Системный Кузнец II

Глава 1

— Приведи мне мальчишку.

Голос Торгрима — главы Клана Рудознатцев, раздался в комнате. Его хищные глаза пристально смотрели из-под густых бровей. Длинные чёрные волосы, не тронутые сединой даже в его года, подчёркивали желтизну кожи, испещрённую глубокими морщинами.

Он восседал на высоком стуле из морёного дуба, спинка которого была вырезана в виде переплетённых горных драконов. Стол перед ним был огромен — массивная дубовая плита, покрытая слоями тёмного лака, отполированного до зеркального блеска. На нём не было ни пылинки, лишь несколько аккуратно сложенных пергаментов, тяжёлая бронзовая чернильница в виде головы грифона и пульсирующий слабым светом духовный камень, который он использовал вместо пресс-папье.

Сама комната была просторной. Стены сложены из идеально подогнанных гранитных блоков. Прохладный воздух пах старой кожей, камнем и воском. Вдоль стены тянулись полки из тёмного дерева, уставленные толстыми фолиантами и заваленные туго скрученными свитками пергамента. Это была библиотека, которую не ожидаешь увидеть в диком пограничье — сокровищница знаний, накопленных Главой Клана за всю его жизнь.

Напротив старика, сгорбившись, стоял бригадир Кнут, не смея смотреть в глаза начальнику — его взгляд был прикован к каменному полу. В этой комнате вся его власть над шахтёрами испарялась.

Торгрим глядел на него строго, монотонно постукивая кряжистым пальцем по массивному дереву.

Когда мерный стук пальцев прекратился, Кнут, вздрогнув от наступившей тишины, впервые за всё время осмелился поднять взгляд на всемогущего старика.

— Коли будет твоя воля, Глава, осмелюсь спросить… — бригадир говорил тихо, вжимая голову в плечи. — Заморыш, конечно, показал себя. Но чтобы ты и лично с ним встречи искал… Неужто его работа стоит того, чтобы отрываться от дел?

— Заморыш? — голос Торгрима не стал громче, но заполнил всю комнату. Недалёкость подчинённого его утомляла.— Кнут, ты всю жизнь копаешь камень, но так и не научился отличать руду от пустой породы. Ты видишь щенка. А я вижу самородок. Мои воины довольны его работой. Вспомни, когда такое было? Обычно твои «мастера» лишь портят сталь, а не точат её. Но и это не главное.

Глава Клана, сидевший до этого с идеально ровной спиной, слегка подался вперёд. Его чёрные глаза впились в мужчину — тот аж съёжился.

— Он видит руду, Кнут, — прошептал Торгрим. — Из всех прожилок в том забое выбрал именно ту, которую выбрал бы я сам. И наколотил себе четыре корзины для личного пользования. Странно, не находишь?

Старик сделал паузу, давая словам впитаться в неповоротливый ум бригадира.

— Это правда странно, Глава, — наконец выдавил из себя Кнут, и на его лбу проступили капли пота. — Очень странно.

Глава клана откинулся на спинку своего трона, взгляд расфокусировался, устремившись куда-то сквозь стену. Говорил уже больше для себя, чем для собеседника:

— Два пути, Кнут. Либо у него наш Дар — настоящий, тот, что течёт в моей крови. И тогда мальчишка пополнит клан, будет искать для меня руду. Либо… — на мгновение замолчал, — … либо он просто удачливый щенок, рождённый под счастливой звездой. Но я должен это узнать. Ступай и приведи его. Сейчас же.

Кнут низко поклонился и, пятясь, скрылся за тяжёлой дубовой дверью.

Оставшись один, Торгрим тяжело вздохнул. Протянул руку и коснулся тускло светящегося рунного камня, висевшего на груди на толстой серебряной цепи. Закрыв глаза, начал медленно поглаживать его тёплую поверхность, словно напитываясь силой и спокойствием от древнего артефакта.

«Чёртово гнильё, что лезет из глубин,» — пронеслось в его голове. Так старик про себя называл падальщиков. Мерзкие твари, что сначала заполонили его шахту, а теперь просочились во внешний мир, мешая заниматься единственным, что он любил по-настоящему — делать деньги. Золотые, серебряные, медные — не важно. Превращать камень в монеты, торгуя рудой и духовными кристаллами.

Дар, что передавался в роду из поколения в поколение, определил его судьбу. Но в отличие от братьев, что выбрали другой, более скромный путь, Торгрим воспользовался родовым даром сполна. Старик основал могущественный клан Каменного Сердца, наладил контакты с Великими Домами, был на приёме у самого Короля и достиг стадии Пробуждения в своей практике.

Вот только больше всего на свете ненавидел лично марать руки — сражения с надоедливыми монстрами были уделом солдат и глупцов. В ту ночь, когда пришлось спуститься в шахту, чтобы помочь бездарной охране и этим деревенщинам-охотникам зачистить логово, он проклял всё на свете. А теперь, когда падальщики расползлись повсюду, Глава клана с отвращением думал о том, что придёт день, и возможно, придётся лично сопровождать караван, чтобы тот в безопасности добрался до Чёрного Замка. Какая нелепость.

Что вообще происходит с этим миром?

А барон? Это вечно пьющее ничтожество, думающее только о своей жирной заднице. Собирает ополчение из крестьян, которое сдохнет в первые же недели. Боится гневить Великие Дома, боится показать свою слабость. Это отребье должно было давно скакать в столицу и на коленях умолять прислать сюда легион! Но нет, вместо этого он требует у него, у Торгрима, его личную охрану.

А эти деревенщины! Среди них есть крепкие воины, да. Но они тоже думают лишь о защите своего маленького Оплота, не видят дальше собственного носа.

Ничего — он, Каменное Сердце, возьмёт всё в свои руки. Предложит цену, от которой не смогут отказаться. Соберёт лучших охотников, наймёт лучших наёмников, привлечёт лучших практиков и покончит с этой чумой собственноручно. Не мечом, а своими влиянием, волей и золотом.

Резкий стук в дверь вырвал мужчину из размышлений.

Следом за стуком дверь бесшумно отворилась, и в проёме показалась женщина. Седые как снег волосы собраны в сложную причёску, а роскошное по местным меркам платье из дорогой столичной ткани тёмно-синего цвета подчёркивало всё ещё стройную фигуру. Несмотря на седину и тонкую паутинку морщин у глаз, она обладала первобытной красотой, что не увядает с годами.

Хельга, младшая сестра Торгрима — его правая рука и верная соратница. Единственный человек в этом мире, которому старик по-настоящему доверял.

Женщина взглянула на брата, и во взгляде было всё: вопрос, ожидание, подтверждение. Он понял без слов: охотники здесь. Глава клана вызвал их на разговор ещё вчера. Этот Йорн, хоть и был неотёсанным деревенщиной, но всё же оставался единственным, кто вызывал уважение в соседнем Оплоте. Торгриму необходимо было договориться с ним — заставить возглавить зачистку лесов и предгорий, чтобы караваны снова могли ходить безопасно. А для этого придётся платить.

Старик кивнул. Хельга, едва заметно улыбнувшись, беззвучно скрылась.

Через минуту дверь отворилась снова, и в кабинет вошёл Йорн Одноглазый в сопровождении своих соратников. Каменное Сердце мысленно поморщился. Усатый прихвостень Брок, с которым мужчина вообще не хотел иметь дел — грубый, недалёкий, уже почти старик, а ведёт себя как безмозглый щенок. И второй — молодой, чьего имени Глава клана даже не потрудился запомнить. Он сразу поймал на себе его недобрый взгляд. «Слишком много принципов, слишком мало разума,» — пронеслось в голове у Торгрима, когда смотрел на воина с длинным хвостом.

Старший охотник вошёл внутрь. Оглядел кабинет с наглым любопытством, будто бывал здесь впервые и оценивал обстановку. Затем его единственный глаз встретился со взглядом Торгрима. Мужик хмыкнул, и этот жест равного неприятно резанул самолюбие Главы. «Видимо, считает, что оказал огромную честь, просто придя сюда,» — подумал Каменное Сердце и с трудом сдержал желание скрипнуть зубами.

Вместо этого заставил себя улыбнуться — вежливой улыбкой, которая впрочем не тронула глаз. Он смотрел на охотников, что расползлись по кабинету. Брок, не стесняясь, прислонился грязной спиной к резному книжному шкафу, рискуя испачкать дорогое дерево. Молодой встал прямо за спиной Йорна и буравил Главу клана немигающим взглядом.

— Благодарю за столь скорый визит, — голос Торгрима был лишён тепла, хотя он слегка склонил голову в знак уважения. Медленно обвёл рукой массивный стул напротив своего стола. — Прошу, охотник Йорн, садись.

Тот что-то неопределённо прогудел, не разжимая губ, и тяжело опустил своё крепкое тело на предложенный стул. Дерево скрипнуло.

— Гнилое дело с этими тварями, — начал старик, медленно вращая массивный серебряный перстень на пальце. Рудознатец заставлял себя говорить ровно, хотя разговор с неотёсанными дикарями вызывал в нём раздражение. — Погань лезет из всех щелей. Вы — глаза и клыки этого леса, охотники. Вам виднее. Скажите, вы верите, что плеть барона — достаточная мера против чумы, что нас настигла?

Торгрим задал вопрос всем троим, но взгляд был прикован к командиру, к его единственному глазу, что смотрел на него с непроницаемостью. Глава клана ждал ответа. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

Наконец, Йорн опустил взгляд на свои руки, лежавшие на коленях. Громила о чём-то подумал и, не поднимая головы, сказал:

— К чему клонишь, Торгрим? — голос охотника был ровным. — Не за мнением ты нас позвал. Говори чего хотел.

«Прямой, как копьё,» — подумал про себя Каменное Сердце. — «Что ж, тем лучше. Озвучу предложение, от которого тот не сможет отказаться.»

— Хм-м… — Старик позволил себе долгий выдох. — Прямота — добродетель охотника, Йорн. Что ж, не буду её испытывать. У каждого своя работа. Я рву камень из сердца горы. Вы — клыки у тварей из глотки. Пусть каждый делает своё дело. Хватит ходить вокруг да около.

Сделал паузу, давая словам улечься.

— Я слышал, в прошлый раз вы остались недовольны, — Торгрим махнул рукой. — Борг — хороший счетовод, но плохой оценщик силы. Он видит цифры, а не людей. За это недоразумение спрошу с него позже, но знайте: я ценю настоящих воинов. А ваша сила не имеет равных в округе.

Он говорил уверенно, чеканя слова, сам упиваясь правдивостью тона. Чувствовал, как это влияет на мужчин. На усатого Брока, который выпрямился. На молодого, который перестал так враждебно сверлить взглядом. Первым делом вдохновить, показать их исключительность, а затем заставить служить — эта схема работала безотказно. Помолчав секунду, Глава продолжил:

— Барон — наш сюзерен, его крепость — наш щит, — Торгрим произнёс это как непреложную истину. — Он удерживает эту землю от падения в хаос Диких Земель. Но мы с тобой, охотник, видим правду. Его щит далеко, а твари — у нашего порога. Его солдаты — это вчерашние крестьяне, которых сметут первой же волной. Зараза, если её не вырезать сейчас, доберётся до каждого очага, до каждого ребёнка. Нужно действовать. И действовать должны мы. В твоём Оплоте — настоящая сила. Кровь первых героев, закалённая в лесах. Именно Вересковый Оплот должен стать мечом, который отсечёт эту гниль. И у этого меча должен быть достойный эфес. Йорн, — Глава клана подался вперёд, голос стал ниже и проникновеннее, — я хочу, чтоб ты стал этим эфесом. Собери лучших. Дам тебе золото, чтобы выковать для них лучшую сталь от лучших кузнецов. И покончи с этой бедой. Выжги чёртовы логова — все до единого.

Старик откинулся на спинку трона, сделав драматическую паузу.

— Что скажешь на это, охотник Йорн?

Усатый шагнул поближе — то ли чтобы лучше слышать, то ли просто чтобы стать более заметным, затем хмыкнул и бросил быстрый взгляд на молодого охотника. Тот стоял неподвижно, напряжённый как струна, и, казалось, не дышал в ожидании ответа командира. А вот усы Брока заходили ходуном, и в глазах заплясали жадные искорки. Старый вояка учуял запах монет.

Йорн же лишь устало вздохнул, будто на его плечи только что опустилась вся тяжесть мира. Усатый нетерпеливо переминался с ноги на ногу, готовый в любой момент встрять в разговор. Но Глава игнорировал его, вперившись взглядом в одноглазого охотника, словно пытаясь волей продавить нужное решение.

Командир медленно поднял голову.

— Тропы тварей ведут сюда, Торгрим, — сказал воин тихо. — Лес не сходит с ума просто так. Что-то вы разворошили в своей горе — что-то, что их потревожило. У меня нет догадок, но есть следы, а у тебя должны быть ответы. Ну?

Вопрос, заданный с обезоруживающей прямотой, повис в воздухе.

Торгрим, конечно, догадывался. Но его догадки были опасной тайной, которую не стоило доверять тем, чьё дело — махать мечом, а не думать. Он вспомнил, как пару недель назад спустился в шахту так глубоко, как не спускался прежде. Бродил несколько дней во тьме нижних тесных пещер, силой своей огненной Ци испепеляя Кристальных Пауков. И нашёл его — духовный камень, настолько насыщенный чистой Ци, что когда впервые коснулся породы, его тело практика стадии Пробуждения отбросило на несколько метров. Камень, способный вознести культиватора на легендарную стадию Перерождения.

Сейчас этот артефакт был надёжно спрятан, и Торгрим взвешивал каждый риск, размышляя, что делать с ним дальше. Это была величайшая находка всей жизни, и старик не мог распорядиться ей суетливо.

И да, всё началось именно с того момента. Но сомнения грызли — Глава Каменного Сердца не мог поверить, чтобы дело было лишь в камне, каким бы мощным тот ни был. Ни о чём подобном мужчина никогда не слышал. Духовные камни — это просто руда, заряженная Ци, но чтобы она выгоняла из подземелий на поверхность целые полчища тварей? Невозможно, что-то не сходилось. В любом случае, он не станет ни о чём говорить этим людям, чьё дело — выполнять приказы за деньги.

Торгрим снисходительно усмехнулся.

— Клан копает эту гору десятилетия. Мы знаем каждый её камень. Если бы в ней зародилось зло, мы бы вырвали его сами, прежде чем оно успело выползти на свет. Падальщики лезут из нашей шахты так же, как из всех окрестных пещер. — Развёл руками. — Источник заразы лежит за пределами моих владений. И, к сожалению, за пределами моего понимания.

Старший охотник молчал, обдумывая что-то. Тишина в кабинете давила.

— Какая плата? — наконец спросил одноглазый.

Уголки губ старика невольно дрогнули. Клюнул.

— За платой дело не станет, — выдохнул он, позволяя себе немного расслабиться. — Назовите вашу цену. Любую. Дело слишком важное не только для нас — рудознатцев, но и для всей провинции, а главное — для простых её жителей. И я готов принять в этом посильное участие. Монеты не будут проблемой.

Брок задышал чаще, глаза заблестели, словно уже представляя безбедную жизнь в столице. Молодой охотник, наоборот, тихо выдохнул, и его плечи слегка опустились; очевидно, ему был отвратителен этот торг, но раз командир заговорил о плате — решение принято, и придётся подчиниться.

— Условились. Поговорю со своими людьми и приду с названной ценой, — сказал Йорн, поднимаясь со стула. Его движение было плавным и окончательным. А затем, уже стоя во весь свой огромный рост, добавил: — И ещё одно.

Торгрим тоже встал, собираясь проводить гостей. Но эта короткая фраза заставила внутренне напрячься — обычно такие слова несли с собой неприятности.

— Говори, охотник.

— Мальчишка, что работает у тебя заточником, завтра на рассвете уходит с нами.

Лицо Главы застыло, превратившись в каменную маску. Сердце, казалось, провалилось куда-то в живот. Больше всего на свете старик ненавидел, когда ставили условия. Особенно такие, что противоречили его планам. А у него был план: узнать об этом щенке побольше и, в случае наличия таланта, оставить здесь, в лагере. Под своим крылом, как ценный актив.

Каменное Сердце замер, и это секундное замешательство не укрылось от острого взгляда Йорна.

— Что-то не так? — спросил охотник с такой суровостью, что вопрос прозвучал как вызов.

«Зачем им этот пацан?» — пронеслось в голове у Торгрима. — «Неужели деревенщины тоже что-то знают?»

— Могу узнать, зачем он вам понадобился? — спросил Глава клана, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, будто речь шла о ерунде. — Он просто заточник. Пусть и сносный.

— Он подмастерье нашего кузнеца, а барон завалил работой все кузни. Щенок должен вернуться и помогать, — ровно ответил Йорн, глядя куда-то в сторону. В его голосе прозвучала глухая нота — то ли горечь, то ли усталость.

«Значит, ничего важного, — с облегчением подумал старик. — Просто прихоть Гуннара — алкаша с кривыми руками и мозгом, похожим на ржавый топор».

— Охотник Йорн, мальчишка мне здесь очень полезен. Так ли это необходимо? Думаю, таких щенков в вашем Оплоте полно. Найти нового подмастерья для кузнеца не станет проблемой.

— Хм-м, — Одноглазый снова встретился с ним взглядом. — Это условие — оно не обсуждается. Пацан пойдёт с нами.

«Решил поиграть со мной,» — пронеслось в голове у Торгрима, и волна ярости поднялась изнутри. Да если бы он, Каменное Сердце, только захотел, мог бы испепелить этого дикаря одним движением воли. Бездарность, что за всю жизнь так и не смог прорваться к Пробуждению, смеет перечить главе великого клана! Змея потревоженной гордыни извивалась в душе старика. Стиснул зубы и привычно положил руку на амулет с сияющей руной — артефакт, который обычно даровал спокойствие и защиту, сейчас почему-то не справлялся со своей задачей.

Захотелось отменить предложение. Послать троицу ко всем чертям. Но другая, более холодная часть разума недоумевала: почему события стали так стремительно закручиваться вокруг какого-то мальчишки? Почему он, Торгрим, вдруг так отчаянно захотел его удержать? Это было абсолютно нелогично и глупо.

— Ну так что, по рукам? — вернул его к реальности голос Йорна.

— Сначала назови плату. — вырвалось у старика прежде, чем успел подумать.

Охотник хмыкнул. Затем, ничего не говоря, кивнул своим спутникам и направился наружу.

«Не сдержался,» — с досадой подумал Глава, оставшись один. — «Сам же сказал — сумма не имеет значения. А теперь обнажил слабость».

Стало как-то мерзко. Мужчина тяжело опустился в кресло-трон, заставив себя дышать ровно и глубоко.

«Сначала поговорю с щенком, — решил он. — А потом соображу, что делать дальше».

Глава 2

Дверь в сарай отворилась с протяжным скрипом. Я как раз держал в руке наконечник копья, который предстояло заточить, рассматривая на свету его кованые грани.

Обернулся и увидел в дверном проёме Кнута. Тот стоял, заслоняя собой выход — лицо серьёзное, даже мрачное, а во взгляде странная нерешительность. Молча отложил наконечник на верстак и повернулся к старику всем телом.

— Глава тебя к себе вызывает, — резким тоном выпалил он. — Сейчас же. Пошли за мной.

— Зачем?

— Потом узнаешь. Шевелись, — почему-то снова грубо бросил бригадир, отводя глаза.

Такое поведение показалось странным, ведь в последние дни Кнут был ко мне на удивление расположен. Ворчал, но всё же подробно рассказывал, как устроена шахта, как в домницах из грязной руды рождается металл, и даже отвечал на бесконечные вопросы, когда удавалось выловить того из суеты дел. А теперь глядел с каким-то непонятным выражением. Первое, что пришло на ум — ревность. Будто ему было неприятно, что Торгрим вызвал меня, простого мальчишку, к себе лично. Но это оставалось лишь догадкой.

— Хорошо. Иду, — сказал ровно.

Дед, не дожидаясь, развернулся и вышел наружу. Я последовал за ним.

Пока шли по лагерю, вдыхал носом запахи: свежесть, принесённая ветром со снежных пиков, и густой дым домниц. Странная смесь, которая стала мне нравится, уже успел привыкнуть к этому месту. Здесь была своя койка, мастерская, в которую никто не лез, позволяя выкладываться по полной и доводить работу до совершенства.

Отношение охраны ко мне тоже было сносным. Со мной здоровались, конечно, подшучивали, называли «щегол» или «мелкий», но это звучало по-доброму. Они видели перед собой четырнадцатилетнего мальчишку, который вдруг стал отличным заточником, и искали способ обращаться как с равным, но при этом не забывать о разнице в возрасте. Сперва, когда только очнулся в этом теле, бесило, что все видят во мне юнца, а теперь понемногу принимал свою роль. Какой смысл злиться на то, что я ребёнок? Когда-нибудь вырасту, самое главное — жив и получил второй шанс, это важнее всего на свете.

Пока шли, несколько шахтёров кивнули, а затем что-то прошептали друг другу и загоготали, обнажив в кривой усмешке гнилые зубы. Похоже поняли, что бригадир ведёт меня к Главе. Простого работягу никогда не вызовут в дом Торгрима. Похоже, мужики злорадствовали, предвкушая мои неприятности, а может чёрная зависть взяла верх над их мыслями.

Беспокойство в груди начало нарастать. Зачем старик хочет встречи? В памяти всплыла та ночь в шахте, тогда по глупости подошёл к нему просить разрешения долбить особую жилу. Кажется, так и сказал: «Нашёл особую жилу».

Неужели тот что-то понял?

Это действительно было тупо. Вообще заметил, что, оказавшись в теле Кая, иногда совершаю необдуманные поступки, будто бы горячая кровь мальчишки смешивается с моим холодным рассудком, и не всегда можно разобрать, где чьи мысли. Теперь понимал, что нужно было поступить иначе. Ясно же, что Глава пришёл в ту ночь, чтоб спуститься в нижние ярусы и перебить падальщиков. Нужно было дождаться, когда тот уйдёт и по-тихому надолбить руды. Но, с другой стороны, что, если бы он все равно увидел или узнал?

Мысли путались, заставляя сердце биться чаще. Все эти новости: про падальщиков, про призыв в ополчение, про вызов обратно к Гуннару, а теперь ещё и это… разрушили ту спокойную жизнь, которую с таким трудом выстроил в лагере за последние дни. Жизнь, где я просто точил клинки и занимался практикой.

Дом Торгрима навевал тревожное настроение, это настоящая мини-крепость. Огромный сруб из тёмного дерева, первый этаж которого сложен из массивных гранитных блоков. Стены покрыты сложной резьбой: переплетения рун, изображения каких-то клыкастых зверей и суровых лиц бородатых предков. Всё это на фоне скалистой местности и виднеющихся вдали снежных пиков создавало зрелище одновременно величественное и мрачное. Теперь, входя в это здание, чувствовал, что ступаю в сакральное место, каковым оно, по сути, и было для всех работников лагеря.

Кнут, не оборачиваясь, тяжело поднимался по широким ступеням крыльца. Я следовал за ним, невольно оглядываясь. Поймал на себе несколько любопытных взглядов — пара работяг у домниц, прекратив работу, в открытую показывали в мою сторону пальцами.

Охранник у входа кивнул мне. Всего пару дней назад довёл его клинок до остроты, и теперь тот глядел на меня не как на мальчишку, а как на добротного ремесленника.

Массивная дверь бесшумно отворилась, и мы вошли внутрь.

Оказались в огромном зале. Воздух был прохладным и пах деревом, камнем и воском. Пол выложен гладкими плитами, на которых лежал толстый ковёр с гербом клана — каменным кулаком. Странно, подумал я, почему клан называется Каменное Сердце, а на эмблеме изображена совсем другая картина? Стены из тёмного дерева украшены оружием — идеально начищенными боевыми топорами, мечами и щитами, а также головами трофейных зверей с пустыми глазами. Высоко под потолком огромная люстра из оленьих рогов и кованого железа.

Кнут, не сбавляя шага, направился дальше, к коридору, ведущему вглубь дома. Не доходя до него, за лестницей, увидел их: троица охотников стояли у стены и о чём-то вполголоса разговаривали. Йорн что-то шептал с напряжением в лице. Брок недовольно качал головой, а молодой Киан просто слушал, скрестив руки на груди, и лицо его было мрачнее тучи.

Бригадир прошёл мимо, даже не повернув головы. Я же невольно замедлил шаг, но старик бросил на меня злой взгляд, и пришлось ускориться. Мы остановились перед единственной дверью в конце коридора.

— Тут постой, — обернувшись, сказал дед. Затем коротко постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошёл внутрь.

Остался один в тишине коридора. Ладони мгновенно вспотели, а по спине пробежал ледяной холодок. Представил, как вхожу внутрь, и Торгрим задаёт прямой вопрос: «Как ты узнал, что руда стоящая, мальчишка?». Лучший вариант — косить под дурака, которому просто повезло. Но смогу ли сыграть роль убедительно?

Вдруг захлестнула волна детских эмоций: страх и беспомощность перед могущественным, взрослым человеком, от которого зависит твоя жизнь. Внезапно захотелось, чтобы рядом оказался отец — тот самый отец Кая, которого помнил лишь смутными образами. Чтобы он встал рядом, положил тяжёлую ладонь на плечо и защитил.

Смятение и липкая тревога окутали с головой.

«Дыши, Дима, дыши,» — мысленно приказал себе. — «Это не твои чувства. Ты — не Кай. Ты — взрослый мужик с опытом, просто в теле мальчишки. Ты идёшь на разговор с начальником лагеря. Ничего страшного не происходит».

Дверь отворилась, Кнут вышел из кабинета с непроницаемым лицом. Ничего не сказал, только коротко кивнул в сторону полуоткрытого дверного проёма.

В ответ тоже кивнул. Дыхание стало сбивчивым и рваным. Силой воли направил его в живот, в свой «нижний котёл», пытаясь успокоить бушующую энергию, которая плескалась в теле будто морской шторм.

Сделал шаг и вошёл внутрь.

У этих рудознатцев определённо было мрачное чувство вкуса и явная мания величия. Огромный тёмный стол, за которым восседал этот человек… старик? мужчина? Трудно было сказать. Несмотря на морщинистое лицо, взгляд был острым и полным силы. Волосы, чёрные и гладкие, лежали на плечах так идеально, будто их только что помыли и высушили. Но запах в кабинете холодный и затхлый, как в склепе или пещере. Запах тоски и одиночества.

Глава клана смотрел на меня, и на его губах играла отеческая улыбка, от которой веяло угрозой.

— Кай. Заточник, — проговорил тот тихо. — Присаживайся.

Старик Кивнул на стул. Мне предложили сесть?

Не укладывалось в голове и, что странно, садиться не хотелось. Какая-то животная интуиция кричала, что если сяду, то попаду в его сети. Что меня скрутят по рукам и ногам, и выбьют правду — не силой, а одной лишь волей. От старика исходила мощнейшая… аура? Да, аура власти. Он буквально заполнял собой всё пространство.

Я коротко кивнул и направился к стулу, чувствуя, как ноги становятся ватными. Наконец, сев, заставил себя поднять голову и взглянуть в его глаза.

Мужчина молчал, лишь медленно поглаживал двумя пальцами массивный перстень на правой руке и, казалось, смотрел мне в душу. Подумал, что скрыть от рудознадца правду будет практически невозможно, что мужик уже всё знает, стоило ему лишь встретиться со мной.

«Дима! Не паникуй! Это просто человек! Ничего не происходит!»

Сделал глубокий вдох, чтобы хоть немного почувствовать тело, вернуть контроль.

— Рад встрече, господин Глава, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не пискляво.

Старик улыбнулся, но улыбка эта застыла на его лице как маска.

— Значит, ты — мальчишка того кузнеца? Как его там… — в голосе Торгрима прозвучало откровенное презрение.

— Да. Я подмастерье у мастера Гуннара, — пришлось перебороть себя, чтобы произнести слово «мастер» уважительно. А затем, повинуясь внезапному импульсу, решил добавить то, что всплыло в памяти в самый первый день. Важно было показать, что не предаю человека, у которого работаю. — Мастер Гуннар был единственным, кто взял меня на попечение, когда…

Вдруг запнулся. Образ матери, умирающей в холодной лачуге, внезапно встал перед глазами. Горький комок подступил к горлу, перехватив дыхание. Сам не ожидал такой реакции, но чувства Кая оказались на удивление сильны.

— … когда мама умерла, — закончил с трудом, опуская голову и уставившись на руки, чтобы старик не видел моих глаз.

Одна капля сорвалась с ресниц и упала на тыльную сторону ладони. Стыд и злость на самого себя обожгли. На секунду поднял взгляд на Главу.

Тот прищурился, будто изучая насекомое.

— Предел суров, — ровным голосом произнёс Торгрим. — Остался без старших — считай, пропал.

И это было правдой — такой уклад во многих других землях считался бы диким. Как можно оставить сироту на улице, не дать ему нормальный кров, заставить работать в каторжных условиях за лепёшку? Но здесь всё было по-другому — если у тебя не было родни, если ты не мог приносить пользу — ты никто. К тому же, было ясно, что в деревне на меня косо смотрят не просто так, за всем этим ощущалась старая история, которой я не знал. Почему Йорн, лучший друг отца, так холоден к его сыну? Память Кая была до несправедливости выборочной, а в момент тех событий мальчишка был слишком мал.

— Но скажи-ка мне, мальчик… — прошипел как змея Торгрим, — Этот Гуннар… даёт тебе крышу над головой? Кормит досыта? Хотя бы понимает, что у него под рукой, как обходиться с твоим талантом?

Каждое слово было наполнено сочувствием — старик был настолько убедителен, обволакивая своей мнимой участливостью, что на мгновение я почувствовал порыв — рассказать всё, пожаловаться на жизнь, примкнуть к его клану, чтобы только не быть одному.

Но другая часть разума забила тревогу — это была манипуляция, неприкрытая игра на чувствах одинокого ребёнка. Я ощущал это гипнотическое влияние и понимал — нужно освободиться от него, иначе раскроюсь и тогда попаду в рабство, из которого уже не выбраться.

— Я считаю, что без мастера Гуннара у меня не было бы тех возможностей, что есть сейчас, — ответил, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Убеждал не только его, но и себя. — Научился ковать. Могу использовать его инструменты. Мне не на что жаловаться.

Сделал паузу, собираясь с мыслями.

— А насчёт таланта, господин Глава… вы… — замялся, подбирая слово, — преувеличиваете, уверяю вас.

Сглотнул вязкую слюну, чувствуя взгляд, что буравит насквозь. Продолжил:

— Точить у меня неплохо выходит, да. Но это не такое уж и хитрое дело.

Закончил и заставил себя усмехнуться — глупо, по-детски, обесценивая собственный труд.

Торгрим тоже усмехнулся в ответ, но его глаза остались холодными. Старик наконец перестал поглаживать перстень и, оперевшись локтями о стол, подался вперёд. Внезапно тишину нарушил оглушительный треск полена в камине.

И в этот же миг Глава клана медленно сжал свой кулак. Костяшки побелели, а на тыльной стороне кисти проступили вены.

— Духовной силы в тебе почти нет, — сказал рудознатец так тихо, что я едва разобрал слова. — А Дара… — протянул утробным голосом, — … камень показал пустоту.

Он замолчал, давая ощутить всю тяжесть этих слов.

— Странно. Сын Арвальда Медвежьей Лапы… и пуст. Судьба — злая насмешница. Раздаёт милость, не глядя. Согласишься?

Торгрим смотрел на меня, и в его чёрных глазах будто вращалась адская червоточина. Взгляд гипнотизировал, погружал в сноподобное состояние.

— Да… — выдохнул я на автопилоте.

И тут же в сознание хлынули воспоминания Кая:

…Позапрошлое лето. Жаркий, душный день. Двор алхимика, в центре которого стоит древний, поросший мхом Рунный Камень. Сегодня — ежегодный обряд проверки Дара. Мальчишки, которым в этом году исполнилось двенадцать, по очереди прикладывают к нему ладони. Приходит моя очередь. Когда мать подводит меня к алхимику Ориану, тот наклоняется и тихо шипит на ухо: «Не надейся, щенок. И без камня видно, что твой сосуд пуст».

Но другие — дети и взрослые — смотрят с тревогой и предвкушением. Ждут, что на камне проявится Дар Арвальда Медвежьей Лапы. Ждут, что загорится руна «Звериного Сердца» — легендарного Дара, который позволял отцу понимать язык зверей, чувствовать их страх и ярость и перенимать их силу.

Сердце колотилось в горле, заставляя судорожно озираться, глядя то на бесстрастное лицо алхимика, то на полное надежды лицо матери. Приложил ладонь к шершавому камню.

Ничего.

Тот молчал — если бы тогда загорелась руна, моя судьба была бы иной. Йорн, друг отца, взял бы в ученики. Я бы стал сильным охотником, смог позаботиться о больной матери, купить лекарства и вернул бы наш дом.

Но была лишь пустота — камень был холоден и равнодушен.

Помню, как мальчишка — я — в отчаянии приложил вторую руку, а потом, не веря, начал колотить по камню кулаками. Среди детей послышались первые смешки. Взрослые стали перешёптываться, а затем, осмелев, загоготали уже в открытую.

Помню одинокий глаз старшего охотника. Тот стоял неподалёку, прислонившись к стене, и наблюдал — взгляд был тяжёлым и полным разочарования, а затем вдруг стал совсем пустым. Мужчина потерял всяческий интерес.

— Мама! — закричал тогда Кай. — Это неправда! Он всё врёт!

Слёзы заливали глаза, мир расплывался. Алхимик грубо схватил меня за плечо и отшвырнул от камня.

— ПРЕДКИ НЕ НАДЕЛИЛИ ЕГО СИЛОЙ! — провозгласил он скрипучим голосом. — КРОВЬ ВЕЛИКОГО АРВАЛЬДА НЕ ПЕРЕТЕКЛА В ЕГО КРОВЬ!

Люди зашептались ещё громче, теперь уже показывая пальцами не только на меня, но и на мать. Женщина вздрогнула, отвернушись, её взгляд заметался в поисках выхода. А потом она подбежала ко мне, крепко схватила за руку и, не глядя ни на кого, почти бегом потащила прочь от этого позора.

…Воспоминание отхлынуло, оставив после себя привкус горечи.

Я будто очнулся ото сна, резко выпав из прошлого, и снова оказался в полутёмном кабинете. Дыхание было рваным, всё тело мелко дрожало от пережитого унижения и предательства. Мальчик, в чьем теле довелось находиться, чувствовал, как сам род, сама кровь великого отца предали его, не наделив и искрой силы.

Поднял глаза на Торгрима — тот довольно улыбался, добившись своего. Одним точным ударом в самое больное место выбил из-под ног опору. Я был сломлен, и мысленное напоминание себе, что я — не Кай, уже не спасало. Граница между нами в этот момент стёрлась.

Крепче сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Физическая боль помогала держаться.

— Твоя мать… — прошипел Глава. — Возможно, ты винишь её в том, что…

— НЕТ! — вырвалось резко, с детской злобой. — Мать здесь ни при чём, если вы к этому клоните! Она была верной и любящей женщиной, знаю точно!

Какй был уверен в этом, слыша как женщина говорила об отце. Зная, что она — грамотная и утончённая, бросила всё, чтобы последовать за диким охотником в Предельные земли, за мужчиной, которого выбрала. Ещё никогда за эти дни память и эмоции мальчишки не владели мной так сильно. Я потерял контроль, перестав разделять себя и его — мы были единым целым в этой боли и ярости.

Рудознатец медленно кивнул и опустил голову, словно ослабляя хватку и давая передышку. Мои плечи обмякли, позволив сделать глубокий вдох. Будто невидимые руки, до этого крепко сжимавшие шею, разжались.

— Признаю, Кай, — голос Торгрима вновь стал отеческим. — Твои руки знают камень и сталь. Я хочу, чтобы ты остался. Будешь следить за нашими кирками и мечами. Да, ты ещё щенок, неопытный, но кость в тебе крепкая. Под крылом Каменного Сердца из тебя выйдет настоящий мастер. Здесь тебя будут ценить.

Старик вперил в меня свой тёмный взгляд.

— Тебя и твоё умение.

Мужчина смотрел на меня из-под насупленных бровей.

И тут, сквозь бурю эмоций пацана, контроль начал возвращаться.

«Дима. Это манипуляция. Возьми себя в руки. Он намекает на талант — догадывается, что я вижу руду. Хочет запереть здесь, посадить в кабалу, как только поймёт, что это не удача, а способность».

— Умение? — переспросил я Торгрима, стараясь, чтобы голос звучал максимально растерянно.

— В старом забое, — рудознатец постучал пальцем по столу. — Ты пошёл прямо к сердечной жиле. К самой богатой. Откуда ты знал?

На этот раз голос прозвучал громко, ударив по ушам и заставив вздрогнуть. Мои глаза забегали по комнате, не в силах выдержать прямого взгляда.

— Я… я не знаю… Я… — голос задрожал, и я вцепился в эту дрожь, как в спасительную соломинку. Использовать её, быть напуганным мальчишкой.

— Ты сказал мне: «нашёл особую жилу», — продолжал старик, чеканя каждое слово. — Почему она особая? Что ты увидел, Кай?

Рука сама потянулась ко лбу, чтобы смахнуть выступившие капли холодного пота.

— Я не знаю! Ничего не видел! — выпалил, говоря быстро, почти скороговоркой. — Йохан-шахтёр сказал, что в старом забое самая лучшая руда, и что мне туда лучше не соваться, потому что завалит, если не там ударю!

Говорил, не смея поднять на него глаз. Голос дрожал и срывался.

— И как только всё это закончилось… с падальщиками… решил, что… что смогу надолбить себе немного той самой. На свой страх и риск. А потом пришли вы, и я расстроился, что не успею… вот и сказал вам. Не хотел ничего плохого, господин Глава, просто хотел себе той руды, про которую говорил Йохан!

Наконец, заставил себя посмотреть на него. Чувствовал, что выгляжу именно так, как должен — забитым мальчиком, который действительно ни черта не понимает в руде и просто повелся на слова старшего.

— Я ничего не вижу, уверяю вас, — продолжал доказывать. — Просто…

— Просто тебе сказал Йохан? — перебил старик с усмешкой.

— Да, — выдохнул я.

Повисла тяжёлая пауза. Торгрим молчал, сверля взглядом, секунды тянулись, как часы. Казалось, он слышит каждую мысль в моей голове.

— Ты понимаешь, что будет, если пойму, что ты мне лжёшь, мальчик? — спросил он наконец. Голос его был тихим, почти добродушным, и от этого становилось ещё страшнее.

Меня уничтожат, просто сотрут в порошок. Этот человек не ведает жалости, его заботит лишь собственная выгода.

— Да, господин. Понимаю.

— Хм-м… — мужчина тяжело выдохнул и медленно покачал головой, будто сожалея о глупости мальчишки. — Хорошо, поверю тебе. Пока. Но если поймёшь, что ложь была напрасной, у тебя будет один шанс. Прийти ко мне и сказать правду. Тогда я проявлю милость, ибо ты ещё щенок и не знаешь цены своим словам. — Его голос снова стал тихим, почти ласковым, но от него веяло холодом. — Клан Каменного Сердца щедро платит тем, кто ему верен, и ты можешь стать одним из нас.

В этот момент накрыла волна сомнений, а правильно ли поступаю? Если старик всё-таки узнает правду — мне конец, я буквально хожу по лезвию ножа. Может, удел стать рудознатцем в этом мире — не самый плохой? Но какой будет эта жизнь? Бесконечно батрачить на человека, который отвратителен? Да, Гуннар тоже не подарок, но я не собирался работать на него вечно. Хотел открыть свою кузницу, заняться своим делом. А здесь меня ждёт пожизненная кабала в лагере.

Нет, просто нужно быть предельно осторожным. С этого момента никто не должен узнать, что я «вижу» свойства руды, да ещё и на расстоянии.

Поднял голову, встречая его взгляд.

— Господин Торгрим, если бы у меня был Дар Камня, — вспомнил, как это называется, — обязательно вам бы об этом сказал. Ведь тогда моя жизнь была бы совершенно другой. Стать частью клана Каменного Сердца — великая честь.

Говорил всё более уверенно, приходилось льстить и врать. Другого выхода не было.

Старик медленно закивал, его глаза оставались непроницаемыми.

— Хорошо, что в твоей голове не только ветер, Кай. Ты рассуждаешь здраво — если не лжёшь. А теперь ступай, с рассветом уходишь с охотниками.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен, и уставился на полки со свитками, сложив руки на животе.

Я поднялся и уже сделал шаг к двери, но вдруг остановился. Адреналин от успешно разыгранной партии придал смелости. Это шанс — плевать на всё, до жути захотелось продолжить спектакль и получить от старика ещё кое-что, раз уж он так «расположен» ко мне.

— Господин Торгрим… — начал осторожно.

Тот, не поворачиваясь промычал:

— М-м?

— Та руда, что я наколотил, — сделал паузу, собираясь с духом. — Могу ли переработать её в металл в ваших домницах?

Замолчал, давая Главе обдумать эту наглость.

— А взамен… — продолжил, видя, что тот не двигается. — Буду готов всегда в первую очередь точить ваши инструменты и оружие вашей охраны. Конечно, за отдельную плату, но… вы получите ответственного заточника, который готов сотрудничать, если возникнет необходимость.

Постарался говорить максимально деловым тоном, с ноткой уважения, но без подобострастия. Предлагал сделку, а не просил милостыню, хоть и чувствовал, что старик начинает вызывать откровенную неприязнь — такие люди, как он, ни с кем не считаются. Но это моя новая реальность, пора уже привыкать.

Торгрим очень медленно повернулся, оглядел меня с ног до головы, будто впервые видел. Затем хмыкнул и, не говоря ни слова, коротко кивнул и властно указал рукой в сторону выхода.

Предложение было принято, аудиенция окончена.

Глава 3

Вывалился из кабинета Торгрима как выжатый лимон. Ноги подкосились, и я инстинктивно вцепился рукой в стену. Голова гудела, а в ушах стоял тихий звон, мысли путались. Что это было? Какая-то ментальная хватка, давление воли, в десятки раз более сильное, чем гипноз. Старик не просто говорил со мной — он словно прощупывал мой разум, искал трещины в легенде.

Минуту просто стоял, тяжело дыша и вслушиваясь в тишину. Коридор был пуст. Одинокая масляная лампа на стене отбрасывала дрожащий свет на массивные двери. Этот мир — не просто дикий, он смертельно опасен, и угроза исходит не только от клыков зверей, но и от таких людей, как Глава, способных залезть прямо в голову.

Первая заповедь спасателя: оцени угрозы, а главная угроза — моя тайна. Система. Если о ней узнают, из ценного заточника мгновенно превращусь в раба на поводке или, что вероятнее, в подопытную крысу на столе алхимика. Всё: каждая победа, каждый успех должны выглядеть как результат адского труда, пота и толики удачи. Никакой магии и чудес. Только упорство, которое можно увидеть, и мастерство, которое можно объяснить.

Оперевшись о стену, медленно побрёл по коридору. Нужно было на воздух, смыть с себя это липкое ощущение чужой воли, проветрить голову. Озираясь по сторонам, надеялся не встретить ни Кнута, ни охотников. Разговоры — последнее, чего сейчас хотелось. Но от них было не уйти, оставалось не так много времени, а дел было невпроворот: превратить руду в металл, выполнить заказы на заточку и договориться о перевозке…

И тут меня словно ударило током. Чёрт возьми! Торгрим! Он же дал разрешение на переработку руды в местных домницах! Это меняло всё — сделка с Боргом, по которой я должен был тащить корзины на своём горбу, больше не имела силы! Я могу переплавить руду прямо здесь, на месте. Получить не громоздкие мешки с камнями, а компактные слитки металла!

Остановился посреди коридора, и на лице расползлась улыбка. Мой стартовый капитал и билет к независимости — его можно будет отправить с караваном!.

Улыбка тут же исчезла. Караван. А Йорн с его охотниками? Они вряд ли пойдут с торговым маршрутом. Войны двинутся на рассвете налегке и не будут подстраиваться ни под какие караваны.

Нахмурился, быстро прокручивая варианты в голове. Так, без паники, план такой: первое: иду в домницы и переплавляю руду. Второе: договариваюсь с молотобойцами, чтобы те выбили из крицы весь шлак и забираю слитки. Третье: нахожу Арна или главу каравана и договариваюсь, чтобы металл доставили в Вересковый Оплот. За плату, конечно. Часть заработанных медяков уйдёт на это, но оно того стоит. Сам уйду с охотниками на рассвете. Да, так и сделаю, главное, чтобы караваны вообще ещё ходили после ситуации с падальщиками. Нужно узнать об этом как можно скорее.

Как раз обдумывал план, когда из-за угла коридора донёсся тяжёлый топот нескольких пар сапог. Инстинктивно вжался в стену, сливаясь с тенями. Первым в тусклый свет лампы шагнула массивная фигура Йорна, его единственный глаз на мгновение остановился на мне — в его взгляде виднелась какая то тяжесть.

За ним вышли двое его спутников — Седовласый Брок, наоборот, пребывал в отличном расположении духа, его усы топорщились в предвкушении чего-то, а вот молодой Киан, чьи длинные чёрные волосы были собраны в тугой хвост, напряжённо поджал губы, глядя куда-то в пол.

Я выпрямился, встречая взгляд командира, ожидая, что тот заговорит первым. Воин нахмурился, едва заметно скривив губы, затем хмыкнул, будто отмахнувшись от нежеланной мысли, и, не сказав ни слова, направился прямо к двери кабинета Торгрима. Молодой молча последовал за ним.

Усач задержался и медленно подошёл ко мне почти вплотную. От него пахло выпивкой и потом. Растянув губы в хищной ухмылке, мужик прохрипел, и его голос был похож на скрежет камня:

— Денежки почуял, щенок? — его глаза блеснули. — У этих они водятся, да. Хорошо ты тут устроился, не поспоришь. Вот только назад пойдёшь с нами и снова будешь на своего жирного борова Гуннара батрачить за чёрствую корку, когда все твои медяки кончатся. А кончатся они быстро, уж поверь мне.

Охотник оскалился, обнажив пожелтевшие зубы, затем резко развернулся и спешно зашагал вслед за своим командиром.

Я провожал его спину тяжёлым взглядом. Мысли в голове были холодными и чёткими — этот старый шакал прав в одном: деньги нужно защищать. Он, или кто-то вроде него, легко может отнять их у меня. Первым делом, как вернусь, нужно придумать тайник, ведь лачуга — не крепость, туда может залезть кто угодно.

Тяжёлая дверь кабинета со скрипом открылась, и охотники зашли внутрь без стука, как к себе домой. Интересно, о чём они будут говорить с Торгримом? Ответ напрашивался сам собой — падальщики. Клану явно нужна помощь сильных практиков, чтобы справиться с нашествием, но хватит ли их? Тварей слишком много. Как трое воинов, пусть и элитных, смогут им противостоять? Тут же поправил себя, их ведь не трое — в Оплоте есть и другие охотники, пусть и не ровня Йорну.

Ладно, не мои проблемы. Мысленно отмахнулся от этих размышлений, своих дел по горло.

Развернулся и направился к выходу. Когда проходил мимо широкой лестницы, ведущей на второй этаж, взгляд невольно скользнул вверх — там, опершись одной рукой о резные перила, стояла женщина с седыми волосами в синем платье. Она смотрела на меня изучающе, как энтомолог, разглядывающий редкое насекомое.

Когда наши взгляды встретились, она едва заметно улыбнулась, но поза не изменилась. От улыбки стало дурно. Нет, определённо нужно убираться отсюда как можно скорее. Охранники Арна, может, и нормальные мужики, но сам этот дом и его обитатели вызывали отвращение.

Ускорил шаг и, не оглядываясь, прошмыгнул на улицу.

Вышел на прохладный воздух и глубоко вдохнул. Стало чуть легче — тяжёлый груз, давивший на плечи в кабинете Главы, медленно начал отступать. Впервые за эти дни почувствовал что-то похожее на надежду, будто начинал новую главу жизни, и сам был её автором.

Впереди путь в деревню, возвращение в кузницу, неизбежный разговор с кузнецом. Громила наверняка устроит допрос: где был, что забыл в этом лагере. Будет непросто, но нужно донести до него, что я изменился и кое-чему научился. Главное — добиться права ковать самому, а не просто таскать уголь и качать мехи.

Окинул взглядом лагерь. Солнце уже высоко поднялось, его яркие лучи играли бликами на заснеженных вершинах Драконьих Зубов и далёких хребтах. В синем небе кружили несколько крупных птиц с голубоватым оперением — они были похожи на орлов, но их крик, доносившийся сверху, был мелодичным, напоминающим песню дельфина или кита.

Бригадира нигде не было, а мне нужно обсудить с ним дальнейшие действия: когда идти в домницы, как быть с оплатой за слитки. Ну и закончить заточку наконечников, чтобы получить остаток денег от воинов.

— Потерял кого-то? — окликнул знакомый голос. Обернулся — у входа в дом Торгрима, прислонившись к косяку, стоял лысый охранник с седеющей бородкой.

— А… Да, Кнута случайно не видел? — спросил его беззаботно.

Мужчина покачал головой.

— Старик в шахту ушёл. Там опять что-то приключилось.

Я нахмурился.

— Падальщики?

— Да нет, — отмахнулся тот. — Завалило, кажется, какой-то старый забой.

Вот те раз, неужели то самое место, где долбил руду?

— Понял, спасибо.

Пока бригадира нет, нужно заняться наконечниками — это было новым делом, до этого их ещё не точил. Направился к приземистому срубу, служившему мне мастерской.

Внутри пахло мокрым камнем и железом. Встал за знакомый стол, взял два тяжёлых, грубо выкованных наконечника для копий. Рядом разложил своё главное сокровище и одновременно главную проблему — точильные камни Гуннара.

Схватил самый грубый брусок песчаника. За последние дни работал им так много, что в его центре образовалось заметное углубление — камень был изрядно стёрт. Провёл по нему пальцем — проблему кузнец точно заметит. Может решить, что я испортил его камни, но выбора нет.

Плеснул воды из ведра на инструмент и взялся за работу. Процесс заточки наконечника отличался от работы с клинком — здесь не нужна острота, но важна геометрия и прочность. Прижал одну из граней наконечника к камню и начал двигать его вперёд и назад, удерживая постоянный угол. Раздалось шипящее шуршание — вода, смешиваясь с каменной и металлической пылью, превращалась в серую грязь.

Сосредоточился, отгоняя мысли о Гуннаре, задача — сформировать четыре чёткие, сходящиеся в остром кончике грани. Работал медленно, методично, постоянно проверяя симметрию. Затем перешёл к более мелкозернистому сланцу, который тоже заметно «похудел» за эти дни. Им убирал грубые царапины от песчаника, делая поверхность более гладкой. Финальную доводку делал гладким высокоранговым камнем, доводя колющее остриё до совершенства.

[Наконечник копья. Качество после заточки 52%.]

Отличный результат — смог поднять качество оружия на 35% только за счет обработки точильными камнями. Поднял наконечник на свет — тот выглядел смертоносно — симметричный, с чёткими гранями и острым как игла кончиком. Но взгляд упал на камни — те выглядели изношенными. И я ничего не мог с этим поделать — оставалось надеяться, что звон монет, которые принесу Гуннару, заглушит его ворчание.

Закончил последний наконечник, следуя тому же выверенному ритму, и выложил всё в ряд на столе. В воздухе стоял тонкий запах сточенного металла и мокрого камня — так пахло удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Здесь, в полумраке мастерской, среди запахов железа и холодной воды, чувствовал себя на своём месте. Внутри наступало странное спокойствие, почти умиротворение. Весь внешний мир с его угрозами и интригами отступал — иногда ловил себя на мысли, что и вовсе не хочу выходить наружу. Вот бы свою собственную кузницу, пусть даже маленькую, как этот сарай, где можно было бы спокойно заниматься делом, не оглядываясь на верзилу-кузнеца и создавать лучшие творения.

За спиной послышалось тихое шуршание. Обернулся и увидел в дверном проёме тень — это Тарк. Мальчишка был грязен ещё сильнее, чем обычно — лицо и одежда сплошь покрыты свежей угольной пылью. Заметив мой взгляд, паренёк тут же дёрнулся и скрылся за косяком, будто испуганный зверёк.

Я нахмурился. Странно, с чего это он вздумал за мной наблюдать?

Ополоснул руки и лицо ледяной водой из ведра, взял готовые наконечники — их приятная тяжесть наполнила ладонь, и я вышел наружу.

Парнишка не ушёл, а стоял у стены, неловко переминаясь с ноги на ногу и уставившись в землю. Было видно, что хочет что-то сказать, но не решается. Вопросительно кивнул ему, ожидая, и тот сделал несколько неуверенных шагов в мою сторону.

Мой взгляд невольно скользнул на его стоптанные башмаки, пропитанные копотью и грязью, а затем — на свои, такие же рваные и сношенные. Да уж… вид у меня был не лучше, хорошо хоть Арн позаботился об одежде — все эти дни я ходил в простой, но целой солдатской рубахе и штанах. Они были велики, и пришлось несколько раз подвернуть их, но это было лучше, чем мои лохмотья. А вот обувь… Первым делом куплю себе нормальные ботинки — интересно, кто в Оплоте этим занимается?

Тем временем Тарк всё ещё стоял, комкая в руках край своей грязной рубахи, будто язык проглотил.

— Ты что-то хотел? — решил я нарушить молчание.

Паренёк вздрогнул, поднял голову, но тут же снова её опустил. Глаза его судорожно забегали из стороны в сторону, словно в приступе паники.

— Ты как, в порядке? — спросил с искренним беспокойством. Шахтёр был выше и шире меня в плечах, но вёл себя так, будто я был не просто старше, а кем-то вроде сурового наставника.

— Ты… ты был у Него… — наконец выдавил парень, срывающимся шёпотом. Он поднял на меня взгляд. — Я… я хотел узнать…

Тарк запнулся и сглотнул, собираясь с духом.

— Что… что Он от тебя хотел?

Каждое слово давалось ему с видимым усилием. Парнишка говорил о Торгриме не как о человеке, а как о божестве, встреча с которым может как одарить, так и испепелить.

— А ты с какой целью интересуешься? — спросил прямо, вглядываясь в его лицо.

Шахтёр замер и поднял на меня до этого момента бегающие глаза. Теперь глядел не моргая, будто я был не просто мальчишкой из деревни, а диковинным созданием.

— Ну… просто… — он запнулся, снова уставившись на свои стоптанные башмаки. — Ты ведь младше меня будешь… А Он… Он тебя к себе позвал. Я и подумал… может, если так работать, как ты… и у меня когда-нибудь будет шанс…

От слов паренька фонило такой неуверенностью, что стало его по-человечески жаль. Он был весь напряжён, забит, будто ждал удара в любой момент. Мечтает о встрече с Главой — знал бы он, что за человек этот Торгрим, не так сильно бы к нему стремился. Этот разговор казался всё более нелепым, и от отчаяния в его голосе становилось не по себе.

— Да ничего особенного, Тарк, — постарался ответить как можно спокойнее. — Он просто человек, как и все мы. Ты вообще как здесь оказался?

Задал вопрос, чтобы сбить его с темы и немного разрядить обстановку. Но эффект был обратным — парень помрачнел ещё сильнее, его плечи опустились. Пауза затянулась. Он смотрел в землю, словно видел там что-то ужасное.

— Не хочешь говорить — не надо, — мягко сказал я.

Шахтёр беззвучно зашевелил губами, словно слова застревали в его горле. А затем всё-таки проговорил, тихо и глухо:

— Меня сослали. Мать и отец.

— Не по своей воле, значит, — констататировал я. Картинка начала складываться.

— Но меня всё устраивает, — поспешно добавил Тарк, поднимая на меня почти вызывающий взгляд. — Здесь… здесь есть работа.

От него веяло такой безнадёгой, что слова застревали в горле уже у меня. Что тут скажешь? «Работой» он называл рабство.

— Ясно… — Сделал паузу, подбирая слова. — Что ж, я завтра уже ухожу в Оплот. Ты береги себя здесь. А встреча с Главой… не в этом дело, Тарк. Главное — работай усердно и старайся становиться лучше.

Слова слетели с языка сами собой — наставляющие, почти отцовские, так что сам удивился этому тону. И тут меня осенило — мне как раз нужна была помощь.

— Слушай, Тарк! — сменил тон на более деловой, и паренёк вздрогнул от неожиданности. — Может, поможешь мне, а? Видел, ты и на домницах работаешь, знаешь, что к чему.

Тот непонимающе смотрел на меня.

— Мне нужно мою руду переплавить. Четыре корзины, — кивнул в сторону сарая. — Сначала выплавить крицу, а потом проковать её, выбить весь шлак. Работа тяжёлая, да и я всех тонкостей не знаю. Поможешь? — внимательно посмотрел работяге в глаза. — Разрешение от Главы у меня есть. Если Кнут будет возникать — сам с ним поговорю, вопрос решим. Ты мне поможешь с работой, а я расскажу тебе всё, что захочешь. И заплачу.

Выдержал паузу, давая шахтёру обдумать предложение. Это была не просто просьба о помощи — я предлагал сделку. Для человека, привыкшего быть на побегушках, это было нечто совершенно новое.

— Поможешь, а? — повторил я.

Стоило закончить, как в глазах Тарка вспыхнул огонёк. Паренёк так яростно закивал головой, что его спутанные волосы разметались по лицу. Похоже, я дал ему крупицу надежды. Но уже в следующую секунду огонёк погас, и тот снова съёжился.

— Но… нужно всё равно найти бригадира, — пробормотал он, глядя под ноги. — Если Кнут увидит, что я занимаюсь чем-то без его приказа… будет плохо.

— Понял-понял, — хлопнул его по плечу, стараясь говорить бодро, чтобы придать уверенности. — Без паники. Давай поищем старика и всё решим. Тебе так будет спокойнее? Пошли за мной.

Странно, но рядом с этим забитым работягой снова почувствовал себя командиром отделения, который привык брать ответственность и вести за собой людей. От этого неожиданного ощущения захотелось рассмеяться. Надеюсь, парень не застрянет здесь до конца своих дней, у него есть руки и желание работать — ему просто нужен шанс.

— А, чёрт! — резко остановился, хлопнув себя по лбу. — Старик же в шахте!

Словно током ударило, совсем забыл. От всех этих переживаний мысли вылетали из головы одна за другой. Тяжело вздохнул, быстро соображая, что делать. Ждать Кнута можно до вечера — времени нет.

— Тарк, послушай меня, — повернулся к нему. Паренёк глядел с ожиданием. — План меняется. Сначала объясни мне — есть ли сейчас свободная домница? Мне нужна… отдельная плавка.

Уже было хотел выпалить про свою особую руду, про гематит, но вовремя прикусил язык. Никто не должен знать, что я в этом что-то понимаю, нужно сформулировать по-другому.

— Просто хочу проследить за процессом на малых объёмах. Переплавить только мои четыре корзины, не смешивая их с общей кучей. Это вообще возможно?

Тарк нахмурился, обдумывая вопрос. Его панический страх уступил место профессиональной задумчивости.

— Отдельная плавка… — протянул парнишка. — Обычно так не делают, сыпят всё в одну печь. Но… — задумался, глядя в сторону дымящихся домниц. — Третья домница — та, что поменьше, как раз пустая. Её вчера чистили. Если быстро загрузить, то к вечеру крица будет готова. Но для неё нужен самый лучший уголь — дубовый, она капризная. И… Кнут. Без него никто не разрешит разжигать. Смотритель, который за печами следит — злой, как цепной пёс. Он без приказа бригадира даже щепку в огонь не бросит.

Работяга посмотрел на меня, и в его глазах появилась хитринка.

— Но… — парень понизил голос до шёпота. — Кнут хоть и бригадир, а смотритель этот больше всего боится гнева Главы. Если ты скажешь, что у тебя есть разрешение от самого Торгрима на отдельную плавку… он слова поперёк не скажет. Наоборот, сам лучший уголь притащит.

Глава 4

— Считай, что добро от Главы у нас есть, — уверенно посмотрел в глаза Тарку. — Иди к третьей домнице. Подготовь всё, что нужно. Я скоро буду.

Надежда во взгляде парнишки вспыхнула с новой силой. Он решительно кивнул и, не теряя ни секунды, быстрым шагом направился в сторону дымящихся печей. Третья домница, самая маленькая, стояла в дальнем конце лагеря, в опасной близости от частокола. «Странное планирование,» — промелькнула мысль, размещать источник огня так близко к дереву.

Разумеется, не собирался снова идти к Торгриму. Одной встречи с этим человеком хватит надолго. Да и выглядело бы совсем нагло — неизвестно, какая у старика будет реакция. Но тот кивок Главы был моим козырем, главное — правильно его разыграть.

Но сперва дела: найти Арна, отдать наконечники и получить остаток платы. Это был мой капитал, билет в новую жизнь, то, что позволит хотя бы первое время сносно существовать в Оплоте.

Мужчину нашёл легко — тот стоял у входа в оружейную и о чём-то вполголоса беседовал с двумя другими охранниками, старшими по смене. Судя по обрывкам фраз, солдаты обсуждали введение постоянных дозоров по периметру лагеря, чтобы быть готовыми к угрозам.

Осторожно подошёл, дожидаясь паузы в разговоре.

— Арн?

Седовласый обернулся. Я протянул ему наконечники. Тот взял один, взвесил на ладони, провёл большим пальцем по грани. В глазах мужчины отразилось удовлетворение.

— Хорошая работа, заточник, — коротко кивнул и, не торгуясь, отсчитал оставшуюся сумму.

Тяжёлые медные монеты легли в карман, отнёс их в казарму и положил в мешок. От огромной горсти меди тот был уже достаточно тяжёлым.

Моя провизия к этому времени уже закончилась. Заглянул на общую кухню, где пахло похлёбкой и дымом. Не привлекая внимания, взял краюху чёрного хлеба и зачерпнул кружку чего-то вроде холодного компота из сушёных ягод. Быстро перекусив, направился к домницам.

Тарк уже ждал у подножия третьей, самой маленькой печи — она была холодной и тёмной. Увидев, что я подхожу, парнишка весь подобрался, взгляд забегал по моим рукам.

— А где записка? — спросил тот шёпотом.

— Какая ещё записка?

— Ну… от Главы, — разочарованно шептал Тарк, глядя на меня как на сумасшедшего. — Чтобы смотрителю передать. Тот в жизни не разрешит разжигать печь для малой плавки просто так — за каждый уголёк удавится.

Парень был явно расстроен.

— Не беспокойся, — положил руку ему на плечо, заставляя поднять на меня взгляд. — Никакая записка нам не понадобится. Где этот твой смотритель?

Огляделся по сторонам — честно говоря, понятия не имел, кто тут главный. Все плавильщики казались на одно, измазанное сажей, лицо.

— Так вон же он, — Тарк едва заметно кивнул в сторону грузного мужика с лысеющей головой, в потёртом кожаном жилете, который был настолько пропитан копотью, что казался созданным из угля. У толстяка было заплывшее жиром лицо, расплющенный нос и кривые ноги…

— Ах, этот! — воскликнул я. Да, приходилось видеть его здесь не раз, но и подумать не мог, что это местный начальник. Мужик не казался приятным типом, больше того выглядел как ожившая карикатура на мелкого чинушу.

— Ну, пойдём к нему, — махнул рукой парнишке и уверенно зашагал в сторону толстяка.

Когда подошли ближе, до нас донёсся его поросячий визг. Он орал на какого-то бедолагу, который, споткнувшись, рассыпал мимо корзины несколько кусков угля — те покатились и угодили прямо в шлак.

— Со смены вычту! Из твоего пайка, дармоед! — писклявый голос едва пробивался сквозь рёв работающих печей.

Подошёл ещё ближе, остановился в паре шагов за его спиной, давая закончить тираду. Затем громко откашлялся, чтобы привлечь внимание.

— Доброго дня.

Мужик резко обернулся и его маленькие глазки злобно уставились на меня. Смотритель нахмурил свои толстые надбровья. Интересный персонаж, таких карикатурных злодеев встречать ещё не доводилось.

Старался сохранять спокойствие, главное — уверенность.

— Меня зовут Кай. Работаю здесь заточником.

Мужчина презрительно оглядел меня с ног до головы, задержавшись на рваных ботинках.

— Ну и чаво? — просипел с каким-то шепелявым говором.

— Дело в том, — начал деловито, — что я набил четыре корзины отличной руды из старого забоя. Сердечная Жила, слышали про такую?

Смотритель всё ещё буравил меня недоверчивым взглядом.

— Ну, — недружелюбно буркнул тот, явно не впечатлённый.

— Ну так вот. Глава клана лично разрешил мне переработать её в ваших домницах. Тарк, — я кивнул на застывшего за моей спиной паренька, — мне в этом поможет. Он сказал, третья домница как раз свободна. После чистки, верно?

— Ну, — снова брякнул мужик. Словарный запас у него был, очевидно, невелик.

— Отлично. Так вот, можем мы её использовать, коль она всё равно простаивает? К вечеру управимся и освободим.

Тот замер — видно, как в его заплывшем мозгу со скрипом проворачиваются шестерёнки. Недоверчиво почесал свой расплющенный нос, а потом его кабанье лицо исказилось от возмущения.

— Четыре корзины⁈ — взвизгнул толстяк. — На целую домницу⁈ Малец, ты с дуба рухнул⁈ Я из-за твоего мусора печь разжигать не буду! Хрен тебе, а не домница! Проваливай!

Так, прямой подход не сработал. Придётся атаковать с флангов — бить по страхам. Не изменился в лице, лишь голос стал холоднее и твёрже.

— Как я уже сказал, руда — особая, из Сердечной Жилы. Лучшее, что есть на первом ярусе. И Глава клана, — сделал на этом слове особый акцент, — лично разрешил мне превратить её в крицу.

Шагнул чуть ближе, заставляя мужика сфокусировать на мне свои поросячьи глазки.

— А теперь давайте подумаем вместе. Такой человек, как Торгрим Каменное Сердце… — чуть понизил голос, карикатурно придавая ему мрачности, — … великий и ужасный. Будет ли он рад, если узнает, что приказ не выполнен? Что отменную, чистейшую руду бросили в общую плавку со всем остальным шлаком, который вы тут добываете? Как вы считаете?

Смотритель засопел, переводя взгляд с меня на Тарка и обратно.

— Я ведь могу сходить к нему ещё раз, — продолжил говорить мягко, но с отчётливой угрозой в голосе. — Попросить, чтобы он лично донёс до вас свой приказ. Но, знаете, отвлекать столь занятого человека… таким пустяком… мне бы очень не хотелось. А вам?

Мужик фыркнул и отступил на шаг. Такой поток информации был ему явно не по нраву, но главная мысль дошла. Толстяк понял, что препираться — значит, рисковать спором с самим Главой, а этот риск для него неприемлем.

Мужчина тяжело вздохнул, а затем злобно махнул рукой в сторону третьей домницы.

— До вечера чтобы управились, щенки, — прошипел он и, развернувшись, заковылял прочь, бормоча под нос проклятия.

Взглянул на Тарка — тот застыл в ужасе, ещё не до конца осознавая произошедшее.

— Ну что, — усмехнулся ему. — Пойдём, поработаем?

Впервые за время, что был с ним знаком, увидел, как лицо паренька меняется. Забитость исчезла, сменившись широкой улыбкой. Глаза, до этого испуганные, загорелись азартом. Не сказав ни слова, работяга развернулся и помчался в сторону третьей домницы.

Я неспешно пошёл следом, разглядывая будущее место работы — третья домница действительно была меньше двух остальных печей, которые сейчас гудели и пыхали жаром. Она стояла чуть на отшибе, недалеко от частокола. Если те были похожи гигантов, то эта напоминала гнома.

Конструкция, хоть и примитивная, была продумана — высотой чуть выше человеческого роста, имела форму усечённого конуса, сложенного из дикого камня и обожжённой глины. Стены были толстыми, способными выдержать адский жар. Снизу, у основания, виднелось небольшое, заложенное камнем отверстие — лётка, как объяснял мне Кнут чуть раньше. Через неё выпускали расплавленный шлак. Чуть выше находилась керамическая трубка фурмы, куда подключались мехи. Конструкция напоминала увеличенный Горн кузни, но способная держать куда более сильный жар. Вершина печи открыта — широкая дыра, из которого при работе вырывалось пламя.

Провёл рукой по глиняной обмазке — та была холодной. Но уже представлялось, как через несколько часов она проснётся, и внутри камень начнёт превращаться в металл. Это была грубая технология, которая работала, и сегодня она станет работать на меня.

— Так, — хлопнул в ладоши, обращаясь к парнишке по деловому, — Ты готовь всё, что нужно. Натаскай угля, проверь мехи, а я схожу за рудой.

Направился к сарайчику, и в два захода перетаскал к печи четыре корзины, доверху наполненные сырьём. Камни отливали на солнце тёмно-красным цветом. Когда поставил последнюю корзину, с другой стороны как раз подошёл Тарк, сгибаясь под тяжестью большого мешка с углём — смотритель всё-таки расщедрился. Парень выглядел воодушевлённым, его глаза горели.

Увидев руду, он поставил мешок и, как заворожённый, подошёл ближе. Осторожно взял в руки один из самых крупных кусков и стал рассматривать, поворачивая на свету.

— Красный железняк… — прошептал парень. — Гематит…

— Не просто гематит, а гематит из Сердечной Жилы! — задорно воскликнул я, будто мы с пацаном были одной командой. «Хороший парень,» — подумал про себя, мог бы стать отличным помощником в кузнице, когда открою свою собственную.

— Сердечная Жила… — медленно повторил Тарк, не сводя глаз с камня. Было видно, что для него эти слова — не пустой звук.

— Сам Глава её так назвал, — добавил, чтобы на всякий случай укрепить легенду. — Я-то не знал, что за порода. Случайно наткнулся, можно сказать, и наколотил немного.

— Повезло, — выдохнул работяга. — Очень повезло.

— Ну так что, — потёр руки. — С чего начнём?

Тарк встрепенулся и сосредоточился.

— Сперва — подготовка, — ответил пацан уверенно. — Эту руду нельзя просто так в печь кидать. Она чистая, но её нужно раздробить на куски размером с кулак, не больше,чтобы жар равномерно пробрал. Бери второй молот, поможешь.

Он указал на тяжёлую кувалду, лежавшую у основания печи.

— Пока дробим, нужно заложить в домницу «подушку» из угля и разжечь. Когда она прогорится докрасна, начнём загрузку — слой угля, слой руды. Слой угля, слой руды, — он начал загибать пальцы, объясняя процесс, как заправский мастер. — И так до конца. Воздуха сначала нужно давать немного, чтобы не затушить. А потом, когда печь загудит — качать со всей силы без остановки несколько часов. Я буду следить за цветом дыма и пламени — как только тот станет белёсым, значит, процесс пошёл. Главное — не пропустить момент, когда пробивать лётку, чтобы спустить шлак. Если опоздаем — всё остынет и спекётся в ком.

Парень протянул мне кувалду.

— Давай, Заточник. Покажем этой печи, что такое настоящая руда.

Я взялся за рукоять кувалды — та всё ещё была тяжёлой, зараза, но уже не такой неподъёмной, как в кузне Гуннара. Поднятие на первую ступень Закалки сыграло свою роль — в мышцах появилась какая-никакая, а сила. Хотя я не питал иллюзий: через двадцать-тридцать минут такой работы всё равно буду валиться с ног от усталости.

Подошёл к корзинам и начал выкладывать самые большие куски руды на твёрдую землю рядом с домницей. Отобрал с десяток самых крупных глыб, создав небольшое рабочее поле.

Взглянув на Тарка, увидел, что тот уже приготовился — встал в удобную стойку, широко расставив ноги, и поднял молот.

— Эй, Тарк! — окликнул его, прежде чем нанести первый удар.

Пацан обернулся, застыв с молотом в руках.

— А ты молодец, — сказал ему с искренним уважением. — Разбираешься в этом деле.

Работяга широко улыбнулся, и на фоне его измазанного сажей лица сверкнули зубы.

Затем началась работа — мы действовали слаженно, почти без слов. Я поднимал тяжёлую кувалду над головой, замирая в верхней точке, и со всей силы обрушивал её на камень. Удар — и глыба с треском раскалывалась на несколько кусков поменьше. Тарк, работая более лёгким молотом, тут же подхватывал их и дробил дальше, доводя до нужного размера — с мужской кулак. Ритмичные удары о камень эхом отдавались от стен лагеря.

Пока работали, я не просто махал кувалдой, а изучал. Смотрел, как Тарк разжигает «подушку» в основании домницы, как определяет готовность по цвету дыма. Анализировал саму конструкцию печи: соотношение высоты и ширины, угол наклона фурмы, расположение лётки. Всё было грубо и сделано на глазок, но в этом была выверенная веками логика.

Когда раздолбили руду, а «подушка» из угля в печи раскалилась до малинового свечения, начался самый важный этап — загрузка. Парнишка работал быстро и умело, засыпая слой угля, затем аккуратно, чтобы не затушить жар, укладывал слой руды. Снова уголь, снова руда. Пацан объяснял, что слои должны быть рыхлыми, чтобы горячий газ мог свободно проходить сквозь них, восстанавливая железо.

Я помогал, подавая уголь и руду, но мозг работал в другом направлении, пытаясь понять, как процесс можно улучшить. Может, стоит изменить форму печи? Или подавать воздух не с одной, а с двух сторон? А что, если предварительно обжигать руду, чтобы удалить из неё лишнюю влагу? Мысли роились в голове, складываясь в идеи.

В этот момент перед глазами всплыла надпись.

[Проведён анализ сложного технологического процесса: сыродутная плавка.]

[Прогресс в открытии навыка «Инженерия».]

[Продолжайте изучать, анализировать и создавать сложные механизмы и конструкции для открытия навыка.]

Система подтверждала, что я на верном пути. Навык пока заблокирован, но чувствовалось, как в голове упорядочиваются разрозненные знания из прошлой жизни, накладываясь на реалии этого мира.

Тарк тем временем закончил загрузку — домница была заполнена меньше чем на четверть. Он воткнул сопло мехов в фурму.

— Ну что, Кай, — парень вытер пот со лба, оставляя на нём чёрную полосу. — Теперь самое нудное — несколько часов качать мехи без остановки. Готов?

— Не самое любимое моё занятие, дружище, но готов, — подмигнул пареньку и решительно направился к мехам.

Это были не те старые, скрипучие мехи из кузни. Эти были больше, а рычаг — тяжелее, я взялся за рукоять и начал работать. Первый качок, второй. Мехи вдыхали холодный воздух и с рёвом выдыхали его в сердце домницы. Мы работали посменно: двадцать минут я, двадцать — Тарк.

Сперва жар был терпимым, но час спустя домница вошла в полную силу. Перестала быть глиняной башней, превратившись в подобие вулкана. Воздух вокруг неё дрожал и плавился, из жерла вырывался столб раскалённого воздуха, а гул стал таким низким и мощным, что отдавался вибрацией в теле. Чувствовалось, как внутри этого глиняного сосуда камень плавится, железо отделяется от шлака, рождается новый металл.

Но ощущалось и ещё кое-что.

С каждой новой волной жара на меня обрушивался не просто поток тепла, а поток концентрированной Огненной Ци. Она была на порядок мощнее, чем та, что шла от огня факелов, проникая сквозь одежду, впитывалась в кожу.

Мышцы спины и рук горели от усталости. Пот заливал глаза, смешиваясь с сажей. Каждое движение рычага давалось с боем. Чтобы отвлечься от этой тупой боли, решил превратить работу в практику — сосредоточился на дыхании.

Вдох — когда рычаг шёл вверх. Выдох — когда наваливался на него всем телом.

Начал дышать не просто воздухом, а старался вдыхать Огненную Ци. На вдохе втягивал поток энергии, мысленно направляя вниз, в нижний котёл.

Процесс стал почти медитативным. Ритм работы, дыхания и пульсирующей Ци заставил позабыть об усталости. Боль в мышцах превратилась в фоновый шум. Чувствовал, как с каждым вдохом вливается капля жидкого огня, оседая в котле.

Но жар домницы становился всё сильнее, а поток — всё мощнее.

В какой-то момент осторожность уступила место азарту. Начал вдыхать с большей жадностью — это ощущение пьянило. Огромные волны Огненной Ци врывались в тело, внутренний котёл быстро наполнялся. Чувствовалось, как энергия в нём уплотняется, становится горячее.

Но на первой ступени Закалки было не готово к такому. Словно глиняный горшок, в который пытаются залить расплавленную сталь.

Сначала почувствовал лёгкое жжение, потом оно переросло в острую боль. Система выдала сообщение, что каналы, по которым течет энергия, слишком узки. Мощный поток Ци буквально разрывал их изнутри. Я стиснул зубы, пытаясь удержать контроль, продолжая качать рычаг, но боль становилась невыносимой.

И тут это случилось.

Очередной слишком жадный вдох — и поток, который не смог удержать, хлынул не в живот, а в грудь, словно клинок пронзил насквозь — огненная вспышка взорвалась в районе сердца.

— А-а-ах!

Крик застрял в горле. Согнувшись пополам, отпустил рычаг мехов, и рухнул на колени, обхватив себя руками. Мир взорвался белым светом, а затем погас. Боль была такой, что, казалось, внутренности плавятся. Не мог ни дышать, ни двигаться — только судорожно хватал ртом воздух, а тело билось в конвульсиях на грязной, утоптанной земле.

— Кай! Кай, что с тобой⁈

Голос Тарка доносился издалека. Чьи-то руки схватили меня за плечи и начали трясти. С трудом разлепил глаза — надо мной, с перекошенным от ужаса лицом, склонился парнишка.

— Всё… нормально… — просипел ему. Вот же чёрт, наверняка все пялятся. Видел краем глаза, как замерли другие работяги, наблюдая за моим припадком. — Отойди… всё… в порядке.

Пацан чуть ослабил хватку, в ужасе глядя на то, как моё тело продолжают бить конвульсии. А мне оставалось лишь одно: игнорируя боль, сконцентрировал всю волю на одной-единственной задаче — дыхании.

Закрыл глаза. Вдох. Глубокий, рваный вдох через нос, пытаясь продраться сквозь спазм в груди. Внутри бушевал огненный шторм. Неконтролируемая энергия металась по телу, грозя вырваться наружу, сжечь изнутри.

«Вниз,» — приказал себе мысленно. — «Вниз. Вниз. Вниз».

На каждом мучительном вдохе представлял, как собираю бушующий хаос и силой воли проталкиваю вниз, из груди, через солнечное сплетение, в живот.

Так продолжалось, казалось, вечность, хотя прошла наверное минута. Постепенно почувствовал, как огненный шторм начинает стихат — тело перестало биться в судорогах. Дыхание, всё ещё тяжёлое, выровнялось. Пространство внизу живота ощущалось тугим и пульсирующим.

[Экстремальное поглощение Огненной Ци привело к неконтролируемому выбросу.]

[Воля и контроль над энергией позволили избежать критических повреждений.]

[Открыта новая техника (Начальный уровень): «Вливание Духа: Закалка».]

[Описание: Позволяет влить малую часть Ци в остывающий металл, чтобы снять внутренние напряжения и повысить его устойчивость к усталости и деформации.]

Медленно открыл глаза и мир вернулся. Вновь услышал гул домницы, шелест сухого кустарника на ветру, почувствовал прохладный ветерок на мокрой от пота коже. Я чуть приподнял голову — Тарк стоял на коленях рядом, глядя во все глаза, а в нескольких метрах собралась небольшая группа зевак, перешёптываясь.

— Припадочный, что ли?.. — донеслось оттуда.

— От жара, видать, спекся…

Зараза, хуже не придумаешь, — выругался про себя. С трудом, опираясь на руки, поднялся. Меня качнуло, но я устоял и оглядел собравшихся. Их взгляды были полны смеси страха и любопытства — мужики смотрели на меня как на прокажённого. Моя кожа буквально горела, будто в лихорадке, но в остальном чувствовал себя нормально. Даже лучше, чем раньше.

Нужно было что-то сказать, как-то объяснить произошедшее, взять ситуацию под контроль. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Ну, чего встали⁈ — крикнул работягам твёрдым голосом. — Перетрудился, вот и всё! С кем не бывает?

Мужики нахмурились, бросая косые взгляды. Они о чём-то перешёптывались, но постепенно стали расходиться по местам. Слышал обрывки их разговоров: «…припадочный…», «…от жара крыша поехала…».

Что ж, не самый плохой вариант. В этом мире эпилепсия, наверное, тоже существовала, просто научного объяснения у неё не было. Пусть считают припадочным — главное, чтоб не лезли с домыслами. Я лишь надеялся, что здесь такие приступы не считают признаком одержимости бесами или духами.

Повернулся к Тарку — тот опять ссутулился и отвёл взгляд. Подошёл к нему.

— Не бери в голову, — сказал парню тихо. — Болею я. У меня такое с детства. Поэтому и Дара нет, Обелиск таких не принимает. Понял?

Тот не отвечал.

— Нечего тут обсуждать, — добавил чуть резче. — У всех свои проблемы.

Смотрел на него, пытаясь понять, верит мне или нет. Пацан колебался, теребя край рубахи, затем медленно поднял глаза. В них читался суеверный ужас.

— Это… — голос Тарка сорвался на шёпот, — это не припадок.

Слова заставили напрячься.

— Я видел, — продолжал паренёк, глаза расширились. — Когда ты упал… от тебя жар шёл, как от печи. И… я видел, как под кожей у тебя на груди что-то светилось. Красным.

Работяга сделал шаг назад.

— Это… это он, да? Дух-Уголёк… — прошептал тот перепуганным до смерти голосом. — Старики говорят, что он приходит к тем, кто слишком долго смотрит в огонь. Злой дух, что селится в груди и сжигает человека изнутри, пока от того не останется лишь пепел. Это он в тебя вселился?

Вот же зараза!

Мысли оборвались. Дух-Уголёк. Да что это вообще за хрень⁈ Лихорадочно прокручивал в голове обрывки воспоминаний Кая — ни одного упоминания. Может, это какой-то местный фольклор из той деревни, откуда сослали Тарка? Чёрт бы побрал этих суеверных деревенщин! Теперь будет трепаться по всему лагерю, что в меня вселился какой-то грёбаный дух!

Тяжело вздохнул, пытаясь подавить волну раздражения и паники.

— Тарк, послушай меня, — постарался, чтобы голос не дрожал от тревоги. Не хватало ещё, чтоб обо мне пошли слухи. Нужно убедить его, чего бы это ни стоило. — Никто в меня не вселялся. Ни про каких угольков я слыхом не слыхивал, понимаешь? Это всё бред. Я перетрудился. Жара, усталость… Да ещё и болезнь с детства — корёжит иногда от перенапряжения. Так бывает.

Сделал шаг, сокращая дистанцию, заглядывая пацану в глаза.

— Я тебя очень прошу, — перешёл на настойчивый шёпот, вкладывая всю свою убедительность. — Не нужно никому говорить. Ни про какое свечение, ни про уголька. Пойми — один такой слух разлетится по лагерю быстрее ветра. Мне и так в деревне несладко. Ты же не хочешь испортить мне жизнь? Я не плохой человек. И уж тем более никакого злого духа во мне нет. Ты же понимаешь, что в этом мире одно неверное слово может стоить человеку всего?

Смотрел на него, ожидая ответа. Парень вдруг помрачнел. Его взгляд потух, плечи опустились, будто слова задели какую-то старую рану. Тарк долго молчал, глядя в землю.

— Понимаю, — наконец произнёс он глухо. — Очень хорошо понимаю.

Работяга поднял глаза, и в них угадывалась горечь.

— Про нашу семью тоже недоброе слово сказали. А потом… — он замолчал. Мышцы на его лице дёрнулись, пацан с усилием сглотнул, пытаясь сдержать слёзы.

Тарк снова посмотрел на меня, взгляд был решительным.

— Не скажу. Ты… ты хороший человек, Кай. Говорил со мной, как с равным. Никому не скажу. Забудем.

Ребята, ваши лайки очень важны произведению! Прошу вашей поддержки!

Глава 5

Тарк пообещал молчать — хотелось верить. Конечно, можно рассказать правду о практике Ци… Но в памяти всплыли слова шахтёра Йохана: «Умных здесь не любят, парень». К тому же, тайны культивации — это не то, что так легко получить. Для этого нужен опытный наставник, который проведёт по опасным ступеням, чтобы не навредить себе и не застрять на полпути.

В Вересковом Оплоте таких менторов было раз-два и обчёлся. Алхимик Ориан — высокомерный и неприятный тип, которого Кай знал по той самой злополучной церемонии. Охотники Йорна же наотрез отказались иметь дело с бездарным пацаном.

Оставался один вариант: я узнал о таинствах Ци сам. Но если начнут допрашивать об этом так, как сегодня допрашивал Торгрим… Под давлением воли практика высокого ранга могу расколоться, и тайна вылезет наружу.

Пусть уж лучше Тарк думает, что видел Духа-Уголька, и молчит. Надеюсь, что он сдержит слово.

Вернулись к работе. Разговор снял напряжение, и мы вновь действовали слаженно. Оставалось самое главное — поддерживать жар.

Время потекло тягуче. Качали рычаг мехов, подсыпали уголь, следили за цветом пламени, вырывающегося из жерла. Оно сменило свой оранжевый оттенок на почти белый, а гул домницы стал ровным и глубоким. В раскалённом чреве печи камень плавился, железо стекало вниз, а лёгкий шлак всплывал наверх.

Тарк прислушивался к гулу печи, всматривался в цвет дыма.

— Скоро, — пробормотал парнишка, когда пламя на вершине стало почти прозрачным и начало подрагивать. — Шлак готов.

Он взял длинный железный лом, на конце которого был приварен острый штырь.

— Отойди! — крикнул мне.

Пацан подошёл к основанию домницы, прицелился и с силой ударил ломом в каменную пробку, закрывавшую лётку. После нескольких мощных ударов та поддалась и вылетела.

Из отверстия хлынул поток шлака — светящаяся река расплавленного камня потекла по вырытому в земле жёлобу, наполняя воздух запахом серы и горячей земли. Завораживающее и страшное зрелище.

Когда поток иссяк, Тарк снова забил лётку новой глиняной пробкой.

— Теперь — самое долгое, — сказал работяга, вытирая пот. — Нужно дать ей остыть. На дне лежит твоя крица — горячая, как солнце. К ночи будем доставать.

К ночи? В голове всплыло заплывшее злое лицо смотрителя. Уговор был до вечера — толстяк может не на шутку разозлиться, что занимаем домницу так долго. С другой стороны, вряд ли они станут запускать плавку вечером. Скорее всего, третья печь останется холодной до утра. Буду надеяться, что пронесёт, и мужик не станет сильно бычиться.

Как и было оговорено, поблагодарил парнишку за помощь, отсчитав несколько медных монет — десяток. Для меня это была небольшая сумма, но когда увидел, как загорелись глаза работяги, понял, что для него это целое состояние. За целую смену каторжного труда тот получал почти втрое меньше. Протянул монеты, и тот принял их с такой благодарностью, будто это был слиток золота. Мы распрощались до позднего вечера. Парень уходил в приподнятом настроении, почти подпрыгивая.

А вот меня тревожила новая проблема. Если крица будет готова только к ночи, то когда же её проковывать? Выбивать шлак из раскалённого «каравая» — адски тяжёлая работа, требующая слаженных действий как минимум двух человек с тяжёлыми кувалдами. Один точно не справлюсь, даже с чуть-чуть возросшей силой. В идеале — нанять для этой работёнки тех закалённых молотобойцев, которых видел в лагере — жилистых мужиков, чьи движения были отточены годами монотонного труда. Но как их нанять? Сколько это стоит? Пока не знал, как решить вопрос.

Отбросив на время мысли, отправился в сарай. Набрав ледяной воды, с наслаждением смыл липкий пот и въевшуюся копоть — грязь стекала чёрными ручьями. Затем пил воду большими глотками, пока не заболели зубы. Немного приведя себя в порядок, пошёл в сторону казарм — желудок сводило от голода, и я знал, что к этому времени однорукий громила-повар как раз подавал обед.

Во время еды ко мне то и дело подходили охранники, с которыми успел познакомиться. Мужики садились рядом, хлопали по плечу, расспрашивали, правда ли я покидаю лагерь. В их словах и хмурых взглядах читалось сожаление. Было видно, что отпускать меня не хотели, и это грело душу. За время, проведённое здесь, успел привыкнуть к этим суровым и прямолинейным людям. Отличные ребята — слаженная, надёжная команда, так похожая на товарищей по части.

Отвечал им, что таков приказ и обещал, что буду заходить в лагерь, если пойдёт караван и меня отпустит кузнец. Так или иначе — это отличный способ и подзаработать, и повидаться с новыми приятелями. Каждый заточенный клинок здесь — не просто деньги, а вклад в чью-то жизнь. И это было по душе.

— Ага, опять Кнут какого-нибудь растяпу притащит, — с досадой проворчал один из охранников, сидя напротив за столом. — Поселит в сарае, и будет тот нам хорошую сталь портить!

— Перебрался бы лучше к нам насовсем, Заточник! — громко вторил ему другой мужик, сидевший рядом. Его тяжёлая ладонь хлопнула по спине так, что я чуть не уткнулся носом в миску с похлёбкой. — Отлично же сработались! Если захочешь, научим тебя не только точить, но и мечом махать как следует. Ну? Не упускай шанс!

Мужчины смеялись, и я, отмахиваясь, улыбался в ответ. Честно говоря, уходить вновь не хотелось. Даже несмотря на то, что всем здесь заправлял не самый приятный тип — Торгрим, удалось найти в этом суровом месте что-то настоящее: уважение, основанное на деле и простое мужское товарищество.

— Ладно, ладно, я подумаю! — сказал, поднимая руки в знак примирения.

После еды образовался свободный день. Работы не было, и я, откровенно говоря, не знал, чем себя занять. Такое простое понятие, как отдых, почти забылось. Забрался на жёсткую койку в углу казармы и просто лежал, закинув руки за голову. Смотрел на бревенчатый потолок, думал о своей новой жизни. Вспоминал прошлое — такое далёкое и нереальное. Перебирал варианты будущего: разговор с Гуннаром, модернизация кузницы, деньги, которые теперь лежали в мешке…

Вокруг кипела жизнь казармы: мужчины чистили оружие, некоторые играли в кости, кто-то в углу тихо чинил порванную кожаную амуницию. Я прислушивался к их разговорам — оказывается, завал в старом забое был не таким уж и сильным. Шахтёры его уже разобрали, и работа возобновилась.

В какой-то момент увидел, как в помещение тихо проскользнул Кнут. В обществе вооружённых охранников тот вёл себя скромнее, чем с работягами. Увидев меня, старик сложил губы трубочкой и издал беззубый свист, подзывая к себе.

Спустился с койки и подошёл к бригадиру.

— Пойдём-ка выйдем, — сказал он резким тоном и кивнул на выход.

Внутри похолодело, ну что опять стряслось? Недоволен тем, что я использовал печь без его ведома? Молча последовал за ним, готовясь к неприятностям.

Вышел на улицу, прохладный воздух тут же взбодрил. Кнут прошёл несколько метров вдоль тёмной стены казармы, а затем резко остановился и повернулся ко мне.

— Что, щегол, без спросу хозяйничаем? — начал старик металлическим голосом. — Кто тебе печь использовать разрешил? Смотритель сказал, сам Глава дал добро. Так это?

— Да, так, — ответил ему ровно, глядя прямо глаза. — Спросил у него разрешения, и он его дал. Проблем нет.

— А то, что целая домница пошла в расход только ради твоей руды… это он тоже разрешил? — настойчиво спросил мужчина, подавшись вперёд.

Последствий избежать не удалось — враньё редко приводит к хорошему результату.

— Нет, — с трудом скрыл досаду, голос прозвучал глухо. — Такого указания не было.

— Так какого хрена ты своевольничаешь, щенок⁈ — прошипел бригадир. Он ткнул в меня костлявым пальцем. — Думаешь, можешь тут хозяйничать⁈ А⁈ Заточил десяток клинков и ходишь теперь, весь из себя важный⁈ Знай своё место, пацан! И в следующий раз спрашивай разрешения у меня! Усёк⁈

Не люблю, когда на меня кричат. Внутри закипел гнев, а гордость потребовала ответить резко, но её остудила холодная мысль — в чём-то мужик прав. Не во всём, конечно, но я соврал — поставил его в дурацкое положение перед его же подчинённым.

Внутри боролись самоуважение и вина. А что ещё оставалось? Плавить нужно было срочно, иначе не успел бы получить крицу до ухода охотников.

Сделал глубокий вдох, усмиряя гнев — конфликт здесь не нужен.

Решив признать неправоту, посмотрел Кнуту прямо в глаза без вызова. И это, кажется, подействовало на него сильнее, чем если б я начал орать в ответ.

— Я понял, Кнут. Ты прав, — произнёс ровно. Признавать вину всегда непросто, но порой необходимо. — Не нужно было так много на себя брать. Надо было тебя дождаться. Но пойми и ты, — чуть понизил голос, переходя от извинения к объяснению, — Я мог не успеть. Руда была, печь была, а времени до ухода — в обрез.

Выдержав паузу, добавил:

— Не хотел тебя обходить или унижать. Просто решал проблему. Но был неправ, что не поставил тебя в известность. Не держи обиду, вину свою признаю.

Теперь всё зависело от того, как старик воспримет сказанное.

Тот долго глядел на меня, затем шумно вздохнул.

— Ладно, — проскрипел бригадир, и злость уступила место усталости. — В одном ты прав, сопляк. Руду, что ты нашёл… нельзя в общую кучу кидать. Это всё равно что породистого жеребца на мыло пустить. Породу уважать нужно.

Кнут помолчал, ковыряя землю носком своего стоптанного сапога.

— Завтра уходишь? — спросил старик неожиданно.

Я кивнул.

— Ага. С охотниками, на рассвете.

Старик шмыгнул носом и, отвернувшись, смачно высморкался прямо на землю.

— А с крицей-то своей что делать станешь? — спросил мужик, беззлобно усмехаясь. — На горбу потащишь?

Я развёл руками.

— Сам вот голову ломаю. Как из неё шлак выбить, ума не приложу. Хотел вашими услугами воспользоваться, заплатить медяками молотобойцам… или тебе сразу, чтобы помогли. Да не рассчитал — сырьё только к ночи будет готово.

Говорил с искренней досадой, как есть. И вдруг, прямо во время разговора, в голове родилась идея.

— Слушай, бригадир… — шагнул к нему ближе. — А можно с тобой договориться?

Старик прищурился, взгляд стал внимательным и заинтересованным.

— Говори, чего удумал.

— Я крицу оставлю здесь. Вам. И под честное слово попрошу её обработать. Проковать, в нормальные слитки-болванки превратить. За работу заплачу, сколько скажешь. И… — сделал паузу, — … сверху ещё куплю у тебя пару слитков. Можно из обычной, менее чистой руды — неважно, я их на инструменты пущу. А эту, хорошую, — кивнул в сторону домницы, — потом в настоящий меч превратить попробую. Но не сейчас, сперва руку набить надо. А, Кнут? Можно попросить о такой услуге? На чистом доверии.

Смотрел на мужчину, затаив дыхание, предлагая сделку, основанную на доверии, с предоплатой.

Кнут долго молчал, почёсывая щетинистый подбородок, и глядя то на меня, то в сторону шахты, словно что-то прикидывал в уме.

— На доверии, значит… — протянул он наконец. — Хитрый ты, щегол. Ишь, как повернул.

Бригадир сплюнул на землю и впился в меня глазами.

— Ладно, сделаем, — сказал он неожиданно твёрдо. — Молотобойцы завтра с утра твою крицу прокуют. Работа будет стоить… — старик задумался, — … пятьдесят медяков. За два обычных слитка — 1 серебрянный. Итого — полтора. Идёт?

Быстро кивнул, не веря своей удаче.

— Идёт!

— Тогда так и поступим, — Кнут деловито кивнул, довольный сделкой. — Как завтра всё подготовим, пойдёт наш караван через твой Оплот на Чёрный Замок. К вечеру должен быть у вас. Жди у ворот, когда солнце к закату склонится. Погонщику главному отсчитаешь пару десяток медюшек — полтора за товар, половину серебрянного за доставку. Тот тебе укажет, где твои болванки. Но, малец, — старик ткнул в меня пальцем, — с тебя ответная услуга. Если понадобится нам инструмент заточить или починить, вызовем тебя сюда. За плату, конечно. Условились?

— Конечно, Кнут. Спасибо за помощь, — искренне улыбнулся и протянул ему руку.

Он взглянул сначала на протянутую ладонь, потом мне в лицо. Затем его потрескавшиеся губы расплылись в ухмылке. Мужчина крепко пожал руку.

— И не скажешь, что ты ещё щегол, — проскрипел бригадир, а затем залился дребезжащим смехом. — Ишь, как дела крутишь-вертишь!

Что ж, всё было решено, груз свалился с плеч. Остаток дня провёл в казарме, впервые за долгое время по-настоящему отдыхая. Я мог, наконец, расслабиться, дать мышцам передышку и просто побыть наедине с мыслями. Всё складывалось наилучшим образом. Первый этап моего становления в этом мире подходил к концу. Завтра — в путь.

Когда солнце окончательно скрылось за вершинами гор, пошёл к себе в сарай. При свете горящего факела попробовал практиковать «Дыхание Жизни», но сразу остановился — я переполнен. Огненная Ци, которую впитал от домницы, бурлила внутри, требуя выхода. Казалось, дай сейчас молот и наковальню — смог бы выковать настоящий меч. Не знаю, может, это обманчивое впечатление, но ощущение силы было мощным. Всё-таки меч — вершина мастерства, особенно тот, что я хотел создать.

Отправился к третьей домнице, дожидаясь Тарка. Сев на холодный валун у частокола, запрокинул голову. Надо мной раскинулось чёрное небо, усыпанное мириадами звёзд. В тишине громко стрекотали какие-то ночные насекомые. Тихо напевал под нос печальную мелодию, всплывшую из глубин памяти Кая. Что-то похожее на колыбельную, может, её пела ему мать? Уж очень она была тоскливой и пронзительной, но когда пел, на сердце становилось тепло. И это тепло, смешиваясь с огнём Ци внизу живота, согревало в эту промозглую ночь.

Наконец, в темноте послышались шаги. Появился парнишка, а с ним ещё двое крепких шахтёров с длинными ломами.

— Пора, — коротко сказал Тарк.

Домница почти остыла снаружи, но внутри ещё дышала жаром. Работяги разбирали глиняную кладку у основания печи, создавая большой пролом. Когда отверстие стало достаточно широким, они завели внутрь длинные клещи.

— Тяни! — скомандовал парнишка.

Втроём, упираясь ногами в землю и кряхтя от натуги, мужчины начали вытаскивать из печи крицу. Сначала показался лишь край. Затем, с треском и скрежетом, на землю вывалился огромный, светящийся изнутри ком. Он был похож на метеорит, из трещин которого сочился остаточный жар. Вокруг плясал раскалённый воздух.

Шахтёры оставили его остывать, пока цвет не сменился с красного на тёмно-серый. Затем, облив несколькими вёдрами воды, обрушились на крицу кувалдами. Глухие удары раскололи её на четыре больших куска — примерно по одному каждую корзину. Тарк помог сложить сырье в безопасное место.

— Слушай, Тарк, у меня к тебе последняя просьба, — обратился я к парню. Парнишка стоял рядом, с удовлетворением глядя на результат работы.

— Завтра утром, когда смена начнётся, отнеси их, пожалуйста, старику Кнуту. Он знает, что с ними делать дальше. Поможешь напоследок? — я протянул ему руку.

Пацан шмыгнул носом и без колебаний пожал руку в ответ.

— Помогу, — сказал мне просто. — Доброй тебе дороги, Кай.

В темноте его глаза блеснули.

Кивнул на прощание и медленно побрёл к казарме. Лагерь затих, погрузился в сон. Внутри большинство охранников спали, утомлённые тяжёлым днём: кто-то тихо посапывал, кто-то похрапывал. Завтра для них начнётся новый день, полный тревог и рутины, а меня ждала дорога.

Дорога назад, в Оплот, который, как я с удивлением понял, начал считать домом. В кузницу, которая, возможно, станет моей мастерской. И к Гуннару… который, я очень на это надеялся, будет чуть-чуть менее строптивым.

Лёг на койку, слушая дыхание спящих воинов. Всё сложилось — я выжил и стал сильнее. Заработал первые деньги и добыл бесценное сырьё. Но знал, что это лишь начало — настоящие испытания ждали впереди.

Глава 6

Ночью спалось отвратительно. Постоянно просыпался от храпа мужиков, что сотрясал стены казармы. Ворочался на жёсткой койке, сбрасывая с себя колючее одеяло. Тело горело — было ощущение, будто в животе медленно плавится котёл, наполненный жидким огнём. Последствия припадка? Похоже на то. Мысль об этом не приносила облегчения.

Не знал, сколько сейчас времени и долго ли ещё до рассвета. Несколько раз за ночь выходил на улицу, пытаясь остудиться и проветрить голову. Горные ночи были проморзглыми, но холода я не замечал. Стоя в одной рубахе, совсем не мерз. Было странное ощущение, что мог бы простоять так всю ночь.

Вернувшись на койку, вновь пытался уснуть, но тревожные мысли не давали покоя. Главная из них — деньги, где хранить гору медяков? В Оплоте мало кто имел дело с наличными — там царил бартер: ты мне курицу, я тебе — стул; я тебе десяток яиц, ты мне — починку сапог; таков деревенский уклад. Деньги водились разве что у ремесленников, торговавших с Чёрным Замком, да у старосты — он расплачивался монетами с ополчением. В мире, где у большинства нет ничего, мой мешок с монетами — это целое состояние.

Оставить в лачуге? Смешно. Туда может залезть кто угодно, там и двери-то нормальной нет. Зарыть в землю? Самое разумное, но неудобно — каждый раз откапывать, когда понадобится пара медяков. В кузнице? Тоже нет. Не то чтобы не доверял Гуннару… хотя, если честно, не доверял. Кто знает, что взбредёт тому в голову по пьяни? Проснётся с бодуна, решит, что ему срочно нужно выпить, и пропьёт всё.

Так я и крутился без сна почти всю ночь, лишь урывками проваливаясь в тревожную дрёму. То и дело поглядывал на дверной проём, на тонкую полоску света под дверью, пытаясь угадать, не начинает ли светать.

Наконец, когда непроглядная тьма за дверью стала приобретать серый оттенок, не выдержал. Спустился с койки, наспех заправил, чтобы не оставлять беспорядка. Достал мешок с деньгами, крепко перевязал его и пошёл наружу.

На улице умылся ледяной водой, прогоняя остатки сна. Аккуратно сложил точильные камни в отдельный мешочек и был готов.

Сев на пенёк возле казармы, стал ждать охотников. За дальними хребтами небо уже вовсю серело, окрашиваясь в холодные тона. Оглядывался по сторонам, но лагерь ещё спал. Охотники, видимо, ночевали в доме Торгрима — в общей казарме я их видел только во время ужина, значит, появятся оттуда.

Мужчины вышли примерно через пятнадцать минут, бодрые и готовые к долгому пути. Брок в отличном настроении — тихо насвистывал какую-то мелодию, но, увидев меня, тут же скривился.

— Опять будем плестись с этой мелюзгой, — проворчал усатый, его взгляд недобро сверкнул, задержавшись на моём мешке, который был в руке. Невольно прижал добычу к себе.

Охранники у ворот молча кивнули нам на прощание, и тяжёлые створки со скрипом отворились. Шагнули наружу, и меня тут же сбил с ног ледяной ветер. За пределами частокола тот выл ещё яростнее, чем внутри. Но я почти не ощущал холода, научившись направлять внимание вниз живота, чувствуя, как скопленный там внутренний огонь разливается по телу глубоким теплом.

Йорн приказал держаться рядом с ним и не отставать, чтобы «поглазеть по сторонам», как в прошлый раз. Молча кивнул ему, и пошёл за воинами.

Спускаться было гораздо легче, чем подниматься. Вообще, ощущал себя другим человеком, хотя не прошло и недели с тех пор, как попал в лагерь. Очень многое изменилось — появились деньги и уверенность в собственных силах, в своём мастерстве.

Но изменилось и ещё кое-что: из редких разговоров охотников я впитывал новости из Оплота: староста мобилизовал ополчение — многие мужчины, до этого занимавшиеся хозяйством, бросили лопаты и взялись за копья. В деревне готовились к худшему — ждали нашествия падальщиков.

Троица провожатых были предельно внимательны — двигались быстро, но бесшумно, периодически замирая и вслушиваясь в звуки леса. Когда скалистые хребты закончились и мы ступили под тёмный полог хвойного бора, напряжение стало осязаемым. Йорн предупредил, что падальщики могут появиться внезапной волной, словно из под земли. Моя задача в случае чего — держаться за их спинами, не творить глупостей и ни в коем случае не пытаться бежать. Я молча кивал, стараясь запомнить каждое слово опытного воина.

Смотрел на одноглазого теперь совсем по-другому. После того, как своими глазами увидел, как эти трое вырезали десятки чёрных хитиновых тварей за считанные минуты, их сила перестала быть для меня абстракцией.

Снова в памяти всплыла та сцена у Обелиска: Кай, полный отчаянной надежды, и затем — пустота, полное отсутствие Дара. Вспомнил взгляд Йорна тогда — полный разочарования. Наверное, он хотел обучать сына своего лучшего друга, а потом, когда увидел, что мальчишка пуст, подумал то же, что и многие в деревне? Что Кай — вовсе не сын Арвальда? Это многое бы объяснило — его холодность и отстранённость, почти презрение ко мне.

Что ж, это просто данность. Я не Кай и не ищу одобрения. Главное, что сейчас шёл с ними, под защитой их клинков и в относительной безопасности.

В какой-то момент стал узнавать места — вот крутой изгиб тропы, за которым начинается резкий спуск. Здесь колея разбита колёсами телег, а справа — густые заросли того странного папоротника с кроваво-красными прожилками на листьях. Семенил за спинами охотников, невольно оглядываясь, и понимал — мы уже близко.

И тут случилось самое жуткое.

Тишину леса разорвал писклявый визг. Ударив по ушам, отразился от крон деревьев и, казалось, звучал отовсюду одновременно.

Охотники замерли как один, в одно движение обнажив мечи. Тут же шагнул ближе к спине Йорна. Это был звук падальщиков, но в нём появились новые ноты. К писку добавился какой-то трескучий скрежет, будто кто-то скребёт камнем по стеклу. Звонкий писк — и затем несколько секунд этого мерзкого клокотания.

Сердце ушло в пятки — снова увидеть тварей не хотелось… В памяти всплыли слова однорукого повара о том, что существа из окрестных пещер гораздо опаснее шахтных. Лихорадочно глазел на воинов, пытаясь прочитать по ним, что происходит — ждать ли нападения? Но лица мужчин были непроницаемыми.

Прошла, казалось, вечность. Визг повторился, но уже дальше. В какой-то момент командир, не сказав ни слова, плавно опустил меч и вложил в ножны. Мы двинулись дальше. Мужчины ничего не обсуждали — казалось, и не нужно было — следопыты понимали друг друга без слов, в отличие от меня.

После этого эпизода внутри заворочались тревожные мыслишки: Если падальщики кишат в лесах, что соседствуют с Оплотом, выпустят ли караван из шахты? Пусть даже с охраной. Усомнился, правильно ли поступил, оставив там своё добро.

— Охотник Йорн, — окликнул командира, когда деревья впереди начали понемногу редеть, и сквозь них пробились лучи солнца.

Тот не ответил, продолжая молча шагать вперёд, его единственный глаз внимательно сканировал лес. Обернулся лишь Брок. Увидев моё встревоженное лицо, мужик фыркнул.

— А почему падальщики полезли именно сейчас? — спросил то, что интересовало больше всего.

Усатый вновь фыркнул, бросив взгляд на одноглазого соратника, проверяя его реакцию.

— Не знаю, — резко отрубил Йорн, не оборачиваясь.

Я ожидал, что мужчина добавит что-то ещё, объяснит, но тот молчал, продолжая двигаться вперёд, будто меня не было. Неужели такой опытный воин и следопыт как он, действительно не знает причин происходящего? Поверить в это трудно, скорее, просто не хотел говорить.

— А что это вообще за твари? — решил сменить тактику и задать более конкретный вопрос. — Ясно, что существа живут глубоко в пещерах. Но почему они зовутся падальщиками, если нападают на живых? Падальщики ведь едят мертвечину. Не понимаю.

Говоря это, чувствовал странный интерес к этим монстрам и не только его. Просто хотелось поговорить с одноглазым охотником, и это было не совсем моё желание. Скорее мальчишки Кая, что шло из глубины его детской души — болезненная потребность в одобрении этого человека, лучшего друга его отца. Потребность, которой, как было ясно, не суждено сбыться.

К удивлению, Йорн замедлил шаг и впервые за весь разговор повернул голову вполоборота, бросив на меня быстрый взгляд.

— Падальщиками их зовут потому, — сказал тот ровным голосом, — что они жрут своих же. В норах твари живут впроголодь. Стоит одному сдохнуть, как остальная масса тут же набрасывается на труп. За минуту от него не остаётся ничего, кроме нескольких ошмётков панциря. Они едят всё, вот поэтому они падальщики.

Мужик замолчал, снова уставившись на тропу перед собой. Ветки деревьев над нами тихо шелестели, создавая обманчивое ощущение умиротворения. На одной из веток звонко выводила свою трель какая-то птица.

— Но это не всё, — неожиданно продолжил командир. — Есть и другое мнение. Их так прозвали из-за их укусов. Оставят на тебе царапину — и рана начинает гноиться почти сразу. Их когти и жвалы несут в себе какую-то гниль.

Он пожал плечами.

— Точного ответа нет, щегол. Имя пришло из давних времён. Не каждый задаётся вопросом «почему». Главное — знать, как их убивать.

Йорн замолчал и вновь ушёл в себя. Брок, шедший сбоку, демонстративно глядел перед собой, но чувствовалось, что мои вопросы его раздражают. А вот Киан, наоборот, обернулся и, встретившись взглядом, улыбнулся. Кажется, моя любознательность его позабавила.

За всё время, что я находился в этом теле, не слышал от старшего охотника такой длинной речи. Почти монолог, и в его словах было что-то новое. Мужчина не просто убивал тварей, но изучал их. Воин любил своё дело, для него это были не просто монстры, а существа со своей историей и повадками, со своим местом в этом мире. Наверняка командир много думал об устройстве этой дикой экосистемы, было бы интересно послушать больше, но обычно из него и двух слов не вытянуть. Этот короткий разговор был редким исключением.

Через несколько минут увидел знакомый спуск. Тропа становилась шире, и сквозь стволы деревьев начали проглядывать заострённые верхушки частокола, а над ними — несколько струек дыма, лениво вьющихся в холодном утреннем небе. Наконец-то мы подходили к Вересковому Оплоту.

Когда спустились с холма и вышли из леса, до слуха донёсся шум небольшой речушки, что ограждала деревню с востока. Или это был юго-восток? Я привык ориентироваться по солнцу, но до сих пор не был уверен, было ли это светило тем самым солнцем из прошлого мира.

Наша группа шла вдоль частокола к воротам. Я глядел на потемневшие от времени брёвна, на простую сторожевую вышку, на крыши избушек, видневшиеся за стеной. С удивлением осознал, что возвращаюсь домой — в место, где меня, возможно, ждало будущее.

Ворота были плотно закрыты. Ополченец на вышке, узнав нас, поднял руку в приветственном жесте. Йорн молча ответил ему тем же. С протяжным скрипом, от которого закладывало уши, тяжёлые створки начали медленно расходиться, впуская внутрь.

Мы шагнули в пределы Оплота. И тут же троица, не сказав ни слова на прощание, просто двинулась вверх по центральной улице, куда-то в сторону дома старосты. А я остался один, слушая, как за спиной с глухим стуком закрываются ворота.

Первое, что ударило в нос — вонь. Густой запах экскрементов, гниющих отбросов и застоявшейся воды. Это было дно деревни — сточная канава. Сюда, вниз по склону, стекались все нечистоты. Прямо вдоль частокола тянулось подобие рва, наполненное мутной жижей. Местные старались не селиться здесь, но дома всё-таки были — самые маленькие и кривые, некоторые — очевидно брошенные. Как раз в таком месте и находилась моя лачуга.

Стало не по себе. Невольно сравнил это место с казармой в шахтёрском лагере — там было шумно, но всегда тепло, сытно и по-своему уютно. Кормили три раза в день по расписанию и, если попросишь, наливали добавку. Эх… вот и закончилось моё маленькое приключение.

Покрепче перехватил мешки — один с звенящими монетами, другой с точильными камнями — и поплёлся к своему «дому». Путь лежал через узкие тропинки, пробивающиеся сквозь густые заросли крапивы и лопуха, которые умудрялись пускать корни даже здесь. Вновь поймал несколько косых взглядов редких прохожих — они тут же отводили глаза, когда смотрел на них.

Подошёл к кривой двери и меня сбило с ног. Из щелей несло таким тошнотворным запахом тухлой копчёной рыбы, что я чуть не потерял сознание, прикрыв нос рукавом.

«Так, Дима, это было глупое решение,» — мысленно выругался на себя. Лучше бы отдал кому-нибудь, чем так переводить продукты. Но я ж не думал, что задержусь в лагере так надолго — ладно, что уж теперь.

Нырнул внутрь, скинул свою ношу на лежанку и подхватил связку лещей. Рыба была ужасна, вокруг роилось облако мух, а под чешуёй копошилась живность.

Вытащил всё это наружу и тут же наткнулся на враждебный взгляд. У домика напротив стоял старик со спутанной седой бородой — дед сверлил меня глазами.

— Вот он, паршивец! — прошамкал он. — Мы тут носы воротим от твоей халупы, а он где-то пропадает! Дурак, оставил рыбу в доме гнить!

Ничего не ответил. Стиснув зубы, посмотрел на связку, потом на старика, затем на частокол. Что с ней делать? Просто выбросить в канаву — будет вонять ещё неделю. Нужно решать проблему.

Вспомнив про огниво, решил не просто выбросить тухлятину, а уничтожить её, чтобы не плодить антисанитарию. Рядом с лачугой валялась старая доска с острым краем — подобрал её. За домом, у частокола, где земля была более рыхлой и влажной, принялся копать.

Доска плохо входила в землю, но я, используя её как рычаг, упорно рыл, пока не выкопал яму глубиной по колено.

Затем вернулся в лачугу и взял набор: огниво, кремень и остатки сухого трута. На дно ямы бросил несколько мелких щепок, которые откололись от доски во время копки. Сверху уложил трут, а на него — несколько сухих досок, которые валялись в доме.

Присев на корточки, высек искру. Трут задымился, затем разгорелся, охватив щепки.

Бросил в яму связку рыбы. Пламя зашипело и почти погасло, но жар от раскалённого жира подхватил его, и в небо ударил столб вонючего дыма. Быстро засыпал это дело выкопанной землёй, оставив небольшое отверстие для тяги.

Теперь оставалось только ждать, пока всё прогорит под землёй. Выпрямился, отряхивая руки. Старик-сосед, увидев, что я взялся за уничтожение проблемы, что-то пробурчал, но больше не кричал. Сплюнул и скрылся в своей лачуге.

Снова зашёл к себе в дом. Оглядел унылое убранство: земляной пол, дырявые стены, жалкая куча соломы в углу. Работы предстояло очень много. Первым делом — заделать щели в стенах и крыше, чтобы не дуло и не текло. Затем — соорудить нормальное спальное место. Найти или сделать хоть какую-то посуду.

Прикинул финансы — хоть и заработал прилично, но после оплаты работы молотобойцев и покупки дополнительных слитков у Кнута, осталось шестьсот шестьдесят медяков — приличная сумма для сироты, но хватит ли на всё? Ладно, всё постепенно, шаг за шагом.

И первым шагом, как бы того ни хотелось, был визит к Гуннару. Нужно отметиться — показать, что вернулся. Взял с собой мешок с деньгами — возможно, придётся откупаться или договариваться. Туда же положил и мешочек с его точильными камнями. Разговор обещал быть непростым.

Выйдя на центральную улицу, направился вверх по склону. Деревня уже жила своей обычной жизнью: женщины тащили воду от колодца, где-то вдалеке лаяла собака. Кузница громилы располагалась примерно посередине улицы, по левую сторону. Вот он — крепкий сруб жилого дома, а рядом — приземистое здание мастерской.

Подёргал тяжёлую дверь — закрыто. К счастью, есть чем открыть. Провернул в замке ключ, механизм со скрежетом поддался, и я толкнул дверь.

Изнутри пахло холодом и запустением. Привычный запах кузницы — жар горна, пот, раскалённый металл. Теперь же пахнет остывшим камнем, старой сажей и сырой землёй. Было очевидно, что горн не разжигали уже несколько дней.

Внутри царил полумрак, и Гуннара нигде не было.

Прошёл внутрь, прикрыв дверь наполовину, чтобы впустить немного света, но не привлекать внимания с улицы. Вытащил из мешка точильные камни — те казались заметно тоньше, чем когда их брал. С тяжёлым вздохом сложил инструменты обратно в деревянную коробку. Кузнец точно будет недоволен, заметит износ и придётся платить… Сколько старик запросит за порчу инструмента? Десять медяков? Пятьдесят?

Взгляд упал на стойку с молотами. Подошёл и взял главный ручник боёк смещён в сторону, центр тяжести гулял. Чтобы нанести точный удар, приходилось постоянно напрягать и выворачивать запястье. Рукоять — просто обструганная прямая палка, без учёта анатомии руки, неудобная и скользкая — не инструмент, а пытка.

Отложил ручник и взял обеими руками кувалду — главное оружие молотобойца. Её проблема была в другом — весь вес сосредоточен в огромном бойке, а длинная рукоять казалась хлипкой и вибрировала при каждом замахе, отбивая руки. У неё не было инерции, не было души. Чтобы нанести сильный удар, приходилось вкладывать всю силу спины вместо того, чтобы позволить самому инструменту делать половину работы за счёт правильного разгона и баланса.

Стало предельно ясно: у Гуннара отвратительные инструменты. А чтобы создавать что-то по-настоящему качественное, в первую очередь нужно иметь идеальное орудие труда. Но как сказать ему об этом? Обвинить в том, что его молоты — хлам? Мужик просто ударит меня одним из них.

Нет, говорить не стоит — нужно делать. Сделаю хороший молот для себя, идеально сбалансированный и с правильной рукоятью. И уже им буду выполнять свою работу. Этот молот станет моим личным инструментом. Смогу забирать его с собой в лачугу или прятать здесь, в укромном месте.

Пока размышлял о перспективах, старая дверь за спиной громко скрипнула. По земляному полу прошаркали грузные шаги. Запах кислого пива и немытого тела ударил в нос раньше, чем услышал голос.

— Вернулся, щенок?

Глава 7

Кувалда дрогнула и едва не выпала от хриплого голоса. На мгновение даже оборачиваться не захотелось, чтобы увидеть это опухшее лицо. Но тут же одёрнул себя: «Спокойно, Дима. Ты тоже хорош — сточил его камни без спроса. Поумерь пыл. Не забывай, где ты и кто ты. Это его кузница и его правила».

Аккуратно повесил кувалду на место и медленно обернулся. Гуннар стоял в дверном проёме, массивное тело мужика полностью перекрывало свет. Он скалился, лениво почёсывая волосатое пузо, выпиравшее из-под грязной рубахи. Фартука на нём не было, и выглядел старик так, будто только что проснулся после долгой пьянки.

— Добрый день, мастер Гуннар, — сказал ровно, как только мог. — Да, вернулся.

Больше добавлять ничего не стал. Нужно было понять, в каком мужчина настроении, что собирается делать. Просто стоял и внимательно, не моргая, смотрел на него.

Кузнец не двигался, продолжая чесаться. Чесотка у него, что ли? Выглядело отвратительно. Наконец, его губы расплылись в оскале, громила протяжно хмыкнул и шагнул вглубь кузницы. Чем ближе подходил, тем сильнее расползалась по кузне вонь от пота и перегара. Становилось не по себе — никогда не знаешь, чего ожидать от этого верзилы.

— Ну и чего ты там забыл, сопляк? — начал тот медленно, смакуя каждое слово. — Присосался к рудознатцам? К этим недоноскам?

Злость вскипела внутри. Какого хрена⁈ Сам морил Кая голодом, кормил чёрствыми лепешками, а потом и вовсе забил на то, что я буду есть, пока тот бухает! Сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не сорваться.

— Да. Устроился работать, — ответил, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Точил для них клинки и инструменты.

Гуннар остановился в шаге от меня, нависая всей тушей. Его злобные глаза изучающе скользнули по рубахе, что отдали мне в лагере, по мешку с деньгами, который держал в руке.

— А чего назад припёрся? — спросил мужик резко.

Вопрос был таким внезапным, что заставил растеряться.

— Так вы же сами велели, чтобы я вернулся, — слова слетели с языка прежде, чем успел подумать. — Вот и вернулся.

— КТО ВЕЛЕЛ⁈ Я ВЕЛЕЛ⁈ — взревел Кузнец, так что я отшатнулся. Казалось, от этого басистого ора задрожала вся кузня, а услышала его вся улица. Старик подался вперёд, лицо налилось кровью. — РАЗВЕ Я ТЕБЯ ПРОСИЛ⁈ ОТВЕЧАЙ, ЩЕНОК! Я⁈

Дыхание перехватило, будто кто-то сдавил грудь. Сердце заколотилось, как загнанная птица в клетке. Захотелось выкрикнуть что-то в ответ, защититься… Но по факту Гуннар прав — он лично ничего не говорил. Я не знал, чья это была воля — Йорна или его.

— Нет… — голос превратился шёпот. — Нет, вы… вы меня не просили.

— НУ ТАК И КАКОГО ХРЕНА ТЫ ТАК ГОВОРИШЬ⁈ — окончательно взорвался кузнец, брызгая слюной. — СЛЕДИ ЗА СВОИМ ЯЗЫКОМ! А не то я тебя здесь же в землю и вобью, усёк⁈

Вот же скотина, какого хрена он так взъелся? Я ведь даже ещё ничего не сделал. Внутри всё кипело от несправедливости, но понимал — любое препирательство выйдет дороже. Промолчать? Или всё-таки попытаться объяснить?

— Усёк, мастер Гуннар, — выдавил, пытаясь говорить ровно. — Но разве вы не говорили Йорну, чтобы он…

Не успел договорить.

Здоровая рука метнулась с неожиданной для такой туши скоростью. Грубые пальцы впились в воротник рубахи и сжали, как клещи. Кузнец дёрнул меня на себя, рывком поднимая так, что пятки почти оторвались от пола.

Я оказался лицом к лицу с ним, и меня обдало вонью перегара. Смотрел в налитые безумные глаза мужика, внутри которых горело адское пламя.

— Ты. Меня. Не услышал? — прорычал Гуннар прямо в лицо, вдалбливая каждое словно, будто молотобоец. — А? Я. Тебя. Ни о чём. Не просил.

Верзила замолчал, продолжая буравить сумасшедшим взглядом. Казалось, ещё слово, один неправильный взгляд — и тот снова потащит меня к бочке с водой. Всё тело било мелкой дрожью от адреналина, но я заставил себя молчать. Смотрел ему в глаза, и ровно, медленно дышал, пытаясь сохранить хоть крупицу самообладания.

— Я… я понял, мастер Гуннар, — сказал мужику — Вы. Меня. Ни о чём. Не просили.

Повторил его слова, как эхо. Тот глядел на меня ещё с десяток тяжёлых секунд, будто решая, сломал он меня или нет. Затем его хватка разжалась. Мужик резко отпустил рубаху и выпрямился, отступая на шаг.

— То-то же, — прохрипел кузнец. — Ну так чего припёрся?

Я стоял, пытаясь унять дрожь и привести в порядок сбитое дыхание. Мужик был ещё разъярён, но, кажется, выпустил пар. Снова принялся лениво чесать брюхо, будто ничего не произошло.

Стало ясно, чего он добивается — устроил идиотский спектакль, унизил ради утверждения власти. Верзила хотел, чтобы я сам, добровольно, попросился обратно в рабство. Чтобы признал его важность и незаменимость.

Что ж, пусть будет так.

Мне нужна эта кузница. Мне нужны эти горн и наковальня.

Опустил голову.

— Я… — сделал паузу, проглатывая унижение. — Я вернулся, чтобы снова быть вашим подмастерьем, чтобы помогать и учиться ремеслу.

Старик смотрел сверху вниз и в глазах появилось удовлетворение. Посчитав, что победил, кузнец махнул рукой.

— Ладно. Тогда слушай внимательно, щенок, — Гуннар перешёл на деловой тон. — Чёрный Замок собирает ополчение по всем деревням Предела. Для них нужно ковать оружие, латать броню. Все кузни завалены заказами под завязку.

Мужик шумно почесал своё небритое лицо.

— Я замолвил за тебя слово старосте. Сказал, что ты мой единственный подмастеpье, и без тебя не справиться — так что призыв тебе не грозит. Можешь сказать спасибо.

Кузнец замолчал, выжидательно глядя на меня.

— Спасибо, мастер Гуннар, — тихо, но отчётливо сказал ему.

Тот удовлетворённо кивнул и продолжил.

— Да и на ширпотреб заказы появились, — продолжил верзила, обходя наковальню и лениво перебирая клещи на стойке. — Теперь это твоя обязанность. Ты показал, что с гвоздями справляешься. Значит, справишься и с остальным: крюки, скобы, ножи для баб. Днём — помогаешь мне с оружием для ополчения. Вечером, когда я ухожу — занимаешься ширпотребом. Будешь вкалывать как проклятый, на износ. И чтоб жалоб я от тебя не слышал. Иначе — пойдёшь вон.

Он бросил на меня тяжёлый взгляд.

— Вопросы?

Молчал, переваривая услышанное. Это было рабство — работа от рассвета до заката, без отдыха и передышки. Тело, едва оправившееся после нагрузок в лагере, могло просто не выдержать такого марафона.

Но… ширпотреб. Делать его самому, от начала и до конца — это же идеальный способ набить руку. Это доступ к горну, к наковальне, к металлолому. Это возможность экспериментировать, создавать инструменты, оттачивать технику. Это шанс, в конце концов!

— Я… я согласен, мастер Гуннар, — ответил твёрдо, принимая решение здесь и сейчас. Разбираться стану потом.

Конечно, будет сурово, не знаю, как выдержу. Но теперь у меня есть то, чего не было раньше — выбор. Деньги за пазухой и обретённая уверенность давали возможность в любой момент уйти, если пойму, что нахожусь на грани. Но чувствовалось и другое — теперь, когда пробудил в себе Огненную Ци, близость к горну стала не просто работой — теперь это постоянная практика с концентрированной Ци. Возможность постоянно наполняться энергией, ускоряя культивацию в десятки раз. Такой шанс нельзя было игнорировать, нужно хотя бы попытаться.

— Теперь ещё, — Гуннар подошёл к бочке с чистой водой и зачерпнув ковш, полил себе на голову. — Ты мне нужен крепким, а не дохлым. Так что переходишь на другой рацион — каждый день, когда заканчиваем смену, идёшь со мной в дом. Получаешь нормальный паёк: хлеб, кусок мяса или сыра, кашу. Чтоб хватило и с утра пожрать нормально, и в обед.

Старик с грохотом поставил ковш на место.

— Иначе сдохнешь через неделю. А нахрен ты мне такой нужен?

Молча кивнул. Неужели мужик наконец-то понял, что нельзя морить голодом рабочую силу, от которой зависит выполнение срочных заказов. Или, может, решил, что теперь я стою того, чтобы меня кормить. Пока ещё не разобрался в его мотивах.

— Ну и последнее, — проворчал Гуннар.

Подошёл к верстаку, к деревянной коробке, куда я сложил его точильные камни. Огромная ручища сгребла тару и вытащила на свет. Он по одному достал каждый камень, повертел в мозолистых пальцах, оценивающе прищурился.

— С тебя серебряный. За пользование, — резко обернулся, стрельнув гневным взглядом.

Снова молча кивнул. Спорить или торговаться бессмысленно. Развязал мешок, отсчитал ровно сто тусклых медных монет и высыпал их звенящей горкой на грязный верстак.

— Вот.

Когда ссыпал монеты, мужик невольно заглянул в мешок. Видно было, как взгляд задержался на оставшейся там груде меди. Пятьсот шестьдесят — всё ещё целое состояние.

И в этот момент я заметил, как что-то изменилось в лице верзилы. Презрение, что плескалось в его глазах, отступило. На его месте промелькнуло сложное выражение — смесь удивления, недоверия и чего-то похожего на уважение. Гуннар перевёл взгляд на меня — мальчишку-сироту, который ушёл в нищих лохмотьях, а вернулся с капиталом, который сам заработал.

Мужчина ничего не сказал. Просто сгрёб медяки со стола в огромную ладонь так, что те глухо звякнули. Затем молча развернулся и пошёл к выходу из кузни.

Уже в дверях, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Жди здесь.

Я остался один и только теперь позволил себе выдохнуть. Тело всё ещё била мелкая дрожь — остатки стресса, но теперь появилось облегчение. Всё закончилось лучше, чем мог надеяться.

Работа предстоит адская, это было и ежу понятно. В голове всплыла фраза из прошлой жизни… «Так закалялась сталь» — кажется, название книги — неважно, суть верна. Чтобы чего-то добиться, чтобы стать кем-то, нужно впахивать. Но важно, чтобы у этого «впахивания» был вектор. Не тупая работа ради работы, а осознанный труд ради обретения мастерства. И я понимал, что предложение Гуннара, при всей его жестокости — мой главный шанс.

Времени на отдых не будет. Придётся упарываться здесь до последней капли пота. Зато будет еда. Больше не придётся думать, где раздобыть чёрствую корку. Свой капитал смогу пустить на что-то другое — на материалы, на инструменты, на будущее.

Но тут же возникла главная проблема — с таким безумным графиком — когда делать что-то для себя? Когда выковать нормальный молот? Уж не говорю о том, чтобы начать работу над первым настоящим мечом из той особой стали, что раздобыл в лагере…

Взгляд упал на ненавистные мехи в углу, на их потрескавшуюся кожу. Первым делом нужно починить их, иначе буду тратить половину сил просто на то, чтобы компенсировать утечки воздуха, и на остальное не хватит. А в идеале — построить двойные. Или сделать привод от ножного колеса, чтобы не качать, а крутить… Но когда⁈ Когда всё это делать, если заказы для ополчения уже горят, и Гуннар, судя по всему, ждал только меня, чтобы начать? Или он просто приходил в себя после очередной пьянки?

Короче, времени на модернизацию и совершенствование технологии просто нет.

Подошёл к мехам и начал внимательно их осматривать с инженерной точки зрения. Провёл пальцами по деревянному рычагу, оценивая длину и точку опоры. Заглянул под кожаные складки, изучая конструкцию клапана. Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты. Может, сделать новый клапан? Или изменить передаточное число рычага? Или всё-таки рискнуть и заняться этим по ночам, урывая драгоценные часы сна? Но загонять себя нельзя, я это знал. Единственный выход — убедить Гуннара, донести до него всю пользу прогресса. Вот только как, чёрт возьми, пробиться через его мышление и взрывной нрав?..

Я так глубоко погрузился в мысли, прикидывая в голове схемы, что не сразу заметил, как воздух передо мной начал уплотняться. Он замерцал, переливаясь голубоватым светом, и перед моим взором развернулось системное сообщение:

[Глубокий анализ сложных конструкций и поиск путей их оптимизации достиг критической точки.]

[Открыт навык: «Инженерия (Новичок: 1)».]

[Новая функция разблокирована: «Библиотека Чертежей» (Ремесленная ветвь).]

[Описание: Открыт доступ к чертежам устройств, напрямую связанных с вашей веткой ремесленного развития. Для использования мысленно сфокусируйтесь на интересующей вас конструкции.]

Не успел до конца осознать смысл сообщения, как мир изменился.

Поскольку все мысли были поглощены мехами, реальность наложилась на видение. На месте старых мехов старика вдруг увидел полупрозрачный, светящийся голубым светом, чертёж. Тот висел прямо в воздухе, идеально вписанный в пространство кузницы. Видел, как расположить усовершенствованные двойные мехи, как к ним подвести привод от большого колеса…

Это было не просто изображение, а скорее откровение. В голове отчётливо сложилось полное понимание проекта: как именно это сделать, что понадобится, как одна деталь соотносится с другой.

Видел конструкцию двойных клиновидных мехов, установленных один над другим. Нижний — неподвижен, верхний — качается на оси. Они были соединены простой системой рычагов так, что когда один «вдыхал», второй «выдыхал», создавая непрерывный поток воздуха.

Но главным элементом был привод — вместо длинной и неудобной жерди-рычага в чертеже было большое деревянное колесо-маховик, установленное вертикально на собственной оси. От него к механизму мехов шёл кривошипно-шатунный механизм, превращающий вращательное движение в качательное.

Сразу стала ясно гениальность этой простоты — раскрутив тяжёлый маховик, можно было потом лишь слегка подталкивать его, поддерживая вращение. Инерция колеса делала бы всю тяжёлую работу. Это означало экономию сил, плавность хода и идеально-ровный поток воздуха в горн.

Мысли лихорадочно заработали, превращаясь в конкретный план.

Видение погасло, но чертёж остался выжженным в сознании. Конструкция была ясна. Оставалось самое сложное: придумать, где взять материалы и как, чёрт возьми, организовать саму работу в кузнице, которая мне не принадлежит.

Начал мысленно раскладывать проект на составляющие.

Первое: рама, рычаги и маховик. Это — работа для плотника. Смогу объяснить Свену, что нужно, нарисовав схему прямо на земле — уверен, мужик справится. Для несущей рамы и рычагов нужен дуб — он прочный, не деформируется под нагрузкой. А вот для самого колеса-маховика и, особенно, для шатуна, нужен ясень — он не такой твёрдый, но упругий и отлично гасит вибрации, не расколется от постоянных нагрузок.

Второе: сами мехи. Новая кожа. Здесь без вариантов — идти к кожевнику, с которым только предстояло познакомиться. Понадобится большой кусок толстой, но гибкой бычьей кожи, хорошо промасленной.

Третье: металлические детали: ось для маховика, обод для утяжеления колеса, кривошип, шарниры. Это — моя работа, могу выковать сам. Главное, чтобы старик разрешил копаться в куче металлолома.

Всё это было решаемо. Материалы, работа… Но меркло по сравнению с главной задачей: убедить Гуннара.

Без его разрешения не смогу ничего сделать. Не могу просто прийти и начать перестраивать половину его кузницы. Если скажет «нет», то гениальный план рассыплется в прах, не будет никакой возможности его реализовать.

Единственный язык, который кузнец может понять — язык выгоды. Нужно доказать ему, что эти игрушки сэкономят уголь, силы и, в конечном итоге, принесут больше денег.

Ещё раз оглядел мастерскую — как жаль что это не моя кузня, столько всего можно было бы здесь сделать! Но ничего — однажды всё будет, главное не останавливаться. Сел на пенёк и стал дожидаться мужчину, продолжая размышлять о том, что мне предстоит сделать в ближайшие дни.

Глава 8

Кузнец где-то шлялся, и эти полчаса тишины были подарком. Вместо того, чтобы ждать, я направился в самый тёмный угол кузницы — к горе металлолома, где покоилось всё: кривые прутки, обломки старых лемехов, стоптанные подковы, треснувшие обода. Для Гуннара — мусор, для меня — склад сырья с нераскрытым потенциалом.

Стоило сфокусировать взгляд на этой куче, как мир преобразился. Поверх ржавчины и грязи вспыхнули десятки полупрозрачных синих строк. Система, ставшая частью восприятия, сканировала каждый предмет, оценивая его скрытое качество, наличие духовных и других примесей. Видел не просто хлам, а карту ресурсов: вот кривой прут — низкокачественное кричное железо, почти бесполезен; а вон тот обломок серпа, помечен как [Высокоуглеродистая сталь. Качество: 45%]. Я мог заглянуть внутрь металла, увидеть его суть, скрытую от глаз обычного человека.

Руки сами начали наводить порядок, один кусок за другим — на ощупь и на вес. Система работала безостановочно. Эта полоса слишком тонкая, пойдёт на скобы. Толстый брусок — отличная заготовка для топора. А вот этот обломок с едва заметным узором… Отложил его осторожно, старая узорчатая сталь?

Память о пожарной части работала как въевшийся рефлекс. Там, где счёт на секунды, порядок — условие выживания. Ты должен знать расположение каждого карабина, каждого ствола, каждого ключа. Даже с закрытыми глазами и в густом дыму. Хаос — враг, который крадёт драгоценное время — этот принцип хотелось принести и сюда. Порядок на рабочем месте — порядок в голове.

Когда первая аккуратная стопка одинаковых по толщине прутков легла на очищенное место, меня пронзила неприятная мысль. Это ЕГО кузница и его родной бардак. Для старика этот хаос, возможно, часть творческого процесса, моё вмешательство тот может воспринять не как помощь, а как посягательство на территорию.

На мгновение захотелось бросить это дело и свалить всё обратно в общую кучу. Стать незаметным подмастерьем, который не отсвечивает, но тут же внутри поднялась волна раздражения — хватит бояться каждого шага и каждого рыка. Я вернулся из шахты не для того, чтобы снова ходить на цыпочках — с чего-то нужно начинать менять это место и свою жизнь, и если битва за будущее начинается с сортировки металлолома — пусть так.

В общем, решил рискнуть.

Работа закипела, металл разбирал по типу и размеру. Толстые бруски в одну стопку, длинные полосы в другую. Мелочь вроде старых гвоздей и заклёпок, которые можно перековать — в отдельное ведро. Действовал быстро, и к моменту, когда снаружи послышались тяжёлые шаги Гуннара, хаотичный холм превратился в несколько аккуратных складов.

Теперь, когда мужик рявкнет: «Пруток на нож!», не придётся судорожно рыться в ржавой куче, рискуя порезать руки — просто подойду к нужной стопке и возьму то, что нужно. Моё тихое заявление о том, что в кузнице появился второй хозяин — по крайней мере, хозяин своего собственного порядка.

— Какого хрена ты тут устроил⁈

Рык ударил по ушам, вырывая из работы. Я дёрнулся и резко обернулся.

Кузнец стоял в дверном проёме, заслоняя собой свет. Лицо нечитаемое во тьме, но под густой бородой дёргался желвак. Я вскочил на ноги, рефлекторно вытирая грязные ладони о штаны — бессмысленное, нервное движение.

— Мастер Гуннар, я решил… — слова застряли в горле. — Решил навести порядок, чтобы было удобнее.

Мужчина не ответил. Молча прошёл вглубь, тяжёлые сапоги глухо стучали по земляному полу. Снял со стены почерневший кожаный фартук и накинул на массивное тело.

— Завяжи.

Приказ брошен через плечо, глухо и властно. Гуннар повернулся спиной. Ещё и прислуживать ему? Вот же… Но спорить — чистое самоубийство.

Шагнул ближе, почувствовал жар и кислый запах пота. Быстро затянул кожаные ремни на узел, тот даже не шелохнулся.

Когда отступил, старик медленно повернулся и теперь стоял совсем близко, не глядя на меня. Его взгляд был прикован к углу, где на месте хаотичной горы лежали аккуратные стопки металла. Молча смотрел на мой «порядок» долгие секунды. Тишина давила на нервы.

Затем очень медленно перевёл тяжёлый взгляд на меня — маленькие посаженные глаза буравили насквозь.

— Я. Тебе. Разрешал? — прочеканил мужик — Я тебя просил здесь рыться? Менять что-то в моей кузнице?

И чего я, собственно, ожидал? Благодарности? Похвалы за инициативу? Часть меня понимала: реакция Гуннара абсолютно предсказуема, но другая часть протестовала, желая выставить баррикаду. Вечная свистопляска: пытаешься сделать лучше, а в ответ только рычание. Сглотнул вязкую слюну — верный признак стресса, который это молодое тело генерировало в промышленных масштабах.

— Нет, не разрешали, — ответил ровно. — Подумал, так будет проще находить нужные заготовки. Только для удобства, мастер. Ничего плохого не хотел.

Мужик молчал. Отвёл тяжёлый взгляд и вновь уставился на рассортированный металл. В этот момент увидел в нём не просто гнев — на грубом лице отражалась сложная борьба. Было заметно, как в его голове сталкиваются две мысли — одна, привычная и злая, требовала рявкнуть, чтобы я немедленно вернул всё как было, но вторая, более трезвая, понимала, насколько глупо это будет выглядеть. Во-первых: он ведь и сам знал, сколько времени тратится на поиски подходящего куска железа. Во-вторых, если дело уже сделано, такое упрямство скорее выставит его дураком, а не меня.

Вместо крика кузнец издал неопределённый звук, похожий на скрежет, и тяжело опустился на корточки. Массивная туша в таком положении выглядела странно, почти комично.

Протянул огромную, покрытую сажей руку и неуверенно ткнул пальцем в одну из стопок.

— Так… значит, это прутки на ножи, — пробасил, скорее для себя. Палец двинулся к следующей куче. — Это… полосы на лемехи. Тонкое — на скобы… А это что за барская роскошь? — с сарказмом указал на самую аккуратно сложенную горку.

Я шагнул ближе.

— Это сталь, — тихо, но твёрдо. — Ну, или то, что получше простого железа. Обломки клинков, старые зубила, «удачные» куски крицы, которые звенят иначе. Я сложил их отдельно, чтобы не тратить хороший металл на гвозди.

Гуннар замер. Взял с верхушки стопки обломок старого напильника, повертел в руках. Он, конечно, знал, что это сталь. Любой кузнец отличит её от железа по весу и звуку. Но старик никогда не относился к ней как к ценному ресурсу — для него весь металлолом был просто металлоломом. Брал то, что подвернется под руку. Мысль сортировать, классифицировать и использовать материал в соответствии с его свойствами была для него чуждой.

Шумно шмыгнул носом, затем высморкался прямо на земляной пол. С тяжёлым кряхтением поднялся на ноги, ещё раз обводя кузницу мутным взглядом. Остановился на аккуратных стопках металла, затем скользнул по остальному пространству.

— Ладно… — наконец выдавил, и в этом одном слове слышалось неохотное признание и усталость. — Годится. Но в следующий раз…

— Буду спрашивать разрешения. Понял, — быстро закончил за него, не давая развить тему и передумать. — Не подумал.

Гуннар выглядел растерянным. Этот короткий сбой в его привычной программе «рычать-бить-командовать» был моим шансом. Нужно ковать железо, пока горячо.

— Кстати, мастер, — начал, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не просительно. — Хотел с вами кое-что обсудить.

Уставился на меня. Взгляд всё ещё мутный от похмелья, но в его глубине мелькнул проблеск интереса.

— Ну? — буркнул.

Короткая пауза. Говорить с ним так много, да ещё и предлагать что-то — всё равно что дразнить медведя. Горло пересохло.

— Мехи, — сказал, указывая на старый, потрескавшийся кожаный мешок в углу. — Они дырявые. Половина воздуха уходит в щель.

— Знаю. И что? — в голосе прорезались привычные раздражённые нотки.

— Качать их — адский труд. После часа работы сил на молот не остаётся. И жар получается рваный, — откашлялся, чувствуя, как ком подступает к горлу от собственной дерзости. — Мастер… вы слышали про двойные мехи? Которые работают от маховика?

Гуннар застыл и его широкие плечи, казалось, стали ещё шире. Я ожидал чего угодно — насмешки, рыка, подзатыльника, но он просто молча смотрел на меня. И в его взгляде увидел не похмельную тупость, а сложный сплав недоверия, удивления и, возможно, чего-то ещё, словно его бесправный подмастерье заговорил на языке Древних.

— Слыхал, — проворчал, скрестив на груди могучие руки. — Игрушки столичных мастеров. Ты к чему клонишь, щенок? Не томи, выкладывай.

Его реакция, лишённая мгновенной ярости, заставила внутренне обрадоваться. Пока всё шло на удивление гладко, но я не расслаблялся, ожидая подвоха.

— Подумал, что мы могли бы сделать такие здесь.

Слова вырвались, и только тогда осознал, насколько дико они должны звучать из уст мальчишки, который ещё недавно был самым бестолковым подмастерьем в деревне.

— Двойные мехи? — мужик медленно почесал небритую щеку, глядя с тяжёлым прищуром. На лице не было злобы, и это удивляло до чёртиков.

— А нахрена? — наконец спросил, и в голосе прозвучало искреннее недоумение. — Эти работают. Жар дают? Дают. Работать можно. А ты, сопляк, для чего? Чтобы мехи качать. Ты думаешь, я тебе колесо поставлю, чтобы ты там сидел, ручками дрыгал, пока я у наковальни горбачусь?

Шаг вперёд, нависая надо мной.

— Ты пойми, щенок, простую вещь. Кузнец — это тот, кто молотом машет. А подмастерье — тот, кто помогает: мехи качает, уголь таскает. Таков порядок. И ты хочешь этот порядок сломать, чтобы себе жизнь облегчить? Думаешь, я позволю? Работать надо, а не мечтать.

Он говорил это без крика, почти поучительно, как говорят с неразумным дитём. И эта непробиваемая уверенность в своей правоте бесила куда больше, чем его обычный рык.

— Так что закрой свой рот и делай, что велено, пока я добрый, — закончил, отворачиваясь. — А не нравится — вали к своим рудознатцам, точи им кирки до конца жалкой жизни. Я только рад буду избавиться от твоей противной рожи.

Разговор зашёл в тупик. Словно упёрся лбом в его огромное и волосатое пузо — непробиваемая стена из упрямства и традиций. С тем же Боргом или Кнутом было проще: они понимали язык выгоды. Гуннар же видел в любом предложении покушение на привычный мир. Но отступать было поздно, решил зайти с другой стороны.

— Мастер, я неправильно выразился, — начал, стараясь говорить спокойно и уважительно. — Дело не в том, чтобы мне стало легче. Дело в нашей общей работе. В вашей работе.

Хмыкнул, но не перебил. Слушает. Это уже победа.

— Польза от новых мехов будет в первую очередь для вас, — видел, как напряжение в его взгляде нарастает, но отступать было нельзя. — Во-первых, жар — он станет абсолютно ровным. Вы же знаете, что сейчас он идёт волнами: то вспыхнет, то ослабнет. Из-за этого металл греется неравномерно, его структура портится ещё до того, как вы ударите молотом. Особенно сталь, она такого не прощает.

Осёкся, увидев, как на его шее вздулись вены, похожие на червей под кожей. Я затронул его профессиональную гордость, и это было опасно.

— Во-вторых, — поспешно продолжил, — экономия угля. Мы тратим его впустую, пережигая, пока мехи «вдыхают». Новые мехи дадут постоянный поток, а значит, получим тот же жар, сжигая на треть меньше угля. Вы только прикиньте, сколько это сэкономит к концу сезона! Около трёх поросят, которых не придётся отдавать углежогам!

Аргумент про поросёнка был ударом в десятку — простым и понятным. Видел, как в его глазах мелькнул расчётливый огонёк. Мужик задумался.

— Конструкцию я понимаю, — закончил на выдохе. — Я всю неделю в шахте об этом думал, чертил на камнях. Поговорю с плотником Свеном, он поможет с рамой и маховиком. К кожевнику зайдём за новой кожей. Я всё продумал. Дайте мне три дня. Всего три дня, и у нас будет лучший горн во всём Каменном Пределе.

Говорил с жаром, чувствуя, как волна вдохновения поднимает меня над страхом, над этим пыльным полом, над всей здешней никчёмностью. Я уже не видел напряжённого лица Гуннара — только чертежи, что показала система, рычаги, вращающийся маховик и в конечном итоге идеальный горн.

Наконец закончил, тяжело дыша, и только тогда осознал, что в кузнице стоит звенящая тишина. Ждал крика, удара — чего угодно.

Старик тоже дышал тяжело, втягивая воздух через ноздри со свистящим звуком, как бык перед атакой. Грудь вздымалась и опадала — Кузнец не смотрел на меня, его взгляд блуждал по кузнице, словно тот видел её впервые: от дырявых мехов до аккуратных стопок металла в углу.

Затем, не говоря ни слова, развернулся, нашёл глазами свой старый табурет, подошёл и грузно опустился.

Сидел молча, уронив огромные руки на колени и уставившись в пол. Секунды тянулись, как расплавленный и вязкий металл. Десять. Двадцать. Тридцать. Я невольно скосил глаза на выход, готовясь рвануть, если его молчание взорвётся яростью и мужчина соберётся меня убить.

Наконец, старик медленно поднял голову и посмотрел на мне в глаза. Но это был не взгляд мастера на подмастерье. Это был пронзительный взгляд, как будто кузнец пытался заглянуть мне в самую душу, и понять, что за существо стоит перед ним. В его глазах не было гнева — было что-то другое, гораздо более глубокое.

— Ты… — голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Откуда ты всего этого понабрался, паршивец? Отвечай.

— Я?.. — вырвалось почти беззвучно. Мозг лихорадочно заработал, перебирая варианты. Врать? Сказать правду? Оба варианта казались дорогой в никуда.

— ТЫ! — рявкнул кузнец, и от его голоса, казалось, вздрогнула наковальня.

Чёрт, ловушка захлопнулась. Попался в капкан, который сам же поставил, упиваясь собственной эйфорией и жаждой прогресса. Что теперь? Сказать, что придумал сам? Не поверит. Сказать, что подсмотрел? Где? Любой ответ из уст четырнадцатилетнего бестолкового Кая звучал бы как откровенная ложь.

— Я… — ком стоял не только в горле, но, казалось, сдавил лёгкие, мешая дышать.

— Ты ходил к этим бесам? К братьям-оборванцам⁈ — Гуннар внезапно вскочил, и табурет за ним с грохотом упал. Он навис надо мной, тенью заслонив свет. — Признавайся, щенок! Признавайся сам, или я тебе так башку откручу, что признаваться будет нечему!

Память Кая подсказала: Братья-оружейники… Рольф и Рагнар. Вспомнил их мастерскую — единственную, кроме нашей, кто делал оружие. Говорили, они работают на гарнизон Чёрного Замка — потомственные мастера, достаточно богатые, чтобы не размениваться на гвозди. Старик думает, я был у его главных конкурентов? Шпионил? Или просился на работу?

— Мастер, — сказал, стараясь говорить твёрдо, глядя прямо в глаза. — Я не был у них. Можете пойти и спросить. Зачем мне чужая кузница, если я учусь у вас?

Слова «учусь у вас» были откровенной лестью, но сейчас не до гордости. Мужчина тяжело дышал, лицо побагровело, было ясно: если бы сказал, что был у братьев, это ранило бы его гордыню сильнее любого оскорбления. Это означало бы, что он, Гуннар, — плохой мастер, от которого ученики бегают к конкурентам.

Мужчина немного остыл, но подозрение в глазах никуда не делось.

— Тогда откуда? — прорычал. — Откуда ты знаешь про такую конструкцию? В нашей дыре такие мехи только у этих выскочек и в замке у барона. Ты ни там, ни там не был. Значит, ты либо врёшь мне сейчас… — шаг, нависая надо мной, как скала. — Либо…

Замолчал, глаза сузились, словно в его затуманенном похмельем мозгу наконец сложилась страшная и невероятная картина.

— Либо ты, паршивец… — голос упал до зловещего шёпота. — Знаешь больше, чем я думал. Вот только откуда?

Ребят, 2500 лайков и дополнительная глава!

Глава 9

Его вопрос повис в воздухе. Стало ясно: ответ должен быть таким, который Гуннар не сможет проверить. Сказать правду? «У меня в голове система, которая показывает чертежи»? Проще сразу разбежаться и убиться об наковальню, за такое признание со мной здесь могли бы сделать что-то похуже смерти.

Вариант с замком барона отпал — ложь, которую легко опровергнуть. Заезжий торговец или шахтёр? Неубедительно. Гуннар начнёт расспросы, искать этого мифического «инженера». Да и не поверит, что человек с такими знаниями машет кайлом в шахте.

Мозг выдал единственный рабочий вариант — полуправду. Опасную, но единственную, в которую можно поверить.

— Я скажу, — произнёс тихо, поднимая взгляд. — Видел эти мехи и запомнил, как они устроены. У меня, как оказалось, хорошая память на такие вещи. Не знаю, откуда, но если меня что-то сильно заинтересует, запоминаю каждую деталь. Вот и весь секрет, мастер.

Старик нахмурился так, что густые брови сошлись на переносице. Глубокие морщины прорезали лоб, а глаза почти скрылись в тенях.

— Ты мне зубы не заговаривай, щегол! — взорвался кузнец, делая шаг вперёд. Кулаки сжались. — Говори толком, где ты их видел⁈ У братьев-оборванцев, да⁈

Решил идти ва-банк.

— Да, — спокойно ответил, глядя прямо в глаза. — У них. У Рольфа и Рагнара.

Гуннар задышал так, словно пытался втянуть в себя весь воздух кузницы. Грудь вздымалась как кузнечные мехи, лицо налилось багровым цветом. У меня было несколько секунд, прежде чем его шок переплавится в чистую ярость.

— Но я не ходил к ним проситься в ученики, мастер! Клянусь!

Он замер, тяжело дыша, но кулаки немного разжались. Ждал.

— Так вышло, правда, — продолжил быстрее, чувствуя, что он слушает. — Я крутился возле их кузни. Мне было просто… любопытно. Вы же знаете, они делают только оружие, лучшее в округе. Хотелось понять, почему? Что у них есть такого, чего нет у нас?

Видел, как последние слова задели его за живое.

— Их мастерская была открыта, а они оба ушли в таверну. Я знал, что к ним никто без спроса не сунется. Вот и юркнул внутрь, на минутку. И увидел… эти мехи. Мастер, они… — искал слово, которое не прозвучало бы слишком современно, — они совершенны. Огромное колесо, система рычагов… Я представил, как было бы здорово получать ровный, постоянный жар, просто вращая маховик. Подошёл, потрогал, посмотрел, как всё устроено, и постарался запомнить каждую деталь. А потом, когда ушёл, всё никак не мог выкинуть их из головы. Рисовал палкой на земле, снова и снова, чтобы не забыть, чтобы однажды… чтобы мы могли сделать такие же.

— Откуда⁈ — рык эхом прокатился по кузнице. Мужик вновь схватил меня за шиворот, приподняв над землёй. Ноги болтались в воздухе, а жар его тела и запах перегара ударили в лицо. — Маховик! Откуда ты взял это слово, паршивец⁈ Откуда ты его вообще знать можешь⁉ Отвечай, мерзавец, или я тебя башкой в горн суну!

Глаза пылали яростью. Паника холодной волной прошлась по спине. Нужно говорить — быстро и убедительно.

— В шахте! Я в лагере об этом думал, не мог успокоиться! Рассказал старому охраннику про эти мехи, а он только рассмеялся! Говорит, в столице у богатых мастеров такие не редкость! Он-то и сказал, как это колесо называется — маховик! Но он только название и знает, мастер! Конструкцию я сам запомнил, до последней заклёпки!

Хватка на вороте слегка ослабла. Он отпустил меня, и я, кашляя, попятился.

— Значит, шпионил! — констатировал кузнец.

— Да! — выпалил, поднимая взгляд. — Да, мастер, подсмотрел! Можно сказать, шпионил! — Шаг вперёд, переходя от обороны в атаку. — Но для кого? Для них? Нет! Для нас! Для нашей кузни! Я ведь как только вернулся, сразу к вам пришёл, всё рассказал, ничего не утаил!

Говорил быстро, с жаром, не давая вставить слово.

— Вы только представьте! С такими мехами мы сможем делать то, о чём эти братья-оборванцы и не мечтали! Жар будет идеальный! Сталь получится чище! Мы их обставим, мастер! Мы будем ковать лучшее оружие во всём Каменном Пределе!

И тут я нанёс главный удар, целясь прямо в его гордость.

— Ваш отец — великий мастер, разве он работал бы на дырявых мехах? Нет! Он заслуживал лучших инструментов! И вы, его сын — с вашей родословной вам на роду написано иметь лучшую кузницу! А я… я просто хочу помочь. Я по глупости своей, по неумению так поступил, не со зла. Вы только не бейте, мастер… я ведь и правда как лучше хотел.

Смотрел на него, инстинктивно выставив руки перед собой в защитном жесте. Спектакль, кажется, сработал. Видел, как слова о его отце, о чести рода, попали в цель. Его злость никуда не делась, но она потеряла чистую ярость, стала какой-то показной. Старик злился уже не на меня, а на собственное упрямство, которое мешало признать мою правоту.

Гуннар тяжело дышал, глядя мне в глаза, затем провёл по лицу грязной ладонью, смазывая пот и сажу. Молча поднял с пола упавшую табуретку, поставил и снова рухнул на неё всем весом.

Дерево — старое и рассохшееся, издало жалобный скрип, а затем — сухой треск. Одна из ножек, подточенная временем и сыростью, не выдержала. Табуретка подломилась, и кузнец со всего маху повалился на бок — падение получилось тяжёлым и неуклюжим. Мужчина сидел на полу, посреди обломков своего старого трона, привалившись спиной к стене.

— Чтоб вас всех — просипел он, глядя на сломанную ножку с вселенской усталостью.

К моему горлу подкатил нервный смех. Сжал зубы так, что заходили желваки, напрягая все мышцы лица, чтобы не заржать. Мгновение назад боялся за свою жизнь, а теперь этот грозный медведь сидел на полу, побеждённый собственной рухлядью. Если бы я засмеялся, Гуннар бы убил меня голыми руками.

Он так и остался сидеть. Просто сидел, тяжело пыхтел и смотрел на утоптанную землю, в этот момент перестав быть грозным кузнецом. Просто уставший и сломленный мужик.

— Здесь всё на соплях держится, — прохрипел сквозь зубы. И в голосе была не злость, а бессильная ненависть ко всему вокруг: к этой ветхой кузнице, к сломанной табуретке, к своей собственной жизни. Эта ножка стала последней каплей.

Помолчал, а потом тихо, что я едва расслышал, добавил:

— Ладно.

Не слово, а выдох.

— Будут тебе мехи.

Сердце забилось чаще. Получилось!

— Не мне, мастер. Нам, — поправил быстро, но без дерзости. Эти слова вырвались сами, из самого сердца. В этот нелепый момент, когда тот сидел на полу среди обломков, впервые почувствовал, что мы можем быть заодно.

Гуннар поднял взгляд из-под сальных волос.

— Что требуется? — просипел кузнец беззлобно, как мне показалось с искрой надежды в голосе.

Поверить в происходящее было трудно — этот упрямый садист только что сдался. Часть меня хотела переспросить, убедиться, но взрослое сознание взяло верх. Нельзя давать старику времени передумать, нужно действовать.

Быстро окинул кузницу, оценивая фронт работ. Старые мехи, пустующее пространство рядом. Балка на потолке, которую можно использовать как опору. План мгновенно выстроился в голове.

— Сперва нужно разобрать старые. Я сам всё разберу, можете не беспокоиться, — сказал деловито. — Затем пойду к Свену. Нам нужна прочная дубовая рама, несколько шкивов и, самое главное — тяжёлый маховик. После этого — к кожевнику, заказать новую кожу для мешков, прочную и без трещин.

Пауза, давая осознать масштаб.

— Пока мастера будут готовить детали, нужно выковать всё металлическое, не помню точно как называются некоторые детали, но знаю, как выглядят. Работы много, но всё можно сделать. Ну а дальше… — посмотрел на Гуннара, — дальше нужно будет только оплатить их труд.

Закончил речь, глядя на сидящего на полу огромного кузнеца. Мужик выглядел разбитым, но стало заметно, как внутри него что-то сдвинулось. Огромный айсберг недоверия дал первую трещину.

— То есть ты, щенок, хочешь, чтобы я сидел на жопе и ждал, пока ты тут командуешь?

Любой намёк на то, что пытаюсь его подсидеть, и всё рухнет. Я сглотнул, судорожно соображая, что ответить старику, и честно говоря, захотелось сесть, чтобы быть на одном с ним уровне. Показать ему, что не претендую здесь на полноправное хозяйство, кузнецу ничего не угрожает — мы делаем одно дело.

Огляделся, нашёл участок стены, не заставленный хламом, подошёл, опёрся о неё спиной и медленно сполз на пол, сев напротив Гуннара. Теперь я не смотрел на него сверху вниз.

— Это неважно, мастер, — сказал тихо, глядя ему в глаза. — Как вы решите, так и будет. У меня просто есть чертёж в голове. Вот и всё.

Мой ответ, лишённый вызова, кажется, достиг цели. Громила смотрел на меня взглядом, в котором не было ничего, кроме бездонной усталости. Но я разглядел нечто большее — застарелую боль. Откуда она? Что гложет этого огромного, сильного мужика? Неизвестно. Но вдруг показалось, что если сейчас неосторожно коснуться этой раны, он просто сломается, расплачется, как потерявшийся ребёнок. Никогда не видел ничего подобного в его глазах.

Кухнец тяжело вздохнул, втягивая сырой воздух кузницы, и этот вздох прозвучал как стон. Плечи, до этого напряжённые и готовые к бою, опустились. Затем он едва заметно кивнул.

— Делай, — прохрипел. — Оплату мастерам я занесу.

Помолчал несколько секунд, а потом добавил, не глядя на меня:

— Если с ковкой помощь понадобится — позовёшь. Главное, металл не испорти.

После этих слов он с кряхтением поднялся на ноги, отряхнул штаны от пыли и, не снимая фартука, побрёл прочь из кузницы, на улицу, где уже чувствовалось холодное дыхание приближающейся осени.

«Скоро холода», — мелькнула мысль.

Я остался один в тишине, и победа, которой добился, стала горькой на вкус. Старик не просто ушёл, а сбежал как раненый зверь, уходящий в берлогу зализать раны.

И снова, как в тот день, когда оплевали его мечи, в груди появилось то же чувство. Простая жалость к человеку, что в первый же день пытался меня утопить.

Странная штука — жизнь.

Поднялся на ноги. С минуту стоял, стараясь отойти от этого напряженного и очень непросто разговора. Победа над упрямством Гуннара шокировала, но нужно думать о насущном. Ещё раз окинул взглядом место, где встанут новые мехи, и постарадся переключить на главную проблему — деньги. Вернее на то, где их прятать.

Пятьсот шестьдесят медяков выжигали дыру в мешке и в мыслях. Воровство в Оплоте, конечно, каралось изгнанием, но все знали, что это не останавливает отчаявшихся. Особенно, когда речь о бесправном сироте, который вдруг необъяснимо разбогател. Оставлять деньги в дырявой лачуге, которая даже не запиралась, было чистым безумием.

Зарыть их? Не вариант. У меня даже лопаты не было, да и каждый раз раскапывать тайник — неудобно и рискованно. Значит, нужно найти тайник здесь, в кузнице. Место, куда Гуннар точно не сунется. Рискованно, да, но временно сойдёт — пока не выкую для своей лачуги настоящий замок.

Взгляд упал на старый верстак. Подошёл, отодвинул тяжёлый ящик с ржавым хламом и обнаружил за ним то, что искал — глубокую расщелину в глиняной стене у самого пола. Примерился. Мешок с монетами, туго скрученный, с трудом, но протиснулся внутрь. Скрепя сердце задвинул ящик на место. Оставлять здесь весь свой капитал, заработанный потом и кровью, было тревожно, но выбора нет.

Желудок свело от голода. Гуннар снова ушёл, забыв или не пожелав оставить еды. Раньше я бы просто терпел, ожидая его милости, но не сейчас. Шахта научила простой истине: если тебе что-то нужно, ты либо берёшь это сам, либо требуешь. Я понял, что даже с кузнецом можно и нужно говорить — больше отмалчиваться не собирался.

Но вместо того, чтобы идти искать его, меня посетила другая идея — впервые в жизни этого тела захотелось поесть в таверне. Не просто набить желудок, а сделать первый шаг в мир людей. Осмотреться, понять, кто есть кто, кто здесь сидит, о чём говорит, может, даже завести полезное знакомство.

Снова вытащил мешок, отсчитал пять медяков и сунул их в карман штанов. Ощущение твёрдых кругляшков было приятным. Убрав тайник на место, вышел из кузницы. Прохладный ветер ударил в лицо, приятно холодя кожу. Закрыл за собой тяжёлую дверь и, чувствуя в кармане вес денег, зашагал вверх по улице.

Подъём в гору был лёгким, почти незаметным. Прошёл мимо женщин, стиравших бельё в деревянных корытах прямо на улице, мимо визжащей ребятни, гонявшейся друг за другом в попытках дать поджопник, мимо наглых кур, бросавшихся под ноги. Наверху холма, возле дома старосты, на главной площади оплота я увидел построение ополченцев. Около двух десятков мужчин стояли молча, переминаясь с ноги на ногу, на них были кожаные, явно поношенные от времени доспехи, шлемы не по размеру, и длинные деревянные копья с металлическими наконечниками. Деревня готовилась к худшему.

И вот, наконец, добрался до цели — длинного дома из толстых брёвен. Таверна «Хромой Вепрь», из-за закрытой двери которой доносился негромкий гул голосов — до вечерней попойки было ещё далеко.

На мгновение замер, собираясь с духом. Для Кая это место было запретной территорией, для меня же — новым фронтом. Осторожно потянул на себя тяжёлую, окованную железом дверь и заглянул внутрь.

В нос ударил густой запах — смесь пролитого эля, кисловатого аромата мокрого дерева, дыма от очага, жареного лука и чего-то мясного. Внутри царил полумрак. Свет пробивался лишь через два маленьких, затянутых бычьим пузырём окна и падал на сколоченные из досок столы. Воздух был плотным от дыма, который поднимался от большого очага в дальнем конце зала к закопчённому потолку.

За одним столом, в тени, сидели два мрачных охотника, методично правившие ножи на точильных брусках. Лица незнакомы, но по одежде и телосложению нетрудно было догадаться, что это воины. У самого окна узнал плотника Свена — тот сидел с парой своих помощников, громко хохоча над какой-то шуткой и стуча кружкой по столу.

У массивной стойки, ссутулившись, стоял костлявый мужик. Узнал его — Финн Хромой. Воспоминания Кая подсказали, что тот был одним из лучших охотников в отряде отца, его верным товарищем. Но несколько лет назад, во время вылазки в предгорья, его ногу покалечил Медведь-скалолом. Охотник выжил, но с тех пор хромал и больше не мог ходить в дальние походы. Его слава угасла, и теперь мужчина проводил большую часть времени здесь, молча глядя в кружку с дешёвым пивом.

А за самой стойкой, протирая поверхность тряпкой, стояла хозяйка заведения — Фрида. Память Кая подсказала: вдова, чей муж-трактирщик погиб в пьяной драке много лет назад. Женщина не сломалась, а взяла дело в свои сильные руки. Властная и широкоплечая с тяжёлым взглядом, которая одним кивком могла заставить замолчать самого буйного дровосека. Дети в деревне боялись её больше, чем лесных духов.

Тяжёлая дверь за мной закрылась. На мгновение все разговоры в таверне стихли. Несколько пар глаз обернулись к входу, чтобы посмотреть, кого принесло.

Когда увидели меня, атмосфера тут же изменилась. Мрачные охотники в углу, до того поглощённые своими клинками, подняли головы, и их лица синхронно окаменели. Фрида прекратила протирать стойку и, по-мужицки шмыгнув носом, уставилась на меня изучающим взглядом. Даже весёлый смех за столом Свена оборвался, его подмастерья тут же о чём-то зашептались, бросая косые взгляды. Лишь лицо Финна Хромого у стойки осталось непроницаемым.

Почувствовал себя рыбой, которую выбросили на сушу. Десяток глаз буравили меня, оценивая. Нужно не забывать: они видели не взрослого мужика, а Кая — «паршивца Гуннара», сироту-неудачника, которого здесь никто никогда не видел.

Стараясь держаться уверенно, медленно пошёл вглубь таверны, слегка кивая тем, кто смотрел на меня. Взгляд встретился со взглядом Свена. Заставил себя улыбнуться и поднял руку в приветственном жесте. Плотник, секунду поколебавшись, широко улыбнулся в ответ и кивнул на свой стол, приглашая присоединиться.

Подошёл к их столику у окна, но садиться не стал.

— Здравствуйте, мастер Свен.

— Вернулся! — весело пророкотал мужчина, оглядывая меня с ног до головы. Его взгляд был добродушным, но внимательным. — Ну, рассказывай! Удачно ли всё прошло, юный мастер-кузнец?

Последние слова плотник произнёс с дружеской подколкой, но заметил, как от звания «мастер» его подмастерья помрачнели ещё больше, сверля взглядами исподлобья.

— Всё прошло хорошо, мастер Свен. Узнал много нового. Работал, — ответил сдержанно.

— И что, удалось выбить из этих каменных идолов руду? — не унимался мужчина, понизив голос до шёпота.

Лишь коротко кивнул, и в ту же секунду понял, что совершил ошибку. Об этом лучше не распространяться. Но было поздно — один из подмастерьев тут же что-то прошипел на ухо товарищу, и тот бросил на меня взгляд, полный зависти.

— Я как раз вас искал, — обратился к плотнику, стараясь говорить уверенно. — Вы мне нужны по одному делу, но сначала хотел бы поесть.

Бросил короткий взгляд в сторону стойки, где стояла Фрида.

— Сейчас закажу чего-нибудь и присяду, если не возражаете.

— Давай-давай, парень, не стесняйся! — добродушно рявкнул Свен. — Расскажешь всё за едой! — Ободряюще хлопнул по столу.

Кивнул в ответ и направился к барьеру из тёмного дуба. Финн Хромой, казалось, даже не заметил моего приближения. Мужик не сводил глаз с полупустой кружки, погружённый в какие-то мрачные мысли.

Трактирщица, заметив, что я подошёл, облокотилась на стойку. Её огромная грудь тяжело легла на грубое дерево. Постарался смотреть ей в лицо, чтобы ненароком не вызвать её гнев случайно упавшим на декольте взглядом.

— Здравствуйте.

Женщина лишь вопросительно приподняла бровь, продолжая сверлить глазами.

— Я бы хотел поесть. Чего-нибудь горячего.

Аккуратно выложил пять медяков на стойку — медь тускло блеснула в полумраке таверны. Фрида смерила меня недоверчивым взором, затем перевела его на монеты. Молча сгребла их в свою огромную ладонь, развернулась и, не сказав ни слова, скрылась за потёртой дверью в подсобку.

Я остался стоять в тишине. И тут Финн, до этого казавшийся статуей, сделал смачный глоток, с шумом поставил кружку на стойку и медленно повернул ко мне голову. Встретил его взгляд и вежливо кивнул. Глаза у мужчина были выцветшие, полные застарелой боли. Костлявый смотрел не враждебно, а скорее изучающе, словно пытался разглядеть во мне что-то.

— Сын Арвальда? — его голос был хриплым и тихим. Мужик произнёс это не как вопрос, а как утверждение.

Имя отца ударило как молния, вызвав каскад чужих, но ярких воспоминаний. Крепкий и жилистый мужик с длинной шеей и чёрными волосами. Вспомнил его глаза, которые смотрели на человека так же, как на зверя, а на зверя — как на человека. Для него не было разницы — лишь цель и путь.

Всплыл образ: отец подкидывает маленького Кая высоко в воздух, метра на полтора, а затем легко ловит. Мальчишке тогда было лет семь, но он уже чувствовал, что папа мог бы подбросить его и выше, если бы мать не ворчала, боясь этих диких игрищ. И в те мгновения полёта Кай был самым счастливым ребёнком на свете…

В груди потеплело от этих образов. Финн обратился ко мне не «щенок», не «сопляк». Мужчина назвал меня по имени отца.

— Да, — твёрдо ответил, сдерживая нахлынувшие чувства.

— Бездарный, — отчеканил мужик, и слово упало между нами как кусок льда.

Тепло в груди мгновенно сменилось обжигающей яростью. Впился в него взглядом, сверля испитое лицо и тусклые глаза. Мужик бросил это слово не со злостью, а с констатацией, и от этого было в тысячу раз больнее.

— Да, — вырвалось в ответ.

Финн хмыкнул, скривив губы, и отвернулся к своей кружке, будто разговор окончен. В этот самый момент из-за двери подсобки вышла Фрида, неся в руках шипящую на раскалённой глиняной тарелке кровяную колбасу с жареным луком. Еду охотников и воинов, которую не ожидал увидеть перед собой. Несмотря на раздражение от этого странного диалога, при виде сочного блюда рот наполнился слюной. Ещё раз взглянул на мужчину, потерявшего ко мне интерес. Захотелось ответить ему что нибудь этакое, чтобы более ко мне не совался. Но здравый смысл подсказывал молчать. Мужик, почуяв, что я на него пялюсь, вновь повернулся в мою сторону.

— Что-то хотел сказать, сынок Арвальда?

Глава 10

— Да, хотел, — ответил, глядя на мужчину ледяным взглядом.

Финн медленно развернулся ко мне всем телом. В его выцветших глазах впервые зажёгся живой огонёк — недобрый и хищный. Фрида за стойкой заметно напряглась, её рука замерла на полпути к очередной кружке. Женщина бросила на нас предупреждающий взгляд, словно опасаясь, что я скажу нечто такое, после чего бывший охотник свернёт мне шею.

Сам тоже всё понимал. Разум кричал: «Дима, молчи! Остынь!», но ярость Кая, накопившаяся за годы от сиротства и унижений, смешалась с собственной усталостью от постоянного страха — эмоции взяли верх.

— Ну, валяй, — чеканя слова, проговорил Финн, не повышая голоса.

— Посмотрел бы я, — начал, и голос, к удивлению, не дрогнул, — Смогли бы вы сказать то же самое, если бы отец был жив.

Слова повисли в тишине таверны. Я совершал огромную ошибку — впервые поддался эмоциям настолько, что полез в открытый конфликт с человеком, который мог сломать меня пополам и заступиться было некому.

Мужчина сглотнул, но не от страха. На лице проступило хищное оживление как у волка, почуявшего запах крови.

— Не стоит марать руки о мелочь, — тут же вмешалась Фрида низким и властным голосом — Он щенок.

Мужик не удостоил её взглядом, всё внимание было приковано ко мне.

— А ты, погляжу, дерзкий, — с мрачным удовольствием прошипел бывший воин. — Ты хоть понимаешь, что будет, если сейчас не извинишься и не заберёшь слова назад?

Внутри всё похолодело, сердце быстро забилось. «Дима, куда тебя несёт⁈» — вопил разум, но я заставил себя смотреть в глаза бывшему охотнику.

— Вы меня покалечите? — спросил просто, без вызова.

— Именно, — кивнул Финн с усмешкой.

— Послушай… — настойчивее окликнула трактирщица.

Но бывший охотник не обращал на неё внимания, вцепившись в меня глубоко посаженными глазами. Лицо мужика настолько худое и обтянутое кожей, что череп под ней, казалось, проступает наружу.

— Думаешь, я стерплю твою дерзость из-за отца? А? — наседал Финн, понизив голос до шипения. — Да вся деревня знает, что ты ему не сын. Просто отродье, которое твоя гулящая мать принесла в подоле. Арвальд был слишком благороден, чтобы вышвырнуть вас…

И в этот момент что-то внутри оборвалось.

Разум Димы, привыкший к контролю, был сметён в чистую. Ощутил, как сознание захлестнула слепая ярость мальчишки — боль брошенного щенка, который услышал самое страшное оскорбление — плевок в память о матери. Видел всё со стороны, будто наблюдая за чужим телом, но ничего не мог поделать — импульс, рождённый в глубине души, несся по нервам к кулаку. Понимал, что совершу самоубийство и не мог этому воспрепятствовать.

Пальцы сжались так, что ногти впились в ладонь. Уже заносил руку для удара, когда почувствовал на запястье сильную хватку.

— Ну-ну, старина, полегче! — весёлый голос Свена прозвучал совсем рядом. — Зачем ты мальчишку дразнишь? Ему и так несладко живётся. У Гуннара батрачить — та ещё доля, сам посуди!

Плотник крепко удержал мою руку. Я стоял, дрожа от сдерживаемой ярости, видя перед собой лишь ухмыляющееся лицо ублюдка, который намеренно меня провоцировал.

Рыжий мужчина шагнул вперёд, вставая между нами — его огромное тело стало живым щитом.

— Зачем это? — уже серьёзнее сказал Свен, глядя на Финна. — Ты — прославленный воин. Он — пацан. Убьёшь одним ударом. Чести тебе не прибавит.

Моя рука, до этого сжатая в камень, медленно разжалась. Пальцы болели, дыхание вырывалось из груди толчками. Как вообще справляться с этими бурями, доставшимися в наследство от Кая? Не понимал.

Взгляд всё ещё прикован к лицу бывшего охотника, но боковым зрением ко мне начал возвращаться остальной мир. Встревоженное, но твёрдое лицо Свена справа. Замершая за стойкой Фрида, сжавшая в руке мокрую тряпку. Охотники в углу, наблюдавшие за сценой с отстранённым интересом хищников. И даже подмастерья плотника — в их испуганных глазах отчётливо виднелось злорадство.

Финн глядел исподлобья, кривя губы в отвратительной усмешке, затем перевёл взгляд на плотника.

— Забирай его, Свен, — процедил сквозь зубы. — Ещё раз это отродье ко мне подойдёт — удавлю одной рукой, и ты не остановишь.

Рыжий сочувственно похлопал меня по плечу, его огромная ладонь почти накрыла всю спину. Он кивнул на стойку, где остывала нетронутая еда.

— Бери, — по-доброму сказал мужчина. — Пойдём к столу. Поешь и всё расскажешь. Давай-давай.

Свен не стал ждать ответа. Сам взял глиняную миску, вручил мне в онемевшие руки и настойчиво повёл к столу.

Шёл оглушённый яростью. Мы подошли к столику у мутного окна, в пятне тусклого дневного света. Плотник даже не взглянул на своих помощников — просто молча указал на дверь. Те, переглянувшись, недовольно поднялись и, бросив на меня ещё один полный ненависти взгляд, поплелись прочь из таверны.

Мужчина усадил меня на стул, а сам сел напротив. Я поставил миску на стол, а руки, лежавшие на грубой древесине, дрожали. Всякий голод исчез. Не видел лица Свена, не слышал абсолютно ничего — просто глядел на шипящую колбасу и чувствовал себя опустошённым.

— Ешь, парень, ешь, — тихо проговорил рыжий, подталкивая миску. — Горячее поможет.

Я не двигался.

— Зачем ты с ним сцепился? — вздохнул плотник с укором и беспокойством. — Финн — ходячая боль. Дело гиблое. Иногда лучше промолчать, стиснуть зубы и делать своё дело. Набираться сил, становиться лучше, понимаешь? Вот что нужно, а не кулаками махать, когда у противника сил на порядок больше.

Медленно поднял на него глаза. Взгляд мужчины то и дело метался в сторону стойки. Проследил за ним: Финн сидел там, не сводя с меня взгляда.

— Я не понимаю… почему он так… — пробормотал, чувствуя, что слова даются с трудом.

— А нечего тут понимать! — Свен наклонился, понизив голос. — Люди — как гнилые доски. С виду крепкая, а внутри — труха. У каждого своя червоточина. Что ж теперь, из-за каждого косого слова на рожон лезть? Так и жизни не хватит.

Мужик попытался улыбнуться, но вышло натянуто. Было видно, что плотник переживает. Я задался вопросом: а если бы дошло до драки, что тот бы сделал? Скорее всего, ничего. Финн, хоть и хромой, был легендарным охотником. Против такого Свен — как дерево против топора.

Наступила тишина, плотник больше не торопил. Постепенно чувствовал, как скачка в груди замедляется, а ледяная хватка чужой ярости ослабевает.

— Да… — наконец выдохнул. — Вы правы. Сам не знаю, что нашло.

— Вот и хорошо, — кивнул мужчина с явным облегчением. — Это от голода и усталости всё. Ты поешь, и мысли в порядок придут, а потом и о делах поговорим.

Он снова пододвинул ко мне миску. Запах жареного мяса и лука, до этого казавшийся бессмысленным, потихоньку возвращал к жизни.

Всё ещё дрожащими руками взял горячий кусок колбасы. Пальцы обожгло, но я стерпел. Мгновение просто держал его, глядя на поджаристую корочку, а затем поднёс ко рту и откусил.

Сначала — ничего, жевал механически, не чувствуя вкуса. Но потом рецепторы очнулись — в рот хлынул насыщенный вкус. Смесь солёного и пряного мяса, сладость жареного лука и горьковатого дымка от очага. Вкус сытной и живой еды, заставил вцепиться в неё с жадностью оголодавшего волчонка.

— Ну вот! — радостно выдохнул Свен. — То-то же! Еда, парень, всё лечит и мысли в порядок приводит. А тебе сейчас особенно нужно — щуплый, как осенняя ветка. Давай-давай, набирайся сил.

Я ел, почти не дыша, ощущая, как горячий жир пачкает кожу вокруг рта, как мясные волокна застревают в зубах. Первобытное чувство возвращало в реальность, вымывая из души остатки гнева. Плотник молчал и смотрел на меня с облегчением, словно только что предотвратил большую беду.

А в моей голове, на фоне вкуса и запаха, безостановочным эхом билась мысль Кая: «Вот бы отец был рядом…»

— Его нет рядом, — вырвалось глухим голосом само по себе.

Замер с куском в руке. Осознание того, что произнёс это вслух, обожгло холодом. Чёрт, я что, говорю сам с собой? На глазах у Свена? Схожу с ума.

Медленно, боясь увидеть в глазах мужчины насмешку или испуг, поднял взгляд. Плотник смотрел встревоженно, а затем его взор смягчился, будто тот увидел за моим лицом тень кого-то другого.

— Понимаю, — тихо сказал рыжий, наклоняясь ближе, чтобы его не услышали за соседними столами. — Понимаю, что тоскуешь.

Он помолчал, подбирая слова.

— Жизнь — место суровое, парень. А жизнь в Оплоте — вдвойне. Твой отец был героем, но даже они уходят, а живым нужно жить дальше. Ты должен к этому привыкнуть.

Свен поднял на меня свои ясные глаза и в них было всё сразу: искреннее сочувствие к сироте и жёсткая правда пограничника, который видел слишком много смертей.

— Ты смекаешь, о чём я? — пытливо спросил мужчина.

Медленно прожевал и проглотил кусок мяса, больше не казавшееся таким вкусным.

— Да.

Свен выдержал паузу, давая время прийти в себя.

— Так чего ты хотел? Какое дело у тебя ко мне? Рассказывай.

Отложил остатки колбасы обратно, и ощутил, как внутри что-то сдвинулось, встало на место. Плотник говорил эти простые и жестокие слова не мне, Диме, он говорил их Каю — мальчишке, который никак не мог повзрослеть. И слова мужчины — грубые, но честные, попали точно в цель.

Я закрыл глаза и сделал то, что научился делать в шахте — потянулся к внутреннему огню. Представил, как эмоции пацана — его ярость, обида и тоска — падают в этот внутренний горн. «Огненная Ци» взревела, пожирая их без остатка, превращая детскую боль в топливо для воли.

Когда снова открыл глаза, дрожь в руках прошла. Пустота в груди наполнилась спокойной решимостью.

Невольно бросил взгляд на Финна. Тот уже цедил новую кружку, но не сводил с меня своих выцветших глаз, будто ожидая продолжения представления, но представление было окончено.

Вновь посмотрел на плотника, уже не взглядом затравленного мальчишки.

— Мы с мастером Гуннаром будем строить новые мехи. Двойные, с маховиком, — сказал ровным тоном. — Нужна ваша помощь.

Глаза Свена округлились. Мужик шумно втянул воздух, собираясь что-то сказать, но вместо этого очень долго смотрел, и во взгляде читалась буря мыслей.

— Чертёж есть? — теперь уже серьёзно спросил тот.

— Есть, — твёрдо ответил. — Здесь, — постучал пальцем по своему лбу. — Всё нарисую, объясню каждую деталь. Только… — запнулся, подбирая слова, — не спрашивайте, откуда знаю. И, если можно, пусть это останется между нами. Без подмастерьев.

Снова наступила тишина. Видел, как в голове мужчины крутятся шестерёнки. Гуннар, который десятилетиями не менял в своей кузнице ни гвоздя, вдруг решился на такое? Пацан, который вчера еле таскал уголь, сегодня говорит о маховиках и чертежах? Что, во имя всех духов, произошло в этой проклятой шахте? Он мог допытываться, мог рассмеяться в лицо, мог просто послать куда подальше, и был бы в своём праве.

Плотник поскрёб рыжую бороду, глядя так, словно решал сложную загадку.

— Ладно, — сказал наконец, хлопнув ладонями по коленям. — Разговорами сыт не будешь.

Мужик поднялся, его массивная фигура заслонила свет из окна.

— Пошли в мастерскую, — кивнул в сторону двери. — Покажешь на доске, что там за чудо-конструкция у тебя в голове. А я посмотрю, бред это или дело стоящее.

Быстро доел остатки остывшей колбасы. Теперь в голове царила ясность, мы со Свеном направились к выходу. Его плотницкая мастерская располагалась совсем рядом с кузницей, на другой стороне улицы.

Спускались вниз холма в молчании. Навстречу, тяжело ступая, поднималась группа вооружённых мужчин — тот самый отряд, который видел у дома старосты. Лица ополченцев были мрачными и сосредоточенными. Поймал взгляд одного из них — молодой парень, не старше двадцати. В любой момент их могли бросить в самое пекло, и их судьбы больше им не принадлежали.

— Да прибудут с ними духи предков, — тихо пробормотал Свен, глядя вслед.

Внутри его мастерской пахло свежей сосновой стружкой и льняным маслом. Плотник первым смёл со своего огромного верстака стружку и обрезки, освобождая место. Затем принёс большую доску и кусок мягкого известняка, которым он делал разметку на дереве — это далеко от привычных чертёжных инструментов, но для визуализации идеи подходило вполне.

Рыжий не задавал лишних вопросов и не спрашивал, откуда я всё это знаю.

— Гуннару сейчас несладко придётся, — сказал Свен, пока я готовился рисовать. — Заказов будет много, а силы у старика уже не те. Без хорошего инструмента не справиться.

Образ чертежа стоял перед глазами — чёткий, как в инженерной программе. Меловым камнем начал набрасывать на доску эскиз.

— Вот, смотрите, мастер Свен. Представьте себе качели, — начал, рисуя длинный рычаг-коромысло. — Когда один конец идёт вниз, другой — вверх. Так?

Свен кивнул, интерес был виден по тому, как мужик нахмурил густые рыжие брови.

— Теперь мы ставим два меха, а не один. Один крепим к одному концу «качелей», второй — к другому. — Я нарисовал два клина под рычагом. — Когда тяну рычаг, один мех вдыхает, а второй в это же время — выдыхает. Потом наоборот. Они дышат по очереди, как два лёгких. Одно выдыхает, второе вдыхает. Понимаете?

— Понимаю, — пробасил плотник. — Один всегда дует. Поток будет без перерыва. Хитро. Но чтобы такую махину раскачать, силищи-то сколько надо?

— А вот для этого — главная деталь, — стёр часть рисунка и нарисовал большое, массивное колесо, соединённое с рычагом. — Тяжёлое колесо. Маховик.

Увидел в его глазах недоумение и поспешил объяснить на понятном примере.

— Мастер, вы же работали с точильным кругом? Помните, как тяжело его раскрутить вначале? Но когда он наберёт ход, его уже трудно остановить. Он сам продолжает крутиться, даже если вы перестали давить на педаль. В нём как бы накапливается сила движения.

Глаза Свена блеснули. Мужчина понял.

— Это колесо будет делать то же самое, — продолжил с жаром. — Я раскручиваю его, и дальше оно само, своим весом и упрямой силушкой, будет помогать двигать качели. Моя работа — не дёргать рычаг туда-сюда, а лишь слегка подталкивать колесо, чтобы оно не останавливалось. Никаких рывков. Никаких пауз. Только мощный и непрерывный поток воздуха.

Мои руки летали над доской, добавляя детали: оси из самого твёрдого дуба, рычаги, кожаный приводной ремень. Я объяснял принцип работы каждой детали на языке, который рыжий понимал лучше всего — на языке плотника. «Здесь нужен шип-паз», «этот рычаг должен работать как коромысло в колодце», «ось нужно укрепить, как ступицу в телеге».

— А вот здесь, — он ткнул толстым пальцем в соединение шатуна с маховиком, — какой зазор нужен? Если сделать слишком плотно, будет клинить. Слишком свободно — разболтается через неделю.

Его вопрос был вопросом профессионала, видящего проблему в деталях. Мужик не сомневался в идее, а думал над реализацией. И в этот момент я понял, что нашёл первого настоящего союзника.

Он знал, что у братьев-оружейников стоят необычные мехи — их несколько лет назад устанавливали приезжие мастера из самой столицы — возможно, по личному указу барона. Никто в деревне не знал их устройства. И теперь, ему, простому плотнику, и мне, вчерашнему «паршивцу», предстояло воссоздать это чудо инженерной мысли, надеясь, что никто не задаст слишком много вопросов об источнике наших знаний.

— Ладно, — сказал наконец Свен, стирая ладонью эскизы. — Дело ясное. Сложно, но сделать можно.

Пообещал, что в ближайшие два дня полностью посвятит себя созданию деревянных деталей, перепоручив текущие заказы — рукояти для копий и починку телег — подмастерьям. Я был ему безмерно благодарен, понимая, что, помогая мне, плотник рискует. Сейчас, перед лицом угрозы, его мастерская, как и кузницы, была завалена срочными заказами для ополчения.

После мы отправились в кузницу Гуннара, чтобы Свен мог на месте оценить объём работ.

— Ломать — не строить, но и то работы на полдня, — пробасил он. — Слушай, у меня помимо двух старших есть ещё пара совсем юнцов, только-только молоток в руки взяли. Пришлю их тебе в помощь — всё разобрать. Они крепкие, с ломом управятся. Просто накину немного к общей стоимости.

Я с благодарностью согласился — помощь и вправду нужна, а просить кузнеца не хотелось. Если захочет — присоединится сам. Рыжий пообещал отправить ребят, когда это будет необходимо.

Мастерская кожевника располагалась ещё ниже по склону, почти у самого частокола, в самом сыром и грязном конце деревни. Для этого пришлось свернуть с главной улицы в зловонный проулок. Ещё за пару десятков шагов до цели обдало едким запахом гниющих шкур, кислым духом растворов, похожих на уксус, и тяжёлой вонью животного жира и разлагающейся плоти.

Сама мастерская — приземистое строение, похожее на сарай. Одна из его стен была открыта, образуя навес, под которым стояли огромные деревянные чаны, полные мутной жижи. Рядом натянуты деревянные рамы, на которых, как флаги, висели растянутые шкуры. Земля вокруг тёмная и влажная, а в воздухе летает туча мух.

Под навесом, по колено в грязи, трудился парень — на вид мой ровесник или чуть старше. Невысокий и крепко сбитый, с копной русых волос, прилипших ко лбу. Паренёк склонился над деревянной колодой, на которой лежала кровавая шкура, а в его руках был странный инструмент, похожий на изогнутый нож с двумя ручками по бокам. С его помощью он методично соскабливал со шкуры остатки жира и плоти.

Руки и фартук парня сплошь в крови и сале. Подмастерье тяжело дышал, и при каждом движении мышцы перекатывались под мокрой от пота рубахой. Заметив меня, парнишка выпрямился и вытер лоб тыльной стороной запястья, смерил быстрым взглядом своих неожиданно ярких голубых глаз и ни слова не говоря, кивнул — мол, «чего надо?».

Этого парня в воспоминаниях Кая не было — может новичок? Я подошёл ближе, стараясь дышать через рот, чтобы хоть как-то справиться с вонью. Деловито осмотрел его работу — толстые пласты жира и мяса падали в грязное ведро у его ног.

— Меня зовут Кай, — сказал уверенно. — Ищу твоего мастера.

Паренёк отложил инструмент, посмотрел на меня с явным недоверием, но в его голубых глазах промелькнул интерес. Взгляд был не злой, а скорее любопытный.

— Кай? — вытер руки о грязную тряпку, висевшую на поясе. — Слыхал. Тот, что у Гуннара батрачит. Говорили заточником к Рудознадцам ушёл.

Я лишь кивнул — слухи в деревне распространялись быстрее лесного пожара.

— Ага, но как видишь, я здесь. Вернулся. — просто ответил ему.

Парнишка протянул руку, неожиданно широкую и сильную для его возраста.

— Ларс.

Я пожал ладонь, всё ещё скользкую от жира. «Вот из кого получился бы отличный молотобоец», — промелькнула мысль, оценивая его крепкое телосложение. «Силы парнишке не занимать».

— Сейчас кликну, — сказал Ларс и, обойдя чан с дубильным раствором, скрылся за углом дома. — Мастер Гром! К вам тут! — послышался его энергичный крик.

В ответ из-за дома раздалось недовольное ворчание:

— Кого ещё духи принесли⁈

А затем — приближающиеся шаги, чавкающие по вязкой грязи. Они звучали так, словно ко мне приближался не человек, а болотное чудище.

Глава 11

Первым из-за угла показался тесак — огромный и залитый кровью, похожий не на инструмент мясника, а на оружие палача. Тёмно-багровые капли медленно стекали с широкого лезвия, падая в липкую грязь.

Следом — ноги в высоких болотных сапогах, так густо заляпанных грязью и запёкшейся кровью, что материал угадывался с трудом. Я невольно напрягся, готовясь увидеть гиганта-мясника или матёрого разбойника.

Но когда поднял взгляд выше, жуткая картина рассыпалась в одночасье, сбивая с толку.

Обладателем сапог и тесака оказался щуплый старикашка с тонкими седыми усами. Лысый череп блестел, редкие выцветшие брови почти терялись на морщинистом лице. С ног до головы измазанный кровью и бурыми ошмётками, без рубахи — лишь длинный кожаный фартук до самых сапог. Тощее жилистое тело покрывала сеть белых шрамов.

«Гром». Имя совершенно не вязалось с этим высохшим стариком. Видимо, пацан с ним никогда не пересекался — такого колоритного персонажа не забудешь.

Старик остановился посреди двора, прищурил маленькие, почти бесцветные глазки и уставился на меня. В тот же миг по двору пронёсся порыв холодного ветра. Растянутые на рамах шкуры затрепетали и захлопали, как паруса. Ларс качнулся, упираясь ногами в землю, но старикашка Гром даже не шелохнулся — словно врос в землю корнями, и ветер лишь трепал края его окровавленного фартука.

— Здравствуйте, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Гром молчал. Просто смотрел пристальным взглядом.

— Я от мастера Гуннара, — продолжил, решив, что молчать хуже. Нужно переходить к делу.

Едва заметный кивок. Прищур старика усилился. Сзади него снова появился Ларс, с нескрываемым любопытством наблюдая за встречей.

Собравшись с духом, выложил всё: о том, что мы с Гуннаром делаем новые двойные мехи, нам нужна лучшая прочная кожа, помощь в раскрое и пошиве мешков, чтобы не испортить дорогую шкуру. Заверил, что за ценой не постоим — оплатим работой или товаром.

Всё это время старикашка молчал, лишь склонив лысую голову набок. Глядя на его худое аскетичное тело, щуплые руки и пристальный взгляд, поймал себя на странной мысли: если отмыть его от крови, он чем-то неуловимо напоминал Ганди с фотографий из прошлой жизни. Мысль была настолько дикой, что я едва не сбился.

Когда закончил, подробно объяснив размеры и требования, кожевник наконец шевельнулся. Сделал несколько медленных шагов в мою сторону, тесак в его руке качнулся. Я невольно напрягся — хотелось, чтобы он убрал эту штуку подальше.

Гром остановился в двух шагах и заговорил неожиданно скрипучим и тихий голосом, напоминающим шелест сухого листа:

— Задача непростая. Для мехов нужна бычья кожа с хребтины — толстая, без единого изъяна, без шрамов от оводов. — Пауза. — А у меня сейчас такой нет.

Старик смотрел на моё опечаленное лицо.

— Последнего быка на прошлой неделе пустили на солонину для отряда старосты. Шкура лежит в отмоке, в первом чане, но она ещё сырая. Чтобы выделать до нужного состояния — проквасить, продубить, отжировать — уйдёт минимум две, а то и три недели. Быстрее никак, иначе кожа будет жёсткая и лопнет через месяц.

Слова ударили сокрушительно, как молот по холодному железу. Весь энтузиазм, весь чёткий план рухнул к чёрту. Три недели.

Я уже мысленно разбирал старые мехи, уже заказал у Свена детали! Чёрт подери, уже предвкушал ровный мощный гул нового механизма! А теперь что? Снова к этим дырявым лёгким, пожирающим половину моих сил?

На сердце упал холодный груз. Можно, конечно, залатать старую дыру — временное решение. Но ведь помнил, что нас ждёт: заказы для ополчения, для барона… Работа с утра до ночи. На одиночных дырявых мехах я превращусь из подмастерья в убитого раба. Сил на собственную работу, на инструменты, на культивацию просто не останется.

Я был в отчаянии, мозг лихорадочно искал выход — может, не нужно такого перфекционизма? Другая кожа? Потоньше? С дефектом? Хоть что-то, что есть прямо сейчас?

Гром, казалось, читал мои мысли, глядя на павшее лицо без всякого сочувствия.

— А чего ж сейчас-то спохватились? — проскрипел он с едким стариковским осуждением. — Ополчению клинки подавай, барону — наконечники для стрел. Работы по горло, а вы мехи перестраивать вздумали. Раньше надо было думать, кузнецы.

— Раньше-то раньше, мастер Гром, — с горечью ответил ему. — Да только раньше и мыслей таких не было и возможности.

— Так а сейчас-то что приспичило? — не унимался старик. — Гуннар тридцать лет работал на этих мехах — паршиво, но работал. Чай, не его это затея. Твоя, что ли?

Прищур стал таким узким, что глаза превратились в две тёмные щёлки. Снова в голове мелькнул нелепый образ — худой индус в очках, только измазанный кровью.

Раздражение закипало внутри — какое его дело⁈ В этой деревне нельзя просто сделать заказ без допроса⁈ Но вспомнил урок из таверны: ярость — плохой советчик. Мысленно направил горячую волну эмоций вниз, в «внутренний горн», представляя, как Огненная Ци сжигает её, превращая в холодную ясную решимость.

— Скажем так, — начал ровным тоном, — я просто напомнил мастеру, что сын великого кузнеца не должен работать на рухляди. Что ему на роду написано иметь лучшую кузницу в Оплоте. — Пауза. — Сами знаете, мастер Гуннар сейчас… не в лучшем расположении духа. После того случая…

— А-а, — скрипуче хмыкнул Гром. В его бесцветных глазах мелькнула искорка понимания и злорадства. — После того, как Йорн оплевал его мечи. Слыхал.

Старикашка наконец сдвинулся с места. Подошёл к грязному табурету у стены и с тихим кряхтением опустился. Тесак всё ещё держал перед собой. Ларс, увидев, что мастер сел, тут же подскочил, почтительно забрал тяжёлый инструмент и, пятясь, унёс его.

— Дело-то не в Йорне, — проскрипел Гром, глядя в глаза. — Сам должен понимать. Али не слыхал, что за история с Гуннаром приключилась? Давно.

Я нахмурился. С чего это старый кожевник решил откровенничать с мальчишкой-подмастерьем? Странно.

— Я… знаю лишь, что у него были славные предки, — осторожно ответил. — Великие мастера…

— Были, — отрезал старичок. — А он — никчёмный пьяница, который и мизинца их не стоит. Вся деревня знает. Но это не главное, пацан. Совсем не главное.

Гром замолчал и взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь меня, в глубокое прошлое. Тяжёлый, со свистом, вздох.

— А что главное, мастер Гром? — вопрос вырвался сам, против воли. Меня зацепил этот отсутствующий взгляд, в котором отражалась старая глубокая трагедия.

Старик поднял на меня бесцветные глаза, выныривая из глубин. Затем отмахнулся, словно отгоняя муху.

— Хорошее дело ты задумал, парень. Пусть охотник из тебя не вышел, может хоть кузнец получится. Вижу — любишь ты это дело. Огонь в глазах есть.

Понятно — делиться тайнами прошлого он не собирается. Жутко хотелось узнать, что сломало Гуннара, но настаивать будет неуместно.

— Жаль, что кожи сейчас нет, — вздохнул я, возвращаясь к проблеме. — Очень жаль. Мастер Гуннар так… загорелся этой идеей. Глядишь, и к жизни бы его вернуло.

Отчасти — правда. Новые мехи, новые возможности… может, это и впрямь вытащило бы старика из вечного похмелья, и из-под наших молотов начало бы выходить что-то путное. Но, чего греха таить, я и манипулировал — тонко давил на жалость и, возможно, чувство вины старого поколения за судьбу Гуннара. Замолчал, картинно-грустно глядя под ноги.

Кожевник тоже молчал. Тишина затянулась. Уже решил, что разговор окончен, как вдруг:

— Бычья шкура — для долгой правильной работы. Для себя, на века. — Гром прищурился. — Но есть другой путь — быстрый.

Я поднял на него глаза.

— У охотников всегда есть то, что они считают мусором: шкуры старых жилистых лосей. Слишком жёсткие для одежды, слишком толстые для обуви. Их просто выбрасывают. — Он помолчал. — Но если такую шкуру правильно размять и обильно пропитать жиром, она будет служить. Не так долго, как бычья. Может, год-два, но служить будет.

Прищурился ещё сильнее.

— У Йорна в сарае как раз такая должна валяться. Поговори с ним. Скажи, что Гром попросил. Может, отдаст за просто так или за услугу какую. А я помогу её в порядок привести — за пару дней управимся. Вот только не знаю, станет ли одноглазый с Гуннаром связываться после той истории… — Голос стал твёрдым как камень. — Но учти, парень: это временное решение. И когда оно придёт в негодность, вернёшься ко мне за настоящей бычьей шкурой и заплатишь полную цену. Идёт?

— Пару дней… — вырвалось у меня, не в силах скрыть разочарования. Весь план был построен на скорости — на том, чтобы начать прямо сейчас.

— Другого пути нет, щегол, — с явным раздражением отрезал Гром, поднимаясь. Кости хрустнули. — Скажи спасибо, что и это предложил — мог бы просто выгнать.

Всем видом давал понять: разговор окончен.

— Ларс! — крикнул кожевник в сторону мастерской.

Русоволосый паренёк появился из-за угла, вытирая руки о тряпку.

— Тот чан с отмокой, — старик ткнул костлявым пальцем в сторону огромного чана. — Воду пора менять — сливай, пока не протухло. И шкуры переверни, живо!

Парнишка молча кивнул и принялся за работу. Гром, не удостоив меня взглядом, похромал в мастерскую.

Я остался один посреди вонючего двора. Нужно идти к Йорну Одноглазому — от одной мысли внутри всё сжималось. Как этот грозный молчун отреагирует на моё появление? А ведь его ещё найти нужно.

Все надежды решить дело быстро и гладко рассыпались в прах. Но старик был прав — это не идеальное, но решение. Пара дней — не три недели.

Помявшись ещё несколько секунд, развернулся и неторопливо побрёл прочь. Запахов уже почти не замечал — голову занимали мысли: как охотник отреагирует? Что скажет кузнец? Придётся пока работать на старых мехах. А ещё нужно выковать все металлические детали для новой конструкции…

И тут меня словно током ударило. Чёрт! Если всё равно придётся пару дней качать эту дырявую рухлядь, то её хотя бы нужно залатать!

Резко развернулся и почти бегом бросился обратно.

Старик Гром и Ларс уже работали внутри, в полумраке. Стояли над длинным столом, на котором была растянута большая мокрая тёмно-коричневая кожа. Кожевник держал кусок гладкого камня, а подмастерье лил на кожу воду из ковша. Старикашка с силой «утюжил» кожу, разглаживая и выжимая влагу.

Я остановился у входа, пытаясь отдышаться.

— Мастер Гром!

Не прерывая работы, тот медленно повернул голову. Молчал, и в его взгляде читалось откровенное раздражение.

— Совсем забыл, — выпалил я. — Старые мехи у нас совсем дырявые. Не поможете с заплаткой? Нужен небольшой кусок. — Показал руками размер. — Не обязательно бычью — любую, самую простую. Мне всего на пару дней, пока вопрос с новой кожей не решу. А ковать надо — детали для новых мехов сами себя не сделают.

Гром остановился и выпрямился.

— Заплатку, — проскрипел старик. — Заплатку тебе.

Бросил камень на стол и подошёл к углу, где валялась куча обрезков. Порылся, вытащил серо-бурый кусок кожи и швырнул мне под ноги.

— На. Свиная. Жёсткая. Прежде чем ставить, размочи в горячей воде, а то лопнет. И клей возьми. — Кивнул на горшок с мутной желеобразной массой на полке. — И чтобы я тебя сегодня больше не видел.

Торопливо схватил кожу и горшок. Напрягать старика больше не хотелось — хоть и щуплый, но от его злого взгляда волосы шевелились. Краем глаза поймал усмешку Ларса, которого, видимо, забавляла моя суетливость.

— Спасибо, мастер! — бросил ему в спину. — Вернусь, как только решу вопрос со шкурой!

И, не дожидаясь ответа, поспешил прочь.

Выбрался по узким проулкам обратно на главную улицу. Здесь едкая вонь кожевни сменилась привычной деревенской смесью: навоз, влажная земля, дым от очагов. Но поверх всего — холодное чистое дыхание гор. Ледяной порыв ветра нёсся с заснеженных пиков, пробирая до костей, напоминая осень на пороге.

Я почувствовал, как запас Огненной Ци, накопленный в шахте, начинает таять, уходя на обогрев тела. Нужно было действовать.

Взглянул на заплатку и клей в руках — нужен план. Без плана в этом хаосе утонешь.

Задача первая: вернуть кузницу в рабочее состояние — залатать мехи. Это позволит ковать детали для новой конструкции и, что не менее важно, даст доступ к более сильному огню для пополнения Ци.

Посмотрел по сторонам. У главных ворот стояла группа из десятка ополченцев, о чём-то напряжённо переговаривались. Створки закрыты — обычно днём это редкость и плохой знак, сейчас уже норма. Нужно торопиться.

Направился к кузнице.

Задача вторая: ресурсы. Вечером, на закате, прибудет караван из лагеря. Нужно встретить его и забрать главную награду — четыре слитка драгоценной стали и немедленно спрятать.

Задача третья: Найти Йорна — узнать, где живёт, и отправиться на разговор. Оставалось надеяться, что охотник в деревне, а не ушёл на многодневную охоту.

Деревенская суета, навалившаяся разом, грозила поглотить с головой. Паника — враг. Привычка спасателя разбивать хаос на простые выполнимые задачи снова брала верх, вытесняя растерянность и страх. Один шаг за другим. Сначала — мехи, потом — всё остальное.

Добежал до кузницы и, чтобы согреться, быстро открыл засов и юркнул внутрь. Привычными отточенными движениями разжёг горн. Огонь занялся неохотно, но уже через несколько минут по помещению поплыло тепло.

Подошёл к самому краю каменного очага, закрыл глаза и сосредоточился, активируя «Дыхание Жизни». Через мгновение мир изменился — увидел жар горна не как простое тепло, а как облако светящейся золотистой пыльцы, витающей в воздухе.

Начал медленно и ритмично вдыхать, втягивая её в себя. Ощущение — как пить горячий напиток: обжигает, но наполняет силой. После того случая у шахтной домницы, когда едва не погиб, моё внутреннее «вместилище» в области живота стало больше и эластичнее, наполнялось быстрее и могло удержать больший объём. Но я понимал — эту практику нужно сделать ежедневным ритуалом, как чистку зубов.

Минут через двадцать медитации почувствовал, что внутренний резервуар наполнился до краёв. Густой жар хлынул из живота в руки и ноги, прогоняя остатки холода и усталости. Хаотичные мысли улеглись. Я снова чувствовал вектор, предвкушение, глубинную уверенность, что всё получится.

Открыл глаза и невольно окинул взглядом всё ещё щуплые руки. Картина совершенно не радовала, особенно на фоне могучих рук Гуннара или Свена. Силы прибавилось, да, но катастрофически мало.

Пока было время, решил посвятить его «Закалке Тела». Снова истязать себя до предела, как в шахте, чтобы прорваться на вторую ступень.

Мысленно вызвал системное окно.

[Прогресс культивации: Закалка Тела (Ступень 1)]

[До следующей ступени: 39%]

Внезапно под строчкой прогресса появилось новое сообщение, мерцающее лёгким светом:

[Желаете получить информацию о преимуществах достижения 2-й ступени Закалки Тела?]

Мысленно ответил «Да», удивившись, насколько чутко Система уловила потребность в мотивации. Нужен был стимул, чтобы снова проходить через боль.

Экран обновился.

[Ступень 2: «Прокованные Кости»]

[Описание: На данной ступени духовная энергия Ци, циркулирующая в теле, начинает проникать в костную ткань, увеличивая её плотность и эластичность. Кости становятся значительно более устойчивы к ударным нагрузкам и переломам.]

[Новые возможности: Пассивная способность «Железный каркас», Усиление техники «Стальное Сердце» ]

[Требование для открытия новых навыков: Некоторые сложные инженерные и боевые навыки требуют прочности тела не ниже 2-й ступени. ]

Глава 12

Тридцать девять процентов.

До следующей ступени оставалось меньше половины пути. Правильная формула была ясна — регулярное поглощение Огненной Ци в сочетании с изнурительными нагрузками давало усиливающий эффект — скорость культивации возросла по сравнению с первыми днями.

Восьмая ступень… девятая… Смогу ли я стать таким же быстрым, как Йорн? Таким же сильным, как мой отец?

Споткнулся на последнем слове. Как глубоко смешались во мне сознание Дмитрия и чувства Кая — Арвальд уже не был просто «отцом этого тела» — он становился частью меня.

До второй ступени рукой подать. Сообщение Системы стало идеальным стимулом, нельзя останавливаться — решил не откладывать, дела могут немного подождать.

Эпизод с Финном со всей жестокостью показал простую истину — пока я слаб, любой заносчивый ублюдок может безнаказанно вытереть об меня ноги. Знания, планы — всё это пыль, если не смогу защититься физически.

Насытившись Ци от горна, отошёл в свободный угол и решил делать упражнения на износ: отжимания на кулаках, пока костяшки не начнут кровоточить о каменный пол, глубокие приседания, пока ноги не превратятся в дрожащее желе, статические стойки, замирая в неудобных позах, пока каждая мышца не начнёт кричать.

Каждая капля пота, каждый судорожный вдох, каждая вспышка боли — всё будет превращаться в проценты прогресса.

Скинув пропахшую дымом рубаху, подошёл к стопке заготовок. Взял два самых тяжёлых стальных бруска, и холодный металл впился в ладони. Удерживая их на плечах, начал приседать.

Первый подход дался относительно легко. Двадцать. Тридцать. Сорок повторений. Мышцы стали гореть. Пятьдесят. Ноги задрожали. На пятьдесят третьем просто подкосились, и я рухнул на колени, бросив бруски.

Сидя на грязном полу, тяжело дыша, почувствовал это:

Волна густой Огненной Ци хлынула из «внутреннего горна» вниз по ногам, вливалась в ноющие мышцы — боль не уходила, но к ней примешивалось пульсирующее ощущение силы, словно невидимая сеть питала истерзанные волокна.

Через минуту был на ногах. Второй подход. Третий. Всего шесть, пока мышцы окончательно не отказали.

Заметил две вещи: во-первых, повторений стало гораздо больше, а во-вторых, сами движения стали идеальнее. Не думал об этом, но тело само ставило ноги шире, держало спину прямой, опускалось ниже, словно зная, как выжать максимум, задействовав каждое волокно. Я интуитивно ощущал свой собственный потенциал.

Дальше — икры. Затем — отжимания, подход за подходом, до хруста в суставах. Менял постановку рук: узко — нагружая трицепсы, широко — растягивая грудные, на кулаках — вбивая костяшки в утрамбованную землю.

Система придала какой-то фанатичный объём мотивации, хотелось выковать тело так же тщательно, как лучший клинок.

И я начал ловить кайф от процесса. Распределение Ци по работающим мышцам доставляло тонкое удовольствие. Буквально чувствовал, как тёплые волны энергии вливаются в микроскопические разрывы мышечной ткани, питая, исцеляя и заставляя расти.

Всё тело превратилось в один пульсирующий болью мускул. Пот лил ручьями, капая со лба и груди, оставляя тёмные пятна на пыльном полу. Мокрые волосы прилипли ко лбу, смешиваясь с въевшейся грязью.

Это истязание, и это прекрасно.

Через тридцать минут и пятнадцать подходов наступил предел — я завис на втором повторении, руки дрожали, как струны. Понимал, что если сейчас опущусь, то не поднимусь — трицепсы и грудные горели адским огнём.

Решил идти до конца.

Медленно, миллиметр за миллиметром, опустился ниже. Тело взвыло, мышцы отказались слушаться — тогда направил всю волю и концентрацию во внутренний горн. Почувствовал, как тот, словно вулкан, изверг весь накопленный запас Ци, вливая её напрямую в кричащие мышцы.

Время сузилось до одного бесконечного мгновения. Держал вес собственного тела уже не на физической силе, а на духовной энергии, о которой в прошлой жизни не имел понятия. Из горла вырвался сдавленный рык. Система отсчитывала десятые доли процента за каждую секунду за гранью возможного.

А затем всё кончилось — энергия иссякла, и я рухнул на пол.

Прохладный пол приятно холодил горящее тело. Дыхание рваными клочьями раздирало лёгкие, в ушах стоял гул.

[До следующей ступени: 31%]

Отлично! Лежал так целую минуту, прежде чем смог перевернуться на спину. Нужно было добить пресс, найти последние остатки воли…

Тяжёлая дверь кузницы со скрипом отворилась.

Не двигаясь, посмотрел в сторону входа — в дверном проёме вверх ногами предстала массивная фигура Гуннара.

Старик вошёл, тяжело ступая, и замер. Я ожидал чего угодно, но тот молчал, выглядя уставшим и вымотанным. В его глазах не было ни привычной ярости, ни даже презрения. Мужчина просто смотрел на моё распластанное на полу потное тело без интереса — убивать точно не собирался.

Прошёл мимо, обойдя меня, и его взгляд лениво прошёлся по кузнице в поисках табурета. Не найдя, кузнец тяжело вздохнул — видимо, вспомнив, что его трон отжил своё.

Я заставил себя подняться. Мышцы протестовали, но вид Гуннара действовал лучше кнута. Нельзя его злить — быстро натянул на мокрое тело грязную рубаху и, всё ещё тяжело дыша, встал у верстака, выжидательно глядя на верзилу.

Горн почти остыл — лишь несколько углей тлели в глубине. Старик бросил на них тоскливый взгляд, затем его глаза нашли в углу дырявые мехи.

— Ну и чего? — спросил он, и голос прозвучал глухо, без всяческой злости, словно говорил другой человек — уставший и опустошённый. — Договорился с мастерами?

— Со Свеном договорился, мастер. С кожевником Громом тоже. Но там… возникла проблема. Подходящей бычьей кожи сейчас нет.

Громила медленно повернул голову. На мгновение в глазах блеснула искра — смесь злорадства и разочарования. «Я так и знал».

— Значит, не будет мехов? — произнёс почти с облегчением. Словно был рад поводу похоронить безумную затею и вернуться к привычному миру.

— Нет, не совсем. Нашли временное решение, но нужно идти к охотнику Йорну — у него должна быть старая лосиная шкура. Гром сказал, из неё можно скроить.

Мужик медленно кивнул, глядя куда-то в стену.

— Йорн, говоришь… — протянул он, и в голосе прозвучали странные нотки. — Думаешь, даст?

Спросил так, будто действительно интересовался моим мнением — не приказывал, не насмехался, а спрашивал. Я даже опешил.

Пожал плечами.

— Не знаю. Но надеюсь, мастер.

Кузнец вдруг увидел на верстаке кусок жёсткой кожи и горшок с клеем.

— А это ещё что за хрень?

— Заплатка. Пока новых мехов нет, хотел эти подлатать. Больше воздуха, меньше усилий.

— Это да… — с какой-то безнадёжной тяжестью согласился он.

Его взгляд забегал по кузнице, ища, за что зацепиться. Что-то хотел сказать, но не находил слов.

— Голоден? — наконец спросил старик.

— Поел, мастер. В таверне.

Он кивнул и снова тишина.

— Ты это… иди к Йорну, раз нужно, — сказал мужчина, так и не посмотрев на меня. — Я бы сам сходил, да… — запнулся, махнул рукой, отгоняя неприятную мысль. — Иди. А я тут… приклею эту хреновину. Нечего времени терять.

Я замер, глядя на него с откровенным изумлением.

Гуннар сам собирается чинить мехи? Смотрел на него и будто видел совершенно другого человека — сквозь толстую броню из гнева, пьянства и упрямства вдруг проступили какие-то неведомые черты.

Верзила почувствовал мой взгляд.

— Чего застыл, щенок? — рыкнул тот отголосоком былой ярости, скорее по привычке. — Иди, сказано.

Молча кивнул. Хотел сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Слишком свежа была обида, слишком много боли причинил этот человек мальчишке. Постоял ещё секунду и вышел.

Потное тело тут же обдало ледяным ветром, но я не торопился. Прислонившись к стене, переваривал произошедшее и против воли на лице появилась лёгкая улыбка. Настроение стало светлым. Оставалось надеяться, что эти перемены — не временная оттепель перед новой бурей.

Взглянул на затянутое серыми облаками небо. Высоко кружились стайки мелких птиц. Глубоко вздохнул, оглядывая деревню, которая уже стала почти родной.

Так, теперь — Йорн. Как его найти?

Мысленно выругался — не спросил у Гуннара. Можно вернуться, но здравый смысл боролся со странным нежеланием. В кузнице сейчас происходило нечто важное — в душе сломанного человека что-то менялось, не хотелось нарушать этот хрупкий процесс.

«Ай, к чёрту сантименты! Эффективность превыше всего». Резко развернулся и толкнул дверь.

Старик стоял посреди мастерской, потирая сальный затылок, о чём-то думая. Увидев меня, кузнец скривился.

— Мастер, может, подскажете, где Йорна найти? Не знаю, где тот живёт.

Мужчина, не говоря ни слова, махнул рукой в сторону центра.

— За домом старосты. Там, где дома покрепче. Не пропустишь. Крепкий сруб, на двери три белые руны.

Я кивнул и, не теряя ни секунды, выскочил наружу, на этот раз точно зная, куда идти.

Поднимался вверх по склону к центральной площади почти бегом. Ноги, забитые тренировкой, гудели, но почти не чувствовал — вперёд несло ощущение, похожее на окрылённость.

Огненная Ци делала своё дело — холодный ветер больше не пробирал до костей. Энергия из «внутреннего горна» постоянно распределялась по ноющим мышцам, согревая изнутри.

Мрачные и озабоченные лица прохожих вызывали странную смесь сочувствия и отстранённости. Видел в их глазах вечную тревогу предельного севера — борьбу за урожай, страх перед зимой и падальщиками. А в моей душе горел огонь надежды. Мысли кружились: вот мы с Гуннаром строим новые мехи, вот начинаем ковать настоящее оружие, вот его клинки становятся лучшими в Оплоте…

Заставил себя сбавить пыл. Не стоит надеяться, что его косное мышление испарится по мановению волшебной палочки — скорее всего, это лишь временная оттепель. Но даже она — уже победа.

Выбрался на вершину холма. У колодца толпились женщины — их приглушённые голоса и скрип ворот разносились по площади. Передо мной возвышался дом старосты — добротный двухэтажный сруб на каменном основании.

Один из соседних с ним домов я узнал, и холодная дрожь пробежала по спине. Воспоминания Кая ударили как порыв ледяного ветра. Дом с высоким глухим забором, из-за которого виднелись голые ветви раскидистого дерева, почему-то сбросившего листву не по сезону — дом алхимика Ориана. Именно там, в его закрытом дворе, стоит древний рунный камень, где проходила та самая церемония.

Я почти физически ощутил холод гладкого обелиска под ладонью и услышал оглушительный вердикт: «Дара нет». Толпа, состоящая из тех же людей, что сейчас кивали мне на улице, тогда смотрела на юного Кая с презрением и страхом. Унижение и боль одиночества нахлынули разом, смывая недавнюю эйфорию и оставляя горький осадок.

Тряхнул головой, отгоняя наваждение. Всё это — прошлое, не время для рефлексии.

Между домами старосты и алхимика виднелась узкая тропа вдоль заборов. Я миновал площадь и юркнул в проход. Он шёл по ровной поверхности, затем начался пологий склон, выведший на более широкую улицу.

Здесь всё было иначе: крепкие одноэтажные срубы, массивные и добротные, на многих домах, прямо на потемневших брёвнах, были вырезаны руны — некоторые едва заметно светились изнутри молочно-белым светом.

Ветер в этой низине, зажатой между холмом и частоколом, выл особенно сильно. Ветки кустарников хлестали по стенам, издавая сухой стук, а побуревшие листья срывались и кружились в воздухе, знаменуя скорый приход настоящей осени.

Вскоре впереди показалась небольшая утоптанная площадка, метров десять на десять — тренировочное поле.

На нём, несмотря на холод, стояли семеро юношей примерно моего возраста — все обнажённые по пояс и босиком. В руках — короткие охотничьи ножи, парни замерли в странных низких стойках, держа клинки обратным хватом, лезвием вверх.

Один, что постарше, с длинными волосами и двумя тонкими косичками у висков, начал медленное движение. Все остальные, как одно целое, с невероятной точностью повторили. Их движения были похожи на танец — смертоносный и завораживающий. Ни одного взрослого, ни одного наставника рядом не было.

Молодые охотники — те, в ком пробудился Дар. Юноши тренировались сами, с фанатичным упорством, которое рождается только здесь, на границе с Дикими Землями, где слабость — синоним смерти.

В центре поля возвышался массивный деревянный тотем, почерневший от непогоды. Вся поверхность покрыта глубокой резьбой — переплетением рун и символов зверей. А венчала его вырезанная с первобытной мощью голова волка, скалящая пасть в сторону дикого леса.

Зрелище завораживало. Медленные и плавные движения вдруг сменялись молниеносными выпадами, за которыми едва можно было уследить. Каждый завершался яростным криком всех семерых одновременно — сначала низкое «Хэй!», затем резкое «Ха!».

Поймал себя на том, что стою как вкопанный уже минут пять, не в силах оторвать взгляд. Вместе с восхищением в груди поднялось ядовитое чувство зависти — острая тоска Кая по тому, кем мальчишка мечтал стать и по тому, кем ему не суждено быть. Пацан тоже хотел стоять среди них и быть частью этой стаи.

Осознав чувство, заставил себя двигаться, но чтобы найти дом Йорна, предстояло пройти через них. Надеюсь, не обратят внимания — в этом возрасте реакция сверстников, особенно считающих себя элитой, непредсказуема, а для них я был никем.

Голова инстинктивно вжалась в плечи, шаг ускорился. Шёл, лихорадочно осматривая срубы, но краем глаза следил за площадкой, и, конечно, юноши заметили. Когда проходил мимо, несколько парней, не прерывая движений, повернули головы. Никто ничего не сказал, но я физически почувствовал оценивающие взгляды, будто хищники глядели на забредшую к ним дичь.

Именно тогда на массивной двери одного из срубов увидел три руны, грубо вырезанные в дереве и закрашенные белой известью. Сами символы не светились, но дерево вокруг будто пропитано едва заметным внутренним сиянием.

«Чёрт. Ну почему именно здесь? Прямо напротив них».

Рядом с домом тянулся невысокий, но крепкий забор из жердей. За ним виднелся приземистый сарай-мазанка, ветхий и заброшенный. В стене сруба, у двери, тускло светилось небольшое оконце, затянутое бычьим пузырём.

Сглотнул вязкую слюну и откашлялся. «Раз пришёл, иди без страха». Подошёл к двери и, собрав решимость, уверенно постучал костяшками по твёрдому дереву.

Тишина. В доме либо пусто, либо хозяин не соизволил подходить. Повторил стук громче и настойчивее. Внутри нарастало неприятное чувство — мысль, что охотника нет и тот ушёл на долгую вылазку, не давала покоя. В этом случае про мехи придётся забыть.

Как раз тогда из глубины послышались тяжёлые шаги. Засов со скрипом отодвинулся, и дверь открылась.

На пороге стоял Йорн Одноглазый.

Полностью собран: в кожаном жилете поверх чистой рубахи, с охотничьим ножом на поясе. Увидев меня, не высказал ни удивления, ни раздражения. Его единственный здоровый глаз смотрел беспристрастно и холодно.

— Здравствуйте, охотник Йорн, — торопливо выпалил я.

Мужчина вопросительно кивнул, не двигаясь с места.

— Я к вам по делу… От мастера Грома, — начал, понимая, что в дом никто приглашать не собирается. Придётся говорить здесь, на пороге, под пристальными взглядами семерых молодых волчат за спиной.

— Говори, — сухо произнёс охотник.

— Кожевник Гром сказал, что у вас в сарае может быть старая лосиная шкура… — чувствовал, как под его пристальным взглядом заплетается язык. — Он сказал, что… вернее, он попросил отдать её ему. Если она, конечно, есть.

Мужчина смотрел так, будто видел надоедливую муху.

— Предположим, есть. А ты тут причём, щенок? Гром языка лишился, что тебя посылает?

Чёрт, теперь придётся рассказывать всё. Надеялся обойти эту тему, но охотник, казалось, видел меня насквозь.

— Мы с мастером Гуннаром строим новые мехи для кузницы, — старался говорить как можно более деловито. — Кожа нужна срочно, а подходящей бычьей у Грома сейчас нет — она будет готова только через три недели. Лосиная, он сказал, подойдёт как временное решение. Сами понимаете, три недели ждать мы не можем, заказов для ополчения слишком много.

— Почему кузнец сам не пришёл? — оборвал Йорн.

Я замер, такого поворота ожидав. На секунду откровенно растерялся, почувствовав, как взгляд забегал в поисках ответа, а слова застряли в горле.

Заставил себя сделать глубокий и медленный вдох. Дыхание вниз, в «котёл», растерянность — туда же, и страх — следом. Пусть всё горит.

Дыхание стало ровнее. Вновь посмотрел в глаза мужчине, на этот раз спокойно.

— Охотник Йорн, мастер Гуннар поручил это дело мне, — сказал ровно и уверенно. — И я его выполняю.

Мужик долго сверлил меня своим единственным глазом, словно пытаясь прожечь во мне дыру. Затем нехотя отошёл в сторону от двери, пропуская внутрь.

Я невольно обернулся — молодые охотники на площадке прекратили тренировку и, не скрываясь, пялились на нас. Йорн проследил за моим взглядом, и его лицо окаменело — одноглазый бросил на парней ледяной взгляд, и этого было достаточно — те тут же снова принялись за упражнения.

— Заходи, — глухо сказал охотник. — Расскажешь подробнее, что вы там затеяли.

Глава 13

Тяжёлая дубовая дверь закрылась, отсекая холодный ветер и любопытные взгляды. Я оказался в полумраке и тишине. Прохладный воздух пах не так, как в других домах Оплота — ни запаха кислой похлёбки, ни прелой соломы. Пахло чистотой, сухим деревом, кожей и чем-то ещё — терпким и горьковатым, как лесные травы.

Дом Йорна был воплощением аскетичной функциональности — одна большая комната, идеально прибранная. Ничего лишнего. Земляной пол так плотно утрамбованый, что казался каменным, был чисто выметен. У дальней стены — простая, но широкая лежанка, застеленная аккуратно сложенными медвежьими шкурами. Рядом — массивный сундук. В центре — грубый, но крепкий стол и две табуретки. Очаг холодный, но тщательно вычищенный. Внимание приковала стена слева от входа — его арсенал.

На деревянных крюках в строгом порядке висело оружие. Взгляд сам начал сканировать предметы, а перед глазами вспыхнули синие строчки.

[Копьё для охоты на вепря (Обычный ранг. Качество: 55%)]

[Анализ: Наконечник из стали. Проведена качественная закалка. Древко из ясеня, хорошо сбалансировано. Место крепления усилено кожаной обмоткой.]

Рядом висела пара коротких, широких мечей-тесаков для ближнего боя.

[Тесак «Мясник» (Обычный ранг. Качество: 60%)]

[Анализ: Клинок из прокованной стали с высоким содержанием углерода. Цельнометаллическая конструкция. Рукоять из наборной кожи обеспечивает надёжный хват. Требуется правка режущей кромки.]

Особняком висел большой двуручный боевой топор с полукруглым лезвием, на котором заметны тёмные пятна, въевшиеся в металл.

[Боевой топор «Крушитель» (Обычный ранг. Качество: 47%)]

[Анализ: Лезвие вварено в железную основу (композитная ковка). Топорище из дуба, имеются следы ремонта. Баланс смещён вперёд для максимальной силы удара.]

И, наконец, целый набор метательных топориков и ножей, аккуратно уложенных на отдельной полке.

Система подсказывала, что каждый предмет в добротном состоянии. Древки копий пропитаны маслом, практически все лезвия заточены и смазаны жиром для защиты от ржавчины. Я смотрел на это оружие и понимал, что ни один из этих клинков, скорее всего, не был сделан Гуннаром. Здесь работа другого, более умелого мастера.

И самое удивительное находилось в углу, рядом с арсеналом — это было рабочее место, но не совсем воина. На низком столике царил идеальный порядок — несколько глиняных мисок и каменных ступок. Маленькие мешочки из ткани, от которых и исходил тот самый травяной запах. Деревянная доска с привязанным к ней куском гладкого сланца для растирания порошков и несколько плошек с тёмными мазями.

Это был походный набор полевого медика и алхимика. Оказывается, Йорн не просто охотник — мужчина сам готовил для себя лечебные мази, яды для стрел и, возможно, даже стимуляторы, помогающие в бою. Охотник был самодостаточной боевой единицей, которая не зависела ни от кого.

Этот угол больше чем весь его арсенал говорил о том, кем на самом деле был одноглазый — не просто громилой, а умным профессионалом, который продумывал каждый аспект своего опасного ремесла.

Глядя на идеальный порядок, на арсенал и алхимический уголок, все представления об этом человеке рухнули.

Йорн стоял рядом, глядя куда-то в сторону стола. Возможно, это было приглашение, но я не решался сделать и шага вглубь его территории. Тогда мужик повернул ко мне голову, и его единственный глаз блеснул в тусклом свете, падавшем из окна.

— Чего застыл? — сказал ровно, без выражения, а затем кивнул в сторону табуретки. — Садись.

Сглотнул вязкую слюну и, стараясь ступать как можно тише по идеально ровному земляному полу, прошёл вглубь комнаты, не в силах оторвать взгляда от травнического стола. Открытие того, что этот молчаливый хищник занимается таким тонким ремеслом, теперь не казалось странным. Наоборот, добавило последний, недостающий штрих к образу, складываясь в цельную картину.

Опустился на жёсткую табуретку, чувствуя себя не в своей тарелке.

Мужчина неторопливо прошёл следом и сел напротив. Не произнося ни слова, уставился на меня своим единственным глазом, и это было хуже любого допроса. Взгляд тяжёлый и изучающий, будто взвешивал каждое движение и биение сердца. В повисшей тишине чувствовал себя голым. Казалось, я уже всё объяснил у двери, и теперь понятия не имел, зачем тот меня сюда позвал.

— Значит, мехи, — наконец произнёс охотник.

— Да! — слишком энергично вырвалось у меня. Попытался улыбнуться, но улыбка, должно быть, вышла кривой.

— Хорошее дело, — неожиданно кивнул мужик. — Давно пора было снести всю ту рухлядь к болотным духам.

Я молча кивнул. Могучая аура Йорна давила, заставляя ёрзать на табуретке. Командир не делал ничего угрожающего, но все равно было не по себе, однако сквозь волнение пробивалось жгучее любопытство: что же на самом деле произошло между ним и Гуннаром? Было очевидно, что Одноглазому не всё равно на кузнеца, как бы тот ни пытался это скрыть.

Тишина затягивалась.

— Вы травы собираете? — ляпнул я, просто чтобы что-нибудь сказать и прервать давящее молчание.

— Собираю, — отрезал громила и его глаз сузился. — Но я позвал тебя не для этого. А теперь рассказывай всё с самого начала. С чего это вдруг я должен отдавать вам свою шкуру? Чья это затея, щенок? Кузнеца? Или твоя?

Мужик говорил резко, рубя словами как топором, целясь в самые уязвимые точки.

Я нахмурился, лихорадочно пытаясь сообразить, что ответить.

— Не думай. Говори как есть, — скомандовал он стальным голосом. — Ещё вчера ты был никчёмным бездарем, которого пинал Гуннар. А сегодня уже «мастер-заточник», про которого шепчутся в шахте. Что изменилось?

Сердце застучало как молот по наковальне. Мужчина рубил с плеча, не давая ни секунды на обдумывание, будто видел всё.

— Я… я не знаю… — выпалил почти на одном дыхании, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Просто мне ведь не стать охотником — дар обошёл стороной. И я решил… я твёрдо решил, что если не могу быть воином, то стану лучшим мастером. Буду ковать оружие для тех, кто может сражаться. Наверное… я просто вырос. Решил взяться за ум.

Йорн смотрел на меня своим единственным глазом, и этот взгляд, казалось, проникал в самую душу, не терпя ни крохи лжи.

— Хм-м… Мастером, значит, — выдохнул громила без одобрения, но и без насмешки. — Но кузница-то не твоя.

Одноглазый произнёс это медленно и жёстко, как приговор.

— Да, — согласился. — Кузница мастера Гуннара.

— Вот именно, — его голос стал металлическим. — А коли ЕМУ нужны новые мехи, так пусть кузнец сам ко мне придёт и попросит. Это будет справедливо.

Слова выбили из-под меня опору, как ту табуретку, что сломалась под весом Гуннара. Чёрт, старый кузнец никогда не пойдёт на это — болезненная гордость не позволит мужчине просить о чём-то Йорна, особенно после того унижения, а значит — никаких мехов. И почему всё превращается в проблему⁈

Раздражение вновь начало подниматься изнутри горячей волной. Но я уже знал, что делать — тут же направил эту волну вниз, в свой «внутренний котёл». Сжечь, превратив в топливо.

Поднял на охотника взгляд. Голос прозвучал тихо, но твёрдо.

— Мастер Гуннар… очень гордый человек. Особенно после того, что случилось. Вы же понимаете, он не придёт.

Сделал паузу, давая словам впитаться.

— Но вы бы видели его сегодня, охотник Йорн. Что-то в нём меняется. Кажется, он начинает вспоминать, что он не пьяница Гуннар, а Мастер Гуннар — сын великого мастера. Он вспоминает про свою честь, про свой род. У Оплота вновь может появиться великий кузнец. Только… — наклонился вперёд и прошептал, — нужен толчок. Что-то, что вырвет его из болота. Что-то, что заставит поверить в себя. И эти мехи… это не просто инструмент. Это возможность!

Я говорил искренне, с жаром, вкладывая в слова надежду.

— Охотник Йорн, я прошу вас не за него — за Оплот. Нам нужно оружие. Скоро зима, к тому же эти падальщики рядом. Заказов много, а старые мехи дышат на ладан. Дайте нам эту шкуру. Позвольте построить их. Позвольте помочь ему снова стать тем, кем он должен быть.

Мужчина молчал. Его единственный глаз смотрел так, словно меня здесь не было.

— Гордыня, — наконец выдохнул громила. — Вся его гниль от неё. Пусть сам придёт, как мужик. На коленях приползёт или на ногах притащится — без разницы. Но я должен видеть его рожу здесь.

Почувствовал, как между нами выросла непробиваемая стена — он не уступит. Всё было зря.

Вдруг за дверью послышался топот тяжёлых сапог. В следующую секунду дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. На пороге стоял Брок, грудь воина тяжело вздымалась, а глаза горели тревогой.

— Йорн! Срочно! Выдвигаемся!

Командир охотников мгновенно преобразился, и вся его напускная меланхолия исчезла. Мужчина вскочил на ноги, выпрямившись, будто натянутая струна.

— В чём дело?

— Караван рудознадцев! — выпалил усатый. — Твари напали на Веприной тропе. Смели всех. И охрану, и возницу. Выживших нет.

Сердце рухнуло.

— Времени нет! — продолжал Брок, переводя дух. — Нужно идти! Сначала зачистить тропу, чтобы эта мразь не полезла на Оплот. А потом собирать людей. В Северный Дозор и Ясеневый Брод нужно отправить гонцов. Пора объединять охотников Предела — мы дали слово Торгриму. Если промедлим, огребём так, что потом веками разгребать будем

Караван рудознадцев? Мой караван? Моя сталь⁈ Мысль ураганом пронеслась в голове, ледяная и острая. А за ней — вторая, ещё более страшная — погибли люди. Охрана, возница…В караване мог быть кто угодно, даже Арн. Я ведь знал их всех, успел подружиться, делил с мужиками хлеб и скудные шутки.

Сердце заколотилось в груди, как раненый зверь. Ледяная тревога заполнила внутренности. Глядел на Брока ошалелыми глазами.

— Хм-м… — утробный рык вырвался из груди Йорна, охотник сжал кулаки. — Ясно.

Мужчина бросил на меня короткий взгляд.

— Повезло вам с Гуннаром, — глухо сказал. — Мы уходим и вернёмся нескоро.

Командир развернулся и решительно направился к своему арсеналу на стене.

— Шкура — в сарае, справа на стене. Забирай. И слушай меня, щенок, — не оборачиваясь, продолжил. — Чтоб к нашему возвращению горн у вас не остывал. Нам нужно будет много оружия. И не только Оплоту, всему Пределу. Ты понял?

Не дожидаясь ответа, Йорн начал вооружаться. Мужик не просто хватал оружие, он двигался с отточенной эффективностью. Длинный меч — за спину. Два тесака — на пояс. Метательные ножи — на предплечья и голени. Затем подошёл к своему алхимическому столу, сгрёб в сумку несколько заранее подготовленных мешочков с травами и мазями и, не оглядываясь, направился к выходу.

Усатый охотник, стоявший у двери, бросил на меня последний презрительный взгляд и шагнул вслед за своим командиром.

Дверь захлопнулась.

Остался один посреди его тихого дома, оглушённый новостями. Только что произошло что-то страшное — что-то, что перечеркивало удовлетворение от получения шкуры для новых мехов. Я получил то, за чем пришёл, но цена внезапно оказалась слишком высокой.

Просидел в оглушающей тишине ещё несколько минут, пытаясь осознать произошедшее. Шок медленно отступал, уступая место тупой боли. Наконец, заставил себя подняться и побрёл к выходу.

Улица Охотников опустела. Йорн и Брок исчезли, словно их и не было. Даже молодняк с тренировочной площадки разошёлся. Интересно, их тоже заберут в поход? Или оставят защищать деревню? Ветер одиноко гулял по улице, гоняя по земле сухую траву и сорванные с кустов листья. Деревня замерла в тревожном ожидании.

Слева от дома увидел то, что искал — небольшую калитку в заборе. Грубо сколоченная из неотесанных жердей, та висела на самодельных петлях. Толкнул и она со скрипом отворилась, пропустив в маленький внутренний дворик.

Вместо огорода здесь росло несколько диких яблонь, а землю покрывал ковёр из мха и опавших листьев. В углу аккуратно сложена поленница дров, накрытая куском коры. Рядом — несколько капканов и силков, очищенных и смазанных жиром. Всё говорило о практичности и близости к дикой природе.

Приземистый сарай сложен из самана, с низкой соломенной крышей. Дверь не имела замка, лишь простую деревянную щеколду. Отодвинул её и вошёл внутрь, в полумрак.

В нос ударил терпкий запах сушёных трав, вяленого мяса, смолы, воска и старой, выделанной кожи. Вдоль стен на крюках висели связки трав, пучки сушёных грибов, мотки верёвок и сухожилий. На полке горшки с жиром и воском. Здесь было так же чисто и упорядоченно, как и в доме.

И справа, как и сказал Йорн, на стене висела грубо выделанная лосиная шкура, сложенная в несколько раз. Она была тёмно-бурого цвета, жёсткая и толстая. Подошёл и коснулся её — холодная и твёрдая как доска, но чувствовалась скрытая в ней мощь. Не идеальный материал, но наш шанс.

Снял её с крюка, та оказалась неожиданно тяжёлой. Перекинул через плечо, чувствуя, как жёсткий край впивается в шею, и, сгорбившись под весом, вышел из сарая.

Пока шёл обратно к кожевнику, в голове крутилась одна и та же картина — истерзанные тела охранников, которых я знал по именам, перевёрнутая повозка и слитки, рассыпанные по кровавой колее словно бесполезные камни.

Шёл, не видя ничего вокруг, погружённый мрачное оцепенение. Арн… его седая борода и добрые глаза… Мог быть мёртв — не факт конечно, но вдруг… А я здесь, несу эту шкуру, чтобы строить дурацкие мехи.

Миновал деревенскую площадь, гудевшую, как растревоженный улей. Слышны обрывки встревоженных разговоров — люди сокрушались, проклиная нерасторопность барона и его Чёрного Замка, который так и не прислал обещанный гарнизон, бросив деревенских на произвол судьбы.

Слух о гибели каравана уже разнёсся. Все знали, что охотники почти в полном составе ушли на Веприную тропу. Кто-то молился за них духам, кто-то спорил, хватит ли у мужчин сил, но в каждом голосе сквозило понимание: это лишь временная мера, отсрочка перед неизбежным. Однажды твари, которых здесь никто и в глаза не видел, придут к стенам самого Оплота. Люди в страхе требовали, чтобы охотники Предела скорее объединялись, чтобы идти в горы и вырезать зло в самом логове.

Настроение было нервным, на грани паники. Слышал голоса, но те казались далёкими, как будто доносились из-под воды. Видел перед собой только дорогу, ведущую вниз по склону, в сторону дубильни — так здесь называли мастерскую кожевника.

Мастер Гром молча осмотрел принесённую шкуру, повертел материал в костлявых руках, помял и понюхал. Наконец, старикашка удовлетворённо хмыкнул. Шкура была в сносном состоянии. Дед пообещал, что через два дня можно будет прийти и обсудить детали. Нужны будут точные размеры, тип покроя — этим он займётся сам, но чертежи и объяснения потребуются от меня. А пока шкуре предстояло несколько суток отмокать в жировой пропитке.

Дело сдвинулось с мёртвой точки, но я не чувствовал ни радости, ни облегчения. После всех этих потрясений идти в кузницу не было никаких сил. В висках тупо и настойчиво стучала боль, и я, как в бреду, побрёл к своей лачуге. Нужно просто лечь, хотя бы на двадцать минут. Прийти в себя, собрать разбежавшиеся мысли.

Через десять минут уже стоял перед своим поросшим бурьяном домиком. Зайдя внутрь, рухнул на покрытый соломой земляной пол. Лежал, чувствуя, как прохлада пола пробирается сквозь тонкую рубаху и тупо смотрел в закопчённый потолок.

«Интересно, Гуннар залатал мехи?» — мелькнула в голове безразличная мысль.

И в этот момент на меня навалилась вселенская усталость. Не просто физическая, а моральная, будто все события последней недели — шахта, бойня, Финн, смерть охранников в караване — разом обрушились, высасывая последние силы. Веки стали тяжёлыми, как будто к ним привязали гири. Я прикрыл глаза всего на секунду и даже не заметил, как провалился в сон.

Очнулся от резкой боли в солнечном сплетении, будто меня проткнули раскалённым копьём.

— А-а-х! — непроизвольный крик вырвался из груди. Рывком сел, рефлекторно хватаясь за живот. Глаза широко распахнулись, лоб мгновенно покрылся холодным потом. Боль была не физической, а какой-то внутренней, энергетической. Мой «внутренний горн» пылал.

И тут же перед глазами вспыхнули строчки системного сообщения.

[Обнаружена устойчивая циркуляция Огненной Ци в теле. Достигнут порог для освоения боевых техник. Открыть доступ к комплексу «Путь Тлеющего Угля»? Техника оптимизирована для вашего духовного типа «Творец Пламени».]

Я дышал урывками, хватая ртом воздух. Боль не отпускала.

— Да… Давай… — прохрипел в пустоту.

[Процесс загрузки знаний начат…]

В следующую секунду огненная струя из живота ударила прямо в мозг. Перед глазами не было картинок или образов — это было нечто иное. В голову и в мышечную память вливалось знание — глубинное понимание движений, стоек и дыхательных техник. Я вспомнил то, чего никогда не знал: как скручивать торс, чтобы сконцентрировать Ци в кулаке; как выдыхать, чтобы выпустить короткую волну жара; как двигаться, чтобы тело стало проводником, а не преградой для огня.

Вцепился одной рукой в холодную землю, а другой схватился за голову, пытаясь выдержать этот чудовищный поток информации. Голова не болела, а горела, будто её сунули в самый центр горна.

Через минуту, которая показалась вечностью, всё прекратилось.

[Загрузка завершена. Техника «Путь Тлеющего Угля» (1-й уровень) интегрирована.]

[Внимание: Для полной синхронизации с телом требуется ежедневная практика. В случае невыполнения упражнений, интеграция Огненной Ци будет нарушена, что приведёт к её застою и последующей деградации.]

Глава 14

— Вот же чёрт… — вырвалось хриплым шёпотом. — Что это, чёрт возьми, было, Система?

Обращался к бездушной штуковине в своей голове, но ответа не было — та уже сказала всё, что хотела. Теперь предстояло осваивать какую-то боевую технику «Тлеющего Угля». Что за странные названия? И «Творец Пламени»… это что, про меня? Мысли роились в голове, отказываясь складываться в цельную картину.

Но потом, когда первый шок отступил, до меня начала доходить суть произошедшего, и это было потрясающе.

Стоило только подумать о «Пути Тлеющего Угля», как в голове, словно давно забытые воспоминания, всплывали знания: движения, стойки, особый ритм дыхания и глубинное понимание — чем чаще буду это повторять, тем сильнее и чище будет становиться «Огненная Ци».

Так значит, эта энергия, что живёт внутри, что позволяет работать на износ и греет в холода, может не просто растекаться по телу — она может стать оружием? Создавать кинетические выбросы?

Образ «пламенного кулака» встал перед глазами настолько яркий и нелепый, что я не выдержал. Это было что-то из тех дурацких азиатских мультиков, которые иногда смотрели в части самые молодые бойцы. Персонажи с огромными глазами, летающие по воздуху, чьи удары окутаны огнём. И теперь это — моя реальность?

Мысль была настолько дикой, что я фыркнул, а затем рассмеялся. Представил, как набиваю морду Финну своим горящим кулаком. Представил его ошарашенное, обпалённое лицо и смех становился всё громче, вырываясь из груди неконтролируемыми толчками. Повалился обратно на солому и хохотал, глядя в дырявый потолок, не в силах остановиться.

«Узнали бы об этом мужики, — пронеслась мысль сквозь смех, — упекли бы в психушку без разговоров».

Постепенно смех начал стихать, уступая место трезвости. Эйфория схлынула, и реальность навалилась как бетонная плита.

В этом мире всё было по-настоящему. Сам ведь видел, с какой нечеловеческой скоростью сражались охотники в шахте, уничтожая тварей — огромных мокриц размером с волка — так, будто это были назойливые букашки.

«Я тоже буду драться,» — мысль ударила, как гонг.

И в этот момент внутри разлилось неожиданное чувство благодарности к этой бездушной штуковине в моей голове. Вдруг ощутил, что Система по-настоящему на моей стороне. Её постоянные пинки и безжалостные требования — именно то, что нужно. Смог бы я выжить без неё? Может быть. Но добиться такого прогресса за столь короткое время — никогда.

«Спасибо,» — мысленно произнёс.

Система молчала. Лишь на периферии зрения тускло светилась строчка прогресса. До второй ступени: 24%.

Что там ещё? «В случае невыполнения ежедневной практики наступит деградация». Покачал головой. Угроза отката неприятна, но дело уже не в этом — теперь понимал: заниматься нужно не из-за страха деградации, а ради себя.

Ради того, чтобы в этом жестоком мире можно было дать отпор тем, кто видит в людях лишь разменную монету. Тем, кто судит тебя по прошлому, которое даже не твоё. Тем, кто позволяет себе говорить с тобой, как с насекомым.

В прошлой жизни никогда такого не терпел. Если кто-то пытался говорить без уважения, быстро ставил на место. Руки были крепкими, и не раз приходилось стоять за себя, но здесь я был всего лишь пацаном в тощем теле.

Взглянул на кулаки — да, пока они слабые. Но, кажется, это скоро начнёт меняться.

Повертел кисти, осматривая их с разных сторон. В полумраке лачуги показалось, что они едва заметно светятся изнутри тёплым светом, будто прижал ладони к солнцу. Может, просто разыгралась фантазия, а может, это и было последствием того, что только что случилось. Пальцы и ладони всё ещё горели внутренним жаром, но постепенно остывали. Энергия сама по себе стекала обратно, в живот.

Я выдохнул и снова лёг на пол. Просто лежал, глядя в темноту, и пытался привести мысли в порядок. Прежде чем идти в кузницу, нужно было попробовать выполнить комплекс.

Медленно поднялся на ноги. Так, с чего начать? Наступил ступор, который всегда бывает перед первым шагом в неизведанное — удто ты в тёмной комнате и боишься удариться обо что-то, нужно было сделать этот шаг.

Закрыл глаза, концентрируясь на том знании, что влили в мою голову, и тело будто начало вспоминать. Движение родилось само — медленно, почти неуверенно. Сначала правая рука поднялась на уровень груди, и ладонь раскрылась, и в тот же миг «Огненная Ци» внутри отозвалась — энергия не просто была там, в животе, но стремилась двигаться, ей хотелось вырваться и погулять. Представил, как та течёт по руке, наполняя каждый палец до самых кончиков.

Затем движение изменилось — рука развернулась под странным углом. Вслед за ней в танец включилась вторая. Нога шагнула вперёд, колено согнулось. С резким выдохом почувствовал, как принял первую базовую стойку, а огонь, словно тёплая волна, сопроводил это движение, разливаясь по нервам и мышечным волокнам.

Начал двигаться дальше, следуя вшитой в подкорку памяти. Каждое движение медленное и тягучее, как будто двигался в густом мёде. Поворот торса, плавный перенос веса и выброс руки — всё связано с дыханием. Вдох — Ци втягивается в центр. Выдох — Ци растекается по конечностям.

Постепенно, по мере того, как тело вспоминало, движения становились быстрее и увереннее. Медленный танец стал превращаться в бой — плавный поворот сменился резким разворотом, мягкий выброс руки хлёстким и рубящим ударом. Чувствовал, как энергия ускоряется, становится горячее и яростнее.

Вот оно! Комбинация. Разворот, удар локтем, и тут же — прямой удар раскрытой ладонью. Вложил в него всю концентрацию, выдыхая и направляя поток Ци в бьющую руку.

И потерял контроль.

Энергия, до этого послушная, взревела, превратившись в неконтролируемый поток раскалённой лавы. Почувствовал, как та несётся по руке, готовая вырваться наружу. На какое-то мгновение увидел, как кончики пальцев окутались оранжевым маревом, которое вырвалось на сантиметр вперёд.

А в следующую секунду пронзила жгучая боль, словно все мышцы и сухожилия в руке разом разорвались — откат был чудовищным. Перед глазами всё поплыло. Потеряв равновесие, с криком рухнул на земляной пол, хватаясь за обожжённую изнутри, бесполезно повисшую руку.

Сидел на холодном полу, шипя от боли. Левой рукой перехватил болящую правую руку в районе локтя и тяжело дышал сквозь зубы. Мышцы по всему телу напряглись до каменного состояния, пытаясь справиться с агонией. Челюсти сжались так, что услышал скрип собственных зубов.

Постепенно огненная боль начала отступать, сменяясь ноющей ломотой.

— Какого чёрта?.. — выдохнул.

Можно было и предупредить о таких последствиях! Но Система молчала. Я остался один на один с проблемой, которую не понимал. Да, тело инстинктивно вспоминало движения, но в какой-то момент к процессу подключилось нечто иное — мои воля и сознание. Сам попытался направить поток и усилить его.

И тут же в памяти всплыл тот день у домницы, та же ошибка. Почувствовав вкус огромной силы, я, как безумец, начал жадно втягивать её в себя, напрочь теряя контроль и едва не погиб.

«Так, стоп,» — мысленно приказал себе. — «Анализируй, Дима, анализируй».

Проблема не в технике, а в контроле. Мой «внутренний горн» — это не управляемый реактор, а дикий костёр. А моя воля — это не точные мехи, а дырявый мешок, который то дует слишком слабо, то слишком сильно.

Нужно быть осторожнее и двигаться в своём темпе.

С трудом, поднялся на ноги — рука ещё болела, но слушалась.

«Цель — не сотворить пламя,» — твёрдо решил. — «Цель — научиться его контролировать внутри тела».

Пусть потоки будут небольшими как ручейки, а не как горная река. Главное — чтобы были равномерными, стабильными и полностью подчинёнными моей воле. Сначала контроль, потом — сила, и никак иначе.

Осмотрел свою ветхую лачугу и криво усмехнулся собственной мысли: главное — не спалить тут всё к чертям. Взгляд упал на сухую солому на полу — одной случайной искры будет достаточно, чтобы моя «кровать» полыхнула.

«Ладно, поехали заново».

Снова закрыл глаза, но на этот раз не отпускал себя полностью. Позволил телу вспоминать движения, но разум оставался на страже — как диспетчер, следящий за потоками, но не вмешивающийся без нужды.

Тело задвигалось и зажило, вновь с едва заметных движений. Иногда чувствовал, как поток Ци внутри словно упирается в невидимую преграду, и движение становилось натянутым и неестественным. В такие моменты прекращал думать о самом движении — концентрировался только на энергии, пытаясь ощутить, куда она хочет течь, и лишь аккуратно подталкивал в нужном направлении.

В какой-то момент нога сама собой приподнялась, согнувшись в колене, я балансировал на одной как заправский йог. Никогда в прошлой жизни не смог бы сделать ничего подобного с такой точностью, но сейчас, с этими влитыми знаниями, происходящее не казалось странным — будто способность была во мне всегда, но просто спала.

Стало ясно, что дыхание — это мехи для внутреннего огня. Медленный вдох — и энергия собирается, уплотняясь в животе. Быстрый выдох — и она взрывается, превращаясь в стихийное пламя.

Именно здесь и начинались проблемы — удерживать этот огонь и стабилизировать его было неимоверно сложно.

Корпус скрутился. Левая рука занеслась в нижнем замахе. Чувствовал, как вся накопленная энергия устремилась к кулаку, готовясь к одному мощному удару снизу. Она жаждала вырваться, но на этот раз я был готов.

Направил внимание не на удар, а на выдох. Позволил энергии дойти до кулака, а затем, в тот момент, когда Ци была готова прорваться, резко сжал диафрагму. Вместо потока выпустил лишь контролируемую порцию, одновременно с резким криком, похожим на тот, что издавали молодые охотники:

— Ха!

Краем глаза увидел, как воздух вокруг кулака на мгновение исказился от волны жара. И тут же — медленный выдох сквозь сжатые зубы. Поток удержан.

Это отняло всё.

Силы разом покинули меня, в глазах потемнело. Рубашка мгновенно взмокла, а со лба градом покатился пот. Голова закружилась от слабости, заставив рухнуть на колени, а затем и вовсе сесть на пол, дыша как загнанный конь.

Нужно успокоиться. Дыхание — медленное и глубокое…

Энергия, которую не выпустил, металась по телу, как шаровая молния. Я приложил все остатки воли, чтобы заставить её вернуться и успокоиться, снова собраться во внутреннем горне. Это заняло не меньше трёх минут — три минуты борьбы с разбушевавшейся силой.

[Первый цикл техники «Путь Тлеющего Угля» завершён. Внутренние каналы перегружены. Продолжение практики может привести к необратимым повреждениям. Рекомендация: стабилизировать энергию с помощью «Дыхания Жизни» и восстановить резерв Ци.]

Молча кивнул, соглашаясь с Системой. Тело гудело от усталости, но внутри было тепло и на удивление приятно — похоже на лёгкую эйфорию. Ощущение соприкосновения с чем-то глубинным, с самой жизненной силой, о существовании которой раньше и не подозревал.

Кое-как поднялся на ноги. Рубаха, мокрая от пота, противно липла к телу — с досадой стянул её через голову — надо было снять до тренировки. Повесив одежду на гвоздь, оглядел лачугу — ни воды, ни тазика, чтобы постирать. На втором гвозде висела старая и дырявая рубашонка, заставил натянуть её на себя.

Нужно будет нормально помыться.

Взгляд упал на пустое деревянное ведро в углу. «В кузнице ведь есть такое же,» — вспомнил. — «Там всё и сделаю».

Когда вышел на улицу, холодный воздух не освежил, а ударил по ослабленному телу как кувалдой. Каждое движение отдавалось тянущей болью, которая разливалась по пояснице и ползла вверх по позвоночнику. Сил не было. Голова кружилась так, будто я перебрал дешёвого самогона и начались «вертолёты». Не просто истощение, а откат.

Заплетающимися ногами побрёл вверх по склону, к кузне. В голове билась тревожная мысль: «Только бы Гуннара там не было». Если мужик там, не смогу нормально напитаться Ци от горна, а в таком состоянии вести дела — чистое самоубийство.

Пот, холодный и липкий, продолжал сочиться из каждой поры — я, должно быть, выглядел как больной в лихорадке. Ловил подозрительные взгляды прохожих и тут же отводил глаза, стараясь не привлекать внимания. Дыхание сбивалось, отказываясь подчиняться.

Почти доковылял до мастерской и, прежде чем войти, прислонился спиной к стене, а затем подкрался к дверному проёму и прислушался — тишина. Осторожно толкнул дверь — не заперто. Заглянув в тёмную щель, убедился, что пусто.

Быстро заскочив внутрь, тут же пошатнулся. Мир качнулся, и меня по инерции понесло вперёд. Выставив руки, вцепился в холодное тело наковальни, которая спасла от падения.

— Так, спокойно… — пробормотал вслух, пытаясь унять дрожь в коленях.

Бросил взгляд на старые мехи. В глазах начало мутнеть, контуры расплывались — не мог разглядеть, поставил Гуннар заплатку или нет. Чёрт, ещё и горн нужно снова разжигать, а сил нет даже на то, чтобы просто стоять.

Оторвался от спасительной наковальни и, шатаясь, добрёл до кожаного мешка. Присел на корточки, чтобы рассмотреть его внимательнее. Заплатка из грубой свиной кожи была на месте — приклеена добротно, без щелей. Но тут меня словно громом поразило — костный клей должен сохнуть часами, а то и целые сутки, чтобы набрать прочность.

Осторожно пощупал шов. Кожа сидела плотно, но я понимал: если сейчас начать качать, давление просто оторвёт её к чёртовой матери.

«Ладно,» — решил. — «Не судьба». Разведу обычный, слабый огонь, просто чтобы подпитаться.

Сквозь пелену, застилавшую глаза, двигался почти на автомате — руки сами, по памяти, нашли щепки и трут. Развёл в очаге небольшой костерок, затем опёрся о край горна, склонился как можно ниже к пламени и начал вдыхать.

В этот момент пришло неприятное понимание — я нуждался в «Огненной Ци» почти так же, как человек в еде и воде.

Тёплая «пыльца» проникала в лёгкие и оседала во внутреннем котле. Уже через тридцать секунд такого дыхания стало легче — туман в голове рассеивался, а дрожь в руках утихала. Вновь почувствовал контроль над телом и разумом.

Стоял так, пока последние угольки не начали гаснуть, затем выпрямился, разминая затёкшую шею. Теперь, с ясной головой, вновь подошёл к мехам и осмотрел заплатку.

Гуннар не просто прилепил её — мужик аккуратно зачистил края дыры. Промазал клеем не только саму заплату, но и кожу вокруг. И даже вбил по периметру несколько маленьких гвоздиков, чтобы та не отходила при высыхании — работа не «на отвали», а добротная и качественная.

Теперь нужно понять, что делать дальше. Старика не было. Идти к нему домой? А что потом? Ощущал себя в тупике.

Вспомнив про свои слитки, ощутил укол жгучей досады. Неужели я их больше не увижу? Тут же мысленно осёк себя — хватит, там погибли люди, а это куда важнее кусков металла. Но как бы себя ни успокаивал, горечь не отпускала, ведь вложил в добычу этой стали слишком много сил, и желание выковать из неё нечто добротное было слишком велико. Может, ещё не всё потеряно?

Ладно, будем работать с тем, что есть.

Впереди — создание деталей для новых мехов, но стоял главный вопрос: могу ли я начать сам? Или нужно ждать Гуннара? Чувствовал себя так, будто оказался на чужой кухне — вроде и знаешь, как готовить, но не понимаешь, можно ли трогать продукты. Слова Йорна ударили в мозг: «Кузница-то не твоя.»

Тяжело вздохнул. Как же хотелось, чтобы была моя! Я бы позвал Тарка в помощники, разжёг бы горн и начал работать прямо сейчас, если б не заплатка…

Взгляд упал на отсортированный металл в углу. Мысленно пробежался по чертежу, который держал в голове, итак, что нужно?

Во-первых — ось для маховика — идеально ровная, способная выдержать огромные нагрузки. Во-вторых — шатуны и рычаги, соединяющие маховик с мехами — детали должны быть прочными, но лёгкими. В-третьих — крепёжные скобы, болты и втулки — мелочь, но от её качества зависит надёжность всей конструкции.

Подошёл к своему импровизированному складу и начал подбирать материал. Так, на ось… вот этот толстый, ржавый ломик от старой телеги — мягкий, но массивный. Если его хорошо проковать и уплотнить, он выдержит. На рычаги… вот эти полосы от рессор — сталь, упругая и прочная — идеально. На скобы и болты пойдёт разная мелочь — старые подковы, обрезки прутков.

Пока перебирал этот ржавый хлам, в голове родилась шальная мысль: я ведь теперь могу управлять «Огненной Ци», а что, если самому вливать её в металл? По сути, создавать ту самую «духовную примесь» собственными силами, без редкой руды?

И тут вспомнил про тот навык, который Система дала ещё в шахте: «Вливание Духа: Закалка», я ведь ещё ни разу им не пользовался.

Мысленно обратился к Системе, концентрируясь на названии навыка: «Инструкции».

Перед глазами тут же вспыхнуло текстовое окно.

[Навык: Вливание Духа: Закалка (Начальный уровень)]

[Описание: Позволяет вливать «Огненную Ци» в металл на этапе его остывания (после ковки или во время закалки) для изменения и улучшения его внутренней структуры.]

[Текущая возможность (Уровень 1): «Уплотнение Структуры»]

[Эффект: Значительно повышает плотность и однородность металла, убирая микропустоты и вытесняя шлаковые включения. Увеличивает прочность на излом и сопротивляемость к усталости.]

[Процесс: Сконцентрируйтесь на остывающем (тёмно-красном) металле. Используя «Дыхание Жизни», выдохните медленный, ровный поток Ци, мысленно «вдавливая» его в заготовку.]

[Затраты энергии: Высокие.]

[Риск: При неравномерном вливании или потере контроля возможна деформация заготовки или появление внутренних напряжений, ведущих к трещинам.]

Именно то, что нужно. Можно взять обычное кричное железо, и силой воли превратить его в гораздо более прочное.

В этот момент со стороны двери послышались тяжёлые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился Гуннар. Старик был умыт, и его мокрая борода была даже расчёсана. Выглядел гораздо бодрее, чем полчаса назад. Мужчина остановился на пороге и спокойно посмотрел на меня.

— Чем занят, щегол? — спросил кузнец, непривычно бодрым голосом.

Поднялся, вытирая руки о штанину.

— Прикидываю, из чего делать детали для мехов.

Мужик медленно кивнул, входя в кузню.

— Чего Йорн?.. — спросил тот нарочито небрежно, но я уловил напряжение.

— Шкуру дал, — ответил, и голос на последнем слоге предательски другнул.

Гуннар, кажется, заметил, остановился и посмотрел на меня в упор.

— Не говорил ничего? — спросил просто, но с вызовом.

Сказать правду и ударить по едва заживающей гордости или солгать и поберечь его? Кто знает, что творится в голове верзилы, вдруг тот снова замкнётся, и весь хрупкий прогресс пойдёт прахом? Мысли застряли в горле.

Старик тяжело выдохнул.

— Ну?

Правда сама собой пробивалась наружу.

— Сказал, что было бы справедливо, если бы вы сами зашли.

Мужик опустил взгляд в пол, плечи на мгновение поникли. Видел, как кузнец борется с собой.

— Зайду, — наконец прохрипел он, с видимым трудом. — Поговорю с ним завтра утром.

Сказал, словно давая клятву самому себе.

— Так ведь они ушли, — тихо сказал я. — Вы не слыхали про караван?

— Караван? — поднял удивлённый взгляд.

— Из шахты. Твари на него напали. Охотники пошли на зачистку, а затем отправятся объединять всех воинов Предела. Йорна завтра не будет, и послезавтра наверное тоже.

Гуннар снова замолчал, глядя в пустоту, лишь едва заметно кивал каким-то своим мыслям. Затем шумно втянул воздух, расправил плечи, словно сбрасывая с себя невидимый груз.

— Ну и хорошо, — вдруг бодро сказал старик. — Хватит сопли жевать. Чего там у тебя? Показывай! — решительно кивнул на рассортированный мной металлолом. — За работу.

Глава 15

Первым делом начал объяснять Гуннару конструкцию новых мехов. Тот хоть и слыхал про такие, но вживую никогда не видел, да и к братьям-оружейникам в их мастерскую носа не совал. Чтобы было нагляднее, нашёл ровную доску, посыпал тонким слоем угольной пыли и принялся чертить пальцем, выводя линии будущей конструкции. Передо глазами, видимый только мне, висел светящийся чертёж из Библиотеки Системы — с каждой деталью на своём месте. Я просто перерисовывал то, что видел, при этом точно понимая, для чего служит каждая деталь.

Было видно, что кузнец заинтересован, но его упрямая гордость постоянно мешала. Мужик нависал надо мной, хмурил густые брови и ставил под сомнение каждое слово.

— Ты, щенок, уверен, что всё правильно запомнил? — прохрипел он, ткнув толстым пальцем в схему. — Не может эта дрына так работать — сломается. Я — кузнец в третьем поколении, знаю лучше!

Раздражение подступило к горлу горячим комком. Хотелось крикнуть ему в лицо, что мы уже это проходили! Что его подходы старой школы привели кузницу в упадок! Но сдержался. Приходилось балансировать на тонкой грани между ролью покорного подмастерья и инженера, по чьему проекту мы собирались строить новую жизнь.

— Мастер, — начал как можно спокойнее, — я уверен. Главный элемент — вот это большое колесо. Его раскручиваешь, и оно само вращается. А от него, через систему шатунов и рычагов, движение передаётся на мехи. Пока колесо делает один оборот, один мех плавно опускается, а второй — поднимается.

— А это здесь нахрена⁈ — вырвалось у мужчины. Он ткнул пальцем в самую важную и неочевидную часть чертежа — клапанную коробку, общий воздуховод с двумя обратными клапанами, который и должен был обеспечить непрерывный поток воздуха.

— Это как два сердца, мастер, — попытался найти понятную аналогию. — Воздух от каждого меха сначала попадает сюда. Вот этот лоскут кожи, — начертил простейший клапан, — пропускает воздух внутрь, но не выпускает обратно, а второй делает тоже самое. И получается, что пока один мех вдыхает, второй всё равно продолжает толкать воздух в горн — поток не прерывается ни на секунду.

Гуннар уставился на чертёж. Его налитые кровью глаза сщурились, губы зашевелились, что-то беззвучно бормоча. Было видно, как в голове кузнеца, привыкшей к простым и грубым решениям, ворочаются шестерёнки.

— Брехня, — наконец выдал мужик, но уже не так уверенно. — Лоскут этот твой прогорит или сдует к чертям. И почему здесь два? Лишняя работа.

— Нет, мастер. Именно два — один для одного меха, второй для другого. Они должны быть защищены от жара, далеко от фурмы, и сделаны из толстой промасленной кожи, как на ваших сапогах. Я видел это именно так.

Он снова замолчал, буравя чертёж взглядом. Видел проблеск понимания в глазах, но этот огонёк разбивался об упрямство — старик не мог или не хотел признавать, что какой-то щенок, которого ещё вчера бил, может знать что-то, чего не знает он.

— Делай, как знаешь, щегол, — наконец прорычал кузнец, отворачиваясь. — Но если эта твоя сердцевина развалится, я из этой доски сделаю тебе гроб.

Верзила отвернулся к горну, делая вид, что ему безразлично. Но я заметил, как старик украдкой вновь покосился на чертёж, оставленный на доске. Он рычал, злился, называл меня щенком, но начал слушать, и это была самая важная победа за весь день.

Затем мы пошли к Свену. Гуннар, бурча себе под нос, решил лично проконтролировать «эту затею», хотя было ясно — кузнец просто хотел поговорить со старым другом на тему, которая одновременно и пугала, и интриговала его.

Когда вошли в мастерскую плотника, нас окутал сладковатый запах свежей сосновой стружки и льняного масла. Рыжий, склонившись над верстаком, был полностью поглощён работой. В отличие от хаоса кузницы Гуннара, здесь царил порядок: инструменты висели на местах, доски аккуратно сложены в штабеля.

Плотник не пилил наобум, но прицельно выводил одну из самых сложных деталей — лопасть клапана для воздушной коробки. Увидев чертёж, что я показал, Свен, в отличие от Гуннара, схватил идею — его практичный ум плотника оценил и размеры, и функционал, и всю гениальную простоту механики. Было видно, что мужчина не просто выполняет заказ, а творит — его глаза горели азартом первооткрывателя.

Прищурив один глаз, рыжий вёл тонкое полотно лучковой пилы точно по линии, начерченной углём. Его движения были плавными и уверенными, пила выбрасывала из-под зубьев фонтанчик ароматной стружки. Плотник не просто выпиливал кусок дерева — он создавал идеальный круг, который должен был с точностью перекрывать воздушный канал. Рядом на верстаке уже лежала вторая, почти готовая лопасть, и кусок толстой выделанной кожи. Он думал на несколько шагов вперёд.

Увидев нас, Свен замер на мгновение, а затем его лицо расплылось в такой широкой и искренней улыбке, какой я ещё ни разу у него не видел.

— А! Мастера-кузнецы пожаловали! — взорвался мужик радостным басом, и эхо прокатилось под сводами мастерской.

Гуннар нахмурился так, что его глаза почти полностью скрылись в складках лица.

— Это ты кого тут мастером назвал, старый щепогрыз⁈ — прохрипел громила, злобно зыркнув в мою сторону. — Щенка этого, что ли⁈

— Да шуткую я, шуткую, не принимай так близко к сердцу, старый медведь!

Свен аккуратно отложил пилу и, вытирая руки о кожаный фартук, пошёл нам навстречу. Его весёлые глаза с любопытством изучали кузнеца.

— Чего ты на меня вылупился, плотник? — с показной брезгливостью, но без настоящей злобы пробурчал старик.

— Неужто ты бороду свою сальную помыл⁈ — задорно пророкотал Свен, подойдя вплотную. — Да ещё и расчесал, что ли⁈ — вдруг звонко рявкнул он. — Вот так духи, вот затейники! Самого Гуннара со дна таверны достали! Рад видеть тебя в добром здравии, старина!

Не дожидаясь ответа, рыжий по-свойски схватил кузнеца за оба плеча. Гуннар крякнул и съёжился, но сопротивляться не стал.

— Ладно, ладно, отпусти уже, — проворчал верзила, когда хватка плотника ослабла. — Затейник ты. Лучше покажи, чего ты там нафурычил. — Старик кивнул в сторону верстака.

— А-а-а… — снова расплылся в улыбке Свен, и в глазах заплясали хитрые огоньки. — Вроде что-то получается. Твой «щенок», как ты говоришь, объяснил всё так толково, что и вепрь бы смекнул. Осталось только сделать.

Кузнец, что-то буркнув, прошёл вглубь мастерской и, сщурив маленькие глазки, принялся придирчиво осматривать заготовки будущих мехов, словно пытаясь найти хоть какой-то изъян.

— Ну и чего ты понял? Расскажи, — недоверчиво пробасил бородатый громила, обращаясь к другу. — Что это вообще за хреновина?

Свен любовно провёл рукой по гладкой поверхности заготовки.

— Это не хреновина, Гуннар. Это — сердце. Видишь? — Мужчина взял два почти готовых деревянных круга. — Вот эти две штуки будут стоять в воздушной коробке. Когда первый мех выдыхает, он толкает воздух, и вот этот клапан, — Свен приложил к кругу кусок кожи, — открывается. А клапан второго меха в это время закрыт, не даёт воздуху уйти обратно. А потом — наоборот.

Рыжий говорил просто, на языке дерева и механики, который Гуннар понимал. Он не сыпал умными словами, а показывал на пальцах, как один кусок дерева будет взаимодействовать с другим.

— Погоди, — Кузнец нахмурился, и его мозг заработал. — То есть, воздух от них обоих идёт в одну трубу?

— В одну! — радостно подтвердил Свен. — И пока один мех отдыхает, второй — пыхтит! Поток получается ровный как река в засуху, а не как твой ручей после ливня. Никакого остывания.

Громила замолчал, подошёл к верстаку, взял в руки деревянную деталь, затем повертел, оценивая вес, гладкость обработки. Видно, как в его глазах упрямое недоверие сменялось азартом ремесленника, который осознаёт красивое и умное решение.

— А если… — вдруг поднял голову, и его взгляд был уже не злым, а задумчивым. — Если вот здесь, на главной оси колеса, поставить не деревянную втулку, а вбить металлическую? Которую я выкую. Будет скользить лучше, дольше не сотрется.

Свен хлопнул себя по лбу.

— Медведь, а голова-то у тебя варит! Конечно! И на шатуны можно железные обручи набить для прочности!

С этого момента их было не остановить. Мужчины склонились над чертежом, и начался настоящий мозговой штурм. Гуннар, забыв о гордости и обо мне, с головой ушёл в стихию чистого ремесла — тыкал пальцем, спорил, предлагал. Кузнец говорил о металле, о прочности, о том, как лучше выковать соединительные тяги. Плотник отвечал языком дерева, пазов и шипов. Мужчины понимали друг друга с полуслова, как два старых мастера, которые всю жизнь говорили на одном языке, но впервые обсуждали нечто по-настоящему новое.

Я стоял в стороне, молча слушал, и на душе было тепло. Старик спорил уже не со мной, а с проблемой, больше не отрицая идею, а улучшая. Мужик принял её, и этого было более чем достаточно.

Они просидели так до самой ночи, пока тени не стали длинными и холодными. Запах стружки смешался с запахом трубки Гуннара, который, оказывается, любил покурить. Когда мы уходили, кузнец не выглядел злым или недовольным, а скорее уставшим, но в глазах его горел огонь творца.

— Завтра с утра начнём ковать тяги, — бросил на прощание, без привычного рычания. — И чтобы без опозданий.

Кузнец уже развернулся, чтобы уйти, оставив меня одного на погружающейся в сумерки улице, как вдруг замер. Стоял секунду, словно вкопанный в землю, а затем медленно обернулся.

— Стой, —непривычно тихо сказал мужчина. — Ты жрать, поди, хочешь. Деньжат ты заработал, я видел, — он опустил голову, будто разглядывая свои стоптанные сапоги, словно не мог сказать следующее в глаза. — Не ожидал я от тебя такого, что уж греха таить.

Старик снова поднял взгляд, и в полумраке глаза блеснули.

— Хоть ты и при медяках теперь, а всё ж моя обязанность — тебя кормить. Уговор есть уговор. Пошли со мной, — качнул массивной головой в сторону своего дома, примыкавшего к кузнице. — Отсыплю тебе чего-нибудь сытного.

Мужик ещё постоял мгновение, то ли ожидая моей реакции, то ли собираясь с мыслями, чтобы добавить что-то ещё. Я же просто молча смотрел на него, не узнавая. В этом неуклюжем и ворчливом человеке вдруг проступило что-то иное, что-то почти человеческое. И странно, но в этот миг, после всей боли, унижений и бесконечной усталости, что связали нас за это короткое время, захотелось сказать ему что-нибудь хорошее.

— Мастер Гуннар, — тихо произнёс я.

Кузнец нахмурился ещё сильнее прежнего.

— А?

— Спасибо, что взяли меня в кузню, — слова прозвучали с такой неожиданной искренностью, что сам себе удивился. Казалось, измученное тело этого мальчика готово было откликнуться на них горячей слезой, ведь это была правда — этот жестокий мужик просто взял сироту с улицы и начал учить. Да — учил как мог, да — вёл себя порой как настоящая скотина, но если бы не кузнец, неизвестно, где бы я был сейчас, и был бы вообще.

Мужик стоял молча невыносимо долго. Брови его грозно сведены, вот в глубине глаз промелькнуло что-то ещё — что-то уязвимое. Дыхание его, казалось, остановилось.

— Да делов-то, — наконец произнёс Гуннар еле слышно, привычная хрипотца его совсем исчезла. — Пошли в дом.

Старик кивнул в сторону сруба, неуклюже развернулся и тяжёлыми шагами побрёл ко входу.

Вечерний холод уже пробирал до костей, но я не мёрз. Задрал голову, глядя на россыпь ледяных звёзд в бездонном чёрном небе. Глубоко вздохнул, и изо рта вырвалось облачко пара. Изморозь наступала стремительно, и впереди было ещё множество бытовых проблем, которые нужно было решать, но сейчас, в этот миг, на душе было неожиданно спокойно и хорошо. Я молча кивнул в пустоту и пошёл следом за массивной спиной здоровяка.

В его доме было на удивление прибрано. Ни одной пустой бутылки из-под эля на столе — деревянные кружки стояли ровным рядом на полке, стол был чисто вымыт, и даже земляной пол, в прошлый раз засыпанный крошками и угольной пылью, был аккуратно подметён. Поразился такому преображению — что-то сдвинулось в душе этого мужчины. Возможно, он, как и я, переоценивал всю свою жизнь. Во всяком-случае, отчаянно хотелось в это верить.

Гуннар, не говоря ни слова, прошёл к окованному железом сундуку, тяжело опустился на колени и со скрипом откинул тяжёлую крышку — тут же обдало запахом вяленого мяса, сушёных грибов и зерна. Покопавшись в мешках, старик достал щедрый шмат тёмной солонины, пару крупных печёных картофелин и целую краюху ржаного хлеба.

— Вот, — протянул мне всё это, завёрнутое в чистый кусок холста. — Это на сейчас. А это, — добавил увесистый мешочек с овсянкой, — на утро. Сваришь каши.

Простая еда, но она была сытной и была дана не как подачка собаке, а как должное.

— Есть у тебя в чём готовить-то? — спросил кузнец сиплым голосом, по-прежнему не глядя мне в глаза, словно изучая узоры на деревянном сундуке.

Я тоже как-то ненароком опустил взгляд в пол. Всегда непросто говорить о том, чего ты лишён.

— Да как сказать, мастер Гуннар… В лачуге толком ничего и нет. Котелок имеется — треснул, правда, но варить в нём ещё можно. А вот посуды… В общем… — запнулся. Продолжать не хотелось. Не было ни малейшего желания, чтобы слова прозвучали как попрошайничество.

Старик тяжело и громко втянул носом воздух, а затем, без единого слова, развернулся и начал медленно двигаться по своему дому, собирая то, что могло мне пригодиться. Я с изумлением следил за его неуклюжей фигурой.

Гуннар подошёл к полке, снял с неё одну из своих добротных деревянных мисок. Повертел в руках, будто прощаясь, и решительно положил поверх свёртка с едой. Затем его взгляд упал на ряд ложек, висевших на стене — громила снял одну, самую простую, но крепкую, и добавил к миске. Поколебавшись мгновение, взял свою собственную пивную кружку, вырезанную из цельного куска дерева, и тоже протянул мне.

— На, вот, — буркнул мужчина, вручая всё это. — Отдашь как-нибудь потом. Как своё заимеешь.

Он отвёл взгляд, словно эта неловкая доброта была для него тяжелее кувалды.

— Ну, или не отдавай — считай, в счёт уговора. А деньги свои, те, что заработал, — кузнец снова посмотрел на меня серьёзно, — ты лучше потрать на что-нибудь важное.

Мужик сделал паузу, подбирая слова.

— Не знаю… сам думай. Ну, давай, шуруй отсюда.

Махнул своей огромной лапой в сторону выхода.

Я бросил на него последний взгляд, и уголки губ сами собой расплылись в лёгкой улыбке. Кивнув, не говоря ни слова, вышел обратно на морозный воздух, крепко прижимая к груди охапку неожиданного добра.

И впервые за всё это время захотелось назвать его Мастером — не по статусу, а по сути.

Как дошёл до лачуги, не запомнил — ноги сами несли во тьме, привычно петляя по разбитой тропе вниз по холму.

Добрался, сбросил ношу у входа. Во мраке разжёг очаг, использовав последний клочок трута.

Сидел прямо на земляном полу, протянув руки к огню. Не потому что замёрз — внутренний жар ещё гудел в теле после тренировки, просто так хотелось. Смотрел на пляшущие языки пламени, на их неукротимый танец, и чувствовал странное родство — огонь больше не был просто инструментом — теперь он становился частью моей сути.

«Творец Пламени», — подумал про себя. Это имя теперь окончательно встало на место, оно мне понравилось.

Пока мысли бродили в голове, на губах сама собой проступила улыбка, которая не сходила ещё очень долго.

При свете очага разложил богатство. Отломил большой кусок хлеба, взял шмат солонины. Мясо было жёстким, пересоленным, но это было мясо. Впился в него зубами, отрывая волокна, и жевал медленно, наслаждаясь каждым мгновением — это был вкус победы и уважения, пусть и вырванного с боем.

Насытившись, аккуратно убрал остатки еды. Затем, не раздеваясь, просто рухнул на кучу соломы в углу, накрывшись колючей мешковиной.

Вопреки всем потрясениям бесконечного дня, засыпал в состоянии глубокого умиротворения. Усталость была приятной, а боль в мышцах — желанной.

Завтра начнём строить новые мехи. Впервые за эту жизнь ждал завтрашнего дня с нетерпением.

Глава 16

Семью часами ранее.

Брик, мальчонка десяти лет, затаив дыхание, стоял возле мутного окна из бычьего пузыря. Он нашёл в нём крошечную дырочку, куда как раз помещался его любопытный глаз. Весь обратившись в зрение и слух, пацан наблюдал, как и велел господин Борг — человек, на которого он теперь работал. По крайней мере, Брику нравилось думать, что он именно работает, а не прислуживает.

Внутри лачуги находился тот, за кем нужно следить — паренёк лет четырнадцати по имени Кай. До этого дня пацанёнок мало что о нём слышал — только то, что старшие мальчишки с ним не водились, и ещё то, что тот был сиротой, как и сам Брик.

Сейчас этот Кай исполнял какие-то странные, неведомые движения. Совсем как те молодые охотники, за которыми мальчонка любил подсматривать у тренировочного поля. Его руки и ноги двигались плавно, будто парили в воздухе сами по себе. Потом движения начали ускоряться, и глазу Брика с трудом удавалось следить за ними.

Вдруг Кай сделал резкий рывок всем корпусом, его рука метнулась вперёд в быстром выпаде, и в этот самый миг Брик отчётливо увидел, как на кончиках его пальцев на долю секунды вспыхнуло что-то красное — не просто отблеск, скорее живой уголёк или крошечное пламя, родившееся из ничего.

А затем тот коротко и глухо вскрикнул, как от ожога, и повалился на пол, тяжело стукнувшись коленями о землю, схватился за руку и тихо зашипел от боли.

У Брика перехватило дыхание — он был уверен, что видел огонь. Сердце пацанёнка заколотилось так сильно, что казалось, этот грохот услышит даже тот, за кем он следил.

Мальчик медленно сполз вниз, прямо в жгучие заросли крапивы, и замер, не решаясь поднять голову. Видел достаточно, даже слишком много — господин Борг точно будет доволен тем, что он ему расскажет.

Пригнувшись, мальчишка опустился на карачки и, стараясь быть тихим, пополз за угол лачуги. Как только выбрался на узкую тропинку, то сразу вскочил и со всех ног бросился бежать вверх по холму, к дому своего начальника.

Брик стал сиротой совсем недавно — ещё и полугода не прошло с того дня, как его мир рухнул. Отец, единственный кормилец, опасаясь воинской повинности, которую объявил барон, стал всё чаще уходить в лес в одиночку — искал редкие травы, о которых рассказывала ещё бабка. Поначалу всё получалось на удивление хорошо — в их маленьком доме стала чаще появляться вкусная еда, а папа, прежде вечно хмурый, посветлел лицом.

Так продолжалось до того рокового дня, когда тот нарвался на стаю Ржавых вепрей. Охотники, нашедшие то, что от него осталось, говорили, что звери буквально растерзали его в клочья своими могучими клыками.

Так он остался один в этом мире, и пришлось учиться крутиться в Оплоте, чтобы просто выживать.

Именно тогда появился господин Борг. Старик пообещал платить медяки, а иногда и кормить, если мальчик будет выполнять для него кое-какую работу, о которой нужно молчать. Ещё наместник сказал, что когда пацаненок подрастёт, замолвит за него словечко, и того возьмут работать на шахту.

Но в душе Брик мечтал не о тёмных штольнях, а лишь об одном: чтобы в день его двенадцатилетия рунный Обелиск показал в нём Дар, который его род, как верил мальчик, скопил за благие заслуги. И тогда он станет охотником, таким же сильным и смелым, как Йорн Одноглазый. Таким, чтобы ни один вепрь в лесу больше не смел поднять на него взгляд.

Мальчишка бежал вверх по улице, лавируя между снующими туда-сюда людьми. Воздух был плотным от тревожных перешёптываний о войне и тварях. Добежав до дома наместника, с трудом, навалившись всем своим худым тельцем, толкнул массивную дубовую дверь.

Его тут же обдало могильным холодом этого тёмного каменного дома. Брику никогда не нравилось здесь — внутри всегда пахло пылью, застоявшимся воздухом и чем-то ещё холодным и неживым.

Когда пацанёнок, запыхавшись так, что трудно было произнести хоть слово, влетел внутрь, наместник Борг, чья улыбка всегда напоминала Брику хищный оскал огромной крысы, сейчас не улыбался. Мужчина сидел, сгорбившись за массивным столом, но на этот раз не перебирал любимые камни, а тяжело опирался на сцепленные в замок руки и хрипло дышал.

Наместник повернул к мальчику голову в пол-оборота, и его тёмный глаз блеснул в полумраке комнаты.

— А, это ты… — прохрипел так низко, что у парнишки по спине побежали мурашки.

Брик судорожно закивал, всё ещё пытаясь отдышаться.

— Да… я… господин Борг, — с трудом вырвалось у него.

— Ну и? Узнал что-нибудь, щенок? — спросил старик, не меняя позы. Его острый нос хищно подрагивал при каждом выдохе.

Мальчишка, не решаясь пройти дальше, наконец совладал с дыханием и заговорил быстро, боясь упустить главное:

— Да! Я видел, господин Борг. Видел! Этот Кай… Он там, у себя в лачуге… делал такие странные движения! Бил кулаком в пустоту, заворачивал ногу так, как я бы никогда не смог! Почти как охотники на тренировке. Дрался со своей тенью или что-то вроде того! — выпалил на одном дыхании с таким чувством, будто открыл новый континент. Выпучив глаза, замер в ожидании реакции своего работодателя.

Борг молчал, глядя куда-то в стену. Пацанёнку показалось, что редкие седые волосы на голове старика зашевелились.

— Ну, дрался, — устало, но не без нотки интереса процедил дед. — Щенки вечно что-то выдумывают. Дерутся друг с другом на палках. Дальше-то что?

Мальчик сглотнул вязкую от нервов слюну. Сердце всё ещё колотилось, но мысли уже начинали собираться в единую картину.

— Я видел! — выпалил Брик, и в ту же секунду его обожгло сомнение: а не показалось ли? Но отступать было поздно.

— Что ты видел⁈ — нетерпеливо поторопил Борг,.

Пацанёнок облизал пересохшие губы. Сделал пару шагов вперёд в тень комнаты, и почти шёпотом произнёс:

— У него из руки…

Сделал паузу. Наместник едва заметно повернул корпус, уже вперившись в мальчишку двумя глазами.

— Ну?

Мальчик помолчал ещё пару секунд, инстинктивно понимая, что эту новость нужно продать подороже.

— У него из руки… появился огонь.

Старик нахмурился, и его лицо стало похоже на морщинистый камень.

— Что ты сочиняешь, щенок? Какой ещё огонь?

— Маленький! — торопливо зашептал Брик. — Совсем крошечный! Как… как если бы искра на трут упала — тот вспыхнул и тут же погас! Вот такой огонь! Я точно видел, господин Борг! Точно!

Борг молчал. Затем со скрипом развернулся к мальчишке всем телом. Внимательно, не мигая, смотрел на того глубоко запавшими глазами. В полумраке комнаты его зрачков почти не было видно, и казалось, на Брика смотрят два чёрных провала.

— Ты уверен, щегол? — спросил старик серьёзным голосом.

У паренька в голове тут же сцепились мысли. Уверен? Конечно, не был уверен. Может, просто отблеск от чего-то? Дырочка в окне была крошечной, а в лачуге Кая царил полумрак. Мальчишка нахмурился и, сам того не заметив, переступил с ноги на ногу, чем тут же себя и выдал.

— Не уверен, значит? — грозно пророкотал наместник.

— Нет… — тихо вырвалось у Брика. — Но…

— Что «но»⁈ — рявкнул Борг, и мальчик вздрогнул.

— Почти уверен, — осторожно сказал пацан, стараясь придать голосу деловую уверенность.

Старик глубоко и со свистом вздохнул, выпуская воздух сквозь стиснутые зубы. Откинулся на спинку стула, и напряжение, казалось, покинуло его.

— Что ещё видал? — наконец спросил дед уже проще, возвращаясь к обычному усталому тону.

Мальчик снова облизал пересохшие губы, обрадовавшись, что неприятный допрос окончен. Заискивающая улыбка тронула его лицо.

— Ещё… ещё они со старым кузнецом что-то делают! Что-то большое замыслили, но я не знаю, что именно. Кай сегодня по всей деревне носился. Забрал шкуру у Йорна. Потом был у кожевника, у Грома долго сидел. Точнее наоборот сначала у кожевника…

— Это всё? — резко перебил Борг.

Брик задумался. Глаза сфокусировались где-то на переносице, словно пытался прочитать там события прошедшего дня.

— Ещё… Ещё он отжимался у себя в лачуге, — бормотал, транслируя воспоминания. — Очень много. И рычал — почти кричал, как будто ему больно было…

Мальчишка засунул палец в ухо, озадаченно почесал. И, не найдя в памяти больше ничего стоящего, уставился на наместника.

— Вот. Это всё.

Старик снова тяжело вздохнул. Затем медленно потянулся к кожаному кошелю, что висел на поясе. Не глядя, вытащил несколько монет и с презрительным щелчком бросил на земляной пол. Пять медяков, звякнув, разлетелись по тёмной комнате.

Брик с восторгом бросился на колени и, не в силах сдержать счастливую улыбку, принялся шарить по полу, собирая заработок.

— Ещё что увидишь — дай знать, — бросил ему в спину наместник и брезгливо махнул рукой в сторону двери.

Мальчик, собрав всё, что ему полагалось, быстро вскочил на ноги. Торопливо и неуклюже поклонился и, не оглядываясь, выбежал прочь из этого ненавистного места, сжимая в потном кулаке звенящее сокровище.

* * *

Когда шаги мальчишки затихли, наместник Борг ещё долго сидел неподвижно на своём тяжёлом дубовом стуле, доставшемся ему от предков. Затем тяжело нахмурил брови, но постепенно хмурость сменилась хищной улыбкой, обнажившей редкие и гнилые зубы.

Что делать с этой информацией? Щенок мог и ошибиться. Сколько их, таких мечтателей — воображают из себя могучих практиков, неуклюже повторяя движения, подсмотренные на тренировочном поле. Вот только охотниками им не суждено стать, так же, как и этому молокососу Каю.

Но огонь… Если Брик прав, если это была не игра теней… Стало быть, у этого паренька есть способность — та самая, что есть у Торгрима — искусство владеть огненной Ци. А вот это было уже очень и очень интересно.

Старик жадно потёр костлявые руки, настроение его стремительно улучшалось. Теперь нужно действовать, но осторожно. Опираться лишь на болтовню запуганного щенка было бы неразумно. Если Борг в итоге окажется в дураках, Глава спустит с него шкуру. А своим местом и своей репутацией в глазах могущественного старика он очень дорожил. Нет, наместнику никогда не стать главой клана, да ему это и не нужно — всё, что необходимо для спокойной старости, у него было в достатке: всегда хорошая еда, влияние в этой жалкой деревне, а главное — деньги. Медные, серебряные, даже золотые монеты приятно звенели в его кошельке.

Значит, информацию нужно проверить, убедиться в её правдивости.

А сделать это мог только один человек — тот самый, чей хвалёный артефакт когда-то и вынес вердикт: «Дара нет».

Путь лежал к алхимику Ориану.

Нужно поговорить с ним, узнать, что эта дикая крыса думает о том давнем случае. Насколько надёжен был его камень? И если потребуется — пусть проведёт ритуал снова и проверит щенка.

И тогда…

Борг тяжело задышал. Мысли роились в его черепушке, как потревоженные осы. А что, если Йорн узнает о Даре? Что, если возьмёт пацана под своё крыло, вспомнив старую дружбу с его отцом? Тогда поручение и воля Торгрима не будет исполнена.

Догадка Главы была конкретна: у Кая должен быть Дар Камня, пацан должен видеть руду. Торгрим в этом почти не сомневался, но почему-то отпустил щенка, велев лишь наблюдать, но если одноглазый возьмёт его на поруки — даже Глава ничего не сможет сделать, ведь этот охотник упёрт, и за своего будет стоять насмерть.

Борг грязно выругался и сплюнул на пол. Затем, с хрустом в старых костях, поднялся и принялся мерить шагами каменный склеп, бросая короткие взгляды на образцы руды, что лежали в нишах на стенах. Почесал длинный нос, не в силах принять решение.

Ориан хоть и был лоялен клану, но оставался крайне строптивой и себе на уме тварью. Если его камень покажет Дар, неизвестно, как этим знанием распорядится сам алхимик. Тот мог продать информацию барону или другому Великому Дому. Нужно было что-то другое, более надёжное, но что?

Старик замер, глядя сквозь стену невидящим взглядом. Может, подождать? Пусть пацан Брик принесёт ещё новостей — более неопровержимые доказательства, чем жалкое «почти уверен». Но тогда время может быть упущено, кто знает, что этот Кай выкинет завтра?

Нужно было решать сейчас.

К счастью, алхимик, несмотря на строптивый нрав, обожал золотые монеты, а золота у клана пока было в достатке. «До поры до времени,» — промелькнуло в голове. Сейчас и так проблем хватает с этими тварями, что лезут из пещер, так ещё и с этим щеглом разбирайся… Волна глухой ярости поднялась в сердце старика. Не со всеми решениями и просьбами Торгрима он был согласен, но своё несогласие, как правило, прятал как можно глубже — в нём не было никакого смысла. Служить клану — единственно верный способ достойно существовать в этой жизни и в этом отвратительном месте.

Снова тяжёлый вздох. Решено.

Наместник твёрдо убедил себя, что нужно идти к Ориану — разговаривать и предлагать золото. Одна голова хорошо, а две — хитрее.

Поздно вечером, как только окончательно стемнело, Борг накинул потёртую кожаную куртку и вышел на улицу. Известий от охотников всё не было, и оставалось лишь гадать, уцелело ли от каравана хоть что-нибудь. Эта неопределённость до чёртиков раздражала старика, заставляя чувствовать себя отрезанным от сердца, обескровленным, ведь путь до шахты теперь стал почти непроходим. Но делать нечего — нужно решать вопросы, которые подвластны ему сейчас.

Во тьме деревенской улицы, наместник, сгорбившись, медленно побрёл вверх по склону, проклиная больную спину, что не давала покоя вот уже несколько лет. «Неужто скоро помирать?» — пронеслась в голове привычная мысль, но Борг отогнал её. Рано ещё — было бы глупо откинуться, когда наконец стал одним из самых влиятельных людей в Оплоте.

Миновал главную площадь, где даже в этом мраке нёс вахту караул из деревенского ополчения. Мужики почтительно поклонились старику, потешив его самолюбие. Но когда наместник прошёл дальше, за спиной тут же зашелестел заговорщицкий шёпот. Да, Борг знал, что большой любви среди местных не сыскать, но она ему и не была нужна. Вся эта деревенская возня абсолютно бессмысленна. Главное — что молчали в глаза. Страх — почти то же самое, что и уважение, думал про себя, когда подошёл к крепкому каменному дому алхимика, что стоял по соседству с самым большим в деревне домом старосты.

На тяжёлой дубовой двери висело массивное бронзовое кольцо. Старик схватился за него и негромко, но настойчиво постучал. Изнутри почти сразу послышались шаркающие шаги. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился сам Ориан.

Смуглая, почти землистого цвета кожа, блестящий лысый череп и непропорционально сильные руки — мужчина меньше всего напоминал учёного-травника, что мог часами возиться за столом, смешивая порошки и мази. У алхимика, которому на вид было около пятидесяти, были широко посаженные чёрные глаза без белков. Маленькие, почти свиные уши и широкие бесцветные губы. Боргу он всегда напоминал дикаря из-за Предела. Поговаривали, что его род вёл своё начало откуда-то из Шепчущих болот. Но всё это было старику не так уж и важно, главное — дело.

Одет мужчина был в длинный тёмно-зелёный плащ, напоминавший халат. На ногах виднелись крепкие кожаные ботинки.

— Здравствуй, Ориан, — проскрипел наместник, глядя на алхимика снизу вверх. — Пустишь на порог? — заискивающе, само собой, вырвалось у него.

— Чего тебе надо, Борг? — прогудел Ориан низким голосом.

— По делу я, по делу. Не место на улице о таком говорить. Ну, не томи, дай пройти, — нетерпеливо проворчал старик, бросая быстрый взгляд через плечо на ополченцев, которые, он был уверен, всё ещё наблюдали за ним.

Алхимик грузно вздохнул, отворил дверь пошире и молча уступил дорогу в дом. Борг коротко кивнул и, не дожидаясь приглашения, шмыгнул мимо высокого и неприветливого хозяина.

Внутри дома Ориана царил идеальный порядок. Воздух был тёплым, сухим и густо пах травами — мятой, полынью и чем-то ещё, что щекотало ноздри — никакой сырости или пыли. Деревянный пол натёрт до блеска, а стены, оштукатуренные и выбеленные, отражали ровный свет нескольких масляных ламп.

Ориан закрыл за ним дверь на тяжёлый засов, отрезая их от ночной прохлады и любопытных ушей. Алхимик молча прошёл вглубь комнаты, которая служила ему и приёмной, и лабораторией.

Борг огляделся. Вдоль одной стены тянулись высокие стеллажи, от пола до потолка заставленные сотнями глиняных горшочков, склянок и пучков сушёных трав, каждый из которых был снабжён аккуратной биркой с непонятными наместнику символами. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, на котором в строгом порядке были разложены инструменты алхимика: маленькие медные весы, набор мраморных ступок, пинцеты и стеклянные палочки.

В дальнем углу, в специально построенной каменной нише, располагался алхимический горн — сложная конструкция из кирпича и меди, с несколькими трубами, уходящими в потолок.

Ориан, обернувшись к Боргу, сложил руки за спиной и молча, с явным неодобрением во взгляде, ждал. Старик поморщился. Ему претило, когда на него смотрели без должного почтения, но ожидать иного от этого странного человека было глупостью.

Наместник, семеня больными ногами, прошёл дальше в комнату, делая вид, что осматривает уже знакомый интерьер, а на самом деле — собирая мысли в кучу. Наконец тяжело вздохнул и повернулся к алхимику.

— Я к тебе, Ориан, по важному делу, — старик сжал кулаки, справляясь с подступившим волнением. — Мальчишка, — прошипел едва слышно. — Сын Арвальда. Тот самый, у которого не оказалось Дара.

— Ублюдок, — слово вырвалось из уст алхимика негромко, но с такой брезгливостью, что даже Боргу на мгновение стало не по себе.

— Да, он, — кивнул наместник. — Твой камень тогда показал, что… впрочем, я повторяюсь, — старик сделал паузу, хмуря брови и подбирая слова. — Твой обелиск… он не мог ошибиться, Ориан? — вкрадчиво произнёс Борг и впился взглядом в чёрные глаза алхимика.

Они стояли так, глядя друг на друга, не мигая, несколько долгих секунд. Тишину нарушало лишь тихое потрескивание фитиля в лампе.

— О чём ты, старик? — наконец, лишённым всяких эмоций тоном спросил мужчина.

Наместник почувствовал знакомый азарт — он обожал такие щекотливые моменты, когда можно было подобно змее оплести собеседника словами и начать медленно душить. Позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку.

— Мой глава, мастер Торгрим, полагает, что у мальчишки Дар Камня. А сегодня выяснилось, — Борг понизил голос до шёпота, — что он, возможно, управлял огнём. Информация неточная, доносчик — впечатлительный щенок, но я почему-то склонен ему верить. И тут, Ориан, напрашивается вопрос: как такое могло случиться?

Теперь нахмурился уже алхимик, и в его непроницаемых чёрных глазах на мгновение блеснул опасный огонёк.

— Тебя заносит, старик. Сядь лучше, — пробасил мужик гневно, указав подбородком на крепкий деревянный стул у стены.

Борг внутренне усмехнулся — зацепило, но лучше сбавить обороты, а то этот заносчивый дикарь и впрямь может вышвырнуть за дверь.

— Ладно-ладно, — примирительно выставил перед собой ладони. — Понесло меня, признаю. Прошу прощения, мастер Ориан. Сам понимаешь, сверху давят так, что уже спина трещит, — картинно прогнувшись и поморщившись, весёлым голосом добавил наместник.

Прошёл глубже в комнату и с кряхтением опустился на стул. Тяжело вздохнул, стараясь выглядеть уставшим и безобидным стариком, ищущим помощи.

Ориан же остался стоять посреди комнаты, высокий и неподвижный, не выказывая ни капли гостеприимства. Просто ждал, источая ауру холодного терпения.

— Ну так что скажешь? Может рунный камень наврать? — Борг бросил острый взгляд на алхимика и озорно улыбнулся.

Мужчина молчал, лицо оставалось непроницаемым, но в глубине чёрных глаз что-то шевельнулось, закрутилась мысль.

— Может, — наконец отчеканил Ориан, и ни одна мышца не дрогнула на его лице. — Бывали случаи. Но то случалось, когда алхимики были недобросовестны. Духов не уважали. Я не таков. Мой камень не лжет.

— Эх… — с картинной досадой выдохнул старик. — Что же делать, что же делать… — пробормотал себе под нос, глядя в пол.

Наместник заметил, как алхимик едва заметно шевельнулся. Руки того показались из-за спины, а пальцы стали нервно теребить друг друга. «Засуетился, ублюдок,» — подумал про себя Борг и внутренне улыбнулся.

— Послушай, — продолжил старик, поднимая взгляд. — Я ни на миг не сомневаюсь в твоём мастерстве. Но сам понимаешь — Торгрим не уймётся. Может, мы сможем успокоить Главу, а? Возьмём мальчишку, подведём к Обелиску. Ты сделаешь всё, что нужно, — и тот покажет… — Борг сделал многозначительную паузу, — то, что уже показывал ранее.

— Отсутствие Дара, — грубо уточнил алхимик.

— Именно. А после этого с меня за беспокойство будет положена достойная плата. Скажем…

— Пять золотых, — быстро, без торга, вмешался Ориан. Его голос был всё таким же ровным, абсолютно лишённым эмоций.

Старик расплылся в своей гнилой улыбке и хмыкнул, затем медленно кивнул.

— Рад, что мы так быстро друг друга поняли. Лёгкие деньги, не так ли? — бросил наместник взгляд исподлобья, довольный собой и тем, как ловко он всё провернул.

— Да, — сказал алхимик. Но в этом коротком слове Борг, к удивлению, впервые за весь вечер уловил тень неуверенности. — Именно.

Глава 17

Сознание возвращалось нехотя, пробиваясь сквозь вязкую пелену, которая давила на грудь и мешала дышать. Первым ощущением была дрожь, пробирающая до костей, словно пролежал всю ночь в ледяной реке. Следом пришла ломота, тупая боль в каждой мышце.

С трудом разлепил веки — в лачуге стоял серый полумрак. Сквозь мутную плёнку бычьего пузыря пробивались первые крохи света — солнце только начинало подъём.

Зубы выбивали мелкую дробь, стуча друг о друга до боли в челюстях. Но это был странный холод, вместе с ним по всему телу разливался жар. Кожа горела огнём, в то время как меня сотрясал ледяной озноб, стало ясно сразу — сильнейшая лихорадка.

Стоило только об этом подумать, как из лёгких вырвался кашель — он рвал грудь изнутри, заставляя сгибаться пополам, и каждый толчок отдавался жаром в рёбрах и спине. Я кашлял и не мог остановиться, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Пять минут? Десять? Потерял счёт времени, задыхаясь и отплёвываясь горькой слюной на земляной пол.

«Что происходит? — пронеслось в голове, когда приступ отпустил. — Я что, простудился? Подхватил какой-то местный вирус?»

Приложил дрожащую ладонь ко лбу — кожа была сухой и горячей. Без всякого градусника понятно — температура запредельная. Вот же чёрт, не может быть — я же теперь практик. Огненная Ци согревала меня в ледяных штольнях шахты, должна была защитить от любого холода. Не верю, что мог так глупо простыть. Или мог?

В горле пересохло до скрипа. Провёл языком по губам и почувствовал на них потрескавшуюся корку — жажда была почти такой же сильной, как боль.

Собрав волю, упёрся руками в холодный пол и заставил себя сесть. Ну конечно, грёбаный пол. За всей этой суетой так и не решил ни одну бытовую проблему. Ношусь по всей деревне как угорелый, а сплю по-прежнему на соломенной подстилке.

За окном что-то шаркнуло. Я резко повернул голову, всматриваясь во тьму сквозь мутный пузырь, но ничего не увидел. Звук пропал, растворившись в тишине. И тут же заорал соседский петух — кукареканье было не просто громким, а оглушительным, показалось, что на звук сбегутся все падальщики в округе, если птица не заткнётся.

Его крик отдавался звоном в ушах, а голова пульсировала болью в висках и затылке. Я схватился за неё обеими руками, зажмурился, пытаясь перетерпеть. Это было похоже на удары молота, только изнутри.

— Система? — прохрипел пересохшими губами, обращаясь к безмолвному спутнику. — Есть какая-то диагностика физического состояния?

Ответа не было. Синие окна не появились.

«Может, это как-то связано с тренировками? — стиснул зубы, пытаясь перекричать боль в голове. — С „Путём Тлеющего Угля“? Какие-то последствия?»

Требовал ответа, но слышал лишь тишину в ушах и безжалостный крик петуха снаружи. Я остался один на один с огнём, пожиравшим изнутри, и с вышедшим из-под контроля телом.

Вот же чёрт, как не вовремя. Именно сейчас, когда забрезжил свет, и Гуннар из тирана превратился в подобие партнёра, а чертёж новых мехов уже обрёл плоть в головах мастеров. Почему всегда так?

Осёкся, мысленно выругав себя. Жалость к себе, интонация обиженного подростка… это не моё. Так, завязывать — жалобы не снизят температуру и не починят тело. Есть проблема — нужно найти решение.

Аптек здесь нет. Врачей, в моём понимании этого слова, тоже. Значит, рассчитывать можно только на себя.

Медленно, превозмогая ломоту в суставах, начал подниматься на ноги. В глазах тут же потемнело, пол качнулся, и комната закружилась в хороводе. Пришлось выбросить руку вперёд и опереться о хлипкую стену лачуги, чтобы не рухнуть обратно. Несколько секунд стоял, глубоко дыша и ожидая, пока мир перестанет вращаться.

Глаза уже привыкли к полумраку, да и света становилось всё больше. Каждый новый луч бил по глазам, отзываясь болью в висках. Я инстинктивно зажмурился. Светобоязнь, ломота в теле, сильный жар, перемежающийся с ознобом… Симптомы знакомы, но слишком усилены. Температура, по ощущениям — под тридцать девять, если не выше. Это уже не шутки — для ослабленного организма такое состояние могло легко закончиться воспалением лёгких.

Есть не хотелось от слова «совсем». Инстинкты выживания отключились, переключившись в аварийный режим — все силы организма брошены на борьбу с заразой. Хотелось только одного: рухнуть обратно на соломенную подстилку, укрыться драной мешковиной и лежать, провалившись в забытьё. Чтобы кто-то принёс горячего отвара, укрыл потеплее. Но я здесь один, позаботиться было некому.

«Пить,» — пронеслось в голове сквозь туман лихорадки. — «Обезвоживание. Нужно пить как можно больше».

Бросил взгляд на пустое ведро. Одна только мысль о том, что придётся в таком состоянии тащиться в гору к общественному колодцу, вызывала отвращение.

«Ладно, Дима, соберись,» — приказал себе жёстко. — «Действовать, а не ныть.».

Подошёл к ведру, подцепил дрожащими пальцами и, пошатываясь, вышел на улицу. Холодный утренний воздух ударил по лицу, но я почти не почувствовал разницы. Тот же пронизывающий ветер, что и в дырявой лачуге, по которой постоянно гуляют сквозняки.

В соседних халупах тоже начиналось движение — из глиняных труб потянулись тонкие струйки дыма — кто-то разводил очаг. Скрипнула дверь, и на улицу, так же, как и я, с вёдрами в руках вышла сгорбленная женщина с хмурым лицом

Поплёлся вверх по разбитой дороге. Ночью подморозило, и на лужах образовалась тонкая корочка льда. Каждый шаг отдавался болью в голове.

Через десять минут добрался до вершины холма, к колодцу. Там уже собралась небольшая очередь — несколько женщин в бесцветных платьях и платках, похожих на монашеские рясы. Они переговаривались вполголоса, и слова доносились до меня как неразборчивый гул.

Молча поставил ведро на землю и встал в конец очереди, стараясь не смотреть по сторонам. Каждое движение глаз вызывало приступ тошноты и боли в висках. Тело продолжала бить дрожь.

Я попытался сосредоточиться, нащупать внутренний горн, но там была пустота — словно что-то отрезало от источника силы, или вся энергия уходила на борьбу с болезнью.

«Что со мной происходит?» — мысль билась в голове и, признаться, пугала. Если это не просто лихорадка, а воспаление лёгких — мне точно конец. Без нормального лечения и антибиотиков… Уверен, здесь умирали от обычной простуды.

Тревожные мысли заполняли сознание. Пытался взять себя в руки, твердил, что ничего страшного не происходит, что нужно перетерпеть, но иррациональный страх расползался по телу как червоточина, сжимая грудь тисками. Дыхание стало частым и поверхностным, похожее на паническую атаку — читал о них, но никогда не испытывал. Сердце заколотилось, впрыскивая в кровь адреналин, от которого жар вспыхнул с новой силой.

Сухой кашель вновь вырвался из груди, разрывая тишину утра. Тут же словил несколько подозрительных взглядов — женщины у колодца прекратили шёпот и посмотрели на меня. В глазах не было сочувствия, только опасение. «Заразный». Одна из них что-то быстро прошептала другой на ухо, и они синхронно отвернулись, а та, что стояла ближе, даже прикрыла рот и нос краем платка.

Когда подошла моя очередь, не глядя на них, взял ведро, подошёл к колодцу, цепляя окоченевшими пальцами ручку на крюк цепи. С грохотом сбросил деревянную бадью вниз — звук удара о воду показался оглушительным. Преодолевая слабость и дрожь в руках, вращал ворот — полное ведро воды поднималось мучительно медленно. Руки дрожали и мёрзли, а внутренний жар лишь вытягивал из них последние остатки тепла. Ничего не грело.

Схватив ношу, как позволяли силы, почти бегом двинулся к лачуге, подальше от осуждающих взглядов.

Проходя мимо кузни, затормозил. Сквозь щель под дверью пробивался оранжевый свет. Сперва даже не сообразил, что Гуннар встал так рано и сам растопил горн.

Пронзил укол вины, ведь это — моя обязанность. Я встал как вкопанный посреди улицы, игнорируя проходящих мимо людей и носящихся под ногами кур. Ветер шумел в кронах вековых сосен, что виднелись за частоколом.

Было ужасно не только физически, но и морально. Вчерашняя эйфория от успеха с кузнецом рассыпалась в прах.

«Нужно зайти и сказать обо всём Гуннару,» — пронеслась в голове неприятная мысль. Признаться в слабости человеку, который только-только начал видеть в тебе силу. Но больше было не к кому — к тому же, нужно объяснить, почему не выполнил свою работу.

Подошёл к двери, всё ещё держа в руке тяжёлое ведро, тонкая ручка которого впивалась в онемевшие пальцы. Потянул скрипучую дверь и вошёл в облако тепла, дыма и запаха металла.

Старик стоял спиной у склада и с лязгом разбирал металлолом, отбирая сырьё для будущей работы. Услышав скрип двери, мужчина обернулся. Увидев меня с ведром в руке, смерил тяжёлым взглядом, в котором читалась смесь укоризны и разочарования.

— Опоздал, — сказал кузнец наконец, холодно констатируя факт.

Я привычно сглотнул, но слюны во рту не было. Горло ощущалось как раскалённый горн — всё горело и драло болью.

— Мастер, простите… — пробормотал, и голос на последнем слоге просто исчез.

Старик нахмурился, густые брови сошлись на переносице. Медленно подошёл, держа в огромной ручище ржавый обломок какой-то шестерни. Не отрываясь, смотрел на меня, и в глазах не было гнева — только внимание.

Его огромная рука, покрытая шрамами и сажей, потянулась к моему лицу. Мужчина довольно грубо, но без злобы, схватил за подбородок тёплыми пальцами, повертел мою голову из стороны в сторону, заглядывая в глаза, затем резко отпустил.

В этот момент я наконец поставил ведро на пол. Руки больше не держали, бадья с глухим стуком ударилась о землю, выплеснув немного ледяной воды мне на ноги.

— Захворал что-ль? — спросил мужик резко.

Лишь молча кивнул в ответ, понимая, что ещё пара слов, и голос окончательно охрипнет.

Гуннар тяжело выдохнул, и в глазах старика мелькнула едва заметная тревога.

Повернул свою лохматую голову, глядя в сторону тлеющего горна, о чём-то думая. Затем тихо пробормотал:

— Не вовремя.

— Да… Простите… — всё-таки вырвалось у меня. Голоса уже не было — только шёпот и хрип.

— Я табурет новый принёс из дома, — Гуннар кивнул на крепкую табуретку, что стояла у стены. — Садись.

Еле волоча ноги, подошёл к табурету и тяжело опустился. Простое действие принесло облегчение, мышцы, словно обмякли. В кузне было уютнее, чем в моей холодной и мрачной норе — здесь было тепло. Вид знакомых инструментов на стенах, дыхание огня в горне и запах металла согревали не столько тело, сколько душу, давая ощущение дома.

Мужик стоял молча, глядя на меня, и о чём-то напряжённо размышлял. Его лицо, обычно выражавшее гнев или пьяное безразличие, теперь было хмурым и сосредоточенным. Было ясно, что болезнь стала для него обузой, нарушившей планы по модернизации кузницы. И от осознания, что я снова превратился из партнёра в проблему, стало не по себе.

Кузнец повернул голову, ещё раз внимательно оглядел меня с ног до головы.

— Бледный как поганка, — проворчал Гуннар. — Глаза красные. Как бы не откинулся ты, щенок.

Верзила произнёс это жёстко, но в словах промелькнуло и что-то другое — отеческая забота. А может, просто хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто мог бы помочь, если вдруг станет совсем худо, и я выдавал желаемое за действительное.

Думал обо всём этом, но не мог произнести ни слова. Да и что тут, собственно, скажешь?

Старик тяжело вздохнул, с грохотом положил на наковальню обломок шестерни.

— Ох-хо-хо… Все планы коту под хвост, — вырвалось у него с досадой. Кузнец потёр переносицу. — Ладно, чего ныть, лучше все равно не станет… К Ориану тебе надо.

При упоминании имени меня передёрнуло.

— Поговорю с этим прохвостом, — продолжил Гуннар. — Авось чем и поможет. Эти алхимики, они ж с духами водятся — что они там вытворяют, одним духам и известно. Быстро на ноги поставит — глядишь, к обеду уже работать сможешь. Я сам свидетелем был, как этот мужик людей с того света вытаскивал прям на глазах. Вот помирает человек от горячки — а вот уже через час идёт и курам головы рубит. — Старик хмыкнул, то ли восхищаясь, то ли презирая. — Пошли.

Махнул своей огромной лапой в сторону двери — резко, не терпя возражений.

Алхимик Ориан.

От одного имени жар сменился ледяным холодом. Первобытный страх мальчишки перед этим человеком нахлынул с новой силой. В памяти всплыл образ: бездонные глаза, в которых не было ничего, кроме холодного презрения.

Но Гуннар уже решил — кузнец подошёл вплотную, тень накрыла целиком. Массивная ладонь опустилась на плечо, и он грубо и без церемоний рванул меня вверх.

— Не раскисай, размазня! Пошли, говорят тебе! — прорычал мужчина и, не дожидаясь ответа, поволок к выходу из кузни.

Хватка как железные клещи. Ноги подкашивались, и я почти висел на его руке.

— Мастер… — вырвалось почти беззвучно.

Гуннар замер, не оборачиваясь. Я бросил взгляд на ведро с водой, которое принёс.

— Можно попью сперва?

Мужик напрягся, секунду помолчал, затем недовольно хрюкнул, и хватка слегка ослабла.

— Давай уже, — бросил через плечо.

Высвободился и рухнул на колени рядом с ведром. Наклонился и, зачерпывая воду ладонями, начал жадно пить. Ледяная вода обожгла потрескавшиеся губы и горло, но это была приятная боль — она гасила внутренний пожар, растекаясь по пищеводу прохладой. Я пил и не мог напиться, чувствуя, как сознание проясняется, а туман в голове расступается. Понимал, что ледяная вода в таком состоянии может сделать только хуже, но жажда была мучительной

Гуннар ждал у двери, всем видом излучая нетерпение. Постукивал носком тяжёлого сапога по земляному полу и скрестил на груди массивные руки.

Казалось, прошла вечность, прежде чем насытился до отказа, почти захлёбываясь. Ополоснул лицо, пытаясь унять жар, который забился под кожу. Затем опустил руки на холодную землю и секунд десять просто дышал, пытаясь удержать ускользающее сознание.

Кузнец за спиной сделал несколько тяжёлых шагов в мою сторону.

— Ну давай, пошли уже, щегол. Совсем тебе худо, — пророкотал его бас.

Ещё несколько шагов, и тёплые руки подхватили меня под мышки, рывком ставя на ноги. Мир закружился каруселью, голова завертелась так сильно, что вцепился в кожаный фартук старика, уверенный, что потеряю сознание.

Дальнейший путь был как в бреду — Гуннар почти тащил меня, обхватив ручищей за плечи, и вёл вверх по склону. Я глядел перед собой на разбитую дорогу главной деревенской улицы, но не видел её. Все звуки: скрип телеги, лай собаки, чей-то окрик — доносились откуда-то издалека, как из другого мира.

Перед глазами вспыхивали и исчезали картинки, обрывки чужих и своих жизней. Детский смех на даче, крик женщины в горящем здании, тихий плач мальчика в пустой лачуге после смерти матери. Я не понимал, кто издаёт эти звуки. Там были воспоминания меня — взрослого мужчины, который прожил целую жизнь. И тут же — образы совсем неведомых людей, лица которых никогда не видел. Даже показалось, что видел силуэты каких-то нечеловеческих существ.

«Бред… Галлюцинации,» — успел отметить, прежде чем растворился в лихорадочном тумане.

Следующее, что услышал — резкий стук металла о дерево. Настойчивый и очень громкий. Затем — скрип тяжёлой двери. Голоса говоривших были где-то совсем далеко, как будто доносились со дна колодца. А потом я открыл глаза, уже лёжа на чём-то мягком.

В комнате было светло. Золотистый свет от нескольких масляных ламп смешивался с серым дневным светом, пробивающимся сквозь маленькие окна. Пахло сушёными травами — горьковатый аромат, похожий на те отвары, что мама давала в детстве от простуды.

Мама…

Чья мама? Кая, потерянная в этом жестоком мире? Или моя, оставшаяся в другом, сгоревшем дотла? Всё смешалось. В этот момент потерялась связь с тем, кто я есть на самом деле. Был ли Димой, попавшим в чужое тело, или Каем, которому снился странный сон о другой жизни?

И тут появилось лицо — смуглое, с широкими скулами и приплюснутым носом, как у старого боксёра. А глаза пугали до чертиков — в них, казалось, не было зрачков, только два чёрных провала, затягивающих в себя весь свет.

Конечно, это Ориан. Просто видел его словно впервые… Я ведь и видел его впервые — не Кай, а я — Дима.

— Мама… мама… — вырвалось у меня шёпотом, словами, которыми не мог управлять. Говорило не моё сознание, а бессознательное напуганного до смерти Кая, а я был наблюдателем, запертым в теле.

— Ну, чего это с ним, Ориан⁈ — послышался знакомый бас Гуннара. Вцепился в это имя, как утопающий за спасательный круг. Это Гуннар, я в деревне, я в кузнице… Нет, не в кузнице. Цеплялся за обрывки реальности, чтобы окончательно не раствориться в забытьи. — Помочь сможешь? Что-то он совсем плох.

Ориан не ответил, продолжая глядеть мне в глаза. Показалось, что мужчина видит не просто лихорадку и бред, но видит саму суть — трещину в душе. И за этой трещиной алхимик увидел меня — чужака, занявшего это тело.

Было заметно, как уголок губ мужчины дрогнул, складываясь в коварную улыбку.

А может, это просто бред, так же, как и всё остальное. Может быть, я просто сплю — сейчас проснусь в своей квартире на Щелковской, за окном будет шуметь город, и всё это окажется кошмаром. В голове бились глупые мысли.

Ориан медленно выдохнул.

— Да. Помогу, кузнец, — сказал ровным голосом.

— Какова плата? — с недоверием спросил Гуннар.

— Сочтёмся, кузнец. Сочтёмся, — как змея, прошипел алхимик.

И в этот момент воспалённый мозг не выдержал — образ змеи материализовался. Голова человека на моих глазах начала вытягиваться, искажаться, покрываться чешуёй. Лицо Ориана превратилось в голову огромной анаконды, и из пасти, щёлкнув, высунулся длинный раздвоенный язык. Он тянулся, извиваясь в воздухе — кошмарный сон стал явью.

Я забился на койке, пытаясь отползти, уйти от этой страшной картины.

— Нет! Нет! Нет! — кричал, но из горла вырывался лишь сдавленный сип. — Убери!

— Тихо, тихо… — голос Ориана был спокойным. Мужчина, который снова превратился в человека, держал сухую ладонь у меня на лбу. — Это просто лихорадка. Сейчас дам тебе отвар, щенок, и всё пройдёт.

Алхимик, не убирая руки, обернулся куда-то в сторону. Гуннара не видел, но знал, что тот ещё в комнате — тяжёлое дыхание старика было слышно даже сквозь гул в ушах.

— Оставь нас. Зайдёшь за ним вечером, — сказал Ориан строго. — Как только солнце скроется за Драконьими Зубами, твой подмастерье встанет на ноги. Даю тебе слово.

Мужчина говорил с такой уверенностью, будто речь шла не о болезни, а о починке сломанного инструмента.

— Ладно, — с глухой досадой проворчал Гуннар где-то в другом конце комнаты. Было слышно, как старик переминается с ноги на ногу, явно не желая оставлять меня здесь. — Но если помрёт, лично тебе голову откручу, гниль ты болотная.

— Не сомневаюсь, кузнец. Нисколько не сомневаюсь, — с наслаждением проговорил алхимик, смакуя каждый слог.

Затем послышался тяжёлый топот сапог. Скрипнула дверь, впуская холодный уличный воздух, и тут же захлопнулась. Я остался наедине с этим страшным человеком, в его логове, полном странных запахов и теней, что жили своей жизнью. Один на один, практически не в силах двигаться и говорить. Запертый в клетке из больного тела, под пристальным взглядом чёрных и бездонных глаз.

Глава 18

Лежал на мягкой койке в доме алхимика, парализованный слабостью — тело превратилось в непослушный механизм. Лихорадка билась внутри, заставляя мелко и безостановочно дрожать, в то время как изнутри рвался раздирающий кашель. И во всём этом я был лишь сторонним наблюдателем, запертым где-то глубоко в черепной коробке. Мыслей почти не было, сознание превратилось в мутный кисель. Слышал, как Ориан чем-то стучит в дальнем конце комнаты — методичный звук пестика, растирающего что-то в ступке.

Затем послышался булькающий звук наливаемой жидкости, не то в кружку, не то в склянку. Тишина, и после — неторопливые шаги в мою сторону, гулко топающие по полу. Машинально отметил, что пол был деревянным. Гладкие доски — такой роскоши в Оплоте ещё не видел, практически везде был либо грубый камень, либо утоптанная земля.

Тёмная фигура мужчины появилась в поле зрения, возвышаясь, как зловещий монумент. В руках держал нечто похожее на небольшую глиняную чашу без ручек — пиалу. Он смотрел на меня сверху вниз с тем же холодным любопытством, а на губах играла едва заметная улыбка человека, который полностью контролирует ситуацию и наслаждается этим.

Или мне это только казалось? Тени в комнате вокруг него будто сгустились, находясь в постоянном движении, то расширяясь, то вновь собираясь в одно пульсирующее облако, центром которого был мужик. Вся картинка перед глазами плыла, искажалась, будто смотрел на мир через толстое стекло, по которому стекают струи воды.

— Ну вот, щенок, — голос Ориана был почти ласковым. — Сейчас ты выпьешь этот отвар, и тебе станет легче. Лихорадка пройдёт.

Медленно склонялся, поднося к моим губам пиалу. Тёмные руки с глубокими трещинами на коже расплывались перед глазами, то двоились, то вовсе пропадали на несколько секунд. Оставалась лишь одна пиала, плывущая в мутном мареве, приближаясь всё ближе и ближе.

Её прохладная глиняная грань коснулась горящих губ, и я тут ощутил резкий вкус — горечь, смешанная с мятным холодком. Аромат ударил в нос, а затем — прямо в мозг, как внезапный порыв ветра, сдувающий туман и тьму.

И в тот же миг реальность треснула.

Внутренний взор, до этого затянутый пеленой бреда, залил ослепительно яркий свет. Ощущение дрожащего тела исчезло, я больше не лежал на койке, а проваливался в сладкую бездну небытия, наполненную покоем.

А затем оказался там.

На просторах бескрайней, залитой солнцем зелёной лужайки. Мягкая трава щекотала босые ноги. Я был очень маленьким, а рядом, опустившись на колени, сидела женщина. Она смеялась, глядя куда-то вперёд, и смех был похож на перезвон колокольчиков. Видел её глаза — голубые, сияющие безоблачным счастьем. Она смеялась так широко и искренне, что в какой-то момент, смутившись, прикрыла рот ладонью.

Мама.

Сердце сжалось от этого простого знания. Это была она.

А там, куда женщина смотрела, был мужчина — высокий и с гордой, длинной шеей. Он был молод и полон дикой энергии, выделывал какие-то невероятные акробатические трюки — подпрыгивал, делал сальто, кувыркался в воздухе, и после каждого движения замирал, глядел на меня и корчил нелепую рожу. Этот вид совершенно не вязался с его мужественным лицом — тот веселился как ребёнок, и почувствовал, как волна его радости захлёстывает и меня. Я тоже смеялся, забыв обо всём на свете. Смеялся, глядя на него — на отца.

Затем мужчина остановился и перестал кривляться. Лицо стало серьёзным, но не строгим, а наполненным какой-то глубокой нежностью.

Почувствовал, как женщина — мама — берёт меня на руки, и её тепло окутало с головой. Уткнулся носом ей в плечо, вдыхая родной запах — смесь полевых цветов, молока и солнечного света. Мужчина приближался, его шаги бесшумны на мягкой траве. Крупное лицо с острым носом и внимательными глазами оказалось рядом.

— Я чувствую, он будет воином, Лира, — сказал отец, обращаясь к матери. Голос уверенный, полный гордости и незыблемой силы. — Он станет великим охотником — попомни мои слова.

Я не вполне понимал, о чём тот говорит, но интонация и взгляд, в котором отцовская любовь смешивалась с абсолютной уверенностью, вселяли в невероятный трепет. Уже не смеялся, а во все глаза смотрел на этого могучего воина, который только что вёл себя, будто был моим личным шутом, и это доставляло ему искреннее удовольствие.

Затем мужчина поднёс тёплую ладонь к моей голове и ласково взъерошил волосы.

И тут всё изменилось.

Послышался ритмичный стук металла о металл — сперва тихий, тот нарастал, становясь всё громче и настойчивее, пока не превратился в бьющую по вискам дробь. Идиллия начала трескаться — женщина и мужчина встревоженно оглянулись в поисках источника чужеродного звука. Я тоже стал глядеть во все глаза и увидел…

Там, чуть дальше на поляне, у самой кромки хвойного леса, стоял другой мужчина. Огромный, он возвышался над наковальней (я не знал тогда, что это, но теперь знаю). Громила бил тяжёлым молотом по клинку, который держал в руке, и был мокрым от пота и чёрным от сажи. Хмурый мужик направил взгляд в нашу сторону, а в глазах мелькнуло неприкрытое омерзения или… что-то другое. Сейчас, кажется, я могу определить это чувство — то была зависть.

А мужчиной был Гуннар, только моложе и сильнее, чем сейчас.

«Сейчас?» — мысль, пронзила пелену сна. — «То есть, это всё не по-настоящему».

Как только подумал об этом, идиллия рухнула. Увидел дым, поднимающийся где-то за рядами вековых деревьев — тот стремительно нарастал, превращаясь в клубящуюся стену. И вот уже деревья на моих глазах начали полыхать — весь лес объят огнём, и из рвущегося ада, с дикими воплями и безумными от ужаса глазами, стали выбегать звери. Животные неслись прямо на нас, сметая всё на своём пути. Они снесли Гуннара и его наковальню почти сразу, погребя под лавиной копыт и тел.

Там были вепри с горящей щетиной, волки с красными от отражённого пламени глазами, лоси, медведи — вся лесная живность неслась на нас.

Мне стало невыносимо страшно, я закричал и заплакал, вцепившись в маму.

И тогда отец посмотрел на меня — во взгляде не было страха, только бесконечная печаль и любовь. Мужчина смотрел так, будто прощался навсегда, затем вновь медленно поднял руку, собираясь коснуться моего лица. Я, захлёбываясь слезами, потянулся к нему своей маленькой, детской ручонкой…

И в тот миг, когда наши пальцы почти соприкоснулись, всё рассыпалось в безжизненный пепел.

Я очнулся.

Не в тёплой койке, а стоя посреди двора, под холодным дождём — рука вытянута вперёд и почти касалась чёрного Обелиска. Рунный камень был мокрым от влаги, тусклым и абсолютно неживым. Ни одна руна на нём не светилась. Моя рука мелко дрожала.

Я не понимал, как здесь оказался. Это прошлое? Повторение того унизительного дня? Или настоящее? Нахмурился, щурясь от ледяных капель, что стекали по лицу и затекали в глаза.

— Давай, — услышал вкрадчивый рокот где-то справа от уха.— Камень готов вершить твою судьбу. Коснись его. Мы вновь увидим, есть ли у тебя дар, щенок, или ты так и остался пустышкой. Ну же?

Дыхание сбилось, стало частым и поверхностным, словно боялся сделать хоть один глубокий вдох. Непреодолимое желание коснуться камня и узнать судьбу было невыносимым. Но что-то внутри, на самом дне сознания сопротивлялось. Страх, что камень вновь покажет пустоту, не хотел, чтобы унижение и боль повторились.

И тут меня пронзило. Чёрт возьми!

Я — не Кай!

Мысль как удар молнии. Я — не тот напуганный мальчик, чья судьба зависит от куска камня.

Я — не Кай!

Кто я? Я Дима — пожарный, спасатель, что попал сюда не по своей воле. Моя судьба была решена там, под горящими балками. Всё остальное — не моё.

Я — Дмитрий.

Повторять имя про себя, как заклинание против наваждения. На каждые возникшие чувство страха и желание коснуться камня и на каждую мысль о никчёмности отвечал одним: я — Дима.

Дыхание стало выравниваться, становиться глубже. Паника, сжимавшая грудь, отступила, сменившись трезвым анализом.

Меня проверяют, вновь подвели к камню. Но зачем? Почему? Я оказался в доме алхимика не случайно — лихорадка была не просто так. Этот сон, это видение… Что от меня хотят⁈

«Дыши, Дима. Дыши. Возьми контроль,» — приказал себе.

Сосредоточился, нащупывая внутри уголёк «внутреннего горна», ощущая Ци. Она была слабой, но была. Позволил энергии разлиться по телу, и волна тепла начала орошать продрогшие мышцы, согревая и одновременно сжигая остатки чужого страха.

Резко обернулся.

Ориан стоял под проливным дождём, но не был спокоен. Мужчина глядел на меня во все глаза, и практически не моргал. Смуглое лицо напряжено, в чёрных провалах глаз плескалась одержимость, да мужик и сам выглядел так, будто находился в лихорадочном припадке.

— Зачем я здесь⁈ — выкрикнул, и голос удивил меня самого.

Алхимик вздрогнул, словно от удара током, маска спокойствия треснула, и на лице отразилось изумление.

— Болотные духи, щегол, просто коснись камня, — низко пророкотал мужчина, вновь обретая зловещее спокойствие. Мужик шагнул ближе, и чёрные глаза впились в мои. — Коснись, если хочешь стать великим охотником, как твой отец. Или сгнить в безвестности, как твой пьяница-кузнец. Что ты выбираешь? Славу или забвение?

— Зачем я здесь⁈ Почему сейчас⁈ — не унимался я. Голос окреп, в нём звенела сталь.

Вопросы явно начали раздражать Ориана — тот замер, глядя на меня несколько секунд. Капли дождя стекали по смуглому лицу, похожему на восковую маску.

— Люди видят, — наконец произнёс алхимик, чеканя каждое слово. — Слухи ползут по деревне. Нельзя скрывать Дар, если он есть — это может плохо кончиться, щенок. Без наставника талант сожрёт изнутри. Ты умрёшь в агонии, не справившись с собственной силой. Но чтобы это выяснить и дать тебе путь — нужно, чтобы Камень сказал своё слово. Коснись его. И если это правда — если в тебе есть хоть искра, сильнейшие люди Предела готовы будут стать твоими покровителями. Разве не об этом ты мечтал всю свою жалкую жизнь⁈

Слова были как яд, проникающий в душу. Убедительные и соблазнительные, падали в испуганное мальчишеское сердце, которое всё ещё билось где-то внутри меня. Сильнейшие люди… Покровители…

Но перед глазами встала другая картина — не слава и не сила, а образ Гуннара и его слова: «… лично тебе голову откручу, если он помрёт». Я увидел пропахшую потом и углём кузницу, и внезапно место показалось не тюрьмой, а единственным настоящим домом. Тёплое чувство заполнило сознание.

— У меня уже есть наставник, —сказал так уверенно, что сам себе удивился. — Мой мастер.

Посмотрел на мужика спокойными глазами, стараясь вбить простую мысль, проверяя, доходит ли до него.

— Я не хочу быть охотником. Ясно вам? — сделал паузу, давая словам впитаться— Хочу быть кузнецом.

Мужчина смотрел на меня как на сумасшедшего, чья логика была ему недоступна. Отказаться от шанса на величие ради грязи и грохота кузницы? В его картине мира это было немыслимо.

— То есть, — угрожающе тихо спросил алхимик, — Ты отказываешься пройти ритуал?

— Уже проходил, — ответил спокойно, не отрывая от Ориана глаз. — И Камень сказал своё слово. Я — пустой.

— Это наведёт на тебя ещё больше подозрений, — прошипел мужчина, и его ярость обнажилась. — Тебя так просто не отпустят. Берегись, ублюдок.

На мгновение показалось, что черты мужика исказились, стали змеиными.

— Это вы со мной сделали? — спросил прямо в лоб. Холодный дождь и внутренний жар смешались в странное спокойствие. — Эта лихорадка была не случайна, да? Всё это — чтобы я попал к вам в руки?

Ориан замер, явно не ожидая прямого удара. Маска спала, и в чёрных глазах мелькнула растерянность.

— Что за бред ты несёшь, щенок? — быстро овладел собой, голос вновь заледенел. Алхимик склонился ниже, и я почувствовал запах трав и вони изо рта. — Ты хоть понимаешь, в чём ты меня обвиняешь?

Мужчина говорил тихо, но каждое слово наполнено угрозой.

— Если ты не заткнёшься прямо сейчас, никакой пьяница-кузнец тебе не поможет. Я тебя не просто «уничтожу» — сварю отвар, от которого твои кости станут мягкими, как воск. Смешаю порошок, который заставит сердце биться, пока не взорвётся. И все будут думать, что ты умер от той же самой лихорадки. Никто. Ничего. Не поймёт.

Мужик говорил буднично и спокойно, будто рассказывал о том, как провёл день. Затем замолчал, ожидая, как страх сломает моё упрямство.

Я замолчал. Адреналин отступил, сменившись ледяным расчётом. Дальше идти нельзя — похоже перегнул палку. Сейчас я был слаб, одинок, и стоял лицом к лицу с монстром, который только что в деталях описал, как меня убьёт. Последствия могли быть катастрофическими и очень скорыми.

— Одно знаю точно, — продолжил мужик. — Ты каким-то образом вернул себе контроль над волей. Обычный мальчишка, охваченный таким жаром, так просто этого бы не сделал.

В его чёрных глазах появился огонёк исследователя, наткнувшегося на уникальный феномен. Ориан отступил на шаг.

— Теперь можешь идти.

В голосе прозвучало разочарование — эксперимент провалился. Ориан не получил того, чего хотел, и видно, как в голове мужчины уже прокручиваются варианты, как объяснить эту неудачу тем, кто ждал другого результата.

Я мог бы просто уйти. Это был бы самый разумный поступок. Но меня душила смертельная усталость — не от лихорадки, а от лжи, от необходимости прятаться и изворачиваться. Слова Ориана о том, что меня «так просто не отпустят», прозвучали как приговор к пожизненному заключению в клетке подозрений. Не хотел жить именно так. Вместе с этим, возвращение контроля над Ци принесло не только силу, но и безрассудную уверенность. Чувство человека, которому нечего терять, и от этого тот становится опасным.

Бросил взгляд на безмолвный, омываемый ливнем Обелиск.

И тогда, повинуясь отчаянному желанию свободы, решил разорвать паутину лжи. Пусть будет что будет. Пусть камень покажет пустоту, и от меня отстанут. Или пусть покажет силу, и я встречу эту новую проблему лицом к лицу. Любая определённость была лучше постоянного бегства. Я спокойно сделал к шаг к камню и просто положил ладонь на мокрую поверхность, требуя ответа.

Мужчина застыл. Его глаза, до этого полные злобы, расширились от шока. Ориан бросал взгляд то на мою руку, то на лицо, не в силах поверить в происходящее.

Я тоже стоял и ждал, чувствуя, как сердце гулко стучит в груди, не зная, что покажет Камень. Возможно, снова пустоту, но просто хотелось, чтобы от меня отстали. Чтобы этот фарс закончился раз и навсегда, здесь и сейчас, по моей воле.

Как только ладонь коснулась камня, ощутил его — обелиск был не просто холодным и мокрым, но живым. Под рукой прошла глубокая вибрация, словно прикоснулся к груди спящего гиганта. Чувствовал, как камень пульсирует изнутри, и пульсация наполнялась колоссальной энергией — это была Ци, но другая — не горячая и яростная, как у огня, а глубокая, как океан. Она была в сотни раз мощнее, чем та, что полыхала в домнице. Она и откликалась на прикосновение.

Ориан вперился в камень взглядом, полным такого напряжения, будто от воли этого монолита зависела судьба всего мира. Мужчина ждал вспышки, свечения, любого знака, но камень, несмотря на то, что под ладонью он отчётливо гудел и пульсировал, внешне оставался безмолвным. Ни одна из глубоких рун, выбитых на поверхности, не зажглась. Обелиск молчал, хотя энергия внутри него билась с мощью ядерного реактора, готового пойти вразнос.

Показалось, что алхимик тоже это чувствует — видел, как расширяются его зрачки и напряглась челюсть. И то, что камень молчал, явно шло вразрез с тем, что подсказывали ему его чувства. Глаза мужчины наполнились смесью дикого раздражения и растерянности.

— Да чтоб тебя! — выругался мужик сквозь зубы, обращаясь то ли ко мне, то ли к камню, то ли к кому-то из духов.

Я вздрогнул от его выкрика и инстинктивно дёрнулся, чтобы убрать руку.

— Нет! Стой! — резко оборвал Ориан. — Ещё не всё.

Алхимик шагнул ближе, и я увидел, как дрожат его руки.

— Жди, пока Камень выполнит работу, щенок, — мужик дышал глубоко и часто, почти хрипел, а его чёрные глаза выглядели безумными. В них горел огонь фанатика, столкнувшегося с невозможным. — Он не может молчать. Не сейчас. Не с тобой.

Одержимость алхимика пугала больше, чем угрозы. Я вновь посмотрел на свою ладонь, лежащую на камне, теперь и сам с тревогой рассматривал каждую выбитую на нём руну, словно опасаясь, что в следующий момент любая из них может вспыхнуть внутренним светом, вынося приговор, от которого пытался убежать.

Глава 19

Беззвучная вспышка молнии пронзила темнеющее небо, и тут же грянул раскат грома, сливаясь с рёвом проливного дождя. Стена воды обрушилась на двор алхимика, заставляя пригнуться и стоять на полусогнутых ногах, чтобы порыв ветра не сбил с ног.

Мой взгляд замер на рунном камне, на каждой прорези в твёрдой породе — вода стекала по ним, как безудержные слёзы. Я не знал, покажет ли он что-то или нет, и уже сомневался, правильно ли поступил, приложив к нему руку, но выбор сделан.

Алхимик, казалось, перестал дышать. Дождь заливал его лицо, но он не моргал, чёрные глазницы вперились в руны с такой одержимостью, будто в них решалась его жизнь.

Прошло десять секунд. Затем двадцать. Целая вечность, растянутая шумом ливня и гулом камня под ладонью, но обелиск, несмотря на пульсирующую энергию, внешне не показывал ничего.

Стало ясно — уже не покажет.

Медленно отвёл руку от его поверхности, и гул под ладонью стих. Моё сбитое до этого дыхание выровнялось, стало спокойным и глубоким, контрастируя с грохотом в небе и рёвом стихии.

Перевёл взгляд на Ориана — тот тоже глубоко и часто задышал. Мужчина пытался осознать то, что только что произошло — могущественный обелиск оказался ему непонятен.

Алхимик бросил на меня растерянный взгляд, а затем его глаза хищно сщурились так, что чёрных провалов почти не стало видно.

— Ты пуст, щенок, — сказал мужик с неопределённой интонацией, которая не принесла успокоения. — Можешь идти. Ты здоров. Я излечил тебя.

Ориан смотрел на меня, внушая эту мысль, заставляя поверить в неё, а затем кивнул в сторону хлипкой калитки, ведущей на улицу. От яростных порывов ветра и ливня та раскачивалась и протяжно скрипела на ржавых петлях.

Уже собирался сделать шаг прочь из этого проклятого места, когда мужчина вновь окликнул.

— И ещё, щенок.

Я замер, не оборачиваясь.

— Запомни наш разговор. Не вяжи узел на своей шее собственными руками, — угрожающе прошипел алхимик в спину. Слова заставили посмотреть на него в пол-оборота.

Мужик вновь кивнул в сторону калитки, окончательно отпуская меня. Было ясно — тот хотел, чтобы то, что было здесь, здесь и осталось. Чтобы молча принял тот факт, что Ориан каким-то неведомым способом ввёл меня в состояние лихорадки и галлюцинаций, манипулировал мной и подвёл к камню против воли. Алхимик хотел, чтобы я спустил это на тормозах и проглотил.

Вдруг накрыла волна ярости, смешанной с отвращением, будто меня использовали как инструмент для какого-то зловещего эксперимента, и это было омерзительным. Но сквозь ярость пробивалась прагматичная мысль: Может быть, это не самый худший вариант? Если промолчу и сделаю вид, что поверил в его «лечение» — меня, наконец, оставят в покое и позволят заниматься тем, чем хочу?

Бросил на алхимика последний взгляд, полный холодной ненависти. Тот стоял под стеной проливного дождя — тёмная и неподвижная фигура, похожая на идола. Вся его одежда вымокла насквозь, но мужчина, казалось, не чувствовал холода.

А затем я развернулся и двинулся в сторону калитки. Сначала медленно, а затем быстрее, ускоряясь с каждым шагом. Резко дёрнул ржавое кольцо — калитка со стуком ударилась о столб. Выскочил на размытую грязью улицу и, не разбирая дороги, помчался прочь.

Сегодня произошло нечто более важное, чем странная болезнь и жуткая встреча с Орианом. Пока бежал, захлёбываясь холодным дождём и собственным дыханием, в голове наконец-то всё встало на места.

Понял: Кай мечтал быть охотником и ненавидел кузницу, запах угля и жар горна — пацан видел в этом ремесле символ своей нищеты и рабства. Все мои импульсивные порывы — это его глухое недовольство и стремление к славе воина, наследие и призрачная воля, живущая в этом теле.

Но теперь здесь другой человек, и у него совсем другие желания. Наконец, смог чётко отделить одни чувства от других.

Я — Дима, человек из другого мира, хочу стать кузнецом.

Боевую технику, «Путь Тлеющего Угля», буду оттачивать, но использовать только для защиты своей жизни, и тех, кто дорог. Я не собирался становиться воином, что ведёт за собой людей, прорубаясь сквозь орды тварей или сражается с могущественными врагами. Мой путь — путь созидания. Путь ремесленника. Путь Мастера, который создаёт, а не разрушает — это то, чего жаждала моя душа, а не Кая.

Бежал вниз по улице. Потоки воды превратили её в скользкую реку. Несколько раз чуть не упал, поскальзываясь в наступающей темноте.

Когда подбегал к кузне, из её тёмного проёма вышла огромная и бородатая фигура. Вспышка молнии на мгновение выхватила из мрака хмурое лицо мужчины.

Гуннар, судя по всему, не выдержал и направился обратно к алхимику, чтобы проверить меня. Мужик что, беспокоился?

Старик остановился, увидев мой бегущий силуэт. И когда подбежал ближе, мне не показалось — тот правда облегчённо выдохнул, выпуская облачко пара в холодный воздух.

Остановился перед ним, тяжело дыша. Дождь стекал по лицу, но я его почти не замечал. Старик молча разглядывал меня несколько секунд, взгляд очень внимательный.

— Поставил на ноги тебя этот болотный червь? — прорычал Гуннар голосом, в котором смешалось облегчение и недоверие.

Я кивнул.

— Да, мне легче, мастер. Спасибо, что позаботились.

Слова прозвучали искренне, ведь правда был благодарен. Старик не бросил меня, а отвёл к тому, кто мог помочь. В этом жестоком мире это было сродни подвигу.

Взгляд кузнеца, едва различимый во мраке и сквозь плотную стену дождя, на мгновение потеплел, потеряв обычную жёсткость. Его глаза дрогнули.

— Да… — мужик хрипло откашлялся. — Пошли в кузню. Согреешься.

Коротко кивнул на тёмный проём двери, откуда тянуло теплом и запахом угля.

Не говоря больше ни слова, я прошёл мимо него, зашёл в согретое и уютное помещение. Мужчина вошёл следом и с глухим стуком закрыл за тяжёлую дверь, отсекая рёв бури.

Дождь барабанил по стенам и соломенной крыше, его монотонный стук перекрывал даже треск углей в остывающем горне. Из нескольких дыр в крыше с тихим звоном капала вода в подставленные миски на полу. «Нужно будет заняться ремонтом,» — машинально отметил про себя.

Здесь, в своём мире, сразу стало теплее и спокойнее. Опустился на табурет у стены и поднёс озябшие руки ко рту, согревая горячим дыханием. Не скажу, что сильно замёрз, но так было легче.

Кузнец прошёл вглубь мастерской. Несколько секунд молча стоял, глядя на пляшущие в очаге языки пламени, широкая спина была напряжена. Затем, не поворачиваясь ко мне, Гуннар сказал:

— Знаешь, щегол…

Голос дрогнул так сильно, что старик осёкся на полуслове и замолчал, явно пытаясь взять под контроль эмоции, которые грозили вырваться наружу. Было видно, как огромные пальцы нервно теребят друг друга, затем мужчина сжал их в такой массивный кулак, что костяшки побелели. Тишина в кузне стала тяжёлой, нарушаемая лишь стуком дождя и шипением углей.

Поднял на кузнеца глаза, ожидая, что тот скажет дальше.

— Я ведь думал, что ты никчёмный, — произнёс это тихо, глядя в огонь. — И относился к тебе…

Старик снова замолчал, собираясь с духом.

— … скверно относился, — с трудом закончил, подобрав, наконец, слово. — Ты не держи на меня обиды, щегол. Я ведь не самый приятный человек, если посудить.

Гуннар закончил и замолчал — просто стоял, огромный и неподвижный. Огонь из горна отсвечивал на его мокром профиле, на выступающих скулах и огромной бороде, с которой всё ещё стекали капли дождя. Не знал, что ответить — то было не раскаяние в привычном смысле, скорее грубая и неуклюжая попытка мужчины, не умеющего говорить о чувствах, признать свою неправоту.

И суть была в том, что я почему-то уже не злился на него. Может, потому что понимал, что за жестокостью скрывалась боль и разочарование от жизни, а может, потому что Кай — тот мальчик, который был во мне, просто устал ненавидеть.

— Мастер. Всё в порядке, — сказал тихо и просто.

Старик не пошевелился. И тогда я сам решил разрядить тишину.

— Вы конечно меня тогда чуть не утопили, — припомнил нашу первую встречу в этом теле, когда мужик окунал меня головой в бочку. Уголок рта невольно дёрнулся в улыбке. — Но с кем не бывает, в конце концов?

Тихо усмехнулся и смешок получился нервным, но искренним. Гуннар нахмурился, медленно переводя на меня тяжёлый взгляд. Глядел, как я пытаюсь сдержать неуместную, на первый взгляд, весёлость.

И вдруг суровое лицо старика дрогнуло. Один-единственный глухой хохот вырвался из его лёгких, будто кашель. Затем ещё один, уже громче. А потом его огромное тело затряслось, и кузню наполнил низкий раскатистый хохот. Мужчина смеялся, запрокинув голову и хлопая себя по колену.

— Ну ты сказанул, недоносок! — пророкотал сквозь смех, утирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Ну, насмешил! С кем не бывает… Ах, чтоб тебя!

И я, глядя на кузнеца, тоже рассмеялся открыто и свободно — впервые за всё это время. И этот совместный смех в маленькой кузне, под аккомпанемент дождя, смыл всю старую боль, обиды и страх. В этот момент мы перестали быть мастером и рабом, но будто стали двумя кузнецами, стоящими в начале чего-то нового.

— Но мастер Гуннар, — вырвалось у меня неожиданно серьёзно, прерывая его затухающий смех.

Тот сразу напрягся, и веселье испарилось.

— Если вы пореже будете называть меня такими словами, — я тщательно подбирал выражения, — так будет лучше. Для дела.

Мужчина замер, глядя на меня несколько секунд, а затем задумчиво почесал красный нос-картошку.

— Так если ты щенок, как тебя по-другому-то называть? — абсолютно серьёзно спросил мужик, глядя на меня как на ходячую загадку.

Я пожал плечами.

— Не знаю, — сказал тоже серьёзно, без тени улыбки. — Кай, например. Мне нравится, когда меня называют Кай.

Мужчина стоял очень долго, глядя на меня так, будто видел впервые. Не забитого сироту или неуклюжего подмастерья, а кого-то, кто имеет право просить. Затем Гуннар едва заметно кивнул.

— Ну хорошо, Кай, — старик вздохнул тяжело, словно прощаясь не просто со словом «щенок», а с целой эпохой, где всё было просто и понятно. — Кай, так Кай. Какая, в конце концов, разница.

— А про алхимика… — начал тут же, не давая и секунды паузы, пока кузнец был в состоянии согласия. — Вы не платите ему ничего за моё «лечение». Не нужно.

Выпалил жёстко, с нажимом, и тут же поймал себя на том, что вновь поддался импульсу. Злость на себя обожгла изнутри. Это было нелогично и опасно, но образ Ориана с его змеиной улыбкой и угрозами был слишком свеж в памяти. Я не знал, но предполагал, что его «помощь» обойдётся Гуннару в приличную сумму, и этот ублюдок не должен получить за манипуляции ни единого медяка. Это было дело принципа.

— Это ещё почему? — нахмурившись, спросил мужчина. Его брови снова сошлись на переносице, возвращая лицу суровое выражение. — Он поднял тебя на ноги. Сам ж видел — ты чуть не сдох у меня в кузне. У тебя бред уже начался.

Я замолчал, лихорадочно пытаясь придумать убедительное оправдание, но в голову, как назло, ничего, кроме правды, не приходило. Сказать старику, что Ориан, возможно, сам и вызвал эту болезнь? Что он проводил надо мной какой-то ритуал? Что-то мне подсказывало: если скажу, тогда этот прямолинейный и яростный мужик не раздумывая схватит свой самый большой молот и пойдёт разбираться, а это могло привести к необратимым последствиям.

— Просто не стоит оно того, мастер, — наконец выдавил, тщательно подбирая слова. — Это моя болезнь. Значит, и мне за неё платить. Я сам с ним разберусь. Позвольте мне это сделать, мастер Гуннар.

Смотрел на него прямо и внимательно, ожидая реакции.

Мужчина долго молчал, затем вздохнул, провёл пятернёй по спутанной и мокрой бороде, о чём-то размышляя. Гуннар действительно оценивал просьбу, взвешивая её.

— Решение не мальчика, а мужика, — сказал кузнец едва слышно. В этом ворчании впервые прозвучало уважение. — Дорого тебе это встанет, Кай. Ориан с тебя три шкуры сдерёт.

Старик предупреждающе посмотрел на меня, давая последний шанс передумать.

— Ничего, — ответил без тени сомнения. — Сочтёмся.

Повторил слова алхимика, и в голосе прозвенела холодная сталь.

Гуннар снова посмотрел на меня так, будто увидел клинок, который только что прошёл закалку. И, кажется, клинок старику понравился.

— Ну, будь по-твоему, — наконец выдохнул мужчина, сдаваясь. А затем неожиданно кивнул в сторону горна. — Ну что, готов ковать?

Я усмехнулся.

— Вы хотели сказать, мехи качать?

— Нет, — посмотрел на меня прямо, и в глазах громилы не было насмешки. Гуннар замолчал, подбирая слово. — Вместе ковать будем.

Сделал паузу, давая осознать сказанное.

— Глядишь, и я у тебя чему-нибудь научусь. — хмыкнул, но беззлобно. — Уж не буду спрашивать, откуда ты так много знаешь. Думаешь, поверил, что ты один раз взглянул на мехи братьев-оружейников и тут же всё понял и запомнил? — спросил он строго. — Неужто думаешь, что я совсем мозги пропил, чтобы в такую сказку поверить?

Моё сердце застучало как сумасшедшее, сидеть на месте стало трудно. Я вцепился в края табурета, чтобы не подскочить. Мужик знает и всё время знал, ну или догадывался.

— Но я не буду спрашивать, — спокойно добавил Гуннар. — Есть у тебя способность, тут и ежу понятно. Ну так пусть она пойдёт на благо нашему делу. — Старик шагнул к верстаку, где оставил свои наброски мехов. — Давай. Объясняй, как ты это видишь. С какой стороны подойти к ковке тяги для маховика? Говори как есть, объясняй, если нужно, а я скажу, что думаю. Что в кузне происходит — в кузне и останется. Даю слово.

Мужчина подошёл ко мне в полумраке, освещённый лишь отблесками огня, бросив серьёзный взгляд. Затем протянул огромную руку для рукопожатия.

Всё было как во сне. Трудно было поверить в происходящее. Волнение настолько сильное, что к горлу подступил горячий ком, а в глазах защипало.

Я медленно встал. Маленький мальчик, всё ещё смотрящий на этого гиганта снизу вверх. Теперь чувствовал, что Гуннар говорит абсолютно серьёзно. Старик оказался гораздо мудрее и глубже, чем мог представить — он не испугался чуда, но решил поставить его себе на службу.

Медленно протянул свою руку в ответ и крепко пожал его ладонь.

В этот самый момент снаружи с оглушительным треском прогремел гром. Но здесь, в кузне, было тепло и по-своему тихо, несмотря на барабанную дробь дождя по крыше. Треск углей в очаге вдруг стал увереннее и громче, будто сам огонь приветствовал наш союз, заполняя собой пространство.

Мы стояли так несколько секунд — старый мастер и мальчик с душой из другого мира — скрепив рукопожатием рождение чего-то нового.

Глава 20

Буря снаружи утихла, сменившись монотонной барабанной дробью дождя по крыше. Сидел на табурете, глядя на тлеющие угли в горне, и пытался унять дрожь — она была не от холода, а от пережитого — смесь адреналина, усталости и странной эйфории. Гуннар ушёл, ничего не сказав. Я остался один, и это лучшее, на что можно рассчитывать.

Дверь отворилась, заставив вздрогнуть. Старик вернулся, неся в руках свёрток из грубой ткани. Не говоря ни слова, мужик прошёл к верстаку, смахнул с него угольную пыль и развернул принесённое — запах жареного мяса и свежего хлеба наполнил кузницу, смешиваясь с ароматом угля и холодного металла.

— Ешь, — буркнул кузнец, не глядя на меня.

На тряпице лежали два щедрых куска жареной свинины, от которых ещё шёл пар, и половина каравая ржаного хлеба. Сглотнул слюну, молча подошёл, оторвал кусок хлеба, взял мясо и сел обратно на табурет.

Мы ели в тишине. Неловкой, но уже не враждебной. Я отрывал куски мяса, жадно жевал, чувствуя, как тепло и сытость растекаются по телу. Гуннар ел медленно, отщипывая хлеб огромными пальцами и отправляя в рот. Старик не смотрел на меня, а я не смотрел на него — оба глядели на огонь, каждый думая о своём. Старые отношения — хозяина и раба — умерли сегодня, а новые — товарищеские — ещё не родились. Зависли где-то посередине, и единственное, что нас объединяло, была эта еда и огонь в горне.

— Тягу сегодня начнём, — произнёс кузнец хриплым голосом, дожевав последний кусок. — Завтра Свен придёт снимать уточнять мерки для рамы — к тому времени у нас должна быть готова хотя бы одна деталь, чтобы он понял, с чем работать.

Я кивнул.

— Какую сталь возьмём? — спросил у мужчины, переходя на деловой тон. Это было проще, чем пытаться говорить о чём-то другом. Хотя мне многое было интересно из его жизни, но сейчас говорить об этом будет неуместно.

— Ту, что ты отложил. Из клинков, — Гуннар махнул рукой в сторону моего порядка. — Она пружинит. На изгиб и скручивание работать будет лучше, чем простое железо.

Я встал, подошёл к стопке и выбрал самую длинную и ровную полосу, принёс к наковальне и положил на поверхность.

[Полоса стали. Качество: 48%. Анализ: Высокое содержание углерода, следы марганца. Присутствуют микротрещины от усталости металла. Рекомендация: Требуется нормализация (полный нагрев и медленное остывание) перед ковкой для снятия внутренних напряжений.]

— Мастер, её сначала нужно прогреть целиком и дать остыть на воздухе, — сказал мужику, следуя рекомендации. — В ней могут быть старые напряжения. Если начнём ковать сразу — может лопнуть.

Гуннар подошёл, нахмурившись. Взял полосу, повертел, постучал по ней молотком, затем приложил к уху, щёлкнув по ней пальцем, вслушиваясь во внутреннюю вибрацию — это был старый метод проверки, который он, видимо, ещё помнил.

— Может, и прав, — неохотно проворчал старик. — Откуда знаешь?

— Чувствую, — ответил первое, что пришло в голову, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Металл… он как будто уставший, поживший.

Старик хмыкнул, но спорить не стал.

— Ладно, умник. Раздувай горн. Посмотрим, на что годится твой нюх.

Встал к мехам. Заплатка, которую сделал кузнец, отлично держалась. Я качал, вкладывая в каждое движение вес тела, и одновременно дышал — втягивая живительную Огненную Ци, что доходила от горна. Полоса стали медленно погружалась в раскалённые угли.

Гуннар стоял рядом, не сводя глаз с огня. В этот раз он был другим — старик ждал, когда метал догреется до нужной температуры, словно вспоминая, почему вообще занимается тем, чем занимается. Когда полоса начала наливаться ровным вишнёвым цветом, по кузне раздался низкий рокот.

— Давай сюда, — скомандовал кузнец.

Выхватил полосу клещами — металл светился глубоким цветом.

[Оптимальная температура для нормализации достигнута.]

Поразился тому, насколько четко он почувствовал металл, словно старый медведь действительно пробудился от спячки.

Мужчина положил заготовку на край наковальни и просто оставил остывать. Мы ждали.

Когда заготовка остыла до тёмно-серого цвета, Гуннар вновь сунул ту в огонь.

— Качай, — бросил мне.

Я налёг на рычаг. Через несколько минут мужик выхватил уже ярко-оранжевую полосу.

— Держи, — протянул мне маленькие клещи.

Взял заготовку — та была тяжёлой, а жар обжигал лицо. Старик взял ручник и нанёс один точный удар, отмечая место будущего изгиба.

— Теперь ты, — кивнул на ручник поменьше. — По отметке и легко.

Я взял молот — тот самый, неудобный, с нарушенным балансом, на который ранее уже сетовал, проводя ревизию в кузне. Ударил раз, другой. Гуннар молча смотрел, а затем забрал клещи и сам продолжил.

Через несколько минут заметил, что старик держит заготовку под неверным углом — Система постоянно выдавала ошибку. Каждый его удар не вытягивал металл, а расплющивал.

— Мастер, может, немного повернуть? Вот так. Чтобы удар шёл вдоль волокон.

Кузнец замер с занесённым молотом. Медленно опустил инструмент, посмотрел на заготовку, потом на меня. Молча развернул заготовку так, как я показал, и ударил снова. Металл послушно потянулся в нужную сторону. Мужик хмыкнул, бросив на меня удивлённый взгляд и продолжил работу.

Мы трудились так больше часа. Я быстро уставал — тело после лихорадки было ватным, но приходилось терпеть, распределяя Огненную Ци по забитым мышцам, когда было особенно трудно. Несколько раз Гуннар, видя, как я шатаюсь, молча забирал у меня рычаг мехов и сам делал несколько мощных качков.

Когда формировали ушко для оси, вновь не выдержал работы со столь неудобным инструментом.

— Мастер, — выдохнул. — С этим молотом что-то не так — он кривой. Ему бы хват поудобнее, и чтобы не заваливался при каждом ударе, а то он сейчас на себя всё одеяло тянет, а не помогает в работе.

Гуннар взял ручник, повертел в руках.

— Да уж, — проворчал старик. — Рухлядь. Давно пора было новый сделать. Как закончим с этими, — он кивнул на мехи, — сделаем новые. Один тебе, один мне. Нормальные.

Я кивнул, и улыбка сама расползлась по моему лицу.

— Отличная идея.

Закончили, когда на улице уже стояла глубокая ночь. Тяга лежала на наковальне, остывая, она была грубой и необработанной, но форма верной.

Сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и пытался восстановить силы с помощью «Дыхания Жизни». Гуннар стоял у верстака и молча смотрел на нашу первую совместную работу, затем подошёл к заготовке, лежавшей на краю наковальни — металл уже потерял яркий жар, превратившись в тёмно-вишнёвый брусок, от которого всё ещё исходило ощутимое тепло.

— Почти остыла, — проворчал мужик, собираясь взять клещи, чтобы переложить деталь в угол, где та не будет мешать. — Завтра доведём до ума.

И вдруг я вспомнил про свой навык, который еще не использовал! Система подсказывала, что сейчас было самое подходящее время для его применения.

— Мастер, подождите, — сказал, быстро поднимаясь на ноги. — Секунду.

Кузнец вопросительно поднял бровь, рука замерла на полпути к клещам.

— Что ещё?

— Окалина, — выпалил первое, что пришло в голову. — Пока горячая, её счистить нужно, чтобы в металл не въелась. Позвольте, я сам.

Это было абсолютно правдоподобным предлогом — любой подмастерье должен был заниматься такой черновой работой. Гуннар хмыкнул, но отошёл, давая пространство и направившись к бочке с водой, чтобы ополоснуть лицо. И этого короткого мгновения мне должно было хватить.

Я подошёл к наковальне — жар от заготовки был мягким и обволакивающим. Склонился над деталью, будто внимательно разглядывая поверхность, и сделал глубокий вдох, втягивая в остатки Огненной Ци из остывающей стали.

Затем, притворившись, что собираюсь сдуть с поверхности самый мелкий мусор, медленно выдохнул.

[Активирован навык: Вливание Духа: Закалка (Уровень 1).]

[Применяется эффект: «Уплотнение Структуры».]

[Затраты энергии: Высокие. Внимание: потеря контроля приведёт к деформации заготовки.]

Вместе с потоком воздуха из лёгких хлынул невидимый поток Ци. Представил, как тот плотным лучом входит в металл, вдавливаясь в кристаллическую решётку, вытесняя микроскопические пустоты и шлаковые включения. Это требовало колоссальной концентрации — нужно не просто выдохнуть, а направить энергию, распределив равномерно по всей длине заготовки. Руки, которые держал у пояса, сжались в кулаки от напряжения.

Чувствовал, как энергия проникает в сталь, как вода просачивается в сухую землю. Металл жадно впитывал, а я держал поток до последнего, пока не почувствовал, что «внутренний котёл» почти опустел, а в лёгких не осталось ни капли воздуха. Голова закружилась, со лба покатился пот.

В этот момент Гуннар, закончив умываться, повернулся и увидел, что я стою, согнувшись над наковальней, и тяжело дышу.

— Ну чего ты там пыхтишь, как паровой котёл? — проворчал кузнец. — Окалину сдуваешь? Щётку возьми!

Я выпрямился, стараясь, чтобы лицо не выдавало запредельной усталости.

— Да так, мастер, смотрю, как цвет уходит. Ровно ли остывает.

Мужчина подошёл, взял большие клещи и небрежно подцепил уже почти остывшую тягу, чтобы перенести на пол. Но его движения были неловкими, и деталь, выскользнув из клещей с высоты полуметра, с лязгом ударилась об огромный точильный камень, лежавший у стены…

Раздался высокий и долгий звон, похожий на удар по колоколу. Звук повис в тишине кузницы, вибрируя и затухая.

Мы оба замерли.

Гуннар уставился на тягу, потом на меня, и в глазах старика читалось неподдельное изумление. Кузнец вновь подцепил деталь клещами и уже намеренно стукнул по наковальне.

Звук был таким же — чистым, без малейшего дребезга.

[Применение успешно. Прочность на излом увеличена на 15%. Сопротивление усталости увеличена на 20%.]

— Хм, — Громила положил тягу на пол и задумчиво почесал бороду. — Звенит иначе — плотнее стала, что ли. Видать, и впрямь от нормализации толк есть. Ладно, на сегодня хватит.

Старик развернулся и пошёл к выходу. но у самой двери остановился.

— Кай, — бросил через плечо.

Я поднял голову.

— Молодец.

И, не дожидаясь ответа, вышел в ночь, оставив меня одного в тёплой и пахнущей огнём и железом кузнице, с гудящими мышцами и чувством тихого триумфа. Уголки губ сами собой поползли вверх. Удивительно, насколько комфортно вдруг стало работать с этим ворчливым мужиком. Между нами ещё висела неловкость, но под ней прорастало ремесленное понимание — точно как в части, с мужиками. Мы начали чувствовать ритм друг друга.

Но тут же в голову пришли и тревожные мысли — почему Гуннар не спрашивает? Почему старый медведь, упрямый, как наковальня, так легко сдался? Он ведь не дурак — должен понимать, что знания о такой сложной конструкции не появляются в голове у четырнадцатилетнего мальчишки из ниоткуда. Неужели не сочтёт нужным доложить об этом… кому? Старосте? Или хуже того, рудознатцам? От последней мысли по спине пробежал холодок.

А может, ему просто не до этого? Старик наконец-то вспомнил, каково это — создавать, а не просто отбывать номер, заливая горечь дешёвым элем. И ему нет никакого дела до того, что творится в голове мальчишки-подмастерья, если этот мальчишка помогает ему снова зажечь огонь не только в горне, но и в душе. Хотелось верить именно в это.

Так или иначе, этот безумный день подошёл к концу. Дождь закончился, сквозь щели в стенах тянуло прохладой, и в воздухе висел озоновый запах, какой бывает только после сильной грозы. За стенами кузницы стояла тишина, лишь где-то на окраине деревни несколько псов, сговорившись, затянули тоскливую песню, обращённую к луне.

Я подошёл к горну и засыпал тлеющие угли влажным песком — пламя зашипело и погасло, оставив после себя лишь серый пепел и мягкое тепло. И тут же вспомнил про мешок с монетами — завтра понадобятся деньги. Нужно, наконец, заняться бытовыми вопросами, если выдастся хоть один свободный час. Всё нужно хорошенько обдумать, распланировать.

И надеяться, что эти люди — Ориан, Борг, и кто бы за ними ни стоял — от меня отстанут.

Хотя я не питал иллюзий. Торгрим — старик не поверил мне, не мог поверить. Глава слишком умён и проницателен, чтобы проглотить наживку с рассказом про любопытного мальчишку, а значит, будет проверять. А значит…

Волосы на затылке зашевелились.

А что, если прямо сейчас?

Замер, прислушиваясь к ночной тишине. Что, если какой-нибудь шпион уже сидит в кустах у моей лачуги? Что, если каждый шаг отсюда до самой двери будет под наблюдением? Кто-то будет прятаться в тенях, считать мои шаги, следить за тем, как разжигаю очаг, как тренируюсь и как дышу.

Я оказался в клетке и стены её сжимались.

И тут меня словно окатило ледяной водой.

Техника, которую выполнял в лачуге, где стены — как решето, а окно — дырявая плёнка. Красная вспышка на кончиках пальцев, крик от боли… Если за мной всё время следили, то шпион видел всё.

Вот же чёрт.

Но ведь мне необходимо практиковаться ежедневно. Система была непреклонна: невыполнение упражнений — деградация. Откат. Остаться слабым и беспомощным мальчишкой, которого Финн может безнаказанно унижать перед всей таверной? Нет, никогда.

Значит, где найти место, в котором можно быть абсолютно уверенным, что тебя никто не увидит?

Сказать, что расстроился, — не сказать ничего. Чувство обретённой уверенности и хрупкая надежда грозили рассыпаться в прах из-за одной ошибки. Это добавляло не просто проблем, а ставило под угрозу всё.

Стоял в полной темноте, и мысли метались. Значит, нужно быть начеку. Не просто быть осторожным — я должен стать тенью в собственной жизни. А для тренировок выбирать такое время и место, где меня точно никто не найдёт. Ночью, в полной темноте. Но где? Выходить из деревни ради этого — чистое самоубийство, да и вряд ли выпустят.

Подошёл к своему тайнику за старой огромной коробкой под верстаком и отодвинул её. В холодной расщелине нащупал мешок — тот был на месте, что принесло облегчение. Развязав его, отсчитал на текущие расходы пятьдесят пять монет, оставив в тайнике ровно шестьсот. Холодная тяжесть медяков легла в карман.

Вышел из кузни, заперев тяжёлую дверь — пора возвращаться в свой склеп. Влажный воздух ударил в лицо, беззвёздное небо нависало над деревней как чёрноё одеяло. Сил осталось мало — встреча с Орианом вытянула все резервы, но работа в кузне, несмотря на усталость, зарядила. Я шёл домой со горьковато-приятным чувством.

И вдруг резко остановился.

Идиот.

Тихо рассмеялся, запрокинув голову — смех вышел беззвучным.

Я оставил ведро в кузне.

Быстро вернувшись, забрал единственную посудину, а также вспомнив, что закончился трут, взял немного про запас. Теперь, не раздумывая, направился вверх по склону, к колодцу. Теперь шёл иначе — не просто шёл, а слушал. Каждый скрип ветки, каждый далёкий собачий лай, каждый шорох за спиной заставлял напрягаться. Озирался, вглядываясь в густые тени между домами, пытаясь уловить движение, которого там, скорее всего, и не было.

Было абсолютно тихо и безлюдно, лишь когда проходил мимо таверны, из-за её двери вырвался пьяный гомон. Пятно мутного света от окна лежало на грязной дороге, и в нём плясали грубые тени.

Набрав полное ведро ледяной воды, поплёлся к лачуге, стараясь ступать как можно тише. Дома первым делом разжёг очаг. Дрова, что затащил сюда перед уходом, успели немного просохнуть и занялись быстро, наполнив лачугу теплом. Я перекусил остатками еды от Гуннара: твёрдой печёной картошкой и жёсткой солониной.

После еды наконец-то занялся тем, о чём мечтал все эти дни. Полностью раздевшись, встал посреди хижины и начал методично обливаться ледяной водой из ведра. Вода смывала многодневную грязь, копоть и въевшийся пот, стекая на земляной пол чёрными ручьями. Кожа горела от холода, но это было ни с чем не сравнимое ощущение чистоты.

Оставшейся водой застирал свою единственную сменную одежду и развесил сушиться на вбитых в стену гвоздях, прямо над очагом. Стало зябко — огненная Ци, истощённая после использования навыка и лихорадки, не спасала теперь от пронизывающей сырости. Завернувшись в колючее одеяло, сел у огня и начал дышать — просто вдыхать его тепло и Огненную Ци, пытаясь восполнить потерянные запасы.

Пока сидел так, погружённый в медитативное состояние, мысли начали упорядочиваться, выстраиваясь в чёткий план.

Взгляд упал на дыры в соломенной крыше, сквозь которые виднелось беззвёздное небо. Затем — на сырой земляной пол, покрытый редкими клочками грязной соломы.

Первое, нужно привести в порядок — жилище. Залатать крышу, законопатить щели в стенах, а главное — построить нормальную лежанку. Спать на земле, постоянно почёсываясь от впивающихся в кожу соломинок, было невыносимо — с этим можно обратиться к Свену. Может, кто-то из его подмастерьев возьмётся за такую простую работу? Этим нужно заняться прямо завтра.

Второе — безопасность. С завтрашнего дня нужно внимательно следить за окружением. Как в шпионских фильмах из прошлой жизни постоянно проверять, не приставили ли ко мне «хвост». Каждая тень и каждый случайный прохожий теперь под подозрением.

Третье — Ориан. Нужно зайти к нему и чётко дать понять, чтобы не смел просить плату у Гуннара. Если вздумает — я расскажу кузнецу всё. И надеялся, что после этого больше никогда не придётся видеть его змеиное лицо.

Четвёртое — моя сталь в слитках. Здесь зло и хитро улыбнулся, глядя в огонь — необходимо заглянуть к Боргу. Пусть этот мерзкий старик ответит за тот заказ, что я честно отработал. От мысли, что придётся снова разговаривать с ним, стало противно на душе, но вопросы нужно решать.

И пятое — главное — ковать, ковать и ещё раз ковать. Закончить новые мехи, выковать нормальные инструменты, а затем — приступить к оружию. Только через мастерство лежит путь к силе и независимости.

С этими мыслями плотнее завернулся в одеяло. Устроившись на колючей соломе, ещё долго ворочался, почёсываясь от впивающихся в кожу стеблей. Но в какой-то момент тело, измученное до предела, сдалось, и я погрузился в сон.

Глава 21

Проснулся не от привычного крика петуха, а от грохота деревянных ворота Оплота. Со стороны частокола доносились грубые и требовательные крики — слов разобрать невозможно, но их настойчивый тон сразу не понравился — было в них что-то чужеродное и металлическое.

Я открыл глаза и замер, лёжа во тьме своей лачуги, прислушиваясь. Послышался долгий скрип — массивные створки нехотя отворялись. Было хорошо слышно, ведь моя нора находилась у самой границы поселения.

Внутри ещё царил предрассветный мрак. Тело, на удивление, чувствовало себя отдохнувшим и бодрым — видимо, действие искусственно вызванной лихорадки прошло окончательно. Присел на соломенной лежанке, потирая глаза и тут же начиная прокручивать в голове дневной план.

В потьмах оглядел своё убогое убранство. На гвозде, вбитом в стену, висела одежда, рядом — дырявая сменка. Вряд ли стоило надеяться, что постиранное за ночь высохнет в этой сырости. Воды в ведре тоже не осталось — значит, каши не сварить — придётся доесть чёрствый кусок хлеба, который дал Гуннар — им точно не насытишься перед тяжёлым днём в кузне.

Снова разозлился на себя за эту бытовую неустроенность. События неслись с такой скоростью, что просто не было времени заняться обустройством собственной жизни.

Поднявшись с лежанки, сделал несколько приседаний и отжиманий, просто чтобы разогнать кровь и разогреть тело. Тем временем мужские голоса со стороны ворот всё усиливались, заставляя замирать и прислушиваться. Было в этих звуках что-то неприятное — что-то, нарушающее привычный уклад деревни. Невольно захотелось пойти туда и посмотреть, что происходит.

Быстро нацепил штаны, потрогал постиранную рубаху — та была холодной и сырой. Ладно, обязательно сегодня найду пару часов, чтобы решить хотя бы первостепенные бытовые вопросы. Вздохнув, взял с гвоздя грязную, пропахшую потом и дымом рубаху и накинул на себя, натянул на ноги стоптанные башмаки — вот и при параде. Готов к новому дню, который уже начинался с тревоги.

Со стороны главной улицы послышался звук, которого здесь почти никогда не бывало ранним утром — ритмичный топот множества копыт по влажной земле и ржание. Не одна лошадь, а пять, шесть… нет, больше, как мне показалось. Странно, насколько я знал — торговые караваны никогда не приходят так рано.

Схватил со своего каменного стола остатки вчерашнего хлеба и, запихивая в рот на ходу, выскользнул на холодный, почти осенний воздух. Сегодня было особенно промозгло, ведь руки, едва я вышел из лачуги, заметно озябли.

Направился в сторону главной улицы, к источнику звуков, которые уже успели разбудить всю деревню. Свернув на узкую тропинку, пробрался к забору, отделявшему задворки от центральной дороги. Сквозь щели в плетне увидел их.

По дороге шагом двигался конный отряд — их было около десяти, может даже больше. Верхом на мощных лошадях сидели крепкие мужчины. Они были одеты в одинаковую броню — стёганые гамбезоны и поверх них бригантины из тёмной кожи, усиленные металлическими пластинами. У каждого на поясе висел длинный меч, а за спиной виднелись копья или арбалеты — отряд выглядел внушительно и профессионально. Лица воинов в утреннем полумраке разглядеть сложно, но даже на расстоянии чувствовалась их холодная дисциплина.

Вдоль дороги уже стояло несколько деревенских жителей, выбежавших из домов. Люди молча глазели на этих могучих воинов как на диковинку или на предвестников беды.

Я двинулся дальше и наконец вышел на главную улицу. Отряд уже прошёл чуть дальше, медленно поднимаясь по склону холма к дому старосты. Чавкающий стук копыт по грязной дороге разносился по всей деревне, даже хвосты их лошадей — ухоженные и расчёсанные — двигались иначе, не по-деревенски, словно животные тоже были не от мира сего.

Рядом со мной стояло несколько мужчин и женщин. Жители не глазели с любопытством, а смотрели с тревогой и страхом, тихо перешёптываясь.

— Баронские… Точно баронские, — прошептала пожилая женщина, прижимая руки к груди.

— Заберут наших опять, и не спросят, — глухо вторил бородатый мужик, в чьём голосе слышалась привычка к лишениям и бессилию. — Ох, беда…

На другой стороне улицы, чуть дальше, из добротных домов тоже выходили люди — те не причитали, а устремляли взгляды на удаляющихся всадников, что медленно поднимались всё выше по склону.

— К старосте поехали, — негромко сказала своей подруге женщина лет сорока с натруженными руками.

Я подошёл к ним поближе. Ужасно хотелось узнать подробности.

— Кто это? — спросил тихо, не сводя глаз со спин воинов.

Женщина покосилась на меня и, кажется, узнала.

— «Каменными Грифонами» их кличут. Бездушные солдаты барона. Забирают то, что плохо лежит, а что хорошо лежит — двигают и тоже забирают. Что барон скажет, то и увезут с собой в замок.

— Каменные Грифоны? — переспросил у неё.

Стоявший рядом мужик с короткой бородой и глубокими морщинами на лбу услышал наш разговор и вмешался:

— Это псы барона, парень, — мрачно проговорил старик, сплюнув на землю. — Каждый раз, как являются — добра не жди. То вояк наших забирали на службу, то харчи из амбара гребли. Сейчас, видать, опять за кем-то пожаловали. Заберут кого — и не спросят. А может, и ещё чего — кто их, стервятников, разберёт.

— Ясно… Спасибо, — сказал я тихо.

Двинулся дальше по улице, формально — в сторону кузницы, но на самом деле неудержимо тянуло вверх, к площади перед домом старосты. Хотелось увидеть, что будет происходить дальше — странная смесь тревоги и азарта бурлила внутри. Спасатель Дмитрий анализировал угрозу и просчитывал варианты, а подросток Кай, уставший от монотонной рутины, чувствовал волнение от того, что происходит что-то новое и важное.

Это было ощущение грядущих перемен — предчувствие, что серый и привычный мир вот-вот треснет, но ты ещё не знаешь, что родится из этой трещины — надежда или катастрофа.

Пришлось ускориться. На ходу дожевал чёрствый хлеб, совершенно не чувствуя вкуса. Внутри всё напряжено.

Когда отряд поравнялся с нашей кузней, лошади резко остановились и беспокойно захрапели, мотая головами.

— Тпр-р-ру! — донёсся окрик.

Всадник, ехавший впереди, сидел в седле прямо и неподвижно. Он был облачён в тёмную бригантину, сидевшую на нём как вторая кожа. Высокий и жилистый, мужчина напоминал изваяние римского полководца — острый нос, волевой подбородок и холодные, но внимательные глаза.

К нему подъехал другой воин, державший в руках свиток пергамента, и что-то тихо сказал. Командир о чём-то зашептался с ним в ответ, затем воин указал рукой прямо в сторону нашей кузни — командир на несколько долгих секунд задержал на ней оценивающий взгляд. После непродолжительной паузы отряд двинулся дальше.

От этого простого жеста стало откровенно не по себе. Чем их так привлекла наша захудалая мастерская?

Воины удалялись всё выше по склону, а я, подгоняемый тревогой, быстро подбежал к кузне и дёрнул дверь — заперто, Гуннар ещё не пришёл. По-хорошему, следовало дождаться его, пойти внутрь и разжечь горн, чтобы успеть попрактиковать «Дыхание Жизни» от утреннего жара. Но любопытство распирало изнутри, хотелось хотя бы одним глазком посмотреть, что будет происходить на площади.

«Может, предупредить Гуннара?» — мелькнула мысль. — «Чтобы не терял».

Я взглянул на массивную дверь, ведущую в его дом, примыкавший к кузне. Решил так и сделать. После недавних событий страх перед громилой почти исчез, сменившись чем-то вроде шаткого партнёрства. Чувствовалось, что за его грубостью скрывается нормальный мужик, с которым можно говорить. Если скажет, чтоб не лез, — послушаю, а может, его и самого заинтересует происходящее.

Подбежал к двери и негромко постучал костяшками пальцев по шершавому дереву.

Изнутри послышались тяжёлые шаги. Засов с грохотом отодвинулся, и дверь отворилась. На пороге стоял Гуннар — босой, в одних штанах, с заспанным лицом. В одной руке он держал большую деревянную ложку, а в другой — дымящуюся глиняную миску. Из-за его спины ударил сытный запах — варилась овсянка, но не простая, а сдобренная, кажется вяленым мясом.

Мужчина посмотрел на меня с немым вопросом в заспанных глазах.

— Мастер, извините, что тревожу, — быстро заговорил я. — Хотел сказать… там отряд из Чёрного Замка прибыл. — Кивнул в сторону удаляющихся всадников. — Хотел посмотреть, что там творится, и предупредить, чтобы вы меня не теряли.

Кузнец грузно переступил через порог и вышел на крыльцо. Я посторонился, чтобы он мог взглянуть. Гуннар прищурился, вглядываясь вслед отряду, который уже почти достиг вершины холма.

— Грифоны… Чтоб им пусто было, — прорычал старик себе под нос.

— А что им надо, мастер? Как думаете? — с тревогой спросил у него.

— Да хрен их знает, — огрызнулся кузнец. — Что угодно: зерно, людей, твой новый молоток. Возьмут и «пожалуйста» не скажут. Ты правильно сделал — иди-ка, глянь, послушай, о чём шепчутся — мне потом донесёшь.

Гуннар сказал это серьёзно, понизив голос. Теперь мы были заодно. Старик всё ещё держал миску в руке, забыв про еду.

Я кивнул и уже дёрнулся, чтобы отправиться вверх по улице, как мужчина окликнул.

— Эй.

Остановился и обернулся.

— Жрать-то будешь? — мотнул головой в сторону своего дома. — Кашу вот сварганил.

От запаха, доносившегося из миски, потекли слюнки.

— Не откажусь, — тихо сказал.

— Ну давай. Вернёшься, быстро перекусишь — и за работу.

Мужчина уже разворачивался, чтобы уйти к себе, как я вдруг вспомнил тот жест и тяжёлый взгляд командира.

— Мастер!

Кузнец замер у самого порога.

— Забыл сказать. Они когда мимо проезжали… на нашу кузницу показывали. Остановились и смотрели.

Гуннар не шевелился секунд десять, широкая спина напряглась. Затем он тяжело вздохнул и повернулся ко мне вполоборота — лицо помрачнело.

— Давай, шуруй, — сказал кузнец изменившимся голосом — в нём появилась тяжесть, которая встревожила не на шутку. — Потом расскажешь.

— Ладно… — выдохнул я.

Старик скрылся за дверью, а я, с непонятным грузом на сердце, поторопился наверх, к дому старосты. Из домов выходило всё больше и больше людей — те не шли по своим делам, а останавливались и с затаённой тревогой смотрели на вершину холма, откуда уже доносилось нервное ржание лошадей и властные команды.

Когда добрался до деревенской площади, то увидел картину, от которой сердце тревожно сжалось — из дверей крепкого дома, торопливо запахивая подбитый мехом кафтан, вышел сам староста — это Борин, Кай видел того всего два или три раза в жизни, да и то издалека. Для мальчика мужчина был почти мифической фигурой, как сам барон. Староста — это власть, человек, который одним словом решил судьбу дома его родителей. Мужик лет пятидесяти, но с одутловатым лицом и маленькими глазками, которые вечно бегали, всё оценивая и взвешивая. Говорили, Борин был изворотливым как змея, и жадным как голодный волк, но именно его хитрость и умение договариваться до сих пор позволяли Оплоту выживать.

Всадники продолжали сидеть на скакунах, возвышаясь над всеми. За старостой следовала его жена, Инга — костлявая женщина с тонкими губами и холодным взглядом.

Они подошли вплотную к главному воину — тому самому, что выглядел как Цезарь на коне. Было видно, как напряжён Борин — мужчина пытался улыбаться, но улыбка выходила натянутой и жалкой.

— Добро пожаловать в Вересковый Оплот, капитан, — прозвенел в напряжённой тишине голос старосты. — Чем можем помочь славным воинам барона?

Голос главы деревни звучал как мёд, но за сладостью я, да и все остальные, слышали плохо скрытое раздражение. Барон прислал псов без всякого предупреждения, а это никогда не сулило ничего хорошего.

— Отбросим лобызания, Борин, — прогремел в ответ глубокий баритон командира. Мужчина даже не пошевелился в седле.

Лицо старосты на мгновение окаменело.

— Будь по-твоему, Родерик. Так что вам нужно? — уже проще, без заискивания, спросил он.

Капитан Родерик развернул свиток, который ему передал помощник, хотя было очевидно, что солдат знает его наизусть.

— Именем и волею барона фон Штейна, — голос зазвучал громко и официально, обращаясь уже не к старосте, а ко всей замершей площади. — В связи с возросшей угрозой со стороны Диких Земель и неоднократными нападениями тварей на караванные пути, барон объявляет мобилизацию для укрепления гарнизона Чёрного Замка. От Верескового Оплота требуется: половина вашего ополчения и треть всех боеспособных мужчин от восемнадцати до сорока. Список будет передан тебе, Борин.

Слова капитана упали в тишину. Рядом кто-то судорожно ахнул — толпа, до этого просто настороженная, качнулась, будто от невидимого удара.

— Половину… — прошелестело где-то впереди. — Духи предков…

— Моего сына заберут… — донёсся сдавленный женский всхлип, тут же утонувший в общем гуле. — Как же я одна с детьми…

— Тише ты, дура! — злобно прошипел мужской голос. — Услышат…

Капитан Родерик сделал паузу, давая словам впитаться в сознание каждого. Его холодный взгляд скользил по окаменевшим лицам, не выражая ничего, кроме безразличия.

— Кроме того, — продолжил он, и голос стал ещё твёрже, — ввиду острой нужды в ремонте и производстве оружия, все мастера-кузнецы, специализирующиеся на оружии, а также знаменитый на весь Каменный Предел кожевник Гром, реквизируются для несения трудовой повинности в крепости. Немедленно. Они могут взять с собой личные инструменты. Воля барона — закон. Сопротивление будет расценено как измена.

Если первая новость была ударом, то эта — смертным приговором. По толпе пронёсся уже не шёпот, а гул, похожий на стон раненого зверя.

— Кузнецов⁈ — вырвалось у кого-то с ужасом. — Всех⁈

— А плуги к весне кто чинить будет⁈ А топоры⁈

— Мы же беззащитны останемся! Наконечники для стрел, копья… Кто всё это делать будет⁈ А без кожевника-то как⁉

— Половину ополчения… — почти беззвучно пробубнил Борин сам себе, лицо осунулось. — Но ведь мы находимся на самых Предельных землях… Опасность здесь несоизмеримо выше.

Старик говорил так, будто сам понимал всю бессмысленность и тщетность слов.

Родерик даже не соизволил ответить — просто ждал, прямой и неподвижный, давая старосте самому прийти к единственно возможному выводу.

Глава Оплота поднял на него голову, затем бросил короткий взгляд на свою супругу. Оттуда, где я стоял, видно плохо, но показалось, что Инга как-то по-особенному долго моргнула — всего один раз. Борин тут же выпрямился, плечи расправились и он вновь посмотрел на воина.

— Мы согласны. Предоставить требуемое — долг Оплота. Долг, который мы… — запнулся на мгновение, — с готовностью исполним.

После этих слов последняя надежда, теплившаяся в толпе, умерла. Горестный шёпот превратился в волну отчаяния, прокатившуюся по площади. Люди опускали головы, женщины прижимали к себе детей, мужчины сжимали кулаки, глядя в землю. Молчаливое признание полного поражения.

«Кузнецов… забирают всех оружейников… Мужчин… Воинов…»

Фраза, подхваченная десятками голосов, донеслась до меня. Всех? Это значит, и братья… и Гуннар… и я? Мы отправимся в Чёрный Замок? Новая информация никак не укладывалась в голове. Я будто окаменел, не в силах ни пошевелиться, ни даже думать, окружённый чужим горем.

— Капитан Родерик, позволь задать вопрос, — вновь раздался голос старосты, теперь уже более вкрадчивый.

Капитан вопросительно кивнул. Его конь, почувствовав напряжение, нетерпеливо переступил с ноги на ногу и коротко заржал.

— Мы ведь были готовы выполнить любой заказ на оружие для нужд барона. Зачем же забирать мастеров? Нам самим нужно оружие — без оружейников Оплоту придётся очень трудно, — заискивающе лепетал старик, не вполне ясно на что надеясь.

Родерик медленно окинул взглядом собравшихся на площади людей — их испуганные и хмурые лица. Затем его холодный взгляд остановился на Борине.

— Доставка оружия по нынешним дорогам небезопасна, староста, — голос был ровным и лишённым эмоций, как у лекаря, объясняющего неизбежность ампутации. — Последний караван из ваших краёв был уничтожен тварями. Барон не намерен терять ни людей, ни ценную сталь из-за нападений на дорогах. Гораздо эффективнее и безопаснее иметь мастеров под рукой, в стенах Чёрного Замка. К тому же, — сделал паузу, — барон не оставляет вас беззащитными. У вас остаётся один кузнец — старый Торин. Для починки плугов и подков его мастерства хватит. А в случае крайней нужды, я уверен, он сможет выковать и пару наконечников для копий. — Родерик слегка усмехнулся. — Кроме того, все мастера оставят здесь своих подмастерьев — пусть учатся, при необходимости и они смогут что-то сковать. Воля барона — это не только приказ, но и возможность для ваших щенков доказать, что те не зря едят свой хлеб.

От автора:

Спас мир от войны. Очнулся в теле аристократа едущего в… Клетке? Что значит меня продал в рабство собственный отец⁈ И что это за башня впереди?

https://author.today/reader/499875

Глава 22

Староста отвесил неохотный поклон, его лицо побагровело от сдерживаемой ярости и унижения. Народ, прижавшись к стенам домов, горестно загудел, послышались тихие и сдавленные женские всхлипывания. Пронизывающий утренний ветер гулял по площади, трепля плащи всадников и раздувая густые гривы и хвосты их беспокойных коней. Воины о чём-то вполголоса переговаривались, сверяясь со списком на пергаменте и указывая на дома тех, кто был им нужен.

— Не отдадим! — вдруг послышался отчаянный женский крик. — Не отдадим наших мужчин!

— Не отдадим! Нам они самим нужны! — гулким эхом вторила ей ещё одна женщина, чей голос был ниже и злее.

— Заткнитесь, дуры! — тут же прорычал грубый мужской голос откуда-то из толпы. — Хотите, чтоб нас всех тут на площади на копья подняли⁈

Я невольно попытался отыскать глазами говоривших, но не смог — было уже не до этого. Успел увидеть, как несколько солдат барона, услышав выкрики, одновременно повернули головы, бросив на толпу хищные взгляды. Один из них — бородатый детина с секирой у седла дёрнул поводья, намереваясь направить коня прямо на недовольных.

Но капитан Родерик, не поворачивая головы, лишь едва заметно поднял руку, и этого сдержанного жеста хватило, чтобы воин замер, с силой натягивая поводья и проклиная что-то сквозь зубы.

А я понял, что нужно спешить рассказать обо всём мастеру, как мы и договаривались. Сердце уже привычно зашлось в груди отчаянным стуком. Развернулся и побежал вниз по улице, всё ещё не в силах до конца осознать то, что произошло.

Подмастерьев оставляют, а мастеров-оружейников забирают.

Так вот почему Грифоны остановились возле нашей кузни — солдаты не просто смотрели, они сверялись со списками и отмечали, куда нужно будет явиться, чтобы забрать ремесленника.

Бежал что есть мочи, и сквозь панику с удивлением отметил, что моя скорость заметно выросла — первая ступень «Закалки» давала о себе знать. Я долетел до дома кузнеца меньше чем за минуту и почти не запыхался.

Без стука распахнул тяжёлую дверь и влетел внутрь.

Гуннар сидел за столом и молча ел кашу, зачерпывая её из миски огромной деревянной ложкой. Мужчина мрачен, взгляд устремлён в одну точку, и казалось, тот что-то предчувствовал. А может, просто знал. Реакция старика на появление Грифонов с самого начала была какой-то особенной, словно он понимал, что такое может случиться.

Услышав, как я ворвался, старик замер с поднесённой ко рту ложкой, медленно опустил её, вытер рукавом уже надетой холщовой рубахи испачканные кашей усы и просто посмотрел на меня — в глазах не было удивления, только выжидательное спокойствие.

— Беда, мастер, — вырвалось у меня встревоженным голосом.

— Ну, — кузнец даже не шелохнулся. — Говори уже.

— Солдаты барона забирают кузнецов-оружейников в Чёрный Замок, — выпалил на одном дыхании. — Оставляют только старого Торина для хозяйственных нужд… и ещё…

Замолчал, не решаясь продолжить.

Мужчина нахмурился, выжидая — в комнате повисла тяжёлая тишина.

Я опустил голову, отчего-то вдруг чувствуя себя предателем. Следующую фразу совсем не хотелось говорить ему в глаза.

— … оставляют всех подмастерьев.

Гуннар медленно отложил ложку на стол, раздался тихий стук дерева о дерево. Затем со скрипом отодвинул тяжёлый табурет, положил свои массивные руки на колени и тяжело вздохнул.

— Вот же… гниль паскудная… — устало протянул старик.

Я молчал, продолжая сверлить взглядом земляной пол.

— Ну, а ты-то чего поник? — послышался его голос. Я поднял глаза. — Думаешь, я хотел бы, чтоб и ты со мной в эту кабалу поехал? То, что ты остаёшься — так ведь и лучше будет. Людям здесь кузнец нужен. — Мужик сделал паузу, глядя очень серьёзно. — А ты уже кузнец, считай — гвозди делать умеешь, клинки точить лучше меня, поди, можешь. Даже мехи вот новые мастеришь. Со всеми их проблемами справишься, если захочешь, и люди это оценят. Так что не тоскуй почём зря и не вини себя. Усёк?

Мужик говорил это наставническим голосом, глядя на меня прямо и твёрдо. В какой-то момент в его суровом взгляде промелькнуло что-то тёплое — то, чего я никогда раньше не видел.

Хотелось сказать, как обидно расставаться именно сейчас, когда мы только-только сработались, нашли подход друг к другу, когда впереди маячили наши новые мехи и столько других свершений, но я не позволил себе этого — прозвучало бы слишком сентиментально, да и не нужно было. Старик и так всё понимал, как показалось. Вместо этого лишь спросил:

— А надолго это, как вы считаете?

Гуннар пожевал губы, а его взгляд ушёл куда-то в сторону, в прошлое.

— Кто их знает. Духи их разбери, — глухо вырвалось у него. Мужчина медленно покачал головой. — Никогда такого не было, чтоб кузнецов из Оплота силой тащили. Чтоб мой отец на это сказал… а дед… Да они бы в жизнь не подчинились. Плюнули бы им в хари.

В голосе заклокотала бессильная ненависть и тот снова замолчал.

— Но нынче времена другие, — продолжил уже тише. — Оплот безвольным стал. Крохи с баронского стола подъедаем, как крысы.

Было видно, как напряглось его огромное тело и тяжело вздымаются и опадают плечи.

Пока мастер сидел, погружённый в мрачные мысли, мне в голову пришла совершенно неуместная, и почти постыдная мысль: «А можно ли мне будет жить здесь? В его доме?» Я тут же одёрнул себя. Чёрт, и о чём я только думаю в такой момент? От этой мысли невольно закусил губу, и стало неловко. Конечно, хотелось улучшить свой быт. И если Гуннара заберут надолго… может быть…

Мужик внезапно поднял на меня уставшие и налитые кровью глаза.

— Что-то ещё сказали эти бесы? — спросил, вырывая из корыстных размышлений.

Я тут же принялся лихорадочно припоминать всю сцену на площади.

— Сказали… забирают половину ополчения и треть всех мужчин от восемнадцати до сорока, — слова вылетали быстро и отрывисто. — Кожевника Грома… его тоже.

Старик медленно кивнул, переваривая услышанное. Было видно, как трудно ему собраться с мыслями и тяжело начать действовать. Та самая апатия, с которой я боролся в нём всё это время, казалось, снова накрыла тяжёлым одеялом. Гуннар просто сидел, глядя в пустоту.

— Мастер, — вырвалось у меня.

Тот поднял пустой взгляд.

— М?

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. Отчаянно хотел сказать что-то важное, что могло бы вырвать его из оцепенения, но все слова казались какими-то не теми, пустыми. Уже благодарил его и говорил о партнёрстве… Что ещё? Что сказать человеку, у которого только что отняли его дом, его дело и его жизнь? Не знал.

И вдруг, посреди внутреннего смятения разум прояснился, а дыхание выровнялось. Хаос в голове уступил место одной-единственной, простой и ясной мысли. Посмотрел на старика прямо, и взгляд стал твёрдым.

— Я сделаю так, чтобы вы, вернувшись, гордились этой кузней, — слова вырвались сами, но в них не было ни капли фальши. — Я не дам ей заглохнуть и закончу мехи, буду выполнять заказы и постараюсь сделать так, чтобы имя мастера Гуннара не было посрамлено. Чтобы кузня процветала до самого вашего возвращения.

Говорил это не для того, чтобы утешить, а потому что это была правда — именно то, что собирался делать, чтобы старик не переживал и знал, что его дело всей его жизни не умрёт.

Гуннар криво усмехнулся.

— Чтоб не посрамить имя, говоришь? — с горькой иронией пробасил мужик. — Так ведь я его уже сам давно посрамил — теперь бы отмыться от этого срама.

Замолчал, и на лице появилась уставшая улыбка.

— Вот ты этим и займёшься, Кай — отмоешь. Чтоб все в Оплоте ошалели, какого подмастерья старый пьяница Гуннар воспитал. Когда ты начнёшь им ножи ковать направо и налево, да топоры делать, что дубовое бревно с одного удара колют. Вот так и работай. А до меня в Чёрном Замке, глядишь, и слухи дойдут.

Мужчина закончил речь, излив то, чего, наверное, никогда и никому не говорил. Такая степень откровенности и отчаянная надежда в его голосе, невольно развязала мне язык и побудила спросить о главном. О том, что мучило с самого первого дня.

— Мастер.

Гуннар молча смотрел на меня.

— Можно спросить… почему вы меня взяли? — спросил осторожно, готовый к любому ответу — даже к тому, что тот взорвётся и погонит тумаками. Спросил, вкладывая в вопрос весь накопившийся интерес. Что стояло за всей той жестокостью и этим внезапным доверием?

Мужик смотрел на меня очень долго — в глазах мелькали отблески каких-то давних и болезненных воспоминаний.

И тут меня словно ударило молнией — вспышка памяти такая яркая! Тот самый первый день, когда очнулся в этом теле, когда старик окунал меня в бочку. Тогда ругался, и сквозь ругань прорвались слова… «…если б не твоя мать…». Тогда я не придал этому значения, было не до этого, а сейчас вспомнил!

Сердце застучало чаще, гулко, отдаваясь в ушах.

Неужели там что-то было? Между ним и матерью Кая?

Нет, не может быть — бред. Эта мысль полностью противоречила всем воспоминаниям Кая, всей той благоговейной памяти о любви матери к отцу-герою — это было невозможно, грязно и неправильно.

Увидел, как глаза мужика наполнились влагой — не слезами, но какой-то застарелой внутренней тоской. Стало видно, что старик хочет что-то сказать, но слова застревают в горле, и это даётся ему невообразимо тяжело. Он, кажется, и сам был не уверен, стоит ли вообще об этом говорить. Гуннар сглотнул ком в горле, замер и почти не дышал, сдерживая рвущиеся наружу эмоции.

— Не твоего ума это дело, — наконец проговорил кузнец медленно. Голос был глухим, почти неслышным, и в нём смешалось всё: застарелая злость, острая боль и что-то ещё очень тёплое и горькое. — Не лезь, куда тебя не просят, Кай.

Ясно — мужик не хочет или не может об этом говорить. Но я, кажется, что-то понял… Та зависть из моего лихорадочного сна — Гуннар, стоящий у наковальни и смотрящий на мою смеющуюся, влюблённую в отца мать. Взгляд мужчины был полон боли и чёрной зависти. К отцу?

— Простите. Не хотел… — Замолчал — лучше было не продолжать.

Старик сидел так, наверное, с полминуты, глядя под ноги, огромные плечи ссутулились. Зря я затронул старую рану — вот же идиот.

А затем увидел, как Гуннар очень медленно поднимает глаза — взгляд кузнеца размяк.

— Есть в жизни такие вещи, которым сбыться не суждено, хоть ты тресни, — сказал он тихо, и на мгновение показалось, что сейчас громила может по-мужски всплакнуть. — Ты мне её напомнил.

Мужчина сказал это без всяких объяснений.

— Глазами, наверное, и упрямством своим. — Криво усмехнулся. — За это и ненавидел тебя, поди, но за это же и взял.

Больше ничего не сказал, но мне и не нужно было — всё встало на места. Неужели этот грубый, вечно пьяный мужик всё это время был влюблён в мать Кая?

Решился задать последний и, наверное, самый болезненный вопрос. Слова сами вырвались из груди.

— Но… потом… когда отец умер, мать ведь осталась одна. Почему вы…

— Думаешь, не пробовал⁈ — резко вскинул голову, и в глазах вспыхнула старая обида. — Получил от ворот поворот — гордая она была слишком. Верная твоему отцу даже после его смерти. Вот и всё. А потом… потом померла. В своей гордости и в нищете, а ты остался. — Сделал паузу и закончил почти шёпотом: — Сынок Арвальда.

Последние слова произнёс с такой сложной интонацией, какой у него ещё никогда не слышал — в ней, казалось, смешалось всё: застарелая ненависть к отцу-сопернику, чёрная зависть к его удаче, безграничная и безответная любовь к Лире, жгучая вина за то, что не смог помочь, и стыд за собственную слабость.

В этот момент густой тишины, когда, казалось, были сказаны все самые важные слова, в дверь с силой ударили.

— Именем барона фон Штейна! Кузнец Гуннар, сын Боргара, выходи! — раздался снаружи низкий рёв. — Приказ барона!

Это говорил не капитан Родерик, голос был другим — грубым, нетерпеливым, полным злобной силы. Реальность врывалась, не спрашивая разрешения.

Старик сидел почти не шевелясь, но его взгляд стал тяжёлым.

— Инструмент заберу самый необходимый, — сказал уставшим и безжизненным голосом, будто из него разом высосали все эмоции. — Дом тебе оставляю — можешь жить. Только не спали, он мне ещё от отца достался. — Сделал паузу, взгляд стал ещё твёрже. — И ещё — это не в дар, а в пользование. В Оплот я вернусь — здесь и помру. Родина, как-никак.

Затем с усилием, будто каждый сустав был наполнен свинцом, поднялся и поплёлся к выходу из дома, даже не взглянув в мою сторону.

А я стоял и молча проклинал себя за то, что затронул дурацкую тему. Хотелось надавать себе по голове за эту мальчишескую наглость, снова хотел извиниться, но не стал — времени уже не было.

Дверь распахнулась, и я развернулся.

В дверном проёме, почти полностью его заслоняя, стояли три фигуры: впереди — огромный бородатый воин из отряда Грифонов, за ним маячили ещё двое, держа под уздцы трёх мощных коней.

Кузнец стоял в проходе, не двигаясь. Два гиганта — один уставший и сломленный, другой полный агрессивной силы — смотрели друг на друга.

— Кузнец Гуннар, — пророкотал бородатый воин. — Приказ капитана. Через час отряд выступает. Тебе велено взять личный инструмент, самый ценный. Сейчас подгонят телегу к твоей мастерской, погрузишь всё, что считаешь нужным. Чтобы через двадцать минут всё было готово, понял? Без глупостей, старик.

Воин говорил медленно, разъясняя, как тупому ребёнку. Гуннар, к удивлению, не взорвался, лишь спокойно прервал его:

— Полчаса.

Бородач нахмурился.

— Что ты сказал?

— Полчаса, — повторил кузнец ровным голосом, глядя воину в глаза. — Мне нужно полчаса, чтобы собрать то, что принадлежит мне и передать дела. Через полчаса я буду готов.

В воздухе повисло напряжение. Бородач сверлил Гуннара тяжёлым взглядом, решая, как отреагировать на эту дерзость и, наконец, криво усмехнулся.

— Ладно, старик. Полчаса, но ни минутой больше.

Гуннар с натужным скрипом закрыл тяжёлую дверь прямо перед носом Грифона, а затем медленно повернулся ко мне. И я увидел то, чего, казалось, не могло быть: в усталых глазах появилась мягкая улыбка — не просто усмешка, а искренняя доброта. Видеть такое в этом ожесточившемся человеке было чем-то из разряда невозможного.

Мастер выпрямился, высоко подняв лохматую голову, и плечи расправились.

— Ну что, щенок… готов принимать кузню? — улыбка расползлась по толстому и бородатому лицу. Мужик увидел растерянность и тут же добавил: — Не обижайся за щенка! Это на прощание.

И кузнец засмеялся громко и раскатисто.

— Что бы ты там ни говорил, а ты всё-таки ещё щенок, Кай.

Я тоже улыбнулся, не чувствуя ни капли обиды.

— Вот только когда вернусь… — Гуннар стал серьёзным, а взгляд его глубоким. — Щенком ты уже не будешь. Эта зима… эта деревня… они тебя закалят. Поверь мне, опыт своё дело сделает. Станешь мужчиной и мастером.

Кивнул, будто ставя точку в пророчестве.

— Пошли в твою мастерскую.

Последние слова мастер произнёс с особым нажимом. Не «в нашу» и не «в мою», а «в твою». Гуннар передавал не просто стены и инструменты — он передавал мне дело всей своей жизни.

Глава 23

Практически вся деревня вышла на центральную улицу, чтобы проводить своих. Под моросящим дождём выстроился живой коридор.

Впереди, во главе колонны, ехал капитан Родерик со своим знаменосцем, а за ними, под конвоем «Каменных Грифонов», брела колонна обречённых — половина ополчения, а также лучшие мужчины деревни в простой крестьянской одежде. Шли с опущенными головами, как преступники, ведомые на плаху.

Следом, скрипя и чавкая по грязи, ехали реквизированные телеги, гружёные ремесленным скарбом. На них было свалено всё самое ценное: наковальни, завёрнутые в мешковину, связки молотов и клещей, тяжёлые ящики с инструментом. Рядом с поклажей, хмурые и молчаливые, шли сами мастера. Видел братьев-оружейников, один из которых придерживал перевязанную руку, и Гуннара — старик шёл прямо, не глядя по сторонам.

Тишину нарушал только плач — маленькие дети бежали за колонной, выкрикивая «Папа! Папа!», пока их не оттаскивали матери. Женщины стояли вдоль дороги, беззвучно плача и утирая слёзы краем платка. Но были и те, кто переносил всё со стоической гордостью — стояли прямо, и лишь шёпот выдавал боль — может быть, люди молились духам предков и леса, прося позаботиться об уходящих мужчинах и сохранить Оплот в их отсутствие.

Все понимали, что сегодня деревня лишилась щита и кулака, и теперь ей придётся несладко, а мужчинам, которых забирали, неизвестно, сколько осталось жить.

— Охотники должны разобраться с этой напастью! — вдруг раздался из толпы злой голос. — Вот на ком вся ноша! И где они⁈

— Да разберутся, не язви, — устало ответил кто-то. — Вот соберутся все вместе, отправятся в горы. Увидишь — не пройдёт и двух недель, как этой беде конец придёт — Йорн не посрамит своего рода.

Холодный ветер гонял по земле пожухлую листву. С некоторых соломенных крыш тянулся едва заметный дымок от утренних очагов, но завтрак, казалось, никому не пошёл впрок. Настроение в деревне было упадническим.

Я стоял у порога теперь уже моей кузни и с тяжёлым сердцем смотрел на эту картину. Гуннар шёл рядом со своей телегой и ни разу не обернулся. Массивное тело ступало грузно, а взгляд устремлён вперёд, в серую даль. Что ждёт старика в замке барона? Справится ли? Не сломается и не запьёт ли снова, оставшись один? К этому ворчливому мужику успел по-человечески прикипеть, и было горько вот так прощаться.

Но чувствовал и другое — облегчение и свободу, ведь теперь могу больше не скрываться и делать так, как считаю нужным сам. Главное — не забывать: ни кузня, ни дом, в котором старик разрешил жить, не были моими по-настоящему. Нужно следить за оставленным наследством и думать, что делать дальше.

В этом мире никогда не знаешь, что будет завтра — в любой момент может произойти что угодно: либо за мной придут так же, как пришли за ним, либо падальщики нападут на ослабленные стены деревни.

Смотрел на скорбные лица людей и хотелось хоть чем-то им помочь, ведь сегодня кто-то из них видел своих сыновей, мужей, братьев в последний раз. А дети, что так жалобно смотрели на уходящих в неизвестность отцов? Те, кто постарше, уже всё понимали, и их лица были по-взрослому серьёзны, а самые младшие просто смотрели на удаляющуюся спину папы и, наверное, думали, что сейчас тот вернётся, подхватит на руки и подбросит к самому небу.

Моя задача теперь — делать лучшее оружие и обеспечивать людей всем необходимым для достойной и безопасной жизни. Так многому предстоит научиться, справлюсь ли?

Неожиданно накрыла волна тревоги, ведь по сути, я — никто. Сковал несколько неплохих гвоздей, починил ведро, заточил меч и нарисовал на коре схему… Смогу ли заменить трёх мастеров? Смогу ли нести этот груз?

Телеги уже добрались до ворот, с протяжным скрипом створки начали открываться. Всадники остановили коней, пропуская вперёд живую дань.

— Тпр-р-ру… — доносились их команды. — Пошевеливайтесь! В колонну по двое! Отстанете — станете ужином для тварей!

Подгоняли людей, выкрикивая инструкции о том, как вести себя в пути до Чёрного Замка.

И вот, когда последний из уходящих пересёк черту, ворота с глухим стуком закрылись, отрезая жителей от тех, с кем только что попрощались.

В этот момент плотина прорвалась — по деревне разнёсся открытый женский плач. Кто-то, обезумев от горя, побежал к воротам и начал колотить по ним кулаками, а другие молча развернулись и побрели в свои дома, чтобы пережить горе в одиночестве.

Я обернулся — на вершине холма, в конце опустевшей улицы, всё ещё виднелась одинокая фигура Борина. Староста стоял и смотрел на то, что произошло, и как он в очередной раз прогнулся под барона. Интересно, какие мысли были у него в голове? Был ли у него вообще выход?

Рядом с ним появилась его жена — Инга. Женщина молча коснулась руки мужа, а затем, не говоря ни слова, первая развернулась и ушла в дом. Борин постоял ещё несколько секунд, а потом отправился следом.

Прошло ещё минут десять, постепенно деревенская улица затихла, а люди разошлись. Оплот — осиротевший и ослабленный, готовился жить дальше.

А я, оглянувшись на оставленные дом и кузню, сжал в кулаке тяжёлый железный ключ, который Гуннар сунул перед уходом. Понимал, что нужно время, чтобы сориентироваться в изменившейся жизни.

На душе тоскливо, хотя должно было быть наоборот, ведь жизнь в каком-то смысле наладилась — у меня теперь настоящий дом, а не дырявая нора. Достойная койка, а не куча гнилой соломы. Больше не придётся думать о том, как спать под капающей крышей, как и из чего вообще готовить еду — в доме Гуннара всего в достатке. Кузня тоже была полностью в моём распоряжении, а человек, который поначалу казался главной проблемой, исчез из жизни.

Но почему же тогда так грустно, чёрт его дери?

Наверное, потому, что я всегда ценил людей больше вещей. В прошлой жизни мог горой стоять за отделение и мужиков, даже если приходилось жертвовать собственным благом. Начальство иногда, посмеиваясь, называло мучеником. Предлагали ведь пойти выше и перебирать бумажки в тёплом кабинете, вместо того чтобы лазить по дымящимся завалам, а я не мог. Может, это и глупо, но своих ребят и тех кого удавалось спасти всегда ценил больше, чем карьеру.

Ветер задул ещё сильнее, растрепав волосы и забираясь под рубаху. Взглянул на дверь дома Гуннара и отправился внутрь — необходимо сесть и всё обдумать.

Отворил дверь и сразу почувствовал тепло и уют. Бросил взгляд на чугунок с остывающей кашей, который старик оставил на столе. Прошёл к маленькому окошку и проверил ставни — плотно пригнаны. Даже самый хитрый шпион не сможет увидеть, чем тут занимаюсь. Это хорошо — нужно практиковаться как можно чаще.

В любую свободную минуту — «Дыхание Жизни», чтобы заполнять резервуар Огненной Ци. Использовать её в ковке, вплетая в сталь. Практиковать «Путь Тлеющего Угля», оттачивая каждое движение до автоматизма.

Нужно становиться сильнее, ведь в этом мире никогда не знаешь, когда тебе это понадобится. Сила здесь — не амбиция, а единственная гарантия выжить.

Проверил и второе окно — тоже в надёжном состоянии. Затем подошёл к столу, взглянул на недоеденную кашу в миске Гуннара и тяжело вздохнул.

Нет, я уверен, что с мужиком всё будет в порядке. Казалось, что за эти несколько дней удалось вдохнуть в старика искру новой жизни. Надеялся, что, оказавшись в суровых условиях замка, тот проявит себя — начнёт ковать отличное оружие, вспомнит, что он — Мастер, и не посмотрит в сторону выпивки. Может, однажды мы ещё увидимся. Может быть, здесь, в деревне, когда кузнец вернётся, а может…

Перед глазами встал образ Чёрного Замка. Кай никогда там не был, но почему-то тот представился мне не просто крепостью, а огромным монолитом, вросшим в чёрную скалу, а под ним — тесный городок из двухэтажных домов, окружённый второй, более низкой стеной. Образ был ярким и детальным… Может фантазия, а может и нет, но с чего бы вдруг? Откуда деревенский мальчишка мог знать, как выглядит главная крепость провинции?

Заметил, что в последнее время всё реже вспоминаю прошлую жизнь — всё чаще воспринимаю эту реальность как свою собственную. Словно та, прошлая жизнь Дмитрия, с её сиренами, пожарами и однушкой на окраине, была далёким сном. А я всегда жил здесь, в Оплоте, дышал этим воздухом и чувствовал этот холод.

Это немного пугало — не хотелось потерять себя, раствориться в мальчишке и забыть, кем был.

Нужно всегда помнить: я в первую очередь — взрослый человек с жизненным опытом.

Быть в теле, в котором когда-то находилась другая личность, оказалось не так-то и просто — это постоянная борьба. Приходится сталкиваться с огромным количеством давящих на тебя чувств и мыслей, которые кажутся твоими, и с воспоминаниями, которые цепляют детскими эмоциями. И, в конце концов, с реакциями тела, которые кажутся абсолютно естественными, пока не поймёшь, что это не твоя реакция, а эхо Кая, всё ещё живущее в его плоти. И с этим нужно научиться жить, не давая поглотить себя.

Взял миску с недоеденной кашей. Поискав глазами, куда можно вычистить, нашёл на небольшой полке деревянный чан, куда, видимо, сбрасывались пищевые отходы. Та же система, что и в шахтёрском лагере — общий тазик, в котором все мыли свои тарелки, пока вода не превращалась в жирную взвесь. Я выскреб остатки, помыл миску, а затем ополоснул её чистой водой из небольшого ведра, стоявшего на полу.

Наложив себе полную миску едва тёплой каши, сел за стол и принялся есть.

На удивление, сегодняшний хаос подстегнул мысль сильнее, чем что-либо прежде. Не верилось — всего десять дней назад был бесправным рабом, которого топили в бочке за малейшую провинность, а теперь сидел здесь, в крепком доме кузнеца, которого считал личным тираном. Сейчас я здесь практически хозяин — четырнадцатилетний паренёк, в распоряжении которого оказалась целая кузница.

Едва заметно улыбнулся этой мысли. Конечно, когда есть крыша над головой, которая не течёт, и еда в миске, а в мешочке припрятано приличное количество медяков, гораздо легче думать о глобальных целях и задачах. Бытовая устроенность развязывала руки и освобождала разум — теперь можно было не только выживать, но и по-настояшему жить и строить.

На самом деле, всё было не так просто, как казалось на первый взгляд. Кузница — это не автономный механизм, а живой организм, зависящий от множества внешних факторов, и теперь вся эта сложная система лежала на мне.

Перед уходом Гуннар, торопливо собирая инструменты, посвятил в некоторые из нюансов — его инструктаж был коротким и грубым, но жизненно важным.

— Главное — уголь, — прохрипел старик, заворачивая в кожу ручник. — Без него горн — просто куча камней.

В деревне за уголь отвечают углежоги — клан Рыжих Бород. Это замкнутая семья, которая валит деревья в относительно безопасном участке леса, а затем пережигает их в уголь в огромных дымящих ямах. У них отдельное поселение, окружённое частоколом с дозорными вышками — оно расположено ниже по склону, там, где лес реже, а концентрация Ци, как говорят, ниже, поэтому духовных зверей меньше.

— Раз в неделю, в рыночный день, их старший — Рыжий Хорст, присылает телегу с углём, — продолжал Гуннар. — Ты ему — заказ, он тебе — уголь. Но учти, Кай — Хорст — жмот и хитрец, всегда пытается подсунуть сосновый уголь по цене дубового. Ты его носом ткни, покажи, что не дурак. Хороший дубовый уголь — твёрдый и тяжёлый, звенит, если бросить. Сосновый — лёгкий и трещит в огне, как сволочь. За дубовый платишь железом: за три мешка — один хороший топор или два лемеха. За сосновый — больше двух ножей не давай, и то много. Понял?

Я кивнул.

— Дальше — руда, — Гуннар взвалил на плечо тяжёлый мешок с клещами. — С этим и проще и сложнее одновременно. Старик Борг сам присылает, когда у него есть, но присылает крицу — грязную, со шлаком. Приходится её самому проковывать, а это работа адская, ты не справишься — силушки не хватит пока, придется кого-то попросить. или болванки покупать, но тут не все так просто — может не быть в наличии, все ценное уходит барону, а затем в столицу. Но ты и так с рудознадцами уже успел познаться, может подход найдёшь. Главное следи, чтоб не обвешивал и молись духам, чтобы в крице хоть немного стали попалось.

Кузнец замолчал, глядя на меня.

— И последнее — заказы. Люди будут приходить: бабы — с вёдрами дырявыми, мужики — с топорами тупыми. Не отказывай, даже если мелочь. Починка — это не деньги, а уважение. Починишь старосте засов — он закроет глаза, когда у тебя уголь будет дымить на всю деревню. Заточишь охотнику нож — он, может, куском вепрятины поделится. Кузня живёт не продажами, а долгами и услугами. Ты мне — я тебе. Запомни — это главный закон Оплота. А монеты делаются на оружии, но сейчас не знаю как с этим будет.

Теперь сидел за его столом, собирался есть его кашу и понимал, что предстоит не просто ковать, а быть переговорщиком, снабженцем, бухгалтером и дипломатом. Нужно наладить бесперебойную поставку угля, выбивать у Борга качественную руду, выполнять десятки мелких заказов, чтобы поддерживать репутацию кузни. И всё это — в одиночку. Груз ответственности, который свалился на меня, оказался гораздо тяжелее любой кувалды.

Чем больше обо всём этом думал, тем отчётливее понимал: мне определённо понадобится помощник — возможно, даже не один, ведь я всё ещё был щуплым пареньком, который едва выдержит целую смену в кузне. Да, в шахте пришлось пахать как проклятому, но тогда мотивация была вопросом жизни и смерти, в такие моменты организм мобилизует все скрытые резервы. А теперь предстояла работа иного рода — методичная и постоянная, требующая не героического рывка, а марафонской выносливости, чтобы оставались силы и на следующий день.

Начал прокручивать в голове лица, которые знал и тут же столкнулся с главной проблемой Кая — социальной изоляцией. Мальчишку здесь не любили — молодые охотники презирали за отсутствие Дара, а обычные ровесники сторонились, потому что пацан был «сыном Арвальда», но при этом странным, угрюмым и нелюдимым, с ним старались дел не иметь. Да Кай и сам всегда отстранялся от компаний, погружённый в мрачные мысли… Кто знает, как сложилась бы его жизнь, если бы я не оказался в теле. Вновь стало жаль этого сломленного паренька.

Ладно, потерял нить. Итак, кто же может помочь? Нужно искать кого-то среди своих ровесников — тех, кто так же, как и я, находится на дне, кому нечего терять и кто готов вкалывать за нормальную еду и возможность научиться ремеслу.

Ларс — подмастерье кожевника, с которым успел познакомиться лично — крепко сбитый и уверенный в себе парень с ухмылкой на лице. Сильный, да, но уже пристроен. Теперь, когда мастера Грома забрали в замок, парень остался единственным кожевником. Уверен, что он слишком ценит своё положение, чтобы променять стабильную кожевенную на неопределённое будущее в кузне с таким же щенком, как он сам. К тому же, в глазах пареньках сквозило лёгкое превосходство — нет, не подойдёт.

Нильс — сын рыбака. Худой и вечно простуженный паренёк, который целыми днями помогает отцу чинить сети и смолить лодку. Пацан привык к монотонному труду, но он из тех, кто травил Кая в детстве, бросаясь грязью. Отец — забитый и вечно жалующийся на жизнь мужик. Яблоко от яблони… Связываться с такой семьёй — себе дороже.

Тарк — тот самый парнишка из шахты — вот это уже интереснее. Забитый и испуганный, но я видел, как у пацаненка горели глаза, когда вместе плавили сталь. Парень знает цену тяжёлому труду, а ещё он — чужак, в каком то смысле как и я. Мы уже прошли вместе через огонь, и парень — единственный, кто знает часть моей тайны, пусть списывая это на Духа. Идеальный кандидат, вот только он в шахте, в кабале у Клана «Каменного Сердца», и вытащить его оттуда будет непросто.

Дальше вспомнился «Малыш Тим» — сирота, что живёт на улице. Мальчишке лет семь, не больше. Как работник — пока бесполезен, но он может быть предан и ему нужна защита. Вот только взять его — значит не найти помощника, а взвалить ещё большую ответственность.

Выбор невелик: Тарк — идеальный, но труднодоступный вариант, Тим — скорее обуза, чем помощь, остальные либо ненадёжны, либо не пойдут. Похоже, в ближайшее время придётся справляться в одиночку.

И вдруг меня осенило — ну конечно, чёрт возьми! Объявление! Можно ведь повесить объявление на двери кузни о том, что требуются помощники. После того, как мастеров забрали, наверняка найдутся молодые парни, нуждающиеся в работе. Можно указать требования, условия… Конечно, есть вероятность, что в деревне немногие умеют читать и писать. Благо, мать научила Кая этому навыку, так как сама была по здешним меркам очень образованной. Попытаться определённо стоит, а для тех, кто неграмотен, можно зайти в таверну и пустить на эту тему слушок, шепнув хозяйке Фриде.

В общем, почувствовал, как передо мной открываются двери. Теперь, когда есть кузня, можно было не просто реагировать на события, а строить конкретные планы. С моими знаниями об организации труда из прошлой жизни это не должно составить проблем.

Глубоко вздохнул, ещё раз окинув взглядом новый дом. Странные и смешанные ощущения обволокли, как тёплое, но в то же время колючее одеяло. С одной стороны — грусть от того, что Гуннар уехал, а мужчин деревни забрали в неизвестность, а с другой — я вновь почувствовал, что моя главная задача в этом мире — выжить и стать сильнее. Сейчас появилось на это чуть больше шансов и возможностей, открылась перспектива. Почувствовал прилив вдохновения и сил.

Взгляд упал на дырявая рубаху, одетую на мне и тут же поморщился. Первым делом — это, хватит выглядеть как оборванец. Нужно решить вопрос с одеждой: несколько сменных рубашек, крепкие штаны и нормальные ботинки. Это не роскошь, а базовая необходимость и вопрос самоуважения.

Сосредоточился, копаясь в обрывочных фрагментах памяти Кая. Кто в деревне занимается одеждой?

Несколько вдов и пожилых женщин в деревне занимались прядением шерсти и ткачеством грубого холста. Главной среди них была старая Марта, известная своей ворчливостью и качественным, хоть и дорогим, полотном. К ней нужно идти за материалом.

В Оплоте не было профессионального портного — одежду шили сами женщины в семьях, но была одна — вдова Гретта, чей муж погиб вместе с отцом Кая. Женщина обшивала за еду или медяки одиноких охотников и работников, и как говорят, шила крепко.

Кожевник делал не только доспехи, но и самые прочные штаны, куртки и, главное, сапоги. Его изделия стоили дорого, но служили годами. Сейчас вместо мастера Грома был Ларс — возможно, будет правильным с ним поговорить об этом. К тому же, нужно узнать, как там дела с кожей для мехов, справится ли подмастерье с кройкой?

Пока думал обо всём этом, понял, что даже не притронулся к еде — настолько погрузился во все эти мысли.

Взял деревянную ложку, зачерпнул полную ложку овсянки с кусочками мяса и засунул в рот. Вкуса почти не почувствовал — то была просто еда и необходимая энергия. Но пока жевал, думал об одном.

Впереди ждал долгий и интересный день. Первый день моей новой жизни

Глава 24

Первый день новой жизни решил начать с фундамента — с силы — с тренировки боевой техники, которую не выполнял несколько дней из-за череды странных событий. Теперь мне никто не мешал.

Скинув с себя грязные, пропахшие потом шмотки, бросил их на крышку сундука. Остался лишь в залатанных портках, и босые ноги ощущали прохладу земляного пола.

Первым делом встал в исходную позицию, готовясь начать комплекс «Пути Тлеющего Угля», но прежде чем успел сделать первое движение, перед глазами вспыхнуло оранжевое окно Системы:

[Внимание! Ваша Огненная Ци нестабильна после недавнего отравления. Перед тренировкой рекомендуется провести подготовительную медитацию для гармонизации энергии.]

[Рекомендуемая техника: Стойка Тысячелетнего Вулкана.]

Система дала прямое предупреждение — игнорировать было бы глупо. Закрыл глаза и мысленно запросил детали техники — информация тут же хлынула в сознание, не как текст, а как интуитивное знание, будто делал это сотни раз.

Я расставил ноги чуть шире плеч, слегка согнув в коленях. Спину выпрямил — позвонок за позвонком, от копчика до макушки. Руки свободно опустил вдоль тела, а затем медленно поднял на уровень живота, сложив ладони одна на другую, будто держал в них невидимый шар. Большие пальцы соприкоснулись, образуя замкнутый круг.

Это и была Стойка Тысячелетнего Вулкана.

Суть её проста: представить, что ноги — это корни, уходящие глубоко в землю, в самое её ядро. Я должен «укорениться», почувствовать под собой не пол, а мощь всей планеты и найти в ней опору, а затем представить, что мой «внутренний горн — вершина этого вулкана, и по каналам, идущим от земного ядра вверх по моим "корням»- ногам, в него начинает поступать первородная энергия.

Стоял, дыша глубоко и ровно, и постепенно ощущение начало приходить — почувствовал, как ступни словно приклеились к полу, по ногам вверх потекла едва уловимая вибрация, а в животе хаотичная Огненная Ци почувствовала опору и перестала бунтовать. Она начала собираться в плотный и горячий шар, который ритмично пульсировал.

Это было невероятное ощущение: я — спящий, но живой вулкан. Сейчас учился не извергать свою силу, а соединяться с ней, позволять той постепенно заполнять каждую жилку и мышцу, готовя тело к настоящей работе.

Когда ощутил, что внутренний резервуар приведён в послушное состояние, позволил телу начать движение. Принцип был всё тот же — где-то в самой подкорке вшиты знания о том, как нужно двигаться, оставалось лишь отпустить вожжи и довериться мышечной памяти, при этом сохраняя осознанный контроль над потоком энергии.

Это было похоже на то, как если бы приходилось вручную крутить древний патефон. Мелодия на пластинке уже была, но чтобы она звучала гармонично, нужно выдерживать идеальный ритм вращения — не форсировать, но и не замедлять там, где это не нужно. Слиться с этими движениями, прочувствовать их и сделать своими.

Начал с перетекающих движений рук, которые плавно оторвались от горячего живота. Одновременно стал менять стойку: правая нога скользнула вперёд, сгибаясь глубже, а левая растянулась назад, почти в шпагате.

Сложность была в концентрации — стоило подумать о чём-то постороннем — о Гуннаре, о новых мехах, о долге алхимику — тут же терял контроль. Движения становились грубыми и неловкими, а Огненная Ци, бурлящая внутри, срывалась с поводка, переставая течь по невидимым каналам и начинала обжигать изнутри. Я морщился от резких вспышек боли то в плече, то в бедре, но самые сильные ожоги почему-то всегда приходились на область груди, в районе сердца. Не знал, почему так.

Как только ловил себя на посторонней мысли, тут же возвращал фокус на дыхание — именно оно было моим главным инструментом контроля. Вдох — это пауза, момент, когда Ци собирается в кулак, готовясь к новому движению. Выдох — это приказ, направляющий её дальше по телу — в руку, в ногу, в кончики пальцев.

Отметил ещё один важный момент — с одной стороны, я контролировал дыхание, а с другой — чем меньше пытался им управлять, а просто наблюдал за ним, тем эффективнее оно становилось, само настраиваясь на ритм движений и потока энергии.

В очередной раз заметил, как движения сами по себе начали становиться быстрее, агрессивнее. Медленный танец превращался в яростную схватку с невидимым врагом. Огненная Ци уже не текла, а плескалась и бурлила. Тело начало делать резкие выпады, выбрасывать вперёд руки, и я сопровождал эти движения короткими выкриками, выдыхая излишки жара. На кончиках моих пальцев на мгновение вспыхивали и гасли крошечные оранжевые искорки.

Тело покрылось испариной, чувствовал исходящий от меня сухой жар, который заполнил всю небольшую комнату. Подумал, что если бы сейчас пришла зима, и в доме не горел бы очаг, одного лишь тепла тела было бы достаточно, чтобы согреть помещение. Я сам стал ходячим горном.

Сложно сказать, сколько длилась тренировка — полчаса или два, время растворилось в жаре и движении. Решил прекратить, как только почувствовал, что тело буквально полыхает, а мышцы гудят на пределе.

Вот только допустил огромную ошибку — резко остановился.

После череды быстрых движений просто замер в стойке, опасаясь, что Ци вот-вот выйдет из-под контроля. Но, как только тело остановилось, почувствовал, что энергия не остановилась вместе со мной. Освобождённая от русла движений, она продолжила метаться по телу, как обезумевшая шаровая молния, запертая в тесной комнате.

Дыхание тут же сбилось, стало частым и рваным. Резкий короткий вдох, за которым следовал длинный выдох, затем — отчаянная попытка сделать новый вдох, но лёгкие будто окаменели. Тело затрясло в неконтролируемой дрожи. Я запаниковал, сердце зашлось в бешеном ритме, будто пытаясь вырваться из груди.

Судорожно заозирался по сторонам, ища глазами ведро с водой. В голове билась одна-единственная мысль: напиться, залить, затушить внутренний пожар.

В этот момент перед глазами вспыхнуло красное окно Системы.

[ВНИМАНИЕ! Обнаружен критический дисбаланс Огненной Ци. Резкая остановка практики привела к разрыву потока.]

[Рекомендация на будущее: Практику «Пути Тлеющего Угля» необходимо завершать постепенно. Используйте разминочные, медленные движения, чтобы позволить избыточной энергии плавно вернуться во «внутренний горн».]

[Срочное действие: Примите Стойку Тысячелетнего Вулкана. Сконцентрируйтесь на дыхании. Медленный вдох через нос, задержка, ещё более медленный выдох через рот. Представьте, как избыточная Ци «стекает» вниз по ногам-корням в землю.]

Не думая ни секунды, как по команде в части, резко встал в стойку «Тысячелетнего Вулкана». Колени подрагивали — явный признак отсутствия «заземления», о котором предупреждала Система. Последствия могли быть какими угодно — от простого обморока до повреждения энергетических каналов.

Заставил себя дышать так, как было рекомендовано — медленный и глубокий вдох через нос, наполняющий лёгкие до отказа. Задержка, на которой пытался ухватить мечущуюся энергию. И ещё более медленный выдох через рот. Представлял, как с каждым выдохом бушующий внутри огонь не гаснет, а успокаивается, оседает и огненными каплями стекает вниз, через ноги-корни, в спасительную глубину земли.

Простоял так, наверное, минут десять. Постепенно разбушевавшаяся стихия подчинилась моей воле — буря превратилась в управляемый поток. Она возвращалась назад, во «внутренний горн», и с каждой возвращённой каплей чувствовал, как возвращается не только контроль, но и внутренняя сила.

И когда последний блуждающий огонёк энергии встал на своё место, меня пронзила резкая боль в основании черепа. Я зажмурился и сдавленно взвыл.

[ВНИМАНИЕ! Кризис энергии спровоцировал прорыв. Начинается переход на 2-ю ступень «Закалки Тела: Прокованные Кости». Не выходите из медитации для успешного завершения процесса.]

Словно прорвало плотину. Огромный поток силы хлынул в тело из самого «внутреннего горна». Не знаю, как ещё это описать — чувство, будто кости наполняются чем-то плотным и тяжёлым, словно раскалённый металл заливали в пустоты костной ткани. Тело смешивалось с чем-то иным, трансформируясь на глубоком уровне.

Дрожь в коленях вернулась с новой силой, комнату повело, и головокружение было таким сильным, что готово было повалить на пол. Я продолжал стоять и дышать, несмотря ни на что.

Вдох — втягивал в себя эту новую силу. Выдох — позволял растекаться по телу, заполняя каждую клетку и становясь частью меня. И так раз за разом.

Когда волна трансформации схлынула, оставив после себя гул в теле и ощущение плотности и мощи, перед глазами вспыхнуло новое сообщение:

[Прорыв успешно завершён. Достигнута 2-я ступень «Закалки Тела: Прокованные Кости».]

[Анализ изменений: Структура вашей костной ткани была уплотнена и укреплена потоком Огненной Ци. Сопротивление переломам и дробящему урону значительно возросло.]

[Эффект: Ваша способность к краткосрочному, взрывному усилию (пиковая сила) заметно увеличилась. Базовая сила и выносливость возросли.]

[Открыта новая пассивная способность: «Железный Каркас». Ваши кости теперь служат внутренним каркасом, инстинктивно распределяющим и гасящим входящий урон. Снижение получаемого физического урона (дробящего типа) на 15%.]

[Существующая техника улучшена: «Стальное Сердце» (уровень 2). Ваша воля, закалённая в огне, укрепила связь с вашим телом. Естественная скорость восстановления выносливости увеличена с 20% до 35%.]

[Продолжайте практиковать «Дыхание Жизни», укреплять тело и дух для перехода на 3-ю ступень «Закалки Тела: Стальные Сухожилия».]

Я стоял посреди своего нового дома, тело постепенно остывало, а лихорадочный жар сменялся усталостью. Чувствовал себя выжатым как лимон, но под всеми ощущениями проступало и ещё одно — пьянящее чувство силы. Будто за эти несколько минут прорыва перенёсся на год вперёд, прожив его в ежедневных и изнурительных тренировках.

Опустил взгляд на своё тело. Капли пота стекали по коже, и там, где раньше был плоский живот, теперь проступали контуры косых мышц и верхние кубики пресса. Грудные мышцы тоже стали более очерченными, массивными у основания, расходясь от центральной линии. Тело приобретало атлетическую форму.

Медленно поднял руку и сжал кулак, осматривая с разных сторон, показалось, что если придётся им ударить — удар может выйти довольно крепким. Вряд ли могу соревноваться в силе с охотниками, но точно перестал быть беззащитным мальчишкой, которого мог пнуть любой встречный. Интересно, какая закалка тела у того же Финна? Пятая ступень? Шестая?

Вместе с новой силой почувствовал и обретённую уверенность, словно гормональный фон тоже перестроился вместе со организмом, смывая подростковую неуверенность.

Взгляд упал на грязную рубаху, валявшуюся на сундуке. С отвращением подумал, как сейчас придётся снова надевать эту мокрую и холодную тряпку, но делать нечего. Оделся, взял пустое ведро и вышел на улицу, ощущая на разгорячённой коже прохладу моросящего дождя.

Улица была пуста — только несколько бродячих псов, как ни в чём не бывало, гонялись друг за другом по лужам, азартно тявкая и пробегая мимо. Глубоко вздохнул и направился за дом, в небольшой внутренний дворик.

Это личное пространство Гуннара, скрытое от посторонних глаз — небольшой, огороженный кривым плетнём дворик. Здесь нет ни цветов, ни огорода — царство мужчины-одиночки. У стены дома сложена аккуратная поленница с дровами для очага, рядом массивный дубовый чурбан с воткнутым в него колуном — тут старик колол дрова. В углу — коптильня, грубо сколоченный из досок ящик, от которого шёл слабый, но аппетитный запах копчёного мяса. А в центре дворика — колодец, не общественный, а личный, судя по всему неглубокий, обложенный камнем — роскошь, доступная мало кому в этой части деревни.

Сердце зашлось радости, когда понял — теперь у меня есть собственный колодец. Не нужно больше тащиться на холм, стоять в очереди и ловить на себе косые взгляды.

Посмотрел по сторонам — дворик прилегал к соседскому, отделённый лишь невысоким плетнём. Там, на скудных грядках, росли последние овощи: несколько кочанов капусты, торчали из земли фиолетовые спинки репы, да зеленел пучок упрямого лука, не желавшего сдаваться холодам. Сейчас там никого не было.

Вновь скинул мокрую рубаху и штаны, оставшись в одних портках. Поднял ведро, в котором ещё оставалась вода, и, зажмурившись, вылил на себя. Ледяная жидкость обожгла разгорячённую кожу, смывая липкий пот и усталость. Шумно выдохнул, чувствуя, как тело приходит в тонус, затем оделся, набрал в колодце полное ведро свежей воды и отнёс в дом.

Теперь нужно провести ревизию — понять, чем я, собственно, владею. Внимательно осмотрел единственную комнату дома Гуннара, стараясь определить, что можно использовать для жизни, для готовки и для быта.

Это берлога одинокого мужчины, где не было ничего лишнего, но всё было крепким и функциональным. В центре комнаты стоял массивный стол, окружённый тремя грубыми табуретами. В углу возвышался большой, каменный очаг с чугунным крюком, на котором висел почерневший от сажи котелок. Рядом с очагом на стене — связка поленьев для растопки и кочерга, выкованная, очевидно, самим стариком.

На деревянной полке хранился кухонный скарб: несколько глиняных мисок и кружек, две тяжёлые деревянные ложки, большой нож с потемневшим от времени лезвием и доска для резки, вся в глубоких царапинах. В углу комнаты два больших бочонка — один с водой, другой, судя по запаху, с квашеной капустой, и несколько мешков с зерном и сушёным горохом.

Главным сокровищем была кровать — настоящая, а не куча соломы. Грубо сколоченный из досок каркас, на котором лежал толстый тюфяк, покрытый плотным шерстяным одеялом и волчьей шкурой. У изголовья, на стене, висел затупленный боевой топор — то ли память, то ли оружие последней надежды. А у подножия кровати большой сундук, который, как я знал, служил и скамьёй, и гардеробом, и сейфом.

«Место, в котором можно спокойно пережить зиму,» — простая мысль принесла облегчение. Но тут же поймал себя на том, как отвратительно пахнет моя собственная одежда — смесь пота, дождя и и сажи.

Решил не откладывать в долгий ящик, первым делом — привести себя в порядок. Где живёт та самая женщина, что делает одежду — не знал, поэтому направился в единственное место в деревне, где можно узнать что угодно — в таверну. Хозяйка Фрида в прошлый раз, как показалось, отнеслась ко мне более-менее сносно, почти защитив от нападок Финна — может, и сейчас чем-то поможет. Заодно и пущу слушок о том, что кузне требуются помощники.

Подойдя к двери трактира, замер — внутри было совершенно тихо — ни гула голосов, ни смеха, ни споров, ни даже стука кружек. Толкнул скрипучую дверь и вошёл внутрь.

Таверна пуста. За одним из столов, протирая деревянную кружку, сидела в одиночестве Фрида. На мой приход та даже не подняла головы — это крайне странно.

— Здравствуйте, — голос прозвучал в пустом зале неестественно громко.

Женщина медленно обернулась, брови удивлённо приподнялись, а затем она снова нахмурилась.

— А, это ты, — сказала низким и уставшим голосом. — Чего тебе, сын Арвальда?

Прошёл внутрь, оглядываясь — когда здесь никого нет, таверна выглядит и ощущается совершенно иначе — это уже не живое сердце деревни, а просто большое помещение, пахнущее кислым пивом и вчерашним дымом. Странно, неужели всё из-за утренних событий? Людям просто не до посиделок, и даже не до еды.

Подошёл к стойке и встал в полутора метрах от Фриды, оперевшись спиной о дерево.

— Не знал, куда ещё идти.

Фрида отложила ложку и посмотрела на меня безразличным взглядом.

— Обычно сюда так и приходят, когда не знают, куда больше идти, — криво усмехнулась, но в глазах не было веселья. — Ничего нового, щегол. Говори, что хотел.

— Я не об этом, — решил как можно скорее перейти к делу. — Мой мастер уехал в Чёрный Замок. Теперь в кузне… — запнулся, подбирая слово, — придётся хозяйничать мне. — Демонстративно посмотрел на свою одежду. — А раз уж я теперь здешний кузнец, мне бы и одеться посолиднее — эта вся вонючая, грязная и рваная.

Трактирщица медленно окинула меня взглядом с ног до головы, задержавшись на дырах и грязных пятнах, и снова отвернулась, потеряв всякий интерес.

— Ну, с этим тебе не ко мне, парень. Я разливаю пиво, а не шью порты.

— Вот и хотел узнать, как мне найти Гретту? Слышал, она может сшить одежду. Я бы заплатил — деньги есть.

Фрида хмыкнула, услышав про деньги, но не обернулась.

— Гретта живёт у самого частокола, с той стороны, где река делает изгиб, — бросила женщина через плечо. — Третья лачуга от старого ивняка. Не промахнёшься.

Она вновь замолчала, уставившись в пустоту. Трудно было сказать, в каком трактирщица настроении, но плечи были понурыми, а в голосе глухая тоска. Не думаю, что кто-то из её близких ушёл сегодня. Может быть, это утро просто всколыхнуло в ней какие-то старые воспоминания.

— И ещё, Фрида, — сказал я, решив ковать железо, пока горячо.

— М-м? — та удивлённо обернулась, когда назвал её по имени. Во взгляде не было злости, скорее удивление от такой фамильярности со стороны «щенка». Решил не обращать на это внимания.

— Могу попросить вас об услуге? Мне в кузню потребуются помощники — один или два крепких парня, чтобы могли молотом махать да мехи качать. Я буду говорить, что делать — требуется только сила и желание работать. Буду платить едой и медяками. Могли бы вы пустить здесь об этом слушок?

Говорил просто, внимательно следя за её реакцией.

Женщина замолчала, задумчиво разглядывая меня, затем на губах появилась кривая усмешка.

— Значит, ты, щенок, и вправду надумал ковать? — спросила трактирщица со странной интонацией — вроде без одобрения, но, кажется, и не осуждая.

— Ну да, а что ещё делать? — пожал плечами. — Людям сейчас потребуется моё ремесло, ведь мастеров почти не осталось, а я кое-чему успел научиться.

— Это дело хорошее, — кивнула, и в глазах мелькнул проблеск интереса. — Вот только крепких-то сегодня почти всех и забрали, так что не знаю, кто откликнется. Но я замолвлю слово. Жди гостей… если кто-то придёт. Скажу, чтоб говорили, что от Фриды. — Она сделала паузу, взгляд стал цепким. — А если кто пожалует, потом кое-что для меня сделаешь в обмен — небольшую услугу.

Уточнять, какую именно, она не стала. Вспомнил совет Гуннара о том, что вся деревня живёт по принципу «ты — мне, я — тебе», и решил не расспрашивать. Многое здесь держалось на честном слове и будущих долгах.

Я кивнул.

— Договорились.

Поблагодарив хозяйку, развернулся и направился к выходу, на поиски Гретты и новой одежды.

Шёл по почти вымершей деревне. Из-за плотно закрытых дверей некоторых лачуг доносился приглушённый плач и стенания — оплот погрузился в массовую тоску. А я, по иронии судьбы, именно в этот день начинал новую жизнь, и символом её должна была стать чистая одежда. Медяки приятно позвякивали в кармане, даря чувство уверенности в завтрашнем дне.

Опираясь на краткое описание Фриды, попытался найти дом вдовы, но это оказалось не так легко, ведь не знал, где именно «река делает изгиб». Предположил, что это с противоположной стороны от моей лачуги, где-то за дубильней мастера Грома.

Раз уж проходил мимо, решил заглянуть к Ларсу и узнать, как там дела с моей шкурой для мехов. Когда подошёл ближе, обдало привычной вонью кожевенной мастерской. Молодой голубоглазый парень, как и в прошлый раз облачённый в кожаный фартук до колен, отчаянно трудился.

Кажется, даже с большим рвением, чем раньше. Паренек стоял над большой деревянной колодой, на которой была растянута сырая шкура, в руках держал изогнутый нож с двумя рукоятями — Ларс наваливался на него всем телом, яростными движениями счищая со шкуры остатки жира и мяса. С каждым движением будто выливал в этот монотонный труд одному ему ведомые эмоции.

Увидев эту картину, я на мгновение замер — не хотелось его тревожить. Может, он так переживает уход своего мастера? Но всё-таки новые мехи для кузни были важнее, чем невторжение в чужой эмоциональный мир.

Ступил в липкую от дождя грязь и прошёл вглубь двора, где хозяйничали жирные мухи и царил кислый аромат дубильни.

Услышав мои шаги, Ларс поднял голову и остановился, тяжело дыша, затем шмыгнул носом и, словно назло, с удвоенной силой продолжил работу. Но, будто что-то вспомнив, снова замер, бросил скребок на колоду и вытер потное лицо предплечьем.

— Ты по поводу шкуры? — спросил напряженным голосом. — Мастер Гром всё мне сказал перед уходом.

В этот раз паренёк совсем не был похож на того уверенного в себе весельчака — глаза бегали, а руки, сжимавшие рукояти скребка, мелко дрожали. Явно нервничал.

— Да, я именно поэтому сюда и зашёл, — постарался улыбнуться как можно ободряюще. — Не готова ли она случайно?

— Да-да… почти готова… как раз вовремя, — затараторил Ларс. — Только… только покрой нужно сделать, а я…

Вот это мне уже не понравилось. Неужели парнишка, оставшись без присмотра мастера, растерял всю уверенность? Это плохо — без хорошего кожевника вся затея с новыми мехами может рухнуть.

— Что «а я»? — уточнил настороженно.

— Я никогда не видел, чтобы мастер шил гармошку для мехов. — Ларс опустил глаза. — Но я справлюсь! — скорее убеждал самого себя, чем меня. — Не переживай. Мне бы только увидеть чертёж. Или, может, подойду к тебе в кузню, чтобы ты всё объяснил?

Он говорил всё это с жалкой надеждой в голосе, но старался держаться бодро.

Я откашлялся, осознавая, что на пути возникло непредвиденное препятствие.

— Да, конечно, — сказал ровно и спокойно. — Давай так — приходи через часок в мастерскую — всё тебе покажу, всё расскажу. Уверен, вместе мы сделаем как надо.

Постарался подбодрить светловолосого, забрызганного кровью и жиром подмастерья, а затем решил пойти дальше.

— Слушай, Ларс. — Шагнул ближе. — Я понимаю, каково тебе, ведь тоже остался без мастера. — Посмотрел ему прямо в глаза. — Но теперь нам нужно держаться вместе и быть сильными, ведь теперь все люди будут смотреть на нас и ждать хорошей работы. Понимаешь?

Паренёк замер, и его голубые глаза расширились от удивления. Подмастерье перестал дышать — наверное, ждал от меня заказа, а получил поддержку — картина мира сместилась.

А затем, собравшись с духом, Ларс решительно кивнул, плечи расправились, а во взгляде появилась былая уверенность.

— Да. Да, я понимаю. Спасибо, Кай.

Тоже кивнул.

— В общем, приходи, — сказал ему и уже собрался уходить, решив, что всё важное сказано.

Но мысль заставила остановиться. Повернул голову — парень всё ещё стоял у колоды, но не работал, а просто смотрел куда-то в пустоту.

— Эй, Ларс! — окликнул его.

Тот вздрогнул и обернулся, вырванный из своих мыслей.

— Не знаешь, где здесь живёт Гретта? Говорят, она одежду шьёт. Я что-то заплутал немного.

Парень не сразу сообразил, о чём ему говорят. Видимо, мысли всё ещё витали где-то далеко, среди проблем и страхов, но в какой-то момент тот моргнул, собираясь, и объяснил дорогу.

Оказалось, я шёл в правильном направлении, только дом, который искал, был значительно дальше — почти на другой стороне холма, там, где поселение снова прижималось к частоколу. Поблагодарив его, отправился дальше, в поисках нужной хижины.

Вышел на улицу, целиком состоящую из приземистых мазанок, но тот самый дом, который был нужен, выделялся на их фоне — он сложен из крепких, но уже сильно потемневших от времени брёвен — признак былого достатка. Дом находился в самой низине, и вода, стекавшая со склона последние несколько дней, подтопила всю дорогу перед ним. Пришлось буквально скакать по кочкам и камням, чтобы не провалиться в холодную жижу дырявыми сапогами — ноги и без того уже изрядно промокли.

Подойдя к двери, ещё раз осмотрелся — у соседней лачуги, на старом пне, сидели двое мальчишек — один постарше, лет восьми-девяти, а второй — совсем малыш, годика четыре. Младшенький сидел на коленях у старшего, и тот, обняв его, что-то тихо шептал ему на ухо, покачиваясь. Когда остановился, старший поднял на меня взгляд, и в его детских глазах была такая взрослая тоска, что стало не по себе. Паренек быстро потерял ко мне интерес. Может быть, эти мальчики только что проводили своего отца в неизвестность?

Подошёл вплотную к двери и негромко постучал. На дереве виднелось несколько стёршихся защитных рун. Послышались лёгкие шаги, и через несколько секунд дверь отворилась.

На пороге появилась женщина — худое лицо, глубокие морщинки у глаз и рта, которые резко контрастировали с её бледной, ещё не старой кожей. Растрёпанные русые волосы небрежно собраны в узел. Больше всего поражали глаза — серые, как дождливое небо, и очень печальные. Она смотрела на меня долго, и во взгляде было что-то большее, чем простое любопытство — будто она узнавал во мне кого-то давно забытого. Губы женщины дрогнули.

— Кай? — спросила так тихо, что голос растворился в шуме мелкого дождя.

На секунду растерялся, память мальчишки молчала. А она его знала — интересно, откуда? Неужели помнит меня совсем малышом?

— Да. Здравствуйте, Гретта. Я к вам за одеждой. Слышал, у вас можно что-нибудь прикупить?

Женщина ещё секунду стояла с отсутствующим взглядом, словно во сне наяву, а затем вздрогнула, будто очнувшись. Её щёки покрыл лёгкий румянец.

— Да, да, проходи. Готовой одежды сейчас нет, но я шью на заказ. Проходи, сниму с тебя мерки, всё обсудим.

Кивнул и шагнул через порог мимо женщины, от которой пахло сухими травами, дымом и чем-то неуловимым — как одиночество.

Внутри дома чисто и, несмотря на бедность, уютно. Одна-единственная комната, но в ней царил порядок: стены аккуратно выбелены, а земляной пол устлан свежей соломой. В углу стоял небольшой натопленный очаг, над которым висел маленький котелок. У противоположной стены располагалась лежанка, застеленная лоскутным одеялом, сшитым из десятков разноцветных кусочков ткани. Рядом с лежанкой детская колыбель-качалка, пустая. Главное место в комнате занимал большой ткацкий станок, а рядом с ним — прялка и несколько корзин с шерстяной пряжей. На полках вдоль стен не было ничего лишнего: пара глиняных мисок, деревянные ложки, и в углу вырезанный из дерева олень — единственное украшение.

— Как ты возмужал, мальчик, — тихо сказала Гретта, глядя на меня и сложив руки на груди. — Помню, как вчера — совсем вот такой бегал, — показала рукой на уровне колена, — за юбку матери держался. А теперь…

Вдова едва заметно улыбнулась, а затем лицо помрачнело — видимо, нахлынули воспоминания.

— Значит, за одеждой?

— Да, — решил говорить просто и по делу. Совсем не хотелось погружаться в болезненное прошлое.

— Ну да, ну да… Давай, я с тебя мерки сниму. Подойди сюда, встань вот тут, ровно.

Она взяла длинный кусок бечёвки. Сначала приложила к моему плечу и отмерила нужную длину, завязав на верёвке узелок, затем отмерила длину рукава от плеча до костяшек пальцев — ещё один узелок. Обхват груди, талия, длина штанов от пояса до щиколотки — будущая одежда превращалась в серию узелков на простой пеньковой верёвке. Древняя, но точная система, пальцы ткачихи двигались быстро и уверенно, как у любого хорошего мастера.

Пока та снимала мерки, объяснил ей, что именно нужно: две простые, но крепкие рубахи и двое штанов из самого прочного холста, что у неё есть. Гретта кивала и попутно рассказывала о том, каким был мой отец, как я похож на него упрямством во взгляде. Женщина не говорила ни о чём важном — просто предавалась светлым воспоминаниям о тех временах, когда и Арвальд, и её муж были ещё живы, и все они были молоды и полны надежд.

Всё это время слушал и краем глаза смотрел на пустую детскую колыбель в углу. Муж погиб. Дети… Судя по всему, их тоже не было в живых — эта тихая женщина потеряла всё. От этого осознания наваливалась тяжёлая тоска.

— Сколько это мне будет стоить, госпожа Гретта? — спросил от растерянности, когда та закончила.

— Госпожа? — она звонко, но беззлобно рассмеялась. — Ну ты скажешь тоже, мальчик. Какая же я тебе госпожа?

Женщина говорила, подходя к ткацкому станку и подбирая рулон серого полотна. Действительно — выпалил что-то не то, но и просто «Греттой» назвать её язык как-то не повернулся.

— А как мне тогда к вам обращаться? — спросил осторожно.

— Гретта. Просто Гретта меня зови, — ткачиха обернулась, и в серых глазах мелькнула улыбка. — Ты ведь уже почти мужчина — в наших краях рано взрослеют. Вот и ты… слышала, теперь кузнецом стал.

Вздохнула, проводя рукой по полотну.

— Знаешь что… А давай мы вот как лучше поступим — медяки мне ни к чему, что я с ними делать буду? Сделай-ка ты мне лучше набор хороших стальных игл, вот такого размера. — Она показала на свой указательный палец. — Да ещё ножницы, чтобы ткань резали, а не жевали, как мои старые. С меня взамен — всё, что тебе требуется. Так у нас в Оплоте все дела и решаются. Много тебе ещё придётся в кузне ковать за мешок репы али за починку котелка.

Гретта вдруг беззвучно рассмеялась и прикрыла рот рукой, а глазах блеснул лихорадочный огонёк. От этого смеха я насторожился, стало жаль её пуще прежнего. Казалось, горе женщины было так велико, что разум начинал сдавать.

— Хорошо, Гретта, договорились, — сказал как можно мягче.

— Ну и славно! — она оживилась, движения стали быстрыми, почти суетливыми. — Забегай дня через три — всё будет готово. Я всё время только для тебя и буду шить.

Гретта смотрела на меня особенным взглядом, будто видела не просто сына старого друга, а кого-то другого — кого-то, кого потеряла — мужа или сына.

Кивнул и, чувствуя себя ужасно неловко, попятился к выходу. Выйдя из дома под моросящий дождь, долго не мог избавиться от странного послевкусия — смесь жалости и необъяснимой тревоги.

Шёл в кузню, погружённый в неопределённые раздумья — у каждого в деревне своя тихая трагедия, и если вдаваться в подробности каждой, может и жизни не хватить. Нужно сфокусироваться на своей цели, а ещё — завести по приходу в кузню личную бухгалтерию — кому и что я должен сковать, и кто что должен мне. Можно использовать тот же подход, что был у Гуннара — с пометками на доске, а можно и усовершенствовать.

Но главное, что необходимо сделать — это сковать нормальный ручник. Старик забрал с собой все более-менее добротные инструменты, а чтобы хорошо ковать, нужен хороший молот.

Вернулся в холодную кузню, разжёг небольшой огонь в горне, просто чтобы согреть помещение и наполнить его жизнью, а затем стал осматривать оставшиеся молоты: один — огромная кувалда молотобойца, неподъёмная для точной работы, и ещё один — старый и чудовищно несбалансированный ручник, которым работал недавно.

Пока осматривал его, почувствовал, что «внутренний горн» почти пуст — утренняя тренировка и прорыв на новую ступень отняли почти всю энергию. Прежде чем браться за ковку, необходимо пополнить резерв Огненной Ци.

Раздул жар в горне посильнее и, склонившись над ним, принялся вдыхать. Чувствовал, что с каждым разом процесс даётся всё лучше и лучше. Я уже не просто представлял себе огненную пыльцу, рассеянную в воздухе, а практически видел её, ощущая, где концентрация выше, а куда она по каким-то причинам не доходит. Это позволяло гораздо эффективнее втягивать энергию в себя.

Жар тут же начал разливаться по телу, и мысленно направлял его во «внутренний котёл». Понял, что если выпрямлюсь и встану в стойку «Тысячелетнего Вулкана», то процесс пойдёт ещё эффективнее. Так «проходимость в меридианах», как тут же подсказала Система, будет гораздо выше. Внутренний огонь спускался вниз по духовным сосудам, стекаясь в живот, а энергия Земли, тёплая и тяжёлая, вливалась снизу, по ногам.

Потерял ощущение времени, полностью растворившись в процессе, чувствуя, как с каждой секундой крепнет внутренняя сила и устойчивость. Ощущение, будто живот горит, как маленький термоядерный реактор, но это не причиняло дискомфорта, а наоборот, было приятное тепло, словно я и был самим солнцем.

Лишь на мгновение приоткрыл глаза и в полумраке кузни увидел, что моё тело на несколько сантиметров окутано едва заметным оранжевым свечением.

[Достигнуто начало формирования «Огненной Ауры». Интуитивно найден идеальный способ поглощения энергии.]

Не успел даже порадоваться этому сообщению от Системы, потому что прямо за спиной раздался голос:

— Значит, практик.

Голос был низким, твёрдым и до ужаса знакомым.

Не обернулся, а замер, превратившись в оголённый нерв. Инстинкт выживания, отточенный в огне и под завалами, завопил об опасности — за секунду в голове промелькнуло понимание — этот момент может поменять абсолютно всё, и пути назад уже не будет.

Меня увидели. Медленно обернулся на голос, будто под дулом пистолета.

На пороге кузни вырисовывался тёмный силуэт. В руке он держал длинный охотничий нож, лезвие которого было опущено к земле. В полумраке единственный глаз поймал отблеск огня из горна и сверкнул, как у хищника.

Йорн.

Я медленно выдохнул и не знал, что будет дальше.

Ссылка на продолжение: https://author.today/reader/503797/4752997

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Системный Кузнец II

Content

Системный Кузнец II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene