашал отдохнуть. Посланник окликнул продавца сластей и тут же получил от него большие порции кодафы. Они праздно болтали, поедая это лакомство и запивая его соком. Арам и Матеус вытягивали иногда головы, чтобы рассмотреть товар в соседних лавках и лотки проходящих мимо торговцев. Саймей был счастлив. Их поездка быстро превратилась в праздник, которого они все заслуживали. Но все же их ждали дела.

— Пока мы в Нижнем городе, — сказал Саймей, щурясь на солнце. — Нам можно было бы посетить тот Храм Девы, о котором так часто упоминал отец Иоким.

— Это здесь, неподалеку, — тут же откликнулся Арам.

— А что еще нам надо? — немного недовольно спросил Матеус. Мальчику не хотелось никуда идти, тем более по делам взрослых.

— Потом я думаю, мы найдем себе ночлег, — рассудил лениво Посланник. — И купим много новых вещей.

— Какие вещи? — тут же заинтересовался Матеус.

— Тебе нужны холсты и нити, — начал перечислять Саймей. — Нам с Арамом было бы кстати купить новые талифы. Может, мы увидим и еще что-то, что захотим иметь.

— А где ты хотел бы остановиться, учитель? — поинтересовался Арам.

— Мы могли бы провести несколько дней в гостях у моих друзей в Верхнем городе, — рассуждал он. — Но наше дело слишком тайное, чтобы посвящать в него кого-то еще. Так что будем искать приличный гостевой дом здесь. Хотя… прежде я все же хотел бы выполнить обещание, данное брату Эммануилу и навестить дом его жены.

— Может отец этой женщины сможет подсказать нам, где провести ночь? — подсказал ученик.

— Посмотрим, — Саймей чуть нахмурился. Ему совершенно не хотелось возвращаться к делам. Солнце разморило его, как и сласти. Но надо было двигаться.

Арам послушно встал вслед за учителем, тихо уговаривая младшего мальчика, что как только они закончат дела, тот получит все желаемое. Посадив опять Матеуса на осла, они отправились в путь. Храм Девы был всего в нескольких минутах ходьбы. Неброское строение с одним скромным куполом, над входом горел в лучах солнца небольшой знак веры. Посланнику такое скромное убранство пришлось по вкусу. Дом был довольно эклектичной архитектуры и в другом месте мог бы выглядеть уродливо. Каменная коробка бело-серого камня, портик, опирающийся на две массивных колонны без росписей, арочный вход, в алькове которого виднелась простая, но крепкая дверь.

— Смотри, учитель! — шепотом позвал его Арам.

Саймей опустил взгляд на фундамент, куда и указывал юноша. Основа Храма была значительно старше всего строения. Похоже, здесь раньше здесь тоже было строение, но иное. Камень был темнее, его грубая шероховатость контрастировала с ровной гладью обтесанного камня стен.

— Интересно, — согласился Посланник. — Как ты думаешь, что здесь было?

На самом деле это его интересовало мало, он просто решил дать ученику небольшой урок.

— Здесь мог стоять и обычный жилой дом, — пожал плечами юноша и заслужил улыбку наставника. — Или же… Иной храм.

— Более древний? — уточнил Саймей.

— Иной веры, — ответил Арам.

— Скорее всего, это была не рэмская постройка, — высказал предположение Посланник. — Рэмы в своих архитектурных вкусах близки фарсам. Их строения гладкие, как само это здание.

— Значит, то могли строить парисы, — рассудил юноша.

— Когда-то это был их квартал, — подтвердил его догадку Саймей. — Но, пока оставим это, идем внутрь.

Храм дарил желанную прохладу и полумрак. В первом пределе большие арочные окна впускали солнечные лучи внутрь, и под каждым окном теперь красовалась неровная желтоватая лужица света. Предел был невелик, как и в Храме общины. Но тут стояли скамьи, узкие и не длинные, деревянные посреди зала и каменные у самых стен. Тонкая лепка вокруг каждого сидения походила на затейливые украшения спинок кресел.

— Это для детей, — догадался Саймей. и без того хорошее настроение его еще больше улучшилось. В Визасе тоже были Храмы Девы. Еще его дед император Конст, на том же, первом всемирном соборе дал разрешение женам на молитвы. И Саймей видел такие дома Истины в родном городе, но только издали. Еще никогда ему не приходилось переступать их порог. Теперь же, здесь, его ждало маленькое, но приятное открытие.

— Наверное, нам следует ждать тебя здесь, — сказал юноша.

— Ты прав, — кивнул ему Посланник. — Я найду кого-нибудь из служительниц и пришлю к вам.

Он посмотрел, как Матеус, положив свой узел на скамью, начал ходить от одного окна к другому, всматриваясь с интересом в игру света и тени на мозаичном полу. Арам сел и тоже принялся наблюдать за мальчиком. Посланник оставил их и шагнул во второй предел. Простор и простота Храма, как и всегда, покорили его. Здесь чувствовалась особая благодать, к которой он всегда так стремился. Храм звал к молитве, Храм нес Истину и Слово. Посланник неспешно двинулся к алтарю, осматриваясь. В зале горели свечи, по краям, награницах альковов. Потому в помещении царил таинственный полумрак, успокаивающий и немного убаюкивающий, но таинственный, он будто усиливал ощущение присутствия святого духа Пастуха, Истинного бога нашего.

Здесь, в отличие от сурового Храма общины, было уютно, по-женски красиво. Арочная галерея, тянущаяся по всему периметру, украшена росписью и лепкой. Колонны, поддерживающие ее своды, тонки и элегантны. В круглом оконце, что под самым потолком над алтарем блестел и переливался в лучах солнца витраж. А в зале, в отпечатках разноцветного света стола женщина. Она молилась так искренне, что за своей беседой с Пастухом даже не слышала, как вошел Саймей. Было что-то удивительное в этой фигуре. Она была тонкой и хрупкой. Неяркий талиф, какого-то удивительного жемчужно-серого цвета, делал фигуру похожей на призрак. Или на дух святой, охраняющей это место. Женщина сложила руки на груди, трогательным и необычайно искренним жестом. Она молилась мелодичным тихим голосом, который напоминал Саймею голос матери, когда она изредка пела ему в детстве перед сном. Посланник был очарован этим видением. Ему захотелось увидеть лицо этой женщины, ее глаза, ее улыбку, обращенную только к нему. Саймей вообще легко очаровывался женщинами. Его привлекала их мягкость, податливость, их лукавство. В каждой из них он видел нечто особенное, маленькие черточки, какие-то изюминки, что-то в лице или в фигуре. Он относился к женщинам, как к предметам искусства, к дорогим украшениям тонкой ювелирной работы. Он любил их и ценил ответную любовь. И сейчас ему была нужна эта женщина. Он рассматривал встречу с ней в Храме, как дар божий. Он желал ее.

Наконец почувствовав его присутствие, а может, просто закончив молитву, она обернулась, плавно, текуче, как в танце. Взгляд Посланник пробежал по ее лицу, остановился на больших, удивительно зеленых глазах. Они замерли, глядя друг на друга. Каждый боялся прервать это волшебство. Наконец, она засмущавшись, опустила голову, прикрыла лицо какой-то воздушной тканью, что была накинута на ее волосы, и быстро пошла к выходу, будто сбегая от Посланника. Он застыл, глядя ей в след. Он желал сейчас только одного, догнать ее, остановить и долго-долго смотреть в ее удивительные глаза. А она уже скрылась за дверью.

— Какие чудесные встречи дарует нам Пастух, Истинный бог наш, — прозвучал из-за спины Саймея другой мелодичный женский голос. Посланник резко обернулся. Он ожидал увидеть другую молодую прихожанку, заинтригованную увиденным. Но перед ним стояла пожилая служительница в коричневом широком талифе. И ничто в ее лице не указывало на то, что она пытается издеваться над ним.

— О чем ты? — все же довольно неприятным тоном спросил Посланник.

— О том, что редко в нашем Доме видим мы мужчин, — спокойно ответила настоятельница. — Какое же чудо привело тебя для молитвы в этот Храм?

— Прости, мать Евдокия, — чуть улыбнулся Саймей, очнувшись от своих переживаний. — Но нынче я здесь не для молитвы, к сожалению, а по делам, что доверил мне Глава Земного мира Пастуха, Истинного бога нашего.

Ничто в доброжелательном лице настоятельницы не изменилось, она по-прежнему чуть улыбалась краешками губ Посланнику. Но глаза ее, прежде светлые и ясные, наполнились печалью и пониманием.

— Кто вы? — после некоторой паузы спросила она.

— Я явился в Шалем Посланником Главы Феликса Второго, — представился Саймей, чуть вытянув вперед правую руку, чтобы был виден перстень.

— И вы не одобряете мою дружбу с отцом Иокимом? — осторожно задала она следующий вопрос. Причем посланник отметил, что она не выказала никаких чувств, узнав, что перед ней высокий сановник.

— Прости меня, — Саймей чувствовал себя мальчишкой перед настоятельницей, такой спокойной, смиренной, но в тоже время величественной. — Известно ли тебе, матушка, что отец Иоким погиб?

— Погиб? — глаза ее расширились от удивления, казалось, она задохнулась от такой вести, как от удара. — Я слышала о его смерти… Но почему ты говоришь так, как будто его…

Она так и не смогла высказать свою страшную догадку.

— Потому что он, и правда, был убит, — подтвердил тихо Посланник, стараясь не смотреть на настоятельницу, чтобы не видеть ее ужаса. — Погиб и еще один брат общины. Потому я и был направлен сюда из Визаса.

Она молчала, стараясь справиться со своими чувствами. Посланник ждал.

— Пойдем со мной, — сказала она, наконец, ровным безэмоциональным тоном. — Пройдем в мои покои, где нас не станут беспокоить.

— Хорошо, — согласился примирительно Саймей. — Но в первых пределах меня ожидают двое юношей…

— О них позаботятся, — кивнула настоятельница, направляясь к алтарю, за которым пряталась в дальней стене небольшая дверь. Походка у нее была легкой, но плечи были ссутулены, голова опущена. Правда о смерти отца Иокима сильно поразила ее.

Саймей шагал за ней, неторопливо, чуть отставая, давая ей время для скорби на этом недолгом пути. Они покинули зал, поднялись по тесной каменной лесенке, миновали недолгий туннель, темный, грубо вытесанный в камне. Перед ними открылась галерея, внезапно яркая от солнца после полумрака Храма. За галереей открылся небольшой холл, из которого вели сразу несколько дверей. Настоятельница рассеянно толкнула одну из них и вошла внутрь, даже не обернувшись на Посланника. Он проследовал за ней в маленькую, уютную светлую комнату, которая, судя по всему, служила настоятельнице кабинетом.

— Садись, Посланник, — пригласила матьЕвдокия, указывая на богато украшенный стул с высокой прямой спинкой.

— Спасибо, — с достоинством поблагодарил Саймей и постарался устроиться на неудобном стуле. — Конечно, я не рад, что именно мне пришлось рассказать тебе об истинных причинах смерти отца Иокима. Я понимаю, что вы были близкими друзьями с ним, и мне грустно доставлять тебе боль, матушка.

— Нечего, — уже более ласково ответила настоятельница. — Ты принес и другую весть, что именно тебя, высокого чиновника из самого Визаса прислали расследовать его дело. Как зовут тебя?

— Саймей, — назвавшись, он тут же осекся, видя, что наставница вдруг отпрянула от него в испуге. — Чем же тебя так пугает мое имя?

— На то есть много причин, — быстро заговорила мать Евдокия. — Прежде всего, я только сейчас поняла, что была невежлива с самим Саймеем-Тенью, кузеном Главы Матери-Церкви нашей….

— Это не страшное преступление, — усмехнулся Посланник.

— Да, — теперь настоятельница смотрела ему в глаза с очень серьезным и каким-то отчаянным видом. — Но дело еще и в том, что здесь в Шалеме твое имя для многих значит нечто большее.

— Как и корни моего рода, что идут из этих мест, — в тон ей ответил Саймей. Почему-то он решил быть совершенно откровенен с этой женщиной. Возможно, сказались условия их встречи, а может, просто в ее лице и осанке было нечто такое, что заставляло доверять ей, как в мгновения евхаристии. Или же Саймей почувствовал, что настоятельнице и так известно все то, что он мог бы от нее скрыть.

— Итак, это правда, — подтвердила мать Евдокия. — Ты последний из рода и ты здесь. Что ж… Тогда, наверное, такова судьба. Но зачем тогда ты говорил со мной об отце Иокиме?

— Потому что именно из-за него, прежде всего, я здесь, — объяснил Посланник. — Он часто бывал в твоем Доме. Так же, как мне известно, вы часто беседовали с ним откровенно. Отец Иоким посвятил тебя, матушка, в свои поиски. И ты, как я предполагаю, и в чем я все больше убеждаюсь, раскрыла ему некие тайны. Например, о том, в чем была причина ненависти фарсов к тому месту, где была заложена община. Почему они так мешали ее постройке.

— Да, теперь это очевидно, — согласилась настоятельница. — Мне было известно о храме маитан. Дело в том, что при постройке нашего Дома Истины, строители нашли в руинах бывшего здесь ранее неизвестного храма свитки…

— Прости, мать, — перебил ее Саймей. — Как давно был построен ваш Храм?

— Чуть менее ста лет назад, — тон ее стал более легким, как у хорошего учителя, читавшего лекции послушникам. — Прежде была выстроена женская обитель в Лехеме. Это происходило еще при жизни императрицы Елены, твоей прабабки. Она сама выбирала для обители место, в те дни, что жила она здесь, пока шли поиски столба, на котором принял смерть Пастух, Истинный бог наш. Искала императрица так же и гроб его. О чем тебе известно.

Посланник кивнул, слушая ее очень внимательно.

— И вот, — продолжала мать Евдокия. — После отъезда императрицы Елены, когда обитель уже была возведена, Высочайший решил выстроить Храм Девы и в Городе Истинном. И как рассказывал он после, место ему это было указано самой императрицей.

— Как осмелюсь я предположить, — рассудил Саймей. — Храм ваш стоит на развалинах другого. И посвящено это место ранее было богине Анахите?

— Ты прав, — чуть улыбнулась настоятельница. — Хотя в годы правления Рэмов после поражения фарсов, здесь был и храм Весты.

— Но откуда тебе известно все это? — спросил Посланник. — Ты слишком молода годами, чтобы помнить эти события по личному опыту.

Мать Евдокия рассмеялась, веселым и молодым смехом.

— О да! — согласилась она. — Мне недавно минуло пятьдесят. Но я уже говорила тебе о найденных при строительстве свитках. Тогда их утаила ото всех первая из настоятельниц, а прочитав, ужаснулась. Она прятала их, как и свои записи о первых днях Храма. Перед смертью, исповедуясь перед своей наперсницей, она раскрыла тайну и передала их. После, при таких же обстоятельствах. документы попали ко мне.

— И что в них? — нетерпеливо выспрашивал Посланник.

— Ты даже не станешь просить их читать? — удивилась настоятельница.

— Пока нет, — тон Саймея был немного неприятен, его раздражало промедление. — Я должен знать, что в них.

— Документы повествовали о том, что императрица Елена выбирала места для постройки Храмов очень тщательно. И обитель, и наш Дом построены на месте бывших святилищ, посвященных богиням. В свитках, вытащенных из руин, хранились летописи храма Анахиты, который существовал здесь во времена земной жизни Пастуха. Истинного бога нашего. Их вела главная жрица Храма, носящая тоже имя, что и императрица…

Настоятельница посмотрела на Посланника со значением.

— Я об этом догадывался, — кивнул тот. — И как я понимаю, в этих документах было упоминание и о том храме маитан, где Главою диаспоры всего Шалема был ее муж…

— Саймей-Маг, — продолжала за него мать Евдокия. — Елена мало писала о муже, ибо ей запрещено было ведать секреты маитан. Она лишь упоминала, что она дала Магу слово хранить тайну его замысла. Тайну его огненной стрелы….

Последние слова настоятельница произносила шепотом.

— Что ж, — спокойно ответил Посланник после недолгой паузы, стараясь не выдать своих чувств. — Я ожидал этого. А обитель в Лехеме?

— Как я знаю, — ровным будничным тоном ответила мать Евдокия. — Она стоит на месте одного из домов диаспоры маитан.

Саймей понимающе кивнул. Он знал, что поклонники бога Непобежденного имели такие же обычаи, как и первые последователи бога Истинного. Все имущество верующих принадлежало всей диаспоре.

— Есть ли в этих документах что-либо об интересах императрицы к древним культам? — спросил настороженно Саймей.

— Я не очень понимаю это, — чуть смутилась настоятельница. — Было понятно, что она приезжала сюда только с целью поисков гроба Пастуха, Истинного бога нашего и его столба смертного. Но при этом, как вспоминает служительница этого Дома, императрица часто повторяла, что это долг ее рода. Ты, Саймей-Тень, понимаешь, что скрывалось за этими ее словами.

— Это я понимаю, — согласился Посланник. — Но вот что мне остается неясным, как ты можешь знать о последнем в роду и его предназначении.

Настоятельница долго молчала и смотрела на него. Потом, будто приняв для себя некое решение, кивнула и поднялась с кресла.

— Хорошо, ты сейчас все поймешь сам, — сказала мать Евдокия. — Я покажу тебе.

Вскрыть тайник не представляло для нее труда. Бюст императрицы Елены, что украшал кабинет, сдвигался так же с постамента своего, как и бюст императора Конста в Визасском доме Саймея.

Настоятельница вынула оттуда два свитка. Древних, чуть обтрепанных по краям. Она бережно передала их Посланнику, и он стал изучать пергаменты. Один из них был ему хорошо знаком. В его руках оказалась копия письма Айры, которую писал он в день смерти своего отца. Посланник даже не стал пробегать его глазами, ибо текст этот он знал наизусть, и слова до сих пор причиняли ему боль. Второй свиток был на обороте помечен римской цифрой «два» и вызвал у Саймея дрожь. Со времени своего приезда в страну фарсов, за эти несколько дней, он приблизился к тайне своего рода больше, чем за всю свою жизнь до этого. Это волновало и пугало. Айра, записавший пророчество, сулил ему либо смерть, либо презрение рода, и до сих пор Саймей не смирился с этим.

Бросив на настоятельницу полный страдания взгляд, он начал читать свиток:

«Более седмицы ходил Маг, погруженный в свои раздумья. То лицо его темнело будто от тяжких мыслей, то вдруг озарялось радостью. Часто посещал он Храм, уходил в самые сокровенные его глубины, и там испрашивал воли Светлейшего и Всевидящего. Но вот снизошло на него успокоение и радость. И в тот же вечер отправился Маг в дорогу. Он шел туда, где на краю пустыни жил отшельником давний друг его и преданный брат в вере Лукреций, который имел великий дар общения со звездами и чтения их посланий.

— Рад видеть тебя, Глава! — радостно приветствовал Мага астролог. — Ныне я встречаю тебя счастливой вестью, ибо звезды открыли мне, что жена твоя опять тяжела.

— О да! Это поистине счастливая весть! — отозвался Маг, искренне радуясь сему известию. — Надеюсь я горячо, что на этот раз Непобедимый дарует нам с женой моей дочь. Елена есть Верховная жрица храма Анахиты, и она нуждается в преемнице.

— Но тут я буду вынужден тебя разочаровать, — возразил ему астролог. — Ибо ты опять получишь сына. Но я найду там, где потеряет твоя Прекрасная Елена.

— О чем ты? — чуть нахмурился Маг.

— Звезды ждут твоего сына, ибо ему язык их будет еще более понятен, чем мне, — взволнованно объяснил Лукреций, и быстро улыбнувшись, продолжил уже более спокойно. — Но ныне ты здесь не для того, чтобы говорить нам о детях?

— Как знать, — загадочно отметил Глава. — Идем в твои покои.

И там, в комнатах башни, рассказал Маг другу своему замысел, который вынашивал все эти дни и просил у астролога он помощи. После ухода Главы долго еще пребывал Лукреций в тревоге и раздумьях, а после же, обратился он к звездам. И когда дали они ему ответ, вновь прибыл к нему Маг.

— Я сразу скажу тебе. — начал астролог свой рассказ. — Что замысел твой дерзкий угоден Светлейшему и Всевидящему. А потому ты исполнишь его. Но…

Лукреций чуть запнулся, думая, как лучше было бы передать другу о том, что еще успели ему раскрыть звезды.

— Этот год долго еще будет памятен фарсам, — продолжил он с кривою усмешкой. — ибо среди первосвященников есть один, кому единый бог их, не дал дитя за все долгие годы молитв и служения. И вот ныне свершилось чудо, и жена его, уже преклонная годами, понесла. Сей чудесный ребенок придет на свет в летний праздник Солнца, что отмечаем мы во славу Непобедимого.

— Но он не тот! — воскликнул Маг негодующе.

— Не спеши, брат, — успокоил его Лукреций. — Этот мальчик, как показали звезды, твое препятствие. Ибо он есть истинный миссия Единого. Но не занять ему места предназначенного. Звезды говорят, что не приняв любовь земную. Мессия фарсов примет смерть прежде. чем будет признан. Он же и знак для тебя.

— Вот как! — обрадовался Глава. — Это мне интересно, ибо вижу я, что замысел божий более хитер, чем я, наивный, полагал вначале. Но се же, как сей младенец будет мне знаком?

— Вижу, что даже раны твои не учат тебя терпению, — усмехнулся астролог. — А знак сей прост. Он и род его укажет тебе на то, другое дитя, которое определил ты в жертву своему замыслу и желаниям Светлейшего и Всевидящего.

— Он сам и род его… — в задумчивости повторил Глава и вдруг усмехнулся. — Твои звезды так и не научили тебя конкретности!

— Песня звезд длится вечность, — ответил ему Лукреций. — Твой мальчик, коего ты так ждешь, придет на свет в праздник зимнего солнца. В день, когда мы отмечаем и момент рождения самого Непобедимого.

— Как же ты прав, друг мой! — восхищенно воскликнул Маг. — Теперь я вижу, что и впрямь угоден мой замысел Светлейшему! Как связал он желанное чадо с собою!

— Желанное чадо, — грустно повторил слова его астролог. — Знай же, Маг! Ты будешь любить мальчика сего. Как сына родного. Ты вложишь в него собственную душу. И ты будешь болеть и страдать так же, как пророчишь ему.

— У всего есть цена, — тихо ответил ему Глава, а глаза его смотрели на астролога с болью. — И я готов платить свою.

— Боюсь только, — отозвался Лукреций. — Что цена твоя будет выше. Чем ты сам предполагаешь. Указывают звезды и на третье рождение. На появление на свет того ребенка, от чьей руки ты погибнешь, как только дело твое свершится.

— Так тому и быть, — смиренно решил Маг. — Я благодарен тебе, брат. И ныне надо мне спешить, ибо меня уже ждут, чтобы начать поиски.

— Всех ли младенцев станешь ты искать? — спросил его астролог, провожая к дверям.

— Нет, — улыбнулся Глава. — Только тех, кто нужен делу моему.

— А третий? — с тревогою опять выспрашивал Лукреций.

— Смерть найдет меня сама, — ответил Маг и шагнул за двери…»

Саймей откинулся на стуле, устало потирая переносицу, забыв о неудобстве предложенного ему стула. Замысел Мага казался ему все более зловещим. Саймей все больше убеждался в своих подозрениях, что Маг воспитал мальчика, которого хотел направить к фарсам. Под видом ожидаемого миссии. И как рассуждал он и ранее, этот лжепророк был наверняка изобличен Пастухом, Истинным богом нашим. Но почему же тогда звезды пророчили Магу удачу? Почему и Айра пишет, что его замысел удался? Саймей не мог этого понять и это страшило.

Не меньший ужас вызывало и другое. Уже дважды читал он о пророке Ионе, что предшествовал Пастуху и мостил его путь. И в обоих случаях видел он намеки, что именно Иона был истинным мессией. Неужто вера их светлая и чистая строится на страшной ошибке. Неужто тайна Мага не в неизвестном младенце, а в том, что он подстроил страшную гибель Ионы. Тогда, вдруг озарило Саймея, может младенец, о котором хлопотал Маг, был нужен ему с целью предательства. Вдруг воспитанник маитан сыграл при ионе туже роль, что презренный Еута при Пастухе, Истинном боге нашем? А Валия Глата Маг мог и обмануть, не желая посвящать его во все свои хитрости. Негоже было Наместнику знать об истинном предназначении молодого жреца. Такую тайну следовало бы хранить в веках, а разоблачение ее было равносильно клейму проклятия на всем роде Саймея. Придя к этим неутешительным выводам и передрав все устрашающие догадки, Посланник с огромным трудом заставил себя вернуться мыслями к расследованию смерти отца Иокима.

— Что ж, — сказал он, вставая и возвращая прочитанный список матери Евдокии. — Храни его в тайне, как берегла до этого.

— Ты не заберешь его? — искренне удивилась она.

— Нет, — грустно покачал головой Саймей. — Более того, я склонен доверить тебе и еще один из свитков, что вожу с собой. Он написан тем же автором и так же имеет цифру на обороте. Береги их, матушка. И если….Если вдруг возникнет опасность их обнаружения, или ты не найдешь достойной наперсницы, способной беречь тайну, уничтожь их!

— Нет! — настоятельница отшатнулась, глядя на него в ужасе. — Я не смогу предать их огню!

— Тогда перепрячь так, чтобы никто не знал о месте тайника, — настаивал Посланник.

Она смотрела на него с испугом и грустью. Потом взяла себя в руки и кивнула, протянув руку за вторым свитком.

— Я клянусь, — ровно и четко произнесла она.

— Спасибо, — тихо и почти ласково благодарил ее Саймей. — Когда же мы покончили с этим страшным делом, позволь задать тебе и еще один вопрос.

— Какой? — через силу спросила мать Евдокия.

— Остальные документы отец Иоким видел?

— Да, — она кивнула. — Не сразу. Я показывала их ему по частям. Я убрала с его глаз все, что касалось императрицы. Только о храме маитан. Другое его и не интересовало.

— А никто больше не спрашивал тебя об этом храме? — вновь спросил Посланник.

— Нет, — немного удивилась она.

— А заезжали ли к тебе другие братья из общины отца Иокима?

— Они бывали у меня, — вспомнила настоятельница. — Однажды блюститель хозяйства их общины был здесь с отцом Иокимом. Но он не задавал вопросов. Приезжал сюда и брат Беньямин, что является моим дальним родственником по матери. И брат Лукас. Последний просто заехал за отцом Иокимом, когда что-то случилось в общине.

— Что-то случилось? — тут же насторожился Посланник.

— Да, — рассеяно повторила мать Евдокия, чуть хмурясь и вспоминая. — Что-то касалось какого-то затворника…

— Может, брата Дария? — осторожно подсказал Саймей.

— Нет, — тут же отозвалась она. — Имя было длиннее. О! Конечно, как могла я забыть! Брат Эммануил! Ведь тоже имя получил Пастух, Истинный бог наш при наречении в восьмой день с рождения своего.

— Спасибо, — благожелательно поблагодарил ее Посланник. — Ты во многом помогла мне. И прости, что вынужден я свалить на твои плечи этот тяжелый груз. Я оставлю тебя теперь, чтобы дать возможность скорбеть об отце Иокиме и молиться за него.

Она отвернулась от него и плечи ее опять поникли.

— Вы считаете это грехом? — услышал Саймей ее еле слышный шепот.

— Пастух, Истинный бог наш, учил любви, — искренне ответил он. — Как я могу осуждать то, что дадено им, как великий дар.

— Дай и вам бог такого же счастья, — пожелала настоятельница, чуть обернувшись и беззастенчиво утирая слезы. — Но без рамок и запретов, что могут омрачать счастье и давать страдания. Ты же не принял сан? Ты вправе иметь жену. Я буду молиться Пастуху, Истинному богу нашему, чтобы ты нашел ту. что будет сиять в твоем сердце и согревать тебя вечно.

Смущенный и благодарный, Посланник шагнул к ней, почтительно поцеловал ее руку, а после, резко развернувшись, поспешил покинуть эти покои и не слушать ее плача.

Он шел, не оглядываясь по галерее, по тоннелю, бегом спустился по лестнице, и только в основном зале Храма замедлил шаги. Он завидовал отцу Иокиму и этой честной и сильной женщине. Он страдал от сознания, что, не желая того сам, причинил ей боль. Он был благодарен ей. И он боялся того, что узнал от нее. Теперь все эти чувства гнали его прочь от Храма Девы. От приобретенного здесь и потерянного. От воспоминания о молодой прекрасной незнакомке, которая стояла вот здесь в разноцветных лучах. Саймей сосредоточился сейчас только на досаде, что отпустил ее, что не смог удержать. Так как после прощального пожелания настоятельницы, ни о чем другом он думать не хотел. Все тайны, печали и тревоги не стоили счастья любви и горя ее потери.

Наконец, он открыл двери второго предела, шагнул к скамьям, где оставил своих мальчиков и замер в недоумении. Здесь никого не было.

Несколько мгновений он стоял неподвижно, слушая, как гулко колотится сердце у него в груди, потом заметался по пределу, ища следы присутствия мальчиков. Он заглянул обратно в молитвенный зал, ожидая увидеть там хоть кого-то из служительниц, чтобы спросить, где они. Но в зале было пусто. Как и в пределе. Наконец, Саймей выскочил на улицу, предположив, что они устали сидеть здесь и вышли смотреть город.

Сначала он ничего не увидел, так как солнце слепило глаза. Потом он начал осматриваться по сторонам. Перед Храмом Девы росли высокие кусты магнолий, с пыльной блекло зеленой листвой. В их тени стояла скамья, вырезанная из камня и украшенная каким-то цветочным орнаментом. На ней он увидел Матеуса, весело что-то рассказывающего и размахивающего руками. У самого ствола стоял и Арам, с улыбкой слушающий мальчика. С другой же стороны от них, на самом краю каменного сиденья была видна и еще одна фигура, тонкая и стройная, затянутая в талиф удивительного серо-жемчужного цвета.

Посланник замер, не в силах поверить своим глазам. Женщина, о которой он так много думал всего несколько минут назад, женщина, из-за потери которой он испытал настоящую душевную боль, была здесь с его учениками. Она повернула к ним голову и теперь что-то говорила, чуть нагнувшись к Матеусу. Саймей с трудом сдерживал себя, чтобы не побежать к ним, он заставил себя шагать размеренно, чувствуя дрожь нетерпения в руках. Когда он подошел совсем близко, она казалось, почувствовала его присутствие и резко обернулась. Он улыбнулся, глядя опять в ее странные яркие глаза.

Женщина вскочила, пряча лицо за тканью, как тогда в Храме.

— Здравствуй, — сказал он и чуть выставил руку вперед, будто хотел удержать ее, не дать ей исчезнуть снова.

— Ты! — изумленно и испугано воскликнула она. И тут же спохватилась, поклонилась слегка и произнесла уже совсем иначе. — Прости, господин, ты, наверное, разгневан моей несдержанностью. Мне нет прощения за мое недостойное поведение.

— Нет, — чуть улыбаясь, ответил Посланник. — Я лишь рад снова тебя видеть. — Как тебе мои ученики?

Она опять засмущалась и, кажется, немного рассердилась на себя.

— Я даже не подумала, что эти мальчики с тобой! — сказала она. — Я просто увидела их в первом пределе и … Наверное, им было скучно. …

— Спасибо, что нашла время развлечь их, — быстро остановил он ее. — А что вам рассказывала эта благородная жена?

Матеус улыбнулся ему радостно и тут же принялся говорить. Арам только успел кивнуть, так как мальчик не дал ему вставить и слова.

— Она говорила нам о Верхнем городе! — захлебываясь от восторга и жажды нового хвастался малыш. — Я там родился! … но не помню его совсем. Там есть много лестниц и дворцов, а улицы скрыты под колоннадами! Это правда?

— Конечно, — подтвердил Саймей, садясь с ним рядом. — Если хочешь, мы можем сходить туда и посмотреть. А ты был когда-нибудь в Верхнем городе, Арам?

— Всего два раза, — ответил юноша. — Но недолго. Отец Иоким брал меня туда с собой. Там красиво.

Робко добавил юноша, чуть смутившись. Посланник понимал, что возможность посетить кварталы богатых шалемских вельмож волнует Арама, но тот в силу своего характера боится в этом признаться.

— Туда мы сейчас и отправимся, — тут же решил Посланник. — Все равно мне надо посетить Анания, что из рода Иосиного. Заодно мы проводим нашу даму до ее дома, ибо не пристало оставлять ее одну в городе.

Он обернулся к ней и увидел, что теперь она встревожена и испугана.

— Я не считаю, что ты воспитана недостойно и бродишь одна, — стал оправдываться Саймей, удивляясь себе. — Просто я хотел отблагодарить тебя за то, что присмотрела за мальчиками.

— Да! — Матеус подергал его за рукав, стараясь поделиться новостями. — Она купила нам курицу, что жарят на железных прутьях со специями и сока. А еще она рассказала про царя, который построил лестницу и дворец, и башню. А еще он построил стену и теперь фарсы приходят к ней плакать! А почему они плачут?

Саймей не слушал мальчика, он продолжал смотреть на женщину. Его слова ее не успокоили. Арам тоже заметил ее испуг. Юноша не знал, чем он может быть вызван, а потому просто решил отвлечь мальчика, чтобы учитель мог поговорить с женщиной, которая была к ним так добра. Он принялся объяснять ему историю стены. А Посланник, поднявшись со скамьи, взял женщину за руку и, отведя чуть в строну, тихо спросил:

— Чем я так напугал тебя? Что я сказал не так?

— Ничего, — отозвалась она, но испуг ее не прошел. — Просто ты свободно сказал при мне, куда направляешься. … И… Дело в том, что Ананий из рода Иосина умер.

— Как? — изумился Посланник. — Когда это произошло!

— Более пяти лет назад, — и он увидел печаль в ее глазах.

— Откуда же ты знаешь об этом? — Саймей сам не заметил, что все еще держит ее за руку, чуть сжимая ее ладонь.

— Он был моим отцом, — сказала она совсем тихо.

Посланник изумился еще больше.

— Прости, — торопливо заговорил он. — Я, кажется, попал в одну странную историю…. Наверное, было бы правильно рассказать тебе все… Где мы могли бы поговорить?

— Я не знаю, — чуть взяв себя в руки и оправившись от испуга, сказала она. — Но… если хочешь, я могла бы пригласить тебя, господин, и твоих учеников в наш дом. Или же мне прийти к тебе, где бы ты не остановился?

— Мы еще не нашли место для ночлега, — признался он. — Но тут рядом есть караван-сарай… Ты могла бы дойти с нами туда… Хотя это противоречит приличиям…

— Не стоит! — она вдруг решительно вскинула голову. — Если так, и ты, господин. Еще не нашел ночлега, то позволь мне все же пригласить тебя к нам. Еще мой отец открыл наш дом для богатых пилигримов, чтобы они могли отдыхать в удобных комнатах перед посещением Дома Истины. Могу я предложить тебе комнаты?

— Да! — воскликнул Посланник, не скрывая своей радости, что он может быть с ней дольше и даже провести ночь в ее доме, так близко от ее покоев… — Но прежде, могу я просить тебя?

— О чем пожелаешь, господин, — она опять склонила голову в легком поклоне.

— Я прошу тебе, не называй меня так, — улыбнулся ей Посланник. — Мое имя Саймей.

— Хорошо, — женщина тут же смутилась. — Меня же зовут Эстер.

— Звезда! — воскликнул Посланник. — Тебе очень идет это имя.

— Я вижу, ты знаком с языками и умеешь читать имена, — улыбнулась она чуть кокетливо.

— Да, — согласился обрадованный Саймей. — Это парисское имя.

— Хотя мой отец и был Рэмом, — вздохнула она. — Младшей сестре дали имя по желанию матери. Ее звали Леа.

Посланник промолчал. Тот факт, что у этой женщины была сестра, заинтересовал его. Эстер говорила о ней в прошедшем времени. И это могло означать, что именно Леа была избранницей Эммануила.

— Но что же мы стоим, — решительно сказал он, обращаясь больше к мальчикам. — Нам пора. Верхний город не так далеко, но лестницы хороши только с виду.

Арам усмехнулся его словам. Он еще в общине заметил, что его учитель не очень любит ходить по ступеням. Юноша подсадил нетерпеливого Матеуса на осла и повел животное в поводу.

С небольшой площади, что была у Храма Девы, они свернули на одну из узких улочек, где было меньше солнца, и пошли, не торопливо, мимо домов и лавок. Матеус опять вертел головой, стараясь рассмотреть все товары. У одной из лавок он заставил их остановиться, громко крича. На большом лотке лежали разнообразные деревянные болванки с нитками. Конечно, мальчику тут же захотелось рассмотреть их поближе. Саймей не долго думая, купил ему множество моточков самых разных цветов, а заодно и новые иглы. Потом, уже у уличного торговца, он приобрел для мальчика резную шкатулку, куда можно было положить все богатство Матеуса. Но дольше всего они задержались у лавки, где Посланник выбирал себе и Араму талифы. Юноша был сильно смущен, и пробовал возражать, но Саймей видел, как нравятся ученику новые вещи. Он купил себе ярко синий талиф и еще один серый, на смену испорченному. Араму он выбрал темно-бордовый, но не по-царски яркий, а цвета спелой черешни. По совету Матеуса. Купили они юноше и коричневый талиф, так как мальчик рассудил, что тот понадобится его другу в общине. Напоследок они приобрели всем сандалии. Эстер смотрела на них с улыбкой, иногда позволяла себе тихие, но веселые комментарии, когда она спорили из-за цвета нарядов. Посланнику очень хотелось подарить что-нибудь ей, но он не осмеливался, не зная, как воспримет она этот жест.

Наконец, измученные жарой и спорами, они подошли к ступеням огромной лестницы, что вела в Верхний город. Матеус соскочил со спины осла, доверчиво взял Эстер за руку и побежал вперед, громко считая ступени. Араму и Саймею пришлось возиться с ослом, который упрямо не желал ступать на лестницу. Когда же они закончили подъем, Матеус устал и выглядел сонным, Арам и Саймей взмокли, понукая животное. Эстер смотрела на них лукаво и чуть улыбалась. Посланник рассудил, что все красоты города, они увидят позже, и они торопливо пошли к дому Эстер. Он оказался рядом. Отделенный роскошным садом, с аккуратными дорожками, что вели к незаметной двери, скрытой портиком. Прохлада комнат показалась Саймею великим чудом Пастуха, Истинного бога нашего.

— Я тут же распоряжусь о воде для омовения и о трапезе, — сказала ему Эстер, немного встревожено глядя на Матеуса, который уже засыпал прямо на ходу.

— Она красивая и добрая, — поделился искренне Арам, без сил опускаясь в отведенных им покоях на свое ложе.

— Согласен, — чуть усмехнувшись, ответил Посланник.

Вскоре слуги принесли им воды, и сполоснув тела, оба облачились в новые талифы, оставшись весьма довольными своими приобретениями. Мальчик тоже принял омовение, но от трапезы капризно отказался, и Саймей устроил его спать. Он невольно улыбался первый раз в жизни, поправляя покрывало на спящем малыше.

Здесь в этом богатом, но удивительно скромном и изящном по обстановке доме он вдруг почувствовал себя очень юным и счастливым. Будто бы время повернулось вспять, и Посланник вернулся в то беззаботное время, когда тайник деда был еще запечатан, в семье царила любовь и понимание, когда судьба прочила ему светлую карьеру в лоне Матери-Церкви. Но в отличие от тех памятных дней, теперь Саймей видел счастье в другом. Он разрешил себе на миг предаться мечтам, будто Арам и Матеус являются его сыновьями, он любит их и гордится ими, и их маленькая семья живет с ним одной обыкновенной счастливой жизнью.

Посланник, спускаясь по ступеням в гостиный зал, где Эстер ждала из с Арамом за трапезой, ощутил внезапное чувство горечи и обиды. Он понял, что ему не хватает семьи. Его семьи. Детей и жены. Там, дома, в Визасе, у него было несколько наложниц, которых он посещал реже, чем ему хотелось бы, так как дела Феликса часто отрывали его от дома. По этой ли причине, или по какой другой, ни одна из его женщин не принесла еще ему сына. Как он знал, не нажил он детей и от других жен, с которыми судьба устраивала ему свидания вдали от дома. Не раз выпадал ему случай завести короткие, но жаркие связи с вдовами богатых домов в разных городах империи. Но пока род его не имел продолжения.

И сейчас в этом счастливом и тихом месте он сожалел об этом как никогда. Хоть и противны во многом были ему нравы суровых фарсов, но он готов был согласиться с ними в том, что муж, не наживший детей к тридцатилетию, должен быть предан позору. А Саймею было уже тридцать семь….

Эстер ждала их, покорно сидя у стола, сложив аккуратно на коленях руки. Когда же Посланник с учеником вошли в залу, она подняла взгляд к его лицу и одарила Саймея своей потрясающей ласковой, но и лукавой улыбкой. И на сердце у него тут же чуть полегчало.

— Как поняла я из бесед ваших, — тихо сказала женщина. — Ты, Саймей, прибыл из Визаса. И тогда, как хотела бы я верить, обычаи в еде и пристрастия дома нашего будут тебе особенно приятны. Ибо мы сочетаем за трапезой яства фарсские и рэмские.

— Отлично, — коротко согласился Саймей. — Арам, пробовал ли ты визасские кушанья?

— Мне не приходилось, — немного смутился юноша. — Это еда знати.

— Прости, — тут же спохватился Посланник. — Я не хотел напоминать тебе о твоем происхождении. Я просто хотел сделать тебе подарок…

— Мне было бы приятно попробовать эту пищу, — признался ученик с достоинством. — Но если эти блюда предполагают мясо… Я собираюсь до конца блюсти пост по смерти моего бывшего наставника.

— Это очень благородно с твой стороны, — обратилась к нему Эстер. — Я выполню твою просьбу. Но… я думаю, пост предполагает употребление даров моря?

— Наверное, — опять растерялся юноша. — Учитель, ты можешь помочь мне в этом вопросе?

— Время строгого поста минуло, теперь ты можешь позволить себе эту пищу, — благожелательно ответил Посланник. — Ешь то, что ты считаешь для себя приемлемым.

Эстер улыбнулась ученику и хлопнула в ладоши, давая слугам сигнал вносить блюда. Трапеза началась в обычаях Визаса, и первыми подали слуги на стол мезе. Это была целая россыпь закусок из овощей с различными сырами и орехами. После того, как гости испробовали чуть ли не каждую, Эстер распорядилась подать следующее блюдо. Это была фарсская густая и ароматная похлебка лубия с памперникелем, чьи большие ломти испускали приятный аромат, подогревающий аппетит. И новая смена блюд. Теперь это был тунец, приготовленный по рэмскому обычаю с финиками и молодым перцем, плавали в рассоле морские мидии, и к этому украшали стол фарсские салаты с острым вкусом. На десерт же их ждал еще один сюрприз. Специально для гостей Эстер приготовила горячий напиток из зерен какао с молоком. К нему принесли рэмский домашний десерт из фиников, фаршированных орехами и густум из абрикосов.

После принятия пищи Арам выглядел довольным, но его явно клонило в сон. Однако впереди их ждала важная беседа.

— Спасибо за трапезу, — поблагодарил Посланник хозяйку дома. — Ваши повара знают толк в кулинарии. Но как это необычно! У меня много друзей в Верхнем городе, и среди них и рэмские рода, но и там предпочитают кухню фарсов, так как сжились с этим суровым краем.

— Но моему отцу мало традиций одного народа, — чуть улыбнулась она. — Он был удивительным человеком, мой отец. Он часто любил повторять, что империю населяют тысячи народов и нужно успеть взять лучшее у каждого из них. Он изучал обычаи и традиции парисов, фарсов, граксов, рэмов и арибов. И каждый народ очаровывал его.

— Поистине замечательным он был человеком, — согласился с Эстер Посланник.

— Должно быть, его исследования занимали у него много времени и сил, — немного мечтательно заметил юноша.

— О да! Ты прав, мальчик, — отозвалась Эстер. — Благодаря немалому наследству, да состоянию, что сам сколотил отец при жизни. Он мог позволить себе многое. Он часто путешествовал, много читал, он знал всех лавочников Шалема и Лехема, у которых не переставал выискивать древние рукописи.

— Прости, — осторожно спросил Посланник. — Его исследования касались и тем религии?

— Нет, — живо возразила Эстер. — Он не желал касаться этих тем. Он знал многое и о боге Едином, и о Армузе, боге персов, о Маитане и богах арибов. Но это были лишь общие знания. Обряды этих божеств не трогали его.

— Я понимаю, — сказал Посланник и приготовился задать следующий вопрос, который явно опечалил бы женщину. — Прости, что заставлю тебя вспомнить такие скорбные вещи, но я вынужден спросить тебя, как умер твой отец?

Эстер наклонила голову, явно стараясь скрыть от него волнение и печаль. Она сидела некоторое время молча, и Посланник уже думал отказаться от своих вопросов, но тут женщина заговорила.

— Мне трудно говорить об этом, — призналась она ровным голосом, пряча эмоции. — Я все время думаю, что могла бы предотвратить это, если была бы рядом с отцом…Но в тоже время я понимаю, что мне это вряд ли бы удалось. Я же женщина…

— Где же ты была тогда? — решил уточнить Арам, спросив у Посланника молчаливого согласия.

— Мне стоит рассказать вам о моей семье, — слабо улыбнулась Эстер. — Тогда многое станет вам понятно. Отец мой когда-то приехал из Визаса в эту страну и встретил мою мать. Отец был богат и быстро умножил свое состояние здесь. Родители мамы были ему рады. Еще более радовало их то, что отец легко принял традиции нового рода. Многим обычаи фарсов суровы, но отец приходил от них в восторг и следовал им неукоснительно. И все мы были воспитаны по наследию материнского рода. Единственным несоблюдением правил считал он имена, какие дал мне, старшей дочери и сыну. Как ты заметил, Эстер имя парисское. Ананий, имя отца, какое передал он и моему брату, гракского происхождения. Лишь младшую свою дочь, по желанию мамы, назвал он Леа. … — она чуть помолчала, потом тяжело вздохнула и продолжала. — Пять с половиной лет назад, когда мне только исполнилось шестнадцать, отец выдал меня замуж. … Мужем моим стал дальний родственник со стороны матери. Самуил был человеком немолодым, что и следовало ожидать…

— Для фарсов жена входит в брачный возраст в четырнадцать, — рассуждал Посланник. — Ты же ходила в девицах еще два года. Почему?

— Я не могла оставить отца, — пожала Эстер плечами. — Мама умерла от тяжелой лихорадки, а он… Он стал рассеян, плохо следил за делами. Пока брат бывал по его делам в отъездах, я вела хозяйство и смотрела за отцом. После смерти матери его мало что интересовало, он зарывался в свитки и читал, читал, читал….

Она запнулась, полностью погрузившись в свои воспоминания.

— Если бы брат не настоял на моем браке, мне пришлось бы остаться в девицах, — чуть улыбнувшись, закончила она.

— Как я понял тебя, госпожа, — тихо сказал Арам. — В те печальные дни ты пребывала в доме мужа, а брат твой был в отъезде. И что же произошло тогда?

— Тогда Леа влюбилась, — продолжала Эстер ровным тоном, будто отрешившись от горечи воспоминаний. — Выбор ее был хорош, но родственники наши по маме не одобряли его. Отец же вообще не обращал ни на что внимания. Леа была упряма и капризна, как и любая младшая и самая любимая дочь. Я пыталась удерживать ее, пыталась просить и родных о снисхождении к ней, но… Как стало ясно позже, отец мужа, который выбрал Леа, прочил ему в жены другую, что была дальней сестрой и нам. Никто не смел идти против правил… Но Леа ослушалась.

— Позволь я помогу тебе в этом печальном рассказе, — прервал ее Посланник, желая сократить трудный для нее разговор. — Того юношу звали Эммануил. И вместе с твоей сестрой они заключили тайный брак, и жили в нем, как во грехе. И в результате их союза Леа понесла.

— Да, — чуть удивленно согласилась Эстер. — И когда стало в семье известно об этом. Родные требовали кары мужу ее и ей самой. Эммануил же, как уже знали мы, принял постриг и стал недосягаем для мести моих родных. И все горе обрушилось на Леа….

— Но бедняжка умерла в родах, — закончил Посланник.

— Я сожалею о вашем горе, госпожа, — видя слезы в глазах женщины, сказал Арам, чуть кланяясь ей. — Жаль, что мы с учителем заставляем тебя вспоминать об этом…. Но… прости нас… за новые муки, что мы приносим тебе… Как же с этой историей связана смерть твоего отца?

— Просто в тот год, — тихо продолжала Эстер. — Он нашел новую страсть. Теперь волновали его традиции маитан. И вот, когда Леа принесла домой, незадолго до смерти своей одну рукопись…

Она опять запнулась, стараясь подавить рыдания. Посланник с Арамом тревожно переглянулись.

— Вот тогда он был так взволнован, — заставила себя продолжать женщина. — Он читал и перечитывал тот пергамент…

— А что это был за пергамент? — прервал ее Саймей, уже предполагая, что последует дальше.

— Это была странная рукопись, — уже более живо ответила Эстер, ведь тема слегка отклонилась от событий, приносящих ей такую боль. — Она написана на одном из фарсских наречий. Он использовался только в письменном языке, для храмовой переписки последователей Единого. Но на обороте рукописи стояла почему-то рэмская цифра восемь…Эта загадка сводила отца с ума. … — она опять помолчала. — Он расспрашивал Леа о том, где купили они этот свиток, хотел он видеть и Эммануила… Но брат, вовремя вернувшись, ограничил его поиски. Или пытался это сделать. Он отослал Леа ко мне в Ютту. Он написал Эммануилу, прося его молчать о свитке. Но на отца все это не действовало. Он обошел все книжные лавки Шалема, он спрашивал у уличных торговцев. И однажды узнал, что рукопись продал Леа и Эммануилу один старик из бедного квартала. Отец отправился туда… Старика того он нашел, и тот обещал отцу достать еще несколько свитков со странными цифрами на обороте. Они уговорились встретиться днем позже, но…

— Того старика нашли мертвым, — закончил за нее Саймей. — Ведь так?

— Да, — опять удивилась она. — Как только ты узнаешь это, Саймей?

— Вокруг этой рукописи слишком много смертей, — печально объяснил он.

— А видел ли ваш отец кого-то из семьи того старого человека? — спросил Арам.

— Да, — продолжала Эстер. — Видел. И они гневались на отца, называя его виновником смерти. Они проклинали его из-за того свитка. Старец тот был найден на пороге жалкой лачуги, где он и жил, горло его было перерезано, а рядом, на камне, его же кровью был проставлен знак.

— Какой знак? — насторожился Посланник.

Эстер, чуть поколебавшись, пальчиком вывела по столу крест, заключенный в круг. Саймей задумался. Ранее он видел много изображений крестов, знал, что они близки к сакральной символике различных культов, но что означал именно этот крест в круге, он понять не мог.

— Этот же знак увидел и брат мой, — шепотом сказала Эстер, утирая слезы. — Рядом с отцом. Когда нашел его в тот вечер…

Арам шумно вздохнул. Картина ужасного несчастья стала ему понятна. Как и Посланнику. Саймей был поражен угрозой, что нависла над этой семьей. Не задумываясь, он протянул руки и взял ладони Эстер в свои, стремясь ее успокоить. Она посмотрела на него с благодарностью, но тут же опять опустила голову, пряча слезы. Так сидели они в молчании некоторое время. Наконец женщина подняла голову, справившись со своим горем.

— Такова моя история, — с напускной легкостью сказала она, через силу улыбаясь юноше. — Могу лишь сказать, что я долго искала ту рукопись, надеясь спрятать ее, чтобы она больше не вызывала угрозы. Но она исчезла.

Арам посмотрел на учителя. Тот кивнул, давая понять, что все понял. Леа все же успела передать свиток своему возлюбленному. Но знал ли Эммануил о несчастье, что поразило семью его жены. Посланник предполагал, что нет. Иначе не отдал бы ему затворник рукопись так просто. Но должен был знать о тайне свитка Ананий, с кем и вел переписку все эти годы Эммануил.

— Как скоро вернется твой брат? — спросил он Эстер.

— В конце следующей седмицы, — ответила она. — Но ты не встретишь его в этом доме. Он живет во дворце отца. Здесь же лишь я и моя престарелая тетка, что была двоюродной сестрой мамы.

— Почему же ты, как и прежде не ведешь хозяйства у него? — удивился Посланник.

— Мой муж умер чуть менее года назад, — пожала женщина плечами. — Его хозяйство в руках его детей от первого брака. Я же вдова…

И опять Посланник переглянулся с Арамом, поняв недосказанное. По обычаям фарсов, бездетные вдовы возвращались к своей семье на год, пока глава рода не находил ей нового мужа среди родственников. Иначе их ожидала неприятная судьба приживалок. Многих родные отдавали в общины или продавали в храмы. Сердце Саймея болезненно сжалось, при мысли, что эта прекрасная женщина, которой он был так очарован, может быть продана или же отдана неизвестному старику на развлечение. Но он тут же отогнал страшные видения.

— Ну что ж, — отпуская ее ладони, сказал он. — Спасибо тебе, Эстер, за трапезу, за ночлег, за доброту твою и силу. Я сожалею еще раз, что мы обрекли тебя заново пережить твое горе.

— Ты слишком добр, — смущенно ответила она. — Но мне приятны твои слова.

— Арам, — обратился Посланник к ученику. — Я вижу ты устал, не пойти ли нам в покои наши? Пусть Эстер отдохнет от нас, да успокоится. А позже… — и он улыбнулся. — Нас ждет Верхний город!

Эстер улыбнулась в ответ, почти радостно и благодарно. Арам негромко рассмеялся, в предвкушении приключений.

Когда на город стали спускаться сумерки и палящие лучи солнца сменились синей дымкой, когда ветер с моря принес прохладу, они собрались на прогулку. Матеус пребывал в крайнем волнении. Он набрал сластей в дорогу, Арам же положил в свою сумку запечатанный кувшин с соком и питу. Они прошли по узкой улочке, выложенной плиткой, к началу лестницы, которая вела в Нижний город. Потом их маленькая кампания свернула, стараясь коротким путем пройти к Стене Плача, там они долго стояли, пока Посланник рассказывал историю стены заново и вспоминал остальные деяния царя. На фоне темнеющего неба видна была башня Антония. И они направились ближе к ней, желая посмотреть дворец и прогуляться по крытым улицам, что остались в городе еще со времен земной жизни Пастуха, Истинного бога нашего. Когда на небо выкатилась ярко-желтая огромная луна, чуть ущербная с правого бока, они сели у одного из огромных фонтанов, прямо на ступени лестницы, что вела на улицу от одного из дворцов, разделили хлеб и сласти, какие еще остались нетронутыми у Матеуса. Они долго и размеренно говорили о городе Истины, о жизни здесь, о богатствах земли фарсов и ее славной истории. Посланник по желанию Матеуса рассказал немного об обычаях Визаса. С его разрешения Эстер дополняла его рассказы, зная многое по рассказам отца. Когда в Храмах загудели гонги, призывающие на ночную службу, они поднялись и поспешили в ближайший из них.

Саймей, стоя рядом в Арамом, молился так горячо, как никогда в жизни. Он просил Пастуха, Истинного бога нашего, дать Эстер счастливую судьбу, дать ей детей и мужа, кто любил бы ее и был ей приятен. Он молился за своего ученика, чтобы и того не обошла милость божья, так как Саймей предчувствовал высокий взлет юноши в лоне Матери-Церкви. Следующая его мысль была и Матеусе, он желал забрать мальчика с собой в Визас и дать ему возможность развивать свой чудесный дар. Только за себя не просил он, так как глубоко в душе его поселились сомнения. Чем больше узнавал Саймей о рукописях своего далекого предка, тем яснее ему становилось, что именно они привели к смерти и отца Иокима, и брата Дария, и многих других в Шалеме. Тайна его рода несла смерть, возможно, и ему самому. Но он не боялся смерти, он боялся знания, что открывали эти рукописи, потому что Маг, великий Глава маитан шалемских покусился не на судьбу людей, а на судьбу богов. Посланник мог бы сколько угодно говорить иное вслух, но в глубине души он знал, что это истина. И эта истина подрывала самые основы Церкви Пастуха, бога истинного, и основы веры самого Саймея.

Покинув Храм, на ступенях которого ждали Посланника и его ученика Эстер и Матеус, они все вместе отправились обратно. На одной из темных улиц, желая поддержки и тепла, Саймей взял Эстер за руку, и так они дошли до дома, молча храня маленькую запретную тайну этого прикосновения. И войдя в залу, Саймей не выпустил ее руки. Они стояли и смотрели, как Арам уводит Матеуса в их покои. А когда их шаги стихли, они, не сговариваясь, свернули в покои Эстер.

Глава седьмая. У Высочайшего

Когда Посланник вернулся в свои покои, лик Солнца только показался узкой полоской на розовом краю неба. Однако Арам уже не спал. Они замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза.

— Ты осуждаешь меня? — спросил Саймей.

— Как я могу, учитель! — искренне изумившись, воскликнул юноша. — Как ты мог так думать?

— Ты же человек, Арам, — заметил более дружелюбно Посланник, скидывая талиф и собираясь принять омовение. — И ты несешь в себе отпечаток обычаев своего народа.

— Да, — тихо подтвердил ученик, но взгляда не отвел. — Я думал о другом, пока ждал тебя.

— Ты ждал меня всю ночь! — изумился его учитель.

— Нет, — юноша усмехнулся. — Я сразу понял, что ныне ты будешь ночевать не с нами и не волновался за тебя. Вы с госпожой Эстер не сводили глаз друг с друга. Об этом я и думал.

— Тебе она нравится? — с любопытством спросил Посланник, окуная тряпицу в чащу с водой.

— Нет! — тут же возразил юноша и покраснел. — Не в этом плане.

Саймей беззаботно рассмеялся, но тут же оборвал смех и с опаской посмотрел на Матеуса, свернувшегося клубочком на ложе.

— Так что тебя так волнует? — уже серьезно обратился он к ученику.

— Я думал о себе, — признался юноша, расставляя флаконы с маслами для умащения тела. — Мог бы я жить так же? Мог бы я создать семью, принять любовь женщины? Когда я смотрел на вас с госпожой, то мне казалось, я желаю того же. Но… Что-то в моей душе протестует. Нет. Я не мог бы изменить делу Истины и служению.

— Я не изменяю служению, Арам, — стал объяснять Саймей. — Я не принимал сана.

— Я и не обвиняю тебя в этом, учитель, — живо возразил ученик. — Я думаю, мог бы я свернуть с избранного мною пути. Вот сейчас я в богатом доме Верхнего города, я брожу по улицам с тобою, и ты балуешь меня, что мне льстит. Впереди меня ждет Визас, если ты не раздумаешь брать меня с собой. Столько искушений вокруг. Я счастлив, ты не подумай, но что-то мучает меня, отвращая от этой праздности.

— Понимаю, — подумав, ответил ему Саймей. — И еще раз подтверждаю тебе, что Глава будет счастлив принять тебя к своему двору. И я обещаю поспособствовать тебе в принятии сана.

— Я очень благодарен тебе, — с достоинством сказал Арам, чуть склонив голову.

— Не за что, — легко отмахнулся Посланник. — Это будущее. А пока нас ждут дела.

— Но прежде еще одно… — опять смутившись, остановил его ученик. — О госпоже Эстер…

— Я рад, что ты беспокоишься о ее судьбе, — серьезно сказал ему Саймей, натянув новый серый талиф, и стоя перед учеником так, чтобы видеть его глаза. — Но твое беспокойство напрасно. Я знал много жен. И многие из них были вдовами в Визасе. Но я понимаю, что обычай моего города не похож на обычаи фарсов. Я не собираюсь оставлять ее здесь, я не хочу навлекать на нее позор. Она не игрушка для меня, Арам. Я напишу ее брату, я заберу ее отсюда, как жену.

Юноша посмотрел на учителя с удивлением и чем-то вроде восхищения.

— И не думай, что я жалею ее, — усмехнулся Посланник. — Дело совсем в другом… А теперь давай разбудим Матеуса, помолимся и спустимся вниз принять трапезу.

Как и следовало ожидать, мальчик был пресыщен событиями прошлого дня, и теперь он не желал продолжать прогулки по городу, да еще и посещать разные дома, где у взрослых были дела. Угощая их долмой и королевскими креветками, Эстер дала согласие посидеть с Матеусом. Она улыбалась, слушая его заверения, что его ждет работа. Саймей улыбался, гладя на нее. Но когда Арам поднялся наверх, ее взгляд стал беспокойным.

— Что с тобой? — встревожился Саймей.

— Твой талиф, — сказала она. — Он говорит о том, что ты занимаешь высокий чин…

— Я свободен от обетов, — пояснил он. — Иначе я не пришел бы к тебе в эту ночь. Я ношу знаки Матери-Церкви, ибо являюсь Хранителем Главы земного царства Пастуха, Истинного бога нашего. Но не более.

Но и эти его слова испугали ее.

— Не думай об этом, — велел Посланник. — Я волен выбирать себе жен по своему усмотрению. И твое положение ничего для меня не значит. … Я желал бы говорить с твоим братом о тебе. И… Эстер, подумай, хотела бы ты уехать со мной… как жена?

Она потрясенно молчала, гладя на него. Но Посланник отошел и встал у подножия лестницы, ожидая Арама. Вскоре они покинули дом. Саймей решил, что ему пора навестить Высочайшего.

Центральный Храм Шалема был величествен и прекрасен по своей архитектуре. Множество колонн и росписи украшали его, купола ярко светили на солнце, как и изображение чаши на центральном портике. И этот блеск в сочетании с безукоризненной белизной стен резали глаза, заставляя склоняться перед Храмом. Только вступили они под сень портика, как служитель поспешил к ним, увидев же перстень на пальце Посланника, он чуть ли не бегом исчез в пределах Дома Истины, исполняя волю высокого сановника. И вот вскоре целая процессия встречала их, чтобы проводить в покои Высочайшего.

Они не вступили в пределы, а обошли Храм, углубляясь по тропинкам, выложенным цветной мозаикой, в сад, где среди кустов расположились флигеля служителей и отдельная вилла Высочайшего.

На вкус Посланника все здесь было полно излишней роскоши. Он вспоминал спартанскую обстановку покоев Главы и в нем росло осуждение Высочайшего из-за его чрезмерной любви к удобству, что явно не красило любого служителя Истины. Везде слепила взгляд позолота и краски фресок. Вычурны были пологи, испещренные росписями, изумлял богатством сафьян мебели. Посланник шагал через ряд комнат, хмурясь. Но вот прошли они крытую галерею со множеством тонких колонн и поднялись по лестнице наверх, в покои Высочайшего. И тут провожатые его оставили. Он толкнул дверь и вошел. Пол просторной комнаты укрывал ковер с богатым ворсом, напротив входа, между оконных ниш стоял огромный стол красного дерева, за ним в богато украшенном резьбой и позолотой кресле сидел человек в темно-коричневом талифе. Мужчине было лет шестьдесят, но когда он улыбнулся Посланнику, оказалось, что у Высочайшего необыкновенно молодые и яркие глаза. Отец Анастасий явно был гракского рода, но по чертам лица видно было и то, что среди предков его были и фарсы. Высочайший привстал и чуть склонил голову, приветствуя Посланника.

— Я ждал тебя, брат Саймей, — доброжелательно сказал он. — Я думал, что ты прежде посетишь меня, но потом понял, что с твоей стороны более разумно и логично прежде посетить обитель, где погиб отец Иоким.

— Я и правда счел это более разумным, — подтвердил Саймей и улыбнулся.

Высочайший был прост в общении и не производил такого неприятного впечатления, как, например, брат Исса.

— Могу ли я спросить тебя, как идет твое расследование? — аккуратно осведомился отец Анастасий и жестом пригласил Посланника сесть в кресло напротив своего стола.

— Конечно, — легко отозвался Саймей. — Пока я не знаю имени убийцы, но знаю причину гибели настоятеля. Тебе известно, что в обители обнаружили тело и еще одного брата, кто был убит?

— Ты говоришь о брате Дарии? — переспросил Высочайший.

— О нем, — Посланник кивнул. — Я вижу явную связь между этими убийствами. Еще могу сказать, что брат Дарий погиб раньше отца Иокима. Их связывала некая рукопись, из-за нее и пострадал затворник. Что касается отца Иокима… Тебе же известно о его поисках?

— Да, — отозвался отец Анастасий. — Мне написали об этом. Да и сам я говорил с ним. Сначала я был им доволен, так как дело он делал благородное. Но когда интересы его стали меняться…

— Именно в этом и заключается тайна его смерти, — заметил Саймей. — Отец Иоким выяснил, что раньше вблизи того места, где теперь стоит его община, был храм маитан. В этом он видел причину того, что обитель несколько раз разрушали, и место это считалось у фарсов чуть ли не проклятым.

— Логично, — рассудил Высочайший. — Но ты же не думаешь, что эта тайна могла привести кого-то к смерти сейчас?

— Не думаю, — согласился Саймей. — Но видимо в этом храме маитан был тайник, содержащий либо какой-то артефакт, либо иную рукопись. Соответственно, легко предположить, что убийца и пытался спрятать эту тайну от настоятеля.

— Когда же отец Иоким нашел храм и тайник, то был убит, — закончил его мысль Высочайший. — И ты, естественно, предполагаешь, что преступник один из братьев общины?

— Скорее даже кто-то из старейшин, — уточнил Саймей.

— Печально, — подумав, заключил Высочайший. — Ты уже подозреваешь кого-то конкретно?

— А вот об этом позволь мне промолчать, — ответил Посланник.

— Как тебе будет угодно, — не стал настаивать отец Анастасий. — Хотя, если быть честным перед тобой, сен все это страшит.

— Как и меня, — признался Саймей. — Но истину не спрячешь.

— И тут ты прав, — Высочайший устало потер переносицу. — Спасибо тебе за честность, Высокий Посланник. Теперь скажи, чем я могу помочь тебе?

— Видишь ли, отец, мне известно, что ты все же уступил просьбам настоятеля и показал ему некую странную рукопись, — объяснил Саймей.

— Да, — признался Высочайший с сожалением. — Я не знаю, как только ты мог узнать об этом?

— Тут нет ничего таинственного, — улыбнулся Посланник. — Просто отец Иоким вел дневник, где и указал о том, что ты дал ему читать свиток, написанный на одном из редких говоров фарсов, а на обороте пергамента значилась рэмская цифра один.

— Так и есть, — подтвердил отец Анастасий. — Видишь ли, мне хотелось избавить его от нездорового интереса к маитанскому культу. А эта рукопись весьма показательна.

— Тогда позволь мне на нее взглянуть, — просил Посланник.

— Идем, — поднимаясь из-за стола, ответил Высочайший.

Они вышли из кабинета, спустились вниз, но не стали пересекать галерею, а прошли через небольшую залу, за которой и была дверь в библиотеку. Посланник невольно улыбнулся, разглядывая стеллажи, заполненные свитками. Он любил чтение, любил историю, а потому библиотеки приводили его почти в столь же благодатное состояние, как и посещение Дома Истины.

— Присядь здесь, — предложил отец Анастасий, указывая на низкие табуреты. — Сейчас я принесу тебе свиток.

И вот, всего через несколько минут, Посланник держал в руке очередное послание своего древнего предка Айры. Он был благодарен Высочайшему за возможность читать эту рукопись, но боялся, что тот прочтет нетерпение на его лице и нервозность, которую Саймей всегда испытывал, находя новые кусочки мозаики, ведущие к тайне его рода. Он развернул пергамент, стараясь следить за собой, чтобы его лицо ничего не выражало.

«… Был год 5507 от Сотворения мира, и в зиму ту, после празднеств, по обычаю, что завел для себя Маг издавна, пришел он к родственнику своему Моису, дабы делить с ним трапезу. Происходил Маг из рода фарсского, однако же колено его давно отошло от веры суровой сего народа и перешло в веру парисов. Моис же истово молился божеству Единому, коего фарсы чли. Из-за сей разницы могла быть вражда между ними, но чудом сложилось иначе. Еще будучи ребенком привык Маг к Моису и с интересом слушал его рассказы о Едином, но ничто в словах родственника не могло переубедить его. Приняв же посвящение, по достижении зрелости, стал Маг все чаще вести с Моисом споры, и это вскоре стало традицией. И теперь же оба они могли сказать, что ежели бесед их не было, чувствовали они оба недостаток в них весомый.

Когда вошел в покои Маг, Моис уже восседал за столом, но встретил молодого своего друга улыбкою и приветливым жестом. И по обычаю тому же, покуда разделяли они трапезу, шел меж ними спор о том, чья религия праведнее. И по привычке упрекал Моис родича своего в отступничестве, и говорил, что не верует он в свободу, что дает своим детям бог Маитан. Моис не понимал, отчего столь тяжки и жестоки обряды маитан. Каков же бог их, ежели больше по нраву ему телесные раны, нежели страдания души, каковые любы Единому божеству фарсов.

— То, что зовешь ты играми, лишь повторяет деяния Маитана, — ответствовал на то Маг. — Обряды наши рискованны и трудны, однако же в сием и есть их смысл. Маитан нес ярмо зла нашего, и путь его тернист, как велика и жертва его Армузу за грехи наши. В подвиге его, в крови святого зверя искупление наше и жизнь вечная в свете.

— Все это уже не раз слушал я, Отступник, — напомнил чуть небрежно Моис. — И возможно для парисов, что готовы жечь и резать иноверцев вечно, сие искупление было бы пользой. Но ты! Ты сын народа своего! И ты предал народ свой в вере.

— Предал, — спокойно возразил Маг, ибо сие было ему не впервой. — Ибо народ мой заблуждается. Они не видят того, кого ждали многие века, того, кто ведет к свободе духа и Свету.

— Но ты его дождался? — вопросил Моис с иронией. — И дух твой свободен?

— О да! — искренне и твердо ответствовал Маг.

— Тогда как же ты не видишь порабощения, что терпит народ твой? — с жаром продолжил фарс.

— Ты о ремах? — небрежно взмахнул Маг дланью. — Вы слепы. Никто из них не причинил вреда. И к тому же они, как и я верят. Они братья мои и не страшны мне. Вы же видите в них врага, искусственно раздувая вражду. Где же ваш мессия, что спасет вас?

Некоторое время молча вкушали они трапезу, дабы успокоить себя после сей напряженной беседы. Они не таили обид за разные взгляды, за то, что каждый из них возносит молитвы богу своему. Каждый из них питал уважение искреннее к другому за то, что вера была крепка и непоколебима. Потому же он и не держали обид друг на друга за слова горячие, что позволяли себе во время сих споров.

— Послушай меня, друг мой Моис, — чуть отставив блюдо, серьезно вопросил Маг. — Ты как никто знаешь, что судьба народа моего мне не безразлична. Пусть я выбрал путь другой, каковой вижу истинным, но не могу не заботиться о судьбе фарсов.

— Я знаю о твоих чувствах, друг, — ответил ему Моис. — И о мудрости твоей. Ведь даже мы, кто не разделяет твоей отступнической веры, знаем, что в службах маитанских играешь ты роль ведущую, а заслужить это трудно, потому и почетно.

— Спасибо тебе за слова добрые, — чуть улыбнулся маг. — Твои сведения верны, уже третий год почитают меня Главою, притом, что лишь в следующем адаре придет мне возраст проповедника и мужества. Но сейчас я хотел говорить о другом. Вот ныне мы с тобою говорим о мессии. Возможно, мне и братьям моим по вере повезло более, чем фарсам, хотя мы, как и народ земли сей, верим, что Армуз един для всех народов. Так же и вы считаете бога вашего единым. Но вот что волнует меня. Как суждено вам узнать мессию? Ведь ныне, уже не первый год из Ха-Галила приходят в Шалем те, кто зовет себя пророками.

— О да! — Моис чуть усмехнулся. — Прав ты, друг. Много у нас пророков из Ха-Галила. Но … — и тут же начал Моис говорить о пророчествах, что ранее были о миссии бога единого. — Сказано в пророчествах, что издавна занесены в скрижали святые: «И ты, Лехем, земля Еутова, ничем не меньше воеводств Еутовых, ибо из тебя произойдет Вождь, который упасет народ мой, Эреца»… Думаю, ныне понятно тебе? Однако же, предвещу вопрос твой новый и далее раскрою слова святые. Далее гласят пророчества, что рождение мессии будет сопровождено слезами матерей фарсских. «Глас в Раме слышен, плач, рыдание и вопль великий, Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет». Чудом спасенный младенец будет спрятан. «Из Гипта воззвал я Сына моего», записаны пророками слова Божии. И лишь после всех тягот сих назовется Помазанник Назрием.

Внимал Маг словам сим внимательно и с волнением, и позже долго еще улыбка странная не сходила с губ его. …»

Прочитанное тут же вызвало множество вопросов и всколыхнуло прежние сомнения. Посланник легко анализировал историю. Он уже знал, что задумчивость Мага привела к тому, что он разработал некий план, в центре которого находился некий младенец, кто родился в тот же день, что и Пастух, Истинный бог наш. В день Маитана… еще речь шла и о втором младенце, в котором Посланник легко угадал пророка Иону, что предшествовал богу Истинному. Об этом говорилось еще в рукописи, найденной у брата Эммануила. Эта же часть истории, описанной Айрой, говорила о пророчествах, по которым можно было угадать мессию. Саймей с ужасом понял, что Маг использовал их, чтобы проложить путь своему воспитаннику. И тут его поразила невероятная мысль: а что если Магу все же удалось затмить мессию истинного? …Но он тут же отбросил эту еретическую догадку, опасаясь, что Высочайший, покорно ожидающий завершения чтения, заметит по его лицу что-то неладное.

— Ну что ж, — неестественно легко заметил Саймей. — Ты прав был, отец, в своем замысле. Эта рукопись рассказывает, как первосвященник зародил сомнения в душе маитанина. Остается только надеяться, что этот Глава все же склонился после в истинную веру.

— Я даже имею в этом некую убежденность, — чуть улыбнувшись, ответил отец Анастасий.

— Тем лучше, — Посланник вернул ему свиток. — Но, прочитав это, я хотел бы кое-что еще спросить у тебя. Не мог бы ты прояснить мне, почему Маитане звали верховного жреца своего Главою, как мы зовем Высокого наместника земного царства Пастуха, Истинного бога нашего?

— Это удивительная загадка, — ответил Высочайший. — Я имею огромную библиотеку, где много свитков повествуют о маитанах. Тебе известно, что свои культовые обычаи они держали в тайне?

Саймей кивнул.

— Так вот в моих свитках тоже нет никаких описаний их мистерий, — продолжал отец Анастасий. — Но какие-то крохи знания я все же находил в них. И скажу тебе, что их традиции пугающе походили на наши. Верховного жреца они тоже Звали Главою, и день рождения бога совпадал с рождеством Пастуха, Истинного бога нашего, и многие другие дни их празднеств.

— Кроме ид, — заметил Посланник.

— Таких мелочей находил я много, — рассказывал Высочайший дальше. — Они, конечно, не дают понимания их культа, они являются некими почти что бытовыми деталями. Но нигде не мог я найти объяснений этим совпадениям.

— Я тоже многое читал о маитанах и о боге отце их культового героя Армазе, — сказал тогда Посланник. — Мне представляется, что в чем-то вера в Единого и вера в Армаза были схожи, как в доктринах, так и в ритуалах. Тогда возможно, что эти совпадения имеют исторические объяснения. Мы же немало почерпнули из старой веры фарсов.

— Я думаю, что это единственное верное объяснение, — согласился отец Анастасий.

Посланник же понимал, что сказанное им во многом лживо, так как понемногу он начал догадываться об истинной причине этих совпадений.

— Как ты не любопытен, Высокий Посланник, — между тем, улыбаясь, сказал Высочайший. — Я предпринял попытку заинтриговать тебя, но ты не попался в мои сети.

— О чем ты? — удивился Саймей.

— Не интересно ли тебе, откуда у меня такая уверенность, что неизвестный нам Маг принял истинную веру?

Посланник искренне считал такую уверенность наивной, но промолчал об этом.

— Так что же дает тебе эту уверенность? — вежливо спросил он.

— Все дело в свитке, — с жаром начал объяснять отец Анастасий. — Ты же сам обратил внимание на цифру на обороте? Так вот, скажи мне, было бы логичным предположить, что и свитки с иными цифрами на обороте, написаны тем же автором?

— Да, — тихо подтвердил Саймей, которого охватило дурное предчувствие.

— Есть в моей библиотеке и очень дорогие моему сердцу свитки, — продолжал рассказ Высочайший. — И один из них — летопись дел Пастуха, Истинного бога нашего. Я знаю, что мой предшественник отсылал ее самому великому императору Консту, когда собирал он по всему миру списки жития Светлейшего.

— И как же оценил эту рукопись мой дед? — Посланник понял, что от волнения у него сел голос.

— Он вернул нам ее, — с легким сожалением ответил Высочайший. — Но выразил глубокую благодарность за тот свиток. Он писал, что это, несомненно, одно из свидетельств о жизни Пастуха, Истинного бога нашего. Но оно кратко. Этот свиток очень древний и… — он сделал небольшую многозначительную паузу. — На нем так же стоит цифра ремов!

Не совладев с собой, Посланник отшатнулся. Но к счастью, Высочайший принял это лишь за высшую степень удивления.

— Да! — продолжал он. — И написан тот свиток тем же автором на том же малораспространенном говоре фарсов!

— Мог бы ты… — Саймей откашлялся, поняв, что его голос ему уже практически не подчиняется. — Мог бы ты показать его мне?

— Конечно! — легко и радостно отозвался отец Анастасий. — Я думаю, для тебя это станет настоящим подарком. Ведь ты же еще застал своего деда при жизни?

Саймей заставил себя кивнуть. Он чувствовал, что его руки дрожат, а по спине катится холодный пот. Он старался прийти в себя, пока Высочайший отсутствовал, но тело с трудом подчинялось разуму. Если только все подтвердится….

И вот отец Анастасия вернулся, дружелюбно улыбаясь, он протягивал Посланнику свиток, так похожий на тот, что он читал всего несколько минут назад. Натужно улыбаясь, Саймей принял его и развернул: на обороте стояло число десять, написанное рэмскими цифрами.

«И далее лишь со стороны да по рассказам могли следить братья за проповедованием того, кто в миру звался Иезой.

После искушения и поста долгого в пустыне, что равен был по дням числу смерти, вернулся Иеза в мир и направил стопы свои в провинцию Ха-Галил. И в одном из городов, что у моря был он во храме единого и тут же прилюдно совершил изгнание духа злого из простого человека. И люди уверовали в чудо и стали приводить к нему больных, кого исцелял он руками и словом, и несли к нему тех, кто был обуян духами, и изводил он духов трудом, что был дан ему от света. Духам же, что изгнал он, запретил он называть имя свое. А после отправился он по всем городам Ха-Галила и творил те же чудеса. И вот, воротясь к морю встретил он книжников фарсских, что сомневались в нем. Прочтя же помыслы их, стал он им возражать. Люди же дивились способности его читать то, что скрыто в мыслях. И начали воспринимать его, как пророка, что ожидаем был давно.

И поднимал он тех, кто спал сном темным, что похож на смерть, как должно ему было, по знаниям его, и превращал он воду в вино, преумножал хлеба, и шествовал он по воде, как по суше. И чем больше чудес творил он, тем больше с ним шло людей. То были люди бедные, грешники и мытари. Их привечал он, ибо грехи их требовали очищения, и они стремились к очищению. И вновь воспротивились ему фарсы, говоря, что люд его не блюдет законов фарсских и традиций. Он же говорил, что не приемлет законов этих. Ибо лишь свет и чистота сердец дороги ему, что же имеет грязь снаружи, не навредит, как грязь души. Тогда же обвинили его фарсы в несоблюдении субботы, что завещал бог Единый. Как день отдохновения. Но с гневом отвечал им Иеза, что плох тот бог, что запретит творить дела во благо в субботу. Ибо суббота создана для человека, а не человек для субботы.

Тогда же начал он не только исцелять и творить чудеса, но и нести Слово. То были притчи, смысл тайный их виден был ясно лишь тем, кто очистился и возвысился в свете. Ибо как говорил он, все данное нам в таинстве, несем мы в мир, чтобы стало оно светом в мире. И тот, чьи сердца подобны почве благодатной, примут семена света, и в тех сердцах взойдет свет богатою нивой. И крестил он водою, как до него крестил иной пророк. И говорил, что лишь очистив душу свою ото зла, приняв Свет чистый, рождаются люди заново к борьбе со злом в себе и в мире. И тех, кто услышал его и понял, звал он с собою.

Но не переставал он творить чудеса. И когда ехали они водным путем, и настигла их буря, встал он в лодке и остановил ветер. И вера в чудеса его росла. Но он не радовался тому, и когда вновь принесли к нему больных и одержимых, впал он в гнев, говоря. Что вера людская слаба, а потому и нет в них силы очистить больных своих и одержимых.

Ходил по землям Эреца Иеза с товарищами, что избрал. И было их по числу двенадцать, как то и положено. И пришло время отпустить их на служение. Назначил он их по двое и напутствовал, ходить им везде, сея свет. Но ежели где не примут их, проклясть место то, стряхнув прах, с сандалий их. Ибо не будет более пустого места, чем то, что свет не приемлет.

Три года свершал он чудеса и молвил Слово, пока дорога его не привела в Шалем, ко дню Пасхи….»

Свершилось… Все самые страшные опасения Посланника становились явью. Конечно, в этой рукописи не было для него ничего нового. Саймей столько лет собирал фразы Пастуха, Истинного бога нашего, столько видел он разных списков о жизни Светлейшего, что этот текст он сам мог бы воспроизвести наизусть. Но какой же страшный смысл приобретали эти знакомые слова, написанные на этом пергаменте Айрой. Уже давно понял Саймей, что его далекий предок задался целью описать весь замысел своего отца. И вот деяния, известные как чудеса Пастуха, Истинного бога нашего, теперь стали деяниями, совершаемыми в рамках замысла Мага. А ведь в этом свитке явно указано имя — Иеза. Мирское имя Светлейшего. Значит, не было подмены? Значит, младенец, рожденный в зимний праздник солнца, это тот, кого они славят, как бога истинного!

У Посланника защемило сердце, в ушах гремело, перед глазами плыло.

— Спасибо тебе, — с трудом поднимаясь и протягивая Высочайшему свиток, произнес Саймей. — Храни это, как самую большую ценность.

— Что с тобой, брат? — встревожился Высочайший.

— Прости, — почти шепотом ответил Посланник. — Я просто взволнован и потрясен. Но мне так мало удавалось спать в последнее время…

— О! — отец Анастасий подхватил его под локоть. — Сейчас же тебя проводят до того дома, где ты нашел ночлег.

— Меня ждет внизу ученик, — пояснил Саймей. — Он позаботится обо мне. … А позже, я еще навещу тебя.

— Я буду рад, — отец Анастасий вывел его из библиотеки и направился к галерее.

На улице Посланник жадно вдохнул воздух, боль в висках чуть ослабла. Но он все еще чувствовал ужасное отчаяние и страдал от своих догадок. Высочайший лично проводил его до дверей Храма и наказал Араму тщательно заботиться об учителе.

Юноша сильно встревожился, но не стал ни о чем расспрашивать наставника. Молча они медленно направились домой.

В тот день Саймей пролежал в своих покоях до вечера, отказываясь от трапезы и не вступая ни с кем в разговоры. Когда же стемнело, он встал, ополоснул тело холодной водой и пошел к Эстер. Она приняла его, ни о чем не спросив. Он же, будто очнувшись от страшного сна, начал говорить с ней после постельных утех. И говорил долго, рассказывая ей о Визасе, о своем детстве, о дружбе с Феликсом. Только о тех светлых воспоминаниях, какие давали ему иллюзорную защиту от страшного открытия. Эстер слушала его, что-то спрашивала, иногда смеялась вместе с ним. Когда же он выдохся, уже больше не имея желания говорить, она тихо спустилась за едой. Тихо сидела напротив него и наблюдала за ним. Он был благодарен ей, что она не задала ни одного вопроса. Позже они опять вернулись в постель.

Проснулся он на следующий день поздно. И приняв омовение, спустился в залу, где его ждали слуги, готовые подать трапезу. Сегодня ему предлагали хацилим и окру. Он ел много и жадно. Когда же блюда опустели, он опять поднялся наверх, где Матеус работал в отведенных ему и Араму покоях. Некоторое время он наблюдал за мальчиком. Ему стало легче на душе, а разум подсказывал, что необходимо делать дальше. И для начала надо было поговорить с Арамом.

Он молча указал ученику на выход, и тот, кивнув, последовал за учителем.

Они вышли на солнце, и побрели по узким улочкам Верхнего города к огромному Саду, что был виден недалеко от Храмовой горы. Посланник жестом указал ученику на скамью, а сам встал напротив него.

— Арам, — начал он, глядя юноше в глаза. — Я хочу дать тебе твердое обещание, что я найду убийцу отца Иокима.

— Но я в этом и не сомневаюсь, учитель, — немного недоуменно ответил Арам. — К чему ты даешь мне такие обещания?

— Но … — на мгновение Саймей запнулся. — Ты же слышал обвинение, которое бросил мне брат Маркус?

Юноша кивнул и отвел взгляд.

— И ты, я вижу, понимаешь, что в его словах есть доля правды.

— Я понял, учитель, что поиски рукописей, похожие на тот свиток, что мы взяли у брата Эммануила, для тебя очень важен, — тихо сказал юноша. — Я не виню тебя.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Посланник. — Я уже говорил тебе, что раньше видел пергамент, написанный той же рукой. Так вот теперь, Арам, я раскрою тебе небольшую тайну. Тот пергамент касается моей судьбы. Его автор мой далекий предок. Мне предначертано собрать воедино остальные свитки.

— И что ждет тебя когда… когда ты сделаешь это? — с тревогой спросил ученик.

— Вариантов несколько, — горько усмехнулся Саймей. — И я не знаю, какой из них хуже….Дело в том, что я уже нашел несколько… И могу сказать тебе, что знаю, где лежат остальные.

— Тогда нам следует пойти туда, — пожал плечами Арам, и вид у него был крайне решительный.

— Они в тайнике, — продолжал Посланник, будто не слыша его. — И именно этот тайник открыл твой бывший учитель. Эта находка стоила ему смерти… И … Помнишь ли ты его последние слова в той записке?

— Конечно! — воодушевленно подтвердил юноша. — Как я могу это забыть?

— Так вот, ученик, — твердо удерживая его взгляд, сказал Саймей. — Он писал их в здравом уме, понимая смысл собственных слов.

Арам молчал, глядя на учителя с горьким пониманием и почти суеверным страхом.

— Я не хочу принимать твое обещание, — вдруг совершенно серьезно и четко сказал он. — Ты молод, учитель, и я уверен, что тебе еще предначертаны многие свершения. И… я не хочу, чтобы ты оставлял меня, Матеуса, госпожу Эстер… У тебя же есть и семья в Визасе! Давай уедем. Давай оставим это дело. Ничто уже не вернет моего наставника. Пусть твоя тайна так и лежит в этом проклятом месте!

— Нет, — Саймей медленно помотал головой. — У меня нет выбора, Арам. И именно об этом я хотел тебе сказать. Вы все мне очень дороги. И ты, и Матеус, и Эстер. А потому… Я очень на тебя надеюсь. Я все подготовлю. Когда настанет момент, ты возьмешь бумаги, деньги, и вот этот мой перстень, — он рассеяно махнул правой рукой, отчего огромный рубин ярко блеснул. — Ты уедешь к Феликсу и под защиту моей семьи. И, конечно, увезешь Матеуса и Эстер.

— Я тебя не оставлю, — юноша весь сжался, казалось, он на грани истерики. — Если понадобится, учитель, я увезу тебя силой! Я не могу оставить тебя в опасности! Я не спас отца Иокима. А теперь ты предлагаешь бросить тебя!

— Арам, — стал увещевать его учитель. — Я говорю тебе, у меня нет выбора. Я должен найти эти свитки. Только я. И я не уверен, что я… — он с трудом смог это произнести. — Я могу и не выжить. Но так и было предназначено. И я обращаюсь к тебе с последней просьбой сохранить для меня тех, кто мне дороги. Ты не вправе отказывать мне!

Юноша молчал, глядя на мозаичную плитку у себя под ногами.

— Что в этих свитках? — спросил он ровным и серьезным голосом, не поднимая взгляд. — Я должен это знать.

— Проклятие, — коротко ответил Саймей.

— Твое проклятие? — уточнил ученик.

— Нет, — после паузы, все же вымолвил Посланник. — Не мое, но всего рода человеческого. Всех истинно верующих. Но не проси меня рассказать подробно. Пока это моя страшная догадка, и я жду ее подтверждений.

— Ладно, — юноша встал, поднял на Посланника взгляд. — Я обещаю тебе выполнить твою просьбу. Я все свою жизнь буду защищать и оберегать их. Но я хочу, чтобы ты знал, я буду с тобой до последнего.

— Пока я не вскрою тайник, — уточнил учитель.

— Да, — подтвердил Арам. — А теперь, учитель, давай закончим наши поиски.

Саймей грустно улыбнулся, потрепал юношу по волосам. А потом молча пошел по дорожке сада, направляясь обратно, в сторону кривых улочек Верхнего города. Дворец богатого вельможи Самуила, который являлся отцом затворника Эммануила, они нашли быстро. Он располагался совсем рядом с Храмовой горой, недалеко от царского дворца. Слуга проводил их в сад, и принеся извинения, робко поглядывая на перстень Посланника оставил их ждать по резным навесом в мягких дорогих креслах. Арам весь съежился и чувствовал себя здесь неуютно. Саймей лукаво подмигнул ему и протянул спелый плод персика, одни из тех, что лежали на золоченом блюде на столе. Сам он взялся за гранатовые зерна, набирая их целыми горстями. Прошло несколько минут, и опять показался запыхавшийся слуга. В его глазах светился благоговейный испуг.

— Господин просит тебя в покои свои, — сказал он Посланнику. — Юноша может ждать тебя здесь.

— Он идет со мной, — холодно распорядился Саймей.

И не ожидая возражений, направился к роскошному крыльцу. Арам следовал за ним, беспрестанно оглядываясь по сторонам и с любопытством и даже легкой улыбкой. Они прошли в просторную залу, заставленную дорогой мебелью, поднялись по огромной лестнице, извивающейся вверх, как блестящая холодная змея. Тут слуга указал им на двери, закрытые золотым пологом. Кивком отпустив прислужника, Саймей направился в кабинет хозяина дома.

— Привет тебе, Высокий Посланник Матери-Церкви нашей, — величаво приветствовал его Самуил, недоуменно глядя на Арама.

— Привет и тебе, — все тем же холодным тоном отозвался Саймей. — А вот и ученик мой, мой наперсник Арам. От него я не держу секретов, и вход ему открыт везде, где принимают меня.

— Что ж, — недовольно поджав губы, сказал хозяин дома. — Пусть присядет он с нами, если ты того желаешь. Я же жду с нетерпением твоего рассказа, чем я обязан чести принимать тебя в своем доме.

— У меня к тебе один, но короткий вопрос, — усаживаясь в кресло, начал Посланник. — Зачем тебе была так нужна рукопись, что хранилась у твоего сына?

Вопрос этот застал Самуила врасплох. И он задохнулся от изумления. Его полное румяное лицо вдруг побледнело.

— Откуда тебе известно об этом? — спросил он, повысив голос.

— Это мое дело, — осадил его Посланник властным тоном. — Я расследую здесь убийства. Кстати, одна из жертв ваш родственник, брат той же общины, где затворился твой сын, Дарий.

— Дарий мертв! — вновь воскликнул Самуил.

— Ты не знал этого? — вежливо удивился Саймей.

— Нет, — потеряно ответил хозяин дома. — Я редко общаюсь с его семьей, хотя, да, он являлся моим родичем.

— Вернемся к рукописи, — распорядился Посланник. — Зачем ты добивался ее?

— Это…Это трудно объяснить, — забормотал вельможа, пряча лицо в ладонях. — Старинные вещи, свитки, украшения…Это моя страсть. Я ничего не могу с собой поделать. Я должен ими обладать. И когда я узнал, что Эммануил располагает ею…

— Но тебе известно, что она дорога ему! — укоризненно напомнил Саймей.

— Зачем она ему? — тут же упрямо вскинулся Самуил. — Он не видит ее ценности, ее древности! Помнить о жене, которую ему никто не хотел…Он не отдает ее мне лишь из желания позлить меня!

— Неужели боль сына для тебя так мало значит? — продолжал все так же обвинительно Посланник.

— Боль? — все больше распаляясь, выкрикнул вельможа. — Это было блажью. Он всегда был непокорен. Он не желает моего. Он не слушал меня никогда. Все это он придумал лишь назло мне.

Посланник смотрел на хозяина дома с нескрываемым презрением. Видно было, что этого упрямца не переубедить, не раскрыть ему глаза. Да и не собирался Саймей пытаться. Все его действия сейчас были посвящены только одной цели.

— Ты знал содержание свитка? — сменил он тему.

— Нет, — угрюмо отвечал Самуил. — Да оно и не имело значения. Важна лишь древность. Наследие истории. Уникальный момент прошедшего!

— Хорошо, — чуть смилостивился Посланник. — Я не вижу смысла еще расспрашивать тебя об этом. — Но я надеюсь. Ты окажешь мне любезность и покажешь свои сокровища.

Самуил уставился на него с подозрением, прищурив свои маленькие черные глазки. Но будто опомнившись, робко улыбнулся.

— Конечно, — он встал из-за стола. — Что тебя интересует, Высокий посланник? Рукописи? Скульптуры? Драгоценности?

— Я рассматриваю богатство истории иначе, — чуть иронично ответил Саймей. — По эпохам и принадлежности любой вещи тому или иному народу.

— У меня есть сокровища парисов, граксов и арибов, — в голосе вельможи слышалось хвастовство и некое превосходство. — Что ты хочешь видеть больше?

— А есть ли у тебя вещи культовые? — неторопливо выспрашивал Саймей дальше.

— Есть, — с некоторой осторожностью на этот раз ответил Самуил.

— Меня интересуют предметы маитан, — уточнил гость.

— Значит, в той рукописи…. — вкрадчиво начал вельможа.

— Оставь это, — распорядился непререкаемым тоном Посланник, тоже поднимаясь с кресла. — Тот свиток теперь для тебя не досягаем. Тебе нет смысла его желать.

Самуил метнул на Посланника злобный взгляд, но одумался и спросил довольно ровно.

— Твой ученик пойдет с нами?

— Естественно, — обронил Саймей.

Арам поспешно поднялся, пряча глаза от недовольного взгляда вельможи.

Самуил решил больше не тратить время и отправился к выходу из покоев. Посланник шагал за ним, чуть повернув голову в сторону юноши, он усмехнулся. Арам повеселел.

Они миновали еще одну огромную залу. заполненную креслами и низкими столами для письма, затем подошли к массивной двери, запертой на ключ. Самуил, чуть поколебавшись открыл ее. Посланник с ироничным выражением лица наблюдал, как вельможа стягивает с толстой шеи цепь с ключом, пряча свои движения от незваных гостей. Но вот дверь открылась и Посланник увидел стеллажи, забитые свитками, стены, расписанные фресками, Ниши, где виднелось множество статуй. Еще здесь стояли закрытые лари, на небольших столах покоились резные шкатулки из дорогих пород дерева. Самуил смешно семенил впереди них, углубляясь в свою сокровищницу. Он остановился у одного из стеллажей, и замер в задумчивости. Посланник понимал, о чем сейчас думает этот человек. Ему не хотелось показывать гостям что-то ценное, но в тоже время, он понимал, что какая-нибудь безделица вызовет гнев Посланника. Саймей не мешал ему размышлять, он осматривал сокровищницу. Напротив него в нише стояла статуя в человеческий рост. Чье-то грубо вытесанное лицо смотрело на него белесыми пустыми безжизненными глазами. Рядом с нишей на столике примостилась еще одна шкатулка. Стену украшала аляповатая фреска на сюжет историй о боге едином. Посланник перевел взгляд на стеллаж, о стояк которого он небрежно оперся. Над самой его головой на крайней полке высился кусок камня. Верховье колонны, которое украшала фигура ворона. А под его когтями, хищно обхватывающими камень, на ровной поверхности выделялся знак.

— Что это? — требовательно спросил Саймей, заставив Самуила вздрогнуть.

— Как я знаю, — быстро заговорил вельможа. — Такие колонны, украшенные воронами стояли справа от входа в храмах маитан.

— Я не о том, — отмахнулся Саймей. — Я говорю о знаке.

— Крест в круге, — удивленный нервным состоянием гостя, объяснял Самуил. — Это знак маитан, по которому они узнавали друг друга….

— Спасибо, — рассеяно кивнул Посланник. — Арам, мы уходим.

И лишь махнув рукой хозяину дома на прощание, Саймей поспешил к выходу.

Они практически выбежали из ворот негостеприимного дворца и поспешили в дом Эстер.

— Такой же знак нашли у тела того старика и отца госпожи, — сказал Арам по дороге.

— Именно! — ответил воодушевленно Саймей. — И я считаю, что это многое означает! Маитане не исчезли. Они лишь прячутся, тайно соблюдая свои обряды до сих пор. Они следят за той тайной, что я ищу!

— Тогда один из братьев нашей общины… — Арам даже остановился от такой страшной догадки.

— Да, — подтвердил ровно Посланник. — Ты прав, Арам. Ибо тайна скрыта в общине. И теперь понятно, кому и зачем понадобилась смерть отца Иокима.

— Мы должны возвращаться, — решительно сказал юноша.

— Так и сделаем, — уверил его Саймей. — Завтра отправимся обратно. — Сегодня же мне надо написать Феликсу и брату Эстер. И подготовить иные бумаги…

Арам опустил голову, поняв, о чем говорит учитель. До дома они дошли молча.

Эстер ждала их в покоях, где продолжал трудиться Матеус. Он натянул холст на раму, и прилежно вышивал картину, что сильно напоминала вид из окна. Эстер выглядела очень довольной. Она сидела с шитьем в руках, уютно подобрав под себя ноги.

— Как хорошо у тебя получается, — чуть приобняв мальчика за плечи, сказал Посланник ласково.

— Эстер сделала мне рисунок! — похвастался он, глядя на холст.

— Ты очень талантлив, — похвалил его Саймей. — Как и ты, Эстер.

Она улыбнулась ему радостно и смущенно.

— Я жду вас к трапезе, — услыхал он ее тихие слова.

— Ты балуешь нас, госпожа, — сказал Арам, перебирая маленькие цветные клубки в шкатулке Матеуса.

Она благодарно кивнула и тут же поспешила к двери. Саймей начал доставать свои письменные принадлежности, но временно оставил задуманные дела, включившись в разговор детей. Он понимал, как недолго ему оставалось быть с ними. Пожалуй, только об этом он и сожалел. Недавнее страшное открытие опустошило его. И теперь он думал лишь о мальчиках и о женщине, которая, хоть уже и принадлежала ему, но все равно казалась прекрасной и желанной. Дети и Эстер своим присутствием согревали его, и он с болью думал о том дне, когда их покинет. Пока же он позволил себе отодвинуть в сторону грустные мысли и ввязался в смешную игру, что предложил им Арам. Они смеялись и громко спорили, пока слуга не позвал их вниз.

Сегодня, казалось, трапеза по своему богатству превосходила все прежние. Слуги приносили пять смен блюд. Сначала это были новые острые и ароматные мезе, потом подали форель, запеченную в тесте, традиционное Шалемское блюдо, которое нигде не готовят так вкусно, как в городе Истины. На третьей смене им посчастливилось испробовать знаменитый рэмский суп, который именовался борщом. Его готовили на мясном бульоне с капустой и свеклой. Эти овощи были редкостью в Шалеме, и Эстер выращивала их специально. После они ели сладкое. Особенно был удивлен Посланник пастилой, что даже в Визасе была редким деликатесом. Матеус так набил ею рот, что долго не мог говорить, а прожевав, обильно запивал ее соком. Арам смеялся над ним, но и сам украдкой брал с блюда все новые и новые кусочки лакомства.

Наконец, они насытились. Арам спросил разрешения учителя читать те свитки, что он привез с собой из Визаса. Матеус, зевая, отправился спать.

— Не будешь ли ты возражать, Сай, если я побуду с тобой, — робко спросила Эстер.

— Я всегда рад тебе, — ласково ответил он. — Пока я пишу бумаги, ты могла бы сидеть со мной, занимаясь своим рукоделием. А когда я закончу дела….мне надо поговорить с тобой.

Она кивнула и поспешила за шитьем. Посланник устроился в ее покоях с чистыми пергаментами и стилом. Он задумался ненадолго, но тут же обмакнув стило в чернила, принялся выводить на пергаменте буквы странного языка одного из северных народов, у которого ему ранее приходилось бывать. Они в Феликсом давно уже использовали северное письмо в своей личной переписке.

«Привет тебе, Феликс! — писал он. — Я знаю, ты давно ждешь от меня отчета, но я не был уверен во всех деталях. Теперь я уже близок к разгадке смерти настоятеля той общины. Как близок и к разгадке иной тайны. Ты был прав, там. В стенах монастыря кроется храм Маитана. Я еще не был в нем, потому что не уверен, что смогу открыть тайник в самом святилище. Наверное, ты догадываешься, что именно содержимое тайника важно для нас. Отец Иоким, углубившись в своих поисках в наследие того культа, смог открыть храм. Теперь он мертв. Но я уже знаю больше его. В том храме наша тайна, брат. Но не жди, что я открою ее тебе. Их много в Шалеме, их много в наших общинах. И все они ждали меня. Последнего в роду. Я уверен, никто из них не поднимет на меня руку. Но сколь погибнут вокруг меня? Я не открою тебе ничего. Ибо я не уверен, что не навлеку смерть и на тебя. Прошу лишь об одном. Когда все закончится, прикажи замуровать тот тайник, если этого не смогу сделать я. И еще, здесь в Шалеме ты можешь найти еще четыре рукописи Айры. Две из них у Высочайшего. Еще две хранит настоятельница Храма Девы. У нее есть и копия того письма, что знаем мы с юности. Она верна нашей тайне, но если сможешь. Сними с ее плеч этот груз.

Ты уже понял, брат, что это, возможно, мое последнее письмо и завещание. Потому я прошу тебя исполнить мою волю. Здесь в Шалеме я встретил женщину, которую называю своей женой. Ее зовут Эстер. Когда меня не станет, ее доставят в Визас. Она по праву получит мое наследство. С нею прибудет Арам. Мой ученик и верный помощник. У него ты узнаешь все. Прими и мальчика Матеуса, которого я отсылаю к тебе. Он талантлив, я прошу тебя решить его судьбу. Араму и Эстер я завещаю библиотеку деда, нашу виллу на побережье в преддверьях Нисеи. Пусть мой отец бережет ее и моих мальчиков. Береги и ты их. Арам посвятил себя служению Пастуху, Истинному богу нашему. Ты будешь рад ему, как радовался бы мне, прими я сан. Прощай, брат. И помни, я сдержу свое слово и выполню предназначение. Род может гордиться мной, хотя мне эта гордость уже не нужна. Твой Хранитель и брат, Саймей.»

Он свернул свиток, запечатал его своей печатью. Далее он взялся за письмо Ананию, брату Эстер. Он не стеснялся в выражении чувств к той, кого он решил назвать женой. Он говорил, что не нуждается в приданом, в договорах и судах. Он уже трижды назвал Эстер женой и счастлив ее любовью. Он выражал надежду, что Ананий поймет его и не откажет ему. В конце письма он объяснил, где брат возлюбленной по желанию сможет его найти. Запечатав и этот пергамент, он обратился к Эстер.

— Я должен многое рассказать тебе, — как можно более ласково, чтобы не напугать ее, начал он. — Ты приняла меня без вопросов, не зная, кто, каков мой долг. Но теперь я обязан все тебе объяснить.

И он подробно поведал ей все, не скрывая, не утаивая. Он на память пересказал ей свитки Айры, все свои догадки, касающиеся расследования, все, что ждет его впереди. Эстер сидела тихо, глядя на него огромными блестящими глазами. Она не плакала, не боялась. Она понимала его и принимала его решение. Когда же он закончил рассказ, она бросилась к нему и крепко обняла, без слов показав свои чувства. Саймей долго не отпускал ее, будто боялся с ней расстаться.

— Никогда бы мне не найти другой жены, кроме тебя, — прошептал он ей в волосы. — Я люблю тебя, и я хочу, чтобы ты всегда была счастлива.

Тут он чуть отстранился он нее, но только для того, чтобы удобнее устроить женщину у себя на коленях.

— Видишь? — показал он на пергаменты. — Одно из них — письмо твоему брату. Оно о тебе и о том, что я чувствую к тебе, и что зову тебя женой. Второе письмо Феликсу. Ты отвезешь его сама, когда … когда я тебя покину. Арам отвезет тебя в Визас. Я оставлю ему деньги и вот этот перстень, который раскроет для вас все двери.

— Я буду заботиться о них, — пообещала она серьезно. — Об Араме и мальчике. Я буду смотреть на них, как на твоих сыновей. Я буду утешением для твоего отца и матери. И … я всегда буду любить тебя, и никого другого.

Он снова обнял ее. И они сидели в тишине, боясь шелохнуться и прервать эту волшебную связь. Потом, она встала и взяв Саймея за руку, повела его к пастели.

Это был самый лучший вечер из всех, что Саймей помнил. Они спустились к вечерней трапезе, долго говорили за столом все вместе. Он смотрел на жену, на мальчиков и не мог нарадоваться. Он благодарил бога, каким бы тот ни был, за несколько часов безоблачного счастья. А когда стемнело, они вышли в сад и играли, смеясь и подшучивая друг над другом. Они загулялись до полуночи, увлеченные своими забавами. Но в третьем часу ночи их покой прервал дробный стук в ворота.

Арам остановился, как вкопанный, но потом, бросив на Посланника испуганный взгляд, рванул к воротам. Саймей старался не отставать от ученика. На улице стоял запыхавшийся и взмокший брат Лукас.

— Беда, брат, — прохрипел он, держась за грудь.

— Кто? — коротко спросил Посланник.

— Брат Маркус…

Глава восьмая. Храм

Арам второпях увязывал их вещи в узел, не заботясь об аккуратности. Саймей с Эстер собирали холсты Матеуса. Слуги уже вывели осла, но Посланник велел им оставить животное. Брат Лукас, переводящий дух в зале, сказал ему, что привел повозку. Полусонного мальчика уложили на солому, Арам сел рядом с ним, испуганно глядя на взрослых и прижимая узел к себе. Саймей обнял, не стесняясь, на прощение Эстер и вскочил на скамью рядом с братом Лукасом. Колеса громко стучали в тишине ночи.

— Что случилось? — когда они проехали по обводной дороге из Верхнего города в Нижний, спросил отрывисто Посланник.

— В его покоях был пожар, — так же отвечал главный педагог. — Брат Маркус смог выбраться через окно, но получил ожоги и без сознания.

— Что сказал брат Веспас?

— Велел ехать за тобой.

Казалось, этой ночью в обители никто не спал. Во всех окнах виднелся свет. В крыле послушников слышался испуганный гомон. Повозка вкатилась в ворота. Чуть только мулы остановились, Саймей уже спрыгнул на землю, оббежал фургон. Арам с побледневшим лицом, дрожащими руками стал помогать учителю вытаскивать спящего мальчика. А к ним уже спешили братья.

Посланник передал Матеуса кому-то из старших послушников, велел забрать у Арама узел. И без всяких промедлений они отправились к брату Веспасу. Парис, как и всегда сидел на ступенях, ожидая их появления. Рядом с ним, к своему удивлению, Посланник увидел и брата Беньямина. Между ними стоял внушительный кувшин.

— Слава Пастуху, Истинному богу нашему! — устало, но радушно встретил Саймея и юношу лекарь. — Как быстро удалось тебя найти.

— Мы не ложились, — объяснил Посланник. — Хотя и не предполагали, что уже ночь перевалила за половину. Да и на сборы нам много времени не требовалось.

— Но никто не знал, где ты, — пожал плечами Беньямин.

На это Саймей лишь криво усмехнулся.

— Будем считать, что просто повезло, — ответил он. — А где остальные старейшины?

— Брат Лукас ездил за тобой, — напомнил лекарь. — А брата Анатолия я с полчаса назад отослал в его покои, напоив каплями для успокоения.

— Он винит себя в случившемся, — скорбно пояснил брат Беньямин. — Если так пойдет и дальше его душевное здоровье пошатнется очень основательно, и мы потеряем его.

— А где брат Исса? — чуть насмешливо спросил Саймей, присаживаясь на ступени, чуть ниже их. Арам устроился рядом.

— На, — парис протянул ему кувшин, по запаху легко было понять, что в нем вино. — Брат Исса наказан и затворен до окончания поста по умершим. Но об этом после.

— Конечно, — согласился Посланник. — Но что так подействовало на брата Анатолия?

— Нам всем досталось сегодня, — горько сказал брат Веспас и вытянул руку вперед. Она тряслась мелкой дрожью.

— Ясно, — Посланник тяжело вздохнул.

— Он жив? — тихо спросил Арам.

— К счастью, да, — ответил ему доброжелательно брат Беньямин. — Не будь брат Маркус так силен, мы бы потеряли его.

— Но он еще на грани, — возразил устало лекарь. — И не ясно, когда он придет в сознание.

— Рассказывайте, — обреченно сказал Саймей.

— Наверное, стоит начать мне, — немного неуверенно проговорил казначей. — После твоего отъезда, когда Зосим выполнил приказанное тобою, братья были возмущены и наказали брата Иссу. Как ты знаешь, со дня смерти отца Иокима мы доверили Иссе исполнять обязанности настоятеля. Но как только он был затворен, мы передали эти обязанности брату Маркусу, посчитав его самым достойным. И вот сегодня, после ночной службы, он сразу вернулся к себе. …

— Службу вел он? — удивился юноша.

— Нет, — улыбнулся понимающе брат Беньямин. — Читал один из старших братьев Фабиан. Мы прочим его в старейшины, как ты знаешь, юноша. Он же ранее помогал брату Иссе.

Юноша кивнул.

— Итак, после службы, — продолжал казначей. — Брат Маркус отправился к себе. Он сильно уставал за эти дни, так как не желал оставлять хозяйство и взваливал на себя дополнительные труды. Мы еще порадовались, что он решил сразу лечь. Мы же с братом Анатолием, направились в мои покои побеседовать. Разговор наш продолжался всего около получаса. И я вышел с ним на улицу, желая проводить. Тогда-то мы и почувствовали запах гари. Счастье еще, что ветер был в нашу сторону. Ведь покои брата Маркуса выходят на другую сторону, как ты знаешь. И встревоженные запахом, мы стали выяснять, в чем дело. Когда забежали за угол, то увидели огонь в его покоях. Горел оконный полог. Мы стали звать брата, но он нас не слышал. Тогда брат Анатолий взбежал по ступеням….Дверь в покои… — от воспоминаний о пережитом волнении казначей начал заикаться. — Дверь была заблокирована брусом.

— То есть, — стал уточнять Посланник, пока брат Беньямин потянулся к кувшину. — Кто-то дождался, пока брат Маркус уснет, бросил в его покои горящий предмет, а после позаботился, чтобы блюститель не смог покинуть горящую комнату?

— Выглядело это так, — печально согласился казначей. — Но это еще не все. Мы смогли открыть дверь, но там все уже было занято пламенем. И тогда мы стали кричать, надеясь разбудить брата Маркуса. Мы плохо могли видеть. Огонь был слишком жарким и глаза наши слезились. Но в какой-то момент мы увидели, как какой-то силуэт мелькнул в комнате, потом упал горящий полог на окне, а в следующий миг, мы увидели, как он вывалился из окна.

— Теперь стоит продолжить мне, — сухо сказал лекарь. — Естественно шум и запах гари привлекли внимание, и кто-то из послушников побежал за мной. Я пришел, когда братья как раз успели склониться над блюстителем, проверяя признаки жизни. Брат Маркус был жив. Он обжег руки и ноги, но ожоги не серьезны. Меня беспокоило, что он мог сильно наглотаться дыма и именно по этой причине пребывал без сознания. Когда я постарался перевернуть его, то заметил кровь на виске. В общем, упал он неудачно, ударился об камень.

— Это точно следствие удара? — переспросил Посланник.

— Камень был тут же, — подтвердил брат Веспас. — Но когда я с помощью старших братьев перенес его в свои покои, то заметил и еще кое-что… — он отхлебнул вина. — По всем признакам выходило, что брат Маркус не в обмороке. Он спал! А я не мог его разбудить.

— Его отравили? — испуганно спросил Арам.

— По крайней мере, пытались, — угрюмо и с какой-то сдерживаемой злостью, подтвердил лекарь.

— Мы с братом Анатолием оставались там у его покоев, — стал объяснять казначей. — Пока братья тушили пожар. И мы же вошли туда, как только удалось справиться с огнем. У дверей был какой-то обгоревший предмет, как я думаю, факел. Но мы и так уже понимали, что случилось. Я решил оценить понесенный ущерб. Ходил по комнате. Больше обгорела та часть, что ближе к выходу, естественно. И до окна.

— Как я помню, — опять стал размышлять Саймей. — вход в покои был сбоку, справа. Тут весел полог, отгораживающий ложе, оно стояло в углу, до окна. Огонь распространялся по полу.

— Верно, — подтвердил брат Беньямин, — И та часть, где брат Маркус работал, где стояли кресла и стол, почти не пострадали. … — он сделал паузу, будто собираясь с силами, чтобы рассказывать дальше. — Так вот на столе стоял кувшин и чаша. В ней, как ни странно остались на дне еще капли воды.

— Я понял, — кивнул ему Посланник. — Кто-то отравил воду брата Маркуса. Надеясь, что тот уснет так крепко, что не сможет противостоять огню. Но для уверенности убийца еще и блокировал дверь.

— Я пришел к тем же выводам, — согласился лекарь. — Что касается яда… Это не совсем верно. В воду были добавлены сонные капли, но в очень большом количестве. И это приводит меня к одному страшному выводу.

Арам и Саймей смотрели на него внимательно, даже подавшись вперед, ожидая продолжения.

— Тот, кто подмешивал в воду снотворное, — продолжал брат Веспас. — Знал, что именно в этом зелье содержится опиум. И он знал, что человек, не принимавший ранее этих капель, нуждается в приличной дозе, чтобы они подействовали. У тех, кто пил эти капли часто, уже вырабатывалась некая зависимость.

— А брату Маркусу ты никогда этого зелья не давал, — эти слова Посланника больше походили на утверждение, чем на вопрос.

— Да, — кивнул лекарь. — И похоже, убийце это тоже было известно.

— Тогда я невольно вынужден сделать вывод, — сдавлено пробормотал казначей. — Что преступник кто-то из братьев, или даже один из старейшин…

— Жаль шокировать тебя, брат, — обратился к нему с усмешкой Саймей. — Но это я понял уже давно. И возможно, у злоумышленника есть помощники. Я уверен, что у каждого из старейшин найдется алиби на этот вечер. Но пока не будем об этом, мы и так все потрясены случившимся.

— Еще как потрясены, — устало усмехнулся и парис. — Знаешь, какой была моя первая мысль, когда я понял, что брат Маркус опоен сонным зельем?

— Наверное, ты подумал, где его могли взять, — предположил юноша.

— И ты, как всегда прав, юноша, — лекарь постарался придать своей усмешке более дружелюбный вид. — Точнее, я подумал, что это зелье взяли из моих запасов. Представь, как это испугало меня.

— Ты проверил? — тут же спросил Посланник.

— Естественно! — воскликнул парис. — Я не помню случая, когда б у меня так тряслись руки. Я достал склянку. Она была по-прежнему опечатана. Я увидел, что уровень жидкости соответствует метке, которую я всегда оставляю на склянке. Я даже еще раз измерил ее и сверился со своими записями. Зелье брали в другом месте.

— Теперь бы еще понять где, — задумчиво произнес Саймей.

Они некоторое время молчали, но вдруг Арам вскочил, оглядывая их всех полными ужаса глазами.

— Что с тобой? — встревожился Саймей. — Арам! Что случилось?

— Я знаю, где взяли зелье, — объяснил юноша и виновато посмотрел на учителя. — Это я его оставил там…

— Глупости! — тут же обо всем догадавшись, заявил безапелляционно Посланник. — Ты тут не причем. Мы все о нем забыли. Да и кому могло прийти в голову, что оно будет так использовано.

— О чем вы говорите? — обратился к ним недоуменно брат Беньямин.

— О каплях, что приготовил брат Веспас для настоятеля, — пояснил Саймей.

— Конечно! — лекарь схватился за голову. — Как я мог забыть!

— Они так и стояли в его покоях, — уже более спокойно, но как-то потеряно сообщил ученик.

— И потому брат Анатолий винит себя в случившемся, — высказал свою догадку брат Беньямин.

— Да, — подтвердил Посланник. — Но он виноват не больше, чем Арам. … Ладно. Теперь мы разобрались во всем, что случилось.

Старейшины кивнули.

Они продолжали молча сидеть на ступенях, передавая изредка друг другу кувшин, в котором сильно поубавилось вина. Потом Саймей с трудом поднялся на ноги.

— Я не спал уже около суток, — сказал он. — И мне и моему ученику необходим отдых. Да и много дел у меня впереди. Брат Веспас, сообщи мне, как только брат Маркус придет в себя.

— Если придет, — поправил его лекарь. — Мне не нравится этот его сон. Он даже не шевелится. Я смог прочистить его организм, дал ему укрепляющую сыворотку, но достаточно ли этого…А еще этот удар в висок…

— Сообщай мне о любых изменениях, — попросил Посланник. — Что же касается тебя, брат Беньямин, позволь мне навестить тебя после обедни. Мне надо кое-что узнать у тебя.

— Конечно, — сказал казначей и с трудом поднялся. — Я тоже пойду отдыхать.

— Мы с Арамом проводим тебя, — предложил Саймей. — Брат Веспас, а ты как?

— Я еще посижу, — отозвался он. — Пока не кончится вино.

Он улыбнулся им и отсалютовал кувшином.

Проснувшись где-то в десятом часу утра, Посланник выразил намерение сразу же посетить Дом Истины, чтобы помолиться за выздоровление брата Маркуса. Здесь не было народу, так как время службы давно прошло. Только свечи мерцали в полумраке. Их огоньки трепетали на сквозняках. Впервые в жизни Саймей боялся находиться в Храме. Теперь, когда ему уже в большей части был известен замысел Мага, Посланник потерял веру. Вернее, он хотел верить, но теперь не понимал в кого. Его Пастух, которого чтили, как бога истинного, несущий Саймею успокоение, чьим духом был он счастлив, теперь оказывался подделкой. И Посланник ни с кем больше не мог поделиться своими горестями и душевными страданиями. Он был один со своей тайной и своими знаниями. Но его душа требовала вознести молитву, так как он привык уповать на Всевышнего и Светлейшего. Хотя тут же он вспомнил, кого изначально называли этим титулом. Маитан Непобежденный… Посланник уже не испытывал священного ужаса перед этим древним богом. Он просто устал, и все эмоции стерлись. Да и как можно бояться того, кому, по сути, они молились ежедневно. А потому Саймей обратился к нему, моля о защите, моля о здоровье для павшего брата.

«Если все это было твоим замыслом, если все было подчинено твоей воле, то спаси от смерти того, кто так нужен мне, чтобы узнать больше. Ты проповедовал Свет, ты вел воинство Света к победе над злом. Так сохрани же своего воина, ибо в нем больше Света, чем во многих других здесь». Хоть душа его и болела, от осознания того, к кому Саймей обращался, слова легко слетали с его губ и были искренни, как никогда. Посланник знал, что за все эти годы, что он тяготился своим предназначением, за время борьбы за жизнь кузена, кто носил имя, звучащее как один из титулов Непобежденного, и странствий во имя поиска, он стал равнодушен к людям. И только здесь, в стране фарсов у истоков своего рода, Саймей нашел любовь, научился уважать, бояться за близких. Он впервые понял, что Света, который проповедовал тот мальчик, воспитанный Магом, по воле Маитана, этого самого очистительного Света в людях много, главное, замечать его и любить. После молитвы он почувствовал нежданное успокоение и прилив сил. Как будто он поднялся на ноги после тяжелой болезни.

Саймей покинул Храм, спеша принять трапезу и заняться делами. Арам расставлял на столе блюда, споря с Матеусом.

— Там было лучше, — упрямо твердил мальчик, раскладывая по ложу Посланника свои холсты. — Эстер добрая и она рисует лучше, чем Маркус.

— Но мы не можем пока вернуться туда, — уже явно не в первый раз повторял Арам. — Пока мы с учителем не сможем раскрыть преступления, — добавил он после паузы, как будто был вынужден говорить это.

— Преступление? — Матеус замер. — Почему я не знаю об этом?

— Ты ведешь себя как маленький царь, — улыбаясь, заметил Саймей. — Но ведь так нельзя. Зачем тебе знать о преступлениях?

— Чтобы я мог помолиться о своих умерших братьях, — серьезно ответил мальчик. — Маркус всегда учил меня, что богу нужны наши молитвы. Тогда он присмотрит за нашими братьями.

— И он был прав, — удивленный такими правильными речами, согласился Посланник. — И если ты настаиваешь, я скажу тебе, что именно брат Маркус и пострадал этой ночью.

— Он жив? — спросил мальчик, осознав услышанное, и Арам с учителем переглянулись тревожно, видя, как затряслись губки ребенка, и как слезы выступили на его глазах.

— Жив, — поспешно ответил юноша. — И с ним все будет хорошо. Мы с тобой отправимся в Дом Истины и помолимся о нем.

— Да, — покладисто согласился мальчик, перебирая пальцами подол талифа, вид у него был потерянный. — Я еще могу сделать для него холст. Не тот, что дала мне Эстер. А один из тех, какие он рисовал для меня.

— Ты молодец, — посланник ласково обнял его, стараясь подбодрить. — Я думаю, брат Маркус будет очень рад, когда очнется и увидит твою работу. Пока вы будете молиться за него, я схожу к брату Веспасу и узнаю о здоровье нашего друга.

Мальчик робко улыбнулся ему и ткнулся ему в плечо носом. Арам смотрел на них со странной улыбкой.

— Я за нашими тревогами и забыл спросить тебя кое о чем, — обратился к нему посланник. — Наверное, мне следовало бы спросить у твоих родных разрешения, чтобы забрать тебя с собой в Визас.

— Не стоит, — юноша потупился. — Отец не был в восторге от моего ухода.

— Он так сильно был недоволен, что ему стала безразлична твоя судьба? — удивился учитель.

— Он очень гордый человек, — объяснил Арам. — Такими часто делает людей нищета. Он обозлился, когда отец Иоким принял меня в общину без выкупа, а я согласился посвятить себя служению.

— Он всегда был неласков с тобой? — Саймей старался не показать жалости.

Арам только кивнул. И вдруг Матеус сорвался с места и кинулся юноше на шею, стараясь крепко-крепко обнять его своими ручонками.

— Мы постараемся все изменить, — пообещал Посланник, осторожно погладив ученика по плечу. — Мы начнем все заново.

Арам посмотрел ему в глаза, понимающе и тоскливо. Саймей, не выдержав, отвел взгляд. Он знал, что ученик прекрасно помнит их разговор в Шалемском саду. Не будет у Посланника новой жизни. Но Саймею хотелось верить, что его мальчики будут счастливы.

— Давайте поедим, — с напускной легкостью, предложил он.

Они уселись вокруг стола, приступили к скудной общинной трапезе, вспоминая угощения Эстер, смеясь и шутя над своими проделками в Шалеме.

— Мы не долго останемся здесь, — сказал, наконец, Посланник, отодвигая пустое блюдо. — Если брат Маркус не придет в себя сегодня, мы должны будем искать ответы без него. И я знаю, как это сделать. Хотя и надеюсь на лучшее.

— Там мы едем уже сегодня! — обрадовался Матеус и тут же засуетился. — Мне надо найти холст. Я сделаю его для Маркуса. Я должен успеть.

— Я уверен, что у тебя все получится, — успокаивающе сказал ему Арам.

— А мы, пока ты будешь работать, кое-что поищем, — на самом деле эти слова больше предназначались юноше.

— Ты уже знаешь, где он? — тут же заинтересовался ученик.

— Если честно, нет, — признался с досадой Саймей. — Но это где-то рядом. Мы можем обойти всю обитель…Где мы с тобой еще не были? Подумай, ты же знаешь монастырь лучше, чем я.

— Хорошо, — серьезно ответил Арам. — Матеус, я убираю со стола, а потом мы идем молиться.

— Встретимся здесь же? — спросил Посланник.

Арам кивнул и занялся делом.

У брата Веспаса хороших вестей для Саймея не оказалось. Он сам прошел в покои и осмотрел лежащего без сознания блюстителя. Руки и ноги его были замотаны тряпицами, смоченными какой-то мазью с мерзким запахом. Еще одна примочка была на лице.

— Ожоги его не украсят, — заметил лекарь. — Тем более что ближайшие несколько месяцев руки вряд ли будут хорошо его слушаться и боли ему придется вынести много.

— А что с ударом в висок? — осматривая повязку на голове больного, спросил Саймей.

— К счастью, все не так плохо, — уже веселее сообщил парис. — Череп не пострадал, ни трещин, ни пробоев, хотя ушиб был сильным. Похоже, что когда он падал из окна, он уже спал. Тело было расслаблено. Это его спасло.

— Но он се еще спит, — констатировал Посланник.

— Он сильный, — напомнил брат Веспас. — Сон уже не так глубок. Хотя пока брат не приходит в себя. Но я уверен, он выкарабкается. Доза зелья была все же слишком велика.

— Ты проверил покои отца Иокима? — задал Саймей новый вопрос.

— Да, — парис оживился. — Снадобье исчезло. А еще… Ты знаешь, что там кто-то бывает?

— Знаю, — подтвердил Посланник. — И это уже начинает меня удивлять. Этот кто-то начал свои поиски сразу после смерти настоятеля, и я был уверен, что это убийца. Но теперь я начинаю в этом сомневаться.

— Позволь узнать почему? — удивился парис.

— Видишь ли, у меня сложилось впечатление, что преступнику хорошо известны мои действия, — стал объяснять Саймей. — У меня много фактов, подтверждающих это. И попытка убить брата Маркуса еще одно тому подтверждение. И если убийца следит за каждым моим шагом, то он должен был знать, что я давно уже вскрыл тайник настоятеля. И зачем ему тогда вновь обыскивать покои отца Иокима?

— Логично, — подтвердил лекарь. — А что насчет брата Маркуса?

— Мы договорились с ним съездить в Шалем еще раз и навестить все места, где он бывал с настоятелем.

— Вот как! — эта новость взволновала брата Веспаса. — Что ты будешь делать теперь?

— Поеду один, — пожал Саймей плечами. — Но… Скажи, а ты часто бывал в городе с настоятелем?

— Нет, — с сожалением, ответил парис. — Я вообще стараюсь редко покидать общину. Видишь ли, я здесь один. Мои друзья по бывшим временам сейчас прозябают, но… В общем, они считают, что нищета лучше, чем служение. Война озлобляет людей…

— Я понимаю тебя, — искренне и с сочувствием, сказал Посланник. — А скажи мне, что мог делать настоятель на невольничьем рынке?

— Что? — изумился брат Веспас. — Я впервые слышу, что он мог посещать это место! Он никогда не выкупал рабов!

Посланник был несколько удивлен последней фразой, но не подал виду.

— Хорошо, — как бы уступая, заявил он. — И последний, самый неприятный вопрос. Когда брат Лукас присоединился к вам вчера вечером на пожаре?

— Вообще, я ждал, что ты спросишь, где был я, — ответил лекарь. — Но… Брат Лукас выбежал из своих покоев, как только услышал крики старейшин. Он поспел раньше меня. Что и не удивительно. Хотя меня-то как раз и не было в моих покоях, — парис хитро улыбнулся. — Я был у брата Иссы. Как ты думаешь, он это подтвердит?

— Не уверен, — усмехнулся Саймей. — Он сильно расстроен из-за наказания?

— Он в ярости! — ликующе возвестил брат Веспас. — Он слишком привык быть при власти. Кстати, за всеми этими тревогами, никто и не рассказал тебе об это наказании.

— Да! — Посланник был рад хоть немного отвлечься от своих дел.

— Зосим полностью выполнил твой наказ, — начал рассказывать парис. — Он дождался конца дневной службы, потом шагнул вперед и покаялся в своем грехе. Ох, не знаю, каких сил ему это стоило! Мальчишка трусоват. Но се же он рассказал все. Братья были поражены. Он просил наказания. Но будем честными, мы с братом Маркусом, который подтвердил его слова, решили, что не стоит сильно его наказывать. Да и брат Лукас вступился за него. То, что Зосим все же выполнил приказ, уже было достаточным наказанием. Мы предложили ограничиться поркой. Не более десяти ударов. Но тут брат Исса, трясясь от ярости, начал кричать, что мальчишка его оговаривает.

— Прямо в Доме Истины? — удивился Посланник.

— Да! — подтвердил лекарь. — И он думал, что ему поверят. Но тут многие из старших братьев просили слова и рассказали, что молодым послушникам часто доставалось от Зосима и его дружков. И всем тем, кто чем-то не угодил брату Иссе. Тот вообще побелел и затрясся. Я даже боялся, что его со злобы хватит удар. Но нет. Он вдруг сбежал с амвона и принялся бить Зосима ногами. Братья с трудом смогли его оттащить.

— Трудно было найти лучшего подтверждения обвинениям против него, — заметил, хмурясь, Саймей.

— Вот тут-то и было все решено, — продолжал брат Веспас. — Наказывать мальчишку уже не имело смысла, он и так был избит. Его дружкам перепало по паре ударов при порке. Брат Исса же был исключен из старейшин и затворен. До избрания нового настоятеля он обязан соблюдать строгий пост.

— И как я понимаю, теперь он жалуется на здоровье, часто вызывая тебя, — предположил с усмешкой Посланник.

— При чем в самый неподходящий момент, — пробурчал досадливо лекарь.

— Сочувствую, — искренне сказал Саймей.

— Он зовет и брата Лукаса, и брата Беньямина, — парис безнадежно махнул рукой.

— Вот что поражает меня, — вдруг сменил Посланник тему. — Казначей пользуется неоспоримым авторитетом и имеет все добродетели, какими должен обладать настоятель, но почему он отказывается от этого кресла?

— Я никогда не спрашивал его об этом, — подумав, ответил брат Веспас. — Но я могу предполагать, что дело в его семье. Видишь ли, у него есть сын. Ты понимаешь, что брат Беньямин давно в общине и давно в сане…

Посланник кивнул.

— Этот мужчина, уже довольно взрослый, — продолжал лекарь. — Он недобропорядочен. Живет какими-то темными делами, озлоблен. Имеет весьма странных друзей. И … я думаю, он шантажирует отца. Представь, что будет, если брат Беньямин станет настоятелем?

— Да, в этом случае, да при таком характере, как у нашего казначея, я бы тоже не стремился занять высокий пост, — подумав, согласился Саймей. — Но, ладно… Спасибо за помощь, брат. Мне пора. Мальчики ждут меня.

— Правда, что ты собираешься забрать их с собой в Визас? — полюбопытствовал парис.

— Да, — Посланник был немного удивлен. — Но откуда ты знаешь?

— Слухи ходят, — пожал плечами лекарь. — Но где их источник, я не знаю.

— Ясно, — Саймей направился к выходу. — Я еще зайду к тебе, проведаю брата Маркуса.

— Заходи, — брат Веспас кивнул ему на прощание и уткнулся в бумаги.

Как только Посланник стал подниматься по ступеням в свои покои, дверь распахнулась, и ему навстречу выбежал Арам. Вид у него был взволнованный, но счастливый. Он явно в нетерпении высматривал учителя в окно.

— Учитель! — воскликнул он. — Я его нашел!

— Что? — Саймей просто взлетел по ступенькам.

— Да! — радовался юноша. — Все так просто! Мы вернулись с Матеусом из Дома Истины, и он занялся холстами. Я же, пока ждал тебя, решил посмотреть рукописи настоятеля. Я же ничего не знаю о храмах маитан. И вот я нашел его описание. И…представь. учитель, я поднимаю от бумаг глаза. а он вот! Прямо передо мной!

— Как? — Посланник застыл у двери, едва сделав шаг в покои.

— На холсте Матеуса! — Арам в нетерпении показывал пальцем на раму, где работал мальчик. — Покажи учителю!

Матеус рассеяно посмотрел на них, но повиновался и развернул раму. Посланник затаил дыхание.

Да, на холсте, неверными линиями грифеля был выведен храм маитан. Он сильно отличался от того, что видел Саймей в Рэме. Но там они с Феликсом нашли святилище в катакомбах. Здесь же, в стране фарсов, храм имел надземный вход. Перед Посланником открылась довольно жалкая, но в чем-то зловещая картина. Просто груда камней или даже гористый обломок, кособокий и убогий. И к этому скопищу породы был как-то аляповато прикреплен традиционный треугольный портик, поддерживаемый двумя облупившимися колоннами. Не было лепнины, не было ритуальных знаков. Вход зарос мелкими кустами, а справа рос мрачный кипарис — священное дерево маитан. На рисунке, в углу вставала неровная, рваная тучами луна. Ночь придавала таинственности этому месту. И… и не давала никаких ориентиров, где этот храм можно найти.

— Без сомнений, это то, что мы ищем, — сказал Посланник Араму. — Ты знаешь это место.

— Нет, — испуганно ответил юноша. — Я могу лишь предположить, что это где-то рядом с кладбищем, учитель.

— Да, — вдруг подтвердил Матеус, мальчик смотрел на них удивленно и несколько самодовольно, ему льстило, что он знает что-то неизвестное взрослым. — Я был там с Маркусом.

— Здесь? — Посланник изумленно посмотрел на него, указывая на холст.

— Я не хотел быть на похоронах, — чуть капризно и в тоже время виновато, ответил ребенок. — Там грустно! И мне хотелось гулять. Маркус повел меня вокруг, чтобы я не отвлекал других. … Мне там нравится, — поделился он, кивнув в сторону рисунка.

— На похоронах отца Иокима? — уточнил Арам, пораженный ситуацией.

Матеус важно кивнул.

— Ты же тоже там был, — обратился к юноше Посланник.

— Был, — ученик потупился. — Но… Я… я боюсь кладбищ…

Саймей улыбнулся такому наивному признанию.

— И зря, — возразил он. — По мне, так это самые спокойные места на земле. И, можешь мне верить, духи мертвых редко посещают собственные могилы. Если, конечно, ты боишься их.

Юноша посмотрел на Посланника с подозрением, и увидев его усмешку, понял, что тот просто дразнит его рассказами о духах.

— А я не боюсь! — гордо заявил Матеус.

— И молодец, — похвалил его Саймей. — Тогда…Может, ты покажешь нам это место? Мне очень хотелось бы там побывать, а Арам не может меня проводить.

— Пожалуйста, Матеус, — стал упрашивать Арам. — Мне же надо проверить, что там нет духов.

Мальчик посмотрел на него с превосходством и отложил инструменты.

— Идемте, — велел он с детской забавной серьезностью. — Но если там есть духи, вы мне покажете.

Они уверили его, что обязательно выполнят просьбу. Покинув покои, Посланник со своими спутниками зашагал через храмовую площадь, туда, где начинались заросли сада. Эта дорога была ему знакома, и он ожидал проверить некоторое свое подозрение. Когда же они оказались возле той скамьи, где брат Маркус нашел в ту печальную ночь настоятеля, и свернули к покоям ныне покойного брата Дария, Посланник понял, что оказался прав. И тут же возблагодарил собственное везение.

В ночь своей смерти отец Иоким и не думал посещать затворника. Просто его путь проходил мимо его покоев. Счастье, что Арам сразу вспомнил о делах настоятеля с братом Дарием. А то труп затворника они искали бы дольше. Хотя теперь это уже не имело значения, Саймей все равно радовался, восстанавливая по одной все детали прошлых событий. Он любил точность.

Но как только они миновали лачуги затворников, и вышли к самой стене обители, он отбросил все лишние мысли. Его охватило тревожное волнение, перемешанное и с радостью, так как он все ближе подбирался к разгадке преступлений и к тайнику, хранившему проклятие его рода. В стене была видна калитка, ведущая на кладбище. Она, как и ожидал Саймей, противно заскрипела петлями, выпуская их в мир мертвых.

Даже в лучах солнца кладбище выглядело таинственным и волнующим. Склепы, украшенные надписями и знаками, более скромные надгробья — все из белого мрамора, поблескивающего в лучах дня среди травы и кустов, растущих здесь в беспорядке. Этот уснувший мир со всех сторон был защищен стеной, чтобы оградить усопших братьев общины от палящего солнца и ветров, чтобы и после смерти они оставались в знакомых границах обители.

— Могила настоятеля там, — робко, тихим голосом, сообщил Арам. — Справа, почти у самой стены.

— А нам туда, — без всякой тени боязни сказал Матеус, показывая в другую сторону. — И стены там нет. Только камни.

Не дожидаясь взрослых, он резво припустил вперед, огибая склепы и надгробные плиты, петляя среди кустов, как заяц. Они поспешили за ним. Сначала, приближаясь только к этой груде камней, возвышавшейся над примыкающей к ней стеной, Посланник сомневался в том, что место Матеус запомнил верно. Но вот мальчик чуть свернул, огибая этот каменный беспорядок, и вдруг исчез из виду. Саймей тревожно переглянулся с Арамом и еще прибавил шагу, перейдя на бег.

Наконец, они остановились в том месте, где ребенок так внезапно пропал. Здесь, среди более высоких разросшихся кустов и кипарисов. Среди огромных камней, виднелся лаз, еле заметная тропинка. Они осторожно прошли по ней, высматривая впереди мальчика. Тот стоял на ровной площадке, очищенной от растительности и нетерпеливо махал им рукой. Прямо над ним возвышался храм.

Теперь, при близком рассмотрении, это место выглядело очень романтично. Оно не несло угрозы, а наоборот, дарило какое-то необъяснимое очарование древности.

— Можно мне посмотреть, что там внутри? — спросил Матеус, когда Посланник подошел к нему, — в прошлый раз Маркус меня не пустил.

— Можно, — рассеяно согласился Саймей, осматривая старинные, облупившиеся колонны. — Но только сначала пойду я. Это очень древнее место, вдруг оно начнет рушиться.

— Тогда ты крикни, и я отбегу, — подумав, ответил ему ребенок.

Арам, уже сильно подрастерявший свой испуг, не удержался от усмешки.

Саймей продолжал изучать портик и колонны. На них не было ни одного знака. Даже вверху, где по традиции лепнина считалась обязательной, ничего не было. Простая, в чем-то грубая архитектура, не привлекающая лишнего внимания. Да, не зря главным заветом маитан было хранение тайны любым способом. Даже их храм выглядел, как старый уставший страж, не забывший свою вахту.

Наконец, закончив внешний осмотр, Посланник вступил внутрь. Миновав колонны, он прошел сквозь дверной проем, уже давно лишенный самой двери. Он мог бы светится темнотой, как страшная глотка монстра, но это было не так. В зале храма было светло. Посланник уже более смело шагал по каменному полу, засыпанному всяким мелким мусором. Он остановился точно посредине, поднял голову вверх. В потолке, кое-где еще украшенном истертыми до неузнаваемости фресками, зияла дыра, в которую и лился внутрь храма солнечный свет. Посланник заметил неправдоподобно ровные края этого отверстия, и даже легкий ободок потрескавшейся краски. Видимо, этот пролом был сделан руками человека. Но зачем? Посланник был заинтригован. Он нигде не читал о таких отверстиях. Ни одно описание маитанского храма не включало в себя такую особенность. Зато он многое узнал по полустертым фрескам. Саймей видел их в более хорошем состоянии тогда в Рэме. Справа была картина, изображающая Маитана, уезжающего в небеса на колеснице солнца. А слева этот же светоносный бог распростер над миром свой плащ, по которому двигались планеты и созвездия. Как знал Саймей, на этой фреске Маитан изображался с головой льва, держащим в руке жезл, оплетенный двумя змеями, по сторонам от него стояли близнецы факельщики. Здесь были видны лишь основные силуэты, но все детали истерлись со временем.

Посланник перевел взгляд на дальнюю стену, вдоль которой стоял ранее каменный длинный стол, где Маитане принимали по обычаю свою ритуальную пищу. Там должна была быть еще одна фреска, в свое время приведшая Саймея в ужас. На ней Маитан сидел за столом среди двенадцати своих товарищей. Он делил хлеб, а в правой руке держал чашу с густой бордовой жидкостью. Эта вечеря пугала Посланника, ибо он знал, что точно так же в свой последний вечер тайно принимал трапезу и Пастух, Истинный бог наш. Но страх теперь уже не смущал Саймея. Он уже знал достаточно, чтобы понимать это странное сходство.

Он тревожно оглянулся на Арама, который тоже рассматривал дальнюю стену. Лицо юноши было крайне задумчивым. Саймей заметил, что к ним тихо подошел и Матеус. Мальчик взирал на истертую фреску почти с восторгом. Ребенок не принял ее догму, хотя и верил в бога. Для него это изображение было лишь произведением искусства, и он смотрел на нее, как один мастер наблюдал бы шедевр другого, с любопытством и придирчиво.

— Учитель, — шепотом обратился к Посланнику Арам. — Ты видишь ту фреску?

— Да, — так же в полголоса ответил он, ожидая крайне неприятных вопросов ученика.

— Ее стерло не время, — заметил юноша, сильно удивив учителя.

— Что? — переспросил он.

— Посмотри, — с тревожным волнением призывал Арам. — Видишь? Детали отсутствуют, да, но как ровно они стерты! Смотри, можно даже заметить следы скребка!

Саймей подошел ближе, рассматривая фреску. Ученик явно был прав. Значит, кто-то хорошо поработал здесь. И следы были не столь уж и древними. Возможно, скрыть пугающие штрихи старалось уже это поколение братьев.

— Ты прав, — сказал он юноше. — А теперь так же внимательно оглядывай здесь все и дальше.

Юноша отошел от него, направляясь к правой стене. Сам Саймей, двинулся влево. Стены храма явно были вырезаны из живого каменного массива. Они не были возведены мастерами из блоков. Они представляли собой один сплошной серый холодный массив. Больше фресок не было. У самого входа, уже внутри залы стояли еще две низкие колонны, более изящные и когда-то украшенные каким-то солярным узором. Та, что слева, была разбита пополам. Верхний фрагмент валялся рядом на полу. Вторая, правая, колонная пострадала меньше. У нее был лишь немного отколот верх. И на камне четко виднелись остатки каменных когтей. Именно здесь сидел ворон. Страж, которого недавно Саймею довелось увидеть в сокровищнице отца затворника Эммануила. Посланник еще раз убедился, что кто-то основательно потрудился здесь, стараясь уничтожить все культовые принадлежности древнего бога.

Матеус устал рассматривать фрески, и теперь прыгал на одной ножке по плитам пола, стараясь не попасть на линии их соединений. Посланник рассеянно улыбнулся, глядя на него, и опять направился вдоль левой стены. Он сначала не осознавал, что ищет. Но, сделав всего несколько шагов, он вспомнил, что видел в катакомбах Рэма в таком же храме. Там из центральной залы вправо и влево вели арочные проходы, уводящие вниз, в сокровенные глубины, где и свершались самые важные таинства Маитана. Такие входы должны быть и здесь. Но пока Саймей не мог их найти. Он двигался вперед, внимательно осматривая серый холодный камень стены. И, наконец, кое-что заметил. Грань, отделявшая вход, была практически неразличимой. Саймей и не обратил бы на нее внимание, приняв за обычную трещину, если бы вдруг не наткнулся взглядом на две древних петли, предназначенных для факелов. Петли были стальные, витые, они образовывали стилизованные чаши, в которые и помещался факел. И эти петли были вмурованы в стену на равном расстоянии друг от друга. Нигде в храме прежде Саймей такие не встречал, а потому и начал приглядываться. И вот как раз между этими чашами шла еле заметная полоска, очерчивая запечатанный сплошной глыбой вход. Посланник задумался, как же можно открыть этот тайный проход, но тут мальчик окликнул его.

— Сай, — крикнул он, не задумываясь над правилами обращения к учителю или высокому сановнику. — Ты испачкаешь сандалии. Посмотри! У тебя под ногами грязь.

Посланник опустил голову и с трудом сдержал крик. Он, и правда, стоял в неровном темном пятне, расползшемся по полу. Но это была не грязь. Не долго думая, Саймей нагнулся, чтобы проверить свою тревожную догадку. Да, он стоял на засохшем пятне крови.

Арам уже успел пересечь зал и теперь сидел на корточках рядом с ним.

— Это то, что я думаю, учитель? — тихо спросил он, стараясь, чтобы Матеус его не услышал.

— Да, Арам, — стараясь говорить как можно мягче, ответил ему Саймей. — Это кровь отца Иокима. Именно здесь он и упал. Видишь, пятно неровное в зале, а у стены будто затекает под нее?

— Значит, где-то здесь и была ловушка, — стараясь сдерживать свои эмоции, предположил юноша.

— Это тайный вход в нижние залы, — пояснил Посланник, стараясь говорить ровно, чтобы отвлечь ученика от их страшного открытия. — Но я не могу понять, как они открываются.

— Они? — тут же переспросил Арам. — Значит, их здесь несколько?

— Два, — уточнил учитель. — Один здесь, другой в противоположной стене, напротив.

— Как ты это понял, учитель! — изумился юноша.

— Я просто уже видел храмы Маитана раньше, — не глядя на него, ответил Саймей. — Мы должны найти рычаг или что-то похожее на него, что открывает двери.

Они стали еще раз тщательно осматривать стену, держатели для факелов. Все вокруг. Посланник даже попробовал все аккуратно прощупать пальцами, ища незаметный взгляду механизм. Но ничего не было.

Когда они уже начали проводить осмотр по второму разу, Матеус подскочил к Саймею и нетерпеливо дернул его за талиф.

— Надо уходить, — деловито сообщил он.

— Ты устал? — сочувственно спросил Посланник.

— Нет! — резко возразил мальчик. — Мне тут нравится. Но ты сказал, все может рухнуть.

— Не беспокойся, — ласково улыбнулся ему взрослый. — Тут безопасно.

— Но там дырка! — мальчик указал на противоположную стену.

— Дырка? — тут же заинтересовался Саймей. — Большая?

— Нет, — подумав, ответил ребенок. — Она маленькая и круглая. Я в нее смотрел, но ничего не видно. А вдруг ее кто-то сделал, чтобы все рухнуло?

— Давай посмотрим, — миролюбиво предложил Саймей, старательно скрывая свое нетерпение. Они с Арамом обменялись понимающими взглядами.

На правой стене так же размещались два держателя для факелов. Но здесь одна чаша была повернута вниз, другая — наверх. А еще, дюймах в четырех от той еле заметной черты, обозначающей тайный вход, виднелось совершенно ровное глубокое отверстие.

— Это оно! — возбужденно воскликнул Арам.

— Согласен, — более спокойно ответил Посланник. — Видимо, жрецы приносили ключ с собой и вставив его сюда, открывали проход. Смотри, как получается. Справа ритуальная процессия проходила в подземные залы, выполнив обряды. Они поднимались по левой лестнице и открывали второй вход изнутри. Потому мы и не нашли там отверстия.

— И ловушка поджидала на выходе, — заметил с еле заметной горечью Арам.

— А отец Иоким об этом не знал, — грустно подтвердил Посланник.

— Но как нам найти ключ?

Саймей ничего не ответил. Он в очередной раз раздумывал над предсмертной запиской настоятеля. Там было четкое указание на то, где искать ключ. Но отец Иоким не успел написать, где искать Саймея? Возможно, Маг похоронен где-то рядом, но его безымянную могилу они могут искать долго, и Посланник не мог поручиться, что они ее найдут. Но у него еще были другие варианты поиска.

— Я думаю, мы сможем найти ответы в Визасе, — загадочно сообщил он ученику. — Но прежде мне надо бы переговорить со старейшинами. Идем, мы нашли все, что хотели.

И они направились в обратный путь. Приближалось время обедней трапезы, и Посланник полагал, что следовало бы все же посетить общую трапезную. Но Матеус смотрел на него своими большими умоляющими глазами, надеясь, что они все же вернутся в свои покои, где он сможет продолжить работу над холстом.

— Учитель, — обратился к Саймею Арам. — Мы все же в долгу перед ним. Да и если честно, я тоже не хотел бы идти в трапезную. Когда мы так близко…Они будут задавать вопросы.

Посланник согласился. Он и сам не горел желанием общаться с братьями. За время своей поездки они все трое отвыкли от общинного быта, да и атмосфера в трапезной будет наверняка тягостной. Теперь уже ни для кого не было секретом, что в стенах обители произошло два убийства и замышлялось третье. Посланник не желал приводить мальчиков в залу, он постепенно отучал их от старых привычек, ведь в Визасе их ждал совершенно другой жизненный уклад.

— Но нам все же необходимо посетить Дом Истины вместе с братьями, — наставительно напомнил он ученику, когда они уже почти подошли к своим покоям.

— Давай я провожу Матеуса, и быстро догоню тебя, — предложил Арам.

— Разумно, — согласился Саймей. — Но что бы тебе не бежать в Храм, ведь не пристало входить в пределы запыхавшимся, я подожду тебя здесь.

— Спасибо, — юноша кивнул и, положив Матеусу руку на плечо, повел его в покои. Посланник смотрел, как они торопливо пересекают залитый солнцем двор, взбегают по ступенькам, о чем-то весело переговариваясь. Вот Арам распахнул дверь, мальчик вбежал в комнату, юноша шагнул за ним. И в тот момент, когда Саймей уже отвернулся, собираясь поискать где-нибудь поблизости скамью, до него долетел крик. Сорвавшись с места, Посланник бросился вперед, через двор, к своим покоям. Краем глаза он заметил, как вслед за ним еще кто-то движется по дорожке, тоже бегом, видимо, так же привлеченный криком.

Он взлетел по ступенькам, рванул на себя дверь. Представшая перед ним картина ужасала. Все в комнате было перевернуто вверх дном. По полу расстелились листы пергамента, ненужной тряпкой валялся у самого входа талиф Посланника. Стол и табуреты были перевернуты, на ложе скомканы покрывала, холсты Матеуса сброшены кучей тут же. И вот рядом с ними, в окружении радужных цветных катушек, запутавшись в талифе, лежало тело. Под ним расплылось неровное бурое пятно, а из спины трупа торчала рукоять кинжала, украшенная мелкими камнями и металлической филигранью, грубо сверкающая и богатая в данных мрачных обстоятельствах. увидев это тело, в коричневом талифе ученика, Посланник ахнул и схватившись за косяк, начал оседать. Мысль о том, что здесь на этом залитом кровью полу лежит Арам, была подобна шоку. Посланник больше не желавший видеть этот кошмар прикрыл глаза, но тут же вздрогнул и распахнул их заново, почувствовав, как чьи-то руки подхватывают его.

— Учитель! Учитель! — настойчиво звал его знакомый голос. Облегчение нахлынуло на него теплой волной, лишая сил не меньше, чем перед этим испуг. А Арам продолжал тянуть его за рукав вверх, стараясь поддержать. Юноша все еще звал его тревожно и отрывисто. Саймей вцепился в его руку, перевел взгляд на его лицо.

— Ты в порядке? — прохрипел Саймей.

— Да, — быстро отвечал ученик. — Что с тобой, учитель?

— Брат! — старший педагог, подоспевший, запыхавшийся и тоже полный тревоги, резко дернул Саймея подмышки. — Ты ранен?

— Нет, — Посланник отрицательно покачал головой и отстранился от него. — Все нормально.

Одной рукой все еще держась за косяк, другой он прижал к себе Матеуса, ринувшегося под защиту взрослого из своего временного укрытия в дальнем углу.

— Арам пошел провожать мальчика, а потом я услышал крик, — объяснял Саймей брату Лукасу. — А когда вошел…

Он указал кивком на тело.

— Понятно, — главный педагог решительно кивнул. — Арам, приведи лекаря. На улице уже много людей. Давай отошлем мальчика к ним, брат.

Ученик ласково забормотал над Матеусом, отрывая осторожно его руки от талифа учителя. Посланник с братом Лукасом двинулись вперед. Надо было осмотреть тело.

— Один из послушников, — заметил главный педагог, указывая на талиф покойного.

— Это было первым, что я заметил, а уж потом нож, — ответил Саймей. — В данном случае причину смерти установить нетрудно.

— Но вот что странно, — озирая комнату, продолжал задумчиво брат Лукас. — Этот разгром… Похоже, убитый сопротивлялся, но рана-то в спине!

— Или здесь кое-что искали, — глаза Саймея неприятно сузились, голос стал холодным. Он прошел по комнате, переступая через разбросанные вещи. — Арам носил с собой некие свитки, в наплечной суме. Но сегодня, когда мы все трое покинули покои, то оставили ее. … Свитков нет.

Брат Лукас взглянул на него с необыкновенной тревогой, и хотел что-то спросить, но вдруг отвернулся.

— Нет, брат, — еще более холодно сказал Посланник. — Это были не очень ценные бумаги. Всего лишь дневник настоятеля, где он вел записи о своих поисках. Остальное спрятано более надежно.

— Это радует, — равнодушно ответил главный педагог. — Перевернем тело?

— Я думаю, мы можем это сделать, — согласился уже совсем другим тоном Саймей, подходя ближе. — Брату Веспасу и так будет все понятно.

Они взялись с двух сторон и уложили покойного на бок.

— Зосим! — изумленно воскликнул брат Лукас, только увидев лицо убитого.

— И, как это не печально, это многое проясняет, — Посланник тяжело вздохнул, поворачиваясь к двери, он услышал, как кто-то спешит по ступеням.

— Кто теперь? — раздался звучный голос лекаря.

— Посмотри сам, — предложил Саймей.

— Он, конечно, был никчемным мальчишкой, у которого руки ни подо что не были заточены, — с сожалением, высказался брат Веспас. — Но такой участи ему никто бы из нас не пожелал. Он точно мертв?

Брат Лукас жестом пригласил его проверить самому.

— Так что тебе это проясняет? — спросил он у Саймея.

— Видишь ли, брат, — начал рассказывать Посланник, наблюдая за действиями лекаря. — Мне уже давно известно, что со дня смерти отца Иокима и до сих пор кто-то каждую ночь обыскивал покои настоятеля. Сначала я думал, что это убийца, но после мое мнение изменилось. Так как убийце явно нет в этом интереса. Теперь я предполагаю так. Брат Исса посылал своего ученика в те покои. Он же послал его и сюда.

— Разумно, — рассудил парис, отходя от тела послушника. — Я знаю, что после своего заточения, брат Исса упорно искал помощи, чтобы и сейчас вмешиваться во все дела общины. Он отказался от Зосима, но ученик искал его прощения. Выходит, они достигли соглашения.

— К сожалению, — заметил Посланник и опять обернулся на дверь. В покои, запыхавшись, вошел брат Беньямин.

— О, Пастух, Истинный бог наш! — ошарашено воскликнул он, увидев тело послушника. — Еще одно несчастье!

— Да, — рассеяно подтвердил брат Лукас, присев на корточки возле умершего. — Брат Саймей, не в этой ли суме хранили вы пергаменты с твоим учеником?

Посланник кивнул, тут же узнав предмет, что педагог держал в руке.

— И она пуста, — констатировал он.

— Интересная получается картина, — рассудил брат Лукас.

— Наверное, юноша застал здесь убийцу, и принял смерть, — рассудил казначей. — Преступник искал те бумаги, о которых вы говорили сейчас братья, а Зосим увидал его.

— Нет, — категорично заявил брат Веспас. — Рана у юноши на спине и очень, скажу я вам, плохая рана.

— Что может быть хуже того, что она смертельна? — неприятно усмехнулся брат Лукас.

— Видишь ли, брат, — заметил парис. — Это первый случай, когда преступник нанес удар сам. Отца Иокима он отравил…

— Завлек в ловушку, — уточнил Посланник, наблюдая за всеми присутствующими.

— Да, — лекарь продолжал. — Брата Дария ударил по голове, правда. Но убить камнем может и ребенок взрослого. Что же касается брата Маркуса… Тут был целый спектакль и наверняка с привлечением сообщников, как правильно заметил брат Саймей. И лишь Зосима он убил своей рукой, оставив как бы личный след.

— И о чем же говорит этот след? — спросил заинтересованный Посланник.

— Удар всего один, но точный, — со значением сказал парис. — Нужно иметь определенные знания и навыки, чтобы нанести такой удар и сразу добиться цели. И что самое интересное… Если бы убийца ударил спереди, то я мог бы сказать, что это сильный мужчина и довольно молодой. Так как пробить ребра смог бы не каждый. Да и юноша мог оказать сопротивление, которое пришлось бы сломить. А тут…

— То есть, — нахмурился брат Лукас. — Убийца знает, как убивать, но достаточно хитер, чтобы даже в этих обстоятельствах не выдать себя?

— Правильно, — удовлетворенно согласился брат Веспас. — И тебе будет интересно узнать еще кое-что, Саймей. Твой ученик оказался прав. Склянка из покоев настоятеля исчезла.

— Исчезла? — оживился Саймей. — Я предполагал, что убийца лишь воспользуется частью ее содержимого.

— Так и было, — грустно и как-то устало заметил вдруг брат Беньямин. — Эта склянка у брата Анатолия. Он пользовал ее все это время. Он сам пришел ко мне в сильнейшем волнении, показывая, как она опустела.

— Меня беспокоит его здоровье, — заявил лекарь, все еще стоя над трупом послушника. — Брат Анатолий совсем плох. И в свете еще одного происшествия…

— Что еще случилось? — встревожился казначей, который и так выглядел практически больным от огорчения.

— На днях в Шалем ездил по хозяйским делам один из братьев, помощник брата Маркуса, — начал рассказывать парис, отойдя к двери, и приседая у стены. — Я заказал ему кое-какие зелья от аптекарей. — и вот он вернулся, отдал мне мой заказ. Но когда я стал проверять, то флакона со снотворными каплями, огромной склянки, которую я велел ему купить, там не оказалось. Брат весь извелся от переживаний, и мне было в пору ему самому давать успокаивающее средство. Он клялся, что купил зелье и привез. Но вот при разгрузке оно исчезло…

— Ты считаешь, что брат Анатолий стал зависеть от этого снадобья? — уточнил Саймей. — Настолько сильно, что…

Он специально оставил фразу не законченной.

— Я посмотрю его, — парис опять выпрямился и глянул на улицу. — Я думаю, пора вынести мальчика и оставить твои покои.

Остальные старейшины тут же засобирались, спохватившись, что так долго ведут беседы в таком странном и скорбном окружении. Саймей и сам пребывал в легкой растерянности. Он смотрел, как младшие послушники, которыми руководил бледный и еще напуганный Арам, собрали пергаменты, вынесли испорченный ковер, застелили заново ложе.

— Вот и все, — устало прокомментировал Посланник, опускаясь на один из табуретов.

— Принести ли тебе еще трапезы, Высокий Посланник? — спросил его один из мальчиков, который еще помогал Матеусу собирать его нитки.

— Еще трапезы? — несколько удивленно переспросил Саймей, наблюдая за Матеусом, тот уже пришел в себя и, казалось, начисто позабыл о случившемся.

— Да, — растеряно подтвердил незнакомый послушник. — К тем блюдам.

Он указал на низкий стол, где обычно стояла чаша для омовений. Саймей улыбнулся. Во всем этом кошмаре он и не заметил, что кто-то уже позаботился о них. Там на широких блюдах лежали инжир, финики, зерна граната, хлеба, стоял и кувшин с соком.

— Наверное, хватит, — сказал он. — Но… принеси мне еще, пожалуйста, похлебки и чего-нибудь из закусок.

Мальчик улыбнулся и поспешил к выходу.

— Надо бы и поесть, учитель, — так же устало заметил Арам, подходя к столу. — Слишком много волнений. О, Матеус! Тут бейглс!

Мальчик воспринял эту новость с необычайным восторгом. Видимо, сладкие булочки, облитые каким-то джемом, были для послушников любимой сладостью, а может, и вообще единственной, позволенной в этой обители. Арам и сам с удовольствием накинулся на угощение. Саймей, не питавший слабости к сладким хлебам, разломил питу и, привычным жестом, отправил в рот горсть зерен граната. Матеус так жадно набивал рот булочками, что Посланник забеспокоился, как бы он не подавился.

— Прости нас за несдержанность, учитель, — прожевав довольно большой кусок, извинился Арам. — Бейглс выдают нам крайне редко, да еще и со сладким джемом из груши. Обычно эта сладость обозначает конец поста.

— Но сейчас же пост не закончен, — чуть удивился Саймей. — Со дня смерти настоятеля не прошло сорока дней, как и со смерти затворника…

Но Арам уже не слушал его. Он застыл, держа булочку в руке и уставившись на нее полным ужаса взглядом. Посланник вскочил, вырвал у него хлеб. Внутри булочка была не белой, каким становится тесто после выпекания, а желтовато коричневатой, будто сироп, которым поливали бейглс, пропитал хлеб насквозь. Саймей с ужасом понял, что произошло. Он ринулся к окну, выглянул на улицу. Ему послышалось, что кто-то направляется в их сторону.

— Лекаря! — что было сил, закричал он. Стучавшие до этого по камню, шаги замерли, а потом кто-то бегом начал удаляться от их покоев. Поняв, что его услышали, Посланник рванулся обратно к мальчикам. Арам так и стоял, будто пригвожденный к месту. Саймей понял, что юноша на грани обморока, так как глаза его затуманились, и он, видимо, от страха, перестал связно мыслить. Учитель, не долго думая, сильно встряхнул его за плечи. Видимо, это причинило юноше боль, так как он вдруг очнулся и посмотрел Саймею в глаза. Тот указал Араму на ночную вазу. Ученик кинулся опустошать желудок.

Посланник подхватил на руки Матеуса. Тот еще дожевывал свою булочку. Причем Саймей с ужасом думал, что она не единственная, которую ребенок успел съесть.

— Выплюнь, — резко приказал он мальчику.

Толи от удивления, толи испугавшись странного поведения взрослых, Матеус повиновался и собрался было возражать, но Посланник остановил его.

— Это плохие булочки, испорченные, — строго разъяснил Саймей, перехватывая ребенка поудобнее. — Надо выпить много-много воды, тогда все будет хорошо.

— А если я не попью, стану мертвым, как Зосим? — тоненько спросил Матеус.

Посланник кивнул и протянул ему чашу.

— Держи.

Он потянулся за кувшином для омовений. Следующий час был самым кошмарным в жизни Посланника. Он то и дело поил Матеуса водой и оттаскивал его к ночной вазе. При этом он старался не упускать из виду и Арама, который так же глотал воду. Брат Веспас прибежал скоро, и прояснив ситуацию, тут же исчез, чтобы забрать из своих покоев рвотный корень и какие-то укрепляющие сыворотки. Саймей действовал, как заводная игрушка. Поил, относил, придерживал ребенка, уговаривал его, ласково гладил по волосам, настаивал, приказывал. Через каждые несколько минут он проверял зрачки Арама. И вновь заставлял его чистить желудок. Оба мальчика уже с трудом держались на ногах от переживаний и лечения. Но Посланник больше всего на свете боялся дать им поспать. Его неустанно преследовала мысль, что они могут не проснуться.

Когда брат Веспас сказал, что чистку можно прекратить и дал детям все возможные лекарства, Саймей продолжал ходить по своим покоям, нося Матеуса на одной руке, другой он вцепился в Арама и заставлял его ходить рядом. Он что-то рассказывал им, стараясь говорить громко и резко, даже пробовал петь. Он не замечал других людей, которые появлялись в покоях и исчезали заново. Он ничего вообще не видел вокруг. От потрясений дня, усталости и не отпускающего страха у него самого уже все плыло перед глазами, а ноги подкашивались, но он продолжал двигаться.

Посланник не знал, сколько прошло времени, он только в какой-то момент почувствовал, что все его старания тщетны и Матеус все же уснул, привалившись к его плечу. Тогда Саймей сел на край ложа и стал трясти мальчика, но тот не открывал глаза. От страха и горя Посланнику захотелось выть в голос и крушить все вокруг себя, но чьи-то руки останавливали его. Он смутно понимал, что брат Веспас что-то говорит ему, что Арам сжимает его руку, пытаясь привлечь его внимание. Наконец он повиновался ученику и перевел на него взгляд.

— Учитель, — уговаривал юноша. — Учитель еще ничего не потеряно. Очнись! Учитель, брат Веспас позаботится о Матеусе. Ответь мне, учитель!

— Ты в порядке? — выдавил он из себя, взъерошив Араму волосы.

— Я чувствую слабость и ломоту в костях, — ответил он. — Но я держусь. Я буду и дальше ходить. Брат Веспас дает мне фрукты и зелья. Он говорит мне надо есть и держаться на ногах.

— Да, — слабо подтвердил Саймей.

Его взгляд начал искать мальчика, которого у него забрали.

— Успокойся, — сказал ему лекарь. — Его унесли в мои покои.

— Он… — голос Посланника сорвался.

— Он жив, — твердо ответил парис. — И я обещаю тебе, он будет жить.

Посланник поднял на него взгляд и долго искал подтверждения в его глазах. Потом устало и отрешенно кивнул.

— Тебе надо поесть, — сказал брат Веспас. — Иначе ты свалишься. Ты сделал все правильно и спас их.

— Что это было? — спросил Саймей.

— Яд той же твари, что был и в ране отца Иокима, — мрачно ответил лекарь. — Если бы ты вовремя не понял, что что-то неладно… Арам успел съесть лишь полбулочки. Матеус съел две. Твоему ученику ничего уже не грозит. А мальчик… Небольшая доза все же успела попасть в кровь. Но слишком маленькая. Он проспит день, может два, а потом придет в себя.

— Он приходил сюда именно за этим, — сказал ему Посланник, будто и не слыша объяснений париса.

— Кто? — не понял лекарь.

— Убийца!

— Он хотел убить тебя? — услышал Саймей брата Лукаса. Он и не видел педагога, скромно стоящего у самой двери.

— Нет, — горе и пережитый страх снова навалились на него. — Ему были нужны мальчики.

Арам остановился, прервав мерный шаг по покоям, и развернулся к нему в ужасе.

— Мы? — будто не веря, переспросил он сдавленно.

— Да, — опять подтвердил Посланник.

— Но… — глаза юноши наполнились слезами. — Почему? … Почему ты так говоришь?

— Там было блюдо с бейглс. пита, фрукты, — стал перечислять Саймей. — Блюдо с зернами граната.

Арам закрыл лицо руками, тут же поняв, что догадка учителя верна.

— Если бы он хотел отравить меня, — продолжал монотонно Саймей. — Он полил бы ядом гранаты. Все знают, как я их люблю. И я не знал, что бейглс любимы послушниками. Я даже не заметил бы ничего, пока не стало бы поздно.

— Но как же ты догадался? — удивился брат Лукас.

— Не я, — вяло возразил Посланник. — Это Арам. Он сказал, что булочки дают только в праздники. И он увидел, что внутри…

Глаза его слипались, будто он сам выпил яд. Он уже не видел, как ученик уложил его на ложе, накрыл покрывалом, как ушли старейшины, как, оставшись один, Арам продолжал ходить, изредка приближаясь к нему и проверяя его дыхание. Он спал без снов, провалившись разом в какую-то плотную и вязкую темноту.

Его разбудило движение. Саймей вскочил на кровати, озираясь по сторонам. Полог на окне был задвинут, Арама рядом не было. Его топчан пустовал. Зато посреди покоев сидел на табурете незнакомый юноша лет двадцати и смотрел на Саймея со странной смесью одобрения и любопытства во взгляде.

— Кто ты? — холодно спросил его Посланник.

— Моё имя Ананий, — легко, но с достоинством ответил юноша.

На миг в Глове Саймея опять вспыхнула паника.

— Что с Эстер? — быстро спросил он, вскакивая с ложа.

— Успокойся, Саймей-Тень, — ответил гость, выставив руки вперед, как бы показывая, что угрозы нет. — Моя сестра в полном здравии. Тебе нет причин волноваться еще и за нее. Как мне рассказали, у тебя сегодня был страшный день.

— Да, — искренне подтвердил Посланник. — Который час?

— Около половины одиннадцатого.

— Ты только пришел?

— Да, — подтвердил юноша. — Я собирался будить тебя, но ты видимо почувствовал, что уже не один.

— Ты прав, я сплю чутко, — Саймей огляделся. — Ты меня прости, я знаю, что нам о многом надо говорить с тобой и весьма серьезно. Но сейчас…

— Я понимаю тебя, — живо отозвался Ананий. И Саймей с удивлением понял, что он говорит искренне. Брат его возлюбленной был странным человеком. Они виделись первый раз в жизни, но говорили легко и свободно. Как если бы были друзьями уже много лет.

— Я приехал сюда к вечерней трапезе, — рассказывал между тем Ананий. — Но брат Беньямин не пустил меня к тебе, а рассказал обо всем, что здесь случилось. Тогда я пошел к лекарю, чтобы посмотреть, как там твой мальчик.

— И что ты узнал? — Посланник жадно ждал новостей.

— Около него сидит твой ученик, кажется, его зовут Арамом, — ответил Ананий. — Он просил тебе передать, что с Матеусом все будет в порядке.

— А сам он как?

— Он крепкий духом юноша, — усмехнулся гость. — Выглядит усталым. Но держится. Сказал, что жар и ломота прошли. Просил заказать тебе трапезу. Ты не против, что я распорядился?

— Конечно, — благодарно кивнул Посланник. — Я только сейчас понял, как я голоден. Ты не откажешься поесть со мной?

— Почему бы и нет, — Ананий пожал плечами. — Наш разговор, наверное, должен был бы представляться тебе тягостным. А за трапезой он пройдет легче.

— Тягостным? — Саймей удивился. — Почему?

— Прости, — гость улыбнулся. — Я забываю, что ты не из этих краев. Я бывал в Визасе много раз, и в смысле нравов и традиций он мне нравится больше. Люди там свободнее.

Тут они услышали робкий стук и на пороге появились два послушника с блюдами в руках. Пока они устанавливали яства на столе, и Саймей и Ананий молчали. Только когда послушники ушли, а сами они устроились за трапезой, разговор возобновился.

— Как я понимаю, мое письмо чем-то оскорбило тебя? — озабоченно хмурясь, спросил Посланник.

— Должно было бы оскорбить, — уточнил Ананий. — По понятиям этого сурового народа, который так любил мой отец, отказываться от приданого и излагать свою страсть неприлично. Ты же берешь в жены не нищенку. Более того, ты настаивал, что не нуждаешься в обрядах.

— Прости, — чуть растеряно ответил Саймей. — Я и не знал, что это может быть так воспринято. Я уже называл Эстер женою, да и делил с ней ложе…

— Она все мне рассказала, — остановил его гость. — Отец всегда давал нам много свободы. И, как ты уже знаешь, для Леа это плохо закончилось. Но Эстер всегда была его любимицей, да еще и помощницей в делах. Она умна и благоразумна. Мне нет причин не доверять ее выбору. Что же касается обрядов… Как я понял, ты просто не имеешь на них времени, потому тебе и достаточно моего согласия?

— Ты быстро разобрался в ситуации, — с доброжелательным удивлением заметил Посланник.

— Сестра мне в этом помогла, — усмехнулся Ананий. — Ты еще увидишь, как она бывает упряма, и как любит добиваться своего. Но… Ты прости меня, Высокий сановник, я уже понял, что ты богат и сам можешь содержать жену, и все же я не отпущу ее без приданого.

— Тебе это так важно? — по тону Саймея было понятно, что его самого этот вопрос не волнует.

— Я торговец, Саймей, — пояснил гость. — И это моя репутация. Я даю с ней драгоценности нашей матери, ту часть, что она оставила ей и вес золотом. Считай, что это символическая плата. Еще оставь ей в управление мой дом в Визасе, где, так же как и здесь, всегда есть приют для богатых пилигримов.

— Это ее часть и она сама будет распоряжаться ею, — твердо заявил Посланник.

— Хорошо, — Ананий опять легко пожал плечами, потянувшись за финиками. — И еще…

Теперь гость смотрел на него уже не так весело и легко.

— Я был восхищен и твоим обращением с Эстер и твоей привязанностью к своим ученикам, — продолжал он очень серьезно. — Я понимаю, что твое дело, пусть мне и неизвестны его детали, очень опасно. А потому… Позволь мне забрать с собой твоих мальчиков в Шалем.

— О да! — радостно и потрясенно воскликнул Саймей. — Я даже и не смел просить тебя о такой услуге. Я буду тебе крайне благодарен…

— Так и решим, — спокойно прервал его гость. — Со мною мои люди и повозка. Я смогу забрать их сегодня же. И обещаю, что каждый день буду присылать тебе вести о Матеусе.

— Спасибо, — Посланник кивнул. — Я и сам присоединюсь к ним завтра. У меня дела в городе.

— Буду тебя ждать у Эстер, — опять перешел он на легкий тон. — Мальчики будут там же.

И они продолжили беседу свободно и легко, рассказывая друг другу о своих странствиях. Ананий многим напоминал Посланнику его самого. В этом и был секрет их взаимопонимания. Оба решительные, умные, привыкшие брать на себя обязательства и ответственность за жизни других. Они знали, что ожидать друг от друга. Они вместе посетили ночную службу, которая не принесла Посланнику успокоения, потом занялись организацией отъезда.

Бледный, уставший Арам со слипающимися глазами, упорно отказывался ехать. Он упрямо не принимал любые аргументы учителя, что он должен оказаться в безопасности, что сам Саймей приедет в Шалем завтра же к вечеру, что он шагу не сделает без ученика. Арам ему просто не верил. Тогда Посланник прибегнул к последнему средству, нахмурившись, он надменно напомнил юноше, что кто-то обязан следить за Матеусом, которого уже разместили в повозке. Здесь послушник наконец-то сдался. Он привязался к мальчику и не мог скинуть с себя такую ответственность. Сердце Посланника тоже разрывалось на части. Он желал одного: быть с ними, увидеть вновь Эстер и забыть весь пережитый кошмар. Но Саймей понимал, что вперед его ждет еще более страшное испытание. А потому он легко обнял Арама за плечи. Отстранился, поцеловал в лоб Матеуса, так и не проснувшегося за эти часы, а потом еще долго смотрел вслед небольшому каравану, удаляющемуся от стен обители в сторону Шалема. Когда даже стук копыт затих в темноте ночи, Посланник закрыл створку ворот, и решительно отправился по свои делам. На самом деле он лукавил перед Арамом и Ананием. В Шалеме Саймей собирался оказаться еще на восходе солнца. И он не мог не воспользоваться оказией, представленной ему братом возлюбленной. Были места в городе Истины, где Посланник вознамерился побывать, и куда он никогда бы не повел за собой ученика. Но сначала ему самому нужно было уточнить свой маршрут.

В покоях брата Беньямина на этот раз горел свет, и Посланник, легко взбежав по ступенькам, постучал в дверь.

— Брат! — в голос старейшины был полон тревоги. — Что еще случилось? Не слишком ли много за один день?

— На этот раз ничего, — чуть усмехнувшись, жестко и нервно, ответил ему Саймей. — Просто я обещал тебе зайти после обедней трапезы. Сейчас уже время за полночь…

— В таком случае, я тебе рад, как никогда, — слабо улыбнулся казначей, чуть неестественно. — Что хотел ты узнать?

— Пустяк, — наигранно легкомысленно отозвался Посланник, усаживаясь в кресло с высокой резной спинкой. — Меня заинтересовала одна запись в том дневнике, что вел отец Иоким.

— Сегодня ты уже упоминал эти записи, — с легкой укоризной напомнил брат Беньямин. — Но никогда не говорил о них прежде.

— Я вправе не докладывать старейшинам обо всех своих действиях и находках, — чуть холодновато ответил Посланник. — Но все же я рассказал тебе, братьям Веспасу и Лукасу о пропаже этого свитка.

— Когда он потерял свою ценность для тебя, — не удержался казначей. — Но ты прав. Молчать, твое право. Что ты хотел узнать?

Он устало потер переносицу.

— Отец Иоким упоминал, что ездил с братом Маркусом на невольничий рынок, — стал разъяснять Саймей. — Но я уже знаю, что настоятель не выкупал людей. Не известно ли тебе, что он мог там искать?

— Нет, — подумав, ответил старейшина. — Это странно для меня.

— Но ведь ранее он уже покупал рабов, — продолжал Саймей. — С благой целью. Давая им свободу в служении Пастуху, Истинному богу нашему.

— Ты ошибаешься, — удивленно возразил брат Беньямин. — Никогда настоятель не совершал этих, пусть и полных благочестия, поступков.

— Как же, — Саймей тоже позволил себе удивиться. — А брат Маркус? Он сам говорил мне о своем прошлом раба.

— Ах, вот ты о чем! — воскликнул почти обрадовано казначей. — Ты не совсем верно понял его, или не расспрашивал подробно. Отец Иоким доставил в нашу обитель брата Маркуса, когда тот только еще вошел в возраст послушника. Но настоятель нашел его не на невольничьем рынке. Маркус был подмастерьем у одного из мастеров Нижнего города. Сам я лишь мельком касался этой истории, так как тогда еще не занимал этого кресла. Но роде бы, кто-то вел разговор, что Маркуса спасли от весьма безрадостного будущего… Что это значит, я никогда не вникал, и по понятной причине не расспрашивал об этом блюстителя.

— В Нижнем городе? — переспросил задумчиво Саймей. — Но рынок у самой Третьей стены… И ты, конечно, не помнишь имя того мастера?

— Я даже и не знал этого имени, — отозвался брат Беньямин. — Знаю лишь, что его интересы могли касаться и темных дел… Хотя это мог быть лишь слух.

— Спасибо, — ничего более не объясняя, Посланник поднялся с кресла и поспешил к выходу. — Желаю тебе славного отдыха после волнений дня, брат.

— И тебе, — флегматично отозвался казначей.

Брата Лукаса в его покоях Посланник не застал, что раздосадовало его. Пришлось отправиться к лекарю, хотя брат Веспас уже дал понять ему, что не владеет необходимой информацией. Саймей подумал, мало на самом деле надеясь, что брат Маркус мог бы прийти в себя.

Конечно, его надежды не оправдались. Но старший педагог, как оказалось, пребывал в этот поздний час у париса. Они уже привычно устроились втроем на ступенях, но кувшина вина с ними не было.

— Ему лучше, — уверенно сказал лекарь. — Маркус с час назад шевелился во сне, что несказанно меня успокоило.

— Но он же не пришел в себя, — немного удивился его словам брат Лукас.

— Это для меня сейчас не так и важно, — честно признался парис. — Просто это зелье…и удар…

— Ты кормишь его? — спросил Саймей.

— Да, — кивнул брат Веспас. — Вливаю ему похлебку. … Я знаю, о чем ты подумал. При сотрясении, стоит ему прийти в себя, как он расстанется со всем содержимым желудка.

— Я просто напомнил, — усмехнулся Саймей. — Брат Маркус силен, и я рад, что он начал выходить из этого своего странного сна…

Он замолчал, но лекарь вновь правильно истолковал его мысли.

— С твоим мальчиком тоже все будет в порядке, — мягко успокоил он. — У детей во сне организм борется лучше. Так что дождись лишь, как он проснется.

— Его отравление не так страшно, как положение блюстителя? — спросил брат Лукас.

— Съешь мальчик на одну булку больше, и его положение было бы уже не поправимым, — веско объявил брат Веспас. — Видишь ли, брат, что касается Маркуса, то тут действует лишь сонное средство, пусть и содержащее дурманные капли. Больше в его ситуации роль играет удар головой. С Матеусом все страшнее. Ведь он выпил ряд той твари, что по сути погубила нашего настоятеля.

— Вот именно! — воскликнул вдруг Саймей. — объясни мне, брат, почему этот яд так различно действует на моих мальчиков и на отца Иокима?

— Он действует одинаково смертельно, — возразил наставительно лекарь. — Просто в разной степени. У настоятеля яд попал прямо в кровь, а потому его действие, да еще и в такой концентрации, было неотвратимо. Арам же, лишь откусивший отравленный хлеб, почти не пострадал, но и он жаловался на ломоту в теле и боли в животе. Яд всосался через стенки пищевода в кровь, сразу действуя на самые уязвимые части организма. Но доза была ничтожно мала, да еще яд разбавляла иная пища. Матеус принял большую дозу. Мальчик мал, пусть и сильнее здоровьем, чем настоятель. Видимо, он съел и еще что-то острое в обед. Может, так любимые тобою, Саймей, гранатовые зерна? Но это остановило действие яда, хоть и не нейтрализовало. Яд попал в кровь, сковал мышцу и органы, усыпил мальчика. Но именно сон и спасает его, так как разум не мешает телу бороться.

— А настоятель? — спросил опять брат Лукас. — Он тоже уснул?

— Нет, — скорбно покачал парис головой. — Хотя это могло бы, возможно, его спасти. Но отец Иоким боролся с небытием сна, как с болью и немощью…. Он знал, что умирает, и не желал спасения.

— Печально, — помолчав, признал не совсем искренне Саймей. Ведь он сам принял бы такое же решение. Никто не волен остановить человека, принявшего смерть, как лучший выход. Саймей знал, что это же ожидает и его. Но он не выбрал бы яд. Лучше уж клинок. Мгновенно и почти без боли.

— Кстати, — отвлекшись от таких размышлений, обратился он к брату Лукасу. — Я ведь искал тебя.

— Я помешаю вам? — осведомился парис.

— Нет, — отмахнулся Саймей. — Вы оба, как я надеюсь, поможете мне. Хотя тебя, брат Веспас, я уже о том спрашивал.

— Опять о невольничьем рынке? — догадался он. — Я знаю, что эта загадка не дает тебе покоя.

— Верно, — Саймей досадливо поморщился. — Я ведь думал, что отец Иоким выкупил там брата Маркуса. И тогда, мог я предположить, что они вместе бывали там недавно, ибо блюститель мог узнать что-то о своих родственниках, что попали в Шалем тем же страшным путем.

— Он одинок, насколько мне известно, — подумав, ответил парис.

— Теперь я предполагаю так же, — поддержал его охотно Посланник. — Но ведь брат Маркус попал в обитель не с торгов. Его нашел ваш настоятель у какого-то мастера в Нижнее городе.

— И я слышал об этом, — кивнул лекарь. — Вроде то был столяр. И поговаривали о его тайных делах… подожди… — он принялся вспоминать. — Да!.. кажется, я все же смогу тебе помочь. Но учти, то только слухи. … Тот мастер имел дела и в квартале работорговцев. Точнее, он имел наемников, что охраняли рынок!

— Вот это уже многое мне дает! — обрадовался Саймей. — А ты, брат? — он обратился к старшему педагогу. — Ты же будучи в старших учениках был близок с Маркусом? Может, он что-то говорил тебе о себе?

— Нет, — возразил брат Лукас. — Но зато я знаю Шалем, как свою ладонь и пальцы. Я же говорил тебе, что отличался строптивостью в юности. И часто я покидал своего родителя ради рискованных прогулок по Нижнему городу. Теперь еще я сохранил воспоминания о своих друзьях тех лет и даже связи. И потому я смогу назвать тебе этого столяра… Хотя и не ремесленник он вовсе.

— Неужели ты знаком с ним? — нетерпеливо вопрошал Посланник.

— Лично, нет, — ответил серьезно брат Лукас. — Он большой человек в своем кругу. Его наемники сопровождают караваны, охраняют рынки, сам он содержит мастерские. Богатством этот человек мог бы поспорить со многими в Верхнем Городе. Как и благородством… Хотя не все его деяния чисты с точки зрения морали. … Странный это человек. И закрытый. Я лишь слышал о нем. И знаю, где его искать… Пожалуй, именно к нему мог возить настоятеля брат Маркус. Ибо он живет в квартале, что по левой стороне от невольничьего рынка. Двор его огромен, хотя и скрыт стеной от мира.

— Как я смогу узнать его дверь? — выспрашивал жадно Саймей.

— Она красного дерева и всегда под охраной, — усмехнулся педагог. — Но вот войти туда может лишь тот, кто знает имя хозяина. Мне же оно неизвестно, так что тут я не помощник тебе.

— Тогда я войду и без этого знания! — Посланник поднялся на ноги. — Спасибо, братья! Теперь я смогу закончить поиск и назвать убийцу.

— Владелец наемников знает о преступнике больше, чем мы, кто живет в общине? — удивился брат Веспас.

— Нет, — загадочно улыбнулся Саймей. — Но он назовет мне это имя, не зная, кто скрывается за ним.

— Похоже, тебе нужен отдых, — усмехнулся лекарь. — И, если уж говорить серьезно, я советовал бы тебе не оставаться одному на ночь. Я мало что разобрал в твоих планах, брат, но убийца, возможно, понимает тебя лучше. Тогда… У меня есть свободная койка…

— Неплохое предложение, — тут же согласился Саймей. — Хотя я уверен, что преступник не тронет меня, но… — он нахмурился. — Без Арама и Матеуса мне одиноко.

— Проходи, — лекарь махнул рукой вверх по лестнице. — Брат Маркус составит тебе компанию. Брат Лукас? Не найти ли нам вина? ….

Глава девятая. Потомок астролога

На утро Посланник почувствовал себя бодрее. Трудный и страшный день остался позади. Теперь его гнало вперед нетерпение. Он стоял совсем близко к разгадке всех тайн. И еще он принял для себя несколько решений. И прежде всего, теперь он точно знал это, он не оставит в живых того, кто совершил все эти преступления. Саймей понимал, что нарушает законы божьи, даже в мыслях разрешив себе убийство, но готов был на совершение этого греха, ибо тот, кто поднимает руку на детей, должен быть мертв. Никакого суда не заслуживает такой преступник. Разве что суда божьего. И вот Посланник собирался препроводить его на этот суд лично и как можно скорее. Тем более, что он предполагал, это будет последнее деяние и в его собственной жизни.

Посланник никогда не был склонен к самоубийству, не смотря на все пророчества и неясные намеки его дальнего предка Айры. Никогда не представлял он, что ему реально удастся так близко подойти к тайне рода. Теперь же он осознавал всю тяжесть проклятия, пришедшего из глубины веков, и готов был жертвовать собой. Сознательно, хотя грех самоубийства карался еще суровее, чем убийство иного человека. Бог дал нам жизнь, и лишь он вправе отнимать ее. Так учит Церковь. Но Саймей пребывал в растерянности, какой нынче церкви следует ему доверять. А потому пока стремился жить лишь по тем законам морали, которые установил для себя сам.

Проснувшись в покоях брата Веспаса, он первым делом заглянул за полог. Где лежал блюститель. Тот уже окончательно вышел из своего странного парализующего сна, и теперь метался по подушкам, явно испытывая боль. Посланник намочил тряпицу в холодной воде и приложил компресс к голове брата Маркуса, надеясь хоть чуть-чуть облегчить его страдания.

Далее он направился в Храм. Служба была неприятна ему. Все сторонились Посланника, кидая в его сторону настороженные и боязливые взгляды. Теперь людям казалось, что он привел смерть в обитель. И никто не желал знать, что убийца на самом деле многие годы живет среди них. И даже сидит в кресле старейшины, руководя их бытом и служением.

Как и в прошлый раз в молитвах обратился Саймей к Маитану, ибо душа его требовала этого, хотя и боялась таких слов, что он произносил про себя. А Посланник просил древнее божество об истине, просил уберечь его от ошибок, которые могли стоить невиновному жизни, просил дать знак, кто из троих подозреваемых и есть истинный преступник. Он просил Непобежденного сил свершить задуманное, сил пережить самое страшное испытание, которое ему предстояло пройти в тайных залах оставленного храма. И еще он взывал к Маитану, как к Судие, требуя от него справедливости. В том числе, и для себя. Саймей признался, что боится смерти, и не желает ее, как боится он и гнева божьего за самоубийство, что он собирался совершить, называя это действие жертвоприношением во имя Непобежденного.

Если в прошлый раз, когда просил он Маитана о спасении брата Маркуса, Саймей вышел из Дома Истины просветленным и счастливым, то в этот раз душа его не избавилась от гнета. Посланник был мрачен и нервозен. Не желая бесед с людьми, он все же вынужден был отправиться с братьями в общую трапезную. Завтрак был в тот день скуден, а лица угрюмы. В зале царила неестественная и напряженная тишина, порожденная страхом и подозрениями. Ведь правда о смертях последних дней теперь уже не была ни для кого секретом.

Выдержав это испытание, Саймей, отодвинув опустевшее блюдо, сообщил о своем отъезде. Он намеревался идти в Шалем пешком, а потому не стал даже собирать узел в дорогу. Привесив кошель к поясу, спрятав в рукаве кинжал, Посланник шагнул за ворота. Никто не вышел провожать его, и это почему-то радовало.

Солнце, как и всегда в это время года, нещадно опаляло землю, слепило глаза. В безветрии пыль легкими облачками взлетала из-под сандалий, оседая на подоле талифа. Саймей шагал быстрым и решительным шагом, так подходящим к его настроению. В этот раз он не смотрел по сторонам, и искушения Шалема не приносили ему радости и не манили приключениями.

У Третьей стены было многолюдно. Здесь выстроились обозы, торопились куда-то гонцы, шумели торговцы, собравшиеся в долгий поход по окрестным городам с товаром. Посланник протолкался сквозь толпу, не гнушаясь пробивать себе проход с помощью локтей. Он торопился миновать гомон площади, свернул в одну из узких улиц, ведущих к невольничьему рынку. Он не знал этого района, но мог примерно ориентироваться здесь, так как кривые улочки были не длинными и вели все в одном направлении.

Саймей вышел на площадь, грязную и полную шума. Прямо перед ним раскинулся рынок душ. Человеческое несчастье, которого было здесь в избытке, окатило его мощной волной, заставив поежиться. Посланник заставил себя подавить гнев и презрение, которые тут же овладели им, при виде вооруженных наемников, небрежно вышагивающих между группами рабов, раздавая лениво удары и пинки. Он принялся внимательно оглядывать их, стараясь выяснить, кто из них главный.

Прошло минут десять, когда он, наконец, сдвинулся с места. У правого края стояла группа воинов, неспешно переговаривающихся, передавая по кругу кувшин с какой-то жидкостью. В середине стоял пожилой боец, оружие которого пусть и было более поношено. Но выглядело богаче, чем у остальных. Так же и одежды наемника отличались от одежд его товарищей. Посланник надменно вскинул голову, подошел к ним на несколько шагов, так, чтобы его было заметно, и стал ждать, буравя старшего воина взглядом. Тот почувствовал наблюдение, но первое время не подавал виду, продолжая беседу с товарищами. Но вот он кивнул им и лениво стал приближаться к Посланнику, привычно положив ладонь на рукоять меча.

— Что ты хочешь? — в его голосе, спокойном и неторопливом, всеже без труда можно было уловить нотки угрозы.

— Мне нужен твой хозяин, — властно ответил Саймей, четко глядя в глаза воину тяжелым взглядом. — Отведи меня к нему.

Воин усмехнулся.

— Мой хозяин сам назначает свои встречи, — ответил он.

— Вряд ли ты можешь знать, ожидает он меня или нет, — так же холодно возразил Посланник.

Воин помолчал, изучая незнакомца. Он понимал, что перед ним богатый вельможа, но при этом он заметил и сложение Саймея и его осанку, оценил манеру поведения.

— Тебе нужны рабы? — спросил он.

— Нет.

— Тогда, может, ты желаешь получить наемников для защиты каравана?

— Нет.

Посланник продолжал смотреть на него холодно и цепко, стараясь одержать победу в этом не гласном поединке характеров.

— Что же ты хочешь? — продолжал спрашивать воин.

— Я скажу это лишь твоему хозяину, — Посланник сложил руки на груди, давая всем своим видом понять, что будет стоять на своем.

Воин задумался. Его тревожил этот человек. Он не понимал его, но чувствовал в нем сильного соперника. К тому же незнакомец производил впечатление человека важного. О делах хозяина воин знал мало и боялся вмешиваться в них, а потому не знал, как поступить.

— Я отведу тебя к его воротам, — наконец решил он. — Там есть те, кто решит, вести тебя к хозяину или выставить прочь.

Посланник кивнул. Наемник окинул его еще одним подозрительным взглядом и, повернувшись спиной, направился прочь от рынка. Саймей неторопливо шел за ним. Он знал, что от той группы на площади отделились еще двое воинов и теперь следуют за ними нас некотором расстоянии. Но он ни разу не оглянулся на них. Он шел, глядя четко в спину своему проводнику, даже не оборачиваясь по сторонам. Улица, по которой они шагали, была узкой, как и все в этом районе и почему-то темной. Еще она поражала своей безлюдностью. Но вот воин свернул за угол, Саймей, чуть напрягшись, понимая, что тот может сейчас нанести ему удар, все же последовал за ним. Наемник так и не обернулся. Он вывел Саймея на другую улицу. Она была шире, ухоженнее и здания на ней, спрятанные за высокими стенами явно принадлежали не бедным торговцам. Это вызвало на лице Посланника циничную усмешку.

Воин дошел до широкой добротной двери, которая, как заметил Саймей, и правда, была сделана из красного дерева. Наемник громко постучал, выдерживая некий ритм, похожий на условный сигнал. Дверь приоткрылась, и из двора выглянул другой воин, моложе проводника, одетый богаче, но, как подумал Посланник, явно менее опытный.

— Он к хозяину, — буркнул нехотя проводник.

И потом, не глядя на Саймея, развернулся и поспешил обратно в сторону рынка.

— Подойди, — велел Посланнику воин в дверях. — Что ты хотел?

— Я хочу видеть твоего хозяина, — чуть усмехаясь, ответил Саймей, не сдвинувшись с места. — Как тебе и сказал твой товарищ.

— Зачем? — поведение незваного гостя наемника раздражало.

— Об этом я скажу ему.

— Он не примет тебя, — голос стража звучал враждебно.

— Примет, — уверенно сказал Посланник. — Но, чтобы тебе было о чем доложить ему, передай, что Маркус, один из братьев обители, что под самыми стенами Лехема, находится при смерти.

— С монахами это бывает, — нагло усмехнулся страж.

— Я жду, — никак не отреагировав на это, сказал Саймей. Он тут же отвернулся от наемника, сложил руки на груди и привалился плечом к стене.

Этот наемник так же не был близок к делам хозяина. И он тоже боялся даже случайно быть в них замешенном. Незнакомец не вызывал доверия, да и его холодное упрямство раздражало. Но при этом этот гость явно был богат и знатен. Пожав плечами, страж закрыл дверь.

Посланник опять улыбнулся самому себе. Ситуация была необычной для него, ведь перед Хранителем Главы всегда распахивались все двери. Но Саймей прекрасно понимал, что его высокое положение здесь не может играть никакой роли. Он заставил себя спокойно стоять у стены, ожидая вестей от хозяина этого странного дома. Лицо его ничего не выражало даже тогда, когда те двое воинов, что провожали его от рынка, подошли ближе и теперь застыли на другой стороне улицы, прямо напротив него. Они уже не делали вид, будто оказались здесь случайно, прогуливаясь по городу. Они смотрели на него, оценивая его возможности. Посланник наградил их предупреждающим взглядом, но даже не опустил руки, готовясь дать отпор. Они отвернулись от него и стали о чем-то тихо переговариваться.

Через несколько минут, прошедших в напряженном ожидании, дверь опять открылась и к Саймею вышел стройный молодой мужчина, одетый белоснежную тунику ремов. Он не был воином, и встреться они в ином месте, Посланник принял бы его за ученика книжника или секретаря вельможи.

— Прости, что заставил ждать, — мягко обратился он к Саймею. — Но мой хозяин не дал согласия на встречу. Он велел лишь передать, что он уже знает о том, что ты желал ему сообщить.

— Не сомневаюсь, — спокойно ответил Посланник.

Юноша оглядел его внимательным взглядом, и на его лице появилось сомнение.

— Возможно, ты желаешь передать ему что-то еще? — несколько неуверенно спросил он у гостя.

— Пожалуй, что так, — неторопливым жестом, Посланник достал из кошелька небольшой кусок пергамента.

— Нет, — секретарь даже выставил руки перед собой. — Мой хозяин не прочтет этого.

— Тогда ему прочтешь ты, — уверенно сообщил Саймей и вновь протянул пергамент.

Рубин в перстне таинственно блеснул в лучах солнца. Секретарь замер, глядя на кольцо. Потом он принял записку, все еще не спуская глаз с перстня.

— Разверни, — приказал ему Посланник, для которого интерес собеседника к символу его чина не остался незамеченным.

Секретарь бросил на него быстрый испуганный взгляд и стал развертывать пергамент. Он пробежал глазами написанные там строки и в изумлении уставился на Посланника. Тот лишь усмехнулся.

— Я не смогу ему этого прочесть! — воскликнул секретарь. — Мне не известен этот язык!

— Тогда просто скажи ему, что это мой чин, он написан на том наречии фарсов, что использовался лишь в храмовой переписке в те дни, когда Пастух, Истинный бог наш, еще жил среди людей, — спокойно объяснил Посланник. — На обороте цифры ремов. Их ты ему перечислишь. Но не забудь упомянуть, что они написаны именно на обороте.

— Но что все это значит? — вид у секретаря был жалким. Он боялся незнакомца, а дела его казались слишком таинственны, и могли нести угрозу для хозяина.

— Он знает, — успокоил его Саймей. — Я жду. Поторопись.

Выполняя его указания, секретарь поспешил укрыться за дверями. Саймей опять привалился плечом к стене. Воины, сторожившие его, теперь смотрели на него с опаской, но уже и не думали подходить ближе. Они расположились с другой стороны от двери, шагах в десяти от незнакомца.

На этот раз долго ждать не пришлось. Секретарь, чуть запыхавшийся и все еще испуганный, распахнул перед Посланником дверь, пропуская его внутрь.

— Хозяин велел проводить тебя во двор за домом, где он привык принимать гостей, — объяснил он. провожая Саймея.

Они шли по двору, и Посланник с интересом оглядывался вокруг. Этот дом не был похож ни на один другой, виденный им прежде. Здесь почти не было деревьев, закрывающих от солнца. Двор, просторный и совершенно пустой был выложен серым мрамором, как стены и сам дом. Здание было приземистым, двухэтажным, практически без украшений и лепнины: лишь пара мощных колонн поддерживала фронтон. Се окна были задернуты пологом. Они прошли меж них, миновали сумрачный холл и опять оказались на улице. Теперь это был внутренний двор, украшенный цветной плиткой и парой каменных скамей. По всему периметру шла крытая галерея. Посланник увидел еще три выхода по сторонам света. Они пересекли и этот двор, опять прошли под аркой и через еще один холл. Теперь декорации сменились полностью. На заднем дворе было полно зелени. Кипарисов, пальм и кустов магнолии. Справа от арки спускалась пологая лестница с широкими блестящими мраморными ступенями, а слева под навесом располагались скамьи. Секретарь проводил к ним Саймея и жестом пригласил его ждать здесь.

Посланник позволил себе благожелательно кивнуть и даже улыбнуться. Ему было любопытно оглядеться в этом странном месте. И он. не усаживаясь, начал осторожно изучать двор. Между кустов и кипарисов во все стороны расходились тропинки. Сквозь прорехи в зеленых кронах он мог видеть другие постройки. Они тоже были каменными, невысокими, судя по всему, это были длинные помещения с огромными окнами. Саймей с удивлением понял, что перед ним учебные классы. С другой стороны, за кустами проглядывало ровное голое пространство. Посланник прошел ближе, осторожно заглянул в ту сторону, отведя рукой ветки. Перед ним было ристалище, на дальнем конце которого виднелись и стрельбища. Здесь, в этом странном месте явно обучали наемников. Причем внимание уделялось не только физической подготовке.

— Мои люди могут не только сносить головы! — раздался сзади высокий и холодный старческий голос.

Посланник вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. У подножия лестницы стоял высокий худой старик, одетый в обычную тунику ремского воина, затянутую на поясе куском веревки. Он опирался на длинную палку, помогающую ему при ходьбе, но при случае. Ее можно было бы использовать и как оружие.

— Но твои люди не смогли прочитать мой пергамент, — усмехнулся надменно Саймей, шагнув навстречу хозяину дома.

Тот вздернул подбородок и тоже шагнул вперед. Он ступал совершенно бесшумно, но его движения были как-то замедленны и будто бы робки, и старик опирался на шест, который крепко сжимал в руке. Саймей посмотрел на его лицо и только тут понял, что старик слепой.

— Они не знают этого языка, — согласился хозяин с достоинством. — Но зачем им мертвый язык?

— Иногда это бывает полезным, — с прежней ухмылкой отозвался Саймей.

— Я не принимаю в своем доме книжников и монахов, — холодно и резко заявил старик, и, дойдя до скамьи, плавно опустился на нее, как на сидение трона. — Тебя провели сюда лишь из-за моего любопытства. Что ты говорил о Маркусе?

— Ему лучше, — спокойно ответил Посланник, присаживаясь на скамью напротив.

— Я рад, — величаво кивнул хозяин. — Но мне уже дано не интересна его судьба. Он покинул меня много лет назад.

— Это так, — вкрадчиво заметил Посланник. — Но ты принимал его недавно. Да еще и в компании другого монаха. Тогда ты тоже удовлетворял свое любопытство?

— Я не собираюсь докладывать тебе о причинах своих поступков, — старик опять надменно вздернул подбородок. — Ты настаивал на встрече, а сам молчишь о делах, что привели тебя сюда. Говори, я ценю свое время, и не растрачиваю его на пустяки.

Но Посланник не обратил на его слова ни малейшего внимания, хотя тон хозяина был раздраженным. Он продолжал рассматривать старика с все возрастающим интересом.

— Что ты рассматриваешь? — подозрительно спросил хозяин, чуть наклоняясь вперед.

— Твои раны, Глава, — весомо ответил Саймей.

От такого обращения хозяин резко дернулся назад. Помолчал. А потом выпалил с почти детской насмешкой.

— А ты что? Лекарь?

— Нет, — легко возразил посланник. — Хотя моих знаний в медицине на это хватило бы.

— Книжник, а не проповедует, — с сарказмом говорил хозяин. — Богач, но не покупает, лекарь, а не лечит. Чем еще удивишь меня? Может, ты предсказываешь будущее?

— Нет, — Саймей позволил и себе усмехнуться. — Хотя мне хватает знаний, чтобы слушать и рассказы звезд.

Старик выпрямился и даже негромко ударил посохом о землю.

— Что ты можешь знать о песне звезд! — воскликнул он с презрением. — В этом городе много лет назад, когда твой бог еще ходил среди людей, жил мой предок. Его искусство астролога было непревзойденным. И умерло вместе с ним. Мне осталось лишь имя. Но и его я ношу с гордостью!

— Лукреций, — только начав произносить это, Посланник интуитивно почувствовал, что поступает верно и выйдет из этого поединка победителем.

Старик опять наклонился вперед, стал поворачивать голову так, будто надеялся расслышать мысли своего гостя.

— Откуда ты знаешь его имя? — наконец спросил он, недовольно поджав губы.

— В этом городе, — начал Посланник повторять уже звучащие слова. — Много лет назад, когда тот, кого считают богом, ходил по земле, жил мой предок. И его тело украшали те же раны, что и тебя. И я с гордостью ношу его имя, которое даже ты поостережешься называть, Глава.

Старик вздрогнул всем телом, вскочил на ноги, его губы неслышно шевелились, на лице застыла смесь восторга и крайнего изумления. Но вот Лукреций уже пришел в себя. Он на миг отпустил посох, чуть прижав его к телу, и громко хлопнул в ладоши.

— В моих покоях накрыть стол. выставить лучшие яства! И чтоб никто не смел мешать нам!

Саймей больше почувствовал, чем услышал, как вокруг них засуетилось множество людей.

— Пройди же со мной, Последний из рода Мага! — торжественно провозгласил старик, жестом указывая вверх по лестнице. — Окажи честь разделить со мной трапезу.

— Это будет честью для меня, — учтиво ответил Саймей.

— А ведь я должен был догадаться, — чуть посмеиваясь, тихо сказал ему Лукреций, широко шагая наверх. — Незнакомец высокого чина, с властными манерами, кто принес пергамент на мертвом языке с ремскими цифрами на обороте. Это Маркус направил тебя?

— Нет, — ответил Посланник, вступая в скудно обставленные покои, какие соответствуют жилью воина. — Маркус еще не приходил в сознание. Сила удара была слишком велика, как и доза яда.

— Я сожалею о нем, — признался нехотя старик. — Но он покинул диаспору ради иного служения.

— Ты так любил его, что принял его наставника спустя столько лет и даже поделился с ним тайной? — негромко и довольно миролюбиво позволил себе спросить Посланник.

— Я не раскрывал тайны! — негодующе воскликнул старик, опять ударяя посохом по полу. — Ты не смеешь обвинять меня в этом!

— Но он сумел открыть тайные залы в храме, — возразил чуть удивленно Саймей.

Старик встревожился.

— Я знаю, что старый монах умер, — сказал он своему гостю. — Но я не имею больше вестей из их обители. И теперь мне понятно почему. Ибо ты вернулся в Шалем, — старик помолчал, потом указал на низкие табуреты у стола. — Присядем же. Я хочу знать, чем могу помочь тебе, потомок Мага.

Саймей принял приглашение и устроился за столом, с удовольствием вдыхая ароматы горячего жареного со специями мяса и вина. Он разделил хлеб и церемонно подал его старику, потом налил ему чашу вина. Лукреций был растроган его действиями, хотя старался не подать виду.

Приступив к трапезе, Саймей неторопливо начал рассказ обо всем, что случилось в обители. Старик ел и не перебивал его, хотя слушал очень внимательно.

— Что ж, — наконец сказал он, когда Саймей умолк. — Я окажу тебе помощь. Хотя скажу правду, если бы ты по-прежнему желал лишь предать преступника правосудию своего бога, я умолчал бы. Но когда это стало твоей личной местью, я не откажу тебе.

Посланник смотрел на него в изумлении. Повествуя о печальных делах обители, он старательно следил за своими эмоциями, но каким-то образом они не остались скрытыми для старика.

— Из поколения в поколение мы ждали тебя, Последний, — начал чуть торжественно Лукреций. — Как я сказал тебе, мой предок не передал нам своего дара. Он растратил все на младшего брата Айры. О котором тебе уже известно. Но мы не отреклись от верности Магу. И храним ее, как и свою веру. И вот мы ждали тебя. И из поколения в поколение отправлялись братья наши в ту обитель, чтобы всегда быть при тебе, как только ты ступишь за ее ворота. Мы должны были беречь для тебя тайну, направлять тебя и помогать тебе.

— И сейчас твои люди в общине? — уточнил Саймей.

— Да, — подтвердил старик. — Их двое. Хотя и Маркус обещал мне верность и помощь. За это я и согласился говорить с их настоятелем.

— И что же ты сказал отцу Иокиму?

— Я лишь посоветовал ему отступиться, — хозяин досадливо поморщился. — Для монаха он был хорошим человеком. И слишком наивным — для настоятеля. Он знал многое, когда пришел ко мне. Ему оставалась та же малость, что и тебе. Но я отказал ему в ключе. Он сам нашел подсказку.

— Но как? — удивился Саймей. — Ты же говоришь, что твои братья оберегают тайну и в стенах обители?

— Могила Саймея, — чуть слышно ответил Лукреций. — Она там. И на ней…

— Огненная стрела, — и опять он интуитивно понял, что его догадка верна.

— Как видишь, и тебе не стоило идти ко мне, — усмехнулся старик. — Но в отличие от того монаха, ты уже знаешь, что ждет тебя в Храме.

— И это знает кто-то еще, — напомнил Посланник, не давая старику повода прочесть свои мысли.

— Да, — хозяин скорбно поджал губы. — Нас много, Последний. И не все братья верны Свету. И не всех могу я контролировать.

— Значит, это не твои люди убили отца Иокима и других, — это больше было утверждением, чем вопросом.

— Я не знаю его, — старик покачал головой, будто признавая горькое поражение. — И мои люди не могут мне ничего передать. Они боятся за тебя и охраняют твой путь. Я знаю лишь, что этот человек, фанатик, каких не приемлет ни один бог.

— И ему зачем-то нужен я, — размышлял Посланник вслух. — И ему нужно привести меня в Храм.

— Я знаю пророчество, — помолчав, сказал старик. — И могу сказать тебе, что перед тобой несколько путей, а я не вправе влиять на твой выбор. Но боюсь, что он уже не оставил тебе выбора. А потому мои люди будут с тобой, когда ты пойдешь вниз. Нет, они не имеют права спуститься вслед, но будут ждать снаружи. Так ты узнаешь их. А дальше…

— Я понимаю, — Посланник согласно кивнул. — Мне будет этого достаточно. Если я решу вернуться…

— Если он позволит тебе, — веско напомнил старик поучительным тоном. — Помни. Свет падает вниз, как озаряет и небо. Не наступай на тень.

Саймей задумался над этими загадочными словами, но пока решил оставить их.

— Обещай мне, Глава, — серьезно сказал он Лукрецию. — Если я не вернусь, ты сможешь завершить мое дело.

— Он умрет в тот же день, — спокойно ответил старик, и в этом спокойствии сквозила уверенность.

— Более мне не о чем просить тебя, — признался устало Посланник. — Ты и так дал мне больше того, что я заслуживаю. И я благодарен тебе.

— Это мой долг, — возразил торжественно старик. — И еще… Прими совет. Не останавливайся, пока не будешь знать все до последней мелочи. И лишь тогда принимай решение. Поверь, это сможет изменить многое.

— Спасибо, — Посланник поднялся, немного удивленный его словами. — Прощай.

Он, не оглядываясь, вышел из покоев. Ему было тяжело на душе. Но у дверей он чуть помедлил. Саймею показалось, что еле слышно старик пробормотал ему в след: «До встречи».

У ворот Посланника дожидался секретарь и трое воинов. Теперь они смотрели на него иначе. Видимо, весть о долгожданном госте, который пришел неузнанным, уже успела облететь всю школу Лукреция.

— Господин, — чуть склонив голову, обратился к Саймею секретарь. — Хозяин приказал передать тебе это, дабы тебе не пришлось тратить времени попусту.

Он протянул на вытянутых руках стрелу. Она была сработана весьма добротно, древко казалось прочным, наконечник сидел плотно, белое оперение приторочено так аккуратно, что издали оно казалось экзотическим белым цветком. Посланник принял подарок. Большее внимание привлекал наконечник из добротной стали, острый и тяжеловатый.

— Спасибо, — доброжелательно и немного устало поблагодарил Саймей, когда секретарь протянул ему и узкий чехол, который можно было удобно пристегнуть к поясу.

— Так же хозяин мой велел мне предоставить тебе помощь и охрану, — секретарь указал на воинов и те тоже чуть склонили головы.

— Это ни к чему, — возразил Посланник.

— Я не могу ослушаться хозяина, — чуть улыбаясь, известил секретарь. — Эти воины будут с тобою в Шалеме, и проводят до поворота, что ведет к вратам общины. Более они не станут создавать тебе проблем. Ибо хозяин понимает, что среди монахов они навели бы панику.

Не желая спорить, Посланник кивнул и направился мимо него к двери, сознательно не давая команд своей охране. Воины невозмутимо последовали за ним.

До конца дня Саймей еще оставался в Шалеме. Он метался по городу, то присаживаясь на скамьях на площадях или в садах, то опять вышагивал по улицам. Он поднялся в Верхний город, но тут же раздумал и повернул назад, отсчитывая ступени вниз. Там, всего в нескольких шагах от этой лестницы стоял дом Эстер. Она ждала его, как ждали и мальчики. Но сейчас он не мог идти к ним, иначе у Посланника не хватило бы сил проститься с ними.

Он убеждал себя, что просто оттягивает время, так как не хотел появляться в общине при свете дня. Но на самом деле, он просто боролся со своим страхом смерти. А она ждала его там, в нижних залах храма Непобежденного. Он злился, ибо понимал, что на самом деле выбора у него нет, и никогда не было. Все, что ему остается — прочитать рукописи Айры и вскрыть вены. Он не смог бы спокойно подняться по ступеням из зала, выйти на свет и … Он хотел верить, хотел жить, но тайна предков отняла у него и то и другое. В душе, он восхищался Магом, его замыслом, его верой, толкнувшей Главу на столь рискованный и жестокий план. Но он и ненавидел Мага, так как он отнял все это у Саймея. Конечно, можно было бы свернуть с пути. Можно было бы все же пойти в Верхний город, забрать Эстер, Арама и Матеуса, сесть на первый же корабль, уходящий в Визас… Феликс поймет, даже простит. Но Саймей знал, что он не вынесет сочувствия и разочарования в глазах кузена. Он не вынесет слез отца, который будет обнимать его и благодарить за … трусость. Он знал, что не сможет придать себя.

Он мог выбрать и иной путь. Прочесть то, о чем Саймей и так уже догадался. Получить так важные для него доказательства своих догадок, а потом вернуться к Лукрецию. Он мог бы стать одним из вечных воином Маитана, которому он уже привык возносить молитвы. Он был бы прав, он восстановил бы справедливость… для себя. Но он слишком привык думать не только о собственной персоне. И как стал бы он жить, зная… о лжи, которая оказалась скрыта в самых святых местах, в домах Истины, в душах тех, кто даже не подозревает о том, кому они молятся и поверяют свои горести и радости.

Была еще возможность выйти из храма Непобежденного и объявить его власть повсеместной и истинной… Разбив жизни, ввергнув в войну огромную империю, в войну, где против него могут встать все те, кого он любил, кем дорожил. Нет. Не было у Посланника выбора.

Когда время перетекло за вечернюю службу, когда Храмы извергли из своих пределов толпы верующих, Саймей отправился на площадь, где они с мальчиками покупали Шалемскую курицу, зажаренную на открытом огне. Он накупил снеди у уличных торговцев, взял пару больших кувшинов молодого светлого вина. Потом он подозвал воинов и, как того требовала традиция, разделил хлеб, обнеся каждого из них, так же разлил по пиалам вино.

Наемники были людьми простыми, и почувствовав, его странное настроение, стали развлекать его за трапезой легкими разговорами и рассказами о своих странствиях с караванами. Они смотрели на него доброжелательно и как-то по-товарищески, будто по-своему старались подготовить его к тому, что ждало впереди.

Когда начало темнеть, они тронулись в путь. Саймей вдруг почувствовал себя счастливым. Они шагали все вместе, как-то сблизившись, проникнувшись общим духом. Воины обменивались грубоватыми шутками, иногда смеялись громко и заливисто. И все это снимало груз с его души. Он был не один. И это делало его счастливым.

Посланник простился с ними на краю дороги, как и было оговорено. Они хлопали его по спине, жали руки. Он улыбался и желал им удачи. Старший из наемников, протянул ему короткий клинок с широким лезвием, какие были приняты у ремов. Саймей поколебался, но все же принял подарок, хотя понимал, что это оружие ничем ему не поможет. Но это был знак их внезапной и скоротечной дружбы, так необходимой ему сейчас.

Наконец, он махнул им рукой последний раз и свернул к воротам. С большим трудом уговорив себя не оглядываться, хотя знал, что они так и стоят на краю дороги, провожая его взглядом. Подходя к вратам, Саймей спрятал клинок в складках талифа, уверенно и чуть надменно улыбнулся послушнику, который встретил его во дворе, и пошел быстрым шагом в сторону своих покоев. Посланник знал, что всего через несколько минут кто-то из старейшин уже будет извещен о его прибытии. Времени практически не оставалось. Он взлетел по ступеням, открыл дверь в покои. Прошел решительно к светильникам и стал зажигать их, один за другим. Когда же комнату озарил яркий и веселый свет, он задернул оконный полог, осторожно прошел обратно к двери.

Он на всякий случай прислушался и оглянулся несколько раз по сторонам. Пока вокруг никого не было. Теперь Саймей спешил к храму Непобежденного.

Глава десятая. Замысел Мага

Небо стало чернильно-синим, огромным и необыкновенно высоким. Под его шатром земля тоже окрасилась в фиолетовые густые тени. Они ползли по белым надгробьям, создавая ауру таинственности и нереальности. Высокая трава кладбища теперь казалась совсем черной, как и несколько кустов, что скрывали вход в Храм. Внезапно Саймею вспомнились его детские страхи, каких много было сейчас у Арама. Он с улыбкой думал о том, как, затаив дыхание, слушал детские сказки о духах и неупокоенных мертвецах, выползающих вот в такие ночи из своих склепов, взглянуть на луну. Саймей тоже поднял взгляд к небу. Лик ночи, огромный, неровный, скошенный вправо мерцал высоко над его головой, окруженный миллионами крупных равнодушных звезд. Маитане верили, что звезды это глаза их Непобежденного бога, что даже в часы тьмы не оставляет людей без внимания и следит неустанно за соблюдением договора, за тем, как шагают смертные дорогой Света. Саймей поймал себя на глупой мысли, что в этот момент Светлейшему известно, куда он направляется и каковы его цели. Но что за дело древнему богу до грешника, кто стремится к истине и смерти?

Посланник опустил взгляд как раз во время, чтобы увидеть заросшую могилу, о камень которой он чуть не споткнулся. Это был древний саркофаг из серого гранита, каких здесь встречалось очень мало. В стране мрамора этот камень считался редкостью и роскошью. Кого же могли хоронить здесь с почестями? Какой вельможа согласился бы быть упокоенным вдали от Некрополя с его роскошными памятниками и стелами? И тут же сердце Саймея подсказало, чья это могила. Он невольно остановился у саркофага, бережно стер пыль с его крышки и замер пораженный. В лунном свете, на холодной поверхности выступило изображение, вырезанное в камне искусно и тонко. Воин, уверенно натянувший тетиву, на которой красовалась нацеленная вверх огненная стрела. Ключ в руках Саймея. … Посланник вынул из чехла и свой ключ. Еще раз погладил он серый камень, будто приветствуя того, кто давно уже спал под ним мертвым сном, будто отдавая последнюю почесть Магу, и пошел, уже больше не медля, по узкой тропе туда, где за кустами уже виднелись колонны храма.

Пустынный зал освещал лунный свет, падающий неровной лужей на пол сквозь рукотворное отверстие в потолке. Саймей замер на самом краю этой лунной лужи и постоял, прислушиваясь. Ничего не нарушало тишины. Звуки умирали здесь, склоняясь перед древним божеством в его доме. Посланник собрался было направиться к правой стене, но, подумав, пошел влево. Он чуть не забыл то, что сказал ему Лукреций. Не то чтобы Саймей собирался открыть ловушку, нет. Он просто хотел удостовериться, что обратного пути у него точно не будет, чтобы не было искушений. Он желал знать, что если у него не хватит сил вскрыть себе вены, то храм сам убьет его. Свет падает вниз, как и озаряет небо. Посланник хотел рассмотреть крепления под факелы, понимая, что скрыто в словах маитанина. В мистериях Главу сопровождали близнецы, которые носили за ним факелы. Один всегда держал светильник обращенным вверх, другой опускал его вниз. Как понял Саймей, крепления для факелов и приводили в действие ловушку. Если повернуть их в одном направлении, заставляя свет литься только вверх. Здесь у стены было совсем темно, но глаза Посланника привыкли к темноте, а потому он смог увидеть, что хотел. Выход ему был перекрыт. Оба похожих на вазы крепления смотрели вверх.

Теперь он мог спускаться вниз. Решительно пересекая зал, Саймей с трудом удержался от того, чтобы не замедлить шаг и не оставить себе еще немного времени. Но он понимал, что тянуть больше нельзя. Сейчас уже, наверное, кто-то из братьев мог стоять у двери его покоев, осторожно стуча в дверь. Его маленькие хитрости вряд ли надолго задержат старейшин. Испуганные смертями, они начнут волноваться, когда никто не ответит им. И тогда они начнут поиски. Кто-то из них, присланный в обитель Лукрецием, отправится в храм. Нет, он не мог больше задерживаться.

Посланник решительно шагнул к правой стене, проверил держатели света. Они располагались правильно, позволяя открыть проход без препятствий. Саймей вставил так долго сжимаемую в руке стрелу в отверстие. Он ожидал услышать щелчок, ожидал скрипа петель, когда каменная дверь начнет открываться, но механизм сработал бесшумно. И вот уже перед его глазами провал вниз, наполненный мраком, где уже ничего не возможно рассмотреть. Только у самой двери, где еще можно было увидеть хоть какие-то нечеткие очертания, Посланник заметил нечто, напоминающее факел. Он решительно протянул руку, невольно делая первый шаг к лестнице вниз.

Что-то сжалось у него в груди, так как он по-прежнему опасался ловушек, о которых забыл, или которые так и не смог разгадать. Но ничего не произошло. Он стоял на верхней ступеньке, правой рукой касаясь факела. Больше не раздумывая Посланник достал кресало.

Путь вниз был не таким долгим, как предполагал Саймей. Он миновал всего два лестничных пролета, и вот перед ним арочный проход, открывающий еще один зал. Внутренние помещения храма были заметно меньше верхних, поражала размерами лишь лестница, широкая, с пологими удобными ступенями. По ней в древности старшие братья, носившие степень посвящения с благородным названием Львы, торжественно вносили в нижний зал еще живого быка. Что бы здесь, под взглядами нескольких изображений бога, Глава мог перерезать ему горло и наполнить кровью чашу. Саймей в свете факела увидел и каменный стол-алтарь, где происходило жертвоприношение. Увидел он и фрески, не тронутые временем и не стертые руками людей. За алтарным камнем во всю стену изображен был Маитан в красных широких брюках, странно перетянутых ремнями, в свободной тунике, подпоясанной почти на самых бедрах, в красной шапочке, похожей на колпак. Плечи его скрывал темный плащ, который раздувался сзади. Будто развернутый ветром парус. И созвездия плыли вокруг Маитана, подчиненные его воле, достойные лишь того, чтобы украшать его плащ. Непобежденный древний бог упирался коленом в холку огромного снежно-белого быка, в другой руке Маитана был нож, уже погруженный в разверзшуюся по толстой шее животного рану. Кровь священного зверя текла в чашу. Сбоку от бога стоял пес, в верхнем углу фрески притаился ворон, у самого копыта быка ползла змея.

Посланник стоя, как завороженный, с гулко стучащим сердцем и осматривал эту священную сцену, стараясь навсегда запечатлеть ее в своей памяти, чтобы позже, она встала перед его взором, когда придет время умирать. Потом он повернулся, желая знать, что ожидает его с другой стороны. Здесь в стене чернели еще два арочных прохода, которые видимо, вели в помещения, где хранились священная утварь и одежды. А между этими проходами была выписана еще одна фреска. Она была необычной и тревожащей. На Посланника опять смотрел Маитан. Он был изображен по пояс, одетый в красную тунику, с еле угадывающимися складками плаща за спиной. Одна его рука, тонкая кисть с длинными пальцами, была поднята вверх, на уровень головы, в другой бог держал мерцающую сферу. Посланник подступил ближе, вглядываясь в лицо божества. Чуть вьющиеся темно-каштановые волосы, спадающие на плечи, разделенные ровным пробором четко надо лбом. Карие теплые, но строгие глаза. Тонкий прямой нос, чуть полноватые губы, будто дрогнувшие в улыбке. Над головой Маитана блестел золотой ореол-нимб, подчеркивающий его божественную природу. Из центра его, образуя корону, расходились семь лучей. Число тайны и истины. Взглянув последний раз на фреску, Посланник стал осматривать помещения. В одном, как он и предполагал, хранились давно истлевшие одежды и утварь. Другая была закрыта. Саймей нашел отверстие и опять вставил в него стрелу. Дверь отъехала с легким шумом. Посланника пробил озноб. Свет факела выхватывал из темноты стол и полку, заваленных пергаментами. Каменная скамья, неширокая, с квадратным сиденьем, была чуть повернута приглашающе к двери. Собравшись с силами и с трудом сдерживая дрожь в коленях, Посланник шагнул в комнату.

Да, не оставалось сомнений, что здесь собраны все свитки Айры, какие Саймею не удавалось найти в Шалеме. Посланник закрепил факел и протянул к пергаментам руки. Он брал каждый из них, чуть развертывал, чтобы был виден номер, проставленный на обороте ремской цифрой. Потом он стал складывать их по порядку. Эта простая работа успокоила его. Он вдруг растерял все свое волнение. Ушли все страхи и сомнения. Его охватило полное и теплое спокойствие. Вернулась уверенность в своих силах, даже радость исследователя, дошедшего до цели. Он улыбнулся своим ощущениям и даже на миг остановился, стараясь, пусть на немного, но продлить это сладостное состояние. Он сидел и смотрел на свитки, осознавая, что перед ним. Пергаментов, написанных рукою Айры, было восемь. Еще один, помеченный цифрой тринадцать, явно принадлежал другому автору. Он интриговал Саймея, как и последний, менее древний на вид, скрепленный печатью императора Конста…

Посланнику очень хотелось распечатать весть от деда первой. Но он сдерживал себя. Вдохнув побольше спертого душного воздуха, который проходил в легкие, будто с трудом, царапая горло, Посланник развернул пергамент, помеченный цифрой три…

«Замысел свой обсудил Маг среди Львов, дабы могли братья его оказать ему помощь в осуществлении. Посвятил он в дела свои и жену свою Елену, коей доверял и любил ее искренне, оставаясь верным ей, как и своему богу. Жена эта пользовалась уважением и почтением в диаспоре, ибо была верховной жрицей богини Анахиты, кою с давних времен почитали как мать Светлейшего.

И в первых числах нисана принесла Елена мужу своему весть о странном обете, что дал первосвященник восьмой чреды главного храма Шалема, что посвящен богу Единому фарсов. Служитель сей вдруг отказался от дара речи, выполняя, как считал он повеление их бога, за жену свою. Вскоре донесли Магу и о том, что жена сего служителя, в годах немалых, не имевшая до сего времени возможности к родам, вдруг отяжелела. Известно было, что семьи фарсов. Кто не способен был к продолжению рода, подвергались осмеянию и позору. Потому первосвященник и принес обет, дабы бог его сжалился над ним, позволив жене служителя перенести срок до родов в здравии и дабы могла она произвести на свет сына. Срок же родов, как стало известно Магу, прийтись должен был на Летний праздник Солнца. И так понял глава, что сей младенец будет первым из тех, что искал он.

Братья долго следили за семьей первосвященника и проверяли колена рода его, и принесли они Магу весть следующую — самую долгожданную. Стало известно ему о девице Мириам, что при рождении посвящена была родителями ее Храму, при коем и прибывала она до той поры, как вошла в возраст женщины и стала способна к рождению. Тогда ее отправили в дом родни, где быстро был найден ей и муж. Девица та происходила из рода царя Дава, из одного из многих колен его. Из того же высокого рода нашли ей и жениха. Плотник богатый из Лехема, что почитали как город Дава, перешедший уже порог мужества, ныне вдовствующий и бездетный. Звали его Исса, был он нравом суров, но, как помнили родичи его, с женами все же ласков. Сей брак не очень радовал его, но, не предвидя другой возможности к браку за годами своими, да получив за жену богатый прикуп, плотник тот согласился.

Церемония помолвки была проведена по всем канонам, и, дав необходимые обеты, Исса возлег с девицей Мириам, дабы указать на новую ее принадлежность ему. Какой же радости исполнился Маг, когда стало понятно по признакам простым, какие проявились уже через пять седмиц, что Мириам отяжелела. И сей младенец был вторым, коего ожидал Глава более всего.

Плотник Исса не был рад сему раскладу, но вынужден был смириться, ибо залог за женою уже был им получен. Ведя торговлю по Десятиградью и в Шалеме, бывал он дома редко, оставляя все хозяйство свое на жену. Мириам была хрупкой и хилой, в доме чужом страдала от одиночества, да и приближающиеся роды пугали ее, ибо ничего не было ей ведомо о рождении детей и вынашивании их. По распоряжению Мага вскоре была та жена окружена братьями общины и девицами из Храма Анахиты, что помогали ей и оберегали ее…

Рождение Солнца был самым почитаемым праздником маитан. И в тот год Маг отмечал его особо, ибо в самую короткую ночь года рожден должен был быть и младенец, на которого возлагал Глава надежды по осуществлению своего замысла. С вечера доставили братья девицу Мириам в Храм, где поместили ее прямо на столе в верхней зале, дабы лучшие лекари Эреца могли помочь ей при рождении младенца. Жена была напугана неизвестными мужами и обрядами, что велись тут же, в чуждом ей Храме. Между схваток кричала она проклятия и рыдала, но Маг был спокоен и не желал над нею сжалиться. По решению его, чудесное сие дитя должно было испустить первый крик свой под сводами Дома Маитана.

В священную ночь собирались братья вкруг Храма, ожидая чуда рождения бога Светлейшего и младенца, за коего так радовал Маг. И когда плотник Исса добрался до места. Дабы забрать жену свою, то, увидев маитан в праздничных уборах, многим числом. Поумерил гнев свой, хотя пришлось братьям держать его, пока Мириам сносила схватки. Глава был возбужден и счастлив. И ранее приходилось ему видеть рождение, так как Елена успела к тому году подарить ему двух сыновей, но и сейчас пребывал Глава беспокойстве. Ибо сей младенец был для него столь же дорог, как собственные дети.

— Запомни сею ночь священную, о Исса! — воззвал он к отцу младенца, который, приняв вина из рук братьев, теперь лишь хмурился молча у входа в Дом Маитана. — ибо в эту ночь рожденный от семени твоего ребенок станет величайшим пророком, коего так долго ждет народ твой!

— Как можешь ты, неверный, говорить о сеем! — в гневе вскричал тогда Исса. — Сие есть святотатство! Как дитя, от коего буду я отрекаться, рожденное в нечистом месте, может вести Словом?

— Он увлечет весь Эрец вслед за собою, — увещевал его Маг. — Я могу видеть скрытое, и я говорю тебе о величии будущем сына твоего! Не отрекайся от него, ибо отречешься ты и от рода своего и от спасения народа твоего. Ежели я, Глава Храма Светлейшего, готов поклониться ему, как не поклонишься ты? Смотри, сколько пастухов рода человеческого ждут при Храме рождения! И все они восхваляют его в молитвах своих, а ты отрекаешься от него?

Сии слова заставили Иссу призадуматься. Но слишком был он напуган ночью той. Сидел он в молчании, заворожено глядя на приготовления маитан к ритуалу. Его сомнения были велики, и братья смилостивились нам ним, стараясь его успокоить. Исса знал, кто есть Маг. Он принял на веру слова его, но не мог постичь, отчего маитане, проклятые Единым, поют хвалы младенцу, что ныне рожает жена его.

Маг же вернулся под своды Дома, желая знать, скоро ли появится младенец на свет. Мириам была измучена родами, но упорно не сдавалась, выкрикивая ругательства и молясь громко богу своему, прося защитить ее от скверны в сеем нечистом месте.

— Клянусь тебе. Глава неверных! — кричала она Магу. — Что не будет ребенку этому любви от меня и добра материнского. Клянусь я, что очищусь в купели Единого от скверны этого младенца.

— Делай, как велит тебе твоя вера, — спокойно ответствовал ей Глава. — Только отдашь мне сего сына, дабы я мог растить и воспитывать его, как истинного царя Эреца. Ибо он и станет царем над всеми смертными, Пастухом душ наших.

И в тот миг она зашлась в крике длинном, и дитя вышло на свет. И совершил Маг чудо, коими славился и прежде. В прорезь в потолке Дома, пустил он стрелу огненную. Когда же взвилась она в воздух, прямо над местом тем вспыхнула в небе комета, свет которой озарил все окрест. А братья все возвестили ее свет криками радости.

Исса был потрясен сим чудом и смирился.

— Я возьму его, — сказал он Главе, войдя к жене своей, куда прежде не допущен был ни один несведущий. — Но знай, никогда не будет во мне веры в него и поклонения.

— Возьми его, — согласился Маг. — Как время придет, на восьмой день дашь ему ты имя Эммануила перед первосвященниками. В миру же будут знать его Иезой, как я сказал. Но не долго тебе быть при сыне твоем великом. Ибо не оставлю я его, сохраняя и взращивая. Жену же свою не вини. Она клянется отдать второго сына своего твоему богу, и впредь будет жить она при тебе благочестиво и праведно. Теперь же ступай. Далее не должно тебе видеть, что будет здесь, иначе не быть тебе более отцом никому.

Братья проводили Иссу, дав ему денег и золота. После же Маг надел парадные одежды и вышел в поле, где уже кружил жертвенный зверь. В ночь ту кровь священная обагрила землю, неся благоденствие людям и миру. Тою же кровь оставил на челе младенца Маг и знак священный, что изображал крест в круге. Так в святую ночь посвящен был младенец Маитану и замыслу Мага….»

Вот и получил Посланник последнее подтверждение. И удивился, потому что теперь уже страшная весть не пугала его, не волновала, как прежде. Не испытывал он отчаяния или боли. Так всегда бывает, когда долго ждешь подтверждения, а, получив его, сразу остываешь. Саймей думал, что больше его поразила жестокость Мага. Он жалел Мириам и мужа ее. Люди правоверные были подвергнуты страшному надругательству. Жалел он и младенца, который был рожден лишь для того, чтобы умереть по замыслу Главы. И это сострадание поразило Посланника. Когда следовало думать о божественном. Им завладели чисто человеческие чувства.

Увидев в этом свою греховность и слабость, Саймей постарался отогнать такие мысли и принялся тут же за следующий свиток. Далее читал он о волхвах, которые получили пророчество от Мага, и пришли по его зову. Саймей был возмущен тем, как легко играл чужими жизнями Глава. Читал он, как Маг направил волхвов, братьев своих по вере, к царю Ириду, где они рассказали о младенце, который «встанет царем над всеми коленами родов фарсов, над всей их землею». Читал, как Ирид, спровоцированный Магом, послал убийц во все дома Лехема, где были младенцы подходящего возраста. И лишь тогда гнев его стал пропадать, когда Айра повествовал известную всем верующим в Пастуха, историю, как посещали волхвы дом плотника. «И тогда сказал Балтасар, что пришел с земли Гипта.

— Теперь в беде ты, о муж. Как и жена твоя и младенец, коему шли мы на поклон. Потому дарую я тебе сундук золота, передаю в руки твои караван свой, чтобы могли вы в эту же ночь бежать в земли мои и скрываться там, пока Маг не призовет младенца, дав знак возвращаться и тебе с женою.

И принял Исса сундук. И Гаспар даровал ему ладана, а Мельхиор — смирны. Сии подарки ценны были, ибо стоили немало, коли надобно было выставлять их на продажу.»

Читал Саймей и о том, что Глава собрал семью плотника в дорогу, дал им провожатых и нянек для младенца и еще золота, чтобы они могли там «жить многие годы, не зная нужды». «Долго держал Глава на руках своего чудесного младенца, и больно ему было расставаться с ним, даже ведая, что грядет и радостная с ним встреча». Посланник отложил свиток. История Айры так увлекла его, что он забыл о том страшном смысле, которую она приобретала для Матери-Церкви и для всех истинно верующих. Мир Саймея сузился до пределов этого помещения с его душным и полным пыли воздухом. До свитков, ждущих на столе. Ему казалось, что он сам сейчас находится там, в далеком прошлом. Он чувствовал то, что чувствовал и его дальний предок, держащий в руках этого младенца, он испытывал его боль и страхи. Да, это была тайна его рода, хранимая из поколения в поколение, и память его крови. Это было похоже на те чудеса, что когда-то творил Маг. Саймею казалось, что строки с пергамента рождают видения, которые он переживает так, будто видит события тех дней своими глазами, и он даже не старался скинуть с себя эти чары.

Следующий свиток рассказывал о том, как прибыл Иеза с учителями своими из Гипта. «… Как рассудил Глава, смерть Ирида сняла угрозу с жизни мальчика, но все же опасался за него Глава, когда власть в Эреце принял сын того царя, так же Иридом именованный. А посему рассудил Глава, что Иезу следует везти в Назреет, далекий город, что в провинции Ха-Галил. Сие отвечало и замыслам его, ибо он не желал, чтобы взращенный им пророк сразу был принят фарсами только по месту рождества его. Из Ха-Галила многие шли пророками и были казнены унизительной смертью у столба позорного за волнения веры. И желал Маг такую же угрозу навести и на Иезу. Ждал он в провинции Иезу, покуда возили того в Шалем, в центральный храм Единого, дабы прошел он все положенные мальчикам обряды.

В Назреете имела диаспора школу, где теперь устроился Маг, передав титул Главы одному из Отцов временно. Елена сопровождала его с сыном старшим, ибо младший был уже отдан в обучение астрологу, каковой так желал его. И вот во врата школы въехал караван…»

Посланник явно представлял себе солнечный день, дорогу, которая вела через весь маленький город, мимо глиняных хижин, зарослей кустов и цветников, мимо полей и холмов к огромной усадьбе, с богатым домом и многими строениями. Казалось Саймею, что эта школа должна была напоминать и школу Лукреция, в которой был он сегодня. Эта мысль вызвала у него улыбку и какое-то теплое чувство благодарности к слепому старику, свято чтящему традиции. «… И встречали караван сам Маг и женою, сын их и многие ученики, что жили в той школе. И мальчик, что прибыл сюда, был удивлен и растроган, ибо еще негде так не приветствовали его.

— Здесь обретешь ты родных, что любят тебя, — сказал ему Глава, обнимая за плечи, как юного воина в кругу товарищей. — Обретешь и друзей и учеников, когда придет время.

И стал Иеза жить при школе. Маг любил его, как одного из сыновей собственных, обучал его лично тем ритуалам, что должен был знать лишь Глава, передавал ему свои знания, что почитались магией.

Бывал Иеза и на других занятиях, где давали ему навыки лекарей париских, астрологов и математиков. Изучал он историю бога Ормаза, историю Святейшего и все, что могли дать ему об истории бога фарсов. Здесь учился он с товарищами, к каковым привык быстро и привязался. И был у него друг близкий, с коим не желал расставаться он, будто с братом родным. То был смуглый отрок Еута, из семьи, что жила в Кариоте. Еуту выкупил Маг у родичей его, когда те желали предать его в рабство. Глава определил для сего отрока роль отдельную, и долго готовил его к ней, не раскрывая покуда сути. Еута был робок и боязлив, нуждался он в друге верном, каковой будет всегда вести его за собою. Был отрок ласков и нуждался в ком-то, кому мог подарить свою верность.

И Иеза нуждался в нем, лишенный любви родительской и любви своих братьев, что народились у Мириам позже. Потому Маг был рад, когда мальчики завели столь сильную дружбу. Так стало их двое. Но и остальные любили Иезу и прислушивались к словам его, готовые идти за ним. Глава и наставники были довольны, ибо то нарастала новая смена посвященных, кто позже должен был занять свои места в Доме Маитана».

Теперь Посланник видел весь замысел Мага. Он уже предугадывал его мысли. Эти мальчики, обучавшиеся в школе вместе с Иезой, которые позже войдут с ним в Храм, тоже имели свои роли. Их было двенадцать. Их пошлет потом Маг в помощь тому, кого называют теперь Пастухом. Они понесут Слово его в другие земли, когда покинет он мир, приняв мученическую смерть. Саймей восхищался Магом, дерзостью и простотой его замысла. Ало кто из смертных способен был бы на такое. Да и мало кто из смертных имел такие знания и магию, которой обладал Глава. Так же с замиранием сердца понял Саймей, что учили тех юношей тем же наукам, в которые когда-то был посвящен и он. И теперь Посланник понимал, что, не имея этих знаний, что традиционно передавали Маитане своим отпрыскам, он не смог бы подняться так высоко, и при этом остаться свободным от обетов и правил. Он не стал бы самим собой и не смог бы пройти указанный ему путь. И это больше не смущало и не пугало его. Саймей был горд, что является достойным сыном своего рода.

Когда Саймей развернул следующий свиток и стал читать, то был немало удивлен. Здесь говорилось о том, как, достигнув всего двадцати лет, Иеза был уже посвящен в Львы. После долгого сурового поста и множества истязаний плоти, он принял посвящение, которое было представлено как немалое испытание, хотя сам ритуал не описывался. Впервые вместе с Еутой и еще двумя своими товарищами получил он разрешение сопровождать Главу в подземные залы и участвовать в основной церемонии. После, когда братья вкушали праздничную трапезу, он пожелал остаться один и вышел на воздух. «Пусть дух его был достойно закален Магом, тело истощилось от испытаний. Вдохнув ночного воздуха, что нес свежесть после духоты залов, Иеза пошатнулся, чувствуя головокружение. Когда же начал он оседать на землю, чьи-то руки подхватили его. И с удивлением понял Иеза, что помощь оказал ему молодой муж, что одет был в одежды служителей Единого. И тут же узнал он в том муже брата своего единокровного.

— Что делаешь ты здесь, брат? — в волнении вскричал Иеза. — в священные ночи находится тебе при нашем Храме опасно.

— Я не боюсь гнева твоего бога, — надменно отвечал ему родственник. — Смотри, я подал руку неверному и не брезгую этим, ибо так учит меня мой истинный бог. Поступил бы ты так же со мною?

— Мой бог учит меня, что неверных не существует, — ответил ему Иеза, улыбаясь добро. — Зло в людях, а не меж богов.

Брат его отступил чуть в изумлении от таких речей. Но тут же вздрогнул, отведя от Иезы взгляд. К ним спешил от входа Еута.

— Убери от него руки! — гневно кричал он. — Сие мой брат, и ежели готовишь ты зло ему, когда он немощен, а постою за него.

— Не надо, — резким голосом возразил другу Иеза. — Он мне такой же брат, как и ты Еута. И он предложил мне помощь, помогая, хотя и разнят нас веры.

— Видишь! — воскликнул тем временем родственник его. — Ты говорил, что равны мы, а твой иноверец стремится отринуть меня. Так где же твоя правда?

— Зло в людях, — опять повторил Иеза. — И если бы мог я отдать себя, дабы стереть это зло с сердец их, я бы отдал. И этому учит мой бог. Как учит твой бог тебя добру как к верным, так и к неверным.

И опять отступил от него брат, задумчиво глядя на Иезу. и только в этот момент увидел тот, что за плечом родича стоит женщина. Она была тонка и хрупка, как девица, хотя лицо ее выдавало возраст старший, ибо была она уже матерью не единожды. И замер Иеза, глядя на нее.

— Ты пришла в праздник мой! — ласково обратился он к ней через несколько мгновений, что пугали всех тишиною своею.

— Я пришла за своим сыном, — ответила женщина, и за руку взяла брата Иезина, намереваясь вести его прочь.

Ничего не ответил ей Иеза, лишь, встав с трудом, поклонился ей до земли. Брат же его разгневавшись, увел мать в темноту прочь от Храма.

— Как можешь ты терпеть это? — возмутился тогда Еута, указывая им вслед. — Как позволяешь ты им приносить тебе боль?

— Мне не больно, — ответил ему легко друг. — Они моя семья, и хоть не принят я ими, они пришли сюда в эту ночь.

— Чтобы вновь проклясть тебя!

— Чтобы вернуть меня, — возразил Иеза. — Ибо они любят меня.

— Они любят лишь своего бога, — спорил с ним Еута. — И ради него способны забыть многое в сердцах своих, как бросают они нас ради своих правил, что придуманы жестокостью Единого.

— Они не бросали меня, — удивился тогда Иеза. — Иначе бы не последовали они за мною в Назрет. Как ты можешь говорить так, будто твоя мать бросила тебя!

— Не мать, — сказал тогда тихо Еута. — Она была лишь наложницей, когда у жены отца моего не было детей. Когда же родила ему жена, он продал меня, а мать мою забил до смерти. Ты говоришь, что зло в людях. Но как можем мы стереть это зло, ежели разъедает оно и наши души?

— Тогда отдай им свою, — молвил Иеза. — Увидев чистоту и Свет, они раскаются и придут к Маитану на суд, растеряв печальный груз свой.

— Неужто этому учит тебя Маг? — спросил Еута, опять начав гневаться.

— Нет, — спокойно отвечал ему друг. — Этому учит меня Маитан.

И стоял Маг в темноте, укрывшись за колоннами, и слушал слова ученика своего, и сердце его разрывалось от боли, ибо поистине на мужа этого юного снизошел истинный Свет Непобежденного. Понял тогда Маг, что ежели не хватило бы у него сил духовных пожертвовать этим названным сыном своим, Иеза сам пошел бы по той тропе, что ему предначертана. И испугался этого Маг, ибо была в Иеза сила божья, истинная и несущая Свет.».

И вот это привело Посланника в изумление. Он чувствовал, что Маг не учел чего-то в своем замысле, или может был предок Саймея просто орудием богов и сам не понимал в полной мере суть этого замысла. И вот теперь, поднявшись со скамьи, Посланник мерил шагами тесную комнату, чтобы размять мышцы, и понимал, почему так советовал ему слепой старик Лукреций дочитать все свитки до конца. И вновь все это начало пугать его. Теперь Саймей думал, что в истории, описанной Айрой, заключается совсем другая тайна. Та самая, которую много лет назад раскрыл Еуте Иеза. Зло в людях. Сколько бы жизней пожертвовала Церковь, чтобы скрыть истинное воспитание Пастуха? Сколько убийств совершили бы служителиради высокой цели спасения верующих от настоящего знания? А скольких за эту же тайну могли бы убить маитане? …

Следующий свиток ждал его. В этой части рассказывал Айра о том, как Маг и все его ученики приехали в Шалем. В ту пору начал проповедовать в землях Эреца некий пророк, кто жил в пустыне, кто ходил в нищенских отрепьях и возвещал приход мессии. И уже знал Маг в душе, кто этот проповедник. Ему не надо было указаний звезд, что когда-то дал ему Лукреций, ему не надо было донесений его братьев и слуг. Тот пророк был истинным Помазанником фарсов, которого они так долго ждали. И теперь предстояло Магу противостоять силе Единого в этом поединке. Тогда он решил, что настало время раскрыть свой замысел Иезе. Долго собирался Глава с силами перед этим объяснением. И совпало это с тем годом, когда в Зимний Праздник Солнца Иеза был избран Главою и впервые свершал ритуал.

«Стоя на краю поля, по которому в тот момент кружили молодой глава и священный зверь, думал Маг о том, что лучше было бы его любимому ученику, принятому Магом, как сын, умереть здесь же и в сей час от рогов и копыт быка. И сие было бы для него более милосердной судьбою, что уготовил для Иезы сам его учитель. Много лет обучал он этого молодого мужа магии и наукам, сделал из него воина и вождя, но лишь затем, чтобы после отдать его в руки толпы на страшную смерть.

Но не свершилось пожелание Мага, ибо Маитан защищал главу. Зверь был повержен, и кровь его в ту ночь опять оросила землю, неся ей плодородие, смывая с душ людских грехи и пороки. Иеза же был счастлив и весел, будто не он сейчас рисковал собою ради братьев и всего мира, танцуя со зверем, как когда-то танцевал с ним сам бог.

— Отец! — обратился он с почтением к Магу. — Исполнил ли я свой долг? Доволен ли ты мною?

— Да, — грустно ответил ему Маг. — И это доставляет мне боль.

— Неужто ты боялся за меня? — удивился Иеза. — Поверь, даже если бы пал я от рогов зверя, то силою мысли моей вернулся бы я из-за грани, дабы свершить эту жертву.

— Я не в первый раз слышу, сын, что ты готов жертвовать собой, — сурово заметил тогда Маг. — Почему ты так настроен на это? Кто учил тебя сему?

— Так говорит мое сердце, — ответил Глава. — я много думаю об этом, отец. Я вижу тебя и нашу госпожу Елену. Вижу вашу любовь ко мне, чужому для рода вашего и даже вашей веры, но принятого вами. Никогда не испытывал я страданий в доме твоем. Как и любой брат мой. Я знаю, ты бываешь жесток. Я знаю, что жестоки бывают другие. Но так создано богами! Маитан, Светлейший бог наш стоит денно и нощно на страже Договора, следит, как каждый из нас борется с собою. И в этом суть жизни. Но многие прекратили бороться, и теперь блуждают во тьме, мучимые грехами. Я чувствую это, как ты учил меня. …

— И ты считаешь, что ты! человек! Можешь изменить это? — возмутился Маг, радуясь в душе словам его.

— Я лишь хотел бы это сделать, — возразил ему Иеза, чуть склонив голову в почтении, как примерный сын. — Я говорил тебе про Маитана, который ждет своих сыновей на Суд свой, ратуя за Свет в их душах. А разве не того же ждет от своих сынов Единый? Не потому ли обещает им мессию? Бог есть Свет.

— Но ты говоришь о разных богах? — внезапно слова ученика начали пугать Мага.

— Иногда я думаю, отец, и прости меня за эти мысли, что бог один… Просто мы даем ему разные имена.

— А если бы маитанин пришел бы к фарсам и учил бы их? — жадно ждал Маг от сына ответа.

— Я знаю, — тихо сказал ему тогда Иеза. — Для того ты и растил меня, ведь так?

И отошел Маг в слезах. Он боялся теперь Иезу и проклинал себя за жертву, которую приготовил он своему богу. Так же в слезах стоял рядом с Главою и Еута.

— Как можешь ты? — спрашивал он. — Ты заставляешь меня сомневаться во всем, что знал я, во что верил. Если бог Единый един с нашим богом Светлейшим, то зачем мы нужны в этом мире? Как можем мы служить ему? Ежели он так же жесток к нам, что требует наших жертв, как и бог фарсов.

— Это наш выбор, Еута, — ответил Иеза. — Мы выбираем свой путь. И я решил для себя.

— Так решил за тебя Маг!

— Нет, — улыбнулся тогда Глава другу. — То мое решение. И Маитана. Ибо я зову бога этим именем и верю в него всем сердцем и понесу от него Свет.

— И ты готов отдать себя на муки? На смерть?

Молчал тогда Иеза, но, через несколько мгновений, он посмотрел на Еуту твердо и сказал.

— Ты прав, сие выше моих сил. Но… Сомневаешься ли ты во мне, друг?

— Нет! — искренне вскричал тогда Еута.

— Тогда помоги мне, брат, — просил Иеза. — Отдай меня им, поддержи, когда я оступлюсь.

Отшатнулся от него Еута и побежал в темноту, горько рыдая…»

Восьмой свиток о Валии Глате отсутствовал, но Посланник хорошо его помнил. Итак, после Маг вступил в чисто политическую борьбу и заставил царя арестовать пророка. Это Саймей знал и из истории, сохраненной церковью. Девятый свиток навевал грусть. Здесь пути Мага, Иезы его товарищей расходились. Будущий Пастух отправился в пустыню, где постился сорок дней, Саймей читал об искушениях Иезы, понимая, зачем Айта включил это в свою историю. Уж слишком идеальным выглядел ученик Мага, здесь же, в своем уединении он был слабым человеком. Он голодал, страдал от страха и боли. Он мысленно говорил со своим учителем, изливая на него свои муки и жалобы, он плакал о Елене, которая внезапно умерла в то время, он звал Еуту, который покинул его и до сих пор мучался своими сомнениями. Иеза выдержал испытание, когда все печали переполнили его и он отрешился от них, переживая горе Мага, страдания лучшего друга, страхи своих братьев. Это было истинным очищением и сильно изменило Пастуха. Исчезла его мягкость и радужное восприятие мира. Священный зверь был теперь только животным. Иезу теперь тревожили люди, и путь, который вел его к ним. Он стал сильнее и растерял свою наивность. Теперь он не просто знал, что надо сделать и трезво планировал свои будущие действия. Он знал, что является просто игрушкой в руках Мага, и смирился с этим, потому что его воспитали таким, его создали идеальной жертвой. И он принимал это, потому что и сам желал… возвыситься, стать царем над всеми смертными и умереть на пике славы. И это было его самым сильным искушением, потому что в душе Пастух остался тем же ласковым мальчиком, любившим людей. Он желал возвыситься, но видел это своей благой целью, так как верил, что он способен кого-то спасти.

Еута пребывал в тревоге, он не знал, может ли он совершить то, о чем просил его друг. Он был беззаветно предан ему, и с одной стороны не смел отказать в помощи, а с другой именно эта любовь к Иезе не давала ему даже думать о таком поступке. Вера его тоже подвергалась испытаниям. Он перестал считать Маитана богом Света и сровнял его с Единым, которого ненавидел. И теперь Еута не знал, что делать, так как все его братья были преданы Непобежденному, он перестал чувствовать их родство, хотя нуждался в нем больше прежнего.

Маг же оплакивал жену. Он страдал без нее, страдал от отсутствия своих учеников и братьев, которые теперь были разбросаны по всей стране, мостя дорогу Пастуху. Он оставался в бездействии, лишь ожидая новостей. И только внуки радовали его. Старший сын Айра подарил ему двоих. Младший же Аврелий только нашел себе жену, но та еще не отяжелела. Аврелий был при отце постоянно. Он был практически фанатично предан их делу. Он вдохновлял отца, он читал для него звезды, ища даже самые малейшие намеки на их победу, он старался устранить все препятствия, хотя в этом отец сдерживал его, так как многие преграды он установил сам, чтобы смелый его замысел выглядел более натуральным. Маг продумывал, как поступить дальше в истинным пророком фарсов. Темница не могла долго удерживать его, да и верующие стекались под окна камеры и внимали пророчествам узника.

Когда же Иеза вернулся из пустыни, то решил крестить людей по примеру истинного пророка, вкладывая в обряд иной смысл. Ибо сей ритуал изначально был посвящен Маитану, и пророк фарсов лишь заимствовал его в своих целях, найдя привлекательным. Теперь Иеза восстанавливал истинную суть обряда.

Близился Зимний праздник Солнца, когда Иезе исполнялось тридцать лет — возраст мужества и проповедования, а после он должен был отправиться по стране. И в канун праздника пришла весть, которая обнадежила Мага и заставила его радоваться впервые со дня смерти жены. Узнал он, что дочь царя, воспылавшая любовью к фарсскому пророку, была отвергнута им, в отместку девица упросила отца казнить узника. Так исполнилось еще одно пророчество звезд. Маг снова поверил в свой успех и правильность своего замысла. Он благословил Иезу на проповедование и простился с ним, зная, что теперь встретиться им предстоит только день смерти Пастуха.

Хорошо помнил Саймей содержание и десятого свитка, который теперь хранился в библиотеке Высочайшего в Шалеме. Он знал, что путь свой прошел Пастух до самого города Истины, а потому тут же взялся за одиннадцатый свиток.

Он читал, как Маг через Моиса заставил Дрион арестовать Иезу. Читал он и о последней трапезе Пастуха, где завещал он своим товарищам хранить обряды Маитана и передавать их всем, кто пошел за ними. Тут же узнал Саймей, как прощался Иеза со своею женой Магдалой, которая так же шла за ним, хотя и не была посвящена богу, потому что женщины не допускались в общины Маитана. Магдала была беременна, и Иеза видел в своей любви к этой женщине и будущему ребенку единственную вескую причину отказаться от своего служения. Но он уже не мог ничего изменить, и она благословила его.

Когда Саймей дошел до описания последнего разговора Пастуха с его лучшим другом, то на лестнице, о существовании которой к тому моменту Посланник уже просто забыл, раздались шаги. Саймей резко вернулся к действительности. Его сердце бешено заколотилось, будто от испуга. Он на миг представил, что убийца, а он не сомневался, что слышит его шаги, не даст ему возможности дочитать рукописи до конца. Нет, такого он не мог допустить. Вспомнил тут же Посланник и свое обещание, что никто не остановит его, когда он поднимет руку на того, кто пытался убить его мальчиков. И сразу все встало на свои места. Так долго желаемая семейная тайна была уже забыта, теперь Посланник стоял посреди комнаты, сжимая в руке клинок. Он был готов завершить то дело, которое почитал главным.

Глава одиннадцатая. Смерть

Свет чужого факела уже отражался от стен главного ритуального зала. И только в этот момент Саймей поймал себя на мысли, что он до сих пор не знает, кто спешит к нему на встречу. Еще два дня назад он был уверен, что это брат Лукас, но потом мог подумать он и о брате Веспасе, и об Анатолии. Но, слыша, как идет к нему убийца тяжелым шагом, как неровно его дыхание, Посланник больше не сомневался.

— Здравствуй, Саймей-Тень, — сказал, улыбаясь, брат Беньямин.

— Слишком позднее время для прогулок ты выбрал, — холодно ответил ему Посланник.

— Разве? — усмехнулся казначей.

Он не обратил не малейшего внимания на клинок, который Саймей сжимал в руке, на угрозу, которая звучала в его голосе. Казначей спокойно обошел Посланника, поставил на стол кувшин и пиалу.

— Я не ждал тебя сегодня, — буднично известил он. — Мне казалось, что эту ночь ты пожелаешь провести с женою. Перед самым страшным своим испытанием…

Посланник молчал, ожидая, что скажет казначей дальше.

— И я хотел провести это время один, — говорил тот. — Со своими сокровищами.

— Сокровищами? — переспросил чуть насмешливо Саймей. — Ты так называешь эти свитки?

— Да, — уже серьезно и с нотами какого-то превосходства подтвердил казначей. — Это мои сокровища, Саймей. Мое наследство. Которое хранить могу только я.

— А ты ли последний? — удивился Посланник картинно.

— Это не имеет значения, — жестко отозвался старейшина, и его лицо вдруг исказилось злостью. — Наследство принадлежит мне по праву. И не тебе, потомку Айры, отнимать его у меня.

Саймей отложил клинок подальше, чтобы Беньямин не смог дотянуться до него. Теперь он начинал понимать, зачем понадобились казначею эти смерти. Но он не мог понять, как могло возникнуть такое положение.

— О каком праве ты говоришь? — осторожно спросил он.

— О праве моего рода, — сделав ударение на слове «моего» веско отвечал старейшина. — Айра верный и любимый сын отплыл от наших берегов, забыв отца, оставив его, зная, что тому предначертано умереть.

— Но ему велел отец, — напомнил Саймей. — Иначе замысел его потерял бы смысл.

— Нет, — живо возразил Беньямин с неприятной улыбкой. — Неужели ты считаешь, что мы не смогли бы сохранить его тайну, спасти его замысел? Только мы и сделали это!

— Мы? — переспросил Посланник.

— Мы, — подтвердил старейшина с превосходством. — Потомки Аврелия. Того, кто остался с Магом до конца. Кто вынес его тело с поля битвы, кто хоронил его. Кто слышал его последнюю волю. И это все наше по праву! Только мы можем быть его истинными хранителями.

— И ты считаешь, потомок Аврелия, что это право позволяет тебе убивать? — холодно спросил Посланник. — Как же ты хранишь верность роду, если погружаешься во тьму, уничтожая Свет в себе?

— Того требует служение, и я получу за него награду перед лицом истинного бога нашего Маитана Непобежденного! — воскликнул Беньямин.

Саймей понял окончательно, что перед ним сумасшедший, безумец-фанатик, способный только желать своего превосходства.

— Ты болен и несчастен, — сказал он Беньямину. — Ты перечитываешь эти свитки, но совершенно не видишь их смысл. Это просто сокровище так? Наследство? … Жаль.

— О чем ты жалеешь? — подозрительно спросил казначей.

— О тебе, — пожал тот плечами с напускным сочувствием. — Ты так и не сохранил доверенное тебе, потому что не понял той истины, что скрыта в твоем сокровище.

— И это говоришь мне ты? — презрительно отозвался старейшина. — Ты! пришедший с тем, чтобы уничтожить все, что сделал Маг?

— Уничтожить?! — и тут Саймей понял, что слова, которые он собирается произнести, будут правдой, которую он сам только что осознал. — Нет, брат. Я никогда не смог бы это уничтожить. Эта истина настолько ценна, что никто не может сокрушить ее.

Беньямин долго смотрел на него в молчании, потом вдруг улыбнулся.

— Тогда я доволен, — царственно возвестил он. — Понимаешь ли ты, Последний, что с того момента, как ты вступил на нашу землю, твоя жизнь и твой путь полностью были в моих руках? Понимаешь ли ты, как тонко подводил я тебя к этому решению?

Саймей так не считал. Теперь, когда у него в голове сложилась вся картина происходящего в последние дни в общине, он мог многое бы возразить Беньямину. Но он не стал этого делать. Он просто смотрел на этого больного и опасного человека и думал, что сам держит его жизнь в руках. Посланник хотел дать ему выговориться, а потом разрушить тот миф, который создал себе казначей. И еще его радовало, что Беньямин ничего не знает, о принятом Саймеем решении. А ведь свой выбор он уже сделал.

— Я доставлю тебе удовольствие рассказать мне об этом, — надменно сказал он старейшине. — Начни со своей истории. Ведь нет никакого сына, кто мог удержать бы тебя от вступления в должность настоятеля? Тебе просто не нужна власть номинальная, когда ты имеешь реальную, так? Власть и над братьями этой обители, и над маитанами, что живут в Лехеме и Шалеме?

— Ты умен, — довольно ответил Беньямин. — Я вижу, император потратил много сил, чтобы воспитать тебя, как истинного потомка Мага. Да. Все это ложь, на создание которой я потратил годы. Я родился в Шалеме, в богатой и знатной семье. Семье потерявшей свои корни. Мой отец видел счастье только в приумножении своего богатства. Он забыл свое предназначение. Как и свою веру. Но я вернул честь в семью. Я мог бы вернуть верность Непобежденному и в диаспору, где меня воспитывали и откуда я был изгнан.

— Неужели Лукреций изгнал тебя? — чуть усмехаясь уголками губ, наигранно удивился Саймей.

— Они не понимали! — Беньямин будто и не слышал его. Его глаза затуманились, он смотрел мимо Посланника, будто на стене за его спиной проплывали картины прошлого. — Лукреций не был тогда еще Главою. Его только посвятили в Львы. Я же был всего лишь Вороном. Но они открыли мне, кто я! Они дали мне ключ! … Я помню ту ночь, когда я впервые пробрался сюда. Помню, как сидел здесь, жадно читая эти свитки. Как поглотило меня прошлое моего рода, как открывало оно мне мое предназначение. Ты испытал это, Саймей-Тень?

— Да, — это простое слово выражало слишком многое. Но казначей не мог понять его смысла. Посланник тоже жадно читал рукописи всего несколько минут назад. И ему тоже открылось многое. Намного большее, чем Беньямину. Но Саймей понимал, что никогда бы он не смог раскрыть эту истину своему дальнему родственнику, который выбрал для себя другую дорогу.

— Теперь ты можешь понять, как возненавидел я отца своего, — продолжил старейшина. — Ненавидел я и своих братьев по вере, что они так дешево платят долги Магу. Они могли бы и вовсе уничтожить данное им! И я не желал этого допустить.

— И ты убил отца, — спокойно констатировал Посланник.

— Да! — живо подтвердил Беньямин и опять улыбнулся странной неровной улыбкой. Будто заново переживая свои ощущения от того преступления. — Это был мой первый дар Магу. Я убил бы и других, но они не дали мне. Они изгнали меня и долго еще следили за мной, связывая мне руки. … Но я знал, что смогу их обмануть.

— Ты принял посвящение, — опять заметил Саймей., будто уже знал всю его историю наперед.

— Конечно, — Беньямин был доволен его догадливостью. — Я рос в лоне этой нечистой Церкви, пока не стал старейшиной здесь у могилы Мага. Оберегая бережно его историю. Знаешь, как многое я сделал за эти годы? Как высоко я поднялся? Я ведь мог бы стать правой рукой Высочайшего, благо что он доверяет мне. Я мог бы быть настоятелем любого Храма обеих городов. Но все их служители, жалкие и наивные, просто теперь приходят ко мне за советами. Они мои! И Лукреций со своими наемниками не может больше дотянуться до меня!

— Но при всем твоем могуществе, ты не заметил отца Иокима, который так легко и быстро нашел твои сокровища, — напомнил Посланник.

— Ошибаешься, — казначей радостно расхохотался. — Это ведь я надоумил его начать поиск. Я руководил им, пока он не догадался, где искать Храм. Я вел его сюда!

— Но зачем? — искренне удивился Саймей.

— Ради тебя, — улыбнулся победно Беньямин. — Неужели ты думаешь, что я мог бы оставить завещание Мага невыполненным? Нет! Я ждал Последнего и заботился, чтобы он исполнил написанное. И тогда только я мог бы владеть моим наследством! Только я хранил бы тайну Мага!. … Мои связи позволили мне следить за каждым твоим шагом и Визасе. Я знал, как ты взрослел, следил, как вы с Феликсом рветесь к власти, мне были известны все твои поездки и ваши поиски. Мне не составило труда понять, что хотели вы увидеть в Рэме, что привозил ты Феликсу из своих странствий. Потому что я знал правду!

— Значит, — принялся рассуждать Посланник. — Ты доложил Высочайшему об истинной цели поиска отца Иокима, зная, что эта весть тут же дойдет до Феликса. Потом ты показал настоятелю ключ, дождался, когда он войдет сюда, и взвел ловушку, прежде смазав ее ядом. Наверняка ты намекнул Высочайшему, что смерть Отца Иокима связана с маитанами. Потому Феликс направил меня сюда.

— Видишь, как это было легко! — Беньямин просто упивался собственными деяниями.

— А при чем здесь Дарий? — спросил Саймей, совершенно не реагируя на его хвастовство.

— Мне просто надо было заставить его замолчать, — казначей пожал плечами. — Это я велел ему говорить о свитке с настоятелем. И позже он мог тебе об этом рассказать. Он был трусом.

— Ты просто добивался того, чтобы я эту рукопись нашел? — осведомился Посланник, даже не скрывая своего презрения к родственнику.

— Здесь я ошибся, — чуть помолчав, признался Беньямин. — Я думал, она давно уничтожена. Этот мальчишка, Эммануил, никогда не говорил о ней.

— И все же я ее нашел, — издевательски усмехнулся Саймей. — И спрятал так, что ты не сможешь ее получить.

— Да, — злобно отозвался казначей. — Я так и не обнаружил тайник кузины. Но у меня еще будет шанс…

Он опять расплылся в странной улыбке, будто представлял, как будет доставать свитки у матушки Евдокии. Саймей не сомневался, что если бы Беньямин смог бы до нее добраться, то не оставил бы кузину в живых. И ее смерть наверняка была бы страшной.

— Маркуса ты пытался убить, потому что он мог привести меня к Лукрецию, — сменил Посланник тему, так как ему было противно наблюдать за кровожадными мечтами старика. — Видимо, ты все еще боишься его.

— Глава слишком силен и опасен, — сухо сказал Беньямин. — Он попытался бы спасти тебя и остановить меня.

— Но я и сам его нашел, — напомнил Посланник.

— И теперь один из его прихвостней валяется мертвым у входа в Храм! — выкрикнул казначей. Власть Лукреция злила его.

— Ладно, — поспешно сказал Саймей. — Но как тебе удалось устроить этот пожар?

— Зелье было приготовлено заранее, — принялся самодовольно рассказывать старейшина. — А я… Я просто вышел из своих покоев, обошел здание и бросил факел и запер дверь.

— Но ты же был с братом Анатолием? — напомнил Посланник.

— Брат Анатолий? — Беньямин рассмеялся. — Он законченный наркоман! Мне надо было просто дать ему очередную порцию опиума, и пока он был в забытьи, я успел сделать свое дело. Анатолий даже не знает, что меня не было в покоях в тот вечер!

Саймей с трудом сдерживал себя. Этот безумец явно испытывал удовольствие, совершая убийства. Троих он лишил жизни, Маркус чудом выжил, но еще не известно, каким он очнется. Брат Анатолий тоже медленно приближался к смерти, так как опиумную зависимость ему не преодолеть, и скоро он просто сойдет с ума или растеряет свою личность полностью. И все это ради собственного удовольствия, ради того, чтобы польстить своим болезненным амбициям доказать свою иллюзорную власть.

— Здесь душно, не находишь? — прервал Беньямин его размышления светским тоном. — Хочешь сока? Прости, что я принес лишь одну пиалу…

— Нет, — резко оборвал его Посланник.

Казначей, издевательски рассмеялся, наполнил чашу соком и поднес к губам, сделав один маленький глоток.

— Наверное, ты хочешь знать, Последний, зачем я хотел убить твоих мальчиков?

— Нет, — опять так же резко повторил Посланник. — Я уже понял твою болезненную логику. Я просто должен был остаться один на своем пути, так? И вдруг после мальчики могли что-то рассказать? Арам довольно сообразителен, он сам мог бы найти тебя.

— Верно, — немного суховато заметил Беньямин. — Но я вижу, тебя все это не восхищает. Ты просто не можешь признать мое превосходство, брат. Наверное, так же не мог смириться с превосходством Аврелия и Айра.

— Не думаю, — Саймей чуть заметно подвинулся в сторону, чтобы рука легко могла достать до клинка. — Аврелий не был безумцем. И он был верен Маитану. А ты просто жалок.

— Что? — Беньямин взвился на ноги, с удивительной для его возраста быстротой и ловкостью.

— Я вижу, Лукреций дал тебе много, — продолжал издеваться Посланник. — Он сделал из тебя достойного воина, но, конечно, не такого умелого, как он сам. Я понимаю, почему ты боишься его. Пусть астролог и выбрал Аврелия в ученики, но своим детям оставил он имя и место в общине. Потому Лукреций Глава, а ты даже не поднялся выше Ворона.

— Не искушай судьбу, Саймей, — угрожающе произнес Беньямин. — Ты думаешь, что ты молод и силен? Но ничто не заменит мой опыт!

И он вдруг метнулся мимо Посланника, мгновенно оказавшись рядом, схватил рукоять клинка. Саймей не удержался от победной злой ухмылки. Ведь именно этого он и ждал. Когда Беньямин заметил его выражение лица, то от удивления на миг застыл. Не раздумывая, Посланник всадил ему в бок кинжал, который до этого прятал в рукаве талифа.

Беньямин испуганно вскрикнул. Посланник поддерживая оседающее тело, опустил казначея на пол, прислонив к стене. Тот задыхался и сдавлено кашлял, пока на губах не появились кровавые пузыри.

Саймей отошел и сел на скамью. Он мог бы отбросить клинок подальше от руки Беньямина. Но не стал этого делать. Он знал, что рана, нанесенная им, смертельна. Посланник поймал себя на мысли, что казначей проведет несколько секунд, понимая, что умирает. Глаза казначея были полны ужаса, потеряв возможность дышать, так как легкие заполнились кровью, он испытывал страдание и боялся смерти. Саймей знал, что его это не трогает. Он чувствовал лишь облегчение, что больше этот безумец не сможет никого убить. Его даже не волновало, что он только что выполнил свое обещание, данное Араму, что он отомстил врагу за все свои пережитые страдания и страхи. Он просто радовался, что смог остановить убийцу.

Удостоверившись, что Беньямин мертв, Посланник налил себе целую чашу сока и залпом выпил ее. Это немного успокоило его, помогло справиться с адреналином, который се еще кипел в крови. Посланник знал, что должен чем-то занять себя и свои мысли, иначе он начнет переживать убийство, и винить себя, что оно так радует его. Чуть поколебавшись, он вернулся к свиткам. Нужно было дочитать их, хотя чары, навеянные этой историей, уже исчезли. Саймей разгадал все загадки Мага. Теперь он просто отдавал ему долг.

Он развернул одиннадцатый свиток, пробежал взглядом по строчкам, пока не нашел ту, где остановился при появлении Беньямина.

«… И когда уже гасли огни в доме их, вышел Иеза под свет звезд, дабы в раз последний насладиться свободой и проститься с миром. И тут же поспешил за ним Еута.

— Как ты, брат? — вопрошал его Иеза, и голос его был полон участия.

— Мне плохо, друг, — и выглядел Еута несчастным. — Мне кажется, что плетем мы ложь, но когда слушаю я проповеди твои, сердце мое поет, принимая их за истину.

— Неужто за годы эти ты так и не решил свои сомнения? — и вопрос этот выдал неудовольствие Пастуха.

— Мои сомнения поселены тобою! — воскликнул друг его. — Ибо смерть твоя скорая так беспокоит меня. Ты желаешь, чтобы я выдал тебя солдатам, тем самым погубив тебя. Но сердце мое знает, что ты брат мне, оно запрещает мне сие. Как могу я это сделать, брат?

— Мы росли с тобою, — тихо напомнил Иеза, и голос его был мягок. — И ты получал те же знания, что и я, вспомни, чему учил нас Светлейший через уста учителей наших. Мы сыны его и воины. Разве не для того родились мы, что бы жертвовать собою во имя Слова и Света?

— Но это слишком великая жертва! — в отчаянии кричал Еута.

— Великая? — и опять тон его был недоволен. — Я жертвую собой ради рода человеческого, ради народа нашего, дабы раскрыть им глаза на сияние Маитана, дать свободу душам их. А ты не можешь пожертвовать собою ради меня? И ты клянешься мне в братской любви и верности?

Молчал Еута, и слезы текли из глаз его. Но вот утер он их с щек, выпрямился и посмотрел в глаза друга. И понял се Иеза.

Пока же говорили они, в Саду уже слышны были шаги солдат, и братья их выходили из дому, дабы защитить учителя своего. И когда остановились они супротив друг друга, сотник вопросил у товарищей Пастуха, кто есть из них Иеза, что называет себя пророком и мессией. И молчали все, не желая раскрывать учителя. Но вот поднял полный страдания взгляд Еута, повернулся он к другу и обнял его.

— Прощай, учитель, — сказал он ему. — И прости.

Поцеловал он его в щеку и слезах отстранился. И тогда солдаты забрали Иезу, и он не оказал им сопротивления, и запретил братьям заступаться за него.»…

Саймей грустно улыбнулся и устало потер переносицу. Так еще одна легенда была разрушена. Страшный предатель оказался жертвой жестоких планов. И Пастух, почти святой среди грешных, мог творить зло. Он был человеком, о чем и сам Саймей не хотел помнить.

Посланник вернулся к чтению, хотя уже с трудом заставлял себя вникать в эту печальную историю. От долгого сидения, от напряжения, которое принесла встреча с убийцей, от духоты, тело его занемело, от усталости ломило кости, боль стучала в висках. Он так давно не спал, и теперь глаза его слипались, хотя он заставлял себя бодрствовать.

Далее в рукописи шел рассказ о том, как Маг заставил Наместника Понта осудить Иезу. Понт был одним из братьев общины, и он отказывался обрекать Главу на смерть. Но Маг заставил его, прибегнув к своим способностям. Заставил он Понта отдать приказ об истязании Иезы. И вот принял Пастух страсти свои.

Эту часть Посланник просмотрел быстро, так как хорошо знал эти события, и уже мог догадаться, как все случилось на самом деле. И вот перед ним последний свиток. Самый сокровенный и ценный. Саймей не сразу решился взять его. Он был взволнован, и его заранее печалило то, что мог он прочесть в рукописи. Еще он хотел передохнуть. Тело ломило все сильнее, голова слегка кружилась. Но он должен был отдать свои долги полностью. Ведь его ждал Иеза, его интриговал последний свиток, написанный неизвестной рукой, а еще на углу стола лежало письмо от деда. Саймей пересиливая боль, протянул руку за тринадцатым свитком.

«Когда привели на Лысую гору тех, кто обречен был на смерть, Маг стоял в первых рядах толпы огромной, и как не готовил он себя к тому, что увидит, ноги его подкосились в тот момент, когда грубо втолкнули Иезу на эшафот. Его ученик, его жертва, мальчик, которого он принял когда-то и любил, как сына, был истерзан, истекал кровью, он с трудом удерживался в сознании. Слезы застилали глаза Мага, и сердце его кровоточило.

Но вот вышел вперед первосвященник, осмотрев толпу, притихшую в страхе ожидании, объявил он, что в канун праздника великого, что почитается фарсами превыше других, дарует он по традиции жизнь одному из преступников. И ныне народ должен назвать имя того, кто будет спасен. И вслушивался Маг в тишину, и чувствовал он недоверие толпы и ожидание сигнала, пока хоть кто-то назовет имя. Горло его перехватывало от рвущихся наружу рыданий, но он пересилил себя.

— Варнава! — хрипло разнесся его голос, но братья, что стояли здесь же, услышали, и несколько голосов подхватило его.

И вот уже вся толпа, ожив едино, кричала это имя. Маг же рыдал, видя, как сын его, теперь уже навсегда лишенный спасения, прислонен к позорному столбу. Он отдал его на смерть, лишив последней надежды.

Когда же казнь свершилась, долго еще стояли они там, под солнцем палящим, желая разделить страдания духа брата их, не оставляя его в последние часы.

Иеза же изнывал от жары и боли. Кистей рук и ступней своих не чувствовал он, ибо скручены они были жестоко путами. Но от веревок расходилась к плечам и коленям ужасная боль. Спина его горела огнем жалящим, от множества ран, что нанесены были ранее плетью. Голову сжимал венок терновый и шипы его глубоко впивались в плоть. Иеза же лишь благодарил отца своего и учителей за уроки. Ибо не мало ран получал он и ранее на ристалище и ритуалах, тело его привычно было к боли. Душа же привычно замыкалась, не пуская страдания. Терзала его более всего жажда. И его убивало Иезу. Когда-то держа испытание в пустыне, страдал он так же. И помнил Иеза, как взывал к его силе духа отец, мысленно поддерживая его в тяжелых испытаниях. И сейчас Иеза ждал, когда мысленно обратится к нему Маг. Но не было вестей для него.

Тогда же заставил силою своей Пастух душу свою обратиться к людям, что стояли внизу эшафота. Прежде увидел он солдат, что играли в кости у ног его. Он чувствовал, что это простые люди, которые боятся. Боялись солдаты толпы, что смотрела на них множеством глаз, боялись они того момента, когда придет приказ страшный отнять жизни у тех, кто привязан ныне был к столбам позорным, и его боялись они. Сжалился над ними Иеза, и заставил мыслью своею их души принять очищение от страха, ибо были души их чисты, но слепы. Когда же разгладились лица их, когда ушел страх, обратил свой взор Пастух на людей прочих. Увидел он в толпе братьев своих, увидел и мать свою, что стояла ближе, и слезы заливали лицо ее, увидел он Аврелия и Айру. Нашел он взгляд отца. И понял он, что все они сожалеют о нем, плачут их души по нему, болят их сердца.

Перед мысленным взором его потекли вдруг воспоминания. Пришел Иезе светлый образ, когда впервые был он на истерии, как смотрел он на Главу, что ударами точными и умелыми раним священного зверя. И помнил он, как говорил после с Магом.

— Отец, — вопрошал он его. — Не думаю я, что могу стать выше братьев моих и выйти на поле супротив зверя.

— С чего посетили тебя сомнения эти? — удивлялся тогда Маг.

— Мне больно, отец, — признался тогда Иеза и страдал от слов своих. — Ибо когда видно мне глаза зверя, жалею я его, и мое сердце плачет о нем.

— В сием и есть истина, сын, — отвечал ему Глава, и был он доволен. — И я, и все братья твои плачем о звере. И от слез этих очищаются души наши. Ибо ежели мы страдаем за кого-то, то жертвуем собою за него. В том и есть истина мистерии и обряда. Зверь отдает себя ради мира сего и нас. Мы же очищаемся через боль за него. И представь, сын, будто я или ты отдадим жизнь свою за других. Будут плакать о нас, и Свет прольется через жертву нашу…

Теперь же понял Иеза, что путь его был верен, ибо все плакали о нем, и он узрел Свет, что заливал ныне их души. И боль его отступила, и страдания, и страхи. Сила его росла неимоверно, и ныне мог видеть Пастух на многие лиги вокруг, где люди приняли очищение духом его. И лишь одна душа страдала. И страдания ее ввергли Иезу в отчаяние.

Снова вернулся он к людям у подножия горы, снова нашел он в толпе отца своего и молил его о помощи. Не за себя просил он. За друга Еуту, что в миг тот желал лишить себя жизни. И когда передал силою своей послание Магу, то увидел, как пал отец его на руки братьев. Ибо в тот же миг понял Маг, что не успеет он спасти душу Еуты, что уже отошла за черту. И молил Маг о прощении у Маитана Светлейшего, что не смог уберечь он одного из детей своих. И Еута молил Непобежденного, чтобы тот принял друга его в Свет, хотя и совершен был Еутою грех страшный.

Люди же внизу пришли в волнение, ибо близился конец страданиям тех, кто был у столбов. Что-то творилось кругом, непонятное и пугающее, небо темнело над головами их, ветер поднимался с моря, холод пронзил воздух, коего давно не видели в землях фарсов. И поспешили солдаты выполнить долг свой печальный.

Иеза же вдруг ощутил слабость и страх великий. Ибо был он человеком и боялся смерти. Но Маг не покинул его, как и братья. Посылали они ему гимны Света, любовь свою и веру. И когда коснулось сердца Иезы острие копья, что несло ему смерть, улыбнулся он счастливо, ибо смирился.

Миг тот, когда потух взгляд Пастуха, когда блеснуло у сердца его острие копья, солнце вдруг скрылось и наступила тьма, что накрыла мир полностью посреди дня. В ужасе и страданиях кричали люди. Маг же и братья выразили радость великую, ибо сбылось задуманное.

— Смотрите! — вещал глас Мага над толпою. — Сие есть знамение, что ныне здесь погиб пророк истинный, мессия, что очистил сердца и души наши, забрав с собою грехи наши. Он умер за нас и даже Солнце тоскует о нем.

И люди уверовали и пали на колени, взывая к Пастуху и силе его. И тут же солнце открыло лик свой. Люди же продолжали молитвы свои и крики. Маг же радовался безмерно, ибо в городе ныне в Храме главном Единого, в тот миг, как пал Иеза, разорван был полог надвое, открывая истину сокровенную Храма. И так свершилось все, что задумал он, и благая весть была ему от Светлейшего». …

Посланник отложил свиток, тяжело вздохнул. Душный воздух мешал ему, по-прежнему царапая горло, но пить больше не хотелось. Саймей был так измучен, что ему было трудно даже потянуться за кувшином. История Айры опустошила его. Он как бы заново пережил жертву, что принес Иеза. Это было очищением души, но таким трудным, будто ночь провел он на службе, после долгого поста, простояв много часов на коленях, на холодном полу храма.

Саймей мечтал об отдыхе. Боль стала почти невыносимой, но он запрещал себе думать о ней, как отгораживался от нее и Пастух. Всего два свитка остались непрочитанными. И Посланник устало улыбнулся, взяв в руки четырнадцатый.

«Я Аврелий, младший сын рода Саймея-Мага, исполняю последнюю волю отца моего. Все братья покинули этот край, чтобы на чужих землях проповедовать новую веру, и нести Слово Светлейшего в мир, покрывая его замыслом Мага и новой историей, что он создал.

Сам Маг остался в Шалеме, как и близкие ему ученики, что не пожелали уйти. И в ту же ночь был бунт. Позже считали, что златы просто объявляли о себе, но сие не верно. Златы, погоняемые, как неразумные овцы, священниками своими, напали на нашу школу. И отец сражался с ними, унес он много жизней. И я стоял недалеко от него. Но не успел я вовремя, когда пришел к нему тот самый Варнава, коего освободил своей волей отец. И так увидел я смерть его.

После же, когда убил я противников своих и успел к отцу, что только упал, под ударами врага, то принял я его слова последние.

— Я счастлив, Аврелий, — молвил мне отец. — Ибо я свершил более, чем желал.

— О да! — говорил я в ответ. — Ты возвысил Маитана над миром сим, ты продлил власть его на века!

— Нет, сын, — слабо улыбнулся отец. — Я создал бога.

И более я ничего не слышал от него, но потрясен был словами сиими. Ибо мне открыли сие звезды, но не ведал я, что Непобежденный открыл сие и отцу.

После собрал я все свитки, что были у меня от Айры, не досчитав четырех, отнес их в Храм и оставил там в тайне. И хоронил я отца моего рядом, дабы всегда был он рядом с тайной своей».

Саймей рассмеялся тихо и радостно. Он зал это с самого начала. Он владел теперь доказательствами, что правильно разгадал тайну Мага. И Посланник был счастлив. Но счастье здорово омрачалось болью. Теперь у него сводило желудок, глаза с трудом различали предметы, руки тряслись так, что он с трудом мог ими владеть. И только теперь Посланник задумался, что с ним творится. Он понимал, что к усталости это не имеет ни малейшего отношения. Он стал вспоминать все, что делал в течение этого длинного дня. Нет, не мог он где-то получить рану, которую бы не заметил. Ничего не ел он, что могло бы содержать яд… И тут только Саймей догадался, что произошло. Тут же перед мысленным взглядом встал Беньямин с кувшином в руках. Вот он сам наливает себе сока и делает всего один глоток… Саймей вспомнил, как сам залпом выпил целую чашу. И все же убийца смог его обмануть.

Посланник сидел и смотрел на кувшин, куда был подмешан яд. Теперь он точно вспомнил, как описывал ему это отравление брат Веспас, и находил у себя все симптомы. Он должен был бы испытывать обиду и страх, ведь он уже сделал свой выбор, да и проник в тайну Мага, теперь ему не надо было умирать, но… Посланник не чувствовал ничего. Он смирился со своей участью. Что ж, ему это было предназначено с самого начала. Теперь нет нужды сворачивать с пути, пусть даже он начерчен безумцем. Но прежде надо было закончить дела.

Саймей понимал, что у него уже нет времени вскрыть письмо деда. Он решил, что обязан передать его Феликсу. Как и весть о том, что тот не должен искать свитков Айры. Для этого необходимо было выйти из Храма и найти людей Лукреция. Они выполнят его волю, они спрячут остальные свитки так, что Феликс не сможет их найти…

Посланник заставил себя встать со скамьи, неловким движением схватил со стола письмо императора. Потом он, держась за стены, пошел к лестнице. Все его мысли сосредоточились только на том, как бы не потерять сознание. Он шел вперед, почти не разбирая дороги, уверенный, что каждый шаг отнимает у него все силы, но продолжал идти. Несколько раз он падал, но вставал. Ноги совсем его не слушались, каждый шаг отдавался болью во всем теле, глаза практически ослепли.

Наконец, он смог подняться по лестнице. Где-то на краю сознания мелькнула мысль о ловушке, которую он сам оставил, когда шел вниз с мыслью о смерти. Но теперь он не мог вспомнить слова Лукреция, как можно было ее избежать. И у него не было времени думать об этом. Собрав всю свою волю в кулак, приготовившись к новой боли, он нащупал стрелу в чехле на поясе, долго возился, ища отверстие. Но вот дверь отошла в сторону, и на него сразу же пахнуло ночной прохладой. Глубоко вздохнув, он шагнул вперед, ожидая услышать визг стального штыря, который этот момент должен был вылететь из стены. Но ничего не произошло. Саймей вступил в верхний зал Храма, и тут же потеряв опору, рухнул на пол.

— Брат! — откуда-то издали донесся до него крик. — Брат! Что с тобой?

Но он не мог уже отвечать. Не мог увидеть Лукаса, который склонился над ним и тянул вверх.

— Оставь, — глухо прошептал он. — Вот.

Письмо деда выпало из его руки.

— Отдай Феликсу. Рукописи… У Высочайшего…В Храме Девы… Лукреций знает…Спрячь…

— Брат! — взволновано продолжал его звать Лукас. — Встань! Ты не должен…

— Поздно, — Посланник терял последние силы. — Сделай это…И Храм…Закрой…чтобы никто…

Он почувствовал, что проваливается темноту. Он не чувствовал рук Лукаса, которые все еще продолжали тянуть его верх, он не разбирал его слов. Ему стало тепло, темнота, что ждала его, казалась мягкой и ласковой. Он жаждал ее, рвался ей навстречу. Его переполняло странное ликование, когда он понесся ей навстречу уже не сдерживаемый никакими силами. И только где-то там, сзади, в мире людей, чей-то знакомый голос кричал ему в след.

— Сай!….

Глава двенадцатая. Возвращение

Свет нарушал его гармонию. Раздражал и даже доставлял боль. Он появлялся и раньше, спугивая эту мягкую и теплую темноту. Сначала он был далеко, где-то на самом краю темноты. Но он двигался и разгорался все больше. Саймей гнал его, боролся с ним, но Свет наступал. Теперь он разгорелся особенно ярко, он отвоевал у темноты почти все пространство и окутал Посланника полностью. Он давил на глаза, звал призывно и властно. Саймей устал бороться с ним и…открыл глаза.

Он был так удивлен тем, что жив, что даже не сразу обратил внимание, где находится и что его окружает. Он долго осознавал себя, проверяя, правда ли это. Но истина оставалась неизменной, Саймей выжил. Боль почти исчезла, она запеклась где-то в животе и изредка давала о себе знать. Но в целом он был невредим.

Осознав свое возвращение, Саймей начал озираться вокруг, стараясь не отрывать пока еще голову от подушки. Белой и мягкой, заботливо подложенной под его голову. Он находился в небольшом, но богато обставленном помещении. Свет падал из небольшого окна, неплотно занавешенного пологом, расшитым золотой нитью. Стены, сколько он мог видеть, были украшены дорогими коврами, ложе, на котором он лежал, было застелено шелковыми покрывалами. Саймей чуть повернул голову. И тут же он увидел низкий стол темного дерева, заваленный свитками. Каким-то шестым чувством он сразу узнал их. Как узнал и человека, склонившегося над одним из них. Будто почувствовав его взгляд, человек оторвался от чтения и расплылся в счастливой мальчишеской улыбке.

— Сай! — воскликнул Феликс, вскакивая пружинисто с табурета. — Наконец-то!

— Ты… — горло у него пересохло, и говорить было непривычно.

Брат тут же поспешил дать ему воды.

— Ты! — уже более живо повторил Саймей. — Ты здесь?

— Да, — усмехнулся Глава. — Я бы не оставил тебя.

— И ты нашел их, — Посланник не разделял его радости, голос его был испуган.

— Я взял их все, — тон Феликса изменился. — Как ты не старался их уберечь.

— И ты их прочел?

— Конечно, — брат смотрел на него очень серьезно. — Сай… Я должен был знать… Нет, не эту проклятую тайну. Я хотел понять…

— Наложил ли я на себя руки? — подсказал легко Саймей.

— Да! — напряжение тут же оставило Главу, когда он услышал, как говорит с ним брат. — И … Я поклялся, что если это так, то я сожгу их.

— А тайна рода? — казалось. Посланник не может ему поверить.

— Никакая тайна не стоила твой жизни, брат, — теперь Саймей видел на его лице следы беспокойства, пережитого волнения и страха.

— Я жив, — и Посланник слабо улыбнулся.

— Слава богам! — усмехнулся Глава. — Всем, какие существуют.

— Помоги.

Саймей решил сесть, но голова еще кружилась, и он был слаб. Феликс помог ему, заботливо подложил подушки под спину.

— Мы на корабле? — прислушиваясь к шуму за окном, спросил Посланник.

— Мы на пути в Визас.

— Эстер… — страх и волнение моментально овладели им.

— Она здесь, — успокаивающе сказал брат. — Я должен был бы злиться на тебя за то, что меня мучает зависть к тебе из-за этой женщины.

Посланник понимающе улыбнулся.

— Она не только красива, — продолжал Феликс. — Но и умна. Выслушав тебя, она на следующее же утро отправила мне твое послание, передав от себя, что если ты мне дорог, то стоит тебя спасти. И я пришел…хотя в тот миг, когда увидел тебя там, на полу Храма, то думал, что уже опоздал.

— Значит, мне не казалось, — вспомнил Саймей. — Тогда я слышал, что ты зовешь меня.

— Да, — было заметно, что Глава до сих пор помнит чувства, которые пережил в тот момент. — Если бы не Лукреций и его лекарь…

— Лукреций… — Посланник усмехнулся. — Ты многое успел, брат.

— Но до сих пор я не знаю всего, — серьезно ответил Феликс. — Что произошло с тобой? Как ты мог так попасться?

— Он обманул меня, — признался Саймей. — Он говорил, что не ожидал меня в ту ночь. Принес кувшин, и даже при мне сам отпил из него. Немного. И я поверил, что сок не отравлен. Разве мог он отравить себя?

— Счастье, что он не могзнать всего об этом яде, — зло проговорил Глава.

Посланник смотрел на него в недоумении.

— Сок винограда острый, — объяснил Феликс. — Он сильно снижает страшное воздействие яда.

— Мне повезло, — Саймей опять улыбнулся. — А как ты нашел меня там?

— Это все твой ученик, — тон брата опять стал легким и радостным. — Арам почувствовал неладное, когда ты не появился в доме Эстер к вечеру. Он собирался в общину, когда мы подъехали. Я, между прочим, провел трое суток в седле, так как по суше было быстрее ехать к тебе. И вот мы его встретили, и сразу поехали в монастырь. Отдать должное, и там уже все разыскивали тебя. Нашли труп одного из старших братьев, брат Лукас чуть ли ни на грани безумия корил себя в какой-то беде. А казначей бесследно исчез. Арам, только услышав это, кинулся к Храму.

— Он лучший из учеников, — гордо сказал Посланник.

— Он умен и амбициозен, — согласился Феликс. — Я могу многое сделать для него. Как и для Матеуса, если раньше он не сведет меня с ума.

Саймей тихо рассмеялся.

— Спасибо, — после сказал он.

Некоторое время они молчали, но потом Посланник все же задал главный вопрос.

— Что дальше, Феликс?

Брат сразу подобрался, на лице появилось серьезное и немного замкнутое выражение.

— Знаешь, — осторожно начал он. — Когда я читал это… Я ведь всегда мечтал быть Главой. И, наверное, когда-то я верил, что просто хочу осчастливить верующих, следя за чистотой нравов церкви, за исполнением Слова Пастуха. Но … Я ведь врал. И врал прежде всего себе. Когда я читал свитки, то осознал одно. Я всегда просто хотел власти. И я теперь имею ее…

— И что дальше? — опять повторил Посланник.

— А дальше… — брат робко улыбнулся. — Мы могли бы уехать с тобой. Куда-нибудь на север. В дикие земли. И там… У нас в руках тайна Мага. Вся эта история с пророком фарсов, пришедшим от маитан — это не так важно. Важно то, что Маг сам создал бога. И у нас на руках его готовый рецепт. Ведь в этом истина?

— Да, — Саймей чуть улыбнулся. Они с Феликсом всегда думали одинаково.

— Так вот мы могли бы уехать и создать своего бога, — продолжал Глава. — Могли бы… Но ты хочешь этого?

— Нет, — честно признался Посланник.

— Я останусь Главой, брат, — как клятву вымолвил Феликс. — Но какому богу теперь я буду возносить молитвы… Это будет нашей тайной, — он улыбнулся, широко, по-мальчишески задорно, но тут же опять стал серьезным. — А ты, Сай. Ты будешь растить детей и ….

— Я тоже буду служить богу, — выделив последнее слово, сказал ему брат. — Но так, как я считаю нужным.

И ему вспомнилась школа Лукреция. Широкий двор, ристалище, тир. Его наемники с их нерушимой дисциплиной, таким же нерушимым братством и просто человеческой радостью общения, которую они подарили ему тогда.

— Ну, вот и все, — Феликс поднялся. — Но мы же не потеряем друг друга?

— Нет, брат, — успокоил его Саймей. — Знаешь, какую истину я открыл для себя? Не только, когда читал свитки. Раньше. Я понял, что нет ничего важнее родных и близких. Любви, дружбы, товарищества и братства в любых его значениях. Это понимание так оградило меня от уготованной мне судьбы, что …. В какой-то момент, точнее, когда я спустился в храм, я уже знал все, что ждало меня в свитках. И я заранее понял это и принял.

— Я знаю, — помолчав напряженно, ответил Феликс. — Я сейчас уйду, тебе нужен отдых. Но! Я оставлю тебе письмо императора. Оно же было для тебя. И…не знаю, брат. Как-то я должен тебе сказать об этом, но не могу подобрать слов. Просто пойми меня, если сможешь. Я тоже сделал все, чтобы ты остался жив.

С этими словами, Феликс положил ему на колени письмо и вышел.

Саймей осторожно развернул пергамент.

«Саймей! — писал дед размашистым быстрым почерком. — Если ты читаешь эти строки, то многое из задуманного мною не свершилось. Я никогда не был здесь, я не видел того, что увидишь здесь ты. Но я нашел способ передать тебе это послание, как только почувствовал приближение смерти.

Наверное, ты считаешь, что я был суров к тебе и даже жесток, но поверь мне, я любил тебя больше, чем кого-либо в семье. И я сделал все, чтобы пророчество Мага не свершилось. Ты должен жить, Саймей. Я знаю, что к тому времени, как ты спустишься в эту тайную комнату, ты уже примешь решение. И я надеюсь переменить его. Хотя бы попробовать.

Сай, ты никогда не должен был стать Главой церкви Пастуха. Потому что именно это привело бы тебя к смерти. Ты не смог бы разрушить веру, которой был сам искренне предан. Ты не смог бы разрушить то, чему служил. И ты не смог бы обратить на страдания тысячи верующих, сломав их религию. И ты никогда бы не пришел к Маитану. Потому бы тебе и осталась только смерть. Я сделал все, чтобы отрезать для тебя этот путь. Я запретил твое посвящение. Хотя, я так хорошо знаю своего внука, и теперь после моей смерти, ты поступил по-своему. Но я велел воспитать и иного Главу, рискуя разрушить семью. Феликс был сильнее тебя в вере, и он, став твоим заклятым врагом, занял бы это кресло при общей поддержке. Да, Сай, я обратил всю семью против тебя. Но поверь, мы просто желали тебя спасти. И наконец, я отдал тебе пророчество, принеся немалые страдания.

И если ты здесь, Сай, значит, ты преодолел все выстроенные мною преграды. И теперь в твоих руках не Церковь, не религия, а только твоя жизнь. Все, что я могу теперь это сказать тебе три вещи. Во-первых, знай, вера приходит от незнания, а сохраняется от переизбытка его. Я не читал свитков, но я маитанин! Я верный потомок Мага. Не важно как мы поклоняемся богу, важно, что он остался тем же. Стоит ли губить свою жизнь, узнав его истинное обличие. Во-вторых, Сай, знай. Я посвятил свою жизнь тому, чтобы вернуть истину. Теперь, после созванного мною собора, после моих трудов, мы поклоняемся богу так, как и должны. Пусть и называем его иным именем. Сломай Церковь. Но Маитан останется Непобежденным. А ты будешь жить. И последнее. Мой лучший и самый дорогой мой внук, я ради своего долга совершил самое страшное. Я убил единственную женщину, которую любил. Она восстала против меня, и я лишил ее жизни. Как многое теряет смысл, когда убиваешь любовь. Не повтори моих ошибок. Мы любим тебя, а где-то есть та, что ждет твое сердце. Сай, уходи отсюда, не раскрывая тайны. Ищи и люби. Поверь, после смерти любви и религия теряет смысл.

Я сказал тебе, все, что мог. Если ты вернешься, тебе скажут остальное другие. Отец, Феликс, мать и … та, кого ты найдешь. Есть только любовь, дружба, братство, а религию можно создать самому. Прощай, Саймей. Я больше не могу ничем спасти тебя. Спаси себя сам.»

Посланник отложил пергамент и долго сидел, глядя в пространство. Он понял все. Он простил Феликса, даже не успев осознать своей обиды. Он простил деда и все его ошибки. Ведь он не был Главой. И он не собирался умирать. Он выбрал себе ту религию, которой всегда поклонялся его род. А Маитан, Пастух, Единый и прочие могут ждать его в Свете вечно. Ибо его Свет здесь, всегда с ним.

Content

Анна Велес
Смерть во имя истины

Глава первая. Ночной разговор

Глава вторая. Посланник

Глава третья. Родовое проклятие

Глава четвертая. Новая жертва

Глава пятая. Братья по вере

Глава шестая. Дева из Храма

Глава седьмая. У Высочайшего

Глава восьмая. Храм

Глава девятая. Потомок астролога

Глава десятая. Замысел Мага

Глава одиннадцатая. Смерть

Глава двенадцатая. Возвращение