Наследник чародея-7. Операция «Эликсир»

Глава 1

Глава 1.

Москва. Конец июня. 1981 год.

Штирлиц и 33 утюга на подоконнике.

Высокий, худощавый мужчина в выцветшем синем спортивном костюме, не спеша, трусцой бежал по асфальтовой дорожке Павелецкого парка. На вид ему было под пятьдесят, но бежал он легко, без малейших признаков одышки и усталости. Он пробегал по дорожкам парка по 3 километра каждое утро, разумеется, в зависимости от погоды: полтора километра до спортивной площадки, где играючи, несмотря на возраст, подтягивался на перекладине раз 10–15 в зависимости от настроения, отжимался на брусьях раз пять и бежал полтора километра обратно.

Пробегая мимо очередной статуи спортсмена, на этот раз футболиста, он иронично хмыкнул, заметив нарисованную углем на белом постаменте смешную рожицу. Буркнул вполголоса:

— Точка, точка, запятая. Вышла рожица смешная…

И, не останавливаясь, потрусил дальше.

Он традиционно подтянулся 15 раз, отжался на брусьях пять раз — настроение сегодня было хорошим, под стать погоде — солнечным, безветренным и пока еще поутру прохладным. Помахал руками, восстанавливая дыхание, и неожиданно присел на скамью, чего никогда раньше не делал. Впрочем, свидетелей этому всё равно в этот ранний час не наблюдалось.

Мужчина наклонился, поднял лежавшую под скамейкой большую круглую желто-черную батарейку с синей надписью «элемент 373», поморщился, вздохнул, огляделся по сторонам и, не обнаружив поблизости урны, сунул её в карман куртки. Потом поднялся на ноги и направился в обратный путь — так же, не спеша, трусцой.

Мужчина дошел до дома, поднялся на свой третий этаж, открыл дверь квартиры. Кроме него дома никого не было: жена с дочерью уже вторую неделю отдыхали в Крыму, в Доме отдыха по профсоюзной путевке.

Как только дверь квартиры захлопнулась, поведение мужчины сразу изменилось. Он поспешно стянул, не расшнуровывая кеды, босиком, чуть ли не бегом, заскочил на кухню, нетерпеливо содрал картонный футляр-оболочку. Алюминиевый корпус батарейки тут же распался на две части. В ладонь выпал крестообразный почтовый ключ с бумажной биркой, на которой красовались четыре цифры. Мужчина мгновенно успокоился, криво усмехнулся, открыл дверцу кухонного шкафа под раковиной и разочарованно швырнул раскуроченную батарейку в мусорное ведро.

Позднее, в этот же день ровно в 13.45, едва почтовое отделение открылось после обеденного перерыва, мужчина уже в строгом сером костюме, белой сорочке и однотонном галстуке перешагнул порог зала для посетителей, подошел к абонентским почтовым ящикам и открыл крышку одного из них.

Он вытащил из ящика и тут же убрал в объемистый черный кожаный портфель газеты «Труд», «Известия», «Сельскую жизнь», несколько писем и открыток. На выходе из здания почты, мужчина остановился и незаметно скинул ключ в урну. Связь через этот почтовый ящик была одноразовой.

Вечером, вернувшись домой, мужчина тщательно задернул шторы кухонного окна, распечатал один из конвертов, обрызгал листы письма из небольшого черного баллончика с предупреждающей надписью «Дэта. Средство защиты от насекомых. Осторожно. Ядовито. Огнеопасно», а затем прогладил бумагу горячим утюгом. Спустя несколько минут на листах бумаги проявился текст.

Мужчина надел очки.

'Меркурий-Пилигриму.

Дорогой друг! Информация, представленная Вами, представляет особый интерес. Предлагаем Вам принять меры к получению дополнительных сведений в отношение ОВ «Патоген», в частности: состав, свойства, поражающие факторы, меры предосторожности, антидот и т.д. Весьма желательно получение контейнера с оригиналом ОВ. Просим Вас соблюдать крайнюю осторожность при обращении с веществом «Патоген» и его компонентами. За контейнер с ОВ согласована выплата вознаграждения в сумме 100 тыс. фунтов стерлингов. За представленную ранее информацию на Ваш счет в Шотландском королевском банке перечислено вознаграждение в сумме 500 фунтов стерлингов.

Меркурий'.

Мужчина внимательно прочёл текст еще раз, сам себе довольно кивнул. Потом разорвал лист бумаги на четыре части, подвинул к себе поближе пепельницу и по очереди над ней сжёг листочки, после чего тщательно перемешал пепел.

Мужчина более десяти лет был агентом английской разведки под псевдонимом «Пилигрим». Его офицером-куратором был сотрудник посольства Великобритании, которого он знал в лицо. Сообщения и инструкции офицер-куратор подписывал псевдонимом «Меркурий».

За десять лет «Пилигрим» лично встречался с офицером-куратором пять раз, предпочитая общаться, получать задания и докладывать об их исполнении исключительно с помощью тайниковой связи. В этом «Меркурий» с «Пилигримом» был совершенно согласен, ибо наиболее уязвимым местом в агентурной работе считается связь агента с разведцентром.

Правда, за эти десять лет офицер-куратор менялся дважды. Оставался только неизменным псевдоним — «Меркурий». Причины были чисто технические: кадровая замена сотрудников посольства.

Первичную информацию об отравляющем веществе, отнесенного к категории биологического оружия, получившего условное обозначение «Патоген», узнал пару месяцев назад сам «Пилигрим» и, разумеется, сразу передал её через тайник-закладку офицеру-куратору в разведцентр. В провинциальном городишке с населением едва ли в 500 тысяч человек уголовники каким-то образом ухитрились получить два контейнера с образцами нового биологического оружия. Причём не абы как, а аж по заданию военной разведки Франции! Передача контейнеров не состоялась и, скорее всего, по причине тупости и безграмотности этих самых уголовников, допустивших разгерметизацию одного из них. Второй контейнер найти не удалось ни милиции, ни местным чекистам, несмотря на все усилия.

Видимо, информация подтвердилась через другие источники, если за него было заплачено и, кроме того, офицер-куратор направил новое поручение и именно по данной линии.

— Еще бы денег прислали бы, — буркнул вполголоса «Пилигрим». Впрочем, жаловаться ему было бы грех: ежемесячно через тайники от британской МИ-6 он получал достаточно крупные суммы денег на оперативные расходы и оплату заданий. «Для поддержки штанов», как мысленно посмеивался он.

«Пилигрим» был завербован МИ-6 во время турпоездки в Болгарию на знаменитый курорт Золотые Пески. Во время посещения бара он познакомился с симпатичной девушкой. Знакомство перешло в её номер, а утром «Пилигрим» очнулся в тюремной камере в соседней Турции.

Предложенный ему выбор оказался небогат: либо в тюрьму под надуманным предлогом, либо работа на иностранную разведку. Незадачливый турист предпочёл остаться на свободе. Через пару часов его переправили обратно в Болгарию — проверка на границе между Болгарией и Турцией оказалась чистой формальностью. И турецкие, и болгарские пограничники проверили документы только у водителя автомобиля, не обратив никакого внимания на пассажиров.

Поначалу «Пилигрим» порывался сходить в местное Управление КГБ и во всём признаться. Уголовный кодекс предусматривал освобождение от ответственности, если советский гражданин сразу после вербовки иностранной разведкой приходил в органы с повинной.

Но, тщательно взвесив все «за» и «против», «Пилигрим» решил отложить визит, выждать. Во-первых, несмотря на освобождение от ответственности, карьерный рост был бы загублен безвозвратно. Во-вторых, каждый месяц приносил дополнительный доход в сумме в 1000 рублей, которую ему передавали через тайник, при этом ничего не требуя взамен. Первое задание он получил через полгода, когда отказаться от сотрудничества стало уже невозможно, а идти в КГБ с признанием было поздно…

Глава 2

Глава 2.

Щецин. Польская народная республика.

Собор святого Доминика. Начало июля 1981 года.

Охотники за нечистью.

В небольшой комнате в задней части собора святого Доминика, куда посторонним лицам вход заказан, за столом сидели служитель собора в черном наглухо застегнутом сюртуке ксёндз Томаш Вишневецкий и невысокий полненький лысеющий живчик в черной сутане католического монаха Витольд Гануш.

— Держите, брат Витольд! — ксендз протянул толстый, перевязанный шпагатом бумажный пакет собеседнику. — Здесь деньги и документы.

Его собеседник взял пакет, небрежно бросил его на стол, смолчал и только выжидающе смотрел на ксендза маленькими черными глазками.

— Через три дня в Гданьске в Новом порту вы, как матрос, поднимитесь на борт грузового судна-лихтеровоза «Мазовец»…

Толстяк разочарованно вздохнул.

— Потерпите неделю, — развёл руками ксендз. — По-другому не получилось.

Он посмотрел на толстяка и продолжил:

— Капитан и старший помощник про вас знают. Они помогут. Во всяком случае вахты вам стоять не придётся. Сойдёте с корабля в порту эстонского города Хаапсалу. Там графиком предусмотрена стоянка трое суток. В городе обратитесь в церковь святого Иоанна к пастору Генриху…

— К лютеранам? — скривился толстяк. — Брат Томаш…

— Брат Витольд, — терпеливо продолжил ксендз, не обращая внимания на реплику собеседника. — Пастор Генрих член нашего братства, наш брат.

Толстяк кивнул:

— Я понял вас, брат Томаш. Прошу меня извинить.

Ксендз развел руками и возвёл очи горе.

— Продолжайте, пожалуйста, брат Томаш, — попросил толстяк. — Еще раз простите за моё нетерпение.

Ксендз вздохнул:

— Брат Генрих укроет вас на нужное время, пока будет оформлять вам советский паспорт и другие нужные документы.

— Ого! — восхитился толстяк. — Брат Генрих оформляет паспорта?

— У него сын работает начальником отделения местной милиции, — улыбаясь пояснил ксендз. — Он вам поможет добраться до Ленинграда и отработает дальнейший маршрут. На месте вас ждут брат Вацлав и брат Кшиштоф. Вацлав инквизитор, охотник за нечистью, ведьмами и колдунами. Кшиштоф пока проходит учебу, мал он еще. Не дорос до сана.

Ксендз сел за стол, наклонился к собеседнику и тихо, вполголоса заявил:

— Главное, брат Витольд, доставить сюда реликвию. Любой ценой, любыми путями. Она там триста лет хранится, в чужой земле, среди варваров!

Ксендз перевел дух, отпил воды из высокого стакана и продолжил:

— Эти святые мощи обладают чудесной силой. Они дали победу нашему воинству в походе на Москву. Благодаря им на русском престоле впервые в истории воцарилась дочь польского народа Мария Мнишек. Правда, потом из-за глупости её отца мощи святого воителя Константина, дающие удачу в ратных подвигах, были утрачены, но потом найдены и спрятаны нашими братьями в дремучих лесах среди непроходимых болот.

— Забудь про еретиков, охоту на ведьм, колдунов и чернокнижников. Главное, спасти святыню. Ты — лучший из нас, из братьев наследников святого Игнатия Лойолы. Ты справишься.

— Я доставлю, брат Томаш, — веселым голосом, но без тени улыбки на лице ответил толстяк. — Обещаю.

— Иди! — ксендз поднялся, порывисто перекрестил толстяка. — Возвращайся с реликвией, брат!

Толстяк коротко поклонился и вышел, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. По пути он зашел в гостевую при соборе, скинул надоевшую ему сутану, переоделся в «штатское» — джинсы, серую футболку, легкую ветровку защитного цвета. Насвистывая веселый мотив, он вышел на площадь и направился к вокзалу. В футболке и джинсах он уже не выглядел толстяком, а даже, пожалуй, скорее наоборот, эдаким накачанным крепышом.

Ксендз Томаш Вишневецкий, старший член совета общества «Наследников святого Игнатия Лойоллы», через узкое окошко смотрел ему в спину. У него не было ни капли сомнения, что Витольд Гануш, один из лучших инквизиторов общества, справится с порученным заданием. Один Вишневецкий знал, что Гануш прошел специальную подготовку в Форт-Брэгге, прослужил год в «зеленых беретах», неожиданно для всех бросил службу, фактически сбежал, и вернулся на родину — в Польшу. Кроме родного польского, он в совершенстве владел английским, немецким, русским и арабским языками.

В Гданьске Гануш зашел помолиться, заглянул в исповедальню. Так они и познакомились. Вишневецкий помог Ганушу легализоваться, сделал паспорт, а бывший «зеленый берет» стал одним из братьев «Наследников святого Игнатия Лойоллы» и ближайшим помощником старшего члена совета Ордена. К тому же, как оказалось, Витольд Гануш обладал еще и некоторыми способностями, недоступными большинству окружающих. Он владел даром отвода глаз, мог вызвать у человека чувство страха (здесь, конечно, всё зависело от степени внушаемости объекта). А еще он обладал даром нанесения астрального удара, природа которого была непонятна даже самому Ганушу. Витольд Гануш мог ударить, находясь на расстоянии трех метров, при этом сила удара превращала в кашу внутренности человека. Собственно, это и послужило причиной бегства Гануша со службы в армии США: в результате конфликта Витольд, используя свои способности, убил сослуживца и, не дожидаясь разбирательств, сбежал из расположения части. Все эти способности, по мнению Вишневецкого, были бы весьма полезны будущему инквизитору.

Орден или Общество «Наследников Игнатия Лойоллы» было создано по личному указанию Папы Римского в 18 веке, когда Святая инквизиция стала терять в обществе авторитет и сдавать позиции светским властям. Вновь созданная организация по замыслу должна была быть конспиративной, неизвестной даже ближайшему окружению Папы и подчиняться только ему. Впоследствии руководство общества было преобразовано в совет, впрочем, главой которого всё равно оставался глава Римской католической церкви. Со временем роль Папы в руководстве общества становилась всё более номинальной, отдавая фактически управление «Наследниками» на откуп совету Ордена, состоящего из трех старших и пяти младших членов.

Старшие члены — Томаш Вишневецкий, Альфред Маркус, Рафаэль Лопес — жили в Польше, Австрии и Испании. Младшие — Альфонсо Агиларо, Доминик Вайс, Франц Мюллер, Энрике Джастин и Виктор Моро — в Италии, Франции, Швейцарии и Германии. У каждого было в подчинении несколько инквизиторов и так называемых «служек», кандидатов в инквизиторы.

У Томаша Вишневецкого была самая сильная команда. И Витольд Гануш по праву считался самым лучшим.

Томашу было наплевать на деятельность «Наследников…», на еретиков, колдунов и ведьм. Его привлекала власть. То, что он узнал про свойства спрятанной реликвии, которые иначе, как волшебными, назвать было нельзя, должно было помочь ему в карьере. С его помощью он хотел стать, как минимум, кардиналом. А эта святыня, если не врали манускрипты, решила бы все его проблемы. В конце шестнадцатого века реликвию передал в Польшу Мнишекам сам Папа Римский для захвата Московии. И ведь это им удалось! Если бы Мнишек, отец Марии, ставшей русской царицей, не отдал реликвию на хранение слуге, который во время бунта московитов-разбойников сбежал с ней в дремучие леса, лишив поддержки Лжедмитрия, кто знает, как бы повернулась история?

Глава 3

Глава 3.

Переславль. Конец августа 1981 года.

Устиновские пироги.

— Привет, Антошка! — радостно заорал Денис Устинов и, раскинув руки в стороны, шагнул мне навстречу, намереваясь немедленно и бесповоротно меня заключить в свои объятия. — Ты куда подевался, пропащая душа?

Я стоически вытерпел его обжимания с лобызаниями. Видимо, сильно соскучился оперативник по общению со мной. Или его заставили соскучиться. Почти два месяца не виделись. А вот куда я подевался, ему знать совсем не стоило. Всё-таки он прежде всего сотрудник КГБ, и только потом уже мой добрый приятель. Да и приятель ли? Хотя его аура враньём-желтизной не отсвечивала, стало быть, не врал товарищ майор, радостно улыбаясь мне во все тридцать два ослепительно белых зуба.

Как только Денис ослабил объятия, я демонстративно глубоко вздохнул и недовольно буркнул:

— Ты мне все рёбра погнул.

Потом улыбнулся и хлопнул в ответ его руками по плечам:

— Здорово!

И добавил:

— Занят был. Суета всё, понимаешь…

Денис бросил взгляд на моего серо-стального «Росинанта», стоящего рядом на обочине, кивнул:

— Нормально? Бегает?

— А что ему будет? — ответил я вопросом на вопрос. Еще бы он не бегал! В районе, где я обживался почти полтора месяца, нашелся и рукастый автомеханик, и мастерская со всеми ямами-подъемниками. Это в городе чтобы попасть на станцию техобслуживания, надо было иметь либо хорошие связи, либо большие деньги.

— Я смотрю, ты тоже не пешком, — я махнул рукой в сторону его «жигулей» и передразнил. — Бегает?

— Бегает, — согласился Денис. — Только вот, если помнишь, это ж не моя. Тестя моего машинка. Ну что, идём?

— Идём!

Мы сели на открытую веранду кафе «Льдинка». Денис скинул пиджак, ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Несмотря на летний зной он был в традиционной «форме» советского контрразведчика — обязательный костюм, галстук, рубашка, застегнутая на все пуговицы и черные, начищенные до блеска туфли.

Я был в футболке и модных светлых льняных брюках с не менее модными мокасинами на ногах. Зинаида Михайловна «помогла».

Тут же к нам подскочил официант. Надо же, а буквально пару месяцев назад сначала надо было самому отстоять очередь у кассы, потом очередь у раздаточного окна.

Денис поймал мой взгляд, усмехнулся и сообщил:

— Месяц уже так работают. Сделали из «Льдинки» образцовое комсомольское кафе с повышенным качеством обслуживания. Вечером сюда очередь отстоять надо.

Я пожал плечами. Мы заказали по зимнему салату, мороженое, кофе.

— Ну, рассказывай, — потребовал Денис. — Где пропадал, чем занимался? Я тебя устал разыскивать. Даже мать не знает, где ты есть!

Еще бы она сказала! Я ей «барьер» поставил, запретив рассказывать, где я живу и чем занимаюсь.

После окончания школы я окончательно переехал в Кочары и каждую пятницу приезжал за maman, отвозил её к себе, в деревню, а в воскресенье вечером привозил обратно. Maman занималась садово-огородными делами, ходила в лес за грибами-ягодами, принося домой полные корзинки лесных даров. А в отместку я Силантию Еремеевичу взращивал заповедную дубовую рощу да черный бор.

Овощи-фрукты в нашем саду росли, как на дрожжах. Ботва моркови на грядке к июлю доходила мне до пояса, торчащие из земли головки чеснока и лука поражали воображение. Maman от восторга хлопала в ладоши и рассказывала о растущей зависти подруг на работе.

Лесовик Еремеич с домовым Евсеичем тихо похихикивали над довольной maman. Я тоже радовался — мои первые опыты над растениями приносили свои плоды.

Безо всяких парников к середине июня мы уже питались своими болгарским перцем, помидорами и огурцами. Плюс ко всему всё лето maman сумками отвозила их в город, раздавая друзьям и знакомым.

Я тоже не избежал этой участи, отвез по сумочке помидоров-огурцов-перца отцу, тёте Маше, своему другу Мишке да Зинаиде Павловне.

А позавчера я отправил maman на юг, на Черное море по путёвке в санаторий нашего химзавода на 21 день. Позвонил директору, попросил посодействовать. Николай Васильевич не отказал. Путёвку нашли из категории «горящих» (собственно, я так и хотел, иначе бы maman меня замучила походами по магазинам в поисках нарядов). Заезд, с учётом дороги, через пять дней. Родительница собралась за день, даже успела сгонять, точнее, уговорить меня отвезти её в деревню.

Билеты на поезд были только СВ, в спальный вагон, но для меня это роли не играло. Кроме этого, я ухитрился всучить maman 500 рублей от себя на «оперативные расходы». Наличие у меня таких денежных сумм её уже перестало удивлять.

— Что тебе привезти? — спросила она.

— Красивую футболку и большую ракушку, — попросил я.

Кстати, на посадке в поезд выяснилось, что в санаторий от завода едет она не одна, а еще двое сотрудников: один с семьей, а другой с отдела снабжения, упитанный дядечка лет сорока ехал один. Правда, билеты у них у всех были в плацкартный вагон. Провожая maman, я заметил, какие взгляды бросал в неё этот самый 40-летний попутчик.

— Смотри-ка, он на тебя глаз положил, — сообщил я родительнице, занося сумки в купе. — Заметила?

— Да ну тебя! — maman покраснела. — Всё, иди! Долгие проводы, лишние слёзы.

— Ты сам-то как? — я попытался перехватить у Дениса инициативу беседы. — У тебя-то как дела? Как семья? Жена?

Денис замялся.

— Да нормально, — пожал он плечами. — Всё как всегда, обычно, без изменений. Работаю, в отпуск не пускают…

— Хочешь, я посодействую? — предложил я.

— Нет, не надо, — отмахнулся Денис. — Неправильно поймут.

— Ну, как хочешь…

— Ты в институт поступил? — поинтересовался Денис.

— Ага, — кивнул я и пошутил. — В МГУ на юридический. А ты думаешь, где это я пропадал!

— Что? — Денис подскочил, даже изменился в лице. — В МГУ?.. Это ведь в Москву?

Я осклабился, засмеялся:

— Шучу. В сельхоз, в «школу дураков», на лесотехнический факультет на заочку.

В простонародье наш областной сельскохозяйственный институт обидно прозывали «школой дураков». Исключительно из-за того, что принимали туда всех, даже с «тройками». А если не мог на экзамене даже на «тройку» ответить, то всё равно ставили «удовлетворительно» и принимали. А студентам-троечникам даже платили стипендию, целых 40 рублей. Специалистов на селе не хватало со времен Хрущева.

Денис скомкал салфетку и в сердцах швырнул её в меня и потребовал:

— Рассказывай!

— Что тебе рассказывать? — пожал плечами я. — Подал документы на заочное отделение, сдал три экзамена. Что еще?

— Ну, почему в сельхоз? — с досадой в голосе воскликнул он. — Да еще и на заочку! У тебя в аттестате одни «пятерки» были! Я ж тебе обещал любой вуз на выбор! Без экзаменов! А ты…

Он вздохнул и огорченно махнул рукой. Объяснять причины своих действий я не стал. Это было бы лишним. Подать документы в сельхозинститут на лесотехнический факультет, сокращенно лестех, меня уговорили лесник Василий Макарович и директор лесхоза Мамаев Димитрий Михайлович. Дескать, государство всё равно не позволит мне «валять дурака», тунеядствовать и прочее. Рано или поздно кто-нибудь да начнёт задавать «лишние вопросы».

Поэтому директор лесхоза оформил меня помощником лесника на 0,5 ставки, определив меня в подчинение к Василию Макаровичу и очертил мне зону ответственности: лесной массив вокруг села Коршево и деревень Бахмачеевки и Кочары. Василий Макарович, присутствовавший при процедуре оформления меня на работу, хихикнул, заметив:

— Эти леса браконьеры да лесорубы за сто верст обходят, теперь вообще даже в эту сторону смотреть боятся будут.

Димитрий Михайлович тут же сделал мне направление в институт от предприятия, благодаря чему я поступил в вуз вообще без вступительных экзаменов, только с собеседованием. Седой старикашка из приёмной комиссии, разглядывая мой аттестат, даже удивился моему желанию учиться именно на заочном отделении. Минут 30 он уговаривал меня подать документы на дневное, обещая сдачу вступительных экзаменов автоматом, местом в общежитии и повышенной стипендией. Впоследствии оказалось, что это был сам декан лесотехнического факультета.

Позже, стоя с сигаретой на крыльце, наблюдая, как я сажусь в свой серо-стальной «Москвич-407», вздохнул и покачал головой.

— Чем теперь думаешь заниматься? — продолжал допытываться Денис. — Делать-то что будешь?

— Посмотрим, — уклончиво ответил я. — Просто так сидеть, сложа руки, не буду уж точно.

— Ты другим стал, — сообщил он, глядя мне в глаза. — Изменился.

— Ты тоже, — я вернул ему комплимент. — Оно, конечно, понятно.

Мы помолчали, расправляясь с принесенным заказом. Официант, видимо, беспокоился о нашем здоровье, когда принес салат одновременно с мороженым. Пока мы ели салат, мороженое подтаяло и потеряло свою привлекательность.

— Если еще и кофе принесете сейчас, — заметил я. — Оно тогда обязательно остынет, пока мы будем есть мороженку. Я попрошу вас сварить его заново, а этот выпьете сами.

Официант смолчал, но недовольную гримасу скорчил.

Денис дождался, пока тот уйдет, и сказал:

— И как теперь мы с тобой отношения будем строить?

Я пожал плечами:

— А что изменилось, Денис? Я стал свободнее от всякого рода обязательств, типа школы. Собираюсь заниматься, чем хочу. Чем конкретно, ты догадываешься.

Я улыбнулся. Денис, чуть помедлив, согласно кивнул.

— Если что-то надо, ты всегда можешь сообщить моей maman, — предложил я. — Она мне передаст.

— Уж во всяком случае, — добавил я, — в помощи тебе я никогда не отказывал.

— Как же ты собираешься заниматься своим «этим»? — съёрничал Денис. — У тебя что, и учебники есть, и преподаватели?

— Слушай, Дэн, — повысил голос я. — Давай вот без этого, а? А вдруг есть? И учебники, и преподаватели. Тогда что?

Денис вздохнул.

— Рано или поздно это должно было случиться, — буркнул он, размешивая ложкой растаявшее мороженое. — Всё расставить по своим местам. Определиться, как дальше жить. Ты должен это понять.

Я согласно кивнул.

— Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя, — добавил он. — Тебе придётся считаться с государством, нами…

— Придется, — согласился я. — Только вопрос, в какой форме? По щелчку пальцев бежать к вам на полусогнутых я не собираюсь. Если речь идёт о том, чтобы дружить, то пожалуйста. Я не отказываюсь. Даже очень приветствую. Но на равных.

Нам принесли кофе. Я успел доесть свою порцию мороженого, а Денис, улыбаясь, остатки пломбира вывалил в чашку с напитком:

— Люблю кофе с мороженым!

— Ты меня домашними пирогами обещал угостить, — вдруг вспомнил я. — И всё никак.

Денис на секунду задумался, потом ответил:

— Пироги не обещаю, есть борщ. Моя супруга превосходно варит борщ! Будешь?

— Едем! — согласился я.

Денис жил в стандартной панельной пятиэтажке, но зато почти в центре. Он въехал во двор на своей «трешке», запарковался. Я подъехал и остановился рядом. Денис закрыл дверь ключом. Я — тоже.

Мы поднялись на третий этаж. Он достал ключи, открыл дверь и с порога крикнул:

— Тома! Я с гостями!

Обернулся ко мне и пояснил:

— А то выскочит непричесанная, потом ору не оберешься.

Его жена, высокая, статная красавица-брюнетка, не вышла, а, словно пава, выплыла к нам в прихожую, взглянула на меня, кивнула. По фигуре с выдающимся вперед животиком я понял о её нынешнем состоянии.

— Это моя супруга Тамара, — представил меня Денис. — А это мой друг Антон…

— Здрасьте, — сказал я.

— Разувайся, обувай тапки, — скомандовал Денис. — Проходи на кухню.

Я выполнил его команды, протиснулся мимо него, проходя на кухню — уж очень тесноватой прихожая оказалась в этой двухкомнатной «хрущёвке». Услышал, как Денис едва слышно шепнул жене:

— Это он! Я тебе про него говорил…

— Да ты что? — тоже шепотом отозвалась Тамара. — И ты мне не сказал? Вот ты гад! Займи его, я сейчас!

Денис вошел на кухню, сел за стол. Кухонька тоже была тесноватой — шесть с половиной «квадратов». В ней едва умещался стол с тремя табуретами, два шкафа и газовая плита. Поймав мой взгляд, он пожал плечами:

— Вот так и живём. Зато не снимаем.

— И что? — отозвался я. — У нас почти вся страна так живет. Сам видел, в какой я квартире раньше на Химике жил.

Денис уныло поморщился, вздохнул:

— И даже когда ребенок родится, никакого просвета на улучшение жилищных условий: две комнаты есть. Всё. И не важно, что это не комнаты, а каморки какие-то.

На кухню зашла, улыбаясь, его жена — в новом платье, причесанная, подкрашенная. Она даже успела одеть пару колец (я заметил, что встретила она нас только с одним обручальным кольцом).

— Здравствуйте, Антон! — сказала она, певучим голосом. — Денис столько о вас рассказывал!

— Томочка, — Денис повернулся к ней. — Я похвастался, как ты умеешь варить борщ. А Антон, оказывается, большой любитель этого блюда. Ты не угостишь его?

— Правда? — кажется, она, правда, удивилась. — Вы действительно так любите борщ?

Я улыбнулся, кивнул.

— Тогда я попрошу вас ненадолго покинуть кухню, — предложила она. — Я стол накрою, хорошо?

Мы вышли в проходную комнату, сели на диван. Тамара вышла вслед за нами, открыла холодильник (ну, не умещался он на этой кухоньке!), вытащила кастрюлю.

— Антон, — вполголоса сказал Денис. — Посмотришь её, а? Всё нормально? Может, отклонения какие?

— Всё нормально, — успокоил я его. — Я уже посмотрел.

Когда его жена вышла к нам в прихожую, я успел окинуть её магическим взглядом. Никаких серьезных красных, да и розовых очагов в её организме не обнаружилось.

— А кто будет, мальчик или девочка? — продолжал допытываться шепотом Устинов.

— Денис, ну я ж не прорицатель, в конце концов! — тихо возмутился я. — Со здоровьем у малыша всё в порядке. А у ж кто там будет, это не ко мне.

Борщ действительно оказался замечательным. Несмотря на перекус в кафе, я слопал целую тарелку и чуть было не попросил добавки, но сдержался. Атмосферу немного напрягало то, что весь обед Тамара не спускала с меня глаз, чуть ли не заглядывая в рот. Даже Денис в конце концов сделал ей замечание. Она смутилась, чуть покраснела, отвела глаза, но через пару минут снова уставилась на меня.

После обеда мы втроём переместились в зал. Я с Денисом сели на диван, Тамара в кресло. Она всё порывалась у меня что-то спросить, но, видимо, её сдерживало присутствие мужа. Наконец не выдержал я, прямо спросив:

— Тамара, вы что-то хотели?

— Том! — влез Денис. — Я тебе всё расскажу позже.

Но Тамара не послушалась:

— Антон, а вы не могли бы сказать, как там у меня?

Она показала на живот.

— Том! — укоризненно сказал Денис.

— Всё нормально, Тамара. Всё у вас хорошо, — успокоил я её. — Даже отлично!

— Спасибо!

Она покраснела, встала и вышла на кухню.

— Поедем, — предложил я. — А то у меня со временем проблемы.

Во дворе мы сели на лавочку возле детской площадки. Я после некоторого раздумья тихо сообщил Денису:

— Если захочешь меня срочно найти, позвони в Кутятинский лесхоз директору Мамаеву Димитрию Михайловичу 20−15. Это его прямой телефон. Он мне передаст. Только…

Я выдержал паузу.

— … не надо на него наезжать, расспрашивать, где я живу, с кем и прочее. Ладно? Он всё равно не скажет, даже если захочет.

— Спасибо! — Денис дружески хлопнул меня по плечу. — Ты тоже не теряйся. Звони, заезжай.

— Когда пироги будут? — шутливо поинтересовался я. — А то я сейчас один живу. Maman на юга смоталась…

— Да хоть завтра! — загорелся Устинов.

— Нет, завтра никак. А вот на следующей неделе, скажем, в среду или четверг подъеду.

Денис пожал мне руку:

— Буду ждать.

Я было направился к своему «Росинанту», как Денис вдруг неожиданно спросил:

— Это ты с Гришей Фартом разобрался?

— В общем, да, — согласился я. — А что такое?

— Да нет, — Денис развел руками. — Ничего. Никаких вопросов… Он даже не вспомнил, кто ты такой.

Я кивнул.

Глава 4

Глава 4.

Полтора месяца назад.

Родная милиция меня бережет?

Тогда на мой звонок на телефон «02» в «уазике» приехали три милиционера: улыбчивый водитель в форме с погонами младшего сержанта, крепко сбитый усатый здоровяк в стройотрядовской ветровке и темных брюках и наш участковый в форме с толстой кожаной папкой подмышкой.

— Я на пять минут! — внезапно объявила Зинаида Павловна и, не дожидаясь их, скрылась в подъезде дома.

— Участковый капитан Копылов, — небрежно козырнув, представился участковый. — Вы нас вызывали?

— Я помню вас, Иван Федорович, — ответил я. — Здравствуйте. Я вызывал.

Участковый повернулся ко мне, окинул удивленно-высокомерным взглядом и спросил:

— Так это твой гараж что ли?

— Мой, — кивнул я. — Сегодня ночью гараж вскрыли, обокрали…

— Капитан Капралов, — к нам подошел сотрудник в «стройотрядовке». — Уголовный розыск.

— Здравствуйте, — поздоровался я. Капитан здороваться со мной тоже не соизволил, как и участковый. Может, у них так принято?

— У тебя что ли гараж вскрыли, машину угнали? — хмуро поинтересовался капитан. — Ну, давай посмотрим, поглядим…

— Гараж вскрыли, украли инструмент, пять канистр: две с бензином, две с водой, одна с маслом, — перечислил я. — Машину не угнали. Я её возле дома оставил.

— Да? — удивился штатский. Он быстро осмотрел гараж, заглянул в яму. Пнул ногой лежащий на полу навесной замок со перекушенной дужкой.

Моему удивлению не было предела. Воспитанный на кинофильмах «Следствие ведут ЗнаТоКи», «Сержант милиции», «Рожденная революцией», я ожидал, что на вызов приедут опытные криминалисты, которые начнут искать и фиксировать всякие следы, отпечатки пальцев. По крайней мере, приехал бы кинолог со служебной собакой, которая обязательно взяла бы след преступников. Тут же было бы немедленно организовано преследование и задержание. Я ожидал что-то вроде этого.

Вместо этого приехали два недовольных субъекта, которые не удосужились даже поздороваться, разговаривают через губу, как с неполноценным. Я был сильно разочарован.

— Отпечатки пальцев снимать будете? — на всякий случай спросил я, уже предугадывая ответ. Участковый взглянул на меня, как на дурачка. Капитан из уголовного розыска усмехнулся и ехидно поинтересовался в ответ:

— Где? Со всех ворот, что ли? Или с кирпичной стены?

— С замка хотя бы, — попытался возразить я.

— Мы его изымаем, — капитан поднял с бетонного пола замок, сунул в карман «стройотрядовки». — В отделе обследуем, расследуем.

Взял и сунул в карман прямо так, без перчаток, ухватив всей рукой. Участковый с глумливой ухмылкой отошел в сторону.

— Документы есть?

Я протянул ему паспорт. Он раскрыл папку, достал ручку, стал переписывать мои данные.

— Мне кажется, что вы должны как-то по-другому работать, — задумчиво заметил я, глядя, как капитан стал шарить по шкафам в гараже, открывая-закрывая дверцы.

— По-другому? — капитан подошел вплотную ко мне. — У тебя вообще совесть есть, а? Из-за своих трех ржавых канистр, двух отверток и пассатиж ты звонишь, отрываешь занятых людей от работы. Они вынуждены бросить все дела, ехать сюда…

— А там, — он махнул рукой куда-то в сторону, — людей грабят, убивают. Ты знаешь, сколько у меня дел по грабежам да убийствам? Я вынужден к тебе ехать, хотя твоему барахлу цена рубль да копейка в базарный день. Вот скажи, тебе не стыдно?

Участковый тоже смотрел на меня с укоризной, мол, отвлекаешь занятых людей. Мне вдруг действительно стало стыдно. Уловив мое состояние, участковый протянул мне папку с листом бумаги:

— Пиши!

— Что писать?

— Заявление на имя начальника РОВД, что вызов был ошибочный….

— Найдем мы твоё барахло, — влез в разговор капитан. — Походим, поищем… Сто процентов найдем, только не сразу.

— Ты пиши, пиши, — настаивал участковый. — У нас еще столько дел. А ты вот…

Только вот ауры что у участкового, что у этого капитана горели желтым огнем.

— А зачем писать? — сзади меня раздался голос Зинаиды Павловны. — Я сейчас позвоню Дмитрию Николаевичу, пусть он сам сюда подъедет да напишет.

Дмитрий Николаевич Иванчук был начальником Советского РОВД, к которому мы относились по территориальной принадлежности.

— Не лезь, тётка, куда тебя не просят! — отрезал капитан. — Тебе вообще какое дело? Иди отсюда, не мешай работать!

Участковый выпучил глаза. Он-то, в отличие от своего коллеги, прекрасно знал, кто такая эта «тетка».

— Тетка⁈ — взвилась Зинаида Павловна. — Значит, тетка? Я тебе сейчас такую тётку покажу, хамло деревенское!

— Антон! — скомандовала она мне. — Ничего не пиши, не подписывай. Жди меня. Я сейчас всё начальство на уши подниму, сюда вызову, включая Волченкова! Он вам покажет и тёток, и дядек!

Она развернулась и почти бегом направилась в свой подъезд.

— Ну, ты дебилоид, капитан! — простонал участковый. — Идиот! Ты знаешь, кто эта за тётка? Вот ты урод! И себя, и меня подставил, дубинушка…

— А кто это? — пошел на попятную испуганный капитан. — А что ж ты не сказал-то?

— Это кто надо кто, — засмеялся я.

— Бывший председатель горисполкома! — сообщил участковый. — Почётный гражданин города Переславля.

Я зашел в гараж, присел на старый табурет. Даже если сейчас приедут все, кого Зинаида Павловна вызвонит, эти «сыщики» найти вора или воров не смогут, как и моё украденное имущество. Они просто не сумеют это сделать. Вот потерпевшего развести, чтобы он заявление не писал, а написанное забрал обратно — это они могут. А найти вора — увы… Если они и умели, то давно разучились. У них, что у опера уголовного розыска, что у участкового в глазах стоит только страх перед начальством, но всё равно нет никакого желания работать. Сегодня они получат по шее, завтра-послезавтра будут изображать бурную деятельность из расчета, что через неделю всё забудется. По горячим следам еще может быть нашли бы, а так… Я усмехнулся: не милиция, а одно название.

Ко мне подошел участковый. Протянул раскрытую папку, приказным тоном потребовал:

— Пиши!

Я мотнул головой:

— Без Зинаиды Павловны ничего писать не буду.

— Это заявление о том, что тебя обворовали, — объяснил участковый. — Ты нас вызвал? Вызвал. Вот и пиши заявление. А иначе как мы работать будем без заявления.

— Нет, — отказался я. — Сейчас Зинаида Павловна придёт, тогда напишу.

— Ты что, пацан, совсем прибурел? — к нам подошел капитан. — Пиши давай!

— Сейчас Зинаида Павловна придёт, — повторил я. — Тогда будем писать!

Зинаида Павловна пришла через несколько минут. Участковый с опером сразу же от меня отстали, отошли в сторону. Я встал, уступая ей место, вполголоса поблагодарил за беспокойство. Она только отмахнулась, потрепав меня по голове. Участковый, отметив этот жест, нахмурился еще сильнее.

Генерал Волченков, конечно, не приехал. Не по статусу ему, наверное. А вот начальник РОВД полковник милиции Иванчук Дмитрий Николаевич прибыл через полчаса, да не один, а со «свитой» из трех сотрудников. Видимо, больше в «волгу» не поместились. Собаку розыскную, увы, не привезли, но два сотрудника были криминалистами. Они сразу выгнали всех из гаража. Один из них раскрыл большой фанерный чемодан, где в специальных гнёздах были и кисточки, и фотоаппарат, и непонятные пузырьки, пробирки, колбочки, лупы и т.д.

Иванчук сначала побеседовал с Зинаидой Павловной, потом отошел в сторону, поманив к себе участкового и оперативника.

Третий сотрудник, приехавший с начальником РОВД, начальник уголовного розыска подполковник Ламзин взял в оборот меня. Достав блокнот и карандаш, он детально опросил меня обо всем: когда я обнаружил вскрытый гараж, что где лежало пропавшее, как оно выглядело, коротко хохотнул насчет украденных лампочек.

Заявление мне всё равно написать пришлось. Ламзин мне продиктовал весь текст, включая описание украденных вещей. Он руководителем Капралова. Судя по хищным взглядам, которые бросали Иванчук и этот Ламзин на Копылова и Капралова, наступление светлого будущего у участкового и оперативника откладывалось надолго, как и дальнейший карьерный рост.

Освободился я часам к трём. Естественно, никуда в этот день мы с maman не поехали.

Глава 5

Глава 5.

Страшная месть — почти по Гоголю.

Планирование.

Вечерний звонок Зинаиды Павловны оказался для меня совсем неожиданным. Свой номер когда-то я ей дал, но благополучно про это забыл.

— Добрый вечер, Антон! — услышал я. — Это Наумова беспокоит.

— Здрасьте, Зинаида Павловна! — ответил я. — Что случилось?

Женщина захихикала в трубку.

— Ничего хорошего, — ответила она и повторила. — Ничего хорошего не случилось. Звонил Иванчук, начальник РОВД, мялся, мялся, но в конце концов признал, чтобы мы не обольщались, что вряд ли в ближайшее время воры будут найдены, а уж о возврате украденного речи быть не может вообще.

Она вздохнула.

— Почему-то я так и думал, Зинаида Павловна, — ответил я. — Ну, что ж, нет так нет. Главное, машину не упёрли.

— А кстати, почему не украли? — спросила Зинаида Павловна. — Почему ты её в гараж не поставил?

— Выпускной у меня был, — ответил я. — Поленился, да и некогда было. В школу спешил на торжественное собрание.

— Понятно, — сказала она. — В общем, Антон, извини, что уж не смогла помочь…

— Ну что вы! — я улыбнулся. — Сделали и так много. На место нерадивых сотрудников поставили.

— Да, — согласилась она. — Иванчук, кстати, признал, что затоптали следы этот участковый с оперком-то. Безграмотно затоптали.

Мы распрощались. Я направился медитировать.

— Мам! — крикнул я. — Меня не трогать!

— Хорошо! — с кухни отозвалась maman. Она так и не узнала про кражу. Ну и пусть дальше остается в неведении.

Когда я устраивался в кресле, меня словно осенило. Я сам мог найти воров! У меня же есть образец крови одного из возможных уголовников!

Я вытащил из-под дивана чемодан, открыл, достал пакет с перочинным ножом уголовника, которому я этот нож воткнул в ягодицу. Я ж его спрятал потихоньку от устиновских коллег. Вот он и пригодился наконец!

Я уколол себе палец иглой, выдавил капельку крови на бурое лезвие, где засохла кровь уголовника, наложил конструкт мостика и привычно вошел в Астрал.

В Астрале, сидя за воображаемым столом, я наложил на заклинание мостика конструкт подчинения. Передо мной возникла полупрозрачная фигура человека — того самого уголовника. Заклятие сработало как надо!

— Выясни, кто обокрал мой гараж, — приказал я. — Установи всех, кто к этому причастен. Куда дели украденные вещи? Рассказывать и вообще сообщать об этом кому-нибудь запрещаю. Если вдруг расскажешь, то умрёшь. Как узнаешь, найдешь меня, сообщишь и сразу об этом забудешь.

Я разорвал мостик. Теперь, пока этот «товарищ» не выполнит моё поручение, он не успокоится. Задание ему снится будет! Думаю, что уже послезавтра он будет ждать меня возле дома. И очень даже желательно, чтоб не позднее, чем послезавтра. Потому как заклинание подчинения держится всего три дня. Потом конструкт развеивается сам. А если он сам развеется, то следующий конструкт подчинения на объект можно наложить не раньше, чем через год. Вот такая, как оказалось, особенность в этом заклинании Магии Разума.

* * *

Весь следующий день я посвятил текучке: метнулся в школу, сдал в библиотеку оставшиеся учебники, получил характеристику (аттестаты нам выдали на торжественном собрании перед банкетом), пообщался с полусонными одноклассниками Севкой Щегловым, Димкой Зеленчуком и Николаем Артамохиным, которые вчера весь день, оказывается, после выпускного «продолжили банкет», причём с девчонками из параллельного 10-а класса.

— Как дачу не сожгли, — выдохнул «дракончика» Севка, — понятия не имею. У соседей ночью весь забор извели на дрова для шашлыков.

— Утром он, — продолжил Димка, указывая на Севку, — с Алинкой в одной кровати проснулся. И оба голые!

— Ничего не голые! — возмутился Севка. — В трусах. Ничего у нас не было. Она сама потом сказала. А тебе Лариска засосов понаставила…

— Какая Лариска? — насторожился я.

— Рысакова! — сдал Севка.

— Погоди, — ошеломленно не понял я. — А Комар что?

Зеленчук глумливо оскалился:

— Соскочил Комар. Теперь Лариска со мной. Любовь у нас.

Я нахмурился, пожал плечами:

— Нехорошо это как-то. Не по-товарищески…

— Уж ты бы молчал, Ковалёв, — отмахнулся Зеленчук. — То Жазильку под себя подгрёб. Надоело с ней, Быкову охмурил. Потом эту белобрысую окрутил. А теперь, говорят, опять с Жазилькой тусуешься?

Он демонстративно отвернулся, разве что под ноги не плюнул. Севка развел руками. Колька смолчал. Я вздохнул, промолчал, отвернулся. Убеждать его, что у нас с Ленкой ничего не было и быть не может даже теоретически, совершенно не было никакого желания. Тем более на фоне того, что они раньше вроде как объяснились между собой. А мои отношения с остальными девчонками вообще его не могли касаться. Зато возникло желание врезать Зеленчуку по лицу.

Ситуацию разрядила Лавруха, которая вышла в коридор, увидела нас, стоящих рядом с кабинетом, и попросила:

— Дима, Коля, помогите мне донести цветы до учительской.

Я, не прощаясь, направился на выход. Севка зашагал за мной. Закончилась школьная дружба. Прощай, школа! Карабалак оказался прав на все сто.

Ни Мишки, ни Андрея дома не оказалось. Мишкина maman пояснила, что они с самого утра поехали в политехнический институт подавать документы.

— А ты куда поступать собрался? — вдогонку поинтересовалась она.

— В МГУ, — бросил я. — На географический.

Зато на остановке, выворачивая руль в сторону города, я заметил Ленку-Жазиль.

— Садись! — крикнул я, выглядывая в окно. Ленка подбежала, открыла дверцу, плюхнулась рядом.

— Круто! — восторженно заявила она. — Ковалев, я тебе еще перед выпускным хотела сказать: ты не перестаешь меня удивлять. Как ты ухитрился права получить?

— В ДОСААФе, — отмахнулся я, сочиняя на ходу. — Предармейская подготовка.

— Только сейчас тебя вспоминали, — сообщил я. — В школе. Встретил Зеленчука, Севку и Коляна.

— Видела их, — мрачно отозвалась Ленка, усаживаясь поудобнее. — Козлы…

Я вздохнул. Видимо, объяснились-поговорили между собой мальчики-девочки.

— Ты вот, Ковалёв, с темы не соскакивай! — продолжила Ленка. — Ладно, с правами ясно. Но откуда у тебя машина? Мать у тебя на заводе. Отец вон с другой живет. На какие гро́ши купил?

— Бабка подарила, — опять соврал я. — На окончание школы. Какая разница, Лен? Ты вообще с какой целью интересуешься?

— Замуж за тебя собираюсь, — то ли всерьез, то ли пошутила Ленка. Я проглотил комок и выдавил:

— Что, так прям сразу и замуж?

— Ну, а что? — Ленка совсем не улыбалась. — Ты парень видный, серьезный. В МГИМО собираешься поступать. А еще…

Она посмотрела на меня, я даже притормозил.

— Люблю я тебя! Понял?

И отвернулась, глядя в окно. Я промолчал, не зная, что и сказать. Раньше бы, полтора года назад меня это признание окрылило бы. Может, даже на дальнейшую жизнь повлияло.

— Обсудим, — буркнул я. — Разберемся. Только чуть позже.

До самого дома мы молчали. Только, когда я остановил машину, она вдруг придвинулась ко мне, обхватила мою голову руками и крепко прямо в губы меня поцеловала. С языком. Я было ответил ей, но она отстранилась, лукаво улыбнулась, показав мне кончик языка.

— Я тебя буду ждать! — сообщила она. — И имей ввиду, я — не Быкова и не Альбина…

Надо же, она помнила, как зовут эту белобрысую ведьму! Я и не думал.

Домой я пришел в несколько растрепанных чувствах. Когда maman поинтересовалась, в чем дело, честно ей всё рассказал — и про Лариску, и про Зеленчука, и про Ленку-Жазиль.

— Хорошая девочка, — вдруг заметила maman. — Я её помню. Чистенькая, опрятная, культурная. Может, у вас бы и получилось…

— Что получилось? — я открыл рот.

— Отношения! — веско ответила maman. — Семья!

* * *

Тот самый здоровый мужик, которому я воткнул в свое время в задницу нож, он же Анатолий Собачкин по кличке Барбос, пришел к нам во двор вечером следующего дня, сел на лавочку и терпеливо дожидался меня.

Я целый день посвятил закупочным делам, катался по магазинам, прикупая необходимый садово-огородно-дачный инвентарь, кое-что из одежды-обуви (у меня не оказалось элементарных резиновых сапог!), посуды и прочих необходимых в деревне вещей (от хозяйственного мыла, спичек до настольной лампы и швабры-«лентяйки»). Разумеется, закупился и продуктами — всякими крупами, макаронами, тушенкой-сгущенкой (спасибо Зинаиде Михайловне, без неё бы я никак этим дефицитом не затарился, разве что в кооперативном магазине или на рынке). Все покупки на всякий случай временно складировал в гараже.

Меня он опознал сразу, вскочил, когда я подошел к нему, вытянулся по стойке «смирно», ввергнув меня в состояние довольного удивления.

— Сиди! — сухо приказал я, садясь рядом на лавочку. — Докладывай.

— Гараж обокрал дядя Гоша с двумя учениками по просьбе Гриши Фартового. Гриша Фартовый — сейчас смотрящий за городом.

В течение нескольких минут он рассказал мне и про знаменитого в узких кругах медвежатника легендарного «дядю Гошу», который сидел еще при товарище Сталине, про его учеников Никиту по прозвищу Кит и Вадима по кличке Золотой, про просьбу вора в законе Григория Фартового, вызванную непонятным заказом «жирного фраера» убить меня и желанием вора меня «прощупать».

— Кит и Золотой должны были угнать ваш автомобиль, — сообщил Собачкин. — А потом посмотреть, что вы будете делать. До Гриши Фарта дошли слухи, что вы талантливый лепила с особенными возможностями.

— Ваши вещи Кит с Золотым сдали Хомяку. Это скупщик краденного, живет на Фигнер, дом 19. Частный дом. Ворованное имущество он хранит в погребе сарая в саду.

— Дядя Гоша где живет? — спросил я. — И где обитает Гриша Фартовый?

— Дядя Гоша живет на Базарной, 17, — ответил Собачкин. — Старый кирпичный двухэтажный дом возле Центрального рынка. Второй этаж, квартира 4.

Потом он мне поведал про Гришу Фарта, где живет, сколько у него человек у него в команде, сколько постоянно находятся вместе с ним, чем вооружены.

— Это опытный вор, очень опасный человек, — сказал Собачкин. — За полгода он подмял под себя всех уголовников, цеховиков, коммерсантов. Деньги в общак стали поступать. Азеров с Центрального рынка нагнул. Даже Шалва их не трогал, опасался. А Гриша вывез сына директора рынка.

— Это Ширина что ли? — вспомнил я.

Собачкин кивнул.

— После этого его отец и поплыл. Сейчас отслюнявливает по десять штук каждый месяц.

Глава 6

Глава 6.

Страшная месть — почти по Гоголю.

Пошла массовка.

Первым делом я, конечно, наведался в гости к легендарному дяде Гоше. На следующий день прямо с утра приехал на общественном транспорте, не желая «светить» раньше времени своего «Росинанта». Поднялся по вонючей загаженной лестнице на второй этаж, позвонил в хлипкую фанерную дверь.

— Кто там? — спросил молодой басок.

— С ЖЭКа! — рявкнул я. — Почему мусор в подъезде? Лестница вся засрана! Газ вам будем за ваши безобразия прямо сейчас отключать. И свет тоже заодно. Ясно?

— Чё? Ты чё там, совсем охамел?

Дверь резко распахнулась. Я едва успел шагнуть в сторону, иначе получил ею бы по лбу. В отличие от других квартир, в этой дверь открывалась наружу, а не вовнутрь. Причём дверь оказалась с секретом: это снаружи была фанера, а внутри дверь оказалась железной! Вот как!

На лестничную площадку вылетел пухлый парень чуть старше меня и, получив от меня кулаком в пузо, залетел обратно.

— Менты! — прохрипел он, валясь на спину.

— Неправильно!

Я выпустил в него конструкт паралича, перешагнул через него, зашел в ближайшую комнату. Там перед телевизором сидели невзрачный дедок с копной седых волос и еще один парень, только тощий с узким лицом, длинным носом и мелкими глубоко посаженными глазенками.

— Дядя Гоша? — спросил я. — А это Золотой, я так понимаю?

Не дожидаясь ответа, я всадил паралич и в одного, и в другого. Парнишка повалился вперед на пол, стукнулся мордой об доски пола. Но не закричал, не заорал — конструктом паралича предусматривалось молчание. А вот дедок упал спиной на подушки дивана.

Я огляделся. Обстановка в квартирке была бедноватая: диван, черно-белый телевизор на обшарпанной тумбе, два разнокалиберных шкафа. В одном посуда, тоже разных калибров и цвета. Две стопки разнобойных тарелок, стаканы, рюмки, бокалы. В другом шкафу с книжными полками почему-то складировалась одежда — отдельными стопками, ворохом.

Я заглянул в соседнюю комнату, на кухню. Потом в совмещенный санузел. Дом был старый, дореволюционной постройки. Раньше, после революции обширные квартиры здесь разделили, уплотнили, переделали в каморки поменьше. Поражали потолки — метра три с половиной, не меньше. Кажется, даже в «сталинках» высота потолков пониже была.

В соседней комнате стоял деревянный верстак с самодельным сверлильным станочком — дрелью, зажатой в вертикальном зажиме с тисками внизу. На стене висели инструменты: ключи, напильники разных сортов, отвертки, молотки. Прямо-таки целая мастерская. И кругом неожиданно идеальный порядок и чуть ли не стерильная чистота.

В квартире больше никого не было.

Я подошел к старику, кинул в него «отмену» и тут же обездвижил руки-ноги импульсами «мертвой» силы. Грубо поднял его за шиворот, добавив себе в руки «живой» энергии, чтобы он «проникся», усадил его. Сам сел напротив на табурет.

— Ты мой гараж грабанул, дядь Гош, — сообщил я. — Нехорошо это.

— Ну, так в милицию заявление на меня напиши, милок, — скрипучим голосом ответил дед. — Пущай она и разбирается. Сам-то что пришел, а?

Он улыбнулся. Точнее, растянул губы в улыбке. Глазенки оставались серьезными.

— Вызывал, — демонстративно разочарованно вздохнул я. — Приезжали. Сам начальник РОВД был. А что толку? Шепнул, что вряд ли найдёт.

Тут дед разулыбался по-настоящему, несмотря на парализованные руки-ноги.

— Я вот что думаю, — сказал я. — Человек работает, трудится всю жизнь, вкалывает, здоровье свое гробит. Зарабатывает себе на жизнь, на семью, чтоб одеться, жить нормально, жене цацки какие-то купить, детишек одеть-обуть-накормить вкусно, на машине, в конце концов, ездить. А тут приходят такие, как ты, и бац! Всё по нулям. Результаты работы за год, за десять лет, за всю жизнь коту под хвост. Некоторые даже, вон, от этого в петлю лезут. Нехорошо это… Очень нехорошо, старик!

Я вспомнил дядю Сашу Замятина, что жил в соседнем доме со мной в поселке Химик. Лет десять он копил деньги, мечтая купить мотоцикл «Яву». Купил. Катал нас, ребятишек, благо мотоцикл купил с коляской — «Ява-350». Ездил на рыбалку с семьей и друзьями. А через два месяца кто-то вскрыл гараж и угнал его мечту. Ни воров, ни «Яву» так и не нашли. Нет, дядя Саша не запил, не умер от горя. Он просто как-то потерял интерес к жизни, словно потух, превратившись из жизнерадостного мужика в волочащее ноги существо.

Дед ухмыльнулся, нахмурил брови:

— Так, милок, в жизни есть овцы, а есть волки. Понимаешь? Вся наша жизнь, она такая. Овец стригут. Волки тоже есть хотят.

Он скривился. Я смотрел ему в глаза. Он не выдержал первым, опустил глаза вниз.

— Есть и псы цепные. Они овец стерегут, чтоб шерсть только их хозяевам доставалась.

— Знаешь, дед, — ухмыльнулся я. — Только вы не волки. Вы шакалы. И залезли вы не в овчарню, а к тигру в логово. Понял?

Дед поднял глаза. Кажется, он напугался.

— На востоке вот ворам руки отрубают, чтоб неповадно было дальше воровать. Хороший обычай. Надо бы и у нас его ввести.

— Это не по закону! — взвизгнул дед. Его наконец проняло.

— А я тебе не прокурор, — отрезал я. — Но воровать ни ты, ни твои ублюдки больше не будут.

Визит к дяде Гоше занял у меня немногим больше часа. У деда, Кита и Золотого я «мертвой» силой повредил руки ниже локтей. Навсегда, на всю жизнь. И, конечно же, про меня и мой визит они напрочь забыли.

К дому скупщика краденого Хомяку я подъехал на «Росинанте». Надо же своё имущество на чём-то вывозить.

К моему удивлению, Хомяк жил не один, а с семьей: женой и двумя дочерьми. Зайдя к нему в дом, я быстро соориентировался и вместо паралича погрузил их, кроме хозяина дома, в сон. Хомяку достался паралич.

Я вытащил его за шиворот (а как иначе?) на кухню, бросил на пол. Отменил паралич, обездвижив ему руки-ноги, пнул в живот, чтобы он въехал в ситуацию.

— Где мои вещи, которые тебе дядя Гоша с пацанами передал?

— Кккакие вещи?.. — при виде меня Хомяк стал заикаться.

— Жить хочешь? — спросил я, вытащив из кухонного ящика здоровый столовый нож. — Сначала тебя, потом до твоей жены очередь дойдет… Или сразу в сарай пойдём?

Хомяк, невысокий лысеющий толстячок, обреченно согласился:

— Пойдём…

Я «оживил» его, поднял на ноги.

— Веди!

Он прямо в домашних шлепанцах повел меня в сад. Сарай стоял на задворках. Обычный деревянный сарай, крытый рубероидом. Я на секунду усомнился в словах Собачкина-Барбоса. Хомяк пошурудил ключом в большом навесном замке, открыл дверь. Внутри хранился всякий хлам: ведра, лопаты, старый деревянный сервант, в котором стояли всякие жестяные баночки с гвоздями-шурупами-гайками. И никаких признаков тайника.

Я слегка пнул Хомяка коленом пониже спины, пихая его вперед:

— Ну, чего встал? Погреб открывай свой!

Он прошел в дальний угол, поднял один рулон рубероида, сбросил в сторону, потом другой, третий. Под ними обнаружился широкий люк с большим кольцом. Хомяк с видимым усилием приподнял его, откинул вбок — он оказался на петлях:

— Всё там!

— Лезь!

Хомяк замешкался.

— Лезь, говорю, первым! — повторил я. Хомяк щелкнул выключателем. Проём люка осветился. Он осторожно ступил на лестницу, спустился вниз. Я взглянул вовнутрь, присвистнул. Погреб оказался достаточно глубоким. Я спустился следом, огляделся.

Схрон был не только глубоким, но и большим — метра три в ширину, метров пять в длину. В высоту — не меньше двух с половиной метров. Стены забетонированы. В углу вентиляционная труба. Вдоль стен выстроились самодельные деревянные стеллажи. Чего на них только не было! Картонные коробки с одеждой, обувью, телевизоры, радиоприемники, фотоаппараты, аккуратные коробки-футляры, похоже, что с музыкальными инструментами; какие-то чемоданы, сумки, мешки. В дальнем углу отдельно лежали несколько ружейных футляров и, судя по их виду, не пустых.

— Где мои шмотки? — спросил я.

— Забирай! — Хомяк пнул ногой три железные канистры, две чистые, из-под воды, одна из-под бензина. Судя по звуку, они были пустые.

— Почему три? — скривился я. — Почему пустые? Где инструмент? Лампочки, в конце концов?

Лампочки меня в данном случае не интересовали. Изнутри поднялась удушающая волна гнева и неукротимой злобы. Хомяк, видимо, почувствовал это, поспешно отошел от меня подальше, быстро-быстро заговорил:

— Мне всего три канистры пустые принесли. Сказали, спрятать подальше, а попозже кому-нибудь спихнуть. Никаких инструментов и никаких лампочек мне не передавали. Не знаю. Всё. Что отдали — вот!

Последние слова он прокричал.

— Понятно, — выдохнул я. Волна гнева постепенно уходила.

— Что ж с тобой делать-то? — задумчиво сказал я и пошутил. — Прикопать что ли прямо здесь?

— Не надо! — Хомяк вдруг упал на колени. — Всё, всё отдам. Не убивайте меня, пожалуйста!

— Ладно, решим! — я ступил на лестницу. — Поднимай их следом за мной!

Пустые канистры я кинул в багажник. Можно было, конечно, забрать в качестве компенсации какой-нибудь набор инструментов (я там в погребе приметил пару красивых чемоданчиков, наверное, импортных), но брать ворованное душа не лежала.

Хомяка, как и его членов семьи, я погрузил в глубокий сон с расчетом часа на три-четыре. Сам подъехал к будке телефона-автомата, опустил «двушку» и набрал номер Шишкина.

— Привет, Вениамин Вениаминович! — радостно поздоровался я, услышав знакомый голос. — Это Ковалёв беспокоит. Я хочу спросить, ты такого Хомяка знаешь?

— Знаю, — усмехнулся Шишкин. — Как не знать?

— Знаешь, что он скупщик краденого? — спросил я.

— А то! — засмеялся в трубку Вениамин Вениаминович. — Кто ж этого не знает?

— В сарае, что у него в саду, в погребе, целый склад, — сообщил я. — Даже свет включается. А еще там оружие видел.

— Это на улице Веры Фигнер? — голос у Шишкина стал ощутимо жестче.

— Ну да, — согласился я. — Дома жена, дочки, сам он спит. А вот барахлишко всё в сарае в погребе.

— Он живой? — чуть помедлив, поинтересовался Шишкин.

— Конечно, живой! — удивленно ответил я. — Каким ему ж быть? Только это, Вениамин Вениаминович, как бы вечерком он вывоз имущества не организовал бы…

— Я понял тебя, Антон, — заверил меня он. — Я всё прекрасно понял. Большое тебе спасибо! Про тайник я не знал.

* * *

С чувством глубокого удовлетворения, прямо как у нашего Леонида Ильича, я, не теряя времени, направился в гости к следующему объекту своего интереса — к Грише Фартовому.

Жил гражданин вор в законе Григорий Ботковели по кличке Фартовый в доме на окраине Переславля в Новотроицком районе, противоположном от поселка Химик. Неудивительно, что я раньше там ни разу не был. До начала 50-х годов там было большое село Новотроицкое, в котором после войны построили кирпичный завод, домостроительный комбинат. Спустя пару лет село включили в состав города. Вновь организованное структурное подразделение города получило название Новотроицкого района.

Машину я запарковал в центре бывшего села прямо рядом с местным РОВД. До дома Фартового дошел пешком за десять минут, по памяти — посмотрел по карте примерное расположение дома. Городская карта была «антишпионской», впрочем, как и все карты городов Советского Союза: названия улиц есть, а номера домов отсутствуют; на месте предприятий зеленые пятна — то ли парковая зона, то ли лес, то ли болото.

А вот у калитки меня вдруг охватило странное чувство: словно я уже здесь был, дежа-вю какое-то. Я даже замедлил шаги, собираясь с мыслями. Накинул на себя «каменную кожу», влив в конструкт побольше «живой» энергии — покрепче будет да подольше продержится. Хотя, как покрепче? «Каменную кожу» при любом раскладе ничем не пробьешь. Разве что действительно подольше держаться будет, да больше ударов выдержит.

Ломиться в калитку, как год назад в дом Хромого Шалвы, я не стал. Вежливо постучал. Сразу же за забором забрехала собака. Калитка открылась. Крепкий мужик в проеме поинтересовался:

— Кто такой? Чего надо?

— Я Антон Ковалёв, — ответил я. — Мне нужен Григорий Ботковели, Гриша Фартовый. Претензия у меня к нему.

Крепыш с усмешкой оглядел меня с ног до головы, иронично хмыкнул:

— Претензия, говоришь? Ну-ну… Подожди, сейчас.

Он закрыл калитку. Ждал я минут пять, уже начал терять терпение. Еще немного и снёс бы и калитку, и ворота, и ползабора бы вместе. Но калитка открылась. Давешний крепыш шутовски отвесил поклон и показал направление, куда идти:

— Прошу!

В глубине двора у крыльца добротного кирпичного дома колол дрова крепкий мускулистый голый до пояса, загорелый мужик лет сорока. Всё его тело было разукрашено татуировками: церквями, крестами, звездами, чьими-то профилями. Я даже засмотрелся.

— Нравится? — засмеялась сидевшая рядом на скамеечке симпатичная девица в тесных ярко-синих джинсах и полупрозрачной белой блузке, через которую просвечивал черный бюстгальтер.

«Ксюха Шило, 20 лет, подруга Гриши Фарта», — мгновенно вспомнил я рассказ Собачкина-Барбоса.

— Необычно, Ксюш, — тут же соориентировался я. Девица тут же свернула губы дудочкой, хмыкнула:

— Знаешь меня, мальчик? Откуда?

Она легко вскочила со скамейки, подошла ко мне, обошла меня кругом, на миг прижалась ко мне со спины, коснувшись губами волос на затылке.

— Не надо ко мне прижиматься! — я отстранился и пояснил. — Не люблю!

Девица хохотнула, хлопнула меня ладонями по бокам в районе пояса: то ли пошутила, то ли проверила возможное наличие оружия. Я снова отшагнул.

— Ксюш, я ведь могу и руку сломать, — предупредил я.

— Сядь, Ксан, — сказал мужик, воткнув топор в пенек. Он отошел к умывальнику, висевшему на столбе у дома, обмылся до пояса, вытерся полотенцем, крякая от удовольствия. Повесил полотенце на крючок и только после этого посмотрел в мою сторону, словно только что заметил, ухмыльнулся:

— Что хотел, пацан?

Ни здрасьте тебе, ни до свидания, никакого уважения к гостям. Ладно, переживем. В отличие от них. Я усмехнулся.

— Что разулыбался, пацан? — нахмурился Гриша. — Весело стало? Зачем приперся, спрашиваю?

Сзади меня встал Дима Молдаван, насколько я помнил, что мне рассказывал Собачкин. Я повернулся к нему:

— Дим, мне крайне не нравится, когда у меня кто-то стоит за спиной.

Я угадал. Дима Молдаван непроизвольно пожал плечами, сделал пару шагов в сторону. Я снова повернулся к Фарту.

— Григорий, я не знаю, как вас по отчеству, поэтому буду обращаться по имени.

Фарт скривился, не привык, наверное, когда к нему так обращаются.

— По вашей наколке дядя Гоша с Китом и Золотым обнесли мой гараж, украли инструменты, пять канистр, — продолжил я. — Две из них с бензином по 20 литров каждая, одна десятилитровая с автомаслом. Вывернули все лампочки плюс срезали замок. Ущерб составил 49 рублей: 4 канистры по 5 рублей, одна 3 рубля, 40 литров бензина по 20 копеек за литр, масло 50 копеек за литр, замок 3 рубля, инструмент червонец. Лампочки я не считал. В общем, предлагаю вам немедленно возместить мне нанесенный ущерб…

— А то? — не выдержала девица.

— Что, а то? — не понял я.

— А то… Если нет, что ты нам сделаешь? — улыбнулась она. Гриша молчал. Я в ответ пожал плечами:

— Ну, могу вам сделать очень больно. Всем.

— Молдаван! — рыкнул наконец Гриша. — Выкинь этого говнюка отсюда!

Дима подошел ко мне, намереваясь ухватить меня. Тут же ко мне направилась и Ксюха.

— С вас еще сто рублей, — сообщил я. — За обиду.

Я бросил взгляд на Молдавана. Он сразу рухнул навзничь, судорожно дрыгая руками и ногами. Девица прыжком подскочила ко мне, пытаясь ткнуть рукой меня в бок. Я перехватил ее за запястье, чуть поднял, рассматривая зажатое в кулаке шило. Где она его ухитрилась прятать?

— Поэтому тебя прозвали Шилом?

Я сжал запястье посильнее: хрустнули кости, кулак разжался, шило выпало из рук. Девица завыла:

— Уууу! Сука! Как больно!

— С тебя еще сотка, — сообщил я Грише. Татуированный взревел, ухватил топор, размахнулся и рухнул прямо спиной на дрова, получив от меня импульс некроэнергии в позвоночник повыше поясницы. Стопроцентный паралич на пару часов. Топор отлетел в сторону. Ксюха тоже осела на задницу, получив от меня этот же импульс и тоже в позвоночник.

Оглянулся на рвавшуюся с цепи собачонку, заливающуюся лаем, швырнул в неё конструкт паралича с минимумом некроэнергии. Собачонка раскрыла пасть и повалилась на бок, пару раз дернувшись в судорогах.

— Кто дома? — спросил я у визжащей девицы. — Строгий?

Она не обратила на мой вопрос никакого внимания, держась за кисть руки, и даже еще не сообразила, что её ноги перестали слушаться.

— В доме кто? — повторил я громче и наступил ей на сломанную кисть.

Она вскрикнула, выдергивая руку:

— Сука! Сволочь! Гад! Конец тебе!

Я наклонился к ней:

— Прикинь, у тебя еще паралич. Теперь всю жизнь в каталке будешь да под себя срать!

Подтверждение тому, что дома кто-то есть, я получил через секунду. Мне в голову ударили одна за другой пара пуль. Потом еще две в корпус и одна в плечо. Мелкие свинцовые пульки ударили и осыпались свинцовыми лепешечками на землю. Выстрелов я не услышал. Бросил взгляд на окна. У одного была открыта форточка.

Я не спеша направился в дом. Куда торопиться-то? В прихожей я столкнулся с кряжистым мужиком, у которого в руках была малокалиберная винтовка. Мы из таких на уроках НВП стреляли.

«Кузьма Строгий!» — определил я. Толя Собачкин подробно описал каждого.

Он ткнул мне ствол в живот и нажал спуск. В замкнутом пространстве прихожей выстрел прозвучал необычайно громко. Пуля ударилась в меня, смялась в лепешку и упала на пол. Выстрелить еще раз Кузьма не успел, после моего конструкта ничком улегся в коридоре. Я поднял ружье — сгодится в хозяйстве.

Откуда-то снизу послышался то ли стон, то ли сдавленный крик. Я прошел по комнатам, зашел на кухню, заглянул в туалет — никого не обнаружил. Звук повторился.

— Кто здесь? — громко спросил я.

Звук повторился. Я еще раз огляделся. На полу кухни прямо посередине помещения лежал квадратный ковер полтора на полтора. Вроде бы звук шел из-под него. Я сдвинул его. Под ним обнаружился люк-дверца с круглым кольцом-ручкой. Я потянул кольцо, открывая лаз в подполье, заглянул вниз.

Внизу лежал связанный человек. Во рту у него торчал кляп, обвязанный для надежности веревкой, завязанной узлом на затылке.

— Барбос! — узнал я. — Толя Собачкин!

Человек дернулся, перевернулся, посмотрел вверх на меня. Я откинул люк, спустился вниз, поднял его на ноги.

— Лезь вверх! — приказал я, не развязывая пленника. Над фейсом Толика кто-то славно потрудился: опухшее лицо было в синяках да кровоподтеках. Кажется, даже нос свернули.

— Лезь, лезь! — я поддержал Барбоса в спину, пока он вылезал из подпола. — Пошли!

Я вытолкал его на улицу, пнул посильнее, чтобы он упал рядом с Гришей. Барбос был в том же прикиде, что вчера вечером встречался со мной. Только теперь его серенький пиджак был весь измят-изгваздан-порван, местами с пятнами, подозрительно похожими на засохшую кровь. Рубашка под ним тоже нуждалась уже не в стирке, а в замене.

— За что вы его так? — я присел рядом с рычащим вором в законе. Пока меня не было, он повернулся на спину, попытался сесть.

— Как же? Стукачок, — буркнул вор. — Вчера его с тобой спалили.

— Это гипноз был, — усмехнулся я. — Не стукач твой Барбос.

— Туфту не гони, пацан! — не поверил Гриша, пытаясь перевернуться на бок.

Я перехватил его руку, сжал кисть посильнее, вытащил из нее нож-выкидуху.

— Тебе еще руку сломать что ли? — демонстративно безразличным тоном спросил я. — Что ты всё дергаешься? Никак не успокоишься?

— Ладно, — вроде бы смирился уголовник. — Говори, что хотел!

— Я тебе сразу сказал, — я пожал плечами. — Ты вроде не глухой. 49 рублей за ущерб, две сотки за них, — я показал на девицу и Молдавана. — Ну, еще пару соток за Кузьму-снайпера.

Я задумался, потом добавил:

— И червонец на такси. Что я, пешком пойду домой что ли?

— Хватит дурака валять! — снова вызверился уголовник.

— Может, вас всех в подпол стаскать, а дом поджечь? — задумчиво сказал я. Ксюха Шило перестала вопить от боли, видимо, притерпелась и сейчас прислушивалась к нашему диалогу. Молдаван продолжал валяться безвольной куклой. Барбос попытался от меня отодвинуться.

— Хочешь, анекдот расскажу? — предложил я. — Ехал Иван Царевич на коне. Пить захотел. Видит, ручей, а возле него Змей Горыныч сидит, воду из него пьет. Подскочил к нему Иван Царевич и стал его мечом рубить. Завязалась у них битва. День, бьются, два бьются. Устали оба, сели отдохнуть. Спрашивает Змей Горыныч Ивана Царевича, что ему надо? Да пить я хотел! — отвечает Иван Царевич. Так взял бы и пил бы! — говорит Змей Горыныч. — Кто ж тебе не давал то?

Гриша Фарт угрюмо смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Так и ты, — продолжил я. — Какого хрена ты ко мне полез в гараж? Я тебя трогал?

— Хочешь денег? — мрачным голосом предложил уголовник. — Штуку и мы разбегаемся?

— Вот если бы ты мне сразу полтинник отдал бы, — ответил я. — Мы б сразу разбежались. А сейчас мы с тобой, как те боксёры, вошли в клинч. И дальше либо ты, либо я. Ты ж не успокоишься, рассчитаться захочешь. Так ведь?

— Ты что? — возмутился Гриша Фарт. — Хочешь, я тебе честное благородное слово дам, что остаемся при своих, без обид?

Я улыбнулся, заметив, как полыхает желтым цветом его аура.

— Правда, парень, — подхватила сквозь слёзы Ксюха. — Тебя теперь вообще все обходить стороной будут! Я тебе зуб даю!

— Ксюш, а сколько человек ты на шило посадила? — невинным голосом поинтересовался я.

— Враньё это всё! — тут же отозвалась девица. — Я в жизни никого не зарезала!

— Перебор! — скривился я. — Вас даже увечными в живых оставлять опасно.

Я нажал кнопку на ноже, высвобождая зажатое в рукояти лезвие. Уголовник дёрнулся. Я перерезал веревки, стягивавшие запястья рук Собачкина-Барбоса, поддел веревку на голове. Кляп Толик вытащил дрожащими руками сам.

— Дуй отсюда, чтоб тебя никто не видел, — сказал я. — Понял? Скажешь кому про меня, я тебя из-под земли достану!

Собачкин-Барбос рванул с места почище спортсмена-бегуна. Гриша Фарт с тоской посмотрел ему вслед.

— Ладно, — бросил я. — Надо заканчивать!

— Нет! — истерично взвизгнула Ксюха Шило. — Не надо!

Я подошел к ней, рванул её белую блузу. Ткань поползла, обнажая её торс.

— Ты что творишь, чёрт? — выдал уголовник. — Хочешь гасить, гаси. Нахрена глумиться?

Я промолчал, только слегка полоснул девице по руке ножом. Ксюха дернулась, попыталась отползти. Я промок рану куском ткани. Подошел к лежащему Молдавану, полоснул ему ножом по щеке. Промокнул кровь другим концом ткани. Подумал, вытащил из кармана ручку, подписал, пояснив вслух:

— Чтоб не перепутать.

Гриша Фарт, открыв рот, с ужасом смотрел на меня. Я подошел к нему, хищно оскалился:

— Твоя очередь поделиться кровью.

— Маньяк!

Он снова попытался приподняться, отмахнуться от меня рукой. Я безжалостно подбил руку, на которую он опирался, беспощадно резанул по ней, мазнул тряпкой, в которую превратилась некогда белая блуза. Черканул ручкой кривую надпись «гришафарт».

Ту же самую процедуру я повторил с Кузьмой, правда, как и дяде Гоше, повредил руки от локтей и ниже. Просто мелькнула вдруг мысль, если он в меня стрелял, сколько же он народу до меня перестрелял и после меня перестреляет? А теперь нисколько.

Затем наложил по очереди на каждого конструкт подчинения и приказал забыть про меня. От наложенных конструктов и параличей конечностей я их освобождать не стал — через пару-тройку часов всё само пройдёт. А вот по крови я на них попозже такие ночные кошмары спущу, что они у меня в монахи подадутся!

И уже за воротами дома на улице я вдруг, смеясь, вспомнил, что так и не взыскал с этих уголовников ущерб. Разве что винтовку-мелкашку, которую я унёс, завернув в тряпки, да нож-выкидуху.

Глава 7

Глава 7.

Уеду, уеду в деревню,

корову куплю непременно…

После этих событий я снова стал заниматься подготовкой к переезду. Первым делом забил вещами салон своего «Росинанта», оставив свободными только места водителя и переднего пассажира. Maman, оценив плоды моего труда, развела руками:

— Тош, ты всерьез решил в деревню переселиться? Там же воды горячей нет, печь зимой топить надо… Нет, я, конечно, понимаю, что ты уже самостоятельный, но всё же, может, подумаешь?

Сгонял (уже на общественном транспорте) в Химик, зашел к тёте Маше и отцу, оставил им на всякий случай номер рабочего телефона Димитрия Михайловича Мамаева с наказом не передавать его никому ни при каких условиях. Отцу сунул пачку пятирублевок в банковской упаковке:

— Не вам! — заявил я на реакцию отца отказаться. — Валерке на ползунки-пеленки.

— Спасибо! — отец отвел взгляд. Тяжело им приходится. Катерина дома сидит, у отца не такая уж и большая зарплата. Холодильник не то, чтобы пустой, но и не забитый, как у нас. Ни колбасы, ни сыра не наблюдается. Да и на столе ни шоколада, ни конфет, ни печенья. Чай и тот «номерной». Эх, не догадался я гостинцев захватить каких-нибудь!

Одежда у отца тоже не из числа новой. Куртка, брюки еще до развода были приобретены.

— Если что нужно, звоните, не стесняйтесь, — пряча глаза, буркнул я. Смущенно обнял отца:

— Я буду заезжать, мясо, сало свое привозить…

Отец засмеялся:

— Фантазёр!

Мишка оказался дома. Андрэ — нет. Мишка вышел со мной во двор, достал из заднего кармана старых треников с пузырями на коленях сигареты, привычно уселся на скамейку.

— Будешь? — он протянул пачку мне. Я также привычно отказался.

— Андрюха где? — поинтересовался я.

— В городе, — буркнул Мишка. — Траур у него. Лариска свалила.

— Я в курсе, — кивнул я. — Видел Зеленчука. Только, думаю, ненадолго у них роман.

— Почему? — заинтересовался мой приятель.

— Зеленчук в военное училище подал документы, в Омск, — пояснил я. — А Лариска в наш мед поступает. Соображаешь? Он — там, она — здесь. В лучшем случае будет приезжать раз в полгода, да и то сомневаюсь. По крайней мере, в первый год учебы.

— А уж как там получится через пять лет, — согласился Мишка. — Поедет Лариска за Зеленчуком по гарнизонам или нет, бабушка надвое сказала.

— Другое дело, как она с Андрюхой некрасиво себя повела, — буркнул я. — Отфутболила парня и тут же на Димку переключилась.

— Точно, — опять согласился Мишка. — Кстати, моя Аленка тоже уже не моя…

— В смысле? — не понял я.

— Да после выпускного пошли погулять, туда-сюда… Тоже в мединститут документы, кстати, подала. А она мне под конец и выдала, мол, детство кончилось, а к взрослым отношениям со мной она, видите ли, не готова. Давай останемся друзьями и всё такое.

— Остались? — съёрничал я.

— Остались, — сплюнул Мишка.

— Значит, у Андрюхи траур, а у тебя…

— А мы остались друзьями, — невесело хохотнул Мишка. — Выдала мне напоследок французский поцелуй да за задницу я её подержал чуток.

— За что там держаться? — пошутил я. — Кости одни!

Мишка посмотрел на меня с таким тоскливым выражением на лице, что я поспешил извиниться:

— Я ж не знал, что у тебя к ней такие чувства.

— Всё равно, обидно немного, Тох… Живёшь, строишь планы, а тут — бац…

— И мимо, — невесело усмехнулся я.

— У тебя вон, с Жазилькой всё на мази…

— На мази, — согласился я. — Хоть сейчас в ЗАГС. Только не лежит душа. Она в институт поступает, а я в район уезжаю.

— В какой район? — Мишка чуть не проглотил сигарету.

Я огляделся по сторонам. Кругом было тихо. Кроме нас, рядом никого не наблюдалось. Даже на игровой площадке в песочнице детишки отсутствовали. Хотя на улице стояла июльская теплынь.

— Миш, ты ж понимаешь, — сказал я вполголоса. — Я маг…

— Кто? — скривился мой друг. — Может, хватит, в эти игрушки… Я понимаю, у тебя есть какие-то необычные способности, но постоянно этим заниматься…

— Миш, я реально маг! — повторил я. — Маг! Волшебник! Таких, как я, больше на Земле нет.

Мишка вытащил еще сигарету.

— Пришло время слинять, — сообщил я. — И спокойно заняться изучением магии. Как-нибудь я тебе кое-что покажу. А если я останусь здесь, меня подгребут…

— Кому ты, нафиг, нужен! — легкомысленно отмахнулся Мишка.

— Не скажи, — я покачал головой. — В общем, заезжать буду, заскочу. А это тебе. Держи презент!

Я протянул ему золотую монету из скита.

— Что это? — удивился Мишка.

— Золотой гульден 1589 года. А это, — я протянул еще один такой, — Андрюхе отдашь. Скажешь, презент от меня.

Я встал, хлопнул его по плечу. Он тоже встал, возмущенно заявил:

— Подожди, дай докурить-то!

— Ты документы-то подал? — вспомнил я.

— Вместе с Андрюхой подали. Экзамены начнутся с 20 июля. Сейчас пока на консультации ходим.

Мишка вздохнул, невесело улыбнулся, бросил окурок под ноги, затоптал. Как мне показалось, с завистью посмотрел на меня.

— Не пропадай!

Он хлопнул меня по плечу в ответ.

— Да ладно тебе! — возмутился я. — Можно подумать, я куда-то на всю жизнь уезжаю.

Отъезд в деревню прошел спокойно, без торжественных проводов и всякого рода эксцессов. Ну, почти без эксцессов.

Вечером в пятницу, едва maman вернулась с работы и поужинала, мы вышли во двор, где я заранее запарковал готовую к выезду машину. Maman в воскресенье планировала вернуться обратно.

Выходя из подъезда, открывая дверь на улицу, я упёрся в багажник белой «Волги», которую кто-то запарковал почти вплотную к дверям, почти полностью перегораживая тротуар. Пройти мимо было трудновато, приходилось сходить на газон, ступая по влажной траве. Недавно прошел небольшой теплый дождик. Либо пачкать одеждой, обтирая машину. А ведь во дворе полно места для парковки.

Я пригляделся, поморщился: машина принадлежала новому ухажёру Альбины, тому самому молоденькому то ли азербайджанцу, то ли армянину.

Я прошел вдоль стены до следующего подъезда. Мама следом за мной последовала моему примеру. А вот старушка-соседка с нашего подъезда, живущая на первом этаже, встретившаяся нам, остановилась и громко, на весь двор объявила:

— Совсем нехристи совесть потеряли! Разве так можно людей не уважать?

Она остановилась и замахнулась на машину палкой.

— Эй, тётка! — окно квартиры Альбины распахнулось. В него высунулся раздетый до пояса хозяин машины.

— Отойди от машины!

— Я сейчас милицию вызову! — взвизгнула бабка. Она ударила палкой по капоту. Звук получился глухой, ущерб и того меньше: клюка была с толстой резиновой нашлепкой. Но хозяину этого хватило. Он скрылся в окне, видимо, намереваясь выйти на улицу разобраться со скандальной бабкой.

Меня охватило веселое хулиганское настроение. Старушка обратила внимание на меня:

— А ты что ржёшь? — она взмахнула палкой. — Твоя белая лахудра хахаля себе завела, а ты ей космы выдрать не можешь!

Ого! Что Альбина «белая лахудра», я был согласен, но что её до сих пор считают «моей»…

— Теть Лиз, — maman попыталась вмешаться. — Тётя Лиза, успокойтесь. Давайте я вас домой провожу…

Я ухмыльнулся и выпустил в машину альбинкиного хахаля конструкт «праха», вложив в него побольше «мертвой» силы. Правда, заклинание действовало только на органические соединения. Металлу, конечно, ничего не будет, но вот колёса. Они ж резиновые, результат переработки нефти, то есть всё равно органика в основе!

Я уже пробовал воздействовать «прахом» на различные материалы. И дерево, и та же самая бумага поддавались разрушению, но медленнее, чем натуральные ткани и резина. Хотя разные виды резины разрушались по-разному: автопокрышки медленнее, резиновые перчатки быстро, почти мгновенно. Железо же начинало быстрее поддаваться коррозии, ржаветь. Конечно, не мгновенно, но ощутимо быстрее.

Альбинкин ухажёр выскочил из подъезда, боком проскочил мимо машины к бабке Лизе, схватил её за руку, при этом ненароком опёрся об капот своей машины. Он раскрыл рот, чтобы высказать ей всё…

Но тут — бум, хрясь! Под его рукой «волга» осела, громыхнув днищем и голыми дисками об асфальт. От резиновых колес машины осталась пыль, которая тут же развеялась. Держу пари, внутри салона и двигателя тоже что-то осыпалось пылью — патрубки всякие, кожа на чехлах…

Кавказец с открытым ртом жалобно уставился на машину, попытался что-то сказать, но только, как рыба, беззвучно открывал-закрывал рот. Бабулька, правильно оценив обстановку, сгорбилась, стала ниже ростом и бочком-бочком просеменила в подъезд.

— Отэц мэня убьёт, — наконец, чуть не плача, выдал парень. — Совсэм убьёт! Домой в горы отправит…

Я подошел к нему, положил руку на плечо и шепнул:

— Бабка-ведьма, я б на твоём место прощения у неё попросил. А то наколдует чего, женщине не рад будешь!

Парень напугался еще больше. Он покраснел, лицо мгновенно покрылось крупными градинами пота.

— Вай-вай-вай! — запричитал он. — Точно знаешь, да?

Я кивнул:

— Будь уверен, сто процентов!

Я отошел к своей машине. Maman нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

— Ну, мы едем, нет?

— Едем, мэм, едем!

Едва сев за руль, я не выдержал и засмеялся. Хорошо, этот молодой горец меня в этот момент не видел.

— Ну, зачем ты так? — сдерживая улыбку, буркнула maman. — Альбине что ли мстишь?

— Причём здесь Альбина? — ухмыльнулся я. — Бабе Лизе авторитет поднимаю!

Глава 8

Глава 8.

Профилактика как точная наука

Группа оперативников из 12 человек под руководством майора Устинова приехала к месту нахождения объекта на двух «уазиках-буханка» в пять утра. Эдакий утренний сюрприз. На улице было по-летнему светло, но основной народ еще, разумеется, спал.

Частный дом в Новотроицком районе Переславля окружать не посчитали нужным: не тот контингент здесь жил, да и так называемая «акция» не санкционирована прокурорской властью, а была так, больше профилактическим мероприятием.

Возле калитки опера, одетые в обычную армейскую полевую офицерскую форму (камуфляжи были только у погранцов, до территориальных органов безопасности эта форма еще «не дошла»), быстро, как на учениях, построили «пирамиду», опираясь на двухметровый деревянный забор. Двое сотрудников ловко, как обезьяны, перескочили во двор, открыли калитку. Группа сотрудников ручейком быстро, но бесшумно просочилась во двор. Тявкнувшая псина получила кусок мяса с отравой и тут же замолкла, повалившись на бок.

— Может, зря собачку-то? — тих вздохнул кто-то из оперов.

— Может, и зря, — отозвался «отравитель», убирая в карман целлофановый пакет из-под мяса. — Только есть инструкция, а другой химии, увы, у нас не имеется.

— Тихо! — оборвал их Устинов. — В Конторе будете дискуссии разводить!

Спорщики замолчали. Пятеро оперативников, включая Устинова, встали у двери дома, остальные окружили строение по периметру, прижимаясь в стенам. Устинов посмотрел на коллег, взглянул на часы, усмехнулся, кивнул:

— Время! Работаем!

И сам громко постучал кулаком в дверь. Оперативники вытащили табельные пистолеты, почти одновременно, как по команде, сняли их с предохранителей, но взводить не стали.

Устинов ударил кулаком в дверь еще раз.

— Кто там? — раздался недовольный сонный голос.

— КГБ! — крикнул в ответ Устинов. — Открывай! Дом окружен!

Из-за двери послышалось удивленные матюги.

— Ща гранату кину! — пообещал Устинов.

— Чего? — удивился голос. Дверь приоткрылась, в проём высунулась голова с взъерошенными волосами:

— Удостоверение покажь!

Удостоверение никто, конечно, показывать не стал. Только дверь приоткрылась, как несколько рук вцепились в неё, рывком потянули на себя. Открывавшего ловко выдернули на улицу и уложили на землю лицом вниз, предварительно завернув руки за спину и сковав их наручниками. Четверо оперов рванули в дом.

Оттуда донеслись крики, ругань, звуки ударов, грохот сломанной мебели, звон битой посуды.

Первой на улицу показалась девушка в рваном платье — оперативник вывел ее, заломив левую руку назад. Правая до локтя была в гипсе. Сотрудник, невзирая на её пол и состояние, жестко швырнул на землю, наступил ногой на спину, прижимая к земле.

— Лежать, сука! Башку прострелю! — пригрозил он и пояснил Устинову. — Чуть шило мне в бок не воткнула.

— Ну, и валил бы её! — громко ответил Устинов, работая на публику. — У нас приказа их брать живыми нет.

Мужик, лежавший на земле, тот, который открывал дверь, звучно с душой выругался. Девушка жалобно заныла:

— Начальник, ну откуда я знала, что ты мент?

— Молчать, суки! — грозно сказал Устинов. — Миронова, руки за голову! И так их держи, а то раком головой в стенку поставлю. Вторую сломаю!

Из дома вывели еще двоих — так же, в скрюченном положении, заломив руки за спину.

— Так, — демонстративно обрадовался Устинов. — Гражданин Ботковели Григорий Иванович, он же Гриша Фарт собственной персоной. Отлично! Почти вся компания в сборе.

Из дома оперативник вынес пару стульев, один протянул Устинову. Денис поставил стул возле головы лежащего на земле уголовника.

— Где Строганов, а? — спросил он. — И Собачкин? Не молчи, Григорий Иванович, а то ведь вы ж не в СИЗО поедете, а к нам. А у нас тоскливо…

— Ты предъяву кинь сначала, начальник! — попросил, повернув голову вор. — А то ни постановления, ни ксиву не показали. Не по закону.

— Предъяву? — удивился Устинов. — Предъяву ты у своих уголовников требовать будешь. Во-вторых, я тебе не мент. Совсем не мент. А ты не арестованный. Ты сейчас язык. Вопрос слышал? Или тебе коленку прострелить? Где Строганов и Собачкин? Повторять не буду.

Он взвел курок. Устинов пугал. Патрона в стволе не было. Курком можно было щелкать до бесконечности. Только Фартовый этого не знал.

— Барбос сбежал, Кузьма Строгий в больничке, — поспешно ответил он.

— Подробности! — потребовал Устинов.

— У Кузьмы руки сохнуть стали от локтей и ниже, — сообщил уголовник. — Вчера на скорой в областную отвезли. А Барбос слинял. Куда, не знаю, не интересовался.

— Чего это у Кузьмы вдруг руки болеть стали? — ухмыльнулся Устинов. — Дрочил что ли много?

Он нагнулся над Гришей и вполголоса повторил:

— Что там у него за болячка?

— Не знаю, гражданин начальник, — так же вполголоса ответил Гриша Фартовый. — Только руки вдруг стали сохнуть и чернеть, не пойми от чего. Лежал, от боли выл. Чуть в петлю не залез. Не веришь, съезди к нему, он в неврологии лежит.

— Ладно, вставай! — сказал Устинов. — Помогите ему!

Двое оперативников подхватили уголовника под руки, поставили на ноги.

— Пошли, побеседуем!

Один из оперативников, Игорь Ершов завел уголовника в дом, усадил, не снимая наручников, за столом, сел рядом. Напротив него сел Устинов.

— Поговорим, Григорий Иванович?

— Поговорим, — отозвался вор. — Отчего не поговорить?

Разговор затянулся на час с лишним. Коллеги Устинова во дворе откровенно скучали. Лежащие на земле Ксюха Шило, Дима Молдаван и Студент сначала попытались повозмущаться, чтобы им хотя бы разрешили сесть, но получив по паре пинков по ребрам (девица исключением не стала) успокоились и только изредка выдавали реплики, на которые внимания никто не обращал.

Устинов вышел во двор, мрачно огляделся кругом и скомандовал:

— Сворачиваемся. Этим, — он указал на лежащих на земле мужчин, — наручники снять.

Следом за ним появились Ершов и Григорий Ботковели без наручников. Но если бы кто-нибудь из его знакомых видел бы Гришу Фартового сейчас, то дал бы однозначное заключение: уголовник был сильно напуган. Оперативники потянулись на выход. Ксюха, Студент и Дима Молдаван осторожно, не торопясь, поднялись на ноги. Девица присела на стул, на котором раньше сидел Устинов. Они с удивлением, открыв рты, посмотрели, как их авторитет, вор в законе Григорий Ботковели по кличке Гриша Фарт, за считанные недели подмявший под себя целый регион, провожает чекистов, мало того, что-то им еще и рассказывает с непонятным робким видом.

Чекисты скрылись за забором. Взревели двигатели машин, увозя оперативников. Уголовник тихо прикрыл калитку, бросил злой взгляд на мёртвую собаку, направился к дому. У крыльца он с непонятной злобой с размаху врезал Ксюхе по морде, сшибая её со стула, ногой ударил Студента, махнув в сторону собачьей будки:

— Мухой убрал!

Ухватил за шиворот и потащил в дом Диму Молдавана.

Ксюха села на землю, закрыла лицо руками и от обиды заревела навзрыд.

Спустя час.

Кабинет начальника Управления КГБ.

— Докладываю, товарищ генерал! — официально заявил майор Устинов, сидя за приставным столом в кабинете начальника УКГБ. — Гриша Фарт нашего Колдуна ни по фото, ни по описанию не опознал. Всякое знакомство с ним отрицает. И, похоже, не врёт. В то же время вор в законе не помнит при каких обстоятельствах Миронова по кличке Ксюха Шило сломала правую руку, сбежал Собачкин по кличке Барбос, а также не знает причины, почему у Строганова начали отсыхать руки.

— Ну, и какая твоя версия? — улыбаясь, поинтересовался Киструсс.

— Наш колдун был у них в гостях! — заявил Устинов. — Стопроцентно был. Ксюха Шило, видимо, попыталась его достать шилом, на это она мастерица. Колдун сломал ей руку в районе кисти. А вот со Строгановым я предполагаю сложнее было. Видимо, Кузьма Строгий попытался подстрелить нашего пацана, вот и получил своё.

— Понятно! — весело отозвался Киструсс. Он нажал кнопку селектора, попросил бессменную секретаршу Елизавету Ивановну сварить две чашки кофе.

— Давай туда! — предложил он. — Кофе будешь?

— Буду! — согласился Устинов.

В комнате отдыха Киструсс привычно занял место в своем кресле, спиной к окну. Устинов осторожно присел в «гостевое».

— Рассказывай дальше! — потребовал генерал.

— Визит к Григорию Ботковели подтверждается следующим, — продолжил Устинов. — Накануне у нашего Колдуна вскрыли гараж…

— Машину угнали? — перебил его генерал.

— Нет, судя по сводкам, украли мелочевку: канистры с бензином, инструмент, лампочки вывинтили…

— Лампочки? — засмеялся Киструсс. — Лампочки-то зачем?

— Я уверен, что целью была машина Колдуна. Полагаю, что всё это сделано, чтобы прощупать объект. Машины в гараже не оказалось. Вот они со злости и «подмели» всё, что можно. В милиции заявление брать не хотели. Но тут вмешалась бывший председатель горисполкома почетный гражданин города Зинаида Павловна Наумова, с которой у Антона тесные дружеские отношения.

Киструсс быстро поднес палец к губам. Устинов тут же замолчал. В комнату без стука зашла Елизавета Ивановна с подносом, на котором были две чашки с кофе. Сахар и вазочка с печеньем стояли на журнальном столике. «Баба Лиза» аккуратно расставила чашки, выпрямилась. Киструсс кивком поблагодарил её. Денис мысленно усмехнулся: стало быть, нашли общий язык новый начальник Управления и старая секретарша, пережившая не одного, и даже не двух, и не трех генералов.

Устинов продолжил, когда дверь за секретарем закрылась:

— Антон каким-то образом нашел воров. Ими оказались знаменитый медвежатник дядя Гоша и два его так называемыхвоспитанника-ученика. У них такое же состояние рук, что и у Строганова. Тоже находятся в стационаре областной клинической больницы. И про Колдуна ничего сказать не могут.

— Жестко он с ними, — бесстрастно заметил Киструсс.

Устинов пожал плечами, дескать, не мне судить, сделал глоток, на секунду зажмурился от удовольствия, поставил чашку на столик:

— Хорошо…

Киструсс терпеливо ждал продолжения. Заметив это, Устинов торопливо продолжил:

— Через два дня после кражи происходит еще один интересный случай. У гражданина Хомченко, известного в уголовном мире, как скупщик краденого по кличке Хомяк, сотрудники уголовного розыска без санкции прокурора, но с последующим уведомлением, благо уголовный кодекс это позволяет, проводят обыск. При обыске находят тайник в сарае, из которого вывезли краденого аж на грузовом автомобиле «Зил-131»! Кузов был загружен с верхом. Описание изъятого заняло двое суток.

— Нифига себе! — не сдержался Киструсс. — Вы полагаете…

— Так точно, товарищ генерал! — согласился Устинов. — Источник получения информации руководством угрозыска скрывается. Но Шишкин, который недавно назначен заместителем начальника управления уголовного розыска, проговорился, что это результат звонка его хорошего знакомого.

— А хороший знакомый у него наш Антон, — заключил Киструсс. — Где он сейчас?

Устинов смутился, опустил голову, выдавил:

— Извините, товарищ генерал, не знаю. Выехал с матерью в деревню. Но в деревне его нет.

— Что значит, не знаю? — нахмурился Киструсс. — Найти! Установить и как можно быстрее. На следующей встрече, дай ему понять, чтобы лучше нам информацию давал, а не милиции.

Он помолчал, потом спросил:

— Как прошла беседа с Ботковели? Он проникся?

Устинов кивнул:

— Проникся. Очень проникся! Беседа прошла, как по маслу! Особенно, когда я сообщил, что мы его подозреваем, что второй контейнер, который был у Хромого Шалвы, у него либо у его подельников. Дал ему неделю, чтобы он его вернул или сообщил, где и у кого он.

— Расписку написал?

— А как же! — усмехнулся Устинов. — У него ж выбора не было: либо пишет расписку, либо едет к нам со своими подельниками, и мы у них узнаём всю правду.

— И он поверил?

Устинов пожал плечами:

— Я был убедителен.

— Надо будет пару раз к нему наведаться, — предложил Киструсс. — Для подтверждения легенды.

— Наведаемся, товарищ генерал!

— Как тебе это? — Киструсс выставил на журнальный столик блестящий алюминиевый цилиндр сантиметров в 30 высотой, радиусом около 10 сантиметров, раскрутил его, вытащив еще один цилиндр, свинцовый и поменьше. Раскрутил и его, вытащив запаянную стеклянную ампулу с палец величиной с желтой маслянистой жидкостью внутри.

— Что это? — спросил Устинов.

— Биологически активное отравляющее вещество под кодовым наименованием «Эликсир», — улыбнулся генерал. — Разведенное машинное масло.

Он снова заложил ампулу в свинцовый цилиндр, потом в алюминиевый, тщательно закрутил.

— Ну, как? Похоже на футляр с боевым отравляющим веществом? — засмеялся начальник Управления. — По моей личной просьбе директор приборного завода сделал. В типографии сделают наклейку с черепом и костями, заложим её на соседнем участке, рядом со сгоревшим домом Хромого Шалвы. Сойдет? Поверят?

— Сойдёт! — согласился Устинов. — Очень даже похоже: и контейнер, и ампула с ОВ. Должны поверить!

— Хорошо, — согласился Киструсс. — Значит, еще один этап контрразведывательной операции «Эликсир» можно считать проведенным.

— Теперь ждём гостей, — сказал Устинов.

— Ждём гостей, — согласился Киструсс. — Но Антона никоим образом из виду не выпускай! Тут даже не угадаешь, что важнее: Антона проморгать или шпиона упустить.

Глава 9

Глава 9.

Переславль. Конец августа.

Мишка, Жазилькина мать и другие…

По плану у меня сегодня значился поход к Зинаиде Михайловне. Появилась еще одна страждущая дама, желающая помолодеть за три тысячи рублей.

До оговоренного времени было еще три часа, поэтому я, недолго думая, благо машина под боком, рванул в Химик навестить Мишку и Андрея. Вступительные экзамены у них должны были закончиться. Как они сдали, я не знал, так как всё своё время проводил на своей гасиенде-усадьбе-поместье-имении (нужное подчеркнуть), выезжая исключительно для того, чтобы привезти-отвезти maman.

Мишка оторопел, увидев меня.

— Антоха! Нифига себе ты загорел! — сходу заявил он. — Где отдыхал?

— В деревне, Майкл, в деревне! — засмеялся я. — На огороде с тяпкой в руках.

Мы обнялись, стоя на пороге его квартиры. Мишка отступил назад, приглашая зайти. Я зашел.

— На улицу курить не пойдешь? — поинтересовался я. — Как всегда.

— Предки на отдыхе, я один, — пояснил Мишка. — Пью джюс, курю в комнате, девок румяных вожу…

Мы заржали одновременно.

— Остался еще джюс?

— Кофе есть. Будешь?

— А как же!

Мы прошли на кухню. Я сел за стол, а Мишка стал священнодействовать за плитой.

— Экзамены сдал? — первым делом спросил я.

— Сдал, — ответил он, не отрывая взгляда от дымящейся турки. — Зачислили.

— А как Андрюха?

— Андрюха не сдал, — вздохнул Мишка. — Пролетел он, как фанера над городом Парижем. Математика с физикой «четверки», иностранный «три». Сочинение — «два». Прикинь! Сочинение — «два»! На орфографии срезался. Вместо «троллейбус» написал «тройлебус», плюс еще тридцать три ошибки.

Честно говоря, у Комара с грамотностью всегда были натянутые отношения.

— А ты?

— А я нет. Все, кроме физики «четверки». Физика — «пять»!

— Оффигеть!

Физика у Мишки в школе была слабым звеном: одни «тройки». Было чему удивляться.

— Там практическая задача по электричеству была из сборника Рымкевичей. Рассчитать выходную мощность устройства.

— Рассчитал?

— Влёт! И начал отвечать с неё. Препод даже слушать дальше не стал. Сказал, нам такие инженеры нужны!

— А что ж Андрэ-то?

— В техникум электронных приборов документы подал. В техникумы после десятого без экзаменов принимают.

— Сильно расстроился?

— Не то слово! — Мишка вздохнул. Кофе закипел. Он поспешно выключил газ, подождал, пока напиток осядет, разлил по чашкам.

— А тут еще эта кобыла…

— Лариска что ли? — уточнил я.

— Ну, а кто же? Она…

— Поступила? А Алёнка?

Мишка подхватил свою чашку:

— Пошли!

И направился в зал. Там он вольготно уселся в кресло, закинув ногу на ногу, как какой-нибудь там аристократ, несмотря на пузыри на коленях старых треников, поставил чашку на журнальный столик, подвинул к себе поближе пачку сигарет, пепельницу. Я сел в кресло с другого края столика.

Мишка прикурил, пустил дым в потолок.

— К приезду предков проветрить не забудь! — заметил я.

— Еще полторы недели, — отмахнулся он, сделал глоток, затянулся сигаретой. — Кайф!..

— Так что там девчонки-то? — напомнил я.

— Лариска поступила, — ответил Мишка. — Алёнка нет. Химию завалила. Неделю в соплях ходила, пошла на почту работать. Дальше, говорит, видно будет, хочет по осени устроиться куда-нибудь в поликлинику, чтобы целевое направление в мединститут получить.

— А остальные наши? — я тоже наслаждался кофе.

— Зеленчук уехал поступать в военное училище, как и планировал. Щеглов тоже в техникум документы подал. Да, прикинь, твоя Ленка-Жазиль в медицинский поступила! Все экзамены на «отлично» сдала.

— Откуда знаешь? — усмехнулся я.

— Лавруха сказала. На днях её встретил возле клуба. Про тебя спрашивала.

— Понятно. Думаешь, без «подмазки»?

— Как же? У Жазильки мамаша директор магазина, — засмеялся Мишка. — Там «подмазка» будь здоров! Даже не «подмазка», а на довольствие кого-то поставила. Сто пудов!

— Кроме Лаврухи кого еще из учителей видел? Карабалака? Гревцову?

— Максима Ивановича не видел, — ответил Мишка. — Малевская увольняться передумала. Наташка, слышал от Помазкова, работу ищет. Я её видел, но так, мельком. Здрасьте, здрасьте и всё. Даже не пообщались. В принципе, о чём мне с ней общаться-то? Это у тебя к ней чуЙства…

Мишка засмеялся.

— Что? — возмутился я. — Какие чуЙства?

— Кстати, — Мишка нахмурился. — Тут с твоими монетами проблемка нарисовалась.

— Какая? — удивился я.

— Андрэ свою решил загнать, нашел коллекционера. Тот ему предложил 300 рублей. А если не продаст, пригрозил в ментовку сдать, типа, незаконные сделки с драгметаллом. Андрюха продал. Коллекционер начал его пытать, откуда у него монета. Он на меня указал, я ж ему про тебя не сказал как-то так.

— Блин! Монета золотая шестнадцатого века! — засмеялся я. — Она не одну тысячу рублей стоит! А он её за 300 рэ отдал. К тебе тоже подходили, да?

— Подходили, — кивнул Мишка. — И не один, с дружками. Быки такие с уголовными замашками. А я что? Я им сказал, была, мол, одна монета, от бабки осталась, и ту Андрюхе подарил. Они отвалили. Телефончик оставили, если вдруг найду чего-нибудь, то они возьмут за хорошие деньги.

Он допил кофе, окурок затушил в пепельнице.

— Только я теперь эту монетку хрен кому продам! Пусть у меня лежит.

Я пожал плечами.

— Телефончик не потеряй, а лучше мне дай, — попросил я. Мишка встал, вышел из зала. Через минуту вернулся, протянул мне визитную карточку. Я прочел вслух:

— Корнев Эдуард Соломонович. Писатель. Переводчик. Консультант. 7−29–82.

— Корнев — это сам коллекционер, — сообщил Мишка. Я сунул визитку в нагрудный карман рубашки. Будет время, навещу этого «коллекционера». Нехорошо моих друзей обманывать.

— А у тебя там еще монетки какой-нибудь редкой не завалялось? — с хитрым выражением на лице спросил Мишка. — Подарил бы еще… На день знаний.

— Может, и подарю, — улыбаясь, согласился я. — Посмотреть надо.

Среди монет, найденных в ските, кроме золотых гульденов, были и другие: и золотые, и серебряные, и медные. Посмотрю, что у меня осталось. Их Василий Макарович так и не успел «пристроить». Некогда, говорит. Мне не жалко, а друзьям в радость.

К Зинаиде Михайловне я подъехал за пятнадцать минут до обозначенного времени, запарковал «Росинанта» на площадке у ЦУМа, поднялся прямо в кабинет. Коллеги Зинаиды Михайловны меня уже узнавали, почтительно здоровались со мной. О моих взаимоотношениях с ней догадки в магазине среди сотрудниц варьировались всяко разные: от любовника до близкого родственника, чуть ли не внебрачного сына. Некоторую сумятицу вносили визиты «высоких» гостей одновременно с моим появлением: и мужчин, и женщин. Тут уж воображение магазинных кумушек давало сбой.

Я, предварительно постучав в дверь, зашел в кабинет, поздоровался. Зинаида Михайловна встала, вышла мне навстречу, тепло обняла.

— Не обижают «товарищи сверху»? — шутливо поинтересовался я, вспоминая встречу с начальником управления торговли.

— Да ты что, Антон! — отмахнулась она. — Вообще прекратили мне левый товар возить на реализацию. Только дифирамбы в свой адрес и слышу. Депутатом меня выдвинули в горсовет.

— Отлично, Зинаида Михайловна, — искренне порадовался я за неё. — А вы увольняться хотели.

— Спас ты меня, Антон! — кивнула она и, намекая на «пациентку», поинтересовалась. — Пока её нет, что-нибудь надо?

— А у вас пару телогреек самого маленького, типа, детского размера можно найти? — я вспомнил про лесного хозяина и домового. Уж очень старая одежонка у них была. Директриса задумалась, пожала плечами. Потом кивнула мне:

— Сейчас посмотрю!

И скрылась за дверью. Отсутствовала она минуты три, пришла и обрадовала:

— Есть 38 размер. Будешь брать? Это примерно на полтора метра ростом, может, чуть меньше.

— Буду! — решил я.

— С тебя 9,80, — сказала она. — Сейчас принесут. Для кого это ты такую одежду покупаешь?

Она засмеялась. Действительно, телогрейки да еще детского размера — кому?

— Соседка в деревне просила, — тут же выдал я. — Детишки коров, овец ходят пасти. Жалко в хорошей одежде-то…

— Понятно, — кивнула она. Тут же в дверь постучали.

— Можно?

Дверь приоткрылась, в проём просунулась голова женщины.

— Зинаида Михайловна! Я к вам!

— Заходите, Карелия Львовна, заходите! — разулыбалась Зинаида Михайловна. Я напрягся. И голос был знакомый, и имя-отчество. Как выяснилось, я угадал. В комнату зашла Ленкина мать — Крутикова Карелия Львовна, директор овощного магазина, что в поселке Химик. Я закашлялся, встал и потянул за руку Зинаиду Михайловну.

— Здравствуй, Антон! — Карелия Львовна увидела меня. — Ты здесь? По делам?

— По делам, по делам, — закивал я и потащил Зинаиду Михайловну в коридор.

— Почему вы мне сразу не сказали, кто придет? — зашептал я под дверью. — Это мать моей одноклассницы и бывшей дамы сердца.

— Ого! — восхитилась Зинаида Михайловна. — Вот это да!

Она на секунду задумалась, махнула рукой и хмыкнула:

— Ну, и что? Думаешь, она тебе денег не заплатит за своё омоложение? Заплатит, еще как заплатит! Пошли!

Карелия Львовна сидела на кушетке, сложив руки на коленях, словно примерная школьница. Она удивленно подняла глаза на нас:

— Антон! А ты…

Перевела взгляд на директрису:

— Зин! А где твой врач?

— Не врач, Лера, не врач! Я тебе уже говорила! — сердито ответила Зинаида Михайловна. — Народный целитель! Целитель! Вот он!

— Он? — Калерия Львовна широко раскрыла глаза. — Это же Антон, одноклассник моей Ленки. Её кавалер!

— Он и есть! — вздохнула Зинаида Михайловна и решительно, как отрубила топором, спросила. — Будешь омолаживаться или нет?

— Ну, не знаю, — замешкалась Ленкина мать. — Как-то это неожиданно… Он же мальчик совсем.

— И что? Нет, так нет, Лер, — отрезала директриса. — Не хочешь, не надо. У меня, да и у него тоже времени нет. Тогда закрываем лавочку и по домам.

— Нет! — Карелия Львовна подняла правую руку, останавливая её. — Буду!

— Отлично, — согласилась директриса. — Конверт давай! Три тысячи.

— А, это… — замялась Ленкина мать. — Он же за Леночкой моей ухаживает. Они ж пожениться собрались… Подешевле, а? Три тысячи всё-таки очень много.

Я открыл рот. Уже и даже пожениться?

— Вот будущая теща должна помочь будущему зятю встать на ноги, — весело заявила Зинаида Михайловна. — Я бы сказала, даже не три, а пять тысяч рублей.

— Антоша! — возмутилась Ленкина мать.

— Ладно, — я махнул рукой. — Как будущей теще скидка. Четыре!

— Ой! — Карелия Львовна закрыла рот ладонью. — Антон, как тебе не стыдно!

— Ну, и сиди! — Зинаида Михайловна встала с кресла. — Пошли, Антон, у меня времени нет! Да и тебе ехать надо.

— Стоп, стоп, стоп! — Карелия Львовна достала толстый конверт, протянула мне, с еле скрываемой злостью бросила. — Считай!

Я передал конверт директрисе. Она забрала его, открыла, пересчитала купюры, положила их обратно, бросила конверт в стол и кивнула мне.

— Ложитесь на кушетку! — приказал я. — Раздеваться не надо…

— Антоша, — Карелия Львовна прежде, чем лечь, хищно, оценивающе посмотрела на меня. — Ты меня потом до дома подбросишь? Нам бы поговорить надо. Очень Леночка по тебе скучает.

Глава 10

Глава 10.

К нам едет ревизор.

УВД при Переславском облисполкоме.

Управление внутренних дел при Переславском областном исполнительном комитете лихорадило третий день. Из Москвы, с самой Огарева, 6, где находится Центральный аппарат МВД, приехала с проверкой комиссия Инспекторского Управления МВД СССР.

Проверка была внеплановой, тематической. Начальника УВД генерал-майора Волченкова о ней предупредили за сутки, что было из ряда вон выходящим явлением. Такое могло быть только в одном случае: кого-то хотели снять с должности, и этот кто-то обязательно был одним из руководителей областного УВД.

Сразу после звонка из «главка» Волченков вызвал к себе своего первого заместителя по оперативной работе Воронцова.

— Садись! — буркнул он вместо приветствия.

— Что случилось, Филипп Федорович? — удивленно спросил Воронцов.

— Случилось, Иван Георгиевич! — скривился Волченков. — Всё по классику, как писал товарищ Гоголь: к нам едет ревизор да не один, а целых 12 человек с внеплановой тематической проверкой. И все 12 по твою душу — по линии организации оперативно-розыскной деятельности уголовного розыска.

— Когда? — деловито поинтересовался Воронцов. — Сколько у нас времени? На сколько?

— Завтра! — словно выплюнул Волченков. — Завтра приезжают. На две недели!

— Завтра? — Воронцов схватился за голову. — На две недели? 12 человек? Мля…

— Вот и я про то же… — вздохнул Волченков. — Готовься, Иван Георгиевич! Сутки у нас с тобой. Дела в порядок приводи. Хоть что-то успеть поправить.

Проверка оперативно-розыскной деятельности Управления уголовного розыска УВД затронула все аспекты работы: от реагирования на заявления граждан до расследования уголовных дел и исполнения следственных поручений.

6 проверяющих из числа сотрудников центрального аппарата МВД работали в УВД, 6 поехали по районам области проверять, как работают оперативники в РОВД.

Отношения проверяющих было благожелательным, но никто из местных, начиная от начальника УВД Волченкова и заканчивая стажером-практикантом в городском отделении уголовного розыска, не обольщались: одна строчка в отчете могла поставить крест на карьере или еще хуже, отправить в «народное хозяйство», не дожидаясь выслуги, то есть без пенсии. Уж очень часто по результатам таких проверок погоны летели, как листья на ветру по осени.

— Представьте, пожалуйста, материалы по разработке так называемых уголовных авторитетов, — попросил начальника ОУР Красавина заместитель руководителя комиссии полковник юстиции Некрасов. — А также я хотел бы побеседовать с сотрудником, который непосредственно ведет разработку этих самых уголовных авторитетов.

— Этим у нас занимается мой заместитель майор милиции Вениамин Вениаминович Шишкин, — браво ответил Олег Иванович Красавин. — Материалы находятся у него. Я могу пригласить его сюда, — проверяющий сидел в кабинете Красавина, — хотите, провожу вас к нему.

Еще в начале инспекторской проверки всем сотрудникам уголовного розыска было приказано никуда из здания не выходить: вдруг потребуются какие-то дополнительные материалы, пояснения, а то и встреча с оперативным источником?

Майор Шишкин после назначения заместителем начальника управления уголовного розыска получил отдельный кабинет, в котором, помимо мебели, были и маленький телевизор «Сапфир», холодильник «Смоленск», электрочайник и вентилятор.

Он сидел в кабинете и впервые за долгие годы работы в органах откровенно бездельничал: пил чай и читал книгу. За сегодняшние полдня его восемь раз вызывал к себе Красавин, шесть раз Воронцов: членам комиссии требовались разъяснения по некоторым аспектам оперативно-розыскной работы по оперативным делам.

— Над чем работаешь? — с долей ехидства спросил Красавин, открывая дверь кабинета.

— Над собой! — с некоторым вызовом ответил Шишкин и, глядя на вошедшего следом за Красавиным проверяющего, заметил. — Занимаюсь самосовершенствованием и самообразованием. Работа подразделения приостановлена в полном объеме. И, заметьте, не по нашей вине.

— Но-но, — без тени улыбки ответил проверяющий. — Не вам решать, когда и где проводить проверки организации оперативно-розыскной деятельности!

И добавил, обращаясь к Красавину:

— Оставьте нас, пожалуйста, Олег Иванович!

Красавин кивнул, но, выходя из кабинета, за спиной у проверяющего, показал своему заместителю кулак. При этом Красавин совсем не улыбался.

Проверяющий дождался, пока дверь закроется, сел за приставной стол и представился:

— Старший инспектор 3-го отдела полковник юстиции Некрасов Юрий Олегович, заместитель руководителя комиссии. Вениамин Вениаминович, я хотел бы увидеть материалы по разработке так называемых воров в законе.

— Без проблем!

Шишкин встал, открыл сейф, вытащил толстый том подшитых материалов и положил перед проверяющим. Некрасов раскрыл тетрадь, взял ручку, стал листать. Через несколько минут он поднял взгляд на Шишкина и с недоумением заметил:

— Позвольте, но это материалы совсем свежие! А где дело за прошлый год?

Шишкин, сидя за столом, развел руками:

— Предыдущее дело изъято у нас органами безопасности. Справка об изъятии находится в секретариате.

Полковник недовольно нахмурился:

— И что, даже меморандума никакого не составили? Неужели всё изъяли? Должна быть какая-то аналитическая справка по материалам дела… Может, у ваших аналитиков имеется?

— Никак нет, товарищ полковник, — по-армейски ответил Шишкин. — Изъяты все материалы, включая карточки в архивном фонде. Управление КГБ по этому поводу провело спецпроверку.

Полковник задумался. Встал, прошелся до двери, вернулся обратно.

— Жаль. Жаль. Это меняет дело, — задумчиво заметил он. — А кто был основным разработчиком?

Шишкин усмехнулся:

— Я, конечно, кто ж еще? У нас в убойной управе опера держатся, максимум, пару лет, не больше. Я — старожил, так сказать. А материалы такие, что случайному человеку, даже своему коллеге, не покажешь! Вот и приходится самому всё тащить на себе. При этом без копейки доплаты.

Он скривился и ехидно поинтересовался:

— У вас там, часом, не слышно насчет прибавки к жалованью? А то, ей-богу, и я разбегусь. Вон, в гаишники пойду. Та же зарплата, работа сутки через трое. Благодать!

— Вы перебарщиваете, майор, — скривился полковник. — Могу сказать, захотите уйти, никто вас держать не будет. И не надо мне строить из себя такого героя-бессеребренника. У вас семья есть, дети. Их кормить надо. А в ГАИ не так легко попасть. Не думаю, что ваше руководство вам протекцию выдаст в другое подразделение да еще и в ГАИ.

Он помолчал, потом попросил:

— Угостите меня чаем, если можно. Пожалуйста.

Немного сбитый с толку, Шишкин хмыкнул:

— Да запросто!

Он достал из тумбочки еще один стакан в тяжелом медном подстаканнике, подлил воды в чайник, воткнул его в розетку. Ждать пришлось минуты три, чайник к приходу проверяющего успел остыть. Зато заварка в заварном чайнике была свежей.

Шишкин разлил чай по стаканам, достал из тумбочки поллитровую банку с сахаром, придвинул проверяющему, вручил чайную ложку:

— Прошу!

Полковник насыпал две ложки, размешал, осторожно сделал глоток:

— Прекрасно! Индийский?

— Ага! — согласился Шишкин. — Обэхээсники поделились.

Полковник хохотнул:

— У них заначки богатые, это точно! Кстати, а из-за чего чекисты дело-то изъяли? Это ж совсем не их епархия!

— Нашли что-то по своей линии, — уклонился от ответа Шишкин.

— По контрразведке что ли? — удивился полковник. Шишкин пожал плечами:

— Я в это не вдавался, у них не спрашивал. Мало ли что там? Потом объяснения устанешь писать!

— Но это была разработка, как я понимаю, убитого вора в законе? Который прежде был? Шалва Амвросиевич Кбилцецхлацшвили по кличке Хромой Шалва?

Шишкин кивнул.

— Уголовное дело, возбужденное по факту его убийства, в каком состоянии находится? Оно у вас, в следственном управлении или его чекисты ведут?

— Нами уголовное дело не возбуждалось, — ответил Шишкин. — Мы не успели провести даже доследственную проверку, как дело у нас забрали. Все материалы, включая оружие, даже тела из морга, в том числе, труп собаки. У нас, повторяю, товарищ полковник, абсолютно ничего не осталось.

— Вопиющее нарушение соцзаконности! — возмутился полковник. — За такие вещи не то, что погоны снимают, под суд отправляют!

— Я не про вас, — добавил он, глядя на закипающего Шишкина. — Я имел ввиду местные органы госбезопасности.

Шишкин успокоился. Некрасов вернулся к проверке дела. Возился он с ним более часа: читал, листал, делал выписки в свой блокнот. Шишкин успел заметить, что блокнот у проверяющего специальный, «номерной», прошитый.

— Я закончил! — объявил наконец Некрасов. Шишкин проводил его до кабинета Красавина, сам заходить не стал, вернулся к себе и задумался: какого хрена этот полковник интересуется темой, которая его, судя по его должностным обязанностям, совсем не касается? По большому счету после этого он обязан был бы написать рапорт на полковника, учитывая, что материалы засекречены и изъяты органами безопасности. Шишкин вздохнул и решил доложить об этом Красавину, как только представится возможность. И он тогда пусть решает сам — писать рапорт или ограничиться устным докладом.

На следующий день председатель комиссии, в соответствии с планом проверки, попросил Воронцова дать указание организовать проведение контрольных встреч с оперативными источниками.

Для контрольных встреч комиссией, в том числе, были определены агенты «Мелкий», «Гнус» и «Боронец», которые числились на связи у Шишкина. Встречи должен был проводить заместитель председателя комиссии полковник Некрасов.

— Я хочу побеседовать с ними наедине, без присутствия курирующего оперативного сотрудника, — сразу потребовал полковник. — Чтобы без давления со стороны вашего работника выяснить, как фактически построена агентурная работа.

Красавин согласился, Шишкин развел руками.

Первым на очереди был «Мелкий». Встреча с ним проходила в подвале девятиэтажного дома, в помещении местного ЖЭУ, где Ступаков Федор Федорович, бывший вор-карманник, работал дворником. Во время последней отсидки «активисты» ему поломали пальцы, и с прежней своей «работой» Ступакову пришлось распрощаться. Тем не менее, на воле 60-летний бывший вор по кличке Ступа среди уголовников пользовался определенным авторитетом.

— Чего надо? — «Мелкий» встретил гостей неприветливо. С Шишкиным он не то, что не дружил, вообще относился к нему чуть ли не враждебно, общаясь исключительно под давлением сложившихся обстоятельств.

— Не нарывайся, Федор Федорович, — сказал Шишкин. — С тобой начальник мой московский пообщаться хочет. Уважение тебе, так сказать, высказывает, а ты сразу в штыки.

— Какое уважение? — продолжал ворчать Ступаков. — Ты мне что обещал? Кроме тебя, никто меня знать не будет!

— Фёдор Фёдорович! — в голосе Шишкина появились угрожающие нотки. — Товарищ приехал из Москвы. Большой человек. Лично с тобой поговорить хочет. Лично! — рявкнул он. — А ты мозги тут выносить вздумал!

— Вениамин Вениаминович, — подал голос Некрасов. — Поспокойней, пожалуйста. И вы, Федор Федорович…

— А я что, я ничего… — Ступаков пошел на попятную.

— Значит, так, — представил их друг другу Шишкин. — Это Федор Федорович. А это Юрий Олегович… Общайтесь, товарищи. А я пока покурю…

После этого Шишкин вышел на улицу из «слесарки», производственного помещения, которое периодически по необходимости занимал Мелкий.

Как только дверь за ним закрылась, Некрасов сразу стал расспрашивать бывшего вора, как работает с ним оперативник, какие задания даёт, не обижает ли, выплачивает ли вознаграждение и с какой регулярностью? Разговор он повёл по-жесткому, с учетом личности оперативного источника — уголовник есть уголовник, а с волками надо по-волчьи.

Ступаков, оторопевший от напора полковника, вошел в ступор, почувствовав себя, как на допросе. Даже Шишкин с ним так не разговаривал. Но после пяти минут беседы Некрасов ловко сменил стиль беседы, перейдя на другую тему.

— Шалву Хромого хорошо знал? — вполголоса спросил он. — Тесно с ним общался? Да не бойся ты, Шалва мертвец давно, никому не интересен. Никто за него подписываться не будет!

— Мне без разницы, начальник, — улыбаясь щербатым ртом ответил «Мелкий». — Что я про Шалву стукану, что про нынешнего Гришу Фарта. Меня всё равно, если узнают, на нож поставят. С Шалвой я мало общался. Я ж вышел вот таким, — он продемонстрировал кривые переломанные пальцы, — работать уже не мог. Я ему не интересен был.

— Что ты знаешь, про то, как его убили? — напрямую спросил Некрасов.

— Так не убили его, — удивленно ответил Мелкий. — Вроде сам он. Вместе со всей кодлой. Хрень там какая-то случилась, — вполголоса сообщил, придвинувшись вплотную к полковнику, он. — Кончились все разом, кто дома с ним был. И он, и сын его, и маруха, и вся братва. Слушок ходил, что гнить они сразу начали. На улице потом вонища стояла неделю. А дом, говорят, чекисты сожгли, чтоб зараза не расползалась.

— Ты ему, — Некрасов показал знаком на дверь, — об этом говорил?

— Не-а, — отрицательно покачал головой Мелкий. — Ему это неинтересно. Вень Веничу как ведь? Кончился уголовник да и хрен с ним! А тут, почитай, вся братва в ящик сыграла.

— А что еще люди говорят? — Некрасов оглянулся на дверь, вытащил из кармана червонец, протянул агенту.

Мелкий даже закашлялся.

— Там это, люди говорят, — тихо продолжил он. — Чекисты общак нашли, изъяли. Что-то еще искали, да так и не нашли. Всё опечатали, поверх забора колючку натянули. Во как!

— Понятно! — Некрасов кивнул. — Спасибо тебе. И про наши разговоры молчок. Понял?

— Да что ж я, — согласился Мелкий. — Без понимания что ли?.. И это, там еще было кое-что, — он потёр большим и указательным пальцами друг о друга.

Некрасов криво улыбнулся, достал из кармана пятирублёвую купюру, протянул агенту.

— Перед смертью Шалва искал какого-то пацана, — тихо, почти неслышно прошептал Мелкий. — По всему городу искал.

— Зачем? — удивился полковник.

— А кто знает? — пожал плечами агент. — Только он всю братву поставил на уши.

— Ну, и как, нашли?

— Говорили, что нашли. И его самого нашли, и мать его нашли.

— А мать-то зачем?

— Дык, кто его знает? Только после этого они все и… того.

Некрасов задумался, встал, осмотрелся, словно оценивающе, по сторонам, проговорил:

— Смотри, Фёдор Фёдорович, мы с тобой договорились. Чтоб никому… Даже…

Некрасов кивнул в сторону двери.

— Клянусь, начальник! — приложив руки к сердцу для пущей достоверности, пообещал Мелкий.

— А чтобы не было потом непоняток, — Некрасов вытащил из кармана диктофон. — Видел? Так вот, узнаю, что информация ушла, запись нашей беседы пойдёт к твоим коллегам. Сколько тебе тогда жизни останется?

Мелкий скривился, буркнул сквозь зубы:

— Ну, и сука ты, начальник…

— Вот и договорились! — Некрасов язвительно улыбнулся. — Спасибо за сотрудничество!

Вторая и третья контрольные встречи не состоялись.

Вторая встреча с оперативным источником под псевдонимом Гнус была намечена в подсобном помещении парка аттракционов в городском ЦПКиО. Однако Гнус, бывший вор-домушник, тощий, как глист, ростом «метр с кепкой», благодаря которому он ловко проникал в квартиры через форточку, увидев Шишкина в компании с Некрасовым, нахмурился, даже не стал здороваться, только бросил:

— Начальник, ты мне что обещал?

И, не дожидаясь ответа, бросился бежать, крикнув:

— Увидимся, получишь перо в бок!

Шишкин нахмурился и зло бросил проверяющему:

— Я вам что говорил? Теперь вот, благодаря вам, мы потеряли источника информации!

Некрасов смолчал, только презрительно оттопырил губу.

Третий оперативный источник, агент Боронец, бугай двухметрового роста весом под сотню кг, встречи с которым всегда проходили на конспиративной квартире, тоже разозлился, увидев своего куратора в компании незнакомого человека:

— Мы так не договаривались, Вениамин Вениаминович! Мне очень жаль. Я и так по краю хожу, а вы…

Он зло улыбнулся и чуть ли не бегом выскочил из квартиры, оставив Шишкина с Некрасовым вдвоем.

— Боронец за последние полгода помог нам раскрыть три уголовных дела, — задумчиво заметил Шишкин. — С его помощью месяц назад мы взяли банду гастролеров-грабителей.

— Плохо воспитываете подотчетный контингент! — равнодушно отозвался Некрасов. — Я это отмечу в отчете.

— Отмечайте, — согласился Шишкин. — А я на вас подам рапорт. Вы мне всю агентурную работу похерили. На заводе рабочие кадры всегда нужны. Да и зарплата там побольше будет. Я по первому образованию инженер-электрик. Понял, полковник?

Он панибратски хлопнул возмущенного Некрасова по плечу.

— Погнали в управу, начальник, — презрительно продолжил Шишкин. — Всю работу мне загубил!

По возвращении Шишкин заперся в кабинете, выдернул из розетки шнур телефона и засел за печатную машинку. Писать от руки он не любил. Через час рапорт был готов. Он отразил там всё: от необоснованного интереса заместителя председателя комиссии полковника юстиции Некрасова Ю. О. к материалам, изъятым местными чекистами, до утраты двух особо ценных оперативных источников по вине того же проверяющего.

Вообще-то и Гнуса, и Боронца он успел предупредить, дозвонился им, проинструктировал, отработав каждому свою линию поведения, пока Некрасов готовился к встречам, изучая их личные дела.

Поэтому спектакли на встречах, разыгранные агентами, были неожиданностью только для проверяющего. Насквозь засекреченными инструкциями еще со времен 3-го отделения Отдельного жандармского корпуса предусматривались такие ситуации, если оперативный источник не желал никого видеть, кроме курирующего офицера. И в дальнейшем рекомендовалось отказаться от проведения контрольных встреч с этими источниками.

Красавин скривился, читая поданный рапорт. Первым желанием у него было его немедленно порвать в клочья.

— Ты что творишь, майор? — со злостью сквозь зубы сказал он. — Совсем крыша потекла?

— Надоело мне, товарищ подполковник, — улыбаясь, ответил Шишкин. — Рапорт об увольнении я тоже подготовил. Завтра доложу.

— Я тебе его не подпишу! — зловеще пообещал Красавин.

— Уволюсь через прокуратуру, — пожал плечами Шишкин. — А рапорт я рекомендую зарегистрировать и доложить руководству. Потому, что, если ему ход вы не дадите, я второй экземпляр лично в КГБ отнесу.

— Сука ты, майор! — бросил Красавин. — Пошел вон!

Однако для Красавина стало неожиданностью, что этот рапорт у руководства как у Воронцова, так и у Волченкова был встречен чуть ли не восторженно.

— Отлично! — потирая руки, заявил генерал. — Просто великолепно! Этим рапортом мы всю комиссию раком поставим! Точнее, не мы, а КГБ. Если, конечно, акт проверки будет с недостатками.

Глава 11

Глава 11.

Магия и местные обитатели деревни Кочары.

Кутятинский район, Кочары и окрестности

Обе телогрейки, и серая, и синяя, неожиданно оказались по душе, что лесному хозяину Еремеичу, что домовому Евсеичу.

Синюю забрал домовой. Конечно, она ему оказалась велика. Но он вдруг на моих глазах дунул, плюнул, щелкнул пальцами, стал выше ростом и шире в плечах. Надел ватник, застегнулся и снова стал прежнего размера, уменьшившись вместе с подаренной одёжкой.

— Здорово! — восхитился я.

Еремеичу телогрейка пришлась впору. Угощение ему я уже не приносил, зато теперь всегда снабжал продуктами. Тот же хлеб, конфеты и полюбившуюся ему газировку я носил сумками, встречаясь с лесным хозяином на задах своего огорода.

Взращенные мною дубы, высаженные полукругом возле дуба-великана, за пару месяцев вымахали в высоту под три метра, достигнув полметра толщины в обхвате. Каждый день я их подкармливал «живой» силой, разве что делая перерывы на визиты в город.

Десять сосновых саженцев-красавцев, тоже подвергаемые мной ежедневной обработке, за пару месяцев тоже ощутимо подросли, внешне похожих, как минимум, на деревья-трехлетки.

Не забывал я и про дубы-охранители у себя, лесничего и оборотня. Кроме того, снаружи по периметру забора у меня густо разрослась колючая акация, тоже выполняя функции сторожевого дерева. Только впереди, с лицевой стороны у меня росла сирень с черемухой, да сзади огорода оставался проход в пару метров — что-то вроде калитки в живой изгороди. Через эту «калитку» Еремеич иногда захаживал ко мне вечерком погонять чаю из самовара в беседке в компании домового и банника. Все трое оказались большими любителями этого ароматного напитка.

Вернулся я в деревню поздно вечером, в десятом часу. Несмотря на позднее время, отнес сумки с продуктами Селифану, а затем и Цветане. И оборотень, и ведьма еще не спали. И тот, и другая постоянно заказывали мне прикупить дефицитные в деревне чай, сахар, растительное масло, хлеб, муку, сливочное масло, рыбные консервы и прочие продукты. Не обделял я вниманием и других жителей деревни. Только визиты к ним я наметил на утро: и дед, и бабка уже, видимо, легли спать, свет у них в избах не горел.

Загнал машину во двор под навес, выпустил из вольера Кузю, четырехмесячного щенка, помесь волка и дворняжки.

Два месяца назад к Селифану вернулась Жулька, которую Цветана с год назад отпустила с цепи. Жулька вернулась не одна, с ней были еще два щенка, которых она нагуляла, скорее всего, от волка.

Еремеич это подтвердил. Одного, самого шустрого, я забрал себе, поставил для него вольер с домиком, посадил туда, обозвав Кузькой. Щенок тут же стал любимцем и домового, и банника, и лесовика. Он был добродушным, незлобивым и игручим.

За два месяца я вполне обжился в деревне, даже привык к размеренной спокойной жизни вдали от городской суеты.

Работа помощника лесничего на 0,5 ставки у меня занимала не так уж много времени. За два месяца я всего лишь один раз поймал, разумеется, с помощью Еремеича, мужиков, занимавшихся незаконной вырубкой, и один раз, и тоже с Еремеичем, браконьера, решившего настрелять бобров на лесной реке.

Обездвиженных (легкий паралич) лесорубов я сдал милиции, хоть они и не успели срубить ни одного деревца. Так бы я их отпустил после профилактической беседы. Но один из них кинулся на меня с топором. Вот и пришлось всех обездвижить и позвать на помощь Мишаню, того самого медведя, чтоб посидел с ними, развлек их, пока я за участковым схожу. По большому счету я еще на всякий случай Еремеича попросил приглядеть за Мишаней. Мало ли?

Когда я вернулся вместе с участковым — обернулись быстро, благо у него мотоцикл «Урал» был — Мишаня благоразумно слинял. А вот лесорубам пришлось несладко: у всех оказались слабые кишечники и напрочь расшатанная нервная система. Участковый их даже отказался на мотоцикле везти. Так и шли пешком до речки, где кое-как привели себя в порядок, а потом и до опорного пункта в Коршево.

С браконьером получилось еще проще. До реки он так и не дошел. Его двое суток кружил по лесу Еремеич, завёл в болото, где тот благополучно утопил и ружье, и рюкзак с припасами. После этого Еремеич вызвал меня. Браконьер, здоровый 40-летний мужик, заплакал от счастья, когда перед ним появился человек.

— Я уж совсем отчаялся, — пожаловался он мне. — Кругом болота. Чуть не утонул. Где мотоцикл мой, даже не знаю.

Его мотоцикл, старенький «Иж-Планета», оказался недалеко, метрах в пятидесяти отсюда.

— В следующий раз придешь сюда с ружьем, сгинешь совсем, — сообщил я. — Езжай всё время прямо, никуда не сворачивая.

Сзади ко мне подошел Мишаня, положил мне голову на плечо и тихонько рыкнул, подтверждая мои слова. Несостоявшийсябраконьер вылетел из леса подобно ракете.

С Мишаней я подружился почти сразу, как поселился в деревне. В значительной степени в этом мне помог, конечно, Силантий Еремеевич. Ну, и, разумеется, мой дар тоже оказался совсем не лишним, а «библиотека» в Астрале подкинула мне соответствующую литературу.

Каждый день по два раза я занимался медитацией, проводя в Астрале по два часа зараз. С утра я учился принципам конструирования заклинаний, вечером конкретным заклинаниям по какому-либо из видов магии: Разума, Смерти и Жизни. Чаще всего Жизни, как будто незримый учитель чувствовал среду моего обитания. При выходе из Астрала у меня появлялась возможность практиковаться в этом виде магии. Четырехмесячный Кузька, над которым я осторожно ставил опыты, аккуратно воздействуя как на состояние и развитие его тела, так и разума, вымахал мне почти до середины бедра. А сообразительностью ему вообще не было равных. Мне даже стало казаться, что он вполне понимает человеческую речь. Во всяком случае, он выполнял любую мою команду, даже если до этого мы её с ним ни разу не отрабатывали.

Только вот с речными и болотными обитателями отношения у меня не сложились от слова совсем. В реке появился новый водяной хозяин вместо того, уничтоженного Василием Макаровичем год назад. Пока он вёл себя тихо, никого не притопил, не напугал. Как-то Еремеич проговорился, что речной народец меня сильно побаивается. Если я вдруг подхожу к реке, за версту туда-обратно все разбегаются, то есть расплываются, прячутся, никого не найдёшь.

А с кикиморами он меня так и не познакомил. Да и леших я больше в округе не встречал.

Старый скит стоял пустой. Разок я туда наведался вместе с Василием Макаровичем, подчистили, вывезли, всё, что оставалось, загрузив доверху и «уазик», и прицеп, который захватили с собой. Легендарных «церковных сокровищ», кроме того ларца, про которые упоминал Силантий Еремеевич, мы так и не обнаружили.

— Ты служку-то не закружил? — поинтересовался я у лесного хозяина, который составил нам компанию. Кстати, неприязненные отношения у него с колдуном вроде сгладились, исчезли, но в дружеские так и не переросли. Во всяком случае, заклинание «короткой дороги» Силантий Еремеевич Василию Макаровичу так и не передал.

— Выпустил я этого полячишку, — ухмыльнулся Еремеич. — Довел до мордовских лесов и вывел на железную дорогу к станции.

— До мордовских лесов? — ахнул лесник. — Это ж без малого четыреста километров с гаком.

— А то! — гордо ответил Еремеич. — Пусть знает наших! Оголодал он у меня. Десять дён одними ягодами да грибами питался. Двух лягушек сырыми сожрал!

Местный участковый, седоватый мужичок предпенсионного возраста в чине капитана милиции, Куликов Михаил Сергеевич, которого все в округе звали либо Сергеич, либо Анискин по имени одноименного телегероя, меня воспринял поначалу настороженно. Однако после того, как я подлечил ему «пузо», как он говорил, а по факту язву желудка, а его жене сердце, зауважал меня, стал величать не иначе, как по имени-отчеству Антон Николаевич.

Как-то раз вечером, сидя в беседке у самовара за столом за чашкой чая, я поведал Еремеичу о своих городских приключениях, о взаимоотношениях и с уголовниками, и с милицией, и с чекистами. Церковников тоже вспомнил.

— Искать меня будут, Силантий Еремеевич, — заключил я. — Рано или поздно наведаются и сюда.

— Ха! Не беда, — усмехнулся лесной хозяин. — Как наведаются, так и отведаются! Я уже давно, глядя на тебя, дорогу в Кочары всем закрыл. Ну, кроме, разве что твоего дружка Макарыча да автолавки. Ну, и тем, кто с тобой вместе приезжает. Остальные, если здесь не живут, сюда не попадут. Кружить будут, а не попадут! Анискин вон два раза приезжал, да так не доехал. Всё или в болото упирается, или в Коршево к себе назад возвращается! Знаешь, как он ругался?

Мы — и я, и банник, и домовой — все посмеялись.

— Может, попаримся? — предложил я Еремеичу. Как раз Федул баньку истопил.

— Не, — отмахнулся лесной хозяин. — Благодарствую, Антон. Не любитель я…

Глава 12

Глава 12.

Заочник школы дураков

Переславль.

— Привет, Денис Владимирович, — сказал я в трубку. — Как дела? Как поживаешь? Не соскучился?

— Антоха! Наконец-то! — радостно заорал в трубку Устинов, словно мы не виделись сто лет. — Какими судьбами? Ты где?

А виделись всего-то пять дней назад. Я приезжал пополнить свой бюджет с помощью клиенток Зинаиды Михайловны. Тогда с утра мы с ним и пересеклись, пообщались аж почти с полдня.

Сегодняшний мой визит был обусловлен необходимостью, связанной с посещением института. Вчера в обед в Кочары прикатил Василий Макарович и сообщил, что директору лесхоза звонили насчет меня из института.

— Завтра с утра к 10.00 тебе надо быть в институте, — заявил лесник. — То ли установочная сессия для заочников, то ли лекции какие. В общем, вот так.

Он вручил мне выписку из трудовой и заверенную в кадрах лесхоза рукописную копию паспорта. Я получил от него аванс за август в сумме 11 рублей 20 копеек, расписался в ведомости.

Выезд в институт рушил все мои планы. За Кузьку я не переживал — домовой Евсеич его голодным не оставит. Саженцы минимум на неделю останутся без магической подпитки, домик я на задах за огородом хотел сделать — берлогу для Мишани, который периодически стал заглядывать в гости. Медведь после соответствующих воспитательных процедур отнесся с понятием к тому, что по огороду ходить нельзя, грядки не топтать, овощи-фрукты не жрать, яблони-груши не трогать. В основном, Мишка заходил повозиться-поиграть с Кузькой да поклянчить лакомство, какую-нибудь сладость.

Теперь придется всё на время отложить.

— Я сейчас пока дома, — сообщил я. — К половине десятого выдвигаюсь на Костюкова к главному корпусу института. Если есть желание, подваливай.

— Обязательно! — заявил Устинов. — Выдвигаюсь!

Из своей деревни я выехал с утра, часов в шесть. Пользуясь возможностью «короткой дороги» проскочил уже не до Коршево, а до самого райцентра Кутятино, и около восьми утра был уже дома, на квартире. Квартира пустовала. Maman всё еще отдыхала на юге.

Я сварил себе кофе. В деревне я, в основном, пил чай да травяные настои, которые смешивала белая ведьма Цветана. Узнав об отказе Альбины учиться у неё, она очень огорчилась, переживала до сих пор и почему-то решила, что я смогу найти ей другую ученицу. Каждый раз, когда я возвращался из города, она, встречаясь со мной, с надеждой спрашивала:

— Ну, как, не встречал? Не нашёл?

Я ей как-то проговорился, что могу видеть в человеке магическое ядро, и сейчас только виновато пожимал плечами в ответ. Увы…

Я запарковался на институтской стоянке. Сегодня здесь наблюдалось неожиданно много машин, в основном, «уазики», «нивы», пара «буханок» с дремлющими водителями, даже «волги» с районными госномерами.

Тут же обнаружился Устинов, который сразу же залез ко мне в салон, поздоровался и поинтересовался:

— Ничего, что я к тебе вот так, бесцеремонно? А то пойдём ко мне, в мою…

Он махнул в сторону своего «жигуля».

— Нормально, — улыбнулся я. — Видишь, учиться приехал!

— Надо, надо, — с самым серьезным видом согласился Устинов. — Ученье свет, а неученье — чуть свет и на работу. Что, впрочем, одно и то же.

— Взял бы мне да и помог, — заявил я. — Чтоб меня от занятий того… не дёргали. А то ведь целая неделя коту под хвост!

— А ты не рад? — засмеялся Денис. — Дома побудешь…

— В пустой квартире из угла в угол пошатаешься, — усмехнулся я. — Знаешь, Денис, у меня дел в деревне хватает: огород, скотина.

— Взял бы, пригласил бы в гости, — намекнул он.

— Как знать, может и приглашу, — уклончиво ответил я. — Ты мне с институтом порешай!

— Ладно, придумаем что-нибудь, — вздохнул Денис.

Никаких дел или вопросов ко мне у него не было. Со стороны могло показаться, что он приехал просто так, по дружбе, пообщаться. В общем, весь разговор крутился о том, где я сейчас осел, живу и чем занимаюсь.

Ничего конкретного я Денису о себе не сообщил, чем его немного разочаровал.

— В конце концов! — возмутился он. — Вдруг ты срочно понадобишься?

— Если срочно понадоблюсь, — повторил я. — Звони в лесхоз директору. На следующий день приеду.

На этой ноте мы с ним расстались. Но помочь мне с занятиями он, тем не менее, пообещал.

Сначала нас, всех поступивших в институт в этом году на заочное отделение, загнали в актовый зал. Всего нас оказалось около 200 заочников. Я посчитал: примерно 10 рядов по 20 кресел. Там мы просидели полтора часа, слушая выступление ректора, проректора по хозчасти и деканов факультетов.

Потом мы разошлись со своими деканами по факультетам. Нас снова рассадили по аудиториям. На лесотехнический, кроме меня, поступили еще 24 человека, причем из них я оказался самым молодым.

Девушка, секретарь декана, собрала у нас копии трудовых книжек, паспортов, фотографии для студенческих и читательских билетов. Дала расписание занятий на неделю.

— Завтра вам принесу студенческие и читательские билеты, зачетные книжки, — объявила она. — Тогда вы сможете получить учебники.

Возрастной состав нашей группы был очень разношерстный. Я оказался моложе всех. Самому старшему было лет 50, не меньше. Колоритный дядечка, ничего не скажешь: в сером костюме-тройке, белой рубашке, галстуке и блестящих лакированных туфлях. И держался он особняком от всех. Впрочем, я тоже не стремился к общению. Но поздороваться со всеми, представиться, пару слов сказать о себе — дело святое. И сразу получил прозвище «Мало́й» — из-за возраста, разумеется. И тут же в мой адрес, как самому молодому, посыпались смешки и шуточки, в том числе и достаточно обидные. Я старался не обращать на них внимания.

Старостой группы выбрали самую возрастную из всех теток — Ирину Дмитриевну, работающей в администрации Волобаевского района, что в 200 км от областного центра, чиновника средней руки — то ли завотделом, то ли завсектором. Она подхватила тетрадный листок с расписанием занятий, продиктовала всем. Занятия начинались аж в 7.45 утра и заканчивались в 14.20. И так каждый день, две недели, включая начало сентября. Это, оказалось, благодаря тому, что всех студентов-«очников» с 1-го сентября отправляют в колхоз.

После этого нас отпустили — заселяться в общежитие. Практически все студенты из нашей группы жили в районах. Отказались от общаги только колоритный дядька Валерий Александрович, который намеревался поселиться в гостинице «Дом колхозника», да я, рассчитывавший всё-таки завтра-послезавтра сбежать с занятий с помощью Устинова. Тем более, что у меня своя квартира в городе, да и прописка тоже городская.

Мы вышли на крыльцо. К стоянке направились вдвоём — я да Валерий Александрович. Остальные из группы к числу автолюбителей не относились.

— Мало́й, подбрось до общаги! — услышал я, когда открывал дверь машины. Сзади стояла компания из четырех моих нынешних однокурсников. Ребята постарше меня лет на пять, заводные, хулиганистого вида.

— Мне в другую сторону! — отрезал я.

— Ладно тебе! — один из них, кажется, Вадим подошел ближе, цепко ухватил меня за плечо, попытался повернуть к себе. — Что ты жмешься-то? Не говнись, дружбаны просят…

Он не договорил. Я ухватил его запястье, крутанулся вокруг себя, вынуждая потерять равновесие, подбил под колено и завёл его руку за спину вверх. Вадим рухнул на колени, взвыл:

— Больно, сука! Отпусти, гад!

Я поддернул руку повыше, ухватив другой рукой за волосы. Парень заорал. Его спутники рванулись было ему на помощь, но я предупредил:

— Еще шаг, и я ему руку сломаю!

— Отпусти! Отпусти! Больно! — выл Вадим.

— Будешь еще? — поинтересовался я, еще раз приподняв ему руку.

— Нет! Отпусти!

Я чуть ослабил хватку.

— Будешь еще безобразничать? — откровенно издевательски поинтересовался я.

— Нет! Нет! Отпусти!

— Смотри!

Я отпустил. Он упал на колени, упираясь руками в асфальт. Поднялся и сказал с угрозой:

— Ну, гадина, держись!

— Тебе мало? — удивился я и подшагнул к нему.

Он отскочил. Его приятели напряглись. Я им улыбнулся, развел руками, опять провоцируя на стычку — достали они во время занятия шуточками в мой адрес, типа, «сопли будем утирать!», «есть, кому за пивом бегать», «тише, тише, а то мало́й заплачет»…

Однако парни на мою провокацию не поддались. Криво улыбаясь, с обещаниями «потом поговорить», компания направилась в сторону остановки.

— А ты резкий парнишка, — заметил Валерий Александрович. — По тебе и не скажешь…

Он незаметно подошел и встал у меня за спиной, держа в руках газовый ключ — страховал. Может, это и послужило еще одним аргументом в погашении конфликта? Вполне.

— Я первенство города по самбо полгода назад выиграл, — на всякий случай похвастался я. — От общества «Динамо».

— Сломал бы ему руку и никакое «Динамо» бы тебя не спасло от уголовного дела, — ворчливо заметил он, направляясь к своей серой «волге».

— Валерий Александрович! — крикнул я ему в спину. — Спасибо!

Он, не оборачиваясь, махнул рукой.

Времени было вагон — всего лишь полдень. По большому счету можно было бы смотаться обратно в деревню. Но вроде срочных дел там не предвиделось. В конце концов, мои подопечные саженцы подождут. Я направился домой, в квартиру на Кропоткина.

Дома сварил пельмени, заварил чай. После обеда провёл ревизию морозилки, чтобы к возвращению maman ей не пришлось бегать по магазинам. Мясо, и свинина, и говядина, еще оставалось. В ящик на балкон я выгрузил полмешка молодой картошки, врученной мне соседкой бабой Верой. И она, и дед Петя ударными темпами ежегодно, невзирая на возраст и здоровье, сажали-убирали эти самые корнеплоды. Как только я переехал в Кочары, сначала баба Вера, потом дед Петя подошли и сказали, чтоб картошку я не покупал, дескать, у них её каждый год много остается, поделятся. Поставили, так сказать, на довольствие.

После медитации (куда уж без неё? стала привычной, как утренняя чистка зубов) меня посетила вдруг неожиданная мысль: а неплохо бы нашей родной православной церкви сделать подарок, а заодно и избавиться от ящичка со святыми мощами. Кто знает, какое он воздействие, в конечном счёте, оказывает на окружающих?

Я набрал телефонный номер Коломойцева Степана Никифоровича, того самого, которого Василий Макарович почему-то тоже обозвал инквизитором. Интересно, а они — тот, которого мы упокоили в старом ските, и этот наш знакомец связаны между собой или нет? Вроде как конфессии разные, не должны. А если у них друг с другом согласие и взаимопонимание, то у меня могут возникнуть проблемы…

Проще тогда этот самый загадочный ларец Устинову отдать. Я уже было хотел положить трубку обратно, но в трубке раздался голос Коломойцева:

— Слушаю вас!

Я вздохнул и ответил:

— Добрый день, Степан Никифорович! Ковалёв беспокоит…

Мы договорились встретиться через сорок минут. Столько времени ему надо было на то, чтобы собраться и доехать до меня, точнее, до летнего открытого кафе «Подсолнух», в просторечии «Шайба», что располагалось в парке недалеко от моего дома.

Я взял (в кафе обслуживали без официантов) себе мороженое и кофе. Степан Никифорович только кофе. Он был чертовски рад меня видеть и даже порывался заплатить за мой заказ сумму в 48 копеек.

Я сразу сообщил ему, что работаю в районе, в лесхозе, поступил на заочку на лестех в сельхозинститут.

— Степан Никифорович, вон скажи мне, ты знаешь такой Орден или Общество «Наследники святого Игнатия Лойоллы»? — прямо спросил я. — Что-нибудь можешь про них сказать?

Мой вопрос ввёл его в ступор. Он ошеломленно вытаращился на меня, сцепил пальцы перед собой, поставив локти на стол, упёрся лбом в них. Молчал некоторое время. Я его не трогал, не торопил.

— Откуда ты про них знаешь? — медленно спросил он. — Извини, я хотел сказать, чем вызван этот вопрос?

Я пожал плечами:

— Я первый спросил! Так что?

— Это католики, — так же медленно, взвешивая каждое слово, ответил он. — Те же самые инквизиторы, только тайные. Говорят, что некоторые из них обладают определенными экстрасенсорными способностями.

— Чем они занимаются? — продолжал расспрашивать я. — У вас с ними какие взаимоотношения?

Степан мрачно посмотрел на меня, удивленно покачал головой.

— Мне пора бы перестать удивляться твоим приключениям, однако нет, не получается.

— И всё же? — продолжал допытываться я. — Дело такое.

— В 15–16 веках святая инквизиция стала терять свои позиции, — начал он. — А ведьмы, колдуны никуда не делись. По папскому указу и была организована тайная инквизиторская служба. Причем, в неё набирали людей именно с особыми способностями. Это если коротко.

Я молчал. Степан понял моё молчание правильно, продолжил:

— У нас в православной церкви к колдунам, ведьмам отношение более лояльное, чем у них. У них так вообще, как девиз — увидел ведьму, убей её! Поэтому у нас с ними, так сказать, некоторое недопонимание.

Он вздохнул, виновато взглянул на меня:

— Мы-то с ними стараемся не враждовать, особенно с учетом отношения государства к церкви. А вот они относятся к нам очень даже не лояльно.

Он развел руками.

— А что сделаешь? Мы знаем, что они на территории Советского Союза свои делишки пытаются обстряпать. Есть такая информация. У них на территории Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии поддержка есть.

— А КГБ? Молчит?

Степан развел руками:

— У меня такой информации нет. Наверняка что-то делает. Но откуда ж мне знать-то? Я думаю, что даже наши патриархи не знают. Тут политика…

Он пытливо взглянул на меня:

— Теперь твоя очередь. У тебя какой к этому интерес?

— Нашел двоих, — я хмыкнул, подбирая слова, — последователей этих «наследников». У себя в деревне. Кстати, давешний поп Алексий из Коршевской церкви им помогает.

— Его сана лишили, — тут же заметил Степан. — Мы подозревали, что там не всё ладно…

— У меня есть для вас небольшой сувенир, — сообщил я. — Тебе и твоему руководству очень понравится.

Я многозначительно улыбнулся. Степан напрягся, подобрался.

— Но мне тоже кое-что от вас потребуется, — сразу обозначил я. — Не сейчас, так потом. А сейчас в данном случае, по крайней мере, пока — абсолютно лояльное отношение ко мне, моим друзьям, в том числе, — я усмехнулся, повторяя формулировку Степана, — обладающим определенными экстрасенсорными способностями.

Степан засмеялся, вздохнул глубоко, выдохнул.

— К тебе и так относятся лояльно. И к твоим друзьям тоже. Уж не тебе об этом говорить. А про поддержку в случае необходимости можешь и не напоминать.

— Хорошо, — ответил я. — Погнали!

— Куда?

— Ко мне.

Я пришел на встречу пешком, Степан приехал на служебной «волге».

— Подожди меня тут, — сказал я, когда мы заехали во двор дома. Не хотелось мне брать ящичек с засушенной рукой с собой на встречу. Неизвестно было, как повел бы себя Степан на мои расспросы об инквизиторах. Поэтому передать так называемую святыню я решил только по результатам встречи с ним.

Медный ящик, завернутый в несколько слоёв серой оберточной бумаги, перевязанный дефицитным скотчем, лежал в нижнем ящике шкафа-секретера. Я вытащил его, сунул в пакет, вышел во двор. Плюхнулся на переднее сиденье «волги» рядом со Степаном.

— Поехали, куда-нибудь отъедем, где поспокойнее, — попросил я.

Степан молча завел двигатель, поглядывая искоса на пакет. Мы проехали пару кварталов, свернули на какой-то пустырь. Я подумал, что Степан достаточно неплохо знает город, во всяком случае все закоулки вокруг моего дома.

— Держи! — я протянул сверток Степану. — Думаю, тебе очень понравится.

Он достал перочинный нож, вытащил лезвие, взрезал упаковку. С возрастающим интересом осмотрел ящик из позеленевшей меди, хмыкнул, снял крышку и замер.

Он смотрел, не дыша, на стеклянную крышку, провел кончиками пальцев по стеклу, тихо-тихо спросил:

— Это… правда она? Десница святого Константина?

— Она! Десница святого Константина, императора Константина Великого, так называемого 13-го апостола, — вспомнил я слова Макарыча.

— Не может быть!

— Может! — подтвердил я. — Проверено. Домовой, банник, лесной хозяин её шугаются, за пятьдесят метров стороной обходят. Реально.

Я кивнул.

— Что ты за неё хочешь? — Степан прижал ящик к груди, посмотрел на меня.

— Ничего, — пожал плечами я. — Если вдруг что понадобится потом, скажу. Согласен?

Степан утвердительно затряс головой. Я впервые видел его в таком состоянии. Тронул за плечо, обращая на себя внимание. Он посмотрел на меня шалым взглядом. Я совершенно не ожидал от него такой реакции. Действительно человек верил в Бога, если так отреагировал на мощи святого. Я всё-таки считал его… атеистом.

— Степан Никифорович! — я повысил голос. — Надеюсь, ты распорядишься им грамотно. И еще…

Он уже более-менее осмысленно посмотрел на меня:

— Извини, Антон. Просто мне показалось, что она действительно излучает святость и благочестие…

— Не показалось, Степан Никифорович, — заметил я. — В астральном зрении реликвия просто сияет маленьким солнцем.

— В каком? — не понял Степан.

— В магическом. Поэтому вся нечисть не может рядом находиться. И еще… Эту реликвию спрятали в начале 17 века инквизиторы из числа «Наследников святого Игнатия Лойоллы». В Россию она попала вместе с Марией Мнишек. Информация проверенная.

Степан прищурился, кивнул.

— А я нашел. Понятно? Желательно, конечно, чтоб народу поменьше знало, кто нашел и прочее. Ладно?

Степан снова кивнул.

— Кстати, держи! — я протянул ему десяток карандашей в коробочке, заряженных «айболитом». — Это тебе презент лично. И пока!

Я улыбнулся ему и выскочил из машины. До дома мне идти всего пару кварталов. По-детски счастливое выражение на лице сорокалетнего вечно серьезного мужика я запомню надолго!

Глава 13

Глава 13.

Сюрприз для Цветаны

Переславль-Кочары

Вчерашний конфликт в группе дальнейшего развития не получил. На следующий день в начале первого занятия по предмету с загадочным название «Введение в дендрологию и лесоведение» староста группы раздала студенческие билеты, зачетные книжки и читательские билеты.

Потом декан, то самый старикашка, который принимал у меня документы, Леонид Сергеевич Корольков с трибуны у доски приступил к чтению лекции. Для меня, честно говоря, было новостью, что декан еще и преподавательской работой занимается. Встретив мой взгляд, он вдруг приостановил лекцию и громко, на всю аудиторию поинтересовался:

— Антон Николаевич! Вы еще не передумали перевестись на дневное отделение?

— Нет, — я встал из-за стола. — Спасибо, Леонид Сергеевич, за предложение. Но нет, не передумал.

И снова сел.

Кто-то (в основном, девчонки, хотя какие там девчонки, в нашей группе «девчонки» были в возрасте от 25 и выше, Ирине Дмитриевне так вообще за 40 было) старательно пытались записывать, кто-то откровенно зевал. Вчерашняя четверка задиравших меня на стоянке великовозрастных лоботрясов и двух составивших им компанию в общежитии дам, приближающихся к бальзаковскому возрасту, отравляла атмосферу в аудитории густым перегаром. Помимо этого, шестерка ощутимо мучилась неслабым похмельем. Вокруг их голов светился ярко-красные болезненные ореолы, а у дам, помимо этого, проявились очаги боли и в районе желудков. Очевидно, очень хорошо вчера отметили начало занятий. Конечно, можно было их полечить, но я посчитал это лишним. Перебьются! Кстати, эти две дамы, видимо с целью маскировки своего похмельного состояния, накрасились, как индейцы, выходящие на тропу войны.

Лекция длилась два академических часа — два урока по 45 минут, если считать по школьному. В пятиминутный перерыв почти весь мужской состав, кроме меня и Валерия Александровича, сбежал на улицу покурить. А Валерий Александрович вдруг подсел ко мне, протянул руку, поздоровался и поинтересовался:

— Ты где работаешь, Антон?

— В Кутятинском лесхозе, — ответил я. — Помощником лесника.

— Нравится работа? — насел он на меня.

— Нравится, — согласился я.

— Переходи ко мне, — предложил он. — Персональным водителем. Автомобиль новый, «волга». Комната в общежитии, через год квартиру получишь. Зарплата 200, нет, 250 рублей. Согласен?

Дамочки, сидящие сзади, навострили уши.

— Нет, — я покачал головой. — У меня новый дом в деревне, хозяйство. Куда-то срываться совершенно не хочется.

— 300 рублей! — предложил Валерий Александрович.

Я отрицательно покачал головой.

— Извините, Валерий Александрович, не в деньгах дело.

— Да? — удивился он, пожал плечами и бросил. — Ну, смотри сам. Моё предложение остается в силе!

Он отошел, а дамочка, сидящая сзади, перегнулась и ткнула меня кулаком в спину:

— Пацан! Ты хоть знаешь, кому ты отказал? Знаешь, кто это?

Я повернулся к ней. Она была самой симпатичной и молодой из женщин в нашей группе, но, тем не менее, всё-таки старше меня, лет 25. А еще она обладала неплохой фигуркой, во всяком случае, еще неиспорченной возрастом и всякими излишествами.

— Не-а, не знаю, — ответил я. — Но мне его предложение не интересно.

— Это Валерий Александрович Журавлев, директор колхоза «Чкаловский»! — вполголоса яростным голосом сообщила девушка. — Колхоз-миллионер, главный поставщик крупного рогатого скота на мясокомбинаты области. Эх, меня бы он позвал к себе! За такую зарплату я на любую работу пошла бы!

— Так иди, попросись к нему! — посоветовал я и отвернулся.

— Дурак ты! — ответила девушка.

После этой лекции на большой перемене я вместе со всеми направился в буфет. Давешняя шестерка оказалась в очереди первыми и все поголовно заказали холодный гранатовый сок — и парни, и дамы. Аж по два стакана. Первые они выпили тут же, со вторыми отошли к столикам, сели вместе и уже не спеша, с наслаждением потягивали бордовую жидкость. Видимо, помогало: на их лицах даже наступало некоторое просветление.

Я себе взял жиденький кофе и плюшку, отошел к окну. В основном, все мои одногруппники брали выпечку и что-то из напитков. Вчерашние салаты, котлеты, потерявшие свой товарный вид еще при изготовлении, остались невостребованными.

Дамочка, которая сидела на занятиях позади меня, к чаю взяла бутерброд с тонким ломтиком вареной колбасы, оглянулась и, не найдя свободных мест, отошла ко мне.

— Приятного аппетита, — пожелал я.

— Спасибо, — буркнула она. — Валя. Меня Валей зовут.

— Антон, — представился я.

— Ты на дневное не поступил что ли? — прожевав, спросила она. — Хотя нет, декан тебя звал переводиться.

— А зачем? — я пожал плечами. — Я работаю в лесхозе, мне нравится. Директор лесхоза потребовал, чтобы я учиться поступал. Сам я, честно говоря, и не планировал.

Последнее я, конечно, соврал. Мамаев не требовал, рекомендовал, так сказать, советовал.

— А мне диплом нужен, — сообщила Валя. — Иначе всю жизнь так и придётся в кассе сидеть.

— Где? — не понял я.

— В кассе бухгалтерии, — пояснила она. — В совхозе. А с дипломом, неважно каким, и должность повыше будет, и уважение…

— Да? — удивился я: вот уж не думал, что уважение в коллективе от диплома зависит.

— А ты почему в общагу не заселился? У тебя родственники здесь?

— У меня квартира в городе, — сообщил я. — Недалеко отсюда.

— А что ты в районе делаешь тогда? — удивилась она. — Здесь работы не нашел?

— Мне в деревне нравится, — усмехнулся я, немного шокированный её назойливостью.

— Чем ты после учёбы сегодня будешьзаниматься? — продолжала допытываться Валя.

— Еще не придумал, — я пожал плечами, поставил пустой стакан на стол для грязной посуды. Звонок спас меня от дальнейших расспросов. Однако я не угадал: Валя подхватила сумку и плюхнулась на стул рядом со мной:

— Не возражаешь, я с тобой посижу?

Я пожал плечами, мол, сиди, место не куплено. Как оказалось, моё согласие было грандиозной ошибкой.

Следующую лекцию по предмету «Экологические основы природопользования» читал длинный и худой, похожий на жердь, преподаватель лет 30-ти, длинноволосый, с большими, постоянно сползающими на кончик носа очками. Он постоянно бросал вопросительные взгляды на нас, смущался, словно боялся, что нам будет непонятно. Разумеется, мало, кто слушал его выступление.

Валя, пользуясь моментом, тут же стала меня доставать меня вопросами:

— Тебе сколько лет?

— С кем ты живешь?

— Братья-сестры есть?

— Кем работаешь?

— Откуда у тебя машина?

— Какая тебе музыка нравится?

— Девочка у тебя есть?

Я не успевал отвечать на её вопросы и уже через пятнадцать минут стал задумываться, как бы аккуратно наложить на неё паралич языка. Увы, специального конструкта немоты в известных мне заклинаниях магии Жизни, Разума или Смерти не было. Разве что пустить аккуратный несильный импульс магии Смерти в корень языка? Или лучше наложить на неё заклинание крепкого здорового сна? Этот вариант мне показался наиболее подходящим.

— Гля, как Валюха Мало́го обхаживает! — достаточно громко заметил сзади кто-то из компании Вадима.

— С нами вчера даже не посидела, — а это уже голос Вадима.

— Брезгует, сучка! — вполголоса заметил кто-то еще.

Валентина повернулась и на всю аудиторию, ничуть не стесняясь, заявила:

— С вами пить, себя не уважать!

Преподаватель на кафедре тут же стушевался и замолчал.

— О как! — ответил тот же голос. Я повернулся и, глядя на эту четверку, предупредил:

— В лоб дам! Всем четверым, если дальше мешать будете.

Меня сразу же поддержали и наша староста, и Валерий Александрович:

— А ну заткнулись все!

Они замолчали, только тот же парень буркнул в мой адрес:

— Потом поговорим…

— А ты, правда, из-за меня с ними драться будешь? — шепотом поинтересовалась неугомонная Валентина.

— Блин! — мне захотелось выругаться.

На этот раз меня спас декан, который зашел в аудиторию и, окинув нас взглядом, громко сказал:

— Ковалёв!

— Я! — я встал из-за стола.

— Пошли! — декан махнул рукой, приглашая следовать за ним. У себя в кабинете он, оглядев меня, сообщил:

— По ходатайству компетентных товарищей от занятий ты освобождаешься. Будешь, так сказать, заниматься самостоятельно. Но на экзаменах и зачетах поблажек не жди!

Он грозно посмотрел на меня и протянул листок бумаги:

— Это список учебной литературы, которую тебе надо взять в библиотеке. За расписанием посматривай, в декабре в десятых числах начнется сессия. Понял? Свободен!

Ну, что-что, а экзамены и тем более зачеты меня не пугали. С моей-то памятью и не сдать? Тридцать три раза «ха-ха».

— До свидания! — я развернулся и ушел. В библиотеку решил сегодня не заходить, заехать на квартиру, а потом в деревню. С телефона-автомата в холле института набрал телефон Устинова.

— Привет, Денис! — поздоровался я.

— Здорово, здорово, Антон! — отозвался тот.

— Спасибо за помощь!..

— Не за что, рад помочь.

Я повесил трубку.

Недалеко от сельхозинститута находился облоно — областной отдел народного образования. Я вывернул со стоянки на улицу и, проезжая мимо остановки, увидел Наталью Михайловну Гревцову, стоявшую в ожидании то ли троллейбуса, то ли автобуса.

Учительница математики была одета словно на открытый урок. Во всяком случае на открытом уроке она была именно в этом наряде: длинная, ниже колен плиссированная серая юбка, ослепительно белая блуза с кружевами на груди и элегантный приталенный жакет с изящной золотой брошью на левом лацкане. Вместе с тем от неё прямо-таки веяло унынием, какой-то непонятной безысходностью, а над головой клубилась серая дымка. Мне стало не по себе.

Мгновенно нажал тормоз, остановился, заглушил двигатель и выскочил из машины:

— Наталья Михайловна! Здравствуйте!

Она повернулась ко мне, окинула меня равнодушным взглядом и вяло кивнула:

— Здравствуй, Ковалев! Тебе чего?

— Садитесь, подвезу! — тут же предложил я.

— Куда ты меня подвезешь? — её голос прямо-таки обжигал морозной стужей.

— А куда скажете, туда и подвезу! — не отставал я. — Хотите, в Химик. Хотите… Да куда надо, туда и поедем.

Она улыбнулась уголками губ, посмотрела на моего «Росинанта».

— Надо же, едва школу закончил, а уже и машиной обзавелся, — без малейшей нотки зависти заметила она. — А тут…

Она не договорила.

— Это подарок бабушки, — ответил я и пошутил. — Садитесь, Наталья Михайловна! Едем! Отвезу, денег не возьму!

Наталья Михайловна равнодушно согласилась (прямо как в той сказке 'что воля, что неволя — всё равно!):

— Ну, поедем. В поселок, куда же еще?

Она села рядом со мной на пассажирское сиденье, огляделась. Я аккуратно тронулся, повернул налево, на улицу Ленина — в сторону поселка Химик. Я вёл машину осторожно, почему-то стесняясь показать, что водитель из меня еще неопытный. Машин на улице было мало. С началом осени, окончанием сезона отпусков и началом нового учебного года транспорта прибавится.

— В институт поступил? — бесстрастным голосом спросила Наталья Михайловна. Я почувствовал, что вопрос задан чисто из вежливости, из-за того, что бы что-то спросить.

— На заочку, — ответил я. — В сельхоз на лестех.

— А что так? — мой ответ её удивил.

— Да работа у меня появилась интересная, — улыбнулся я. — А институт это так, для галочки, чисто из-за диплома. А вы как?

— Никак, — она отвернулась от меня, глядя в окно. — Из школы ушла. Малевская-то осталась и по-прежнему в завучах. Заступник у неё нашелся в облоно. Вот работу ищу. Пока безуспешно.

— Совсем? — осторожно удивился я. — Неужели у нас в городе учителей избыток?

Я почувствовал себя виноватым. В принципе, из-за меня у Гревцовой возник конфликт с Малевской. Да и без чувства вины у меня было желание ей помочь. Но как? Можно было предложить ей деньги. У меня с собой в кошельке лежало рублей 500. Месяца на три ей хватило бы с избытком при прошлой-то её учительской зарплатой в 120–150 рублей в месяц. Так ведь не возьмёт Наталья Михайловна, не тот она человек. А как тогда помочь? Работы для неё у меня на примете не было.

У меня родилась идея. Магическое ядро у Натальи Михайловны сверкало зеленым огнем. Да и размер был уже с теннисный мячик. Если её показать Цветане?

— Совсем! — повысила голос учительница. — То есть абсолютно. Никому математики не нужны. В школах полный комплект. Осталось только в районах смотреть. В облоно обещали помочь, только там сидит этот кадр…

Последние слова она произнесла сквозь зубы.

— У меня есть одна идея, — сказал я. — Мне кажется, я вам смог бы помочь, Наталья Михайловна!

— Чем? — впервые в её голосе появилась какая-то заинтересованность.

— В работе! — ответил я, сворачивая к стоянке возле кафе «Театральное». — Давайте выпьем кофе, и я вам всё расскажу.

Наталья Михайловна пожала плечами, вроде соглашаясь на моё предложение.

Я выбрал столик в углу подальше от входа, взял меню.

— Вы позволите мне сделать заказ? — несколько церемонно спросил я у неё.

Она вяло улыбнулась. Время было около полудня, можно и пообедать слегка. Подошел официант. Я тут же сделал заказ: два зимних салата, две котлеты по-киевски, два кофе и пару эклеров. Учительница удивленно подняла брови:

— Я не хочу есть! Кофе с эклерами было бы достаточно.

— Нам с вами необходимо поплотнее перекусить, Наталья Михайловна, — сказал я. — Я сейчас вам расскажу, почему.

— Да ну? — в её голосе прозвучала насмешка.

— Я сейчас живу в деревне, работаю там же, — сообщил я. — У меня есть соседка, очень интересная женщина. Вам просто необходимо с ней встретиться и пообщаться. Я думаю, что все ваши проблемы сами собой бы после этого решились.

Наталья Михайловна недоверчиво посмотрела на меня:

— Ты это серьезно, Ковалев? Ты предлагаешь мне ехать в деревню? Уж не хочешь ли ты предложить мне там работать?

— Нет, работу я вам в деревне не предлагаю, — ответил я. — У вас есть четыре часа времени? Полтора часа туда, полтора обратно. Час — на беседу и прочие возможные задержки. К пяти часам будете дома.

— Извини, Антон, — она впервые назвала меня по имени. — У меня нет никакого желания куда-то ехать.

Наталья Михайловна вяло улыбнулась, покачала головой.

Нам принесли приборы, хлеб, салаты.

— Приятного аппетита, — сказал я. — Здесь очень вкусно готовят!

— Взаимно! — отозвалась она.

Мне почему-то совсем не хотелось убеждать её с помощью конструкта подчинения. Хотя это было сделать достаточно просто.

— Вкусно, — похвалила салат Наталья Михайловна, расправляя плечи и глубоко вздыхая. Она определенно была голодна! Только воспитание не позволяло ей это показать. Нами принесли котлеты с отварным картофелем. И это блюдо не встретило у неё неприятия.

Наконец под кофе она посмотрела на меня и (собственно, на что я и рассчитывал), улыбаясь, сказала:

— Обещаешь к пяти часам меня вернуть?

Сытая женщина — добрая женщина.

— Конечно! — обрадованно заявил я. — Едем!

До Кутятино мы добрались меньше, чем за полтора часа, хотя я старался особенно не гнать. О моём стиле вождения Наталья Михайловна промолчала, хотя, честно говоря, я почему-то ожидал похвалы. Ни вопросов, ни комментариев я не услышал в отношении дороги, куда мы едем и прочее. Она промолчала, когда я свернул на проселок из Кутятино. Только молча удивленно подняла левую бровь (до чего же у неё это получалось возбуждающе красиво!), когда я произнес заклинание «короткой дороги».

Я остановил машину у своего дома.

— Это мой дом, — сообщил я. Улица деревни была пустой: ни жителей, ни живности. Только за моим забором радостно поскуливал-подвывал Кузька.

Наталья Михайловна вышла из машины, одернула юбку, осмотрелась, улыбнулась:

— У тебя тут пастораль прямо! И дом прямо терем какой!

— Я старался, Наталья Михайловна, — ответил я сухо. — Хотя до терема ему далеко.

— Что дальше? В гости к тебе пойдём?

— С вашего позволения, Наталья Михайловна, мы сначала сходим к тетке Цветане, — сообщил я. — А потом уж по ситуации. Захотите, я вас обедом покормлю, не захотите, сразу домой отвезу.

— Хозяин вернулся! — калитка распахнулась, на улицу степенно вышел домовой Авдей Евсеевич, поклонился мне, поздоровался. — Здравствуй, хозяин! Здравствуй, хозяйка!

На домовом была длинная белая рубаха навыпуск с вышивкой по вороту, поверх неё нарядная безрукавка с меховой оторочкой, синие мешковатые штаны в полоску, заправленные в коричневые кожаные сапожки. На голову Евсеич нацепил темно-синий картуз с лакированным козырьком.

Наталья Михайловна остолбенела, выдавила:

— Здрасьте!

— Здравствуй, Авдей Евсеевич! — я тоже поздоровался, обозначил поклон. — Ставь самовар, а мы пока к тетке Цветане сходим.

— Ждёт она вас, — сообщил Евсеич. Тут же из калитки колобком выкатился Кузька, ткнулся мне в колени. Я присел, потрепал его, погладил, чмокнул в черный нос. Кузька, получив от меня свою порцию ласки, рванулся к Наталье Михайловне, но вдруг замер, повел носом, задрал голову, взглянув девушке в глаза, потом осторожно подошел, принюхался. Учительница безбоязненно протянула руку, погладила его по лобастой голове. Кузя оглянулся на меня и тихонько отошел. Евсеич громко хмыкнул, буркнул:

— Вон оно как!

— Это кто? — удивленно спросила Наталья Михайловна у меня, когда мы отошли от моего подворья.

— Домовой мой, — как можно равнодушнее, мол, так и надо, сообщил я.

— Домовой⁈ — взвилась учительница. — Ты так спокойно говоришь об этом! Домовой!

— Тсс, — я приложил палец к губам. — Сейчас вы всё поймете.

Едва мы подошли к подворью тетки Цветаны, как калитка, словно сама, открылась, приглашая нас войти. Я прошел первым.

Цветана ждала нас у крыльца, неожиданно поклонилась мне в пояс, поздоровалась. Такого приветствия я не ожидал, замешкался, но быстро соориентировался, поздоровался и представил их друг другу. Наталья Михайловна робко поприветствовала бабку из-за моей спины.

— Антон! — тут же заявила тетка Цветана. — Ты иди покамест к себе, а мы поговорим здесь о своём, о бабском. Иди, милок, иди!

Я такой напористости совсем не ожидал. Мне это совсем не понравилось.

— Тётка Цветана, — сказал я и погрозил ей пальцем. — Имей ввиду. Сама понимаешь, чтоб ничего там! Голову враз откручу. Ты меня знаешь!

Цветана отнюдь не испугалась, с пониманием мне кивнула:

— Мы, как закончим, — добавила она. — К тебе придем.

— Хорошо.

Я ушел к себе. В беседке Евсеич уже разжег самовар, выставил две чашки, вазочки с вареньем и сушками, поставил сахарницу. Кузька опять требовательно ткнулся мне в колени, гладь, мол, хозяин!

— Иль свой кофий будешь? — его переход на просторечье меня веселил. — Басурманское варево?

— Евсеич, вот что ж ты язык-то уродуешь? — заметил ему я. — Ты ж сколько книжек перечитал! «Евгения Онегина» наизусть знаешь! А разговариваешь как дед старый неграмотный!

На чердаке заброшенного дома, полуразвалившейся избы, откуда я забрал домового, оказалась большая библиотека. Умерший хозяин дома, как потом поделился домовой, был сыном «бывших», из дворян, которые скрывались здесь, в деревенской глуши от советской власти. Так домовой приобщился к литературе. Чтение ему понравилось. После переселения ко мне, Авдей Евсеевич потихоньку перетаскал к нам на чердак все книги оттуда. Чему я был только рад.

Евсеич засмеялся и заявил:

— Я домовой, живу в деревне, вдали от цивилизации. Мне положено таким языком изъясняться!

— Ладно, Евсеич, — я сел за стол. — Объясни мне, зачем ты к нам вышел, перед Натальей нарисовался, хозяйкой её назвал?

Домовой взгромоздился на стул, усаживаясь напротив меня, осмотрелся вокруг:

— Хозяин, я ж вижу! Цветана — белая ведьма. А белые ведьмы, они когда-то от берегинь пошли, понимаешь? Гостья твоя — тоже ведьма, только не осознавшая своей силы, и тоже белая. Только, если брать по нитям родства, по крови, то она ближе к берегиням, чем Цветана, будет! Ты видел, как Кузьма на неё отреагировал? Что собаки, что волки ведьм на дух не переносят, что белых, что черных, а её он принял. Стало быть, ближе она к берегиням, чем та же бабка. Вот какая штука-то…

Я впал в ступор, потёр затылок. А домовой продолжал:

— Если ты её хозяйкой в дом введешь, семья ваша наикрепчайшей станет, семя здоровое у вас будет, а детки пойдут — одно загляденье! Глядишь, и род чародейский возродится.

— Евсеич! — возмутился я. — Она старше меня на восемь лет! Или на семь…

Я задумался, посчитал. Нет, всё-таки на семь.

— Хозяин! — отмахнулся домовой. — Вам вместе жить лет пятьсот, а то и больше… Вы ж чародеи, порой, поболе нас живёте…

Я так и замер с открытым ртом. 500 лет! Я даже об этом и не задумывался раньше.

— Смотри-ка, — Евсеич ткнул пальцем в огород. — Дед лесовик к нам в гости пожаловал!

По огороду к нам важно вышагивал лесной Силантий Еремеевич, тоже весь нарядный, в новой телогрейке, что я ему привез, начищенных до блеска, пахнущих свежим березовым дегтем, черных сапогах.

— Здравствуй, Антон! — церемонно протянул мне руку лесовик. — Говорят, ты хозяйку в дом привёл?

— Здравствуй, Силантий Еремеевич! — я пожал протянутую руку. — Присаживайся, чай пить будем.

Домовой налил еще одну чашку, придвинул гостю сахар, бараночки-сушки. Еремеич сделал глоток, другой, разгрыз сушку, снова глотнул чаю, посмотрел на меня.

— Ученицу я привёз бабке Цветане, — сообщил я. — Ученицу. Она в школе у меня учительницей математики была.

— Сколько годочков? — деловито поинтересовался Еремеич.

— 23, — ответил я.

— Самый раз! — заметил лесовик. — Ты это, Антон, в лес с ней сходи к заветной дубраве. Пусть она там ключ отворит.

Он отставил чашку в сторону.

— Если берегиня ключ отворит, вода в нём живой будет! Понимаешь? Живая вода в моём лесу будет!

Я закашлялся, жалобно улыбнулся:

— Еремеич! Я ученицу Цветане привёз! И то неизвестно, как оно пойдет, захочет она учиться или нет? Скажет, ну вас нафиг, вези меня домой, и всё закончится, не начавшись! Какая берегиня? Почём ты знаешь?

— Сорока на хвосте принесла! — отрезал лесной хозяин. — У твоей ученицы-учительницы древняя кровь!

Я только развел руками. Спорить с лесным хозяином и домовым было бессмысленно и бесполезно. Они, что говорить, знают о «давешних временах» побольше меня.

Калитка отворилась. Тихо ступая, во двор зашла Наталья Михайловна. Одна, без Цветаны. Она молча подошла к нам, совершенно без какого-либо удивления кивнула Еремеичу, села за стол. Авдей Евсеевич быстро налил в чашку заварки, подлил кипятка из самовара:

— Пейте, хозяюшка, на здоровье!

— Я бы съела чего-нибудь, — задумчиво, ни на кого не глядя, сказала она.

— Сейчас, сейчас! — домовой мгновенно сорвался с места и рванул в дом. Я усмехнулся: он за моей maman так не ухаживал. Через несколько минут он притащил тарелку с бутербродами — хлеб, сыр, масло, колбаса — на выбор и выставило перед Натальей Михайловной. Она поблагодарила его кивком головы, взяла один с колбасой, аккуратно откусывая и запивая несладким чаем, съела его.

— Ой, что ж ты, хозяюшка, чай-то несладкий пьешь? — всполошился домовой. Я улыбнулся его услужливости, взглянул на Еремеича и… перестал улыбаться. Лицо лесного хозяина светилось неподдельным восхищением. Домовой мгновенно поменял чашки, бухнул в новую три ложки сахару, размешал, придвинул Наталье Михайловне.

— Берегиня… — восторженно протянул Еремеич. Учительница сжевала еще пару бутербродов, запивая чаем, и, кажется, совершенно не чувствуя ни вкуса, ни сладости.

Допив чай, он посмотрела на меня и решительно, словно очнувшись, бросила:

— Едем в город! Немедленно.

— Есть, товарищ командир! — я изобразил нечто вроде воинского приветствия. Наталья Михайловна улыбнулась краешками губ.

Калитка снова распахнулась. Во двор шагнул Селифан.

— Здорово, Антоха!

Он пожал руку мне, повернулся к Наталье Михайловне, кивнул ей:

— Здравствуйте!

Я их представил друг другу:

— Наталья Михайловна… А это наш сосед Селифан.

Учительница протянула ручку, Селифан осторожно пожал ей кончики пальцев.

— Я смотрю, ты вернулся… — начал он.

— Нет, я на часок, — отрицательно покачал я головой. — Сейчас опять уеду. Буду завтра. Ты, — я указал на стол, — располагайся, пей чай. А нам, извини, ехать надо. Что-нибудь привезти надо из города?

Селифан задумался.

— Мыла хозяйственного и водки, — сказал он и пояснил, больше для Натальи, — для хозяйственных целей бутылки три.

— У меня в загашнике стоят пять штук, — сообщил я. — Если надо, возьми.

— Да мне послезавтра нужно будет, — отмахнулся он. — Не к спеху.

Садиться за стол он не стал, проводил нас до машины. Силантий Еремеевич догнал меня, сунул в руки берестяное лукошко, в котором я обнаружил янтарные соты.

— Передай ей, а? — как-то жалобно попросил он. — Пожалуйста, Антон…

Я растерялся от такой робости лесного хозяина, только кивнул ему.

Наталья Михайловна уселась рядом, развернула плечи.

— Поехали!

Теперь она обратила внимание на моё заклинание короткой дороги.

— А ты кто? — вдруг спросила она, пока я рулил по лесному просёлку.

— Поясните, не понял вопроса, — буркнул я.

— Цветана — белая ведьма, Селифан — оборотень. Колдун еще где-то рядом с вами живёт. А ты вот кто?

Я вздохнул, пожал плечами, насколько это было возможно за рулем.

— Вообще, человек, — ответил я. — Во всяком случае, был им. Пока у меня не проявились магические способности. Теперь — маг. Точнее, учусь быть магом. Изучаю магию.

Каким способом, я рассказывать не стал. Об этом я никому не говорил и она не исключение.

— И как успехи в изучении? — с долей язвительности в голосе поинтересовалась она.

— Хорошие, — ответил я нейтрально. — Можно сказать, положительные.

— Ты у них здесь в большом авторитете, — сообщила Наталья Михайловна. — Я имею ввиду всех этих колдунов, ведьм, домовых, леших… Я бы даже сказала, они тебя уважают и даже боятся.

— Вы бы видели, как они на вас смотрели! — усмехнулся я, не отрывая глаз от дороги. — Вам Цветана ничего на счет древней крови не говорила?

— Так, Ковалев! — возмутилась Наталья Михайловна. — Во-первых, давай на «ты» и по имени. Чувствую, мы с тобой рано или поздно перейдем на эти отношения. Во-вторых, то, что мне сказала и показала эта старуха у меня в голове не укладывается. Я до сих пор в это не могу поверить! Поэтому, ты должен мне всё рассказать. Понял, товарищ чародей?

Последнюю фразу она произнесла с язвительностью, на которую я, впрочем, не обратил внимания.

— Что всё, Наталья Михайловна? Что именно вас интересует?

— Всё! Всё, что ты знаешь. У меня вся жизнь перевернулась! — воскликнула она. — Понимаешь, нет? Да еще этот тут с древней кровью…

Выезжая с лесного проселка, я едва не зацепил несущийся из Кутятина в сторону Коршево мотоцикл с коляской. Мотоциклист, плотный живчик, в «космическом» шлеме-сфере (мечта всех мотоциклистов от 15 до 50 лет), гневно просигналил мне, остановился, развернулся в седле и пригрозил кулаком. Я тоже остановился, вышел из машины, развел руками:

— Извини, дорогой! Не заметил…

Мотоциклист еще раз махнул мне рукой, газанул и поехал дальше.

— Номер у него какой-то странный, — вслух сказал я. — Аббревиатура «ЭСТ». Эстония, что ли? Куда забрался-то, болезный! Заблудился что ли?

Мотоцикл был хорош! Двухцилиндровая «Ява-350» да еще с коляской.

Мы поехали дальше. Выехали на трассу. Минут через пятнадцать Наталья Михайловна вдруг спросила:

— У тебя деньги есть?

— Есть, — ответил я. — Сколько надо?

— Рублей триста, триста пятьдесят, — попросила она. — Разумеется, верну всё до копейки!

Я засмеялся: по сравнению с Альбиной у неё запросы были гораздо меньше.

— Если вдруг вам что-то нужно купить из одежды, скажите мне, — сказал я. — Через своих знакомых я достану, что захотите.

— Это хорошо, — согласилась она вполне серьезно. — Может, завтра? Я бы сегодня составила список, что нужно, а завтра мы бы съездили к твоим знакомым?

— Только с утра, Наталья Михайловна, — попросил я. — После обеда я хотел бы вернуться. У меня там всё-таки дела.

Она замолчала, но ненадолго. Минут через десять она вдруг выдала мне:

— Ты с Быковой спал?

— Нет, — на автомате ответил я и вспылил. — Какая разница? Спал, не спал… Можно подумать, что у вас мужчин не было!

— Не было, — ровным голосом ответила Наталья Михайловна. — Да, я девушка. Мой жених разбился на мотоцикле за два дня до свадьбы. Цветана это отметила, сказала, что для меня это очень хорошо: передача силы пройдет легче, да и учиться тоже будет проще. Оказывается, — она криво улыбнулась, — девственность имеет большое значение.

Я молчал, не зная, что ей на это сказать, наконец выдавил:

— Мне очень жаль, что так получилось, Наталья Михайловна.

— А мне уже нет, — отмахнулась она. — Во-первых, перегорело. Во-вторых, после гибели Константина его родственники накинулись на меня всем своим кагалом, обвиняя, что это я виновата. Хотя на самом деле, он с друзьями мальчишник устроили. У них водка кончилась, он и поехал за добавкой в магазин. Не доехал. И, наконец, спустя эти три года, я поняла, что Костя был герой не моего романа. Мы разные с ним были. Тогда я этого не понимала.

— В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань, — задумчиво сказал я.

— Ну, в принципе, верно! Так и есть.

Мы въехали в поселок. Я подогнал машину к её дому. На скамейке у подъезда сидел Саша Помазков. Увидев нас, он даже привстал.

— Плевать! — поймав мой взгляд, заявила Наталья Михайловна. — Всё уже решено. Мы договорились, что я приеду через четыре дня. Это будет воскресенье.

— Я за вами заеду, — предвосхищая её вопрос, заявил я. — Завтра с утра. Поедем с вами в магазин. Хорошо? — посоветовал я. — И через четыре дня я тоже за вами заеду. И еще, Наталья Михайловна, советую много вещей с собой не набирать. Всё-таки машина под рукой, два часа, и мы тут.

— Да, действительно! У тебя точно с Быковой ничего не было?

Я даже поперхнулся:

— Нет!!!

Она перегнулась и весело чмокнула меня быстрым поцелуем в губы. Я замер. Наталья Михайловна выскочила из машины, улыбнулась мне и помахала рукой прежде, чем скрыться в подъезде.

Глава 14

Глава 14.

Опять утюги на подоконнике, профессор Плейшнер

и прочие Маты Хари

Москва.

Столешников переулок, недалеко

от здания Генеральной прокуратуры Советского Союза.

— Знаете, Павел Петрович, а вы были правы! — заявил полковник юстиции Некрасов собеседнику. — В Переславском УВД в уголовном розыске творится сущий бардак. Всё, как вы говорили. Держите, здесь копия моего отчета.

Он протянул собеседнику конверт, в котором находились несколько листов отпечатанных под копирку.

— Убили 14 человек, а уголовного дела нет и в помине, — продолжал Некрасов. — Материалы оперативного дела забрало «кегебе»…

Он так и произнёс — презрительно сквозь зубы, словно выплюнул и проблеял по-козлиному: кегебе!

— Налицо все основания для организации целевой прокурорской проверки! — патетическим тоном заявил Некрасов и добавил. — Я мог бы заняться.

Его собеседник, Павел Петрович, коротко стриженый мужчина лет около пятидесяти в строгом сером костюме, больших роговых очках, кивнул, ответил:

— Большое спасибо, Юрий Олегович, мы всё тщательно проверим. Могу вас заверить, что если изложенная вами информация подтвердится, вопрос о вашем переводе в наше ведомство, разумеется, с повышением в звании, будет решен окончательно.

Он поощрительно улыбнулся и продолжил:

— Недалеко отсюда будете сидеть. Собственный кабинет, служебный автомобиль. Молоденькую секретаршу, правда, не обещаю.

Он коротко хохотнул. Некрасов угодливо поддержал, подобострастно хихикнул.

— Ну, а что? — заметил Павел Петрович. — Дело молодое…

— И еще, — продолжил он после небольшой паузы. — По убийству, которое замолчали, скрыли… Вы ничего странного не заметили?

— Смотря, что вы подразумеваете, — ответил Некрасов. — Там очень много странного, начиная от предыстории и заканчивая тем, что «кегебешники» хоть и поспешно сожгли дом, но участок оставили огороженным.

— А охрану выставили?

— В том-то и дело, что нет! Я дважды ездил, проверял: охраны нет. Только колючую проволоку поверх забора натянули, да ворота опечатали.

Павел Петрович кивнул, давая понять, что информацию принял.

— Я это всё подробно изложил в комментариях к отчету, — поспешно добавил Некрасов.

— Отлично!

Павел Петрович встал со скамейки первым, давая понять, что разговор завершен. Некрасов тут же вскочил, протянул руку. Павел Петрович вяло пожал её, попрощался и неторопливо зашагал прочь.

Некрасов проводил его взглядом, довольно улыбнулся.

Они познакомились с год назад на футбольном матче «Спартак-Динамо» на стадионе общества «Динамо». Выяснилось, что оба болеют за одну и ту же команду «Динамо», работают в родственных структурах: Некрасов в Инспекторском управлении МВД, Павел Петрович в Инспекторской службе Генеральной Прокуратуры. Затем они несколько раз встретились уже частным порядком, а потом Павел Петрович предложил Некрасову рассмотреть вопрос о его переводе к себе в инспекцию генпрокуратуры, на что Некрасов немедленно, не раздумывая согласился. Павел Петрович предупредил, что помимо обычной проверки по линии кадров, Некрасова ждёт проверка на поручениях. Полковник тоже с этим согласился. Организация инспекторской проверки по линии уголовного розыска в Переславском УВД было одним из таких поручений. Некрасов посчитал, что с порученным ему заданием он справился в полном объеме.

Москва,

Даниловский монастырь.

Резиденция патриарха.

Начальник Особого отдела Канцелярии Переславской епархии Степан Никифорович Коломойцев впервые за много лет приехал в Москву открыто, напрочь игнорируя все требования конспирации и указания своего куратора.

Он прошел в ворота монастыря, в котором располагалась резиденция патриарха, протянув монаху, игравшего роль охранника на входе в резиденцию, выданное ему четыре года назад специальное удостоверение-пропуск, предназначенный как раз для такого случая. Прошел в здание в приёмную к личному помощнику патриарха. К самому главе РПЦ его бы не пропустили в любом случае: и сан не тот, и через голову прыгать никто не дал бы, да и без предварительной договорённости или записи это было бы просто нереально. А вот к личному помощнику попасть в случае экстренной необходимости было можно, чем Степан Никифорович и воспользовался.

В приемной пришлось прождать почти час, дожидаясь своей очереди. Личный помощник патриарха рослый мужчина с военной выправкой примерно одно возраста со Степаном поднял на него взгляд и, не вставая из-за стола, не здороваясь, поинтересовался:

— Надеюсь, Степан Никифорович, у вас действительно важная причина, чтобы обратиться ко мне напрямую, игнорируя своего куратора? Вы понимаете, что, если это не так, на вас будет наложено строгое взыскание?

— Так точно, Лев Полуэктович, — кивнул Степан Никифорович, без разрешения присаживаясь за приставной стол. Помощник патриарха нахмурился, но промолчал. Степан Никифорович водрузил на полированный стол «дипломат».

— Уберите портфель со стола! — брезгливо скомандовал Лев Полуэктович.

— Нет! — ответил Степан Никифорович. — Сейчас вы всё поймете.

Он открыл дипломат, вытащил из него прямоугольный сверток величиной с кирпич, завернутый в оберточную бумагу. Дипломат поставил на пол, быстро с помощью складного ножа освободил сверток от бумаги.

— Вот! — он представил помощнику патриарха медный ящичек. — Смотрите!

— Что это? — помощник поднял брови. Степан осторожно открыл ящик, демонстрируя содержимое.

— Десница Константина Великого, — ответил Степан Никифорович. Помощник недоверчиво скривился.

— Вы знаете, над чем и с кем я сейчас работаю, — сообщил Коломойцев. Помощник кивнул.

— Позавчера Антон Ковалев передал это мне, — продолжил Степан Никифорович.

— Безо всяких условий? — удивился помощник.

— Безо всяких условий! — подтвердил Коломойцев. — По его словам, эту реликвию спрятали члены Ордена «Наследники Лойоллы» в начале 17-го века в одном из своих убежищ в лесу. Святая десница настоящая.

Коломойцев усмехнулся.

— Рядом с ней не могут находится ни леший, ни домовой, ни другая нечисть.

— Однако он её в руки брал и ничего?

— Ковалев не колдун, не ведьмак, не чернокнижник, — пожал плечами Степан Никифорович. — Он маг. Волшебник. Чародей. Оперирует силами Жизни, Разума и Смерти. Кстати, за этими святыми мощами активно охотятся «Наследники Лойоллы». Со слов Ковалёва, в настоящее время они находятся в регионе. У них даже база в лесу есть, где, собственно, и была спрятана реликвия. Отец Алексий, бывший глава прихода в Коршево, на почве борьбы с нечистью активно сотрудничал с «наследниками». Правда, только на почве борьбы с нечистью, увлекся он слишком, но, тем не менее, факт остается фактом, наш священник сотрудничал с инквизиторами католической церкви.

Помощник нахмурился, взял в руки ларец, прочел надписи, покачал головой.

— Поэтому вы обратились ко мне? — усмехнулся он. — Или гордыня взыграла: святые мощи принести лично и получить награду?

Коломойцев пожал плечами:

— Вы можете считать, как угодно, Лев Полуэктович, но ситуация требует немедленного принятия мер.

— Слушаю вас?

— Мне нужны помощники. Как минимум двое-трое с размещением в приходе церкви в селе Коршево Кутятинского района. Наверняка инквизиторы выйдут на контакт именно туда.

— Ну, выйдут и выйдут, — пожал плечами помощник. — И что? Реликвия уже у нас. Даже если они об этом узнают, что они могут сделать?

— Они поймут, кто нам её передал. Алексий изначально обвинил Ковалева в колдовстве. С ним провели беседу о недопустимости такого поведения, потребовали извиниться, сгладить ситуацию, но он ничего не сделал. Из-за чего и лишился сана.

— Я всё понял! — перебил помощник. — С сегодняшнего дня вашим непосредственным куратором буду я. Отчитываться и докладывать будете лично мне, только мне. Завтра трое сотрудников особого отдела канцелярии будут откомандированы на месяц в Коршевский приход. Инструктаж проведете с ними сами. И знаете…

Лев Полуэктович задумался.

— В кассе получите тысячу рублей для вознаграждения Ковалева. Он же нам еще амулеты делал. Не так ли?

— Да, чуть не забыл!

Коломойцев снова залез в «дипломат», вытащил коробку карандашей.

— Это он передал, — Степан Никифорович положил карандаши перед помощником. Тот довольно кивнул:

— Замечательно. Вознаграждения за это он тоже не просил?

Степан Никифорович отрицательно покачал головой.

— Вот и выдайте ему, как поощрение подарок от нас.

— Есть!

Как только Коломойцев покинул кабинет, Лев Полуэктович встал, подошел к двери, щелкнул замком, запираясь изнутри, вернулся, снял трубку телефона и набрал по памяти номер.

— Добрый день! Это Аскет. У меня для вас есть новости.

Глава 15

Глава 15.

Гануш приезжает на рыбалку.

Село Коршево Кутятинского района

Инквизитор Витольд Гануш, по документам, которые сделал ему брат Генрих, пастор церкви святого Иоанна эстонского города Хаапсала, эстонец Даймар Ульп нервно соскочил с мотоцикла, обернулся. Эта чертова машина выскочила, словно черт из табакерки, чуть не протаранив мотоцикл. Правда, водитель потом вышел, извинился. Витольд еле сдержал себя, чтобы не врезать ему тем самым астральным ударом, превращающим внутренности в кашу, как несколько лет назад оборзевшему сослуживцу в Америке.

Но водитель уже сел в машину, газанул и уехал по направлению райцентра, в Кутятино, а Витольду надо было двигаться в противоположную сторону, в Коршево. Однако проехав метров сто, он остановился, развернул мотоцикл и вернулся к месту, где он чуть не столкнулся с машиной. Он слез с мотоцикла, прошел по дороге, нашел следы шин машины, выехавшей из леса. Остановился, задумчиво постоял, снял шлем, вытер носовым платком выступивший пот. Следы шли в лес, в заросли и там исчезали. Никакой дороги и в помине не было. Не могла бы машина проехать в этой чащобе!

Витольд скривился, цыкнул. Другой бы на его месте удивился, но Гануш был инквизитором. Он видывал и не такое.

— Чёртов колдун! — выругался он. — Я с тобой еще встречусь!

Сейчас перед ним стояла иная задача: достать святыню. Но потом, после того, как он её найдет, можно будет разыскать этого колдуна и отправить его в ад.

Витольд залез в коляску, вытащил из неё сумку. Раз колдун выезжал отсюда, значит, у него здесь есть дорога, короткая колдовская тропа. Некоторые братья из «наследников» владели искусством «коротких троп». Увы, Витольду это было недоступно. У него были другие способности.

Он вытащил длинную белую ленточку, привязал её к ветке дерева, предварительно наложив на ткань заклинание отвода глаз. Теперь этот ориентир будет виден только ему. Ни один человек, ни одна нечисть, включая лешего и прочих, не увидит этот клочок ткани, а Гануш, как только устроит все свои дела, организует здесь ловушку, засаду. И колдун обязательно в неё попадёт.

Он прибыл в Советский Союз месяц назад. Две недели отсиживался Хаапсале, у пастора Генриха Кустамоо, настоятеля церкви святого Иоанна. Несмотря на свою принадлежность к лютеранству, брат Генрих охотно помогал инквизиторам Ордена «Наследники Святого Игнатия Лойоллы».

Через две недели он протянул Ганушу паспорт гражданина СССР на имя эстонца Даймара Ульпа, водительские права с открытыми категориями «В» и «С», выдал тысячу рублей. Затем отвел в гараж, показал мотоцикл «Яву-350» с коляской.

— Ты инженер Даймар Ульп, находишься в отпуске, едешь на рыбалку в Астрахань, — довел он до Гануша разработанную легенду. — Дорога идет как раз по интересующему тебя району.

Он открыл Атлас автомобильных дорог СССР, раскрыл нужные страницы.

— Смотри! — Генрих продемонстрировал предполагаемый маршрут. — Ты едешь сначала до Таллина, потом Псков, Новгород, Калинин. Дальше до Москвы и на юг… На машине ехать нельзя, слишком заметно. В Союзе машин мало. А мотоцикл — хорошо! Мотоциклов много.

Генрих по-русски говорил с сильным акцентом, тянул гласные, неправильно строил фразы. Витольд, слушая его, мысленно морщился: столько жить в стране и нормально не выучить язык? Это у него не укладывалось в голове. Пусть даже это страна вероятного противника.

— В коляске у тебя палатка, спальный мешок, удочки, сачок, другие снасти, — продолжал Генрих. — Легенда хорошая. Только имей ввиду, мотоцикл надо вернуть через месяц. Это мотоцикл моего брата.

Через три дня Гануш уже был в Москве. За эти дни он до седьмого колена проклял советских гаишников, облегчивших его бумажник почти на сто рублей. Пока он двигался по Эстонии, его никто не остановил. Но потом… Потом! На каждом посту каждый сотрудник ГАИ считал своим долгом остановить мотоциклиста, досмотреть багаж, намекая на «положенную» к уплате мзду, выдавая взамен какие-то непонятные квитанции. Наконец, уже на подъезде к Москве Гануш сообразил наложить на мотоцикл заклятье отвода глаз. Наложил и сразу чуть не попал под грузовик, который выехал на встречную полосу.

По приезду в Коршево он остановился в центре, зашел в единственный в селе магазин, который торговал и продуктами, и хозтоварами. Время было утреннее, магазин пустовал. Для поддержания легенды Гануш купил хлеба, перловой крупы, консервов.

— Столовая у вас есть? — поинтересовался он у продавщицы.

— Ага, щазз! — усмехнулась продавщица, румяная дородная женщина лет тридцати пяти. — И столовая, и ресторан, и бар с блондинками… Это тебе не город! Хочешь пожрать, возьми открой консерву, отрежь хлеб… Ты вот зачем сюда приехал?

— На рыбалку на Коршу! — ответил Гануш. — Говорят, рыбалка у вас знатная и места тихие.

— Это да, — согласилась продавщица. — Рыбалка у нас хорошая. И отдохнуть тоже можно. Из города, чай?

Гануш кивнул.

— Стало быть, поедешь сейчас из села, свернешь налево, проедешь по лугам километров пять, мимо леса, — сообщила продавщица. — Выйдешь аккурат к омуту. А если по дороге да прямо, то там брод, речка мелкая, только с бреднем и ходить. А вот самая рыба — это туда, налево к омуту. Постой!

Она скрылась в подсобке, появилась через пару минут.

— Посиди тут! — она указала ему на стул возле окна. — Чаем хоть тебя напою!

Через полчаса и двух кружек чая, напоминавшего заваренное сено, Витольд Гануш знал все местные новости за последний год. Ситуация с уехавшим отцом Алексием его повергла в уныние. Где теперь искать братьев Вацлава и Кшиштофа? Тем более, что в доме попа обосновались какие-то подозрительные личности, больше похожих на бандитов с большой дороги, чем на священников.

Правда, был еще один крохотный шанс — некая бабка Трандычиха, которая торговала в церковном ларьке свечами да иконками. По словам продавщицы, Трандычиха была чуть ли не правой рукой бывшего попа. Похоже, что только она могла знать, куда подевался священник после снятия сана.

Гануш распрощался с продавщицей, которая, судя по масляным глазкам, уже мысленно построила матримональные планы в отношение любезного незнакомца с толстым кошельком.

Спустя десять минут Витольд был уже у дома бабки, прозванной в селе Трандычихой.

— Хозяйка! — крикнул он и продемонстрировал рублевую купюру. — У тебя лопата есть? Дай червей накопаю на рыбалку. Бабка выскочила во двор, подслеповато прищурилась:

— Чего тебе?

— Бабуль, разреши червей накопать на твоём огороде? — громко повторил Гануш, протягивая рубль. — Навоз-то есть?

Бабка ловко выхватила рубль из рук Гануша, бросила:

— Заходи!

Проводила его в сад, сунула в руки старую лопату, показала на кучу навоза возле сарая:

— Вон там копай! Да побыстрей. Некогда мне.

Однако Гануш копать червей не спешил. Украдкой оглядевшись по сторонам, он подошел вплотную к бабке и тихо спросил:

— Где найти отца Алексия?

Бабка замерла, потом скривившись, ухмыльнулась и поинтересовалась:

— А зачем тебе поп-расстрига, а?

— Нужен он мне, — тихо ответил Гануш. — Друг он мой сердечный.

Бабка огляделась по сторонам, не обнаружив вблизи никого, в том числе и соседей за забором, буркнула:

— Сто рублей!

— Сколько? — удивился Гануш. — Сто? Не много ли хочешь, старая?

Бабка развела руками:

— Не хочешь, как хочешь! Значить, не нужен тебе он.

— Ладно! — согласился Гануш, протягивая 50-рублевую купюру. — Остальное, когда покажешь мне его.

Бабка отрицательно покачала головой:

— Нет, милок! Так не пойдёт! А если он с тобой не захочет увидеться? Не… Давай сотню целиком. А завтра с утра часов в семь подъезжай ко мне. Повезешь меня в Кутятино. Там всё и решим.

Скривившись, Гануш, мысленно проклиная старую скрягу, протянул ей ещё 50 рублей.

— Вот и молодец! — улыбнулась бабка. — Завтра жду тебя в семь часов утра! Не проспи!

На следующее утро ровно в семь он стоял возле бабкиного дома. Трандычиха вышла, закрыла дом на висячий замок, садиться в тесную люльку не стала, а вскарабкалась на сиденье позади Гануша, ухватив его за бока.

— Поехали!

Он довёз бабку до центральной площади районного центра.

— Жди меня здесь! — сказала Трандычиха. — Что ему передать?

— Передай, что для Вацлава и Кшиштофа посылка пришла.

Гануш уже понял, что бабка направлялась через дорогу на центральный переговорный пункт, где был междугородный телефон. Он угадал. Бабка вышла через полчаса, по-хозяйски залезла сзади, скомандовала:

— Поехали обратно!

У своего дома она объявила:

— Завтра жди его на автостанции в Кутятино в час дня. Обещался приехать с «межгородом».

«Межгородом» звали междугородний автобус. Гануш посмотрел бабке в глаза:

— Смотри, если не приедет, отвечать тебе! Сожгу в чертям собачьим!

Глава 16

Глава 16.

Дела магазинные, почти семейные, оперативно-розыскные.

Переславль

Я приехал в поселок Химик к Наталье Михайловне на следующее утро к восьми часам, рассчитывая, что она будет собираться-краситься, как любая молодая девушка, минимум час, а то и полтора. Я не угадал. Стоило мне подняться к ней в квартиру, как она встретила меня на пороге, как говорится, во всеоружии.

С Зинаидой Михайловной я созвонился накануне, еще вчера, как только вернулся домой. Она уже собиралась уходить. Успел я её застать, вовремя набрал номер.

— Конечно, приходи, Антон!

А что она еще могла сказать?

— Я приготовила список, — сообщила Наталья Михайловна. — Только это…

Она смутилась, отвернулась, но справилась с собой и сказала:

— Я рассчитывала, что ты мне одолжишь некоторую сумму.

— Разумеется, Наталья Михайловна!

Ходить, точнее, ездить по магазинам с Натальей Михайловной мне неожиданно понравилось. Во-первых, у неё был список, которому она жестко следовала: заходим в посудохозяйственный, берем это, это и это. И никаких тебе вводных, мол, надо бы посмотреть то, сё, а потом еще вот это…

Во-вторых, содержание списка, в который были включены вещи исключительно с практической точки зрения, продумано основательно, в чём я убедился лично.

Мы заходили в магазины, Наталья Михайловна доставала из сумки блокнот, где был составлен этот самый список товаров и предметов первой необходимости, ручку и вперед! Пошла массовка!

Визит в ЦУМ за одеждой у нас пошел заключительным этапом. Зинаида Михайловна весьма удивилась, увидев у меня новую пассию. А еще больше удивилась её запросам.

— Тулуп овчинный, телогрейка ватная 46 размер, сапоги кожаные на меху, сапоги кожаные осенние…

Она кивала, поднимала на меня удивленный взгляд, потом зачитывала снова.

— Вы что, в экспедицию собрались? — наконец не выдержала Зинаида Михайловна. — Собирала я как-то группу студентов-геологов… Вот там было почти то же самое!

— Почти, Зинаида Михайловна! — загадочно улыбнулся я. — Собираю вот свою очень хорошую знакомую…

— Надеюсь, ты не уходишь никуда в эту самую свою экспедицию? — буркнула директор. — А то ведь у нас с тобой тут кое-какие дела…

Наталья Михайловна бросила на меня внимательный взгляд. Я ей улыбнулся и подмигнул.

— Куда я денусь от вас, Зинаида Михайловна? — пошутил я. — У меня домик в деревне, корова, запасы на зиму.

— Пригласил бы что ли к себе в гости, — задумчиво сказала она. — Денька на три отдохнуть от городской суеты.

Наталья Михайловна незаметно наступила мне на ногу, мол, я тебе приглашу!

— Посмотрим, — уклончиво ответил я. — Может, и отдохнём.

В общем, к полудню мы свой вояж по магазинам завершили, машину забили практически до отказа: и салон, и багажник, оставив только свободные места для пассажира и водителя. Конечно же, тремястами рублями дело тут не обошлось: если зимние сапоги из крепкой, прочной кожи, разумеется, немецкие «саламандер» стоили 80 рублей! И это по госцене, без спекулятивных накруток!

Я умышленно завернул к кафешке. Наталья Михайловна смолчала, видимо, впечатленная суммой потраченных на неё денег.

— Надо пообедать, — заявил я. — А то я сейчас в деревню собираюсь. Некогда будет.

Учительница кивнула.

— Я так думаю, что все покупки мне лучше отвезти в Кочары, — заметил я. — Чтоб лишний раз не грузить, не перегружать. Вы как считаете?

— Если тебе не сложно, Антон, — осторожно ответила Наталья Михайловна. Ты их Цветане в дом тогда сложи, хорошо? Я у неё ведь жить собираюсь.

Я не возражал. Я так и предполагал. Я совсем не готов был к тому, что у меня в доме поселится взрослая женщина, ну, кроме maman, конечно.

И всё-таки интересно, как Цветана убедила её идти к ней в ученицы? Бросить спокойную размеренную городскую жизнь, променяв теплую квартиру с горячей водой на жизнь в деревне? Хотя с другой стороны, эта квартира никуда от Наташки не денется, будет она приезжать в город на выходные. А там видно будет!

— Антон! — перебила мои мысли Наталья Михайловна. — Извини, пожалуйста, сможешь мне одолжить еще хотя бы рублей десять?

Я молча вытащил из кошелька и протянул ей четыре 25-рублевых купюры. Для меня это была такая мелочь! Для неё, надеюсь, это тоже скоро станет так же.

После кафе Наташка вдруг домой, в поселок Химик ехать отказалась, сославшись на какие-то дела. Я же прямиком рванул в деревню.

УКГБ СССР по Переславской области.

Кабинет начальника Управления

— Заместитель председателя комиссии полковник юстиции Некрасов Юрий Олегович, — доложил начальник отдела контрразведки полковник Горюнов, — во внеслужебное время дважды посетил объект «Площадка». На территорию объекта проникнуть не пытался, но, — полковник улыбнулся, — в щели между досок заглядывал. В отношении него в Москву направлена ориентировка.

Киструсс кивнул, перевел глаза на Устинова:

— У вас что, товарищ майор?

— Новый начальник уголовного розыска УВД майор милиции Шишкин подал рапорт о проявлении неслужебного интереса к засекреченным и изъятых нами материалам, — сообщил Денис. — В том числе во время опроса оперативного источника на контрольной встрече. При этом Некрасов на контрольной встрече вел скрытую аудиозапись. Рапорт из УВД передан нам.

— То есть, милиция почувствовала, что там всё не так просто? — уточнил Киструсс.

— Так точно, — согласился Денис. — Я после этого беседовал с Шишкиным. Он подтвердил изложенное в рапорте, а также сделал предположение, что Некрасов копает по «Площадке» целенаправленно и, возможно, не просто так.

— А как, не просто так? — засмеялся Киструсс.

— Шишкин сказал, что Некрасов точно шпионит для кого-то, — отрезал Устинов. — Потому как все заданные им вопросы не относятся к его компетенции ни в коей мере.

— Вот как! — покачал головой генерал. — Увы, прямых доказательств его причастности к деятельности иностранных спецслужб пока совсем нет. Зато есть направление, которое мы и будем отрабатывать. В этой связи к 12.00 завтрашнего дня жду от вас проработанные планы дальнейших мероприятий. Все, кроме Устинова, свободны.

Киструсс дождался, пока руководители подразделений покинут его кабинет, посмотрел на сидящего напротив него Дениса, поинтересовался:

— Как дела с Ковалевым?

Устинов пожал плечами:

— Всё нормально, Никита Павлович. Наш товарищ учится, работает. Система связи обговорена.

— Я это к чему, Денис Владимирович, — пояснил, медленно выговаривая каждое слово, Киструсс. — Не верю я, чтобы Некрасов был шпиё́ном (он так и произнёс это слово, через «ё»). Он хоть и полковник, но судя по характеризующим данным, человек ограниченного ума, безынициативен, туповат, в конце концов. Скорее всего, кто-то его просто использует, причём, втемную. У меня есть одна идейка…

Киструсс замолчал, наблюдая за реакцией Устинова. Денис ждал.

— Ковалёв сможет грамотно допросить человека, чтобы тот рассказал всю правду, но потом, после встречи всё забыл напрочь?

— Сможет, товарищ генерал, — кивнул Устинов, вспоминая, что разговор на эту тему с Антоном был когда-то.

— Я к чему? — продолжил Киструсс. — Я поговорил бы с начальником УВД Волченковым, чтобы он выдернул этого Некрасова из Москвы сюда на пару дней, под предлогом пояснений по акту проверки. Может, что-то подписали не так и прочее. Чай, не на край света лететь. Всего три часа на поезде. А мы с Ковалевым бы его в гостинице того… опросили. Опросили и забыли. Москва возражать точно не будет.

— Думаю, сделаем без проблем, — отозвался Денис.

— Вот и хорошо, — улыбнулся генерал. — Поговори с ним, сориентируйтесь по времени. Будем «танцевать» от него. То есть подстраиваться под нашего парня. Не надо его прогибать. Ты меня понял?

— Так точно!

— А теперь пойдем, кофе попьем! — предложил Киструсс, нажимая кнопку селектора. — Елизавета Ивановна, сварите, пожалуйста, два кофе.

Он встал, направился в комнату отдыха. Устинов шагнул за ним. Привычно усевшись в своё кресло, генерал передал Денису пару листов бумаги с отпечатанным текстом.

— Читай! Что скажешь?

Устинов взял в руки бумагу, прочитал:

«28 августа 1981 года на территории Мордовской АССР на железнодорожной станции Потьма сотрудниками милиции на железнодорожном транспорте задержан 15-летний гражданин Польской Народной Республики житель города Гданьска Ободзев Кшиштоф. Документов Ободзев при себе не имел. В ходе опроса Ободзев сообщил, что является кандидатом в инквизиторы религиозного католического ордена „Наследники святого Игнатия Лойоллы“, целью которого является уничтожение колдунов, ведьм и других представителей паранормальных порождений. По словам Ободзева последнее время он проживал на территории Переславской области в лесу в заброшенном монастыре, который использовался как база религиозного ордена. Запрос в Посольство ПНР направлен. Ободзев Кшиштоф помещен в психиатрическую больницу г. Саранска Мордовской АССР».

Устинов отложил документ, взял в руки второй лист:

«По полученным оперативным данным в августе 1981 года в Переславскую область направлен эмиссар-инквизитор религиозного католического ордена „Наследники святого Игнатия Лойоллы“. Целью пребывания является розыск религиозной реликвии, находящейся якобы на территории Кутятинского района».

Киструсс засмеялся. В этот момент дверь тихонько открылась, «Баба Лиза» внесла поднос с двумя чашками кофе.

— Спасибо большое, Елизавета Ивановна! — поблагодарил Киструсс. — Вы настоящий друг!

Елизавета Ивановна покровительственно улыбнулась, царственно кивнула и удалилась. Киструсс дождался, пока она закроет дверь поплотнее, произнес вполголоса:

— Своенравная старушка! Но правильная. Поэтому будет здесь работать, пока самой не надоест.

Устинов кивнул. Про Елизавету Ивановну в Управлении говорили разное. Конечно, мысли об её интимной связи с руководством никто не допускал: возраст давно не тот. Но вот то, что она знала про всех сотрудников Конторы всё и даже больше, чем они сами о себе, в этом все были единодушны.

— Ну, как? — Киструсс забрал документы, хохотнул. — Раньше бы посчитал всё это бредом. Но теперь, когда сам с этим столкнулся воочию… В Мордовии, видимо, еще с таким не сталкивались, но тем не менее всё скрупулезно записали и проинформировали. Насчет последней информации…

Он понизил голос.

— Мне товарищ с Главка предварительно позвонил и сказал, чтобы я к этому отнесся весьма серьезно. Артефакт уже в Москве, в резиденции Патриарха. Если инквизитор узнает, что его нет, он может решить найти причастных и отомстить им. А этот инквизитор… — Киструсс прокашлялся, — в общем, он тоже колдун, почти как наш Ковалев. Понял?

— Понял, — ответил Устинов. — Надо тогда его предупредить да и Кутятинский райотдел проинформировать, что непонятный тип у них ошивается.

— В усеченной форме, — добавил Киструсс. — Подозрительный иностранец, в контакт и в конфликт не входить, только наблюдение и немедленное информирование.

— Есть!

— Дожили, — бросил в спину Устинову Киструсс. — По родной земле инквизиторы-католики, практически диверсанты иностранные, шляются, как у себя дома!

Глава 17

Глава 17.

Отелло промахнулся

Вещи Наташки я перегрузил тотчас же, как приехал. Тётка Цветана определенно ждала меня. Когда я ей об этом сказал, она засмеялась:

— Предчувствие, сынок, предчувствие… Я уже столько лет на свете живу…

— Сколько? — тут же поинтересовался я.

— Много! — отрезала она.

— Где она у тебя жить будет? — спросил я. — Места-то хватит?

— Пока хватит, — вздохнула бабка. — Селифан вон с ремонтом помог, зиму как-нибудь перезимуем, а там…

Она замолчала, снова вздохнула и, глядя куда-то в сторону вниз, буркнула:

— А там, глядишь, и совсем изба освободится.

Я понял, что она имела ввиду, но не подал вида. Не проблема, подлечим старушку! Она сама и не узнает.

Вечер пошел по накатанной колее. Первым делом я наведался к Еремеичу. Отнес булку черного, конфет-карамелек, кулёк кускового колотого сахару. Почему-то он всем конфетам предпочитал именно простые «голенькие» карамельки по рублю за килограмм.

С ним вместе сходил к дубраве, а затем и к соснам. Подошел поближе к дубу-великану. Неведомая сила меня ласково подтащила ближе, прижала к коре. Я и не думал сопротивляться, только улыбнулся, раскинул руки и обнял ствол дерева. Закрыл глаза и почувствовал, как от дуба ко мне пошла теплая волна приятной расслабляющей силы. Я простоял минут пять-десять, совершенно отключившись от внешнего мира, поймав себя на мысли, что стоит попробовать здесь помедитировать.

Я с сожалением оторвался от ствола, пробормотав:

— Извини, мне поработать надо!

Древесный великан, кажется, меня понял (и почему я не удивлен?), прошелестел листвой в ответ что-то душевное. Я оглянулся на лесовика — Еремеич сидел на пенечке и с улыбкой смотрел на меня.

— Ты хочешь сказать… — начал я.

— Он тебя понимает, — сообщил Еремеич. — А вот тебе, чтобы его понимать, еще надо подрасти, — он стукнул указательным пальцем по лбу, — этим подрасти. Недолго, правда. Думаю, через годик ты с ним будешь разговаривать вполне свободно. Как я, например!

Он заливисто засмеялся. Я, честно говоря, не понял, действительно он может разговаривать с деревьями или врёт? Иногда он становился невыносимым вреднючим старикашкой, которому так и хотелось отвесить подзатыльник или дать щелбан.

Я поделился «живой» силой с саженцами — молодыми дубками, «выдал» каждому по паре конструктов, потом снова поделился силой. Всё по учебнику.

— Идём к соснам!

— Ты иди, я чуть позже, — Силантий Еремеевич подошел к дубу, поклонился в пояс, встал на колени и стал что-то выискивать среди корней. — Иди, иди! Я догоню!

Я усмехнулся и шагнул на «короткую дорогу» один. Несколько шагов и я уже у «своих подопечных» — саженцев сосны, высаженных в два ряда. Саженцы вымахали метра под три, а то и выше, распушились ветками во все стороны с пушистыми иглами. Только маловато их. Надо бы еще десятка два подготовить да высадить. По осени самое время.

Из-за крайнего дерева, тихо ступая, вышел волк — лобастый, в густой серебристой шкуре, седой, прямо-таки белоснежной холкой, здоровый, размером с крупную овчарку. Замер метрах в пяти от меня, оскалив желтые зубы. Следом из кустов показались еще два его сородича, хоть и поменьше размерами, но ненамного. Волчара-вожак хрипло рыкнул. Его сородичи, угрожающе скаля зубы, стали обходить меня с боков. Сам вожак пригнулся на передние лапы, готовясь к прыжку.

Я швырнул в него конструкт паралича, не забывая наложить на себя «каменную кожу». Почти одновременно конструкты паралича отправились в его сородичей вправо и влево.

Интересно было смотреть, как волки, столбенея, беззвучно разевали пасти и валились на бок. Особенно вожак, который, уже припав на передние лапы, оттопырил для прыжка мохнатую задницу. А тут — получите, распишитесь! И брык на бок.

Звери так и остались лежать. Даже лапами не смогли пошевелить. Только по телу каждого периодически пробегала судорожная дрожь.

В кустах, откуда вылезли эти зверюги, кто-то продолжал то ли поскуливать, то ли повизгивать.

Я нагнулся, ухватил вожака за седую шкирку, приподнял на вытянутой руке так, чтобы даже его задние лапы висели, не касаясь земли, встряхнул, глядя ему в глаза.

— То же мне, Отелло, — засмеялся я, отпуская его. — Ты на кого тявкаешь, псина злобная, но бестолковая?

Волчок распластался на земле, словно мешок. Разумеется, перед тем, как его поднять, я влил в мышцы руки «живую» силу. Этот дикий сородич наших бобиков весил килограммов восемьдесят, не меньше!

— Почему Отелло? — проскрипел сзади Еремеич.

— Потому что промахнулся! — ответил я.

— Так там Акела был, — лесовик, видимо, был знаком с творчеством Киплинга.

— А здесь Отелло, — сообщил я. — Отелло промахнулся.

Лесной хозяин с творчеством Шекспира знаком не был, поэтому даже не улыбнулся.

Он, кряхтя, полез в кусты. Повизгивание усилилось, перешло в рычание, но какое-то несерьезное, словно детское, потом в завывание и поскуливание.

— Ох-ти ж мне! — Еремеич вылез, держа за шкирку маленького щенка-волчонка. — У них логово тут! Вот я не досмотрел-то, упустил! Старею, видать!

Следом за Еремеичем на поляну выскочила тощая волчица, замерла и, глядя на нас, тоскливо завыла.

— Цельная семья, — хмыкнул Еремеич. — А они не наши, не местные, пришлые. Наши-то тебя знают. Задирать не стали бы.

Я присел перед вожаком, снова поглядел ему в глаза, выпустил конструкт подчинения и мысленно прокрутил, транслируя ему в мозг, сцену, когда я поднимаю его за шкирку.

Не знаю, получилось или нет. Эта идея с трансляцией и конструктом подчинения родилась у меня только сейчас, сию секунду. Раньше я про неё даже и не задумывался. Лесной хозяин молча посмотрел на меня, протянул мне волчонка, держа за загривок:

— Погляди, Антоха, что у него с лапами!

Задние лапы волчонка были перебиты в районе бедер. Скорее всего, результат упавшей тяжелой ветки, а то и дерева.

— Держи его! — приказал я. Я пошевелил его лапки, соединяя косточки, направил в места переломов «живую» силу. Потом добавил «айболита». Волчонок сначала жалобно поскуливал, потом замолчал. Спустя несколько мгновений он заворчал, смешно тявкнул. Еремеич осторожно положил его на землю. Волчонок вскочил, опять тявкнул и косолапо ринулся в кусты. Волчица посмотрела на лесовика, на меня, тоже тявкнула и бросилась за ним.

— Вот так! — буркнул Еремеич. — Благодарности от них и не дождёшься.

Тем временем лежащие звери стали шевелиться. Сначала вожак поднял голову, дернул одной лапой, другой. Глядя на них, я усмехнулся и выпустил в них по очереди по импульсу «живой» силы, нейтрализуя действие паралича. Вожак вскочил, жалобно, как тот щенок, тявкнул в мою сторону и трусливо устремился в кусты. За ним рванулись и его сородичи. Судя по хрусту, топоту кустами их забег не ограничился. Волчья семейка определенно решила сменить место жительства.

— Ты извини, Антон, — задумчиво сказал лесной хозяин. — Опять я тебя под зверье своё подвёл. Эх…

— Всё нормально, Силантий Еремеевич, — отмахнулся я. — За всем не уследишь, тем более, что пришлые они, как ты сказал. Давай лучше поработаем, а то время идёт. Мне еще к Макарычу наведаться надо!

— Хм… Отелло промахнулся, говоришь? — усмехнулся в усы Еремеич. Возможно, я ошибся, думая о незнании лесовиком английской классической драматургии.

Глава 18

Глава 18.

Ночной «проказник»

Окрестности Коршевских лесов

Красный мягкий междугородний «Икарус» прибыл на автостанцию раньше на 10 минут. Бывший священник отец Алексий, мало напоминающий сейчас представителя церкви, вышел из салона в числе последних пассажиров. Вообще его было сейчас не узнать: короткая стрижка, гладко выбритый подбородок, яркая летняя рубашка с коротким рукавом и новомодные светлые льняные брюки. Лето хотя и заканчивалось, но позиции свои не сдавало.

Витольд Гануш его так и не узнал. На имеющейся у него фотографии отец Алексий был с густой черной бородой, длинной гривой таких же черных волос, в связи с чем выглядел эдак лет на 45–50, не меньше. А тут молодой, энергичный, коротко стриженный мускулистый парень…

Бывший священник опознал поляка сам. Бабка Трандычиха по телефону сообщила, что его ищет гость, который приехал на красном мотоцикле с коляской-люлькой. Такой мотоцикл, красный и с коляской-люлькой, на стоянке автостанции был в единственном числе.

Отец Алексий, впрочем, уже не отец Алексий, а теперь Игорь Глушко, согласно паспорту гражданина Советского Союза, не торопясь, вытащил пачку «Космоса», закурил от спички. Он выждал минуты две-три, пока сигарета почти не истлела, затем подошел к мотоциклисту, поздоровался, не протягивая руки:

— Добрый день! Ты посылку для поляков привёз?

Гануш оглядел бывшего священника, поморщился его панибратскому обращению, но ответил:

— Здравствуйте. А ты отец Алексий?

Игорь Глушко усмехнулся:

— Был отец Алексий, да весь вышел. Теперь Игорь Глушко, учитель физкультуры в школе у малолеток.

При этом Глушко и Гануш, разговаривая друг с другом, продолжали держать дистанцию, избегая рукопожатия.

— Мне нужно встретиться с Вацлавом и Кшиштофом, — сказал Гануш. В ответ Глушко развел руками:

— У меня только догадки, где они могут быть. Да и то приблизительно.

— Едем! — Гануш указал на мотоцикл. Глушко покачал головой. Гануш не понял:

— В чём дело?

Глушко демонстративно потер большой и указательный палец друг об друга:

— Каждый труд должен иметь свой стимул!

Гануш залез в карман, вытащил пару 25-рублевых купюр и протянул ему. Бывший поп ухмыльнулся:

— За эти деньги я тебе только кое-что расскажу да и то не всё!

— Поехали, поговорим! — предложил Гануш и добавил. — Договоримся!

Игорь Глушко сунул купюры в нагрудный карман и, в отличие от бабки Трандычихи, залез в люльку.

— Ладно, поехали!

Гануш отъехал от села километра два, заехал в березовую рощицу, остановился.

— Давай, рассказывай!

— Сначала представься сам, — потребовал Глушко. — Ты сам кто будешь, добрый человек?

Гануш поморщился, вздохнул:

— Мы вместе с Вацлавом и Кшиштофом служим богу в одном ордене. Я инквизитор «Наследников святого Игнатия Лойоллы». Вацлав и Кшиштоф пропали. Я их разыскиваю.

— Понятно, — кивнул Глушко. — Жили они у меня с месяц. Вацлав в лес часто ходил. Скит там заброшенный, проклятый. Староверы, говорят, когда-то жили. А потом у них мор пошел. Чума или оспа. Все вымерли. Вацлав заклятье знал, чтоб добираться туда короткой дорогой.

— А Кшиштоф?

— Кшиштоф туда переехал, там на постоянку поселился. У него там и еда, и вода была. Что-то он там охранял.

— Дальше! — потребовал Гануш.

— Мы с Вацлавом поймали колдуна, отвезли его в скит, — начал Глушко. — Я вернулся к себе. Потом вдруг этот самый колдун вернулся домой к себе. А твои друзья так и не объявились. Там, наверное, остались. Или пропали.

Глушко замолчал. Гануш нахмурился.

— Знаешь, сколько здесь всякой нечисти развелось? — взорвался Глушко. — Колдун в одной деревне, натуральная ведьма на выселках в соседней деревне, там же оборотень, на сельском кладбище дух упыря из могилы вылез! Да еще парнишка непонятный из города приехал, от которого колдовским духом так и разит!

Глушко скривился, сжал зубы.

— Сучонок! Мелкий колдунишка! С меня сан сняли за то, что я эту нечисть извести хотел. В аду им гореть!

Кому им, Глушко не сказал. Гануш выждал, пока бывший священник успокоится, сказал:

— Мне Вацлава с Кшиштофом найти надо. Поможешь?

— Просто так помогать не буду, — ответил Глушко. — Мне тоже жить на что-то надо. За сотню сверху я тебя проведу к скиту. Точнее, дорогу покажу. Туда без заклинания километров двести по лесу ехать. Может, твои друзья там до сих пор. Не знаю. А ты мне поможешь с этим мелким колдунишкой. Согласен?

Гануш задумался. Он сложил «дважды два». Не этот ли «мелкий колдунишка» ему попался тогда на дороге? Если так, то почему бы и нет?

— Хорошо! Договорились.

Бывший священник кивнул.

— Надо заехать ко мне, — заметил он. — В мой бывший дом. Здесь, в Коршево по дороге. Там у меня в подполе кое-что запрятано, чтобы на колдуна не с пустыми руками идти.

— Это хорошо, — обрадовался Гануш. У него из оружия, кроме метательных ножей и ножа с серебряной кромкой лезвия, ничего не было.

— Только надо будет сначала осмотреться, — заметил Глушко. — В моём бывшем доме наверняка уже поселился новый священник. Если нет, то зайдем без проблем.

— У меня там много, что осталось! — добавил он.

Дом священника находился рядом с церковью. Гануш сначала проехал, игнорируя требование Глушко остановиться. Чуть позже, проехав метров двести, остановившись возле колодца, он пояснил:

— Не надо привлекать к себе внимания! Я уже здесь был. Меня могут узнать. Сходи к бабке сам… В этом виде тебя никто не узнает. Только к церкви не подходи.

Глушко кивнул:

— И то правда. Дойду до Федосьи Арсентьевны. Она всё на свете знает.

— Кто это? — с подозрением спросил Гануш.

— Трандычиха, — усмехнулся Глушко. — Её зовут Федосья Арсентьевна.

Гануш брезгливо поморщился. Глушко заметил его реакцию, удивился:

— Ты чего? Она бабка надёжная. Жадная, но надёжная. Не продаст.

— Если жадная, то продаст, — весело засмеялся Гануш. — Кто больше предложит, тому и продаст.

Глушко пришел через час. Он был в мрачном настроении.

— Там новый поп поселился, — сообщил он. — И еще каких-то три мужика. То ли реставраторы, то ли помощники… В общем, насквозь непонятные морды. Так что достать «инструмент», боюсь, невозможно.

— Что ж ты его раньше-то не вытащил, когда съезжал? — скривился Гануш.

— Ружья? — ухмыльнулся Глушко. — Боеприпасы? А везти как? Меня менты бы сразу повязали.

Он вздохнул.

— Там и патроны с серебряной дробью есть, — тоскливо добавил Глушко. — Специально сделал.

— Тайник где? — поинтересовался Гануш. Ружье ему бы пригодилось.

— В сенях дома, как войдешь, справа скрытый люк есть, — ответил Глушко. — Там полка для ведер с водой. Полку отодвинуть и две доски под ней вытащить. Они не прибиты. Это и есть тайник.

— Что там? — продолжал расспрос Гануш.

— Да какая разница? — отмахнулся Глушко. — Всё равно не вытащить.

— Что там хранится? — повторил Гануш.

— Двустволка старая, но рабочая, 12-го калибра. Обрез от одноствольной «тозовки», тоже 12-й калибр. «Мелкашка». Коробки с патронами: пули, картечь. Для «мелкашки» патроны из чистого серебра. Сам выточил. Еще два ножа и деньги. Заначка небольшая на «черный день».

Глушко жалобно улыбнулся, мол, было, да сплыло, развел руками. Гануш, улыбаясь, хлопнул его по плечу:

— Не переживай, решим этот вопрос. Ты рассказывай, кто там и где живут. Что тебе бабка твоя сообщила?

Новый священник его особо не заинтересовал. Свято место пусто не бывает. А вот непонятные рабочие, которые поселились в одном доме с новым батюшкой, наоборот.

— У вас тут гостиница какая-нибудь есть, где можно остановиться?

— Только в Кутятино Дом колхозника, — ответил Глушко.

— А друзья, знакомые хорошие, у которых переночевать можно, у тебя тут есть? — поинтересовался Гануш. Идея с гостиницей ему не нравилась. Ехать обратно да еще светиться с документами совершенно не хотелось. Впору в лесу переночевать. Этот вариант был, конечно, самым крайним. Глушко помялся, потом нехотя сказал:

— Тётка есть одна, недалеко живет. У неё заночевать можно.

— Одна живет?

Глушко утвердительно кивнул.

— Едем к ней!

Тетка оказалась любовницей Глушко. Она жила на окраине села, очень удачно для Гануша и его соратника.

Глушко по-хозяйски зашел в калитку, тут же открыл ворота, махнул рукой:

— Загоняй мотоцикл!

Мотоцикл тут же определили в сарай, подальше от чужих глаз. Глушко в обнимку с женщиной лет за 40, представившейся Мариной, скрылся в спальне, оставив Гануша на кухне.

Поляк демонстративно печально вздохнул, зажег газ, поставил на плиту чайник…

Он успел выпить пару бокалов чая, съесть бутерброд с маслом, которое обнаружил в холодильнике прежде, чем довольные любовники покинули спальню. Хозяйка сразу выскочила во двор и, как заметил Гануш, глядя в окно, направилась в домик по соседству — баню — привести себя в порядок. Глушко плюхнулся на табурет за столом.

— После полуночи я пойду погуляю, — сообщил Гануш. — Под утро уезжаем. Понял? Найдешь дорогу в это время?

Глушко усмехнулся:

— Я здесь восемь лет жил. Всё вдоль и поперек знаю. Найду!

Бывший священник уединился с любовницей, как только начало темнеть. Марина по просьбе Гануша постелила ему в летней пристройке дома — терраске. Ровно в полночь Гануш проснулся — внутренний будильник сбоев не давал, оделся и, крадучись, вышел на улицу.

В темноте его было совсем не видно — одетый в черный костюм-балахон, черные кеды, у которых даже резиновая подошва с окантовкой были вымазаны гуталином, с черной маской, скрывающей всё лицо, кроме глаз.

Полутораметровый забор не стал ощутимым препятствием: Гануш, с виду толстячок толстячком, ловко перемахнул его в одно мгновение. Приземлившись за оградой, он замер на полусогнутых ногах, прислушался. Проблемой было бы наличие собаки, но большая конура оказалась пустой. Глушко рассказал, что его собаку, когда он съехал, новый священник отдал другим хозяевам. Новую собаку завести никто и не подумал. Гануш от души порадовался беспечности нового попа.

Жилье священника мало, чем отличался от домов жителей деревни, ну, разве что отсутствием большого подворья. Во дворе, кроме дома, были всего пара сараев да будка уличного туалета. Ни хлева для скотины, ни сеновала.

Гануш встал на крыльцо, приник ухом к входной двери. Не услышав ни одного подозрительного звука, он достал нож с длинным узким лезвием, просунул в щель на уровне ручки. Глушко поведал, что дверь дома изнутри закрывается на обыкновенный крючок, находящийся примерно на уровне дверной ручки. После нескольких попыток крючок удалось приподнять, дверь открылась.

Гануш опять замер, прислушиваясь. В доме стояла тишина. Поляк шагнул вперед, закрыл за собой дверь, осторожно включил маленький фонарик, светя себе в ладонь. Осмотрелся кругом, используя отраженный свет. Дверь в дом из сеней тоже была закрыта. Собственно, туда ему было не нужно. Всё, что было спрятано, находилось вот здесь, под полкой, на которой стояли три ведра с чистой питьевой водой.

Гануш осторожно поднял за ручку одно ведро, переставил к двери, ведущий в дом. Взялся за второе, третье. Вёдра были большие, литров по 15, железные, тяжелые. Приходилось следить, чтобы не звякнули ручки. В доме-то, помимо, священника, спали еще трое здоровых мужиков. Гануш не сомневался, что легко справится с ними в случае необходимости. Только вот очень уж не хотелось идти на крайности.

Сегодня ему определенно сопутствовала удача: в доме никто не проснулся, он благополучно извлек и ружья, и патроны, и даже деньги из тайника. Поставил доски на место, придвинул на них тяжелую полку. Так же аккуратно поставил на полку вёдра и вышел на улицу.

Следующей целью Гануша была бабка Трандычиха. Нельзя было оставлять за спиной такого ненадёжного свидетеля. По большому счету надо было бы убрать и любовницу Глушко тоже. Гануш подумал и об этом. Кстати, как и самого бывшего священника. Но только после того, как он найдет реликвию или, по крайней мере, Вацлава с Кшиштофом.

От бабки он планировал избавиться с помощью своего «коронного» астрального удара, превращавшего внутренности организма в мешанину. Он прокрался к дому, осторожно постучал в окно. Выглянувшей бабке тихо сказал:

— Федосья Арсентьевна! Вас Игорь зовёт! Он тут, с Мариной вместе…

Бабка открыла дверь и через несколько секунд всё было кончено. Несильный удар в область сердца повлек за собой обширный инфаркт. Бабка, задыхаясь, осела, порывалась что-то сказать, хватаясь руками за грудь. Но не успела, закатила глаза и повалилась навзничь.

Гануш, не заходя в дом, вывез мотоцикл во двор, уложил длинный сверток с ружьями и сумку в коляску-люльку, взглянул на часы. Было три часа. На визиты к новому священнику и бабке у него ушло не больше двух часов.

Он прошел в спальню, подошел к широкой кровати, на которой спали любовники, тронул Глушко за плечо и тут же зажал ему рот ладонью.

— Тихо! — одними губами произнес поляк. — Уходим. Не буди её, не надо…

Глушко встал, стал одеваться.

— Жду во дворе, — шепнул Гануш.

Бывший священник вышел во двор, потянулся, надел на голову шлем, попытался забраться в коляску. Гануш отрицательно качнул головой:

— Вручную!

Они, не заводя двигатель, выволокли мотоцикл на улицу. Глушко закрыл ворота, калитку. Потом они дотолкали мотоцикл за околицу, избегая шума.

— Вот теперь поехали! — Гануш дернул ногой кик-стартёр «Явы». Двигатель взревел с первого рывка. Поляк подождал немного, чтобы двигатель прогрелся хоть чуть-чуть, прыгнул в седло и скомандовал:

— Сзади садись! Показывай, куда ехать!

— Прямо вдоль рощи, — ответил Глушко. — Никуда не сворачивая, до реки…

У реки он протянул поляку ладанку:

— Надень на шею и не снимай!

— Зачем?

— Здесь земля освященная, — сообщил Глушко. — Чтобы леший не закружил.

Гануш хмыкнул, недоверчиво покрутил головой, но ладанку надел.

— Теперь через брод и вперед по лесной дороге. Она здесь одна.

— Далеко? — поинтересовался поляк.

— Прилично, — кивнул Глушко. — До самого скита километров 170 будет.

— Доберемся к обеду, — оптимистично заключил Гануш.

— Дай бог, дай бог, — вздохнул Глушко.

Глава 19

Глава 19.

Хлопоты по хозяйству.

Кочары.

За забором на задах огорода я решил смастерить домик-берлогу для Мишани. Медведь, уже давно прирученный мною, оказался добродушным, любящим ласку и всякого рода вкусняшки от колбасы до сгущенки, и весьма сообразительным зверем. На пару с Кузькой они возились за забором огорода (на посещение огорода я всё-таки наложил медведю жесткий запрет), играли в догонялки, вызывая восторг у лесовика Силантия Еремеевича и осуждение у домового Авдея Евсеевича.

— Не должен домашний пёс с лесным зверем в дружбе жить! — утверждал домовой. Банник его в этом мнении поддерживал. Однако препон их дружбе и игрищам ни тот, ни другой не чинили.

— Зачем берлогу-то возле дома ему строить? — хмурился Евсеич. — Пусть в лесу живёт!

— Да вдруг охотники какие? — возражал я. — Браконьеры? За всеми не уследишь!

Сначала на сухом возвышении я выкопал яму 2×2 глубиной с полметра, выложил вокруг неё сруб в полтора метра высотой, покрыл крышу из неошкуренных еловых стволов, накидал сверху веток. Сруб снаружи для тепла обложил землей по самую крышу. Внутрь натаскал соломы.

Жилище Мишане понравилось. Он решил поселиться в нём сразу же. Да только вот прибежал Кузька, залезь к нему, начал покусывать за лапы, за бока, пойдем играть, дескать!

В отличие от «лесного народа» я так и не выстроил дружеских отношений с речными обитателями. Они продолжали меня игнорировать, боялись, сбегали, прятались по своим укромным местам, подводным пещерам и омутам, стоило мне только появиться на берегу местной речушки Корши. Даже рыба, и та от меня пряталась! Сколько не пробовал, ни одного даже самого мелкого пескарика на удочку не поймал. Как-то даже с бреднем прошлись с Селифаном по мелководью, тоже ни одной рыбешки в мотню не попалось. Выручали верши да сеть.

— Да и ладно! — ответил мне Евсеич на мой рассказ насчет речников. — Эта нечисть примитивная, глупая. Мозгов, как у рыбы, почти что и нету. Вот злобы в них хоть отбавляй. Это верно. Но дури в них, хоть отбавляй! Они ж, эти самые русалки с водяником, друг друга жрут в голодный год. А то, что русалки — это души утопленниц, так всё это чепуха, пьяные фантазии! Утопленников они почище раков жрут! Только стараются их утащить под какую-нибудь корягу, чтоб мясцо тухнуть начало… И хорошо, что они тебя боятся. Народишку-то поменьше стало тонуть в нашей речушке. Заметил? Ни одного топляка в Корше за год!

Я уже заканчивал с домиком-берлогой, как рядом, словно из-под земли, вырос Силантий Еремеевич.

— Бросай ерундой заниматься! — приказным тоном заявил он. — Разговор серьезный есть!

Вид его свидетельствовал: разговор действительно серьезный.

— Ну, пойдем в беседку, — предложил я. — Чай будешь?

— Буду! — согласился лесной хозяин. — Только домовому скажи, пусть сам заварит. А мы с тобой пока посудачим. Времени нет!

Пока Евсеич ставил чайник (разжигать самовар было долго), собирал на стол, Еремеич мне рассказал следующее.

— Вчера в скит на мотоцикле приехали нерусь-инквизитор да поп-расстрига с Коршевской церкви. Через весь лес проехали. Я их даже закружить не смог: видать, очень сильные у них амулеты с собой. Есть такие, из намоленных вещей да с настоящей священной землей…

— Весь скит перерыли, — продолжил Еремеич. — Три дома разнесли-разломали по бревнышкам. Полы вскрывали, потолки ломали, стены простукивали. Во всех подвалах землю раскопали. Ну, чисто кроты! Ходили на кладбище, там пытались копать, искали что-то. Догадываешься, что?

Силантий Еремеевич с хитрецой посмотрел на меня, подмигнул зеленым глазом и продолжил:

— Знамо дело, не нашли. Переругались между собой, чуть до поножовщины дело не дошло. Инквизитор ружье достал, грозить начал, а у попа с собой пистолет оказался. Завтра собираются возвращаться и тебя искать. Они б и сегодня поехали, да решили еще раз проверить церквушку старую. Пол в ней вскрыть да под полом землю покопать.

Я молчал, не перебивал, впитывая информацию.

— Сам понимаешь, что искали они тот ящичек, — сказал Еремеич, — который ты обнаружил. Видно, нужен он им сильно.

— Да понятно, Силантий Еремеевич! — согласился я. — Только этого ящичка уже нет давно. Отдал я его.

И уточнил:

— Так отдал. Подарил.

Силантий Еремеевич кивнул.

Тем временем домовой разлил нам чай по чашкам, сел рядом, хрумкнул сушкой. Я сделал глоток, другой. Чай был горячий, но терпимый, не обжигал. Как я и люблю. Силантий Еремеевич тоже ухватил свою чашку, наложил в неё сахару четыре ложки — любил лесовик сладкое.

— Завтра, значит? — переспросил я.

— Ага! — Еремеич проглотил очередную сушку. — Они там капитально засели. Палатку поставили, тент натянули…

— А ты бы их ночью погонял бы, — предложил я. — Леших попросил бы, чтобы попугали их, потоптались по вещам ихним, может, и волчков каких залетных к ним отправил бы, а?

— Сделаю! — лесовик допил чай и вспомнил. — А еще этот инквизитор искал там друзей своих Вацлава да Кшиштофа. Ну, ты их помнишь!

— Помню, — согласился я и тоже вспомнил. — Мотоцикл-то красный? С коляской?

— Ага! Красный, — подтвердил Силантий Еремеевич. — Только ты это, Антон, имей ввиду: соберутся они к тебе ехать, я им дорогу не закрою. Не смогу.

— Но предупредить-то предупредишь?

— Предупредить предупрежу, — согласился Еремеич. — Даже с тобой схожу. Но только поглядеть.

Как только Еремеич ушел, я сел на велосипед и направился в гости к Макарычу. Проехал через пустую Бахмачеевку: конец августа — начала сентября — самая страда, все на работе. Даже Длинному Лёхе не кивнёшь. К моему удивлению, на скамеечке дома, что напротив избы моих деда с бабкой, сидели знакомые девчонки Юлька и Анька.

— Привет, девчонки! — крикнул я.

Юлька сразу покраснела и отвернулась. Анька же привстала и замахала мне рукой, то ли здороваясь, то ли подзывая к себе. Юлька дернула её за кофточку, усаживая или осаживая — тоже не разберешь!

Я же направился дальше, к Василию Макаровичу на подворье.

На моё счастье лесник оказался дома. Калитку шишок открыл сразу же, стоило мне соскочить с велосипеда.

— Заходи, гость дорогой!

Я протянул ему руку. Шишок пожал её с церемонным поклоном.

— Уважает он тебя, — ухмыльнулся вышедший на крыльцо Василий Макарович. Мы с ним поздоровались, пожали друг другу руки, приобнялись.

— С чем пришел?

— Ко мне Еремеич заходил, знаешь, что рассказал?

И я поведал леснику всё, что сообщил лесной хозяин. Макарыч меня внимательно выслушал, нахмурился, хмыкнул, выругался:

— Сегодня бабку Трандычиху хоронили. Позавчера ночью от инфаркта померла. Помнишь её? Которая на моего помощника Даньку порчу навела.

— Как же не помню? Помню, очень хорошо помню, — ответил я. — Вовремя старушка в ящик сыграла. Не дошли у меня до неё руки… Не успел…

— Оставь её душу в покое, — бросил лесник. — Да и не она это. Я уверен, это отец Алексий за ней стоит. Тут другое. На днях люди видели, как к ней толстый заходил, который на мотоцикле приехал. Потом он с ней в Кутятино катался. А позавчера к ней заходил… Знаешь кто? Отец Алексий собственной персоной! А ночью старушка помирает от инфаркта миокардового.

— Думаешь, убили?

Макарыч развел руками.

— В любом случае инквизитор, как его опознал Еремеич, за тобой придет, — он усмехнулся. — И за мной тоже. Может, даже сначала за мной…

— А где бабку-то похоронили? — поинтересовался я.

— В Коршево, где ж еще? На местном кладбище. Тебе зачем?

— Поговорить с ней можно, — задумчиво сказал я. — Составишь компанию?

— Давай! — загорелся идеей Василий Макарович. — Будешь спрашивать, кто её убил?

Я кивнул.

У меня много прошло теоретических занятий по некромантии, начиная от вызова и допроса души без вхождения в Астрал и заканчивая принудительным развоплощением сильных энергетических сущностей, от вполне безобидных до тянущих жизнь из человека. Хотелось бы эти навыки проверить и закрепить на практике. Кроме этого, я внес некоторые изменения в защитный конструкт «каменная кожа»: внес в структуру заклинания защиту от любого воздействия на разум и барьер от проникновения некротической («мертвой») силы. Я во время занятий в Астрале вдруг обнаружил, что «мертвая» сила импульсом или потоком проникает через «каменную кожу» при любом ее наполненности силой. Правда, как выяснилось, не сразу, а постепенно. Но ведь пробивает!

За основу конструктивных изменений «каменной кожи» я взял принцип динамической защиты брони современного танка. В структуру заклинания я ввел так называемые «спящие точки мертвой силы», которые, при воздействии на конструкт аналогичной силы «выстреливались» навстречу под противоположным вектором приложения. Получалось, что мой противник после попытки воздействия на меня, сам получал удар аналогичной силой. С учетом того, что принцип «мертвым по мертвому», «живым по живому» никто не отменял, «каменная кожа» становилась активной защитой и сама наносила ответный удар.

Когда я разработал и внедрил эти изменения, наверное, с неделю рвался посетить какое-нибудь «молодое» кладбище, где могли бы быть некроупыри, некровампиры и прочая опасная нежить.

От этой опасной идеи меня отвлекли заботы чисто хозяйственного характера: установочная сессия в сельхозе, организация переезда Наташки, встреча со Степаном Никифоровичем. Некогда было, а потом я и рукой махнул. Будет случай, оказия, там и отработаем. Наконец-то оказия случилась.

— К десяти часам вечера я подъеду за тобой, — предложил Василий Макарович. — Ты мне дорогу открой.

— Конечно! — согласился я. — К околице Бахмачеевки.

Силантий Еремееевич, несмотря на все мои уговоры, заклятье «короткой дороги» леснику так и не передал.

Глава 20

Глава 20.

Кладбищенские дела

Коршево

— Фонарик выключи! — попросил я Василия Макаровича.

— Так не видно ж ни хрена! — вполголоса выругался лесник. — Ноги переломаешь!

— А ты за мной иди, — посоветовал я. — Я дорогу вижу, иду по ней. И ругаться прекращай. Нежить этого не любит.

— Вот ведь интеллигенция какая! — буркнул Макарыч.

Я все прекрасно видел несмотря на чернильную темноту, благо использовал «магическое зрение».

Как и на всех обычных сельских кладбищах, могилы здесь располагались не в ровную линейку, а хаотично. Тропинки между ними существовали, хоть и извилистые, кривые, узкие. Я шел по самой широкой — центральной. Василий Макарович держался сзади.

Перед выходом он мне чётко объяснил, даже нарисовал схемку, где схоронили бабку, куда и какой дорогой нам удобнее идти.

Я шел, поглядывая по сторонам. Мне всё было интересно. Особенно, учитывая, что я маг-некромант. Первый раз я посетил кладбище в таком качестве, да еще и поздним вечером, почти в полночь.

В магическом зрении всё вокруг было необычно. Вокруг нас крутились серебристые комочки-шары размером с теннисный мяч. Их было не так чтобы уж очень много. Но они все вдруг собрались к нам, закружились-завертелись вокруг, словно спутники вокруг планеты. Я, кстати, перед тем, как зайти на погост, наложил и на себя, и на Макарыча последнюю модифицированную версию «каменной кожи». Мало ли, кто здесь обитает!

Среди этих комочков-мячиков обнаружились три светлячка побольше, размером эдак с полметра в высоту формой похожие на грудную мишень — с головой и, вроде, туловищем. На силуэте головы, если приглядеться, даже вроде как просматривались черты лица. Это были уже не души. Это сформировавшиеся полноценные привидения, способные потихоньку высасывать из людей жизненную силу. Начинающие вампиры, так сказать, появляющиеся только ночью. Один попытался коснуться меня. От него потянулся ко мне то ли язычок, то ли щупальце. Коснулось меня, сразу отдернулось. Привидение поблекло и поспешно отлетело от нас куда-то в тьму. Защита сработала! Я даже пожалел, что Макарыч не увидел этого. Нет у него дара магического зрения.

Остальные двое сразу же отскочили от нас, закружились и зависли в отдалении.

— Ну, что, можно фонарик включить? — не выдержал Василий Макарович.

— Включай, включай! — разрешил я, прикинув, как далеко мы отошли от забора. Вроде далеко, никто с дороги не увидит.

— Вот она, здесь похоронена! — сообщил Макарыч, указывая на свежий земляной холм с простеньким деревянным крестом-«времянкой», заваленный простыми садовыми и полевыми цветами да свежими еловыми ветками. Я пригляделся. Над могилой неподвижно застыл еле заметный светлячок, совсем маленький, тусклый, блёклый.

— Ты видишь? — я повернулся к Макарычу.

— Что? — он огляделся.

— Значит, не видишь, — пожал плечами я. — Тогда будешь подсказывать вопросы, а я дублировать её ответы.

— Договорились!

— Кто такие? — раздался сзади меня утробно-низкий бас. — Что вам здесь надо? Кто позволил?

Я от неожиданности подскочил. Василий Макарович даже не пошевелился. Видимо, голос услышал только я. Обернулся. Передо мной стояла фигура два метра ростом в черном то ли саване, то ли плаще до самой земли, с капюшоном, из чернильно-черной глубины которого светились два серебристых огонька. Мне показалось, что я внутри капюшона вроде разглядел голый череп, но не уверен. Раньше бы я точно испугался, а сейчас был к такому готов, как тот юный пионер на общешкольной линейке.

— Нам надо допросить душу, — спокойно ответил я, поворачиваясь к фигуре. — Выяснить причины смерти, а также узнать, кто её убил.

Василий Макарович посветил мне в лицо фонариком:

— Ты что? Ты с кем это разговариваешь?

— Спокойно, Василий Макарович, — я успокаивающе поднял руку. — К нам тут гость пожаловал.

— Не гость, а хозяин! — грозно пророкотала фигура. — Я хозяин кладбища, Смотритель душ. Я вас сюда не звал. А ну вон отсюда!

Он размахнулся и ударил меня. Я успел разглядеть контур костлявого кулака в пустом рукаве, которым Смотритель ткнул мне прямо в лицо. Всё произошло настолько быстро, что я даже не успел отреагировать. Впрочем, ничего и не потребовалось. Смотритель душ взвыл, аж вороны на деревьях всполошились, закаркали. Отлетел назад метров на пять, стал раза в два меньше ростом.

— Что случилось? — встревожился Макарыч.

— Нас, кажется, на прочность решили проверить, — заметил я. Моя защита оказалась на высоте. Макарыч огляделся по сторонам.

— Никого не вижу, — сообщил он с досадой.

Черная фигура снова приблизилась ко мне.

— Ты кто? — голос потерял свою грозность.

— Я маг, — ответил я и повторил. — Мне надо допросить эту душу. Больше мне ничего не нужно.

— Ладно, допрашивай, — великодушно разрешила фигура.

На всякий случай я подлил силы в «каменную кожу» и вновь наложил эти конструкты на себя и на лесника. Лишним не будет.

Выпустил конструкт подчинения — нового подчинения, специально для нежити — в душу, висящую над могилой:

— Ко мне! Отвечай на вопросы!

Светящийся мячик подлетел вплотную.

— Кто ты?

Сначала надо было убедиться, действительно ли это душа умершей бабки. А то вдруг кто-то другой из этого захоронения или могилы по соседству. Например, умерший муж, похороненный рядом, чья душа еще не ушла на перерождение. От ошибок никто не застрахован.

— Федосья Арсентьевна Кучкина, — ответила душа. Разумеется, её ответы слышал только я.

— Федосья Арсентьевна Кучкина, — повторил я за ней и задал следующий вопрос. — Как ты умерла?

— Меня ударили в грудь, — ответила она. — Приезжий, нерусь. Махнул рукой, у меня сердце-то и лопнуло.

— Он тебя ударил рукой? Кулаком? Ножом? — уточнил я.

— Колдовством, — ответила душа. — Махнул рукой, как будто ударил кулаком. Мне в грудь и ударило, хотя я стояла от него далеко, шагов за пять.

Я продублировал её ответ.

— Спроси, за что? — подсказал Василий Макарович.

— За что он тебя? — спросил я.

— Я его с отцом Алексием свела, наверное, чтоб никому не сказала.

— Кто он такой? Зачем он сюда приехал? — шептал мне в ухо лесник.

Я повторил его вопрос.

— Нерусский он, — ответила душа. — Колдун. Своих соплеменников искал, которые у отца Алексия месяца полтора назад жили. Только пропали они. Уехали в лес месяц назад и пропали.

В принципе спрашивать больше было нечего. И так всё было понятно.

— Зачем ты на Данилу порчу навела? — вдруг спросил Василий Макарович. Я повторил. Его душа, может быть, и слышала, но отвечала она только на мои вопросы.

— Отец Алексий приказал. Сам ладанку сотворил, а мне приказал передать. Чтоб тебе навредить. Данила бы умер, а отец Алексий на тебя его смерть свалил бы.

Василий Макарович тяжело вздохнул.

— Еще что-нибудь надо? — спросил я у него.

— Жалкая мелкая душонка, — прогудел сзади Смотритель душ. — Такая на перерождение нескоро отправится.

— Ладно, — решил я. — Если что потребуется, время еще есть.

— Подожди! — обратился ко мне Смотритель. — Не уходи. Поговорить надо.

Я повернулся к нему. Смотритель душ, как он себя назвал, или Хозяин кладбища, стал пониже ростом, чуть выше меня. Глаза перестали прожигать, просто светились в темноте.

— Пусть он идет, его проводят, — сказал Смотритель. — А мы с тобой поговорим.

Рядом выросли две светлых прозрачных фигуры, вроде как привидения. Наверное, они проявились в реальном мире, если уж лесник их увидел. Он от неожиданности даже крякнул, выругался:

— Ну, блин, ни фига себе! Гляди, Антоха, кто это?

— Иди, Макарыч, на выход за ними, — попросил я. — Они тебя проводят. Подожди меня за оградой. Я скоро…

Макарыч подозрительно посмотрел на меня, посветил фонариком вокруг.

— Дело у меня есть еще одно, — добавил я.

— Смотри, Антоха! — предупредил лесник. — Аккуратней…

Фигуры колыхнулись и, не спеша, то ли поплыли, то ли полетели над тропинкой. Василий Макарович направился за ними. По пути он несколько раз оглянулся, пытаясь меня разглядеть в чернильной темноте кладбища.

— Садись! — то ли скомандовал, то ли приказал Смотритель, указав мне пустым рукавом на скамейку у соседней могилы. Я перешагнул низенькую, чисто символическую оградку, присел возле старого проржавевшего памятника-пирамидки со звездочкой. Он расположился рядом прямо на могиле.

— Здесь уж нету никого, — сообщил он, поймав мой укоризненный взгляд. — Душа воина, как его похоронили, через девять дней сразу на перерождение пошла. Да и кости давно истлели.

— Кто ты? — спросил он меня. — Хотел я тебя упокоить, да чуть сам не сгорел. Впервые такого вижу.

— А ты? — вопросом на вопрос ответил я. — Ты бы сам сначала представился.

— Ишь какой! — буркнул Смотритель. — Никакого уважения к старшим… Хозяин я этого кладбища. Поставлен за душами смотреть. На каждом кладбище свой хозяин должен быть. Здесь — я.

— И на еврейском? — удивился я. — Был я в нашем городе на еврейском кладбище ночью. Никакого хозяина не обнаружил. Правда, кладбище старое, лет 50, а то и побольше там уже никого не хоронят. Да всего одну душу и видел.

— Быть того не может, — удивился Смотритель. — Хозяин на каждом кладбище есть. Хоть сто ему лет, хоть пятьсот, хоть год… И без разницы, хоронят там сейчас или нет. Чай, не зимой был?

— Зимой, — согласился я.

— Зимой нас не найдешь, — сообщил Смотритель. — Зимой мы спим. И души в большинстве своём тоже спят. Так кто ж ты есть-то? Свободно ходишь, души видишь, разговариваешь с ними, повелеваешь, меня не боишься, да и защита у тебя… Ведьмак не ведьмак, колдун не колдун… Не упырь опять же… Кто ты, мальчик?

Я пожал плечами. Из его уст обращение «мальчик» прозвучало совсем не обидно. По сравнению с ним я действительно по возрасту мальчик, а то и вообще младенец. Только с зубами. Я усмехнулся.

— Я что-то смешное сказал? — кажется, Смотритель обиделся.

— Нет, — поспешил его уверить я. — Просто подумал, что по сравнению с тобой, я даже не мальчик, а младенец в люльке. Маг я, чародей. Направления: магия Жизни, магия Смерти и магия Разума.

— Никогда не слыхал про таких, — с удивлением покачал головой или что там было в темном капюшоне Смотритель. — А я здесь, почитай, почти 800 лет…

— Сколько? — удивился я.

Смотритель гулко-утробно захохотал, запрокидывая голову. Я с любопытством попытался разглядеть, что у него там, под капюшоном. Безуспешно.

— Восемь веков я покоюсь на этом погосте! — просмеявшись, заявил смотритель. — Когда был человеком ратным, звали меня Ратиша Корш. Ближником был у воеводы великого князя киевского Мстислава Владимировича, его правой рукой. Две сотни ратников под моим началом было. Коршеский острог здесь поставил на засечной черте…

Смотритель замолчал. Я тоже вёл себя тихо, ожидая продолжения разговора.

— Вот что, чародей, — вдруг выдал Смотритель. — Запретить тебе ходить на кладбище я не могу да и не в силах. Но очень тебя прошу — не трогай мертвых, не беспокой их. Грех это большой. Одно дело с душой поговорить, а другое дело упокоенные кости тревожить…

Я кивнул, хотя по практические занятия по некромантии предусматривали и подъем скелетов, и создание некротварей, в том числе в костяных гончих, костяных всадников и, как вершину некромантики — костяных драконов.

Уже уходя, в спину я услышал утробный голос:

— По добру в гости зайдешь, не выгоню!

Глава 21

Глава 21

Коршевская участковая больница

Всех излечит, исцелит новый доктор…

Кутятино-Коршево

— Вот скажите, зачем нам еще один терапевт? — вздохнул, держа в руках лист направления, главный врач Кутятинской районной больницы Виталий Александрович Селищев. Он почти жалобно посмотрел на сидящую перед ним молодую женщину:

— У нас нет гинеколога, один хирург, а по штату два, терапевт на полставки кардиологом работает, а они, — он ткнул пальцем в потолок, — присылают мне еще одного терапевта. Я еле-еле уговорил вашего коллегу в прошлом году урологом поработать на полставки. У меня все вакансии заняты. И снова присылают терапевта.

Он встал из-за стола, подошел к открытому окну, закурил:

— Что ж мне с вами делать-то? Я ведь заявку на терапевта в облздравотдел не подавал. Может, вас обратно отправить, а, Светлана Григорьевна?

Он взял в руки направление, посмотрел и предложил:

— Светлана Григорьевна, поедете педиатром в Коршевскую участковую больницу? Извините, других вариантов я предложить вам, увы, не могу…

Светлана Григорьевна Малинина приехала в Переславль из Омска, где закончила медицинский институт и отработала пару лет в местной городской поликлинике. Когда она переехала сюда, «поближе к европам», зашла в облздравотдел, где получила направление на работу терапевтом в Кутятинскую районную больницу. Точнее, ей дали список вакансий по районам. Светлана Григорьевна выбрала Кутятино — поближе к городу. Остальные были уж совсем в захолустье. Она жалобно вздохнула, поинтересовалась:

— Ну, хоть жилье дадите?

— Жильем вас обеспечим! — обрадовавшись её согласию, воскликнул Селищев. — Пока поживете на квартире. Поднаем будет оплачивать больница. А через год колхоз сдаст восемь двухквартирных домов. Одну квартиру вам гарантируем!

— Ну, если так…

— Вот и отлично! — главврач накинул куртку, подхватил чемодан, стоявший у ног девушки. — Едем! Я вас лично отвезу. Тут недалеко, всего-то шесть километров.

Коршевская участковая больница находилась посредине села между церковью и двумя магазинами. Состояла из двух больничных корпусов, кухни и склада-гаража. В больничных корпусах размещался стационар на восемь палат (четыре мужских, четыре женских), процедурная и зубопротезный кабинет, в другом амбулатория с регистратурой, четырьмя лечебными кабинетами и процедурной. В лечебных кабинетах вели приём терапевт, хирург, он же гинеколог и стоматолог. Четвертый лечебный кабинет пустовал. Изначально в нем должен был принимать пациентов педиатр. Кухня готовила кормёжку для больных из стационара. В гараже еще два года назад была конюшня, а теперь стоял новенький «уазик-буханка». Половину гаража занимал склад медикаментов.

«Уазик» главврача райбольницы въехал во двор, подъехал прямо к крыльцу амбулатории. Селищев вышел из машины, обошел её, открыл дверь и галантно подал руку девушке.

— Прошу! — сказал он. — Пойдёмте, я вас познакомлю с вашими будущими коллегами. Чемоданчик можете пока оставить в машине.

Светлана вышла, точнее, вылезла из машины, мысленно похвалив себя, что предусмотрительно надела старые туфли на плоском каблуке, подошла к двери. Селищев открыл её дверь, пропуская вперед:

— Прошу!

А сам подумал, глядя на её фигуру, что в Коршево участковому теперь работы прибавится.

Сначала они зашли к терапевту, напрочь игнорируя сидящего на кушетке пациента. Терапевт, пожилая дама возрастом ближе к 70-и годам, не спеша встала, критически осмотрела девушку, проскрипела:

— Замену мне привёз что ли, Виталий Саныч?

— Педиатра вам привёз, Мария Кирилловна! — ответил Селищев. — Будет с вами работать. Ну, и по необходимости вас замещать.

Дама еще раз осмотрела Светлану с ног до головы, вздохнула и выдала:

— Девка — смерть мужикам! Хороша!

Действительно, новый врач-педиатр была чудо, как хороша: при высоком росте почтив 180 см и худощавом телосложении все изгибы, «выпуклости-вогнутости» её фигуры, золотистая копна густых волос, голубые глаза, слегка курносый носик и пухлые губы — всё это действовало на окружающих мужчин, как валерьянка на кота. Даже сам главный врач был вынужден сам себе втайне признаться: «Эх, мне бы лет 10 сбросить да семью отправить отдыхать на подольше…».

— Куда её на постой определять будешь? — поинтересовалась терапевт. Пациент на кушетке, пожилая бабка, всё это время внимательно, щурясь подслеповатыми глазами и раскрыв рот, слушала их разговор.

— Пока не определился, — пожал плечами Селищев. — Сейчас в сельсовет доедем, придумаем.

— Не вздумай! — отрезала Мария Кирилловна и решительно заявила. — Вот что, девонька, заселяйся пока ко мне. Оно и тебе спокойней будет, и мне веселей. Ты, — она обратилась к главврачу, — Виталий Саныч, покажи её людя́м дальше, — в слове «людям» она сделала ударение на «я», — а я Митрофановну отпущу, и ты нас до моего дому отвезешь.

— Хорошо, Мария Кирилловна! — согласился главврач. Мария Кирилловна в Коршевской участковой больнице была в авторитете.

Постепенно Светлана включилась в работу, иногда даже ухитрялась подменять свою квартирную хозяйку, взявшую над ней своеобразное шефство. Кстати, благодаря именно этому «шефству» местные парни, оценившие по достоинству внешние данные девушки, не рисковали с ней крутить романы.

Светлана Григорьевна, подменяя Марию Кирилловну, охотно ездила и на вызовы по окрестным населенным пунктам, даже порой сама предлагала съездить осмотреть стариков в глухих деревнях, где телефона и в помине не было.

Глава 22

Глава 22.

Поляк в «Зарницу» не играл

Кочары.

Наталью Михайловну я привёз в воскресенье после обеда. Едва высадил её у дома тётки Цветаны, как заметил выглядывающего из моей калитки Авдея Евсеевича. Домовой, заметив, что я обратил на него внимание, энергично замахал мне рукой, подзывая немедленно к себе.

— Увидимся еще, Наталья Михайловна, — сказал я вместо прощания и добавил уже тётке Цветане. — Не обижайте её. Без меня.

И засмеялся. Наталья Михайловна тоже улыбнулась. Я не успел подрулить в дому, как домовой распахнул ворота. Пришлось заезжать.

— Хозяин! — заговорил он громким шепотом. — Лесной хозяин здесь! Тебя ждёт. Инквизитор по твою душу едет!

— Где он? — спросил я, имея ввиду Еремеича.

— В беседке, — ответил домовой. — Чаи гоняет.

Силантий Еремеевич сидел за столом в беседке и пил чай с сухарями. Мы поздоровались.

— Вовремя ты, — сказал он. — Через два часа жди гостей. Час им по лесу ехать, да по объездной сюда час, не меньше.

— Спасибо, Еремеич, — поблагодарил я. — Ко мне, стало быть, в гости?

— За тобой! — уточнил лесной хозяин. — За тобой они едут. А не к тебе. Сначала допросить, а потом… В Шмак тебя собираются определить. Даже мешок приготовили с веревкой.

Шмак или Шмаково называли болото, окружавшее деревню с двух сторон.

— Надо идти встречать, — сказал я, разводя руками. — Нечего им в деревне делать. Негоже стариков со старухами пугать.

— Амулеты у них, — напомнил Еремеич. — Ладанки намоленные со священной землей.

— Амулеты это плохо, — вставил Авдей Евсеевич, усаживаясь с нами за компанию. — Вот лет двести назад здесь в деревне поп жил. Церкви здесь не было, а поп жил. Так его вся нежить боялась, за версту обегала. Он крест серебряный на пузе носил, который отлитый был с оклада иконного.

— А нечисть? — усмехнулся я.

— Не любили мы его, — поморщился Евсеич. — Но с нами он мирно жил, не воевал.

— Даже хлеба каравай иной раз в лес заносил, — подтвердил Силантий Еремеевич. — Эх, сколько годов-то прошло…

— А Макарыча предупредили? — вдруг вспомнил я. — А ну, как они к нему сначала завернут?

— Нет, — покачал головой Еремеич. — К нему они после полуночи собрались зайти.

— Значит, сначала ко мне, — я злобно усмехнулся. — Ладно, встретим, приветим.

— Мишку не дам! — заявил вдруг Евсеич. — Ружья у них и пули серебряные.

Я задумался. Как поведет себя защита под воздействием серебряных пуль, я не знал, не экспериментировал. Опять же, подействуют ли мои конструкты, если у инквизиторов амулеты из намоленных вещей? Не хотелось бы рисковать.

Я зашел в дом, вытащил одежду, в которой собирался встретить «гостей» — обычную хэбэшную солдатскую форму. В коридоре стояли кирзачи с портянками поверх. Для лесных прогулок лучше не придумаешь.

Из металлического шкафа, который мне презентовал Макарыч, достал укороченный карабин (трофей из скита), немного подумал и сунул в карман «Вальтер ППК» (тоже трофей оттуда же, из скита). В карабине обойма была на пять патронов, я взял три штуки. 15 патронов — за глаза хватит. Я ж не собирался войну устраивать. Да и, честно говоря, совсем мне их убивать не хотелось. Ведь они мне пока ничего плохого не сделали. Пока не сделали. Я переоделся. Повесил на пояс нож, взял ружье. В сенях обул сапоги. Начищать их не стал. Зверье запах гуталина не любит, как мне объяснил Еремеич. Кто знает, с кем столкнуться придётся?

Снарядил рюкзак: положил пару банок тушенки (было дело, как-то пошел в лес на часок, а «гулял» почти сутки), флягу с водой, моток нейлонового шнура, туристический топорик, офицерскую плащ-палатку, спички, сухой спирт (чтобы костерок запалить в два счета), сверток с бутербродами (спасибо хозяйственному Евсеичу!). Тормознулся немного, сбегал домой и забрал диктофон и фотоаппарат. Вдруг пригодятся?

Во дворе у крыльца меня окликнул домовой:

— Хозяин! Еремеич на задах тебя ждёт.

Я кивнул, поблагодарил, закинул карабин за спину и направился к лесу.

— Хозяин! — крикнул мне в спину домовой. — Ты там осторожней с ними. Лады?

Я обернулся, помахал ему рукой, заметив, что нелюдимый банник тоже выглянул меня провожать. За огородом на скамеечке (специально для него поставил!) сидел довольный Еремеич, закинув ногу на ногу. Я поклонился ему в знак приветствия, он степенно слез, поклонился мне в ответ.

— Ну, что, Силантий Еремеевич, — сказал я. — Устроим супостату партизанскую войну?

На память пришли книги-мемуары воспоминаний наших ветеранов, командиров партизанских отрядом, героев Великой Отечественной — Семенова «Шумел сурово Брянский лес», Ковпака «От Путивля до Карпат», Медведева «Сильные духом», «Люди долга». В детстве зачитывался ими.

— Засаду хочешь устроить? — поймал мою мысль лесной хозяин.

— Точно! — согласился я. — Перед поворотом…

Силантий Еремеевич кивнул, одобряя мою идею, нахмурился и выдал:

— Только, Антон, извини, но помогать я тебе не буду… Подсказать подскажу, посоветую, но помочь не смогу. Не по укладу это, не по заветам. Мне они ничего плохого не сделали, ни мне, ни лесу…

Я засмеялся:

— Еремеич, да я сам справлюсь, не переживай! Любил я в школе играть в «Зарницу».

Хотя в душе заскребли кошки. Сомнения появились: вдруг их амулеты окажутся сильнее моих конструктов?

Засаду я решил организовать перед поворотом, если ехать из деревни. Вокруг уже был лес, а дорога сворачивала влево почти на 90 градусов. Самое то! Они едут на мотоцикле, перед поворотом затормозят, после прохождения поворота, наоборот, прибавят газу — дорога-то впереди в деревню ровная, прямая, и избы уже видны.

Метрах в пятидесяти я натянул поперек дороги на уровне пояса нейлоновый шнур, крепко закрепив его вокруг за деревья. Лесовик захихикал:

— Что ж ты удумал-то! Вот хитрюга!

Я расстелил плащ-палатку в кустах, лег на неё, положил перед собой карабин, загнал патрон в патронник, спросил у Еремеича:

— Далеко они?

Лесовик замер, к чему-то прислушиваясь, ответил:

— Через 15 минут будут здесь. Быстро едут.

— Быстро, это хорошо, — заметил я. — Еремеич, ты бы спрятался что ли?

Однако лесной хозяин и не думал прятаться, сел на бугорок и с интересом наблюдал за дорогой, за мной.

— А меня никто не видит, — сообщил он. — Только ты. Для других я пустое место.

— Понятно.

Наших гостей еще не наблюдалось, и я снова поинтересовался:

— Еремеич, а как же ты тогда на них леших натравил в старом ските, если мне помогать не по укладу? Ты ж помог мне, получается?

— Почему это вдруг я леших на них натравил? — делано удивился Еремеич. — Никого я на них не натравливал!

— Да? — удивился я. — А как же тогда?

— Просто я их погулять туда отправил, — продолжил хитрый лесовик. — А те вдруг стрелять начали, топорами-лопатами размахивать. Ну, вот скажи, кому такое понравится?

— И чем дело кончилось?

— Этот нерусь-инквизитор с попом-расстригой всю ночь просидели на крыше колокольни посреди скита, слезть боялись, — усмехаясь в усы, ответил Еремеич. — Кстати, у них из оружия только пистолет да ружье остались, что с собой успели прихватить. Остальное потоптали лешие. Мотоцикл я портить не дал, конечно. А то ты их ловить с месяц будешь. Да и мне они в лесу совсем не нужны.

— Значит, пистолет да ружье? — хмыкнул я. — Понятно.

— Едут! — прервал меня Еремеич. Я взглянул на него. Он так и продолжил сидеть на пригорке, наблюдая за дорогой. Послышался нарастающий треск двигателя мотоцикла. Я замер, несколько раз вздохнул, выдохнул. Взял в руки карабин. Разумеется, предварительно я его отстрелял. Мне даже понравилось стрелять. Да и патронов было много. А вот Еремеичу совсем не по душе моя стрельба пришлась. Я сначала было мишени к деревьям закрепил. Так он заставил меня их переставить в овраг, чтоб деревья не повредить. В принципе, правильно, не подумал я про деревья, упустил.

Треск мотоцикла становился все громче и громче. Он на секунду затих — «Ява» вошла в поворот. Я мысленно хихикнул, сравнив себя с партизаном в засаде, а этих «гостей» с фашистами.

Водитель-мотоциклист был в закрытом «космическом» шлеме-сфере, черной короткой до пояса куртке из толстой кожи, черных штанах и сапогах. Бывшего попа, сидящего в коляске-люльке я почти не разглядел: такой же новомодный шлем торчал да синела джинсовая куртка.

Сразу после поворота мотоциклист резко газанул, набирая скорость. Как ретивый конь, мотоцикл резво рванулся вперед. За пару метров до шнура он притормозил. Видимо, мотоциклист всё-таки увидел перед собой преграду, но, увы, сделать ничего уже не смог. Мотоцикл подцепил шнур, который скользнул куда-то между фарой и передним крылом, на миг встал колом, приподнимая «задницу». Мотоциклист кульбитом вылетел из седла, смешно (если смотреть со стороны) кувырнулся через голову, шарахнулся спиной об дорогу и замер, раскинув звездочкой в стороны руки-ноги.

Мотоцикл без своего всадника-водителя веревку всё-таки порвал. Не выдержал шнур, лопнул, но свою задачу выполнил с лихвой. Мотоцикл повело вправо. Он слетел с дороги в лес и завалился, подминая коляску-люльку с вопящим от страха пассажиром.

— Вот это да! — восхитился Еремеич и крикнул мне. — Амулеты у них на шее! На шее! Срезай их!

Я подбежал к толстяку, распластавшемуся на дороге, ножом срезал удерживающие шлем-сферу ремешки, сорвал его, содрал с шеи амулет-ладанку. Толстячок дышал. Голова у него была цела, шея тоже. Переломов, как ни странно, не наблюдалось. Зато внутри него светился почему-то коричневым цветом небольшой шарик — ядро силы. Инквизитор с магической силой… Недолго думая, я наложил на него конструкт «сетку», который тут же окутал и сжал шарик так, что тот мгновенно потерял свой цвет.

Не собирался я убивать ни этого толстяка, ни попа, несмотря на бабку Трандычиху и Даньку. Не лежала у меня душа лишать этих, пусть даже очень неприятных нехороших людей, жизни. В крайнем случае, я допускал, что прострелю из карабина этим «туристам» руки-ноги. Сам же потом и вылечил бы.

В толстяка полетел конструкт паралича, а я направился к мотоциклу. Пассажир в люльке тихонько постанывал. Кроме бывшего попа, отца Алексия, здесь никого не могло быть. А у него, по словам Еремеича, имелся короткоствол, пистолет. Я выстрелил в него конструктом паралича. Пассажир сразу замолчал.

Я ухватил мотоцикл, потянул его на себя, раскачал, поставил на колеса. Пассажир — точно, отец Алексий! — молча вытаращился на меня. Я попытался вытащить его из коляски. Сначала не получилось. Поп сидел в тесной люльке, как в гоночном болиде. Увенчалась успехом только третья или четвертая попытка. Я выволок его на дорогу, уложил, предварительно осмотрев магическим зрением. В наличие были переломы правой ключицы и левой плечевой кости руки. Видимо, ему чертовски было больно, когда я его вытаскивал. Я кинул в него «айболитом» — вроде смещения костей не было. Пригляделся попристальней. Я ошибся. Всё-таки перелом ключицы был со смещением. Я оставил его лежать, а сам решил осмотреть транспорт.

На удивление мотоцикл пострадал не очень сильно. Немного помялась люлька, слетели передняя большая фара, помялось переднее крыло, сзади на коляске-люльке вдребезги разлетелись фонари.

Возле дороги нашел большую зеленую сумку из брезентовой ткани с длинными ручками. В ней лежало всякое барахло: складная лопатка, котелок, несколько банок консервов, топорик… В общем, обычный туристический скарб. Из необычного обнаружил разве что непонятный пояс-перевязь с обоюдоострыми ножами. Я вытащил один, посмотрел, попробовал остроту. Нож оказался небольшим, с ладошку, с узким лезвием и металлической рукоятью. Метательный что ли? А еще в сумке лежал свернутый в рулон костюм-маскхалат, только черный, балахонистого типа, с нашитыми тряпочками, шапка-маска, тоже черного цвета, и кожаные ботинки на тонкой резиновой подошве, как самбовки. И тоже черные. Прямо наряд ниндзя.

Вторую сумку, кожаную, я вытащил из багажника. Сумочка была шикарной: куча замочков, карманов. Вдоль боковых карманов на внешней стороне шла змейка длинного замка: сумка-трансформер. Её можно было сложить раза в два. Из карманов я вытащил паспорт, водительское удостоверение, техпаспорт на мотоцикл, объемное портмоне. Я не поленился, не постеснялся, подсчитал — в бумажнике было 565 рублей. Еще из сумки я вытащил четыре пачки пулевых патронов к охотничьему ружью 12-го калибра и красивый номерной охотничий нож с длинным толстым лезвием, фабричный, не самодел. Я вытащил его из ножен, подержал в руке, взмахнул вверх-вниз, вправо-влево. И решил не отдавать. Трофей!

Подошел к толстяку, выпустил в него импульс магии Жизни, излечивающий от паралича. Толстяк тут же сел, посмотрел на меня, попытался вскочить. Ему это удалось с трудом: кульбит он выдал зачетный и без последствий вроде ушибов не обошелся. А тут еще я подлечил.

— Живой? — ухмыльнулся я. — Это ненадолго. Как себя поведешь! А то здесь обоих и притоплю. И тебя, и друга твоего. В Шмаке, ракам на радость.

Толстяк изобразил что-то вроде боксерской стойки, нанес прямой удар, находясь при этом от меня метрах в трех. Я поддразнил его: развел руки в стороны, присел и высунул язык.

Толстяк бросился на меня. На этот раз он попытался подойти приставным шагом и пару раз махнул левой рукой, вводя меня в заблуждение. Затем вдруг подскочил и резко ударил правой ногой в пах. Попытался ударить. Я даже не стал защищаться. Просто швырнул в него импульс «мертвой» силы в поясницу, парализуя нижнюю часть тела. Как раз получилось в момент нанесения удара.

Толстяк заорал. Неприятная штука: упасть с размаху да на копчик. Он попытался снова встать, не получилось.

— Дерись, как мужчина! — крикнул он.

— Да ты что? — удивился я. — С тобой? А ты сам-то мужчина? Бабку старую убил. Не стыдно?

Импульс «мертвой» силы вошел ему в левое плечо. Рука обвисла. Он с ужасом посмотрел налево, попытался её поднять, пошевелить. Не получилось. Второй импульс «мертвой» силы вошел в правое плечо. Толстяк повалился навзничь, закричал, катаясь из стороны в сторону.

— Как ощущения? — поинтересовался я, присев к нему. Толстяк лежал на животе, пытаясь задрать голову вверх. Руки плетьми легли «звездочкой» по сторонам, не давая ему перевернуться ни на бок, ни на спину.

— А может, тебя просто здесь бросить вот так и всё? — спросил я. — К утру тебя волки сожрут. Да то там волки? Лисы обглодают! Но сначала вороны глаза выклюют.

От бессилия и злости толстяк завыл.

— Что ты хочешь? Что ты хочешь? Зачем ты так?

В его голосе отчетливо прорисовался акцент.

— Что тебе надо? Денег хочешь?

— Денег? — удивился я. — Так я их у тебя уже все забрал.

Я вздохнул и демонстративно усталым голосом сказал:

— Убить вас всех, чтоб другим неповадно было… Да так, чтобы правнуки ваши ссались в штаны, когда о русских думали.

Я небрежно ногой подбил его правую руку, придвинув её к телу, перевернул его на спину, поддернул за плечи, усаживая.

— Готов к продуктивному диалогу?

Чтобы его мотивировать к сотрудничеству, я выпустил в него слабенький конструкт «ночного кошмара».

— Будешь говорить?

Толстяк вытаращил глаза, яростно закивал головой. Я подтащил его к березке, посадил, чтобы он не упал.

— Сиди, не уходи! — пошутил я, направляясь к своим вещам за диктофоном. Прихватил сразу заодно и рюкзак, и плащ-палатку. Силантий Еремеевич куда-то то ли спрятался, то ли ушел. Во всяком случае я, оглядевшись кругом, его не обнаружил. Зато заметил, что отец Алексий вроде как от паралича оклемался и шарит левой рукой, той, что с залеченным переломом, у себя во внутренних карманах джинсовой куртки.

— Помочь? — я подошел поближе. Отец Алексий поспешно выдернул руку и с испугом в глазах попытался отодвинутся от меня. Видимо, ноги у него еще не отошли от паралича. Я похлопал его по бокам, сунул руку за пазуху. Так и есть, в левом внутреннем кармане куртки лежал пистолет. Вытащил, посмотрел — наш, советский «Токарев Тульский» со звездочкой на бакеллитовой рукоятке.

— Я заберу? — издевательски поинтересовался я. — Не возражаешь?

Отец Алексий напугался еще больше. Мне показалось, что он даже того… кишечник у него слабый.

Я подошел к толстяку, вытащил из рюкзака диктофон «Панасоник», который был немногим меньше нашего кассетника «Электроника 302».

— Испражняйся! — я включил диктофон на запись. — Имей ввиду, я вранье чувствую.

— Что? — не понял толстяк.

— Всё, — оскалился я. — Рассказывай про всю свою тяжелую жизнь, особенно про инквизиторов, про Орден свой «Наследники Лойоллы». Всё в подробностях.

— Я, конечно, могу тебя заставить всё рассказать, но ты станешь натуральным овощем, — соврал я. — Будешь лежать и гадить под себя.

— А ты меня отпустишь меня? — спросил толстяк. — Обещаю, что всё, как есть, расскажу.

— Отпущу, — кивнул я. — Даже подлечу.

И я ему не соврал ни капельки. Я и планировал изначально их отпустить, живыми и невредимыми, только с подчищенной памятью или промытыми мозгами. Больше я склонялся ко второму варианту: мозги этим гражданам надо промывать в обязательном порядке.

«Испражнялся» толстяк с час, не меньше. Я даже кассету перевернул. Всё вспомнил: от самого рождения до встречи со мной. Я задал несколько уточняющих вопросов, в основном, по ордену «Наследники Лойоллы» и до их сторонников и связей у нас, здесь, в Советском Союзе (авось, пригодится чекистам!). Со слов Гануша, целая разведсеть, которая опиралась на всякого рода католические и лютеранские религиозные учреждения — костелы, кирхи, воскресные школы.

Прав был старик Аль Капоне, когда сказал, чтод обрым словом и пистолетом можно добиться больше, чем просто добрым словом. В роли пистолета я применил паралич, а доброе слово приправил конструктом правды.

— Полежи пока! — сказал я Витольду Ганушу, после окончания его исповеди. — Пойду с отцом Алексием побеседую.

Бывший священник лежал, как я его оставил, и не шевелился: конструкт паралича еще действовал. Это было ему на пользу. Я не знал, как зафиксировать сломанную ключицу. Осмотрел его еще раз, осторожно подлечил импульсами «живой» силы, опасаясь, что от «айболита» могут неправильно срастись кости ключицы.

Во время лечения я наложил на него конструкт подчинения и приказал всё забыть. Всё — начиная от того, как его зовут, до нашей встречи. После чего погрузил в сон и упаковал в люльку мотоцикла. Чтобы его приподнять, запихнуть туда, пришлось погонять по каналам тела «живую» силу: ох, и тяжел оказался отец Алексий! А с виду вроде не такой уж и толстый.

Витольду Ганушу я тоже приказал забыть всё. Забрал его документы, включая техпаспорт на мотоцикл, оставив только деньги. После этого приказал отвезти бывшего священника в ближайшую больницу, забыть и меня, и дорогу сюда, и всё, что с ним произошло.

Поляк дернул кик-стартером. Двигатель завелся сразу, продемонстрировав в очередной раз высокое качество чехословацкого автомотопрома. Гануш сел в седло и поехал, даже не помахав мне на прощание рукой, чему я совсем не огорчился.

Я, не торопясь, собрал абсолютно все шмотки, включая трофеи, балахонистый наряд с шапочкой и «самбовками», срезал обрывки шнура с деревьев, смотал и убрал в рюкзак. Обернувшись, обнаружил сидящего на пригорке, на прежнем месте, Силантия Еремеевича.

— Странно, Антон, — заметил он. — Я думал, ты их убьешь. А ты их пожалел.

— А зачем? — пожал плечами я. — Если возможно обойтись без крайних мер, то зачем убивать?

— Это верно…

Я направился в деревню, домой. На этот раз Еремеич составить мне компанию отказался, сославшись на свои дела. Мол, и так со мной времени много потерял.

Глава 23

Глава 23

Maman приехала с курорта.

Переславль.

Поезд, на котором maman возвращалась с южных курортов, приходил поздно вечером, за полчаса до полуночи. Зато прямой, без заезда в столицу нашей Родины город-герой Москву и, соответственно, всяких там пересадок-перекладных. Билет, что туда, что обратно, я ей брал в спальный вагон, так что неприятностей в дороге с попутчиками не ожидалось.

Стоянка поезда была пять минут. Maman уже ждала остановки в тамбуре. Я подхватил из её рук чемодан (три вечерних платья, с десяток пар обуви, три купальника, три костюма замшевых… — просто уж очень округлая форма была у этой ручной клади), взял сумку (большую, хозяйственную), потом подхватил maman, помогая спуститься на перрон. Мы сразу отошли в сторонку, чтоб не мешать выходить остальным пассажирам: кто-то приехал, кто-то чтобы успеть покурить…

Мы обнялись. Maman чмокнула меня в обе щеки, прижалась к моей груди.

— Мэм! Ты классно выглядишь! — заявил я, чуть отстраняясь. — Загорела, похудела… Прям хоть сейчас в фотомодели!

— Врунишка! — maman, улыбаясь, легонько ударила меня по щеке кончиками пальцев. — Льстец!

Тем не менее, было видно, что мой комплимент ей пришелся по душе. Краем глаза я заметил, что чья-то шаловливая ручонка потянулась к нашей сумке. Я тут же «выстрелил» в неё импульсом «мертвой» силы.

— Ой, мля! — раздался возглас мужика, который тут же добавил, потрясая обвисшей кистью. — Такси! Кому такси?

— Я тебя сам, куда хочешь, отвезу, — отозвался я и подхватил сумку с чемоданом. — Идём, мэм. Карета вас ждёт!

Карету, точнее, своего «Росинанта», я припарковал возле будки «милиция». Так безопаснее. А то народ повадился щетки стеклоомывателя воровать, колеса снимать. Ухитрялись даже лобовые стекла вытаскивать. Сосед пожаловался. Приехал днем пообедать. Через час выходит, а его «жигуленок» стоит без лобовухи. Менты, включая нашего участкового, конечно, приезжали, но только руками развели. А опер намекнул, сходи, мол, на поклон к «авторитету». Заплатишь чуток, он и поможет, найдёт. Даже телефончик дал этого самого авторитета.

Я когда увидел номер телефона и имя-отчество владельца, едва сдержался, чтоб не засмеяться. Телефончик принадлежал Барбосу, Толе Собачкину. Разумеется, помог я соседу, позвонил Анатолию, попросил посодействовать. Толя узнал меня, сразу проникся, понял, помог. Лобовое стекло соседу принесли через пару часов и даже помогли поставить обратно. Правда, по уверению соседа, стекло было не новое и совсем не его. Но какая разница?

От дома до вокзала было всего пять остановок на автобусе или три с половиной километра пешком. Но на машине круче и лучше, maman оценила.

— Как дела у нас в деревне? — поинтересовалась она.

— Огурцы, помидоры, перец кончились, — не отрываясь от руля, сообщил я. — Дома, в смысле, в квартире, теперь овощной склад. Я всё собрал, тебе сюда перевез, можешь заняться консервированием.

Краем глаза я отметил, что maman чуть скривилась. Мысленно хихикнул, ибо нефиг столько сажать.

— Морковь, свекла, капуста еще растут, — добавил я. — Лук, чеснок не выкапывал, но пора уже. Тоже много будет. Урожай очень хороший.

Maman нахмурилась, помолчала, потом выдала:

— Тош, давай урожай будем в деревне хранить, а? Там и погреб есть. А здесь… Ну, действительно, куда овощи девать?

— Раздашь коллегам, — предложил я. — Они будут рады.

— А ты не будешь ругаться?

Ого! Maman уже моё мнение интересует! Да еще «ругаться»!

— Нет, мэм, не буду, — улыбнулся я. — Как отдохнула?

— Ой, сыночек, здорово! — вздохнула maman. — Так здорово, что и возвращаться не хотелось. И позагорала, и накупалась, и подлечилась. Процедуры всякие. На экскурсии поездила.

Мы приехали. Я затащил багаж домой.

— Чай заварил, ужин на плите! — крикнул я, выходя из квартиры. — Я скоро.

Надо было автомобиль отогнать в гараж. На всякий случай. Хотя после моего звонка Барбосу все автомобильные воришки должны были обходить наш двор стороной.

Все расспросы, рассказы мы отложили до завтрака. У maman был еще один в день в запасе, поэтому она на работу не спешила. У меня же встреча с Устиновым была запланирована на полдень.

За завтраком, который растянулся на час с лишним, maman интересовало всё, начиная с общих вопросов:

— как я тут без неё жил целых три с лишним недели?

— как дела в деревне?

— заезжал ли я в Химик?

Ну, и далее по мелочам, вроде: не обзавелся ли девушкой, как у меня учеба в институте (и это в начале сентября!), работа (прежде всего, разумеется, сколько платят?).

Maman вспомнила про Альбину (не видел её? может, помирились?), про тётю Машу (отвез бы ей огурцов-помидоров-перца), про моих одноклассников (кто куда поступил, кто где учится/работает) и, конечно же, про «Светланочку» Быкову (как она там, бедненькая?).

При этом она требовательно заявила, чтобы я на все её вопросы отвечал детально, в подробностях.

— Как жил, мэм? — я продемонстрировал полный холодильник. Дескать, не голодал, забит таинственный белый шкаф до отказа всякими вкусностями и полезностями.

— Как дела в деревне?

— Поедем на выходных, узнаешь! Все по тебе соскучились, начиная от соседей и заканчивая домовым и банником.

— В Химике да, был. Тете Маше овощей отвез, порадовал старушку. Она устроилась на работу. Куда? Съезди к ней, спроси, проведай!

— Мишка поступил в политех. Андрюха в техникум электронных приборов. Сейчас, наверное, в колхозе. Обычай такой: в сентябре колхозники помогают студентам убирать свой урожай. Нет, мэм, не наоборот.

— Мишку мне увидеть не удалось. Вчера заехал к нему домой после визита к тете Маше. Так родители руками развели: картошку убирает сынок, складывает мешками в необъятные закрома Родины.

— Андрюха тоже оказался в рабстве на плантации, только на свекольной.

— «Бедненькую Светланочку» не видел, Альбиночку тоже. Не помирился ни с той, ни с другой, потому как не ругался я с ними. И вообще, я только Родину люблю и maman!

— Зарплата у меня хорошая, только маленькая и дают редко. Но ведь не в деньгах счастье, правда? А в их количестве.

Тут maman смутилась и сообщила, что потратила всё, что я ей выдал на «оперативные расходы», включая и свои отпускные. Но подарки мне привезла.

Она вытащила из чемодана белую футболку с красивой надписью ' KRYM ' и парусником на пузе, несколько крупных раковин и коробочку с засушенным крабом.

Потом засмеялась и напялила мне на голову фуражку-кепку с белым верхом, вышитой кокардой в виде якоря и надписью «адмирал».

Я обнял её, поблагодарил:

— Мэм! Ты самая лучшая maman!

Maman расцвела.

— Теперь твоя очередь, мэм! — перекинул мяч на её поле. — Как отдохнула?

Рассказ maman затянулся на полчаса. За это время я попил кофе, помыл посуду, но, тем не менее, внимательно слушая её. Она рассказала и про экскурсии, и про теплое море, и про разные процедуры, и интересные вечерние мероприятия в виде танцев, дискотек и прочих увеселений.

— Антошка! — довольно сообщила она. — Я четыре раза ходила в ресторан! Представляешь? В самый настоящий ресторан, с музыкой и танцами.

— Надеюсь, не одна? — заметил я.

— Познакомилась с одним, — maman немного смутилась, вильнула взглядом, — мужчиной…

— Он, кстати, из нашего города, — уже бодрее добавила она. — Правда, разведен и алименты платит. Мужчина представительный, работает руководителем подразделения в конструкторском бюро.

— Как же его занесло в ваш профильный санаторий-то? — удивился я.

— По обмену, — отмахнулась maman. — Я тебя с ним попозже познакомлю. Он уехал раньше меня… Обещал в гости заглянуть.

— Ого! — удивился я. — Ты времени зря не теряешь! Ну, а что? Ты у меня девушка молодая, тебе больше тридцати не дашь.

— Хватит, — maman опять смутилась. — Всё, занимайся своими делами. А у меня тут тоже дел полно! На работу завтра собираться надо. А квартира вся в грязи заросла…

В грязи, не в грязи, но, честно говоря, я в ней практически не жил. Раза три переночевал да и всё.

* * *

Мы договорились встретиться у стадиона «Спартак». Это место было недалеко от его Конторы, да и мне идти всего туда всего минут 15 пешком. К моему удивлению, он оказался не один. С ним вместе на встречу пришел генерал. Ну, как пришел? Генералы пешком не ходят. Возле входа на стадион была припаркована неприметная бежевая «волга».

Оба чекиста были «в штатском» по погоде: светлых рубашках с коротким рукавом, легких брюках. Погода, хоть и вроде и сентябрь на дворе, стояла теплая, солнечная. Правда, Денис крутил в руках легкую ветровку.

Мы поздоровались. Устинов хлопнул меня по плечу.

— Пойдем, поговорим! — предложил он, указывая на пустые трибуны. Мы поднялись — они первыми, я за ними — сели на скамейку повыше, в самую ложу, где нас не было видно. Тут даже скамейки стояли удобные, со спинками.

— Ну, рассказывай, как дела, студент? — удивил меня вопросом Денис.

— В смысле? — не понял я.

— Как живёшь? — поправил его генерал. — Учишься, работаешь?

— Нормально, — настороженно ответил я. — Работаю. Учусь. Самосовершенствуюсь.

Устинов хохотнул. Генерал тоже улыбнулся, но слегка, уголками губ.

— Помощь в учёбе не нужна? — поинтересовался он. — В работе?

Я отрицательно покачал головой.

— Зато нам нужна, — заявил Киструсс. — Твоя помощь нам очень нужна.

— Здоровье кому-то поправить? — поинтересовался я.

— Нет, — ответил генерал. — Человечка одного опросить надо, но так, чтобы он про это не вспомнил никогда. Поможешь?

Я задумался. В принципе, это сделать было совсем несложно.

— Помогу, — согласился я. — Запросто.

— Ну, вот и отлично! — обрадовался Киструсс. — Через два часа наш объект будет в гостинице. Мы к нему и зайдем в гости. И еще…

Он внимательно посмотрел на меня.

— Надо будет ему внушить, чтобы он кое-что сообщил своему знакомому кое-какую информацию. Но эту информацию он якобы получил сам. Понимаешь?

Я задумался. Совсем не проблема, под конструктом подчинения дать команду этому «человечку».

— Возможно, — согласился я. — Вполне реально.

— Отлично! — Киструсс улыбнулся. — Но это по результатам негласного, так сказать, опроса.

— Спасибо! — Денис в знак благодарности снова хлопнул меня по плечу.

— Тогда, может быть, с нами поедем, — предложил генерал. — Сразу. Чтоб тебе не возвращаться, а?

Я посмотрел на него, замер. В правом боку у него отсвечивала багровым светом печень.

— А что у вас с печенкой? — спросил я. — Болит?

Киструсс поморщился, досадливо отмахнулся:

— Да так, последствия командировки одной…

Но, заметив мой вопросительный взгляд, добавил:

— Советником я был на Мадагаскаре у президента тамошнего. Пять лет. Вот и заработал себе.

Странно. Человек больной, знает мои возможности, а за помощью не обратился. Мне стало как-то не по себе и почему-то стыдно.

— Сядьте, пожалуйста, Никита Павлович, поудобнее, — попросил я его. — На спинку откиньтесь. Сядьте поудобнее.

— Оставь, Антон, — отмахнулся он. — Сейчас некогда. Потом, может быть.

— Сейчас! — настаивал я. — Сядьте. Потом, может, и не быть!

Генерал вздохнул, откинулся на спинку скамьи. Я подвинулся к нему поближе…

Процедура лечения заняла минут десять. Больной орган у Киструсса оказался в ужасающем состоянии и, видимо, доставлял ему ощутимые проблемы. Во всяком случае, боль генерал должен был испытывать очень даже нешуточную. Как он только терпел, при этом ухитряясь скрывать это от окружающих?

Устинов сидел, боясь пошевелиться, чтобы не помешать мне. Для него эта болячка у начальника была неожиданностью. Генерал сидел совершенно спокойно, в расслабленно-сонном состоянии. Перед процедурой лечения я выпустил в него слабенький конструкт сна, что-то вроде среднее между общей анестезией и местным обезболиванием.

После всех процедур (до кучи я напоследок «прокачал» генерала «живой» силой, взяв за руки) Киструсс стал выглядеть совершенно по-другому, даже стал выглядеть моложе!

Он резво вскочил, пошевелил плечами, повернулся влево-вправо, довольно воскликнул:

— Ого! Спасибо! Я уже и забыл, как это жить совсем без боли…

Устинов чуть ли не открыл рот от удивления, видимо, не подозревал, что у начальника такие проблемы со здоровьем.

Я тоже поднялся, но пошатнулся. Процесс исцеления на мне отражался в другую сторону. Денис поддержал меня и, догадавшись, то ли спросил, то ли утвердил:

— Поесть надо! Подкрепиться.

Киструсс взглянул на меня и кивнул:

— Обязательно!

— Стоп! — вспомнил я. — Тут ко мне один товарищ в гости заходил, рассказал кое-что. Держите. Может, пригодится.

Я протянул Денису — Денису, а не Киструссу! — кассету с записью рассказа Витольда Гануша. Еще одну кассету, переписанную копию, я оставил у себя. Хотел передать Степану. Но об этом я ни Денису, ни Киструссу говорить не собирался.

Глава 24

Глава 24.

Магия на службе КГБ

Гостиница «Космос»

Гостиница «Космос» в нашем городе считалась наиболее престижной, как и ресторан при ней.

Мы, вчетвером — я, генерал, Денис и еще какой-то хмурый мужик лет сорока — разместились на третьем этаже, в двухместном номере. Когда поднялись на этаж, коридорная за столом встала, вытянулась по стойке смирно и с глуповато-восторженным выражением на лице попыталась рапортовать, на что хмурый мужик ей вполголоса заметил:

— Сядь, бестолочь! Устроишь расконспирацию…

Я понял, что девушка тоже носит погоны в свободное от посещения гостиниц время.

— Наберут в органы по объявлению, — буркнул Устинов. Я не понял, это была шутка или констатация факта, но генерал нахмурился.

Мы расселись, кто где: я с Денисом на кровати, генерал в кресле, хмурый мужик на стуле за столом перед телефоном. Киструсс встал, включил телевизор. Работала только первая программа. Шел то ли «Ленинский университет миллионов», то ли «Творчество юных». Генерал вздохнул, убрал звук до минимума, оставив одну мутную картинку.

Мы просидели чуть больше часа. Сначала сработал зуммер рации у «хмурого». Он отжал тангенту, сказал:

— На связи.

— Дохлый идёт домой, — раздался голос из динамика.

— Принял, — ответил «хмурый» и посмотрел на Киструсса. Генерал кивнул. Минут через пятнадцать зазвонил телефон на столе. «Хмурый» снял трубку, выслушал короткое сообщение и положил её на аппарат.

— Можно! — сообщил он, поворачиваясь к генералу. — Объект зашел в номер.

Киструсс тут же обратился ко мне:

— Антон! Ты с коридорной заходишь в номер к объекту и даешь ему команду ответить на вопросы, которые задаст Денис Владимирович. Он будет сопротивляться?

Я отрицательно качнул головой и ответил:

— Он будет сидеть смирно и откровенно отвечать на все вопросы минут десять-пятнадцать.

— Вот как! — обрадовался «хмурый». — Отлично! Просто прекрасно!

— После того, как он ответит на все вопросы, — продолжил Киструсс, — в зависимости от развития ситуации, надо будет дать ему поручение. Типа, загипнотизировать, внушить, в общем… Посмотри текст.

Он протянул мне лист бумаги.

— Пошли!

«Хмурый» открыл дверь номера. На пороге стояла давешняя коридорная. Как только я вышел в коридор, дверь в номер за мной тут же закрылась. А форменное платьице-то у неё заканчивалось намного выше колен, да и ноги были длинные, изумительно правильной формы. Она поймала мой взгляд и покраснела. Я поспешно отвернулся.

— Работаем!

Коридорная постучала в дверь.

— Кто? — из-за двери раздался недовольный голос.

— Дежурная по этажу, — ответила коридорная. — Юрий Олегович, для вас телефонограмма!

Дверь распахнулась. На пороге встал плюгавенький лысоватый мужичонка лет 45-и в застиранном гостиничном халате и шлепанцах.

— Где? Какая телефонограмма? От кого?

Я кинул в него конструкт паралича. Мужичонка повалился на пол. Я подшагнул, успев его подхватить. Коридорная отскочила, испуганно посмотрела на меня, на него, впав в ступор.

— Девушка, ау! — я привел её в чувство. — Зовите наших. Быстрее!

Она лихорадочно кивнула. Я потащил постояльца в номер. Кое-как затащил, усадил в кресло, сел на корточки напротив него. Рядом Денис поставил стул, молча уселся. За спиной у меня встали Киструсс и «хмурый».

— Ну, что? — спросил меня «хмурый».

— Сейчас!

Я наложил на мужика отмену паралича и тут же наложил конструкт подчинения и скомандовал, четко проговаривая слова:

— Отвечай на все вопросы, которые тебе сейчас зададут!

Я повернулся к Денису:

— Спрашивайте.

Денис кивнул. «Хмурый» тут же цепко ухватил меня за плечо, сказал:

— Пойдем, это не для наших ушей.

И потащил меня в коридор. Я не обиделся. Он посмотрел на меня, улыбнулся, бросил:

— Стоим, ждём.

И добавил:

— Ты это, извини за беспардонность, ладно?

— Без проблем, — отозвался я. Мы простояли в коридоре недолго. Денис выглянул, подозвал меня:

— Иди, работай дальше!

Киструсс что-то дописывал на листочке за столом. Быстро протянул мне:

— Давай! Гипнотизируй его, ставь ему задачу!

Я взял в руки листок, бросил на мужика в кресле еще один конструкт подчинения и скомандовал, читая по листочку:

— К тебе сегодня подошел сотрудник уголовного розыска Исаев и по секрету сообщил, что начальник уголовного розыска майор Шишкин тайно от всех коллег выкрал из сожженного дома большой серебристый контейнер и спрятал его в выгребной яме заброшенного дома напротив. Контейнер очень тяжелый цилиндрической формы. Шишкин ищет, кому этот контейнер можно продать. Эту информацию ты должен как можно быстрее сообщить Павлу Петровичу Цветкову.

Я дочитал, повернулся к генералу, потом к Устинову. Киструсс развел руками:

— Всё. Теперь надо сделать так, чтобы он про нас забыл.

— Ты должен забыть, что видел нас, — добавил я. — Как только мы выйдем, хлопнет дверь, ты очнешься. Но про нас никогда не вспомнишь.

Я вздохнул-выдохнул, сообщил окружающим:

— Всё, готово. Можно уходить.

И добавил:

— На всякий случай я иду последним. Вдруг он очнется раньше времени.

Я подождал, пока все выйдут, затем, уже стоя в коридоре, с силой захлопнул за собой дверь и развел руками:

— Всё, товарищи. Минут пять он будет приходить в себя. Про нас не вспомнит.

Книга публикуется исключительно на сайте «Автортудей». Публикация на других сайтах незаконна и считается нарушением авторских прав и преследуется по закону в соответствии со ст. 146 УК РФ «Нарушение авторских прав» .

Глава 25

Глава 25.

Встреча с Коломойцевым.

Загадочные намёки от Цветаны.

Переславль.

На часах была половина шестого, когда я вернулся домой. Maman возилась в зале с пылесосом. Я прикрыл дверь, снял трубку телефона, набрал номер.

— Степан Никифорович! Добрый вечер! Вы не могли бы ко мне подъехать? Да, прямо сейчас, а то я завтра с утра уеду и боюсь, что надолго.

Церковник приехал через полчаса. Я заранее вышел во двор, поэтому сразу отследил его появление, встал, пошел к нему навстречу. Он остановил машину, на этот раз «шестерку» цвета кофе с молоком. Я сел рядом с ним.

— Давайте отъедем со двора, — попросил я. — Только недалеко.

— На прошлой неделе инквизитор Ордена «Наследники Лойоллы» к нам в район приезжал, — сообщил я. — Ларец тот, что я вам передал, искал. Вместе с ним был отец Алексий…

— Он уже не священник, — перебил меня Степан. — Он простой мирянин.

— Это роли не играет, — отмахнулся я.

— В коршевском приходе, — сообщил Степан, — в доме священника трое наших сотрудников. Можешь на них рассчитывать. В полном объеме.

— Я решил вопрос, — я снова отмахнулся. — И с инквизитором, и с бывшим отцом Алексием.

— В смысле?

Я протянул Степану кассету.

— Это вам. Может, пригодится, — я усмехнулся, добавив. — Исповедь инквизитора.

Степан Никифорович осторожно взял кассету, зачем-то осмотрел её со всех сторон, бережно сунул во внутренний карман.

— Ты их убил? — спросил он.

— Нет, — я отрицательно мотнул головой. — Что ж я, зверь что ли? Я с ними поговорил. Они всё забыли. Совсем забыли. Но это между нами.

— Разумеется, — церковник кивнул, залез в карман куртки, вытащил плотный конверт, протянул мне. — Это тебе.

— Что это? — удивился я.

— Ну, — Степан Никифорович вдруг смутился. — Благодарность. Премия. Ну, в общем, спасибо тебе за ту реликвию…

— Спасибо, — я возражать не стал, конверт забрал, спрятал в карман.

— Расписку о получении денег давать не буду, — пошутил я. — А то станется с вас, вербовщиков!

Степан Никифорович смутился еще больше, даже покраснел.

— В дальнейшем можно на тебя рассчитывать? — поинтересовался он. — Хотя бы в плане тех же «карандашей»?

— Почему бы и нет? — я пожал плечами. — У нас с вами полное взаимопонимание.

Утром я отвез maman на работу, а сам направился в деревню.

— Приеду за тобой в пятницу вечером, — сказал я ей. — А на выходные заберу к себе. Посмотришь, как я там обосновался.

Тем более, что в пятницу Наталья Михайловна собиралась в город на выходные. Её отвожу, maman забираю. Потом maman отвожу, её забираю. Всё очень даже гармонично сходится.

По дороге заехал в лесхоз, зашел к директору. Меня тут же отправили в кассу, получить зарплату, целых 32 рубля 40 копеек. Кассир, пожилая женщина, подслеповато щурясь сквозь очки с толстыми линзами, узрела мою усмешку и, расценив её, как недовольство, буркнула:

— А что ты хотел? Работаешь помощником лесничего да еще на полставки!

Я хихикнул. В кармане у меня было 350 рублей — остаток суммы, врученной мне Степаном Никифоровичем. 650 я оставил дома maman на хозяйство.

Из этих 350 я собирался 300 отдать Наталье Михайловне Гревцовой. Обещал ведь ей помогать. По крайней мере, на первых порах, пока она постигает азы ведьминской науки. А то ведь бывшая учительница совсем на бобах осталась.

В райцентре в магазине местного хлебозавода затарился теплым черным хлебом, растительным маслом — на всех: Селифана, тетку Цветану, Наташку, соседей деда с бабкой. Отдельно купил круглый каравай для Силантия Еремеевича. В продмаге прикупил конфет и пряников — гостинцы для домового и банника. И опять отдельно для лесного хозяина голенькие карамельки по рублю за килограмм.

Домой попал только к обеду. В моё отсутствие приготовление пищи, простой, деревенской, без изысков взял на себя Авдей Евсеевич. Щи сварить, кашу с тушенкой приготовить, картошки со шкварками пожарить, это он был мастак.

Вот и сейчас я подоспел как раз, когда у него поспела гречневая каша. Я не успел разнести гостинцы по соседям, как он навалил мне полную тарелку с горкой дымящейся рассыпчатой гречки с кусками мяса. И тут же в миску из этой же кастрюли навалил порцию для Кузьки.

Отнес, сел за стол со мной, положив порцию и себе.

— Давно так не жил, хозяин! — довольно заявил он. — Еще б скотинку завести, курочек, гусей, корову…

— Даже и не думай! — отозвался я. — За ними ухаживать надо. А у меня нет ни времени, ни желания.

— Хозяйку в дом приведи, — посоветовал Авдей Евсеевич. — Вот чем Наталка плоха?

Он имел ввиду Наталью Михайловну.

— Научится своим премудростям, всем хозяйкам хозяйка будет! — заявил он.

После обеда я разнес гостинцы по соседям: деду с бабкой по паре буханок свежего хлеба, по бутылке масла. Выслушал от них благодарности. Зашел к Селифану, которого не оказалось дома. Дом у него, как и у всех, включая меня, не запирался. Поэтому я занес ему продукты на кухню, выложив на стол. Вернется, разберет.

Напоследок я оставил визит к тетке Цветане и Наталье Михайловне. Надо сказать, что за всё время, с тех пор, когда моя учительница приехала к ведьме, я к ним так ни разу и не зашел. В основном, из-за принципа «незваный гость хуже татарина». Кто знает, чем они занимаются? Не хотелось им помешать в самый разгар занятий.

Даже сейчас я шел, сомневаясь, разумно ли вот так идти к ним в гости без приглашения?

Тетка Цветана в меховой безрукавке и домашнем халате встретила меня у калитки. У её ног привычно терся черный кот. При виде меня он фыркнул с подозрением и выгнул спину, распушив и задрав вертикально хвост. Тётка Цветана засмеялась.

— Не любит он тебя, — заметила она.

— Держи! — я протянул ей сетку с хлебом, маслом и пряниками. — Всё свежее, только купил.

— Спасибо! — она распахнула калитку пошире. — Заходи!

Я прошел на двор.

— А где? — я не договорил, не зная, как называть-именовать теперь мою уже бывшую учительницу: то ли просто Натальей, то ли по-прежнему, как в школе, Натальей Михайловной.

— Дома она, — ответила с улыбкой ведьма. — Проходи в избу.

Наталья Михайловна сидела на кухне за столом, вручную перетирая пестиком в порошок в деревянной чашке высушенные растения. После того, как в чашке порошок становился однородным, она проводила над ним рукой, после чего пересыпала его по глиняным горшочкам. Я с изумлением увидел, что её руки излучают изумрудное свечение, которое впитывается перетертым растением.

Она повернулась ко мне, встала, улыбнулась и поклонилась. Я от неожиданности открыл рот и не нашел ничего лучше, кроме как выдавить из себя:

— Здрасьте, Наталья Михайловна!

И тоже на всякий случай поклонился.

— Целебный сбор, — предвосхищая мои расспросы, сообщила тетка Цветана. — От простуды, воспаленья легких, авитаминозов, цинги и прочих болячек. Добавляется в заварку. Для профилактики можно пить, как чай, каждый день. К зиме готовим.

— Вкусно и никакой побочки, — добавила Наталья Михайловна. Она тоже была одета в теплый байковый халат и меховую безрукавку. Волосы убраны под косынку. А еще у неё лицо, собственно, и так бледное, как у всех блондинок, словно светилось изнутри. Я поначалу даже и не сообразил, что смотрю на неё обычным, а не магическим зрением.

— Хочешь попробовать?

Я неопределенно пожал плечами. Честно говоря, как-то боязно мне было что-то пробовать от Цветаны. Ведь я её в свое время чуть на тот свет не отправил. А она меня в очередной раз огорошила, практически ввела в ступор:

— Баню-то топишь? Паришься? Взял бы девушку попарил…

Моё удивление усугубила реакция Натальи Михайловны, которая поддержала свою наставницу:

— Правда, Антон. Истопил бы баньку, попарил бы меня…

— Да запросто, Наташ, то есть, Наталья Михайловна, — мой голос стал почему-то хриплым. — Хоть сейчас. В смысле, сегодня. Через пару часов будет самый раз.

— Вот и хорошо! — первой обрадовалась тетка Цветана. Наталья Михайловна кивнула. На её лице я не обнаружил ни капли смущения.

— Зайду через пару часов, — буркнул я и вышел.

— Федул где? — рявкнул я, заходя в дом.

— В бане, — ответил Авдей Евсеевич. — Где ж ему еще быть?

— Надо баню топить, — сообщил я. — Наталья Михайловна попариться захотела.

Домовой замер, скорчив удивленную мину на заросшем волосами лице.

— Ох, батюшки… — услышал я, выходя из дома. — Охохонюшки!

Банник, как всегда, где-то прятался. Я положил у печки охапку березовых полешек, лучины и бересты на растопку. Федул «нарисовался» сию же секунду.

— Париться будешь, хозяин?

— Наталья Михайловна попариться захотела, — ответил я и уточнил. — Ученица Цветаны.

Федул немедленно встал в ступор, выдав вполголоса что-то из полунормативной лексики.

— Хозяин! — заявил он чуть позже. — Ты воды натаскай, бадью залей. Остальное я сам: печь я растоплю, пар обеспечу, веники замочу.

Воду таскать, как выражался банник, давно уже было не надо. Это он по старой привычке так выражался. Я включил насос, закачивая колодезную воду в бак, в котором установлены нагревательные тены.

А вот в бадью, из которой я ополаскивался, выходя из парной в душевую, вода заливалась без подогрева, холодной.

— Налил воды, хозяин? — спросил банник. — А теперь уходи! Я в бане порядок наводить буду!

Я уже устал удивляться за сегодняшний день.

Глава 26

Глава 26

Странные пациенты

Коршевская участковая больница.

— Светлана Григорьевна! — в кабинет педиатра заглянула медсестра хирурга Ирина Филипповна Розина. — Максим Владимирович просит вас помочь ему! Прямо сейчас.

Медсестра Розина, так же как и хирург Сонин Максим Владимирович, работала на две ставки. Если хирург по четным дням занимался своей основной деятельностью, осуществлял прием больных по «хирургическому направлению», то по нечетным работал гинекологом. Хирургическая медсестра по четным дням при наступлении нечетных чисел календаря становилась фельдшером-акушером. Что поделаешь, издержки участковой больницы. Но это вовсе не означала, что в экстренных случаях прием откладывался на следующий день. Были случаи, когда Сонин и аппендицит по нечетным на дому вырезал, а по четным, бывало, и роды принимал.

— Посидите в коридоре! — попросила Светлана Григорьевна пришедшую на прием родительницу с простуженной десятилетней девочкой. — Я скоро.

— Идите, идите, доктор, — уважительно отозвалась родительница. — Мы посидим, мы не торопимся.

В процедурной при хирургическом (а по нечетным — гинекологическом) кабинете на кушетке сидели двое мужчин. Один был раздет до пояса, ему хирург ловко накладывал гипс на грудную клетку, прижимая и гипсуя к ней заодно и руку. Второй мужчина просто сидел, тупо уставившись вперед стеклянными глазами.

— Светланочка Григорьевна! — весело засмеялся Максим Владимирович. — Побеседуйте, пожалуйста, с этими двумя персонажами. Увы, Мария Кирилловна отсутствует, старость не радость. Составьте свой, так сказать, психологический портрЭт на этих граждан. Похоже, потеряшки, но какие-то непонятные. На мотоцикле приехали. В сумке, — хирург пнул ногой лежащую на полу сумку, — денег куча. То ли индейцев вызывать, то ли психов.

«Потеряшками» на медицинском сленге назывались люди с провалами памяти, в основном, пожилые, забывшие свое местожительства; «индейцами» — милицию, а «психами» — бригаду скорой помощи, занимающейся перевозкой психических больных.

Терапевт Мария Кирилловна Ганина, которая являлась еще и квартирной хозяйкой у Светланы Григорьевны, сегодня утром слегла с давлением.

— Вот этот, — Максим Владимирович указал на пациента, которого он гипсовал. — Местный бывший батюшка, отец Алексий. Ничего не помнит. У второго, который его привез на мотоцикле, тоже сплошной пятигорский провал в памяти.

— Хорошо, — согласилась Светлана Григорьевна. — Сейчас прием закончу и займусь ими. Не к стоматологу же их вести.

Хирург кивнул.

Поочередные беседы с «потеряшками», как она окрестила обоих пациентов с легкой руки товарища Сонина Максима Владимировича, не дали абсолютно ничего.

Ни тот, ни другой не помнили ничего абсолютно: ни своих имен, возраста, местожительства, профессии.

Сонин выслушал Малинину, пожал плечами и вынес вердикт:

— Вызывать надо и милицию, и скорую из психдиспансера. Пусть они этим и занимаются.

Он вздохнул и пояснил:

— Мне крайне не нравится, что у них в сумке столько денег. Как бы не грабанули кого-нибудь. Пусть милиция с ними разбирается.

Из представителей милиции пришел только один коршевский участковый Михаил Сергеевич Куликов по прозвищу Анискин. Он критически осмотрел вещи парочки, пересчитал деньги, завернул их в газету, заклеил сверху и наставил фиолетовых печатей по углам и в середине. Сумку уложил в картонную коробку, туда же положил и сверток с деньгами.

— А где он теперь-то живет? — участковый показал на бывшего батюшку.

— А кто знает? — развел руками хирург. — Где-то в городе.

Приехавшая бригада «скорой» погрузила обоих пациентов в салон и после краткого опроса своих коллег увезла в областной центр, выдав расписку с адресом и номером телефона областного психдиспансера, где они будут находиться.

Участковый загнал мотоцикл во двор опорного пункта, вещи занес в кабинет и запер в сейф. Сумма была приличной, оставлять её даже здесь, в милиции, не хотелось. Помещение не охранялось, замок на двери был простенький, открывался отверткой. Михаил Сергеевич иногда и сам так делал, когда забывал ключ дома.

Он посетовал, что нового адреса места жительства бывшего священника никто не знал. Вздохнув, Михаил Сергеевич взял лист бумаги, авторучку и вывел на листе «Начальнику Кутятинского РОВД полковнику милиции Синяйкину… Рапорт….».

— Странно это как-то, — заметила Светлана Григорьевна, наблюдая, как санитары заводят пациентов в старенький «Рафик». — Так память потерять. Я про такое не слышала. Избирательно, может быть. Но чтоб всё и сразу? При этом полностью сохранилась мышечная память. Как-то ведь этот мотоциклист сюда доехал? И ведь никаких повреждений головы: ни у того, ни у другого.

— Здесь много, чего странного периодически случается, — отмахнулся хирург. — Наш участковый, вы его видели, всю жизнь, сколько его помню, язвой желудка страдал. До прободения доходило. И вдруг, как бабка отшептала. А у его жены ишемия враз прошла. Чудеса, да и только! Проще относитесь к этому, Светланочка Григорьевна! А то голову сломаете, ей-богу!

Хирург затушил окурок сигареты в пустой консервной банке, которая использовалась в качестве пепельницы, и направился к себе. Светлана Григорьевна — к себе. Уже в кабинете, пользуясь, что приемные часы закончились, пациентов больше не наблюдалось, она вытащила тетрадь и тщательно записала о случившемся, не забыв указать госномер мотоциклы, а также сумму обнаруженных в сумке денег. На мгновение задумалась и внесла дополнение: рассказ хирурга про чудесное излечение участкового и его жены с пометкой «проверить по карточкам в регистратуре».

Почерк у Светланы Григорьевны был, в отличие от почерка её коллег, каллиграфический, разборчивый, только писала она совсем не по-русски, а на латыни…

Глава 27

Глава 27.

Шпионские страсти

* * *

Переславль

Четверо рабочих приехали на «уазике-буханке» к брошенному дому около 10 часов утра. Трое из них в грязных потерявших свой первоначальный цвет спецовках, кирзовых сапогах, рукавицах с самодельным черпаком, сделанным из ведра и длинной трубы, перелезли с трудом перелезли через невысокий штакетник.

— Вы куда лезете, ироды? — крикнула им какая-то старушка, проходившая мимо. — Вот я сейчас милицию вызову!

— Иди на хрен, бабка! — рявкнул стоящий возле машины, который своим товарищам компанию составлять не стал. — Не мешай работать! Сама говно черпать будешь! Канализацию переполнило, не видишь, что ли? Зенки свои протри! Сейчас всю улицу зальёт!

Старушка перекрестилась и поспешила дальше, на всякий случай ускорив движение.

Всё, что происходило во дворе этого дома, с улицы было совершенно не видно. Старый забор из плотно подогнанных друг к другу досок еще не раздербанили.

Ассенизаторы встали на захламленном дворе брошенного дома, закурили. Один, с ватно-марлевой повязкой на лице, подхватил черпак и подошел к деревянной покосившейся будке туалета. Открыл дверь, заглянул во внутрь.

— Смотри, не провались! — громко заметил один из его коллег и громко захохотал. Остальные, стоявшие рядом его поддержали.

Между тем ассенизатор в повязке зачем-то опустился на четвереньки, заглянул в дырку и неожиданно для остальных сунул туда руку. Он привстал, вытягивая из дырки за толстую веревку небольшой сверток. Вытащив его, ассенизатор снял рукавицы, достал из-за пазухи дефицитный целлофановый пакет-сумку, сунул туда сверток.

— Поехали! — скомандовал он, подойдя к коллегам. Его компаньоны выбросили окурки и послушно последовали за ним.

— Что нашел-то? — спросил один из них, самый молодой.

— Не твоё дело! — отозвался ассенизатор в маске.

Тем не менее, когда они все забрались в салон «уазика», этот самый любопытный все-таки протянул руки и попытался выхватить пакет у своего коллеги.

— Дай посмотреть-то! Что там у тебя?

Владелец пакета коротким тычком в лицо осадил его, безжалостно расквасив нос:

— Не твоё дело!

Никто больше узнать содержимое пакета не рискнул. За любопытного тоже никто не стал заступаться. Метров через триста машина у пустыря встала. Владелец пакета выскочил из салона, протянул одному из сидящих три купюры по 25 рублей, скомандовал:

— Раздашь остальным!

А сам скрылся в зарослях бурьяна. «Уазик» взревел двигателем, тронулся и покатил дальше.

Оставшийся ассенизатор вытащил спрятанный в кустах сверток с чистой одеждой, скинул спецовку, сапоги, переоделся. Вытащил сверток из пакета, аккуратно ножом разрезал упаковку. Внутри обнаружился цилиндр из серебристого металла. Крышка цилиндра была залита сургучом и опечатана. На боку цилиндра красовалась надпись: «Не вскрывать! Опасно для жизни! Биологически активное вещество. Класс опасности пятый».

Мужчина довольно улыбнулся, завернул цилиндр в оберточную бумагу, уложил в портфель, который, как оказалось, был спрятан недалеко, и направился в сторону автобусной остановки.

Он не заметил, что за ним в отдалении, держится неприметный «москвич»…

* * *

Москва

Парк у Павелецкого вокзала

Как правило, парк у Павелецкого вокзала в это вечернее время в середине сентября был уже пуст. Да еще стал накрапывать мелкий пронизывающий моросящий дождик.

Редкие фонари еле-еле пробивали своим светом ночную темень парка. В целях экономии, наверное, они работали через одного. Впрочем, большего от них и не требовалось. Дорогу различить было можно без фонарика, да и ладно.

Человек в темной фетровой шляпе и длинном сером болоньевом плаще прогулочным шагом шагал в глубь парка. Иногда он останавливался, словно прислушиваясь. Кругом было тихо. Только где-то там, за пределами парка гудели машины, ветер доносил неразборчивые обрывки чьих-то голосов. Здесь же царила осенняя вечерняя тишина. Разве что капли дождя шуршали по траве.

Дорожка упёрлась в старое кирпичное одноэтажное здание. Когда-то, сразу после войны здесь был склад спортивного инвентаря. Теперь же это было просто пустующее разваливающееся от времени здание. На окнах стояли ржавые решетки, на двери висел большой амбарный замок, тоже поржавевший от времени.

Поодаль на асфальтированной площадке стояла на постаменте статуя футболиста, рядом с которой на постаментах находились широкие каменные вазы-клумбы.

Человек подошел к одной из них, замер. Снова прислушался, оглядываясь по сторонам. Не обнаружив ничего подозрительного, он достал из-под плаща сверток, сунул в каменную вазу, утопив поглубже в землю, ловким движением руки присыпал его прелой листвой. После этого он развернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом пошел в обратную сторону.

* * *

Москва.

Парк у Павелецкого вокзала, сутки спустя.

Спустя сутки поздно вечером, уже ближе к полуночи, в тупике парка у здания появилась гуляющая парочка — мужчина и женщина. Оба лет тридцати, в темных куртках, мужчина в кепке, женщина в платке.

Мужчина что-то едва слышно шепнул на ухо спутнице. Она кивнула, отошла от него, обошла по очереди постаменты, встала у здания и огляделась. Мужчина сунул руку в каменную вазу, пошарил там, вытащил свёрток. Встряхнул его, отряхивая от налипшего мусора, и вполголоса сказал:

— Йес!

Однако стоило парочки сделать несколько шагов, как вдруг на крыше старого здания зажглись три ослепительных прожектора, осветив площадку. Из темноты выскочили люди, которые подхватили и его, и её под руки, запрокинули им головы назад, безжалостно налепили куски скотча задержанным на рты.

— Комитет государственной безопасности! — громко рыкнул один из них. — Вы задержаны по подозрению в шпионской деятельности на территории Советского Союза во вред Советскому государству.

Задержанные сказать ничего не смогли бы, рты у них были заклеены. Увы, эта необходимая процедура была с некоторых пор весьма востребована, после того, как один из агентов при его задержании дотянулся до воротника и раскусил ампулу с ядом.

— Ведите их по машинам! — скомандовал руководитель группы захвата.

— Как там, всё получилось? — спросил он вполголоса у одного из подчиненных, кивая на здание.

— Всё отлично, товарищ полковник! — отозвался подчиненный. — Фототехника сработала как надо. Даже в темноте!

* * *

После этого события понеслись вскачь.

У старшего инспектора Инспекторской Службы Генеральной прокуратуры СССР Павла Петровича Цветкова, оказавшегося завербованным агентом английской разведки «Пилигрим», по местам жительства, работы, на даче, а также у родителей и у родителей жены прошли обыски. Да не абы какие, а с вскрытием полов и простукиванием стен, а кое-где и демонтажом этих самых стен.

«Сладкую парочку», организовавшую выемку контейнера с «биологическим оружием», после некоторых процедур пришлось отпустить. Ими оказались сотрудники посольства Великобритании с дипломатическими паспортами. Впрочем, их тут же объявили персонами нон грата и буквально на следующий день выдворили из страны. Правда, кое-кого из оперативников насторожило, что задержанные вели себя «не так», «неправильно». Уж слишком спокойно они отреагировали, когда их скрутили. Не высказывали претензий по поводу заклеенных во время задержания скотчем ртов. А потом истерично не орали, требуя немедленно привезти посла, а заодно и оповестить президента Соединенных Штатов. А ведь процедура снятия скотча была достаточно болезненной. Одним словом, подозрительно себя вели «интуристы». Но на это внимания, в конце концов, никто не акцентировал. Здесь был реальный результат: с поличным взяли и агента иностранной разведки, и сотрудников посольства, использующих своё положение для проведения разведывательных акций.

Полковник Некрасов, как выяснилось, инициировавший и организовавший необоснованную внеплановую проверку деятельности областного уголовного розыска по просьбе постороннего лица, отделался сравнительно легко. Его не привлекли к уголовной ответственности, а всего лишь уволили на пенсию. Причем с почетом и даже выдали грамоту от министра МВД. Щелоков своих не сдавал.

Впрочем, генерал-майора Киструсса и подполковника Устинова это уже не касалось меньше всего. После захвата им тонко намекнули, что их дела в Москве на этом закончены, дальше делом будут заниматься сотрудники Центрального аппарата. Ни Киструсс, ни Устинов на этот намек не обиделись. Тем более, что Денису в считанные дни прямо в Москве досрочно присвоили звание подполковника и намекнули, что это еще не все пряники для него.

Киструсса же вызвал к себе заместитель начальника Второго главка (контрразведка) и долго с ним беседовал.

— Просто гениально, что вы с позиций регионального управления выявили агента английской разведки и способствовали его поимке. Не рассматриваете вопрос о переходе к нам, в Центральный аппарат?

Киструсс задумался. Такое предложение бывает раз в жизни. Откажешься, больше никогда не предложат. Более того, сделают пометочку в личном деле, и на всю жизнь останешься начальником управления не самого перспективного региона. А с другой стороны, работать в центральном аппарате, конечно, хотелось бы, но окунаться в мир интриг, возведенных, с учетом приближенности к верхам власти, в энную степень…

— Извините, товарищ генерал-лейтенант, — медленно, тщательно взвешивая каждое слово, ответил Киструсс. — Очень хотелось бы. Но считаю, что рано мне еще. Преждевременно. Если позволите, через год вернуться к вашему предложению. Думаю, тогда я буду готов.

Заместитель начальника главка поморщился:

— Дело, конечно, Никита Павлович, ваше…

После этого Киструсс и Устинов сразу же отбыли к себе, в Переславль.

Глава 28

Глава 28

Банное целомудрие.

Кочары

Через полтора часа баня была готова. Парилка прогрелась. Вода в душе тоже доведена до нужной кондиции. Банник запарил в деревянном корытце два дубовых веника, в которых обнаружились веточки можжевельника. Странно, я ведь заготовил только березовые веники. Вот хитрый жук! Причем, не знаю, что он добавлял, какую отдушку или травы, но в парилке стоял густой запах смеси мяты, ели и еще чего-то.

Домовой выставил на стол в комнату отдыха квас, деревянные кружки. У бани поставил столик, разжег самовар, подготовил заварку, чашки, сахар.

— Иди, хозяин, — напутствовал он меня. — Всё готово!

Я почесал затылок. М-да, как-то неожиданно вдруг мне было наблюдать это отношение домового и банника к визиту Натальи Михайловны.

Мной, впрочем, тоже овладели противоречивые чувства. С одной стороны, Наталья Михайловна мне нравилась, как женщина. Чего скрывать? Очень сильно нравилась. Я был бы совсем не прочь с ней… «замутить», так сказать. Во всех отношениях. Очень она мне нравилась.

А с другой стороны, её нынешнее положение, состояние, учеба — всё это внушало определенное опасение. Да еще и девушкой она была. И плюс старше меня на 7 лет.

Находясь в таком душевном раздрае, смятении, тем не менее, я направился за Натальей.

— Ты это, хозяин, — вдруг выдал мне в спину домовой. — Осторожнее, сила в ней природная, великая…

— Так, может, ну её нафиг? — я развернулся. — Что играть с огнем? Скажем, что вода у нас кончилась и электричество тоже?

— Иди, иди, хозяин! — покачал головой Авдей Евсеевич. — Если приведешь её хозяйкой в дом, большое дело сделаешь! Крепкая семья у вас будет.

Я пошел за Натальей Михайловной. Ходить, собственно, даже в дом не пришлось — она ждала меня, сидя на лавочке у калитки. Эти лавочки, аккуратные, с резными спинками, выкрашенные в зеленый цвет, возле каждого дома поставил дед Петя, Петр Сидорович Коростылев, который когда-то в далеком прошлом работал плотником в колхозе. После того, как я поправил здоровье ему и его соседке бабе Вере, его обуяла жажда деятельности. И начал он как раз с этих скамеечек.

— Добрый вечер, Наталья Михайловна, — смущаясь, поздоровался я.

— Добрый вечер, Антон Николаевич! — в тон мне отозвалась Наталья Михайловна, вгоняя меня в краску еще больше. — Идём?

— Конечно, — ответил я. — Всё готово!

Она встала, неожиданно приобняла меня, чмокнув куда-то в шею, взяла за руку.

Когда мы подошли к моей калитке, я краем глаза увидел стоявшего возле дома Селифана. Его лицо выражало крайнюю степень удивления.

Во дворе нас встретили домовой Авдей Евсеевич, банник Федул и (сюрприз, всем сюрпризам сюрприз!) лесной хозяин Силантий Еремеевич. Как только Наталья Михайловна вошла во двор, эта команда, стоявшая в одну линию, дружно ей поклонилась. Да не абы как, а в пояс! Меня сразу смех разобрал, так и потянуло скомандовать им:

— Вольно!

Разумеется, я не скомандовал, а Наталья Михайловна, в свою очередь, сама поклонилась им и тоже в пояс.

— Здрава будь, матушка-берегиня! — выдал домовой.

— И тебе здоровья, Авдей Евсеевич! — ответила Наталья Михайловна. — И вы будьте здравы, Силантий Еремееевич и Федул.

Блин! Как же всё сложно-то! К себе в дом без церемоний не войдешь!

Я потянул Наталью Михайловну за руку в сторону бани. Она послушно пошла за мной.

Сначала девушка обошла баню вокруг, с интересом разглядывая строение.

— Из жилого дома сделал, да? — поинтересовалась она. — Ого, уже и стол накрыл!

Она восхитилась столом, на котором дымился самовар, и стояла посуда.

— Основательно подготовился, — с улыбкой заметила она.

Зайдя в баню, Наталья Михайловна первым делом тоже осмотрелась. Даже раздеваться не стала. Зашла в моечную, одобрительно хмыкнула, оценив и душ, и бадейку-ушат с цепочкой под потолком, заглянула в парную, не удержалась от довольного восклицания. Вернулась, вздохнула и похвалила:

— Как ты всё здесь здорово обустроил! Просто сказка!

— Это не я, — развел руками я. — Это мастера мне такую сказку сотворили.

— Хорошие мастера, — кивнула Наталья Михайловна.

Она отвернулась от меня и совершенно непринужденно стала раздеваться. Она сняла безрукавку, платье, расстегнула бюстгальтер, нагнулась, снимая трусики. У меня ёкнуло сердце. Я поспешно отвернулся, стал разоблачаться сам.

— Тапочки есть? — спросила мне в спину Наталья Михайловна. — Или Босиком ходишь?

— Босиком, — буркнул я. — Здесь, кроме меня, никто и не парится.

Я соврал. Maman парилась. Тетка Цветана почему-то нет. Хотя маман её звала.

Пока я раздумывал, остаться ли в трусах или нет, Наталья Михайловна проскользнула в моечную, закрыв за собой дверь. Тут же, откуда ни возьмись, возник Евсеич и шепнул мне:

— Осторожней с ней, хозяин!

И пропал.

Озадаченный его предупреждением, я снял с себя всё, включая трусы-семейники, и зашел в моечную, благо она была проходной в парилку. Принял душ, смывая пот. В нерешительности, замер перед дверью парной, невольно поймав себя на мысли, что продолжаю нервничать. Но собрался с духом, взял квадратный войлочный коврик, нацепил на голову войлочную шапочку и зашел.

Наталья Михайловна сидела на верхней полке, откинувшись назад, опираясь руками на полку. Увидев меня, она прыснула, как девчонка. Я смутился, прикрыл было пах, но вспомнил, что взял шапочку для неё, протянул.

— Спасибо! — весело ответила она, ничуть не смущаясь. Странно, но она совсем не походила на ту молодую учительницу Наталью Михайловну, что я знал ранее, в школе, да и после окончания школы. Сейчас она вела себя, как моя сверстница, озорная девчонка из категории «свой пацан» — бывают такие, знаю, сталкивался! И при этом ничуть не стеснялась своей наготы.

Я сел рядом. Ну, не вплотную, жарко же. Она повернулась, посмотрела на меня.

— Попаришь меня? Веником?

Я пожал плечами. Смущение стало постепенно сходить. В отличие от возбуждения, которое только нарастало: Наталья Михайловна всё-таки была весьма привлекательной фигуристой девушкой, к тому же обнаженной девушкой.

Я помнил её по новогоднему утру, по пляжному отдыху. Фигура вроде и осталась той же, гармоничной, замечательной, но что-то в ней стало другим… Бледная кожа словно светилась изнутри, движения стали плавными и такими, что у меня внутри всё переворачивалось, так её хотелось обнять, прижать к себе, целовать, целовать, целовать и никогда не выпускать.

— Веники видишь, замочены, — хрипло ответил я. — Зачем, думаешь, они тут?

Судя по песочным часам, закрепленным на стене, мы просидели, обливаясь потом, десять минут. При этом я даже не подливал воды на камни. Кстати, в маленьком оцинкованном ведерце Федул сделал какой-то душистый настой для этих целей.

— На первый заход хватит! — я не выдержал, выскочил из парилки, встал под прохладный душ. Наталья Михайловна вышла вслед за мной и пристроилась ко мне, чуть ли не прижимаясь всем телом. Её грудь упёрлась в меня. Я отодвинулся. Она опять хихикнула, но придвигаться ко мне не стала. Я поспешно слинял в комнату отдыха. Там, обмотавшись простыней, разлил по кружкам ядрёный темный квас.

Сел в кресло и, не дожидаясь Натальи Михайловны, сделал глоток. Из глаз чуть не прыснули слезы.

Она зашла через минуту. Я показал ей в сторону шкафа, сказал, добавив в голос долю ехидности:

— Простыню возьмите, Наталья Михайловна!

— Спасибо, Антон Николаевич! — отозвалась она, обматываясь в простыню, как в древнегреческий хитон, подвязав её над грудью.

Она взяла кружку, сделала спокойный глоток. Интересно, она водку так же пьет, не морщась? Простыня соскользнула, обнажая её крупную крепкую грудь. Наталья Михайловна поставила кружку, но поправить одеяние не спешила.

— Ну, и зачем? — делано равнодушно, хотя внутри гормоны кипели, практически булькали и рвались наружу) спросил я, кивая на обнаженную грудь. — Соблазнить меня хотите?

Она поставила руки на стол, опираясь на поверхность локтями, положила подбородок на замок из ладоней и посмотрела на меня. Взгляд её потерял шалость, перестал быть озорным.

— Так надо, Антон, — очень серьезным тоном сообщила она. — Поверь, так надо!

— Что надо? — вспыхнул я. — Переспать со мной? Из-за этого в баню идти? Так я готов был и без бани!

— Нет! — воскликнула она. — Смотри!

Наталья Михайловна сделала пассы руками в мою сторону, словно толкнула в меня что-то невидимое. Я не успел поставить «каменную кожу». Мое тело вдруг наполнила невидимая сила, словно распёрла организм изнутри. В какой-то миг я даже испугался, что лопну. Тут же это ощущение пропало.

— Что это было? — спросил я, накладывая на себя «каменную кожу» вместе с защитой от воздействия «мертвой» силы. Кто их, ведьм, знает?

— А что такое? — Наталья Михайловна насмешливо улыбнулась, поправляя простыню.

— Что ты сделала? — я поспешно тестировал свой организм. Усмешка с её лица пропала. Она снова стала серьезной.

— Я наполнила тебя своей силой, — сообщила она. — Ты должен это почувствовать, когда будешь колдовать. Это поднимет тебя на ступень выше, хотя твои силы по своей природе другие, чем у нас.

Она сказала «у нас». Быстро, однако, она сошлась с Цветаной. Впрочем, иначе и быть не могло.

— Ты не ответила, — заметил я. — Зачем весь этот спектакль? Ты же знаешь, что я очень неравнодушно к тебе отношусь.

Я поймал себя на мысли, что перешел с ней на «ты».

— Ты мне тоже нравишься, — ответила Наталья Михайловна. — Но мне сейчас нельзя…

— В смысле? — не понял я.

— Нельзя мне с тобой, — повторила она. — Спать. Ни с кем нельзя.

Я выжидающе смотрел на неё, ожидая продолжения.

— Я должна остаться девушкой, — она покраснела. В её наряде это было достаточно пикантно.

— И всё-таки, зачем тогда всё это? — усмехнулся я. — Тебе меня подразнить захотелось? Ты так и не ответила!

— Без возбуждения, ты бы не открылся, — сообщила она. — Наставница Цветана сказала, что передать тебе силу можно только так.

— А зачем мне твоя сила? Мне своей хватает!

— Не хватает, Антон! Не хватает, — возразила она. — У тебя энергетика подтормаживает.

— А если я тебя сейчас изнасилую? — снова усмехнулся я. — Возьму вот, и не сдержусь…

— Тогда я останусь просто белой ведьмой, — с некоторой долей печали в голосе ответила Наталья Михайловна. — Хотя, может, это было бы лучше.

Глупая ситуация какая-то. И вообще, зря я потащил Наташку в баню. Точнее, поддался на эту провокацию. Ерунда какая-то получилась. Ну, не бежать же теперь домой. Зря, что ли баню топил?

— Пошли париться! — немного грубовато скомандовал я. — Отхлещу тебя веником. Тебе понравится!

Встал, не обращая внимания, на упавшую простыню. Возбуждение быстро сошло на нет. Наташка, уже переставшая быть для меня Натальей Николаевной, послушно направилась за мной.

В парной я ей отомстил. Сначала поддал пару, создав атмосферу, в которой она тут же попыталась перебраться на полку ниже, а еще лучше вообще сесть на пол или сбежать. Не вышло.

Потом в ход пошли веники — от похлопываний, поглаживаний до похлестываний да с оттяжечкой. А в вениках веточки можжевельника с иголками. На покрасневшей спине Наташки проступили красные точечки от уколов.

— Переворачивайся!

Наташка послушно перевернулась животом вверх, закрыла ладонями грудь, зажмурилась. Я поддал еще парку. Искусству, а иначе не сказать, париться меня учили оба банника: и Жихарь, и Федул. Девушку парить надо было по-своему, парня — иначе, а детишек — так вообще по-другому! Это не то, что искусство, а целая наука!

Вся процедура заняла около пяти минут. Я постарался применить всё, чему меня научили оба банника с учетом того, что моим объектом была любимая девушка.

Наташка поднялась с полки, встала на ноги и, пошатываясь, словно пьяная, вышла в моечную. Я её, конечно, поддержал (да-да, в том числе, поглаживая всякие приятные выпуклости). Если она и обратила на это внимание, то отреагировать у неё всё равно не хватило сил.

А вот под потоком холодной воды из ушата она ожила мгновенно. Подскочила, завизжала так, что я чуть не оглох. Я тут же накрыл большим махровым полотенцем-простыней.

Она отдышалась и медленно проговорила:

— Классно как! Ой, как хорошо…

Потом она попыталась мне отомстить. Получилось у неё так себе, но это дело будущего. Научится у Федула!

После третьего захода мы по очереди приняли душ и вышли на свежий воздух пить чай.

Домовой сразу слинял из-за стола, то ли объявив, то ли спрашивая разрешения:

— Мы попаримся, хозяин?

И мгновенно исчез, словно испарился. Наташка, спокойная, ленивая, умиротворенная, посмотрела на то место, где он был мгновение назад, и заметила:

— А у нас домового нет. Вообще никого нет. Тётка Цветана сказала, что с нами они не уживаются.

Я разлил заварку по чашкам, добавил кипятку, себе положил две ложки сахару. Наташке придвинул поближе вазочку с конфетами. Она предпочитала чай с ними вприкуску.

— Прошу!

После первой чашки, налил по второй…

Наташка, держа в руках свою чашку, заметила, глядя в сторону:

— Мне надо пройти посвящение. После этого я могу быть с тобой.

— Что за посвящение? — заинтересовался я исключительно с познавательной точки зрения.

— Не знаю, — она пожала плечами, всё так же глядя в сторону. — И Цветана не знает. Говорит, оно само у меня будет. Как только я буду готова.

Наташка вздохнула.

— Быстрей бы, — неожиданно даже для себя самого буркнул я.

Что удивительно, но Наташка ответила:

— Да…

Глава 29

Глава 29.

Скорая помощь «по-кочаровски»

Коршевская участковая больница

Терапевт Мария Кирилловна Ганина не вышла на работу ни на следующий день, ни через день, ни через неделю. Обычная простуда плюс ишемия подкосили её до такой степени, что она еле вставала с кровати, доходила до ведра, что стояло в сенях и использовалось в качестве туалета (впервые в жизни! раньше такого никогда не было!), и снова ложилась. Светлана Григорьевна из двух табуреток соорудила рядом с ней столик, заваривала и носила ей чай, травяной сбор «от сердца», который насобирала сама бабушка, варила бульон. Всё бесполезно, старушке лучше не становилось.

— Старость не радость, — бессильно улыбалась бескровными губами Мария Кирилловна. — Кажется, всё. Скоро ты меня сменишь на постоянной основе.

— Не говорите ерунду, тётя Маша, — бодреньким тоном уверяла квартирную хозяйку Светлана Григорьевна. — Отлежитесь, поправитесь…

И сама не верила в свои слова. Видимо, действительно, пришел срок.

Обратиться к бахмачеевскому леснику Василию Макаровичу ей по большому секрету порекомендовал хирург.

— Он реально помочь может, — шепнул он ей в самое ухо. Светлана Григорьевна попыталась отстраниться, но Максим Владимирович цепко ухватил её за руку, прижимая к себе. Впрочем, никаких потуг с его стороны на приставание молодая женщина не почувствовала. Видимо, дело было действительно в этой самой секретности.

— Меня он пошлет, — продолжал шептать хирург ей в самое ухо. — Не в ладах я с ним. А ты попробуй. Колдун он. Сильный колдун! Только смотри, про меня ему ни слова. Иначе и тебя выставит.

Прежде, чем ехать в Бахмачеевку к этому самому колдуну, Светлана Григорьевна позвонила в лесхоз, выяснила, где может находиться этот самый Василий Макарович. На её счастье, ей сообщили, что сейчас, в данный момент, он скорее всего дома. Потому, как отгул взял.

На служебной машине до Бахмачеевки они добрались за сорок минут. Добрались бы быстрее, да дожди начались, дорогу размыло. Хорошо, что служебной машиной в больнице был вездеход «уазик-буханка».

— А то бы пешком пошли бы, Светлана Григорьевна! — смеялся водитель.

Ворота подворья лесника были раскрыты настежь, но водитель заезжать не рискнул.

— Знаю я его, — буркнул он. — Суровый мужик!

Лесник плотничал во дворе. При виде врача он воткнул топор в колоду, вытер ладони об грудь и пошел навстречу.

— Здравствуйте, Светлана Григорьевна! — он даже чуть поклонился. — Чем обязан Вашему вниманию?

— Василий Макарович, добрый день! — кивнула головой Светлана Григорьевна. — Дело у меня к вам срочное. Мы могли бы поговорить с вами где-нибудь в более удобной обстановке?

Василий Макарович удивленно указал рукой на дверь дома:

— Прошу!

Поднимаясь на ступеньки крыльца, краем глаза Светлана Григорьевна заметила, что слева прошмыгнула мохнатая тень — то ли собака, то ли крупная кошка, то ли еще какой зверек. Она обернулась, но никого не обнаружила.

— Проходите, Светлана Григорьевна, проходите! — повторил Василий Макарович. — Присаживайтесь.

На застекленной террасе, на обеденном столе стоял горячий (!) самовар, заварочный чайник, чашки, вазочка с пряниками и сахарница. Светлана Григорьевна усмехнулась, вероятно, в доме был еще кто-то, кто сразу же, обнаружив гостя во дворе, накрыл стол.

— У меня дело срочное, — повторила Светлана Григорьевна. — Времени в обрез.

— Сначала попьем чаю, — отрицательно из стороны в сторону кивнул головой лесник. — А потом уже все дела.

— Человек умирает! — в отчаянии воскликнула она. — Баба Маша совсем плохая!

— Кто? — не понял Василий Макарович. — Какой человек? Какая баба Маша?

— Мария Кирилловна, — уже снизив тон ответила женщина. — Терапевт Коршевской больницы.

— Машка Ганина? — переспросил лесник. — А что с ней?

— Сердце и простуда. Неделю не встаёт. А сегодня совсем плохая с утра…

Светлана Григорьевна не выдержала и заплакала. Вскочила, отвернулась, выхватила из кармана жакета платок и, не поворачиваясь, сказала:

— Мне сказали, только вы помочь можете! Ну, так помогите же! Она всю жизнь людям помогала!

Лесник хмыкнул, подумал несколько минут. Потом зашел в дом. Вышел.

— Садись! — сказал он ей. — Слушай меня внимательно. Очень внимательно. Держи!

Светлана Григорьевна дрожащими руками взяла у него из рук обычный простой карандаш.

— Спрячь! — продолжил лесник. — Никому! Слышишь, никому! Не показывай и не рассказывай! Дашь тете Маше, пусть она его сломает. Она, — он повторил. — Она, а не ты и никто другой.

Он посмотрел ей в глаза. От его взгляда ей стало неуютно, но она глаз не отвела, кивнула.

— Смотри! — он пригрозил ей пальцем. — Если у неё сил не хватит, зажимаешь её руки своими и ломаешь карандаш. Но её руками! Сама к карандашу прикасаться не смей! Ты меня поняла?

Женщина еще раз кивнула.

— Раз поняла, езжай к ней немедленно! — скомандовал Василий Макарович. — И сделай так, как я тебе сказал. Я тоже приеду, но часа через два, не раньше.

Светлана Григорьевна попыталась спрятать карандаш в карман, но не удержала его, выронила. Подняла и снова уронила.

— Что ж ты такая неуклюжая? — с досадой бросил лесник. — Сиди тут!

Он снова зашел в дом, вышел, протянул женщине на ладони несколько засушенных листочком.

— На, пожуй!

Светлана Григорьевна сунула их в рот, пожевала. Вкус был похож на мяту. После этого ей сразу стало легче дышать, она успокоилась, голова перестала болеть.

— Что это? — слабым голосом спросила она. — Наркотик?

— Котик, блин! — буркнул лесник. — Котик скушал наркотик! Езжайте, Светлана Григорьевна. Время идёт!

Врач поспешно выскочила во двор, бросилась к машине. Водитель дремал в своем кресле.

— Едем! — Светлана Григорьевна уселась не в салон, а рядом.

— Куда? — лениво, не открывая глаз, пробурчал водитель.

— В Коршево! — рявкнула она. — Быстрей!

— Быстрей… — передразнил её водитель. — Всё вам куда-то быстрей…

— Если мы опоздаем, — со злостью сквозь зубы выдала Светлана Григорьевна. — Ты у меня в жизни ни одной премии до самой пенсии не получишь! Понял?

— Ой, ой, ой! — насмешливо отозвался водитель, но стал шевелиться быстрее, и скорости прибавил, когда машина выехала за околицу.

Они успели. Тётя Маша была мертвенно-бледной, тяжело дышала, но пыталась улыбаться.

— Ты чего, девонька, раньше времени с работы прибежала? — улыбаясь сухими бледными губами, прошептала она. — Не беспокойся.

Светлана Григорьевна легко выпростала старческие руки из-под одеяла, вложила ей в ладони карандаш. Лесник был прав, сама старушка бы не смогла сломать его. Сил у неё уже на это не хватило бы. Она сжала её кисти своими в кулаки и резко крутанула их. Карандаш хрустнул и сломался.

— Ты чего? — вяло улыбнулась Мария Кирилловна. Сил сопротивляться у старушки тоже не было.

Глава 30

Глава 30

Скорая помощь «по-кочаровски» — 2

Кочары-Коршево

Сил медитировать вечером после бани у меня не оказалось. Я даже не стал убирать посуду с улицы. Домовой с банником всё равно будут сидеть да чаи гонять после бани. Им это нравилось.

Я едва добрел до кровати, разделся и рухнул, кое-как натянув на себя пуховое одеяло.

Как ни странно, приснился мне Герис. Наставник стоял у черной доски с мелом в руках, чертил схему очередного конструкта, рассказывал мне про совмещение сил Жизни и Смерти в заклинании, что будет если подать больше или меньше той или иной силы в вершины многоугольника и к чему это приведет на практике.

Я сидел перед ним за столом в аудитории, записывал в тетрадь, перечерчивал сложную фигуру, хотя памяти хватало, чтобы её запомнить и так.

Герис был веселым, жизнерадостным, в хорошем настроении, рассказывал и при этом довольно улыбался.

Я проснулся в хорошем настроении, хотя и немного разочарованным из-за того, что всё это оказалось сном.

— Хозяин! Завтракать, — тут же позвал меня с кухни Авдей Евсеевич. Я натянул трикошки с пузырями на коленях, футболку и направился на кухню.

На столе стояла сковорода с омлетом (жареная колбаса, лук, помидоры, залитые яйцом с молоком, сверху потертый сыр — мммм, самый лучший в мире завтрак!), бокал с кофе.

— Спасибо, Евсеич! — поблагодарил я домового. — Ты самый лучший в мире друг!

И не давая ему смутиться, тут же перевел стрелки:

— Вчера долго чаёвничали?

— Мы и парились долго, — ответил домовой. — Не как вы… Часа два в бане. Потом часок посидели, чайку попили. Там и Силантий Еремеевич заглянул. Ну, к полуночи разошлись…

— А у тебя… Как? — Евсеич глянул мне в глаза. Я впервые обнаружил, что глаза у него не темно-карие, а иссиня-черные, пронзительные.

— Нормально, — отмахнулся я. — Ей пока не до меня.

— Так-то оно так, — кивнул головой домовой. — Оно понятно, что ей сейчас спешить надо. У Цветаны срок еще с полгода назад весь вышел.

Я замер. Это становилось интересным.

— А ты знаешь, у кого какой срок? — спросил я. — Кому сколько отведено?

— Нет, хозяин, — покачал головой домовой. — Кому сколько не знает никто. Только вот когда человек, или кто-то там еще начинает жить чужой жизнью, сверх своей отведенной, это сразу видно. Да и ты это должен видеть, Антон. У тебя же даже небольшая, но есть власть и над Жизнью, и над Смертью.

— Над смертью ни у кого власти нет, — покачал я головой. — И уж тем более у меня.

— Это только тебе кажется, Антон, — я впервые увидел, как домовой усмехается. Прямо как человек. Обычно он в своих эмоциях очень и очень сдержан. А сейчас вдруг усмехается и, кажется, даже печально.

— Ты этому научишься, — продолжил он. — Тебе эта магия тоже подвластна.

На этом беседу мы закончили. Точнее, домовой эту тему дальше не захотел развивать. Мне показалось, что он и так лишнего наговорил.

Меня он выгнал в гостевую комнату, где я занимался медитацией. Сам же традиционно занялся уборкой со стола и мытьем посуды.

Для медитации мне по заказу в лесхозе сварганили широкое мягкое кресло. В нём даже можно было подремать с удобствами. Что периодически и делала maman, когда гостила здесь, в деревне.

Я привычно вошел в Астрал, встал перед воображаемым зеркалом, которое отражало мои энергетические каналы, запустил по каналам силу, сначала «живую»: вверх-вниз, вверх-вниз. И тут же отменил, прекратил, остановил. Непонятно — раньше сила текла быстро, ручейком. Сейчас же она двигалась не спеша, уверенно, сильно, в конце концов. Не ручейком, а уверенным потоком! Но магическое ядро осталось, по крайней мере, в размерах прежним — в зеркале всё отражалось. Изменений никаких я не увидел. Я снова запустил силу: вверх-вниз, вверх-вниз. И снова сила пошла потоком — спокойно, но уверенно, сильно.

Я сомкнул руки, закольцевал потоки: магическая энергия пошла «кольцом», и тоже так же — сильно, уверенно, не спеша, потоком, а не ручейком.

С «некроэнергией» всё оказалось так же. Мои энергетические потоки стали по проходимости гораздо шире, а магическое ядро, несмотря на отсутствие видимых изменений, гораздо мощнее.

О причинах я даже не задумался. Это всё Наташка устроила-сотворила. В бане. Когда выпустила в меня свое то ли заклятие, то ли магию, то ли просто силу.

Не знаю, имел ли смысл в дальнейших тренировках, если сила стала наполнять каналы мгновенно, стоила мне об этом только подумать, а не постепенно?

К этому вопросу я решил вернуться позже, в реальном мире.

Закончив с тренировкой, я перенесся в учебный класс, точнее, в библиотеку. В учебном классе я давно не занимался: не было смысла, наставника-то не имелось.

Однако очередной учебник мне взять не удалось. Перед столом, за который я сел, внезапно замерцал контур знакомой фигуры.

— Герис! — я вскочил со стула. — Наставник!

Увы, это был только силуэт, контур фигуры, прозрачный, как привидение на кладбище. Но это был Герис! Он поднес руки ко рту, потом к уху, показывая знаками, что ни говорить, ни слышать (или я не говорить, ни слышать — кто его знает-поймет?) не может.

Я протянул руку, попытался дотронуться до фигуры. Увы, рука прошла сквозь неё. Герис отшатнулся, погрозил мне пальцем. Потом ткнул рукой в сторону библиотечного шкафа, на полке которого для меня всегда лежала определенная книга. Типа, учись, студент!

Я кивнул головой, мол, понял.

Тогда он провел ладонями по телу сверху вниз и снизу вверх, и так несколько раз, намекая, что не стоит останавливать тренировки по развитию энергетических каналов. Потом ткнул пальцем себе в грудь и обозначил перед собой какую-то фигуру. Я развел руками, подавая знак, что не понял. Объяснить он, к сожалению, не смог: его силуэт стал стремительно таять, исчезнув за пару секунд.

Я разочарованно вздохнул, плюхнулся, прямо-таки упал на стул, опёрся локтями в стол. Учиться сегодня не было никакого желания. Однако книга на полке, очередной учебник показывал свою доступность. Значит, учиться было надо! Волшебное слово — надо. Я протянул руку, книга словно сама скакнула мне в ладонь. Открыл обложку, вчитался в тему: «Особенности совмещения магических энергий Жизни и Смерти в конструировании». Блин, эта же тема была в моем сегодняшнем сне!

После медитации (в реальном времени прошло всего полчаса) я оделся, обулся, вышел на улицу. Обычно после магической учебы я занимался зарядкой. Сегодня ночью и утром был дождь. Пробежка по улице сразу исключалась. Хотя, если постараться… Я вышел за калитку, неспешной трусцой побежал вдоль деревни: двести пятьдесят метров туда, столько же обратно. Кое-где на песчаной тропинке оставались лужи. Маленькие я перепрыгивал, большие приходилось обегать стороной, по мокрой жухлой траве. Кеды мгновенно промокли.

Был бы простым смертным, точно заболел бы! Всё-таки хорошо быть магом. Хоть в этом.

Вернувшись, на второй «круг» я бежать не рискнул. На заднем дворе меня ждал традиционный турник: подтягивания, подъем переворотом, «уголок».

Увы, стал замечать, что довольно часто я «комкал» упражнения: вместо тридцати делал пятнадцать подтягиваний. Вместо трех подходов — один.

Сегодня я выполнил по три подхода каждого упражнения. После физзарядки сходил в душ. Вода в бане в баке была еще теплой. Вытерся.

На выходе из бани меня встретил озабоченный чем-то лесник.

— Привет, сосед! — он протянул мне руку.

— День добрый, Василий Макарович! — я пожал ему руку. — Что случилось-то? С утра пораньше да ко мне в гости?

Лесник нахмурился.

— Дело есть одно, — сказал он. — Помощь твоя нужна.

— Идём!

Я обошел его, направляясь к дому. Надо было переодеться, в конце концов.

Я оставил его на кухне, наказав домовому поставить чайник и напоить гостя чаем, несмотря на возражения Василия Макаровича:

— Время не ждёт, Антон!

— Ты пей, пей чай! — возразил я. — Пока я переодеваюсь.

Через пару минут я в старых джинсах и свитере сидел перед ним:

— Что случилось?

— Там человек помирает, — угрюмо сообщил лесник. — Бабка Маша. Старая она. Видно, время пришло. Только вот…

Я молчал. Как-то мы с ним договорились, что помогать кому-то я буду… избирательно. Во-первых, какой смысл лечить больных, которых может вылечить современная медицина? Во-вторых, мне по-прежнему не хотелось «светиться». Или я закончу свою жизнь в бегах, или в «золотой клетке», или в каком-нибудь «почтовом ящике» подопытным кроликом. И, в-третьих, как это не звучало бы цинично, но весь мир не спасёшь, даже если очень сильно захочешь. Кроме того, я себя уже не видел целителем. Я видел себя магом!

— Что за человек?

Если уж Василий Макарович решился за кого-то просить, значит, для него это было очень важно.

— Врач из Коршевской больницы, — буркнул он. — Поможешь?

— Когда я тебе отказывал? — отмахнулся я. — Едем!

Я накинул телогрейку (удобная вещь, в деревне тем более!), намотал портянки, сунул ноги в сапоги (не кирзовые, это уж был бы перебор!) яловые, натянул кепку. Чай, в деревне живём, а на дворе осень. При этом и телогрейка, и кепка были чистыми, практически новыми, а яловые сапоги начищены до блеска.

— Надеюсь, там мой внешний вид никого не шокирует?

Василий Макарович досадливо отмахнулся.

До Коршево мы добрались за десять минут — по короткой дороге.

— Я сюда в объезд полтора часа ехал, — угрюмо с некоторой обидой поведал лесник. Я развел руками: ну, не дал ему заклинания Силантий Еремеевич. А меня, между прочим, предупредил, что даже если я с ним поделюсь им, заклятье действовать не будет. У меня будет, а у лесника нет. Вот так!

«Уазик» проехал мимо больницы.

— Домой к ней едем! — пояснил Василий Макарович. — Она неделю дома лежит.

У калитки он остановился.

— Пошли!

Я пошел вслед за ним. Дом был открыт. Собаки не наблюдалось. Зато в сенях нас встретила высокая голубоглазая златовласка.

— Где тётя Маша? — лесник встал перед ней.

— Там, — златовласка растерянно показала на дверь.

— Жива?

— Жива, жива! — раздался скрипучий старческий голос. — А что мне подеется?

В сени, приоткрыв дверь, выглянула старушка:

— Заходите уж, коль пришли!

— Вопрос исчерпан? — насмешливо хмыкнул я. — Жива бабка!

— Я тебе дам — бабка! — раздалось из-за двери. Старушка обладала весьма острым слухом. Я хихикнул. Василий Макарович обернулся, посмотрел на меня, нахмурился и приложил палец к губам. Златовласка, с явным неодобрением взглянула на меня и сложила руки на груди.

Мы прошли на кухню, разулись, разделись. Следом за нами зашла златовласка. Бабка стояла возле плиты, что-то помешивая.

— Кашу вот варю, — объяснила она. — Соскучилась по пшенке! Светлана Григорьевна, вон, — она кивком головы показала на девушку, — всё бульончиком меня кормила. Целую неделю. Представляешь, Макарыч, целую неделю!

— Ты, Кирилловна, расскажи лучше, как себя чувствуешь? — Василий Макарович сел за стол напротив неё. — Говорят, ты с утра на погост собиралась?

Златоволосая девушка ушла в комнату. Однако, как я заметил, дверь плотно не закрыла, оставив щель в пол-ладони. Я бросил магический взгляд в её сторону. Девушка стояла возле двери и прислушивалась.

Ни бабка, ни лесник на это внимания, естественно, не обратили.

— Собралась, Макарыч, собралась! — бабка выключила газ, села рядом. Бросила вопросительный взгляд на меня, потом на лесника. Он ей подмигнул и едва заметно кивнул, мол, свой человек.

— Я уже целую неделю собираюсь, — продолжила старушка. — Думала, сегодня всё, отжила своё. Ан нет. Приехала моя… — она поглядела на меня, подмигнула, — квартирантка. Сунула мне в руки карандаш, сломала его. Я и оклемалась. На ноги встала. Кашу вот варю.

Я посмотрел в сторону комнаты.

— Ой! — спохватилась старушка, хлопнув в ладоши. — Сквозняк! Продует враз!

Она суетливо подошла к двери, закрыла её поплотнее, посмотрела на меня и хитро подмигнула.

— Ой, лиса ты, Кирилловна! — вполголоса восхитился лесник. — Как в молодости была лисой, так и осталась!

— Ну, а что? — бабка пожала плечами. — Случаи-то они, разно-всякие бывают. Помнишь, Васька, Матвея Егорычева? Какой мужик был? Механизатор-ударник! Душа-человек! А как на гармошке играл? Замуж меня звал! А потом узналось, что он Ерофееву, чекисту нашему, оперы строчит каждую неделю.

Василий Макарович засмеялся:

— Помню, как не помнить! Только время уже не то было, 49-й год на дворе стоял. Не 37-й!

— Для тебя, может, быть и не то время, — отрезала бабка. — А вот для меня самое то! Врачи-убийцы, помнишь-нет? А я единственный врач была здесь! Хорошо, что Ерофеев тот добро помнил. Детишек его я от воспаленья легких вылечила, считай, с того света вытянула.

— Ну, что скажешь, Антоха? — Василий Макарович повернулся ко мне.

— Пару-тройку месяцев старушка протянет, — без тени улыбки ответил я.

Я уже успел её осмотреть магическим зрением. Сердце у бабушки было совсем изношенным, в кишках светилось что-то багровое. Да и в голове справа подозрительно багровел шарик величиной с обычный орех.

— Два-три месяца? — удивленно-жалобно переспросила бабка.

— Сердце у вас слабенькое, — пояснил я. — В животе болячка и в голове, кажется, опухоль справа. Болит?

Бабка кивнула и бессильно опустилась на стул.

— Антон! — с надеждой в голосе спросил лесник. — Поможешь?

— Макарыч, — осклабился я. — Когда я тебе в помощи отказывал?

Накормить меня потом, после процедур, конечно, накормили. До отвала накормили. И кашей пшенной на молоке, обильно сдобренной маслом. И салом от соседского кабанчика — в чесноке, черном перце и еще каких-то специях. И с собой шматок неслабый сунули. Да еще и домашней колбасой щедро поделились. Нет, определенно, лекарь на деревне с голодухи не помрёт.

А златовласка из комнаты так и не вышла, хоть периодически и прижималась ухом к двери — видел я магическим зрением!

— Я завтра до вечера в город уеду, — сообщил я Василию Макаровичу в машине на обратном пути. — Отвезу Наталью Михайловну, привезу maman на выходные. Тебе что-нибудь прикупить надо?

Лесник отрицательно покачал головой.

— Ну, смотри. Как хочешь. И еще, — я усмехнулся. — Там Димитрий Михайлович по мне еще не соскучился?

Лесник засмеялся.

— Не соскучился. У него и без тебя дел хватает.

Он высадил меня на окраине деревни, развернулся. Я открыл ему обратную короткую дорогу по его просьбе до Бахмачеевке.

А златовласка действительно была шикарной девчонкой…

Глава 31

Глава 31.

Лесная магия

Лес в районе Кочаров

— Ты чем занимаешься? — вопрос Наташки застал меня врасплох. Она тихо, практически неслышно ступая, прошла через двор, в сад, где я священнодействовал над своими питомцами — акацией, кленами и дубками. Я чуть не подскочил от неожиданности. И ведь ни одна зараза не предупредила: ни Кузька, ни Авдей Евсеевич. Ну, Федул — понятно. Он практически из бани нос не высовывает.

— Плюшками балуюсь! — злобно ответил я.

Наташка подошла ко мне со спины, прижалась всем телом.

— Не сердись! Это я их попросила не говорить тебе.

Я развернулся к ней, чмокнул в губы, обнял.

— Работаю, Наташ, — ответил я. — Делаю из растений защитников дома.

— Интересно, — она высвободилась из моих объятий, присела перед акацией. — Интересно! Ты знаешь, что после твоих магических манипуляций у растений появляются зачатки разума. Они практически становятся мыслящими. Никогда бы не подумала.

— Это что! — рядом из ниоткуда появился Еремеич. — Ты б видела, что он с моими дубами сотворил! Хочешь посмотреть? Всё равно ведь он туда сейчас направится. Ведь правда, Антон?

Я вздохнул, покачал головой. Хитёр Силантий Еремеич, ох, хитёр! Он ведь таким образом берегиню завлекал, чтоб она ему родник с живой водой в заповедной роще открыла! Вот старый интриган!

— Правда, — подтвердил я. — Сейчас идём.

Наташка была в длинном платье-балахоне, меховой безрукавке, резиновых полусапожках-ботиках на шерстяной носок и цветастом платке — типичная деревенская одежда.

Я же, как вернулся с лесником, так и не переодевался: телогрейка, старые джинсы, кепка, яловые сапоги на портянки. Разве что нож на всякий случай повесил на пояс.

Мы с Силантием Еремеевичем зашагали на зады огорода, Наташка засеменила следом. Я остановился, протянул ей руку локтем, за который она тут же уцепилась. Мы пошли, как влюбленная парочка, несмотря на то, что под ногами у нас была не брусчатка какой-нибудь площади или тротуар улица, а осенняя размокшая земля. Впрочем, я старался идти по траве, чтобы поменьше цеплять землю на сапоги.

За огородом Силантий Еремеевич меня ждать не стал, сам сотворил заклинание короткой дороги, по которой мы прошли метров двадцать и упёрлись в знакомый мне гигантский дуб. Я шагнул к нему, хотел обнять, но Наташка меня опередила. С восклицанием (или воплем) восторга она бросилась к дереву, прижалась к нему:

— Дуб-батюшка! Живой Дубыня!

— Кто? — не понял я.

— Дубыня! — тихо пояснил мне Силантий Еремеевич. — Дух этого Перунова дерева. Разбудил ты его.

Дуб опустил свои ветви и фактически обвил ими Наташку. Она смеялась и плакала одновременно.

— Знаешь, старче, — усмехнулся я вполголоса. — Чую я, будет у тебя здесь родник с живой водой.

Силантий Еремеевич важно кивнул, мол, теперь непременно будет!

Дуб отпустил Наташку, протянул одну из веток мне, словно здоровался. Я подержал её в руке, подошел к стволу. Наташка отшагнула в сторону.

— Ну, здравствуй, дружище! — я обнял лесного великана, прижимаясь щекой к его коре. — Давай, рассказывай, как дела, где что болит?

Я словно почувствовал его болячки. К осени под корнями поселились мыши, выгрызая себе место под гнездо в его корнях.

— Хорошо!

Мышей я не любил, поэтому выпустил импульс некроэнергии под корни — несильный, чтобы не повредить корневую систему. Мышиная семейка тут же и кончилась. Дождавшись, пока трупики перестанут дергаться в агонии, я выпустил импульс «живой» энергии, подлечивая поврежденные корни. Мне показалось, что дерево облегченно вздохнуло.

— Ну, вот и всё, — я легонько хлопнул по стволу ладонью, словно друга по плечу. — Пойду, своих питомцев побалую.

Дуб благодарно зашумел. Наташка изумленно посмотрела на меня.

— Что ты ему сделал? Он же тебе «спасибо» сказал!

— Здоровье поправил!

Я обнял Наташку за талию.

— Ох, Наталья Михайловна, как посвящение пройдешь, я тебя месяц из рук выпускать не буду! — и чмокнул её в шею под ушко, чуть отодвинув ткань платка. Наташка покраснела, но озорно буркнула:

— Посмотрим, кто кого выпускать не будет!

Мне показалось или действительно, но дуб-великан насмешливо зашумел над нашими препирательствами. Скорее всего, действительно. Потому что Наташка покраснела еще сильнее.

Дубки по очереди получили свою порцию «живой» магии. Наташка прошла мимо них, прикасаясь на минуту к каждому. Магическим зрением я отметил, что этим прикосновением она щедро делилась своей магией с деревьями.

Её магия по своей природе сильно отличалась от моей. Моя по цвету в магическом зрении была зеленой. Вообще зеленый цвет у меня был цветом жизни.

У неё же магия была лимонно-желтого цвета. И деревья на неё реагировали даже живее, и, пожалуй, радостнее что ли, чем на мою.

— Здесь Перунов и Велесов лики должны быть! — неожиданно заявила Наташка, указывая на другой конец поляны. — Ты тут посадишь еще десять саженцев, взрастишь их. А я открою между идолами родник. А ты, — она повернулась к Силантию Еремеевичу, — закроешь сюда дорогу для всех чужих! Иначе пустое это место будет.

Наташка повернулась ко мне, упёрлась ладошкой в грудь и сообщила:

— Оно сейчас силу набирает! Чужих сюда пускать нельзя. Гармония нарушится.

Последние слова она прошептала и обмякла. Я успел подхватить её на руки.

— Ну, всё, Еремеич, — открывай мне тропу к дому. — Я на сегодня у тебя всё своё отработал. Отдохнуть надо. И ей, и мне!

Наташку я донес до беседки, усадил в плетеное кресло, застеленное байковым одеялом. Евсеич послушно поставил на стол горячий самовар. Быстро принес чашки, ложки, сахарницу и пряники.

Наташка вцепилась обоими руками в чашку, поднесла к губам, сделала глоток и зажмурилась от удовольствия.

— Не подрассчитала я свои силы, — едва дыша, сообщила она. — Слишком много Дубыне дала да саженцам.

— Осторожней надо быть, милая, — тихо заметил я. — Впрочем, научишься.

— Я с тобой хочу туда ходить, — заявила она. — Я почему-то чувствую, что мне надо там быть как можно чаще.

— Да без проблем, — улыбнулся я. — Я туда каждый день часов в десять примерно хожу. Сегодня просто с Макарычем дела были, задержался вот.

Она кивнула и вдруг с хитрой улыбкой поинтересовалась:

— А она красивая, да?

— Кто? — удивился я.

— Ну, та девушка, которую ты сегодня встретил. Я ведь тебя чувствую…

Глава 32

Глава 32.

Хорошо, что есть на свете это счастье путь домой.

Переславль

Мы выехали с Наташкой из деревни в полдень. Она — на выходные. Я — за maman. Была пятница, машин в город почти не наблюдалось.

Перед отъездом я привычно помедитировал, позанимался. Герис, увы, опять не появился. Зато мне достался учебник с новой темой из области некромантии. Я даже озадачился.

Перед возвращением мы вместе с Натальей Михайловной сходили к дубу. Я подпитал силой и конструктами деревья. Наташка благоразумно делиться силой с ними на этот раз не стала.

Переодеваться я поленился. Так и поехал в телогрейке, старых джинсах да яловых сапогах на портянку.

Сначала я завёз её домой в поселок Химик. Помог выйти из машины, поднес сумку к подъезду. Она, совершенно не стесняясь окружающих, чмокнула меня прямо в губы.

— Жду утром, часов в восемь, в понедельник, — сказала она.

— Пока, Наташ, — попрощался я.

Еще в машине, по дороге я ей оставил триста рублей на расходы. Разговоров, что мол, верну, это в долг и т.д., мы уже между собой не вели.

Проезжая мимо Мишкиного дома, я остановился. Вышел, решив на всякий случай зайти. Хотя в прошлый раз, две недели назад, мне его родители сообщили, что в колхозе Мишаня, борется с урожаем.

То ли он его поборол, то ли мой приятель сдался, но Мишка неожиданно оказался дома. Мы поздоровались, обнялись. Он оглядел меня, хмыкнул:

— Ну, ты…. Селянин, блин в натуре! Типичный пейзанин. Прям с трактора слез!

А! — махнул я рукой. — Переодеваться лень было. За maman приехал. Заберу её на выходные. А ты?

— Повестка из военкомата пришла, — осклабился Мишка. — Удалось сорваться вчера да на выходные. В понедельник обратно поеду. Ну, что, зайдешь, посидишь?

— Не, — я мотнул головой. — Пойдём на улицу. У меня машина там стоит неприкаянная. Я даже дворники не снял.

И ведь как знал! Выходя из подъезда, я увидел, как Гришка Коровин, парень из нашей школы, на год младше меня, снимает дворник на моём «Росинанте». Один уже он ухитрился снять.

— Блин!

Воришка сразу получил конструкт паралича и свалился возле автомобиля. У Коровина репутация была еще та: он и мелочь у пацанов помладше в школе отбирал, и булочки в школьной столовой со столов воровал и, конечно же, состоял на учете в детской комнате милиции.

Мы подошли к нему. Я вытащил из его рук дворник, обошел машину, прицепило на место.

— Он так на всю жизнь останется паралитиком? — хмуро спросил Мишка.

— А тебе его жалко? — я незаметно подмигнул своему другу. Мишка намёк понял.

— Не, не жалко. Воровать не будет. У детишек мелочь отбирать перестанет. Он же теперь на всю жизнь таким и останется?

— На всю жизнь, — осклабился я. У Гришки из глаз неожиданно потекли крупные слёзы.

Я за шиворот оттащил его в сторону. Заклинание будет действовать еще минут пятнадцать, не больше. А то еще под колеса мне попадет.

Мы сели на своё привычное место: возле гаражей-сараев на поваленное дерево. Ствол был отполирован почти до зеркального блеска. Здесь мы и курили, и пиво вечерней порой пили, а иногда и покрепче напитки, да и просто сидели, общались. Грустненько как-то стало, когда я об этом задумался. Время идёт, детство ушло…

— Ты чего? — Мишка удивленно посмотрел на меня.

— Да нет, ничего, — отмахнулся я от грустных мыслей. — Как у тебя дела-то?

— Обычно, — Мишка скривился, закурил, выпустил колечком дым. — Колхоз, картошка, бардак. Поселили в клубе: парни в зрительном зале, девчонки за занавесом на сцене. У нас девчонок мало. Кормят так себе. Такое чувство, что в одном котле варят и нам, и свиньям одновременно. Хорошо, ребят много. В первый же день местные пришли на разборки. Самогончику дёрнули, ну их и потянуло на приключения. Огребли от нас по самое не балуйся. У нас же половина первокурсников после армейки. Тут же участковый нарисовался, попытался на нас «наехать». Преподы не дали. Пригрозили собраться всем курсом и уехать в город. А ты?

— Я живу в деревне, — ответил я. — Обычная деревенская жизнь. Работаю помощником лесника. Разок поймал левых лесорубов, одного браконьера. Жизнь спокойная, размеренная. Огородик небольшой есть, где maman возится. В лесхоз на заочку поступил. Мне ж в армию не идти.

Мишка снова скривился, вздохнул:

— Мне на будущий год идти. Говорят, у нас военную кафедру закроют. Тогда сто процентов идти.

— Наших кого-нибудь встречал? — спросил я. — Ну, или слышал что-то?

— Только Андрюху, — удивляясь моему вопросу, ответил он. — Я ж в колхозе. Андрюха здесь. Он ухитрился слинять с колхоза. Справку старую прошлогоднюю нашел, что у него диабет. Его и отпустили. Прикинь, он с Галькой Блинковой, которая с «а» класса, сошелся. Кстати, о птичках, — Мишка хитро улыбнулся, — они в кино сегодня попёрлись.

Мишка докурил, встал с дерева. Я тоже. Мы попрощались.

— Будешь в наших краях, заходи! — грустно улыбнулся он.

Не обращая внимания на лежащего Коровина, я сел в машину, завел двигатель. Надо было еще до Катерины доехать, мяса да овощей ей передать. И тёте Маше тоже, если дома окажется.

Тёти Маши дома не оказалось. Я передал её гостинцы через соседей — Клавдию Никитичну. Баба Клава, увидев меня, попыталась затащить домой. Угостить чаем. Еле отделался. Мотивируя, что некогда, дескать, спешу maman забрать с работы, боюсь опоздать и всё такое.

Катерина, жена отца, была дома. Я занес ей две сумки: в одной мясо, свинина-баранина, в другой овощи, лук, морковь, свекла. Она слегка удивилась моему визиту, а больше гостинцам.

— Как Валерка? — спросил я.

В ответ она кивнула в сторону комнаты. В открытую дверь я увидел, как по полу, по ковру в ползунках и распашонке на четвереньках ползал мой братишка.

Я вытащил из кармана несколько купюр, сунул Катерине:

— Валерке на гостинцы.

— Да зачем? Не надо… — пробормотала она, отталкивая мою руку. Я засунул деньги ей в карман халата.

— Бери! Это не тебе. Это братику моему!

— Спасибо, — смутилась она.

Всё-таки бедновато они жили. И телевизор старенький, и мебель так и не обновили, да и халат у хозяйки далеко не новый.

— Бате привет!

Maman я встретил у проходной. Там телефон-автомат висел. Я опустил двушку, набрал номер.

— Мэм! Я тебя жду.

Maman смогла уйти пораньше. Молча плюхнулась рядом со мной и до самого дома не проронила ни слова. Совсем.

— Ты чего? — удивился я. Обычно она при встрече сразу щечку подставляла, даже будучи в плохом настроении. Только не в этот раз. Её прорвало дома, как только она закрыла дверь квартиры.

Сходу — раз! И врезала мне по щеке.

— Ты подлец!

Еще раз — шлёп!

— Негодяй!

— Мэм! — я ухватил её за руки. — Ты с ума сошла? Объясни хотя бы в чем дело!

— В чём дело? — maman попыталась вырваться. — А то ты не знаешь! Все вы мужики одинаковы! Под подол залезть мастера. А потом в кусты!

— Ты можешь сказать, в конце концов, что случилось у тебя на этот раз? — разозлился я, отбрасывая её руки.

— У меня случилось? — возмутилась maman. — Это у тебя случилось! Девочка беременная! Ты её бросил!

— Фу! — я мгновенно успокоился и пошутил, вспомнив знаменитую шутку Мюллера из «17 мгновений весны». — Я думал, немцы взяли Москву…

Maman замерла. Потом начала нервно разуваться-раздеваться, путаясь в одежде.

— Мэм, — сказал я ласково, пытаясь её обнять. — Пойдем чаю выпьем и ты мне расскажешь, кто тебе сказал, что Ленка беременная.

— Какая Ленка? — удивилась maman. — Причём тут Ленка?

— А кто еще? — тут уже удивился я. — У меня других вариантов и нет…

Maman прошла на кухню, поставила чайник на плиту, зажгла газ.

— Ты готова сейчас в деревню ехать? — поинтересовался я, усаживаясь за стол. Maman молчала.

— У меня там хозяйство, однако… — настойчиво сообщил я.

— Сейчас поедем, — буркнула maman. — Только с мыслями соберусь!

Чайник вскипел. Maman разлила заварку, а потом кипяток по бокалам. Но едва я взял в руки свой, как она вскочила и бросилась вон из квартиры. Я встал было за ней, но остановился. Maman вернулась через минуту.

— Показалось, — буркнула она.

— Что показалось? — поинтересовался я.

— Что Альбина пришла, — недовольно ответила maman, и тут её прорвало. — Ну, нет, какая же сука! А? Вот ведь сука!

— Да что случилось-то? — не выдержал я.

— Она сегодня ко мне на работе подошла и сказала, что беременна от тебя, — со злостью ответила maman. — А ты, как узнал об этом, сразу её бросил. Денег у меня попросила на аборт. У меня с собой были 200 рублей из тех, что ты оставил. Все их и отдала.

— Отдала, да? — язвительно поинтересовался я. — Поверила? Родному сыну не поверила, та ей поверила? Мэм, — продолжил я с укоризной, — мэм… Мы с ней еще весной разбежались. Я пол-лета в деревне почти безвылазно просидел. А сейчас октябрь на дворе. Ты б посчитала хоть.

— Да вот сейчас только и сообразила, — отмахнулась maman.

— Ладно, — махнул я рукой. — Давай собираться. Кстати, слушай анекдот на эту тему: «Изя! Ты просто гигант в половой сфере. Мы с тобой всего две недели встречаемся, а я уже на третьем месяце беременности!»

Maman засмеялась.

Выходя из дома, она вдруг повернулась ко мне и почему-то спросила:

— А Лена Крутикова точно не беременна?

— Точно, — обрадовал я её. — Я даже подозреваю, что она девушка!

— Ну, я ей покажу… — многозначительно с угрозой в голосе вполголоса сказала maman. Я не стал уточнять, кому, хотя и сам задумался.

В деревню мы прибыли поздно. Уже совсем стемнело. Моросящий дождь так и не прошел. Тем не менее, благодаря некоторым ухищрениям мы даже почти не запачкались. Я встал на «короткую дорогу», едва закончился асфальт.

Как только мы очутились дома, maman сразу изъявила желание посетить огород.

— Что ты там в темноте увидишь? — удивился я. — Вот тебе не терпится!

— Прожектор включи! — приказала мэм. — Я хоть гляну…

Пришлось включить. Maman осторожно, стараясь не запачкать обувь (так ведь и не переобулась!), удовлетворенно улыбаясь, прошла вдоль грядок.

— Молодец! — выдала она. — Следишь за урожаем.

Урожай, точнее, его остаток: грядка моркови, грядка свеклы — она решила собрать на следующий день, не смотря на непрекращающийся моросящий дождик. Глядя на неё, я шепнул Федулу насчет бани после обеда — наверняка промокнет, продрогнет. А тут баня!

Сам же приказал ей за ограду в лес не выходить. Там уже Мишаня к спячке готовился. Попросил Евсеича проследить за maman на всякий случай. У меня же после медитации в программе стояла практическая работа с растениями: дубами, соснами, включая саженцы у Селифана и Макарыча, акацией.

В Астрале меня опять ждала некромантия. И снова Герис отсутствовал.

Потом я начал с лесника. До него я добрался на велосипеде. Затем доехал до Селифана, влил по конструкту в его дубы. Дальше, по плану «короткой дорогой» дошел до дуба-великана к Еремеичу, будущей заповедной дубраве и будущему черному бору.

— Силантий Еремеевич! — мимоходом спросил я. — Ты лики Перуна с Велесом ставить-то здесь собираешься?

— Эх, Антон, — вздохнул лесной хозяин. — Я бы поставил, да где ж их взять-то? Кто бы мне их сделал?

И хитро, с намёком, посмотрел на меня.

— Дед Петя бы и сделал, — усмехнулся я. — Он плотник, он смог бы. Тем более, всякая резьба по дереву ему по душе. Ты бы приготовил пару бревен-заготовок, а уж я с ним сам договорюсь.

— Приготовлю! Обязательно приготовлю! — обрадовался Еремеич.

Через месяц-полтора мои мероприятия-эксперименты с деревьями должны будут закончиться. С наступлением холодов деревья заснут и станут маловосприимчивыми к магии.

В этой связи желательно поставить идолов до холодов. А там, глядишь, и Наталья Михайловна родник откроет. А, может, и посвящение пройдет? Поспособствуют древние русские боги, так сказать? Кто знает?

А потом со снегом можно и в город переселиться, только привык я уже к деревенской жизни. Да и что в городе делать? Бездельничать? А магией заниматься лучше здесь, никто не мешает, тишина.

Дома баня оказалась нетопленой. На мой вопрос Федул мрачно ответил:

— Твоя мама позвала ведьму Цветану в баню. Нельзя ведьму в своей бане парить, тем более, если она чужой жизнью живет!

Я кивнул:

— Ладно, топи для одной maman. Цветану не пущу!

Пришлось мне с maman объясняться. Заодно и рассказать, почему не следует выходить пока за огород.

Мои аргументы maman выслушала, кивнула и потребовала, чтобы я отвёз её немедленно в Бахмачеевку. Делать ей здесь, видите ли, нечего. А так хоть родителей навестит.

Пришлось разогревать «Росинанта». Maman я отвез, обещав приехать за ней на следующий день, в воскресенье. Как раз, после того, как обработал дубы у Василия Макаровича.

В общем, вяло прошли выходные. Maman осталась недовольна: и погода дождливая, и баня ей не понравилась, и медвежья берлога за огородом ни к чему. Разве что с родителями повидалась, которые в избытке снабдили её овощами.

— Мэм! — возопил я потом по пути домой. — У нас этой моркови навалом! И свекла есть, и лук репчатый! Ну, зачем?

— Ты хочешь, чтобы я обидела свою мать? — нахмурилась maman.

Я замолчал.

Пока я вытаскивал сумки из машины, заносил их в квартиру, maman обнаружила, что в окне квартиры нашей соседки «бессовестной белобрысой лахудры Альбины» (по её словам) горит свет.

Maman даже не стала разбирать сумки, предоставив эту процедуру мне.

— Мэм! — крикнул я ей в спину. — Я машину ставить пока не буду! У меня еще дела есть!

— Хорошо! — отозвалась maman, нажав кнопку звонка. Она не отпускала её до тех пор, пока ей не открыли дверь. От просмотра представления дальше я уклонился.

Хмурая maman вернулась через полчаса. Я попытался её разговорить, но безуспешно. В конце концов, она не выдержала и заявила мне:

— Иди, сам с ней поговори!

Я не удержался и поддразнил её вопросом:

— А ты деньги у неё забрала?

И понял, что пора тикать куда-нибудь подальше. Рука у maman иногда бывает очень тяжелой.

Я закрылся в комнате. Сегодня вечером у меня планировалось одно, так сказать, интересное дело. Соответственно, надо было к нему подготовиться. Maman не дала. Зашла, попросила:

— Сходи к ней. Поговори, пожалуйста.

— А смысл? — удивился я.

— Я тебя прошу, Тош, сходи!

— Ладно!

Глава 33

Глава 33.

Сопли, слёзы и лУбовь.

Переславль

Альбина, вся зарёванная, взлохмаченная, с красными глазами, сидела в комнате на диване перед телевизором. Вместо столика рядом она поставила стул, на котором красовалась бутылка портвейна «777» — знаменитые «Три топора». Ужасная штука. Не представляю, как можно пить такую гадость? Аперитив «Невский» намного приятнее и по цене такой же! Еще одна такая же бутылка, только пустая, лежала под стулом. Еще на стуле стояли граненый стакан и тарелка с двумя яблоками, порезанными дольками — закуска! Натюрморт, конечно, был еще тот. Я еле сдержал смех.

Дверь у неё была предусмотрительно открыта. Поэтому я зашел безо всяких там звонков, стуков и разрешений.

Она только посмотрела в мою сторону и сообщила, сдерживая рвущиеся рыдания:

— Меня… Меня… Меня Алик бросил!

Про беременность и мою в этом вину ни слова.

Она, очевидно, хотела, чтобы я сел рядом, прижал её к своей могучей груди, погладил по голове… А она бы горестно рыдала, обняв меня и промокая слезами мою футболку.

Увы, я сел, но не рядом, а наоборот, подальше. Нож, которым резали яблоки, кстати, на стуле отсутствовал. Пробок от бутылок я тоже не увидел. Значит, пьянка была не спонтанной, натюрморт готовился на кухне. Только maman этот спектакль приняла за чистую монету, а я вот засомневался. С бутылки «портвяшка» она бы лыка не вязала. А тут одна пустая, другая ополовинена. И при этом девушка вполне связно разговаривает, а не валяется под диваном.

— От меня-то ты что хочешь? — поинтересовался я.

— Я сказала ему, что беременная от него, он меня и бросил!.. — прорыдала Альбина. — Даже на аборт денег не дал!

— Вот сволочь, — язвительно возмутился я. — Ты посмотри, какой гад, а? Зачем только меня приплела?

— Ты мне должен помочь, — заявила Альбина. Рыдания мгновенно прекратились. Я слегка оторопел.

— Ты мои способности заблокировал, — продолжила она. — Поэтому должен помочь. Верни мне его!

— Что за глупости? — удивился я. — Когда это я твои способности блокировал? Что за хрень тебе в голову пришла?

Альбина резко вскочила:

— Когда мы с тобой расстались! После этого я почувствовала, что больше не могу ничего сделать… Даже заговор паршивый и тот не получается! Чирьяк вывести не в силах!

— Извини, — я развел руками. — Но я тут точно не при чём. Надо было тебе к тетке Цветане в ученицы идти…

— Вот еще! — она презрительно сморщила носик. — Чтоб всю жизнь провести в глуши, в деревне? Где ни воды горячей, ни нормального унитаза нет. А вместо развлечений сбор грибов и заготовка солений? Ищите дураков!

— Ну, вот ты и нашла, — подытожил я, вставая. Альбина подошла ко мне вплотную.

— Антошенька, милый, ну сделай так, чтоб он вернулся!

Она попыталась прижаться ко мне. Я отшагнул назад. Под халатиком у неё точно не просматривалось никакого белья.

— Ты не по адресу обратилась, — ответил я. — Извини, но здесь я ничем помочь не могу.

— Ах, так? — взвилась она. — Не хочешь помочь? Тогда я скажу Алику, кто на самом деле испортил ему машину!

— И кто же? — удивился я.

— Ты! — Альбина ткнула в меня пальцем. — Ты своими штучками!

— Понятно, — кивнул я. — И не стыдно тебе? Я тебе столько помог: с квартирой, деньгами, а ты…

— Помоги мне вернуть Алика, — повторила Альбина. — И я совсем исчезну из твоей жизни!

— Исчезнешь, говоришь? — задумчиво повторил я. — Это очень и очень здорово!

Я осклабился… Конструкт подчинения сработал, как всегда, на отлично. Особенно с приказом забыть напрочь и Алика, и меня, и maman…

А прошло-то всего 15 минут. Я вернулся домой. Maman встретила меня у порога.

— Ну, поговорил?

— Поговорил, — пожал плечами я. — Фантазерка она.

Я протянул maman 200 рублей, правда, из своих. Не хватало, чтобы maman к ней разбираться пошла! Деньги, которые ей вручила маман, я забирать не стал. Честно говоря, пожалел её.

— На вот. Вернула она.

Кстати, никаких признаков беременности и уж тем более аборта у неё в организме я не обнаружил.

Глава 34

Глава 34.

Кладбищенские дела

Переславль. Еврейское кладбище.

На вечер, точнее, на ночь я запланировал нанести визит на еврейское кладбище. Накануне три дня подряд мне в Астрале доставался учебник по некромантии с одной и той же темой «Подчинение души и использование её возможностей».

Практические занятия в Астрале на воображаемом полигоне показали свою недостаточность. Все задачи я решил влегкую, с первого раза: ловил душу с помощью конструкта, подчинял её или заключал с ней договор, помещал в драгоценный камень, который оказывался тут же, в учебном классе. И на этом всё закончилось.

Описание того, что может делать душа-помощник, меня заинтересовало. Я решил попробовать на практике, вживую. Самым оптимальным вариантом для себя я выбрал знакомую мне душу девочки Софы с еврейского кладбища. Почему-то я был уверен, что она согласится заключить со мной договор добровольно, без принуждения.

В одиннадцать вечера я вышел из дома, завел машину. Тут же получил порцию матюгов из окна от бдительной старушки с первого этажа.

— Уже уезжаю, тёть Лиз, — крикнул я. — Сейчас минутку машину прогрею и уеду.

Одинокий фонарь у железных ворот, закрытых на ржавый амбарный замок, горел так же, как и той зимой, когда я был здесь.

Я закрыл машину, провёл рукой по поясу, на всякий случай проверяя, на месте ли нож. Последнее время я стал его таскать с собой постоянно. Прошел через калитку в каменном заборе, которая полуоткрытой вросла в землю лет тридцать назад. Остановился. Кажется, зимой я пошел направо. Огоньков-мячиков неожиданно оказалось больше, чем в тот раз, зимой. И серебристые ручейки из могил были ярче, чем в прошлый раз.

Я прошел несколько шагов, лавируя между могил. Кладбище было хоть и еврейским, но могилы были разбросаны кое-как, без порядка. Идти приходилось, лавируя между холмиков и покосившихся каменных надгробий. Некоторые были вообще похожи на каменные гробы-саркофаги, вкопанные в землю. Хорошо, хоть оградок почти не осталось. А может, и не было их никогда.

Несколько светящихся шариков ударились в меня, отскочили, закружились вокруг. Я замер, пытаясь угадать, кто из них та маленькая девочка по имени Софа. Протянул вперед руку, предполагая, что если она из них, то сядет ко мне на ладонь. Никто не сел.

В этом случае пора было переходить к варианту «Б» — подчинить любую душ и заставить её искать нужную мне Софу. Однако я не успел.

— А поприветствовать хозяина, Смотрителя душ зазорно стало? — раздался сзади глухой утробный голос. Я обернулся. Передо мной возвышалась фигура в черном одеянии, в капюшоне которого сверкал в магическом зрении белый череп с серебристыми огоньками вместо глаз.

— Приветствую тебя, Смотритель душ! — сказал я. Другие слова, вроде «здравствуйте», «доброй ночи» как-то были неуместны на мой взгляд. Особенно «здравствуйте».

— Пришел, чародей, значит, — утробно ухнул Смотритель и, как мне показалось, с насмешкой поинтересовался. — Зачем соизволил появиться в моей вотчине?

— Помощник мне нужен, — сообщил я. — Или помощница. Вот хотел, так сказать, присмотреть, предложить, может, даже договор заключить с душой.

Смотритель захохотал — гулко, утробно и вроде как даже громко, запрокидывая голову в капюшоне, который так и не слетел. Души-мячики мгновенно разлетелись кто куда. Наверное, со стороны это было страшно. Только не мне. «Каменную кожу» я поставил, бояться нечего. Да и встреча со Смотрителем душ на Коршевском кладбище кое-что прояснила.

Смотритель резко замолчал. Я улыбнулся ему и продолжил:

— Мне нужна душа Софы. Можно её пригласить?

Смотритель не ответил. Я ждал. Минут через пять ожидания ответа я не выдержал и заявил:

— Тогда я возьму кого-нибудь другого! А может даже и не одного.

— Силён ты, чародей, силен, — ответил Смотритель. — Только ведь рано или поздно и ты окажешься здесь.

— Давай тогда договоримся, — предложил я.

— Идём за мной!

Он развернулся и пошел, точнее, поплыл в глубь кладбища, ловко лавируя между могилами. Я направился за ним.

В глубине кладбища возвышался целый городок старых склепов. Одни были еще целыми, у других провалились стены, крыша, двери.

Смотритель привел меня к приземистому склепу, который находился в середине своеобразного городка склепов и надгробий. Вход в него закрывала каменная дверь, похоже, замурованная напрочь.

— Люди безобразничают! — пожаловался он, показывая рукой на некоторые сооружения. — Думают, сокровища там, клады спрятаны. А там ведь кроме истлевших костей-то и нет ничего.

Он хихикнул.

— Когда это евреи хоронили своих мертвецов в золоте да драгоценностях?

Я пожал плечами.

— Поможешь мне, чародей, от людей оградить моих мертвецов? — спросил он. — Это не условие, пойми, чародей. Это просьба. Каждый месяц уже стали залезать. Нет здесь никаких кладов. Никто никогда не находил. Так всё равно. Ладно бы, если б ночью пришли, я б с ними по-свойски поговорил бы. Но нет моей силы днём. Помоги, прошу!

Смотритель произнес последнюю фразу с надрывом, который прозвучал как крик души.

— Я не знаю, как смогу тебя отблагодарить… Но — помоги!

Я задумался. Сделать пару костяных гончих? Так для начала порвут они народ здесь, на кладбище, выскочат за ограду и начнут злодействовать по городу. Нет, это не выход.

— У тебя по стене колючая акация растет? — вдруг вспомнил я. — Шиповник опять же?

— Не везде, — насторожился Смотритель. — Но много её. Не только по стене. И по могилам тоже. Она ж как сорняк.

— Я на неё могу заклятье наложить, — предложил я. — Будет она кладбищенских воров-разорителей ловить, ветками опутывать, не пускать сюда.

Я хохотнул:

— А может и до ночи в своих путах подержать, пока ты не выйдешь. А командовать ей сам будешь. Я её тебе подчиню.

— Сделай, чародей! — взмолился смотритель. — Должен буду!

— Вызови мне сначала душу Софы! — потребовал я. — Мы с ней договоримся…

— Даже не сомневайся! — перебил меня Смотритель.

— А потом займемся твоей проблемой, — продолжил я. Смотритель громко гаркнул, позвал кого-то. Перед ним вырос серебристый силуэт мужчины в сюртуке и коротких штанах с чулками. На голове призрака был самый настоящий парик времен Петра 1.

— Соньку сюда приведи! — приказал он. Силуэт исчез.

— Помощник мой, бывший поручик Преображенского полка Семенковский, — похвастался Смотритель и с грустью в голосе добавил. — Захоронен здесь в 1724 году. А вот склеп его как раз разорили в прошлом годе… Прах рассыпали. Пришлось обрушить крышу со стенами, чтобы больше не тревожили его кости.

— Так они и до меня доберутся, — мрачно сказал он чуть погодя.

Я увидел возле его склепа куст шиповника.

— Не доберутся!

Я наложил на куст конструкт защиты от посторонних.

— Подойди сюда, — попросил я. — Протяни… руку что ли.

Смотритель протянул свою ручищу. Действительно, под черным одеянием скрывался скелет гигантских размеров. Кисть, состоящая из одних костей, оказалась призрачной, прошла насквозь через ветви.

— Держи так!

Мысль была почти сумасшедшей, но стоило попробовать, хотя бы чисто из интереса. Я наложил еще один конструкт-заклятие на подчинение растения этому существу-призраку. На всякий случай наложил еще конструкт защиты, подливая «живой» силы. Смотритель отдёрнул руку:

— Жжётся, — пояснил он. — Плоть мертва, а я всё равно чую…

— Вроде всё получилось, — сказал я. — Теперь к твоему убежищу ни один человек не подойдет. Шиповник не даст. А если кто запутается, то ты можешь дать команду, шиповник его отпустит.

— Ты про акацию говорил, — напомнил Смотритель.

— Тут акации нет, — пожал плечами я. — А шиповник, по-моему, даже лучше.

Рядом с нами вырос призрак поручика Преображенского полка и светящийся мячик-душа. Смотритель кивнул. Призрак исчез.

— Ты, — он ткнул костлявым пальцем в душу (я обомлел, увидев размер когтей на костлявых пальцах). — Идешь с ним и подчиняешься ему во всем. Три года… Нет, пять лет ты будешь находиться в его власти и выполнять всё, что он тебе скажет. Ясно?

Светящийся шарик-мячик задрожал. Я ухватил его «мертвым» щупальцем, почувствовал его. В магическом зрении передо мной возникла маленькая девочка — та самая Софа.

— Клянусь! — торжественно объявила она.

Смотритель повернулся ко мне.

— Как ты её через границу погоста проведешь, чародей? — ухнул филином он. — Граница кладбища священна. Даже я её пересечь не в силах.

На этот счет у меня уже было готово решение. Я вытащил из нагрудного кармана золотое кольцо из лесного клада (презент от Еремеича) с крупным черным сапфиром. Одел его на безымянный палец левой руки.

— Марш сюда! — скомандовал я. — Без моего приказа не выходить.

Шарик дернулся к кольцу, втянулся в камень и пропал.

— Хитёр! Хитёр ты, чародей! — восхитился Смотритель.

— Идём! — предложил я. — Время идёт.

Периметр еврейского кладбища оказался не таким уж и маленьким. Мы начали обход с центральных ворот. У центрального входа, у калитки, где прошел я, росли кусты и акации, и шиповника.

— А если кто проведать зайдёт? — вслух произнес я. — Тут надо что-то придумать…

— Сделай, чтоб с утра до обеда, до конца поминального времени кусты никого не трогали, пропускали, — предложил Смотритель. То есть с 8.00 до 13.00, до часу после полудня заросли акации и шиповника будут бездействовать, спать — мы так определили. Это у центрального входа. Дальше везде по периметру, включая проемы в разрушенном заборе, никаких ограничений я не накладывал.

— Это самое старое кладбище города, — рассказал мне Смотритель. — В трех верстах отсюда безымянная деревенька в десяток дворов стояла на берегу речушки Плетенки. На её месте шесть веков назад острог поставили от татар да всякой разбойной голытьбы отбиваться. А потом и городок вырос.

— А как городишко появился, так и кладбище появилось.

— А почему еврейское?

— Евреев-выкрестов здесь стали хоронить с конца прошлого века, — пояснил Смотритель. — Да с разрешения градоначальника за то, что они облагородят и погост, и округу. До округи дело не дошло: одна революция, другая, потом гражданская война. А потом после войны и перестали здесь хоронить. Так, редко-редко, кого принесут. Последний раз три года назад было.

Смотритель замолчал, посмотрел на меня пронзительными серебристыми огнями, заменяющими ему глаза.

— Вокруг моего склепа два офицера Преображенского полка упокоились, — то ли сообщил, то ли похвастался он. — А со мной в могиле вместе прах ближника моего покоится. Вместе на стене стояли, от татар отбивались. Душа его на перерождение ушла сразу же. Только той могилы нет уже. На её месте спустя двести лет склеп поставили. Я в нём и обитаю.

Смотритель ухнул, что, наверное, означало короткий смешок:

— Прежний хозяин не возражает, в слугах у меня ходит.

Процесс наложения конструктов защиты занял у меня более двух часов. Мы обошли весь периметр. Дошли до калитки центрального входа. Я совершенно вымотался, желая только одного: спать, немедленно спать! Ну, или присесть где-нибудь подальше от этого страшилища, прогнать пару раз по каналам силу, чтобы взбодриться.

— Ладно, — наконец не выдержал я. — Пойду. Всё, чем смог, помог.

— Благодарствую, — Смотритель неожиданно поклонился мне. — А это от меня. Не обессудь, но без отдарка не могу тебя отпустить!

Он махнул рукой в мою сторону. У моих ног что-то звякнуло. Я опустился на корточки, поднял с земли медальон желтого металла на такой же желтой цепочке. Медальон был небольшой, овальный сантиметра два в высоту, сантиметр в ширину, с каким-то рисунком.

— Будешь носить на шее, никакая нежить тебе не страшна будет, — прогудел Смотритель. — Ни упырь, ни костяная гончая. А не нужен будет, можешь кому-нибудь близкому отдать. Будет его защищать.

— Благодарствую, — я поклонился в ответ, убирая медальон в карман.

— Только прячь его, когда со служкой своей общаться будешь, — засмеялся Смотритель. — А то развеешь её раньше времени!

Я пошел на выход. В это время меня мягко толкнуло в спину, раздался сдавленный вопль. Я резко обернулся, огляделся. Под деревом пластом лежал Смотритель. Я подскочил к нему:

— Ты как?

Вопрос «жив?» был бы неуместен. Смотритель поднялся, ухнул, словно филин и выдал:

— Ну, должен же я был попробовать…

Глава 35

Глава 35, заключительная

Переславль-Кочары.

Домой я вернулся уже под утро, в половине пятого. Ложиться спать не было никакого смысла. Через полтора часа встанет maman. Еще через час её надо будет отвезти на работу. А еще через час забирать Наташку из Химика.

Дома высплюсь, в конце концов. В смысле, в деревне. Я тихонько сварил себе кофе, заперся в комнате. Вышел в Астрал. После традиционных процедур записи в дневник всех событий, что со мной произошли с применением мною магии, прокачки силы по каналам, я снова очутился в учебном классе. Не в библиотеке, где я занимался последний год, а именно в учебном классе. У доски светился контуром силуэт наставника. Я обрадовался вскочил. Герис показал прозрачной рукой на доску. Там красовалась короткая надпись: «Не хватает силы».

Силуэт исчез, словно растворился. Учебный класс сменился библиотекой. Я вздохнул, садясь на привычное место за стол. Значит, наставник не исчез. «Жив», если можно так назвать его состояние. Просто копит силу.

Я взял в руки новый учебник. Снова некромантия.

Вышел я из Астрала бодрым, отдохнувшим, словно и не было этой бессонной безумной ночи.

Maman проснулась, встала, пришла на кухню, а у меня уже был готов завтрак: геркулесовая каша на молоке, сосиски. На плите ждал своего часа кофе. Мэм чмокнула меня в щеку, пожелала доброго утра и довольно замурлыкала:

— Какой ты у меня молодец! Достанется же кому-то такой мужчина…

— А что себе не заведешь? — парировал я. — Давно бы кого-нибудь присмотрела.

— Может, и заведу! — игриво отозвалась maman и сообщила. — Сегодня в кино идём, а потом видно будет.

— Ого! — восхитился я. — И с кем же?

— Я тебе про него говорила. Это товарищ, с кем я на юге познакомилась.

— Понятно, — кивнул я. — Ну, ты его без меня тут не обижай. Ладно?

— Ладно! — прыснула maman.

Пока она завтракала, я проверил у неё перстенек, который в своё время мне достался от Еремеича. Поменял в нём защиту, влив обновленную «каменную кожу».

— Носи, не снимай! — в очередной раз напомнил я maman. Она кивнула с набитым ртом.

— Вот выйду замуж, — довольно сказала она, когда проглотила очередную порцию каши, — будешь моего мужа учить готовить. Понял?

— Если он ничего не умеет, проще будет его сменить на другого, — отозвался я. — Нифиг он нужен такой, а?

Я отвёз maman на завод, еще раз напомнив, чтоб вообще забыла про Альбину.

До поселка Химик я доехал за десять минут по совершенно пустой полосе — ни одной машины, ни одного автобуса в попутном направлении. Утро, народ ехал из поселка в город, на работу, на учебу.

Я подогнал машину к самому подъезду, посигналил. На втором этаже бывшего «цыганского дома» распахнулось окно.

— Еще десять минут! — крикнула Наталья Михайловна. Я засмеялся, вышел. Мимо прошагали мои бывшие учителя (неудивительно, дорога-то в школу была мимо дома) завуч-историк Малевская Людмила Николаевна и «астрономичка» Белова Галина Семеновна. Я, разумеется, поздоровался. Если Белова просто кивнула в ответ и бросила на меня равнодушный взгляд, то Малевская ответила, остановилась и со змеиной улыбочкой поинтересовалась, как у меня дела, куда я поступил и что здесь делаю.

— Поступил на заочку, Людмила Николаевна, — сообщил я. — Наталью Михайловну жду вот. Мы вместе на «Базальте» с ней трудимся: я в отделе КИП, она начальником подразделения на производстве.

Улыбка на лице Малевской угасла. «Базальт» было жутко засекреченное полувоенное предприятие. Работать там считалось весьма престижным. А размер зарплат вызывал только зависть.

В этот момент дверь подъезда распахнулась. На улицу выскочила Наталья Михайловна, вся радостная, довольная, веселая.

— Антоша! Я готова! — сходу сообщила она. Увидев Малевскую кивнула ей, не здороваясь, кинула сумку в машину на заднее сиденье и села вперед. Малевская скривила и тоже кивнула в ответ.

— Счастливо, Людмила Николаевна! — улыбнулся я и добавил. — Не болейте!

Наташка молчала до тех пор, пока мы не выехали из поселка на трассу. Потом поинтересовалась:

— Ты видел, какое кислое лицо у Малевской? Интересно, почему, не знаешь?

— А я ей сказал, что ты на «Базальте» начальником подразделения работаешь, — усмехнулся я.

— Зачем ты так? — вздохнула она. — А если узнает?

— Как? — засмеялся я. — Там народ друг у друга не знает, что делают. Не говоря о том, что кто где и как работает. А ты могла бы меня и поцеловать. Хотя бы для приличия.

Наталья Михайловна тут же придвинулась ко мне, подтянулась и чмокнула меня в щеку.

— Так пойдёт?

— Не совсем, — улыбнулся я. — Но позже. Когда доедем. Наталья Михайловна прыснула.

— Ты чего? — спросил я.

— Я тебя потом поцелую, — процитировала она Калягина. — Если захочешь.

Мы вместе посмеялись.

— Я пока в дубраву ходить не буду, — чуть погодя сообщила она. — Там моё присутствие не так уж и необходимо.

Я кивнул, соглашаясь.

— И думаю, что тебе тоже там уже совсем мало работы осталось, — добавила она. Я задумался. Вообще-то Наташка была права: с саженцами я отработал. Да и холода наступают.

— Не представляю себе, как буду здесь жить, — сказала Наталья Михайловна. — Особенно зимой. Сейчас-то ладно, тётка Цветана скучать не даёт. А вот дальше…

— А дальше мы с тобой выроем в глуши лесной землянку, поставим шалаш, — пошутил я.

— Нет, нет, нет! — возмутилась Наталья Михайловна. — Никаких землянок и шалашей.

— Ну, не хочешь землянку с шалашом, — согласился я. — Поставим двухэтажный терем. Обнесем его частоколом. Будем жить-поживать и Добрана жевать.

— Кого жевать? — подхватила она.

— Добрана, — ответил я. — Добрана жевать будем!

Наталья Михайловна заливисто засмеялась. Я тоже улыбался. Мне было приятно, что у неё хорошее настроение. И вообще, она выгляделасолнечной, сверкающей. На фоне осенней серости это было здорово. На сердце становилось тепло и легко.

Внезапно перед въездом в Кутятино она вдруг тихо спросила:

— Антон, а правда, что мужчины болеют, если долго с женщинами… ну… это… не встречаются?

И тут же покраснела до корней волос. У блондинок это очень выходит красочно. Я молчал, не зная, что и ответить. Потом выдал:

— Наташ, слушай вот одну историю. Парень с девушкой встречается. Месяц у них отношения, два, три. Он ей говорит: «Давай займемся любовью наконец!» Она ему в ответ: «Знаешь, я твердо решила для себя, что буду заниматься любовью исключительно по любви!» Парень подумал, подумал и отвечает: «М-да, ты взрослая девушка. Наверное, тяжело тебе вот так без интима-то?» А девушка говорит: «Да не особо. Вот мужу да. Муж психует!».

Наталья Михайловна замерла, задумалась, а потом расхохоталась во весь голос. Когда она отсмеялась (я уже из Кутятино выехал на проселок, на короткую дорогу), я ей сказал:

— Не бери в голову! Всё замечательно и у тебя, и у меня, и у нас с тобой!

У меня во дворе лежали два трехметровых толстых кедровых бревна.

— Силантий Еремеевич принес, — мрачно сообщил недовольный Авдей Евсеевич, когда я поставил во двор под навес. — А на Курлядке лес будут завтра рубить.

— Кто сказал? — переспросил я.

— Кто, кто? Еремеич! Сказал, что сегодня туда приезжал Сенька Токмаков с Коршево на тракторе, разметку делал. Ему лес на сруб для бани нужен. А лесорубного билета у него нет.

Я кивнул. Значит, завтра придется ехать, разбираться, принимать меры. Раз лесорубного билета нет, придется участкового брать или Василия Макаровича.

— Мишаня спать улёгся, — добавил домовой. — В баню сегодня пойдешь?

Я отрицательно покачал головой. Сегодня я планировал отдохнуть, выспаться. Но сначала надо было навестить плотника деда Петю, поговорить с ним насчет идолов Перуна и Велеса. Да еще отнести гостинцы ему и бабке Вере.

Дед Петя на мою просьбу выточить и вырезать из кедра фигуры Перуна и Велеса да еще в полный рост задумался.

— Это ж работа не одного дня, — почесал он затылок. — Даже не месяца. Не раньше, чем к лету. Это ж аккуратно, как надо!

Самое интересное, что он даже не заикнулся о том, что ему нужны картинки или образы древнгерусских богов.

— Сделаю, — решил он. — Буду жив, сделаю. Только дровишек мне и Верке к зиме подвези. Ладно?

Разумеется, я согласился.

Книга публикуется исключительно на сайте «Автортудей». Публикация на других сайтах незаконна и считается нарушением авторских прав и преследуется по закону в соответствии со ст. 146 УК РФ «Нарушение авторских прав» .

Силантий Еремеевич моим известиям обрадовался.

— С дровами решишь? — спросил он. — Или мне подсобить?

— Да выпишу я в лесхозе две машины березовых дров, — отмахнулся я. — Заплачу, мне их и попилят, и порубят. Разгрузят и в поленницу сложат. Не проблема.

— Тут сегодня с утра врачиха молоденькая с Коршево в деревню приезжала, — сообщил Еремеич. — На машине. Я ей дорогу не закрыл. Она к деду и бабке наведалась, посмотрела их, давление померяла, послушала. С Цветаной говорила. Но Цветана её даже на порог не пустила. Ты поговорил бы с ведьмой. Ой, не просто так она сюда приезжала. Сроду никто не приезжал.

Жизнь продолжалась…

Эпилог

Эпилог.

Москва. Площадь Дзержинского (бывш. Лубянская), д. 2

Кабинет заместителя начальника Второго Главка (контрразведка) КГБ СССР генерал-лейтенанта Матросова от других подобных начальственных кабинетов отличался мало чем: тот же полированный стол с зеленым сукном, как и у всех, длинный приставной стол для совещаний, несколько полированных шкафов, закрывающих противоположную от окна стену, большой засыпной сейф да портреты руководителей, начиная от Ленина-Дзержинского и заканчивая Брежневым-Андроповым.

В углу возле окна стоял журнальный столик и два кресла. Сейчас за ним Матросов пил кофе со своим приятелем-коллегой начальником первого отдела Управления кадров генерал-майором Галицыным.

— Киструсса видел? — поинтересовался Матросов. — Цветет и пахнет! Румяный, как девица на выданье.

— А как же! — кивнул Галицын, наслаждаясь ароматным напитком. — Даже и не скажешь, что у него что-то со здоровьем! А ведь совсем плохой был. Врачи говорили, запущенный гепатит, печень разваливается…

— Ну, да, — подтвердил Матросов. — С Мадагаскара привёз. Он же там советником по безопасности был при местном правительстве.

— Зато сейчас… — хмыкнул Галицын. — Даже помолодел, кажется. Седина пропала. Или красится?

— Тут какое дело…

Матросов встал, подошел к стене, на котором висел ящик радиоприёмника. Радиоприёмник был старый, десятилетней, а то и большей, давности. Но, тем не менее, висел и не менялся, т. к., во-первых, он стоял на балансе, а во-вторых, использовался как динамик для оповещения. Поговаривали, правда, что в них еще кое-какая «начинка» имеется, еще со времен Семичастного, но Матросов в это не верил. Если и есть в кабинете «начинка», то уж точно не в старом радио.

Он выкрутил ручку громкости на полную мощность, присел обратно и, наклонившись к Галицыну, шепотом сказал:

— Помнишь предысторию его назначения? Из-за чего всё руководство тамошнего управления «под нож» пустили?

Галицын отрицательно покачал головой:

— Приблизительно. Шеф, — он кивнул в сторону портрета Андропова, — на них вроде как сильно рассердился.

— Именно! — подтвердил Матросов. — В общем, история такая: якобы Зотов, замначальника управления нашел народного целителя, который любую болячку вылечить может. Через Витю Пушкарского, который в инспекции служил, наобещал шефу вылечить его. Шеф поверил. А на деле целитель шарлатаном оказался. Прикинь?

— И что?

— Что, что? — передразнил Матросов. — Киструсс на место начальника этого Управления был назначен. Этого! Какой он был и какой сейчас, а?

Он поставил пустую чашку на место, вытащил из пачки сигарету, прикурил. Галицын последовал его примеру.

— Получается, есть целитель? Существует? — осторожно спросил он.

— Получается, да, — подтвердил Матросов. — И мы можем на этом подняться!

— Как? — не понял Галицын.

— Есть у меня один полковник, — сообщил Матросов. — Грамотный, хитросделанный, но умный и преданный. Стоит у нас в резерве на выдвижение. Давай его к Киструссу заместителем назначим. У него как раз вакансия третьего зама пустая. Он нам этого целителя и вытащит сюда… Прикинь?

— Да, было бы здорово, — согласился Галицын. — У шефа со здоровьем проблемы сильные. И время поджимает…

— Счет на месяцы идёт, — нахмурился Матросов. — Спешить надо. Так как?

— Пусть завтра ко мне и подходит! — решил Галицын. — За неделю я представление на подпись подготовлю. Шеф с рассмотрением не затягивает.

Великобритания. Лондон, набережная Принца Альберта, 85.

Секретная разведывательная служба (Secret Intelligence Service, SIS/Military Intelligence, MI6)

Кабинет начальника 1-го (Европейского)Управления МИ-6

Начальник 1-го отдела 1-го (Европейского) Управления английской разведки, именуемой официально СИС МИ-6, сэр Арчибальд Блокхолм передал папку своему непосредственному руководителю начальнику управления сэру Генри Берджесу.

Берджес жестом указал на кресло за приставным столом.

— Благодарю вас, сэр! — Блокхолм присел, облокотился на спинку.

— Да бросьте, Арчи, — засмеялся Берджес. — Оставьте этот тон до тех пор, когда мы будем не одни… Виски?

— Спасибо, Генри! Если можно.

Берджес поднялся, подошел к шкафу-холодильнику, открыл, вытащил два стакана, бутылку «Баллантайна», плеснул в каждый. Потом поставил один перед подчиненным.

Их отношения объяснялись дружбой длиной в три с половиной десятилетия. Они ходили в одну школу в один и тот же класс, поступили в один и тот же университет. И были приглашены на службу в МИ-6 практически в одно и то же время с разницей всего лишь в два месяца.

Правда, карьера Берджеса сложилась удачнее, он быстрее вышел в руководители, а Блокхолм надолго застрял в оперативных агентах. Но как только Берджес стал начальником управления, он тут же «вытащил» своего друга, рекомендовав его на должность начальника 1-го отдела, который занимался агентурной работой на территории Советского Союза.

— Рассказывай, Арчи! — Берджес хлопнул ладонью по папке. — Хочу услышать всё это сам.

— Генри, как ты знаешь, мы вовремя раскусили операцию русских по дезинформированию, — сообщил Блокхолм. — В отношении образцов биологического оружия. Сделали вид, что поддались на это вранье, сдали их контрразведке давно ставшего бесполезным агента «Пилигрим», который утратил свои оперативные возможности. А работники посольства мистер Рануччи и мисс Андик и так уже готовились к ротации в европейские подразделения. Мистер Рануччи теперь работает в Риме, а мисс Андик в Гааге.

Блокхолм сделал глоток и продолжил:

— А вот дальше, Генри, начинается самое интересное. В ходе проверки выяснилось, русские хотели выдать за результат поражения биологического оружия последствия проклятия, которое наложил на своих врагов самый настоящий колдун. Информацию подтвердили два независимых источника. Под прикрытием так называемой операции, которая у нас получила наименование «Патоген» по получению образца биологического оружия, мы отвлекли внимание русской контрразведки и внедрили в близкое окружение колдуна своего агента.

— Там есть его характеристика, Генри, — Блокхолм указал на папку. — Я бы пока не показывал ее руководству на твоем месте. Уж очень необычные способности у этого юноши. Необычные, — повторил он, — и необычайно сильные. Например, он может лечить любые болезни. Любые, Генри, без исключения! Мисс Грейс, мисс Уоррен, даже старик Валл ему в подмётки не годятся!

Берджес задумчиво покачал головой, опять встал, подошел к шкафу, взял бутылку, повернулся:

— И ты планируешь его…

— Да, — кивнул Блокхолм. — Перетащить к нам. В первую очередь перетащить. Он не гнушается заработков на своих умениях. Причем, расценки у него для России очень большие. Своих, друзей, понятно, он лечит просто так. Но деньги, видимо, любит. Живет в глухой деревне. Не гнушается сотрудничать с КГБ и православной церковью. Но, опять же, исключительно на своих условиях. Поселим его где-нибудь в Шотландии, в замке. Представляешь наши перспективы?

— Ну, а если не получится, — Блокхолм развел руками. — Тогда его однозначно придется ликвидировать. Нельзя Советам оставлять в руках такого экстрасенса.

Берджес кивнул, соглашаясь с собеседником, и добавил:

— Премьер-министру всё равно придется доложить об этом. Без его одобрения мы не сможем провести нашу операцию. В конце концов, он знает и про мисс Грейс, живущую в Ирландии, и про мисс Уоррен из Шотландии…

— Генри, способности ведьмы мисс Грейс и ведьмы мисс Уоррен мелкие карточные фокусы на ярмарке по сравнению с тем, что может этот юноша! Очень тебя прошу, почитай отчет полевого агента про него, и умоляю, никому его больше не показывай!

Переславская область, Кутятинский район,

деревня Кочары

На обед сегодня у меня был суп-харчо, который сварил я, а не Авдей Евсеевич. Вообще домовой готовить умел и достаточно неплохо. Только харчо, борщ и гороховый суп предпочитал готовить я. Как и шашлык. Евсеич не возражал. Он вообще редко со мной спорил.

Обедали мы с ним всегда вместе. По крайней мере, когда я был один. Очень редко к нам присоединялся банник. А вот лесовика в дом и калачом не заманить. Сколько я себя помню, Силантий Еремеевич так ни разу в избу и не зашел. Хотя пару раз в бане попарился вместе с Федулом и Евсеичем.

Едва мы съели по тарелке супа, Евсеич поднял голову, посмотрел на меня и сообщил:

— Колдун едет. К тебе.

И сразу же пропал, как будто его и не было. Вместе с ним исчезла и его тарелка.

Я встал из-за стола, накинул телогрейку, вышел на улицу. «Уазик» лесника появился только через пять минут. Как домовой смог его почувствовать, не знаю.

Машина остановилась рядом со мной. Василий Макарович вышел из кабины.

— Здорово, Макарыч! — я пожал ему руку. — Зайдешь?

— Некогда, — недовольно бросил он. Я удивился его декадентскому настроению. Накануне вчера мы (я, он и участковый) практически блестяще провели операцию по поимке «левых» лесорубов. Теперь недельки две-три в лес соваться никто не будет. Это сто процентов. А тут…

— В лесхоз звонил твой дружок Мишка Савин, — сообщил Макарыч. — Сказал, что какой-то ваш приятель Фога лежит в Чите в хирургическом отделении военного госпиталя и ему срочно нужна твоя помощь. Еще Савин сказал, чтобы ты к родителям Фоги не совался. Они ничего не знают. Знает младший брат Фома. Вот так.

Я замер, ошарашенный новостью.

— Извини, некогда, — Макарыч хлопнул меня по плечу, вздохнул и добавил. — Вот такие новости я тебе привёз…

Я машинально кивнул, озадаченно сказал:

— Ага. «Обрадовал» ты меня. Ладно, будем разбираться. Пойдем, я тебе короткую тропу открою, а то ведь в обход ехал. И это, — я задумался, — Макарыч, меня, наверное, долго не будет здесь. С пару недель точно, а может, и месяц. Присмотришь за хозяйством? В Чите… Черт те где!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Наследник чародея-7. Операция "Эликсир"

Content

Наследник чародея-7. Операция «Эликсир»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Nota bene