Лекарь Империи 8

Глава 1

Лемигов поднял на меня свои густые седые брови.

— Зачем? У нас есть свой протокол транспортировки тяжелых пациентов, справимся.

— Пациент крайне нестабилен, — я начал перечислять аргументы. — Декомпенсированный геморрагический шок четвертой степени. В любой момент он может дать остановку сердца. У меня есть опыт ведения таких пациентов, и я знаю точную анатомию его раны — я проводил пальцевую ревизию. И…

Я на секунду помедлил, подбирая слова.

— И что? — Лемигов прищурился, ожидая главного аргумента.

— И то, что у вас в машине стандартный набор линейной бригады. А этому пациенту в дороге может понадобиться помощь уровня специализированной реанимационной. Я знаю, что и как нужно будет делать, если что-то пойдет не так.

А что-то почти наверняка пойдет не так. С такой массивной кровопотерей и таким механизмом травмы он почти наверняка даст остановку сердца прямо в машине.

Лемигов посмотрел на Сергеева, ища поддержки. Тот коротко кивнул.

— Разумовский прав. Это не типовой вызов. Его знания могут понадобиться. Берите его с собой.

— Ты уверен? — зашептал мне на плечо Фырк. — Лезть в эту консервную банку с умирающим — не лучшая идея для спокойного вечера!

— Я лекарь, Фырк, — мысленно ответил я ему. — Я не могу бросить его на полпути.

— Ага, синдром спасателя в терминальной стадии! Неизлечимо!

Я быстро повернулся к своей команде.

Артем все еще стоял на коленях, прижимая артерию, и готовился к финальной передаче. Вероника стояла рядом — бледная, с темными кругами под глазами от пережитого, но абсолютно собранная.

Кристина нервно теребила край своей окровавленной футболки.

— Артем! — я перешел на четкий, командный тон. — Слушай меня внимательно! С этого момента ты — старший на этой точке!

— Понял! — он решительно кивнул.

Он справится. Он не хирург, но он — реаниматолог. Умеет принимать быстрые и правильные решения в критических ситуациях. И он не паникует.

— Первое, — я начал загибать пальцы, — немедленно сворачивайте лагерь! Соберите все вещи, погрузите в машины! Никаких ночевок здесь после такого!

— Ясно!

— Второе — проследи, чтобы вторая бригада скорой без проблем забрала «желтого»! Лично проконтролируй погрузку! Передай им всю информацию — что делали, когда, какие повязки накладывали!

— Сделаю!

— Третье — полиция! — я уже слышал завывание сирен. — Подойдешь к старшему. Скажи им, что мы все готовы дать подробные показания, но завтра утром, в больнице! Объясни, что сегодня все участники событий находятся в состоянии шока, и адекватных, юридически точных показаний они сейчас не получат!

— А если они будут настаивать?

— Скажешь, что я — лечащий лекарь и руководитель оказания помощи на месте — запрещаю проведение допросов до завтрашнего утра по медицинским показаниям! Официальный диагноз — острое психоэмоциональное истощение у всех свидетелей!

— Умно! — кивнул Артем.

— И четвертое, самое главное — девушки! Как только закончишь с полицией и второй бригадой, немедленно грузи их в машину и везите домой! Вот ключи. Никаких остановок по дороге! Никаких разговоров в духе «давайте все обсудим»! Просто домой, горячий душ, успокоительное и спать!

— Есть, командир! — Артем даже попытался устало улыбнуться.

Я подошел к Веронике. Взял ее холодные, дрожащие руки в свои, испачканные чужой кровью.

— Все будет хорошо. Я довезу его живым.

Она крепко сжала мои ладони.

— Илья… пожалуйста, будь осторожен. Это не твоя операционная. В машине скорой ты не сможешь все контролировать.

— Смогу, — твердо ответил я. — Я всегда справляюсь.

— Ты… Илья, — тихо сказала она, глядя мне в глаза. — Ты не можешь спасти всех.

— Но я могу и должен попытаться спасти этого.

Она приподнялась на цыпочки и быстро, но крепко поцеловала меня в щеку.

— Возвращайся.

Кристина подошла ко мне и протянула пачку чистых марлевых салфеток.

— Илья, вот, возьми. Я из всех аптечек собрала. Может, пригодится в дороге.

— Спасибо, Кристина, — я взял салфетки. — Ты сегодня была молодец. Отлично работала.

Она густо покраснела.

— Я… я просто делала то, что ты говорил.

— Именно это и нужно было делать. Ты не растерялась. Это главное.

Она прошла сегодня целое боевое крещение в полевых условиях. Быть медсестрой в отделении это одно, а тут… Страх не сломал ее, а мобилизовал. Из нее получится хороший медик.

Носилки с пациентом уже грузили в реанимобиль. Артем все еще стоял на коленях, передавая пальцевое прижатие Лемигову.

— Чувствуете? Вот здесь, два сантиметра проксимальнее разрыва!

— Чувствую! — Лемигов подхватил. — Держу!

Я запрыгнул в салон реанимобиля следом за носилками. Пространство было тесным, почти клаустрофобическим — носилки по центру, по бокам — откидные сиденья, сверху — полки, забитые медицинским оборудованием. Пахло дезинфектантами, кровью и еще чем-то неуловимо-медицинским — смесью страха и надежды.

— Поехали! — крикнул Лемигов водителю. — Аккуратно, но очень быстро!

Двери с грохотом захлопнулись, отрезая меня от ночного леса. Последнее, что я увидел в узкое заднее стекло — бледное лицо Вероники и поднятая в прощальном жесте рука Артема.

Машина рванула с места. Сирена взвыла, разрезая ночную тишину. Как в старые, но не всегда добрые времена.

Тряска началась сразу же, как только мы выехали с относительно ровной поляны на убитую грунтовку. Машина подпрыгивала на ухабах, незакрепленное оборудование на полках дребезжало, а носилки с пациентом ходили ходуном, несмотря на фиксаторы.

Я быстро оценил обстановку.

Носилки с пациентом были закреплены по центру. Лемигов сидел у его головы, одной рукой продолжая держать артерию, а другой вцепившись в поручень.

Молодой фельдшер Петров суетился у ног, пытаясь размотать капельницы. Я устроился сбоку, где мог контролировать мониторы и имел доступ к медицинским укладкам.

Стандартный реанимобиль класса «В».

Монитор витальных функций, дефибриллятор, портативный аппарат ИВЛ, кислородный баллон, набор медикаментов. Все необходимое здесь было. Главный вопрос — в квалификации персонала и скорости принятия решений.

— Петров! — скомандовал Лемигов. — Не копайся! Мониторинг подключай! Быстро!

Молодой фельдшер с дрожащими руками начал цеплять электроды на грудь пациента. Три отведения ЭКГ, датчик пульсоксиметра на палец, манжета автоматического тонометра на плечо.

Экран монитора ожил, высветив в полумраке салона безжалостные зеленые цифры:

ЧСС — 165 уд/мин

АД — 50/0 мм. рт.ст

SpO2 — 82%

— Мать твою! — выругался Лемигов, увидев цифры. — Пятьдесят на ноль! Это не давление, это погрешность измерения! Это труба!

— Доступы в вену! — крикнул я Петрову. — Два периферических! Катетеры восемнадцатого размера!

Петров схватил катетер и попытался найти вену на руке пациента. Но руки у него тряслись, машину качало из стороны в сторону. Он ткнул иглой раз, другой. Мимо.

— Не могу! — почти плача, признался он. — Вены спавшиеся, я не могу попасть!

— Дай сюда! — Лемигов, не выпуская артерию из одной руки, другой выхватил у него катетер. — Учись, салага! В вену нужно не тыкать наугад! Ее нужно чувствовать!

Его опытная рука мгновенно нашла вену на локтевом сгибе. Короткий, уверенный прокол — и в канюле катетера показалась темная венозная кровь.

— Есть один!

— Второй давай! — приказал я. — На другую руку!

Пока Лемигов ставил второй доступ, я уже рылся в медицинских укладках.

— Что есть из инфузионных растворов?

— Рингер лактат, физраствор, глюкоза пять процентов, — отрапортовал Петров. — И один флакон Гелофузина, пятьсот миллилитров!

Маловато коллоидов для такой кровопотери, но работаем с тем, что есть.

— Рингер лактат! Два литра, струйно! На максимальной скорости! Петров, жми на пакеты руками!

— Зачем жать?

— Затем, что нам нужно влить в него два литра за пять минут, а не за полчаса! А самотеком это будет капать вечность! Жми, я сказал!

Петров схватил мягкий пакет с раствором и начал изо всех сил его сдавливать. Жидкость широкой струей полилась в вену.

— Михаил Степанович, сколько времени прошло с наложения жгута? — спросил я.

— Двадцать одна минута!

Критично. Максимум час, потом начнется необратимая ишемия тканей. Но если снять жгут сейчас — он истечет кровью за минуту.

— Нужно ослабить жгут на тридцать секунд! Дать тканям глоток кислорода!

— Ты спятил, Разумовский⁈ — Лемигов уставился на меня безумными глазами. — Кровь же фонтаном пойдет по всему салону!

Вот оно. Старая школа. Протокол, вбитый в голову десятилетиями. Они готовы пожертвовать конечностью, чтобы гарантированно довезти пациента живым до стола. А я готов рискнуть, чтобы спасти и то, и другое.

— Я буду контролировать мануально! Готовь гемостатическую губку! — пришлось перейти на «ты», чтобы сокращать время и показывать кто тут главный.

Опытный фельдшер даже растерялся, но тут же взял себя в руки.

— Как⁈ — не унимался он. — Ты себе представляешь, что такое прижать бедренную артерию в рваной ране⁈

— Представляю. — я посмотрел ему прямо в глаза.

— Эй, двуногий! Ты точно знаешь, что делаешь⁈ — завопил в голове Фырк.

— Если мы не восстановим хоть минимальную перфузию, он потеряет ногу! — твердо сказал я ему в своих мыслях.

— А если восстановишь — может потерять жизнь! — возразил Фырк, подпрыгнув на моем плече.

— Риск оправдан! — отмахнулся я.

Я, не дожидаясь его разрешения, засунул пальцы прямо в рану, подвинув Лемигова. Пациент дернулся. Я нащупал пульсирующий обрубок артерии

— На счет три ослабляй закрутку! — приказал я

— Не сметь! — повысил голос Лемигов, — Я старший фельдшер в этой бригаде! И по протоколу я запрещаю ослаблять жгут до прибытия в стационар!

Я не стал с ним спорить. Я посмотрел ему прямо в глаза. Мой голос стал холодным и предельно четким, как будто я читал лекцию по судебной медицине.

— Михаил Степанович, давай разберем ситуацию. Ты — старший фельдшер бригады, это так. Твоя задача — доставить пациента в больницу живым. Моя задача — доставить пациента в больницу живым и с ногой. Протокол, на который ты ссылаешься, написан для стандартных ситуаций и стандартного персонала. Он предписывает максимально безопасный, но не всегда оптимальный алгоритм. Он защищает в первую очередь тебя от трибунала, а не пациента от ампутации.

Я сделал короткую паузу, давая ему осознать сказанное.

— Сейчас, — продолжил я, — мы имеем дело с неполным разрывом артерии. Я могу контролировать кровотечение мануально. Если мы не дадим тканям хотя бы минимальный кровоток в течение следующих десяти минут, мы гарантированно получим тотальный ишемический некроз мышц голени и стопы. Это приведет к стопроцентной ампутации на уровне бедра, даже если мы спасем ему жизнь. Ты готов взять на себя ответственность за то, что этот тридцатилетний парень останется инвалидом на всю жизнь, потому что ты слепо следовал инструкции, когда рядом был специалист, способный эту инструкцию обойти?

Лемигов молчал. Его лицо стало багровым. Он был раздавлен. Я ударил по его профессиональной гордости и по его совести.

— Я беру на себя полную, документированную ответственность за это решение, — я нанес финальный удар. — Если он умрет от кровотечения из-за моих действий, под разбирательство пойду я.

Выбор был очевиден.

— Под твою ответственность! — сквозь зубы сказал Лемигов.

— Под мою! Давай! Три, два, один!

Лемигов на пол-оборота провернул палку. Кровь тут же хлынула из раны, но не фонтаном — мои пальцы, прижимавшие сосуд, направляли часть потока мимо разрыва, в дистальное русло.

— Десять секунд! — считал я вслух, свободной рукой пытаясь нащупать пульс на стопе. — Пятнадцать! Двадцать!

Стопа теплела!

— Двадцать пять! Тридцать! Затягивай!

Жгут снова пережал артерию. Но эти тридцать секунд дали тканям спасительный глоток кислорода.

— Петров! — крикнул я. — «Целокс» есть? Гемостатический порошок?

— Н-нет… Только обычная гемостатическая губка!

— Давай сюда!

В этот момент монитор издал долгий, тревожный писк. Я бросил взгляд на экран. Брадикардия.

ЧСС — 35 уд/мин

— Черт! — выругался Лемигов. — Пульс падает! Остановка!

— Это не вагусная брадикардия! — я мгновенно проанализировал ситуацию. — Это критическая гиповолемия! Сердцу просто нечего качать!

Классическая ошибка экстренной медицины — лечить следствие, а не причину.

— Атропин? — испуганно предложил Петров.

— НЕТ! — рявкнул я. — Атропин сейчас убьет его! Он ускорит и так пустое, изможденное сердце! Нам нужны вазопрессоры! Мезатон! Норадреналин!

— Но это не по протоколу! — запаниковал Петров. — Линейная бригада не имеет права…

— К ЧЕРТУ ПРОТОКОЛ! — мой голос сорвался на крик. — ПАЦИЕНТ УМИРАЕТ! Михаил Степанович, в реанимационной укладке есть мезатон?

Лемигов секунду колебался, глядя то на меня, то на умирающего пациента, потом решительно полез в оранжевый ящик.

— Есть. Но если что — ты отвечаешь!

— Отвечаю! Ноль целых пять миллиграмма внутривенно! Медленно!

Лемигов быстро набрал препарат и ввел его в катетер. Тридцать секунд… минута… Я смотрел на монитор.

АД — 60/30… 70/40…

— Работает! — с облегчением выдохнул Петров.

Машину резко тряхнуло на очередной яме.

— ОСТОРОЖНЕЕ, МАТЬ ТВОЮ! — заорал Лемигов водителю через перегородку.

— СТАРАЮСЬ! — донеслось в ответ. — ДОРОГА — ОДНО ДЕРЬМО!

Мы мчались уже семь минут. До больницы оставалось еще примерно столько же. Пациент висел на тончайшей нити — то приходил в сознание и тихо стонал, то снова проваливался в темное забытье.

— Сколько влили? — крикнул я Петрову.

— Почти полтора литра! — доложил тот. — Сейчас второй пакет…

И тут произошло то, чего я боялся больше всего.

Монитор издал долгий, пронзительный, непрерывный писк. На экране ЭКГ, где до этого мелькали редкие, уродливые комплексы, появилась прямая, как струна, зеленая линия.

— Асистолия! — заорал Петров. — Остановка сердца!

Так. Конец компенсации. Критическая гиповолемия в сочетании с гипоксией и тяжелейшим метаболическим ацидозом. Сердечная мышца исчерпала свои энергетические резервы. Остановка.

Я не раздумывал ни доли секунды. Вскочил на колени прямо на носилках, насколько позволял низкий потолок реанимобиля. Сцепил руки в замок, положил основание ладони на грудину Андрея.

— Начинаю СЛР! — крикнул я и всем весом навалился вниз.

СЛР — это сердечно-лёгочная реанимация.

Грудная клетка поддалась. На третьей компрессии я услышал характерный сухой хруст — сломанное ребро.

Перелом ребра — ожидаемое и абсолютно приемлемое осложнение. Живой пациент с переломом лучше, чем мертвый с целым скелетом.

— Михаил Степанович! — командовал я, не прерывая ритмичных нажатий. — Мешок Амбу! Переходи на вентиляцию! Два вдоха на каждые тридцать компрессий!

Лемигов, одной рукой продолжая держать артерию, другой схватил дыхательный мешок и плотно приложил маску к лицу пациента.

— Петров! — продолжал я, не сбиваясь с ритма. — Адреналин! Один миллиграмм внутривенно! Немедленно!

— Есть! — Петров начал вскрывать ампулу.

Тридцать быстрых, сильных компрессий. Короткая пауза. Два резких вдоха от Лемигова — грудная клетка пациента поднялась и опала. Снова тридцать компрессий.

Сто компрессий в минуту. Глубина — пять сантиметров. Полное расправление грудной клетки между нажатиями. Базовый протокол СЛР. Главное — ритм и глубина.

— Адреналин введен! — доложил Петров.

Я продолжал качать.

Пот заливал глаза. В тесном, душном салоне стало нечем дышать. Машину трясло, и я с трудом удерживал равновесие, опираясь коленями о края носилок.

— Минута реанимации! — считал Петров.

Фырк на секунду нырнул в грудь Андрея.

— Двуногий! Сердце абсолютно пустое! Камеры спавшиеся, как сдутые шарики! Вся кровь в животе и ногах! Ты качаешь впустую!

— Знаю! — мысленно ответил я. — Что с мозгом?

— Пока жив! Но гипоксия нарастает лавинообразно!

На основании этих данных я принял нестандартное решение.

— Михаил Степанович! — крикнул я. — Прижми ему брюшную аорту!

— Что⁈ Ты спятил⁈ — он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— ДЕЛАЙ! — рявкнул я. — Кулаком в живот, чуть выше пупка! Дави со всей силы, до самого позвоночника!

Прием из экстренной военно-полевой медицины. Централизация кровообращения.

Мы искусственно перекрываем кровоток в нижней половине тела, оставляя весь тот мизерный объем крови, который я качаю, только для двух критически важных органов — сердца и, главное, мозга.

Это многократно увеличивает шансы на выживание без тяжелого неврологического дефицита.

Лемигов, не прекращая вентиляцию мешком, свободной рукой вдавил свой мощный кулак в живот пациента.

— Две минуты реанимации! — кричал Петров. — Второй адреналин?

— Вводи!

Я продолжал качать. Ребра под моими руками хрустели.

— Проверяем ритм! — скомандовал я, остановившись на две секунды.

На мониторе, вместо прямой линии, появились редкие, широкие зубцы. Идиовентрикулярный ритм, двадцать ударов в минуту.

— Есть комплексы! Пульс!

Лемигов тут же проверил сонную артерию.

— Есть! Слабый, но регулярный!

— Продолжаем вентиляцию! Еще литр Рингера струйно!

Пациент сделал судорожный, хриплый вдох. Потом еще один. Его глаза приоткрылись.

— Он очнулся! — в шоке крикнул Петров.

На мониторе — синусовая брадикардия, сорок ударов в минуту. Давление — 60/30.

Вернули. Но это временно. Резервы организма на нуле. Следующая остановка может стать последней. Без операционной он не выживет.

— Сколько до больницы⁈ — крикнул я водителю.

— Три минуты! Уже въезжаем в город!

— Связывайтесь с приемным покоем! Срочно! Нужна операционная! Сосудистый хирург! И кровь! Много крови!

Лемигов схватил рацию.

— База, это третья-один! База, прием! Везем критического «красного»! Мужчина, тридцать лет, ножевое ранение бедренной артерии, геморрагический шок четвертой степени! Была остановка в дороге, реанимирован! Готовьте большую операционную, минуя приемный покой! На стол нужен сосудистый хирург и четыре дозы эритроцитарной массы! Повторяю, четыре дозы! Прибытие через три минуты!

Спустя три минуты реанимобиль с визгом тормозов влетел во двор приемного покоя. Я не прекращал компрессий, продолжая раскачивать грудную клетку пациента.

Давление на мониторе балансировало на грани, пульс то появлялся слабыми, редкими толчками, то снова срывался в хаос.

Двери распахнулись. Яркий, безжалостный свет больничных фонарей ослепил после полумрака салона.

Нас уже ждали. Реанимационная бригада из больницы во главе с Уваровым — лучшим сосудистым хирургом, которого я знал. Рядом — анестезиолог, две операционные сестры, санитары с каталкой.

— Разумовский⁈ — Уваров увидел меня, склонившегося над пациентом. — Какого черта⁈ Что у нас⁈

Я не прекращал качать, докладывая на ходу хриплым, сорванным голосом.

— Проникающее ранение правого бедра! Неполный разрыв бедренной артерии! Кровопотеря около двух с половиной литров! Геморрагический шок четвертой степени! Остановка кровообращения в дороге, реанимация в течение двух минут! СЛР эффективна, синусовый ритм восстановлен, но крайне нестабилен! Жгут наложен двадцать девять минут назад!

— В операционную! — скомандовал Уваров. — Немедленно! Минуя приемный!

Началась быстрая, слаженная перегрузка. Я не отпускал грудину ни на секунду, продолжая компрессии, пока Андрея перекладывали на каталку.

— Пульс есть! — крикнул анестезиолог, приложив датчик. — Ритм синусовый, сорок два в минуту! Можно прекращать!

Я отнял руки. Они горели огнем. На белой майке Андрея остались кровавые отпечатки моих ладоней.

Каталку с грохотом покатили по пандусу. Я побежал рядом.

— Уваров! Седалищный нерв тоже задет! Краевое повреждение оболочки!

— Понял! Учтем при доступе!

У самых дверей операционной меня мягко, но настойчиво остановила сестра.

— Дальше мы сами!

Каталка исчезла за распашными дверями. Я остался один в ярко освещенном коридоре.

И адреналин отпустил.

Ноги подкосились, как будто сделанные из ваты. Я медленно сполз по холодной кафельной стене на пол. Руки мелко, неконтролируемо дрожали от чудовищной усталости.

Я прекрасно отдавал себе отчет, что в таком состоянии, на грани полного физического и магического истощения, лезть в микрохирургию сосудов — чистое самоубийство.

Это была бы уже не помощь, а вред.

К тому же, сама по себе операция по ушиванию бедренной артерии для опытного сосудистого хирурга вроде Ушакова — рутина.

Самое сложное — довезти пациента до стола живым — я уже сделал. Теперь это была его битва, и я знал, что он с ней прекрасно справится.

Рубашка насквозь промокла от пота. На груди, на руках, на лице — засыхающая, липкая чужая кровь.

В конце коридора стоял Лемигов. Он молча подошел и сел на корточки рядом со мной.

— Разумовский… — тихо сказал он. — Я тридцать два года работаю на скорой. Я видел все. Но то, что ты сегодня сделал в этой машине… Прижатие аорты кулаком на полном ходу… Сердечно-легочная реанимация на ухабах… Ты не человек. Ты какая-то машина для спасения жизней.

— Я просто… делал то, что должен был, — выдохнул я.

— Должен? — Лемигов покачал головой. — Никто не должен в одиночку биться за безнадежного пациента. А ты бился. И ты победил.

Петров, молодой фельдшер, стоял в стороне, глядя на меня как на какое-то божество.

— Господин лекарь Разумовский… Это было… Я такого никогда в жизни не видел! Вы его буквально с того света вытащили!

— Мы вытащили, — поправил я его. — Это была командная работа.

— Скромничаешь! — фыркнул Лемигов. — Ладно, нам пора. Наша смена еще не закончилась. Петров! Собирай укладки!

Они пошли к выходу. Уже у дверей Лемигов обернулся.

— Разумовский! Знаешь, что я всем расскажу завтра на подстанции?

— Что?

Глава 2

Я вопросительно посмотрел на него. А Лемигов помолчал, а потом по-доброму, по-отечески так, улыбнулся и сказал:

— Что сегодня я видел, как работает настоящий лекарь. Не по протоколам, не по инструкциям. По совести. И по призванию. Ты — легенда, парень. Живая легенда муромской медицины.

Они ушли.

— Эй, герой! — Фырк устроился рядом со мной на полу. — Ты как? Живой?

— Устал, Фырк. Очень устал.

— Зато ты парня спас! Ты довез безнадежного!

— Я еще его не спас. Он все еще на операционном столе.

— Спас! Довезти живым — это уже спасти! Остальное — это уже работа хирургов!

Я вышел через главный вход и замер на верхней ступеньке широкого крыльца, жадно вдыхая ночной воздух.

Прохладный и влажный после недавнего дождя, он был настоящим спасением после душных коридоров приемного покоя.

Я прислонился к холодной гранитной колонне и прикрыл глаза. Тело ощущалось чужим и непослушным. Руки все еще мелко подрагивали от остаточного адреналина, в ушах стоял фантомный, навязчивый писк мониторов, а перед закрытыми веками продолжали мелькать кадры из реанимобиля — бледное, почти восковое лицо раненого, прямая зеленая линия на экране, багровая кровь на моих руках.

Я почти не чувствовал свою «Искру», она тлела где-то глубоко внутри слабым, едва заметным угольком, словно ее выжгли дотла. Словно я не одного пациента реанимировал, а целую роту из небытия вытаскивал.

Моя когда-то белая футболка превратилась в абстрактное полотно в красно-коричневых тонах, пропитанное и заскорузлое от чужой крови. Штаны были безнадежно испорчены — на коленях темнели огромные пятна, оставшиеся с тех минут, когда я стоял на коленях над ранеными на лесной поляне. Даже на ботинках запеклись бурые брызги.

Фырк материализовался на моем плече и с преувеличенным отвращением принюхался.

— Фу, двуногий! От тебя несет как от скотобойни! Или как от мясника после особенно удачного дня! Хоть бы переоделся что ли! А то сейчас пойдешь по улице — дети плакать начнут, решат, что маньяк из фильма ужасов сбежал! Или зомби восстал!

— Нет сил переодеваться, — мысленно ответил я, не открывая глаз. — Домой доберусь — сразу в душ и спать. На сутки минимум.

— Ага, размечтался! — хихикнул бурундук, указывая мохнатой лапкой вперед. — Смотри-ка, что там белеет в свете фонарей! Твоя карета подана, Золушка!

Я поднял тяжелые веки и замер от удивления.

У ворот больницы, прямо под тусклым светом фонаря, стоял мой белый седан. Фары были выключены, но салон слабо подсвечивался изнутри. И в ту же секунду пассажирская дверь распахнулась.

Вероника.

Она выскочила из машины так стремительно, что чуть не споткнулась о бордюр. Она побежала ко мне.

— Илья!

Она бросилась мне на шею с такой силой, что я едва устоял на ногах, инстинктивно уперевшись рукой в колонну. Ее объятие было крепким.

Она прижималась всем телом, совершенно не обращая внимания на засохшую кровь на моей одежде, словно пыталась убедиться, что я настоящий, что я здесь.

Я чувствовал, как она мелко дрожит — то ли от ночной прохлады, то ли от пережитого стресса.

— Слава богу, ты в порядке! — ее голос звучал приглушенно, потому что она уткнулась лицом мне в плечо. — Мы так волновались! Когда ты уехал в той скорой с умирающим пациентом…

Я аккуратно обнял ее в ответ.

— Вероника, я же говорил — езжайте домой. Вам всем нужно отдохнуть после такого. Это был тяжелый вечер для всех.

Она немного отстранилась, но не отпустила меня, продолжая держать за плечи и вглядываясь в мое лицо.

— Да какой там домой!

Из машины вышел Артем. Он чуть прихрамывал. Засунув руки в карманы, он подошел к нам.

— После такого адреналина? После того, что мы пережили? Мы тут места себе не находили! Сидели в машине как на иголках!

Кристина тоже выбралась из машины, плотнее кутаясь в легкую кофточку. Ночной ветерок трепал ее волосы.

— Мы переживали. Вдруг что-то пошло не так? Вдруг тебе помощь нужна? Вдруг пациент…

Она осеклась, но все поняли, что она имела в виду.

Трогательно. Они действительно искренне волновались. Не послушались моего приказа, не поехали домой, а приехали сюда. Эта простая, человеческая забота теплом разлилась по моему телу.

Фырк спрыгнул с моего плеча и с важным видом уселся на капот машины.

— О, какая забота! Прямо фан-клуб лекаря Разумовского! Умилительно до слез! Хотя у меня слез нет, но если бы были — пустил бы!

— С пациентом все в порядке, — сказал я, мягко высвобождаясь из объятий Вероники. — Артерию ушили, кровоток восстановлен, ногу сохранили. Он был буквально на грани — мы вытащили его с того света. Но теперь будет жить. И ходить будет на своих ногах.

— Невероятно! — выдохнул Артем, качая головой. — Ты реально его спас! В машине скорой, без нормального оборудования, на ухабах!

— Мы спасли, — поправил я его, устало потирая затылок. — Если бы ты не держал артерию… Если бы Вероника не остановила кровотечение у второго раненого… Если бы Кристина не организовала снабжение материалами… Ничего бы не вышло. Это была командная работа.

Вероника взяла меня под руку, ее пальцы крепко сжали мой локоть.

— Не скромничай. Это ты организовал команду. Ты распределил роли. Ты принимал решения.

— И принимал правильно! — горячо добавил Артем. — Когда ты скомандовал мне держать артерию, я сначала испугался. Думал, не справлюсь. А потом понял — ты точно знаешь, что делаешь. И я просто делал, что ты говорил.

Фырк самодовольно фыркнул с капота.

— Ну наконец-то хоть кто-то признал гениальность моего двуногого! А то он вечно скромничает! «Мы спасли, командная работа»… Да ты был как генерал на поле боя

— Кстати, — я огляделся, только сейчас заметив отсутствие знакомого груза за машиной. — А где лодка? Прицепа не вижу. Неужели бросили?

Артем отмахнулся, словно речь шла о какой-то совершеннейшей мелочи.

— А, лодка! Там те ребята с соседней поляны остались — из той компании. Их все равно полиция опрашивала. Не все же там маргиналы вроде Бычка. Некоторые оказались вполне нормальные мужики. Один из них пообещал привезти ее. Я ему свой адрес дал.

Я устало покачал головой.

— И ты даже не боишься, что украдут? Лодка не дешевая, между прочим.

— Да черт с ней, с лодкой! — Артем махнул рукой так энергично, словно отгонял назойливую муху. — Я думал, мало ли, вдруг помощь нужна будет в больнице. После того, что мы пережили — лодка это последнее, о чем стоит переживать. Человеческие жизни важнее любого имущества.

Логично. После битвы за человеческую жизнь материальные ценности действительно теряют свое значение, съеживаются до размеров пылинок. Весь мир сужается до простых, первобытных истин — жив или мертв, спасен или потерян.

— Поехали домой, — вздохнул я, чувствуя, как усталость накатывает новой, удушающей волной. — Всем нужно отдохнуть. День был… насыщенным.

— Я поведу! — вызвался Артем, уже открывая водительскую дверь. — Ты же весь никакой! Еле на ногах стоишь!

— Валяй, — я не стал спорить. За руль мне сейчас садиться было опасно — реакция замедлена, внимание рассеяно. — Я действительно устал как собака. Нет, как стая собак.

Мы погрузились в машину. Я буквально плюхнулся на заднее сиденье, и Вероника тут же села рядом. Она сразу прижалась ко мне, положив голову на плечо, и ее не смущала ни засохшая кровь, ни въевшийся запах беды.

Кристина устроилась впереди, рядом с Артемом.

Машина плавно тронулась. Артем вел аккуратно, явно тоже измотанный после всех переживаний. Ночной город за окнами казался удивительно мирным и спокойным.

Горели фонари, изредка проезжали одинокие машины, в окнах домов мелькал синеватый свет телевизоров. Обычная жизнь.

Люди смотрят сериалы, пьют чай, ложатся спать. И не знают, что всего в пятнадцати километрах от их уютных квартир только что разыгралась настоящая драма жизни и смерти, с кровью, болью и отчаянной борьбой за каждый вздох.

Подъехали к моему дому. Улица была тихой и пустынной, в окнах соседних пятиэтажек сонно горел свет. Обычный спальный район, обычный вечер воскресенья.

Только не для нас.

Артем аккуратно припарковался прямо у подъезда.

— Так, доставка героя завершена!

— Артем, тебе же еще лодку забирать, — вспомнил я, с трудом выбираясь из машины. Ноги были ватными. — Нужна машина?

— Если не против, — он кивнул. — Съезжу сейчас по адресу. Обещал привезти к полуночи. Сейчас как раз одиннадцать.

— Бери, — я одобрительно кивнул. — Только верни. И аккуратнее, ты тоже устал.

— Само собой! Завтра с утра пригоню! Часам к восьми пойдет?

— Пойдет.

Они уехали. Мы с Вероникой остались вдвоем под тусклым светом фонаря.

— Пойдем, — сказал я, открывая скрипучую дверь подъезда. — Мне срочно нужно отмыться от всей этой крови. Чувствую себя как… даже не знаю как.

— Как герой после битвы, — тихо подсказала Вероника, беря меня под руку.

— Как мясник после смены, — поправил я ее.

Мы поднялись на третий этаж. Квартира встретила нас тишиной и прохладой. Я сразу направился в ванную, чувствуя почти физическую потребность в воде. Отмыться… от этого дня… смыть с себя чужую смерть и чужую боль.

— Ты в душ? — спросила Вероника.

— Да.

— Я пока чай поставлю. Или тебе чего покрепче?

— Чай будет отлично. Спасибо.

Я закрылся в ванной и первым делом сорвал с себя проклятую футболку. Она прилипла к телу, заскорузла от крови и пота. Не раздумывая, я швырнул ее прямиком в мусорное ведро.

Штаны полетели в корзину для грязного белья — может, их еще удастся спасти.

Включив душ на максимально горячую воду, я встал под обжигающие струи. Вода, стекающая к сливу, сначала была розовой.

Фырк материализовался на стиральной машине, устроившись поудобнее на махровом полотенце.

— Ну что, герой, отмываешься от подвигов? Смываешь следы героизма?

— Дай хоть пять минут покоя, — в шутку сказал я, яростно намыливая голову шампунем. — Ты весь вечер комментировал каждый мой шаг.

— Ладно, ладно! Молчу как рыба! — он притворно надулся, но тут же хитро прищурился. — Но знаешь что? Вероника там на кухне колдует над какой-то расслабляющей штукой. Кажется, решила тебе спа-процедуры устроить! Вот это забота!

Я простоял под душем минут десять, просто позволяя горячей воде смывать мышечное и нервное напряжение. Потом дверь ванной тихонько приоткрылась.

— Илья? Можно войти?

— Заходи.

Вероника вошла, держа в руках открытый пакетик с морской солью и несколько ароматических свечей.

— Я подумала, тебе нужно расслабиться по-настоящему. Душ — это хорошо, но ванна лучше. Закрой пробку, наберем полную ванну.

Она высыпала соль под струю воды — комнату тут же наполнил густой аромат моря и хвои. Потом расставила на бортиках и на раковине свечки и зажгла их.

Лаванда, ромашка, что-то еще неуловимо-успокаивающее. Выключив резкий верхний свет, она оставила только мягкое, живое мерцание свечей. В ванной сразу стало невероятно уютно и умиротворенно.

— Ложись, расслабляйся, — скомандовала она мягко. — Я посижу рядом, компанию составлю.

Я погрузился в горячую, ароматную воду. Тело отозвалось благодарной истомой. Мышцы, до этого туго скрученные в узлы, начали медленно расслабляться, напряжение уходило, растворяясь в теплой воде.

Вероника села на край ванны. Она уже была в домашней футболке и шортах, и в воду не полезла — просто сидела рядом, глядя на меня с бесконечной нежностью.

— Расскажи, что было после того, как мы уехали? — попросил я. — Бычка скрутили полицейские?

— Да, приехали минут через пять после вашего отезда. Целый наряд — два бобика. Всех опросили, протоколы составили. К нам тоже подходили, пока мы вещи собирали. Хотели прямо там, на месте, показания снимать. Но Артем сказал, что мы не свидетели, готовы дать показания, но завтра и в больнице. Что наша помощь может потребоваться в больнице. Они поворчали, но согласились.

Разумно. Артем молодец, все сделал правильно.

Она осторожно провела пальцами по моим мокрым волосам. Ее прикосновения были нежными, успокаивающими.

— Как ты себя чувствуешь? Только честно.

Я задумался, прислушиваясь к ощущениям.

— Странно, но сил ушло очень много. Больше, чем обычно после операции. Даже больше, чем после той двенадцатичасовой резекции печени. Не понимаю почему. Может, дело в эмоциональном напряжении? Спасать человека, который час назад хотел тебя покалечить — это особый вид стресса. А может, дело в «Искре»? Я сжег почти весь резерв, удерживая того парня, а потом еще и в реанимобиле… Наверное, все вместе.

Вероника наклонилась и нежно поцеловала меня в лоб.

— Сейчас восстановишься. Ты молодец. Настоящий герой.

— Я просто лекарь, — усмехнулся я, чувствуя, как от горячей воды и успокаивающих ароматов накатывает дремота. — Делал то, что должен.

— Не каждый врач стал бы спасать тех, кто час назад на него напал.

— Клятва Гильдии Целителей не делает исключений для неприятных пациентов.

— «Просто лекарь»! Ага! — хихикнул Фырк где-то под потолком, и его голос в моей голове был полон сарказма. — Который в полевых условиях провел триаж, организовал медпункт, спас двух человек и еще одного довез до больницы, реанимируя по дороге!

Мать Тереза в мужском обличье! Я пролежал в ванне еще минут двадцать, почти заснув. Вероника тихим голосом рассказывала, как они собирали лагерь, как полицейские опрашивали свидетелей, как те мужики с соседней поляны, протрезвев от ужаса, извинялись за Бычка и предлагали любую помощь.

Вышел из ванны, чувствуя себя заново рожденным. Натянул чистую футболку и мягкие спортивные штаны. Тело приятно гудело от горячей воды, каждый мускул был расслаблен и умиротворен.

Вероника ждала меня в спальне, сидя на краю кровати и листая что-то в телефоне.

— Ложись. Тебе нужно спать. Организм требует восстановления.

Ее слова были не просьбой, а констатацией факта, почти врачебным назначением. Я не стал спорить. Сил на это просто не было. Я практически упал на кровать, уткнулся лицом в прохладную подушку и мгновенно провалился в сон.

Никаких снов, никаких тревожных видений или кошмаров — просто глубокая, черная пустота.

Проснулся я ровно в семь утра. Не от будильника, а от настойчивого солнечного луча, который пробился через щель в шторах и ударил прямо в глаза.

Я поморщился, перевернулся на спину и понял, что чувствую себя удивительно бодрым и отдохнувшим. Словно и не было этой безумной ночи с кровью, криками и смертью.

Рядом, поверх одеяла, спала Вероника.

Ее темные волосы разметались по подушке, губы были чуть приоткрыты, а дыхание — ровным и спокойным.

Я осторожно, стараясь не издать ни звука, встал с кровати и прошел на кухню. Организм требовал топлива. Кофе и еды — много сытной, калорийной еды.

Вчерашний ужин остался на той проклятой поляне, а энергии за последние двенадцать часов было потрачено как на полноценном марафоне.

Фырк уже восседал на подоконнике, с блаженным видом подставив свою пушистую морду утренним лучам солнца.

— Доброе утро, герой вчерашнего дня! Как спалось? Снились кошмары? Мертвецы из могил вставали?

— Отлично спалось, — я включил кофеварку, и она отозвалась мерным гудением. — Как младенец. Без снов вообще.

— После таких подвигов и должно! Организм в режиме восстановления, ему не до развлечений типа сновидений. Кстати, ты сегодня прямо светишься. Аура такая… героическая что ли. Яркая.

— Не неси чушь.

— Я серьезно! — он спрыгнул на стол. — После вчерашнего ты как-то изменился. Стал… сильнее что ли. Не физически, а внутренне. Как будто уверенности прибавилось. Или опыта. Или и того, и другого.

Я задумался, насыпая свежемолотый кофе в турку. А ведь, может, Фырк и прав?

Вчерашние события действительно что-то изменили во мне. Это был не просто очередной сложный случай. Нужно будет проверить в больнице. Если вчера я чувствовал себя полностью разбитым, то сегодня, сил как будто прибавилось.

Похоже я вышел на новый уровень «Искры». Интересно, какие возможности мне откроются теперь? И на какой ранг я теперь тяну? Надо бы это как-то узнать и измерить.

— Доброе утро. Ммм, кофе пахнет божественно!

Вероника вышла на кухню, потягиваясь, как изящная кошка. Она выглядела свежей и отдохнувшей.

— Присаживайся, — я достал вторую чашку. — Сейчас завтрак организую. Полноценный английский завтрак — нам нужны калории после вчерашнего.

Я достал из холодильника яйца, бекон, помидоры, хлеб для тостов. Работа на кухне спорилась.

Скоро по комнате разнеслись аппетитные ароматы: шипение бекона на сковороде, запах поджаренных томатов с чесноком и, конечно, густой, бодрящий дух свежесваренного кофе.

— Ты отлично выглядишь, — заметила Вероника, наблюдая за моими манипуляциями у плиты. — Выспался?

— Да. Даже не помню, как заснул. Помню ванну, помню, как лег, а дальше — провал.

— Ты заснул, едва голова подушки коснулась, — улыбнулась она. — Я еще минут десять сидела рядом, смотрела на тебя. Ты спал как ребенок — так умиротворенно.

Мы сели за стол. Я разложил по тарелкам пышную яичницу, добавил хрустящие полоски бекона и румяные кружочки помидоров. Поставил на стол масло, джем, мед.

— Знаешь, — сказал я, намазывая масло на горячий, дымящийся тост, — у нас ведь еще целый выходной впереди. Чем займемся?

Вероника задумалась, отпивая кофе и с наслаждением прикрыв глаза.

— Можно просто погулять по городу. Сходить в парк — там сейчас красиво, сирень отцветает, но розы начинают. Или в кино сходить — вроде новый фильм вышел, комедия какая-то. Что-нибудь спокойное и мирное после вчерашнего экстрима. Без крови, без адреналина.

— Отличная идея. Никакой рыбалки, никаких приключений.

— Да, — кивнула Вероника. — Просто тихий семейный… — она осеклась на полуслове. — Обычный выходной, — поправилась она и ее щеки залил предательский румянец.

Вероника посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнули смешинки. Она ничего не сказала. Просто улыбнулась своей самой теплой и нежной улыбкой. И это молчание было красноречивее любых слов.

— «Семейный» сказала! — тут же захихикал Фырк у меня в голове. — Оговорочка по Фрейду! А ты? Уже планируешь совместное будущее? Свадьбу, детей, ипотеку? Может, сразу предложение сделаешь, пока момент подходящий?

— Не начинай, — мысленно усмехнулся я, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

В дверь позвонили. Я бросил взгляд на настенные часы — ровно восемь утра. Рановато для визитов, но я, кажется, догадывался, кто это.

Я открыл дверь. На пороге стоял Артем.

Вид у него был странный — под глазами залегли темные круги от бессонной ночи, но сами глаза горели каким-то лихорадочным, маниакальным блеском. И в руках он держал огромный, туго набитый полиэтиленовый мешок, размером с хорошую спортивную сумку.

— Привет! — он улыбался во весь рот. — Вот, ключи от машины! Стоит за углом, в том же месте где вчера! Полный бак — я специально заправил! И даже помыл — думаю, после вчерашнего она это заслужила!

— Спасибо, заходи, — я отступил в сторону, пропуская его в прихожую. — Кофе хочешь? Мы как раз завтракаем.

— Некогда! — Артем энергично замотал головой, словно сама мысль о промедлении была для него невыносима. — У меня весь день расписан по минутам!

Я напрягся, почувствовав неясную тревогу.

— Что-то с лодкой? Не привезли? Или повредили при транспортировке?

— Да нет, с лодкой все в полном порядке! — Артем махнул свободной рукой. — Стоит в гараже, под тентом, как новенькая! Тот парень слово сдержал, молодец мужик! Привез точно к полуночи, даже помог снять с машины! И извинялся еще за Бычка, говорит, ему срок крупный светит. Ну а чего другого еще ожидать.

— Тогда почему спешишь? — я недоуменно смотрел на его возбужденное лицо.

— В смысле почему? — Артем уставился на меня с таким видом, будто я спросил, почему солнце встает на востоке. — У тебя весь день тоже занят! И у меня! У всех!

— Чем занят? — я окончательно растерялся.

— Вот! — и он с гордостью, словно вручая мне боевое знамя, протянул мне тот самый огромный мешок.

Из мешка пахло. Пахло густо, насыщенно, первобытно. Пахло рекой, тиной и… рыбой. Свежей, только что выловленной рыбой.

Я уставился на мешок с растущим ужасом.

— Это… это что?

— Рыба! — гордо объявил Артем, как будто вручал мне Нобелевскую премию. — Наш улов! Наш честно заработанный, выстраданный улов! Я всю ночь не спал — после того, как лодку забрал, поехал домой и до утра чистил, потрошил, сортировал! Глаза слипаются, руки пахнут рыбой так, что уже не отмывается, но дело сделано! А это твоя половина! Все по-честному, как договаривались!

Я заглянул в мешок. Там было… много. Не просто много, а катастрофически, пугающе много рыбы, смотрящей на меня своими стеклянными, укоризненными глазами.

— Артем, — я попытался протестовать, подбирая слова. — Может, не надо? Оставь себе. Я же почти не рыбачил. Столько рыбы в мои планы точно не входило…

Господи, тут килограммов двадцать минимум! Может, все двадцать пять! Что я с таким количеством делать буду⁈ У меня морозильная камера в холодильнике рассчитана на три килограмма от силы!

— Не-не-не! — Артем замахал руками так энергично, что чуть не выронил мешок. — Никаких отказов не принимается! Все по-честному! Это твоя законная добыча! Ты честно ее заработал! У меня дома точно такой же мешок! Даже чуть больше — я себе головы оставил на уху! Смотри, что тут есть!

Он начал увлеченно перечислять, загибая пальцы, словно заправский торговец на рынке.

— Щуки — три штуки, одна почти на два кило! Окуни — штук пятнадцать, отборные, один к одному! Лещи — четыре здоровенных, жирных! И внимание — два судака! Судак, Илья! Это же деликатес! Из него такие котлеты можно сделать, пальчики оближешь! Или запечь в фольге с лимоном! Или уху царскую сварить!

— Но я не умею готовить рыбу в таких количествах…

— Научишься! — Артем уже пятился к двери, его миссия была выполнена. — В интернете куча рецептов! Главное — срочно обработать! Часть засолить, часть засушить, часть закоптить, если есть возможность, остальное — в морозилку! Но сделать это нужно сегодня! Максимум — завтра утром! А то испортится! Рыба — продукт скоропортящийся!

— Артем, подожди…

— Некогда ждать! — он уже был на лестничной площадке. — У меня дома Кристина ждет — обещал помочь ей с рыбой! Да, она тоже получила свою долю — я ей килограммов пять отделил, она же помогала, часть команды! В общем, спасибо за классную рыбаку! Незабываемые впечатления! В следующий раз без ножевых ранений обойдемся! Пока!

И он, сияя от гордости и чувства выполненного долга, умчался вниз по лестнице, оставив меня стоять в дверях с огромным, холодным и мокрым мешком рыбы в руках.

Фырк материализовался прямо на мешке и с преувеличенным восторгом принюхался.

— О, рыбка! Свеженькая! Вкусненькая! Речная, не магазинная! Двуногий, а судака мне пожаришь? С золотистой корочкой? А можно запечь в фольге с травками? А уху сваришь? Тройную, с водочкой?

— Фырк, ты же нематериальный! — я устало потер переносицу, занося мешок в квартиру. — Как ты собрался есть⁈

— Детали, детали! — отмахнулся бурундук, порхая рядом. — Главное — атмосфера! Запах! Эстетика процесса! Я буду смотреть, как ты готовишь, и получать эстетическое удовольствие!

Вероника вышла в прихожую, привлеченная нашими голосами.

— Кто это был? — и тут она увидела мешок в моих руках. — О! Это что?

Я медленно повернулся к ней, все еще держа тяжелый, пахнущий тиной мешок.

— Артем. Привез рыбу. А это, — я вздохнул, чуть поднимая мешок. — Занятие на наш выходной вместо кино. Это все нужно срочно обработать. Сегодня. Иначе испортится.

Глава 3

Вероника вытерла выступившие от смеха слезы тыльной стороной ладони.

— Ну и что? Это даже весело! Будем вместе рыбу обрабатывать! Я помогу!

— Ты умеешь? — с сомнением спросил я.

— Научусь! — она решительно тряхнула головой. — Сложного ничего нет — солить, сушить, в морозилку складывать. Справимся!

Она уверенно взяла тяжелый мешок из моих рук, словно принимая эстафету.

— Пойдем на кухню. Будем спасать наш улов. Знаешь что? Это даже символично! Вчера спасали людей, а сегодня спасаем рыбу от порчи!

Фырк одобрительно запрыгал по коридору.

— Вот видишь! Правильная у тебя девушка! Позитивная! Не ноет, не жалуется, а берет и делает! Женись немедленно!

— Фырк!

— Что «Фырк»? Я просто констатирую факт!

Мы перетащили мешок на кухню. Я, смирившись со своей участью, расстелил на столе стопку старых газет, достал самые большие разделочные доски, острые ножи и все имеющиеся в доме контейнеры.

Вероника уже деловито надевала фартук.

— Так, командир. Распределяй роли. Кто что делает. Ты же вчера доказал, что отличный организатор!

Я невольно улыбнулся. Ее энтузиазм был заразителен, и плохое настроение начало отступать.

— Хорошо. Ты — чистишь и потрошишь мелочь. Окуней, мелких лещей. Я — разделываю крупную рыбу. Щук и судаков. Потом вместе решаем, что солим, что сушим, что в морозилку, а что на ужин.

— Есть! — она взяла нож и с серьезным видом посмотрела на гору рыбы. — Приступаем к спасению рыбного улова!

Следующие три часа мы провели в рыбном аду. Или в рыбном раю — это как посмотреть.

Чистка чешуи оказалась отдельным, медитативным и одновременно дьявольски грязным искусством. Особенно у окуней — их мелкая, жесткая, как кольчуга, чешуя разлеталась по всей кухне словно серебристая метель на новогоднем празднике. Через полчаса мы оба были усыпаны этими блестками с ног до головы.

— Я выгляжу как русалка! — смеялась Вероника, пытаясь стряхнуть прилипшую к щеке чешуйку. — Или как дискотечный шар!

— Добро пожаловать в гламурный мир рыбообработки, — усмехнулся я, принимаясь за щуку.

Щука была настоящим речным монстром — почти два килограмма чистого, плотного хищного мяса. Ее усеянная иглами зубов пасть даже в мертвом виде выглядела угрожающе.

Интересно, сколько мелкой рыбешки она сожрала за свою жизнь? Теперь вот сама станет ужином. Круговорот рыбы в природе, беспощадный и справедливый.

Судаки были настоящими красавцами — серебристые, с темными тигровыми полосками, идеальной торпедообразной формы. Их мясо оказалось белым, плотным и почти без мелких костей.

— Из судака сделаем котлеты! — тут же решила Вероника. — И часть заморозим филе — потом можно будет запекать.

— Согласен. А из щуки?

— Тоже котлеты. Щучьи котлеты — это классика Моя бабушка делала потрясающие, с размоченным в молоке хлебом и луком.

Фырк носился по столу, деловито обнюхивая каждую рыбину и выполняя роль сверхъестественного контролера качества.

— Этот лещ протух! Нет, шучу. Свежак. А вон тот окунь подозрительно на меня смотрит! Может, он зомби-окунь?

— Фырк, не мешай!

— Я помогаю! Моральную поддержку оказываю!

К одиннадцати часам мы закончили первичную обработку. Кухня выглядела как поле боя после кровопролитного сражения. Чешуя была везде: на полу, на стенах, на наших лицах и волосах. Газеты пропитались рыбьей кровью и слизью. В раковине высилась мрачная гора из голов, хвостов и внутренностей.

— Теперь — распределение! — объявил я, чувствуя себя генералом, планирующим логистику. — Что куда?

Мы разложили рыбу по категориям.

На засолку пошло килограммов пять мелких окуней и лещей. Вероника нашла в интернете простой рецепт сухой засолки — крупная соль, сахар, немного черного перца и лавровый лист.

На сушку и вяление — еще килограммов пять средних лещей. Их мы тоже густо пересыпали солью и вывесили на балкон на крепких веревках. Выглядело это невероятно колоритно — как в рыбацкой деревне.

В морозилку отправилось филе судака, аккуратно разделанное на порционные куски по двести граммов, часть щучьего фарша и несколько самых крупных окуней целиком.

Моя небольшая морозильная камера была забита под завязку. Пришлось провести экстренную ревизию и безжалостно выбросить какие-то древние, неопознанные замороженные объекты, чтобы втиснуть стратегический рыбный запас.

На ужин остались один прекрасный судак и миска свежего щучьего фарша на котлеты.

— Все! — выдохнула Вероника, стягивая резиновые перчатки. — Миссия выполнена. хРыба спасена от порчи.

— Спасибо тебе, — я обнял ее, не обращая внимания на густой рыбий запах, который теперь, казалось, исходил от нас обоих. — Без тебя я бы до самого вечера возился. А может, и до ночи.

— Командная работа! — она улыбнулась, прижимаясь ко мне. — Мы же вчера доказали, что мы отличная команда. И с ранеными справились, и с рыбой справились.

К вечеру квартира пропахла рыбой насквозь. Но это был уже не запах сырой тины, а аппетитный, дразнящий аромат готовящейся еды. Мы жарили котлеты.

Вероника оказалась права — щучьи котлеты по бабушкиному рецепту получились восхитительными. Нежные, невероятно сочные, с хрустящей золотистой корочкой. Судак, запеченный в фольге с лимоном и веточками укропа, тоже был выше всяких похвал.

Мы сидели за накрытым столом, уставшие, но безмерно довольные результатами своего труда.

— Знаешь, — сказала Вероника, отпивая глоток холодного белого вина, — несмотря на все приключения… это была хорошая рыбалка.

— Незабываемая, — согласился я. — Мы поймали рыбу, спасли жизни, чуть не погибли сами, провели полевую операцию, реанимировали человека в машине скорой…

— И весь следующий день обрабатывали рыбу! — добавила она со смехом.

— И это тоже!

Фырк сидел на столе между нашими тарелками, его бусинки-глаза с нескрываемым вожделением смотрели то на мою, то на ее котлету.

— Эх, была бы у меня материальная форма! Я бы эти котлеты в один присест умял! Они же пахнут божественно! Двуногий, ты кулинарный гений!

— Это Вероника готовила.

— Тогда женись немедленно! Девушка, которая умеет делать такие котлеты — это не просто находка, это сокровище!

Вероника подняла бокал.

— За нашу безумную рыбалку!

— За то, что все живы и здоровы! — добавил я, поднимая свой.

— И за двадцать килограммов рыбы, которые мы теперь будем есть еще месяц! — закончила она, и мы со звоном чокнулись.

— Но следующий выходной, — сказала Вероника, когда мы доели, — давай проведем спокойнее? Без ножевых ранений, реанимаций и тонн рыбы?

— Договорились! — я рассмеялся. — Просто погуляем в парке. Максимум — покормим уток. Хлебом. Не рыбой.

— Вот и отлично

После рыбного ужина, который растянулся почти на два часа — мы смаковали каждый кусочек наших кулинарных творений — мы с Вероникой решили прогуляться. Организму требовалось движение после плотной трапезы, да и вечер выдался на редкость приятным.

Мы вышли из моей квартиры, и Вероника, когда мы уже дошли до парка, остановилась и рассмеялась.

— Господи, мы же так и не переоделись после готовки! Идем на романтическую прогулку в одежде, пропахшей рыбой!

Я принюхался к своей чистой, но предательски пахнущей футболке.

— Точно! Аромат «Свежий окунь» с нотками «Щучьей требухи». Изысканно!

— У меня еще лучше, — она с серьезным видом понюхала свой рукав. — «Лещ вяленый» с тонкими оттенками «Судак в собственном соку». Парфюмеры бы позавидовали такой сложной композиции!

— Ну что возвращаемся? — усмехнулся я.

Вероника посмотрела на проделанный путь. Прохожих на нем не было, поэтому мы никого спугнуть и не могли.

— Да ладно, — отмахнулась она. — Все равно никого нет.

Мы шли по тихим улицам спального района. Вечерний воздух был прохладным и влажным — где-то вдалеке, за крышами домов, собиралась гроза. Фонари уже зажглись, хотя солнце еще не село полностью, окрашивая небо в нежные розово-фиолетовые тона.

Фырк скакал по заборам параллельно с нами, комментируя все подряд.

— О, романтическая прогулочка! Двое влюбленных, пахнущих как рыбный рынок в жаркий день! Прямо «Ромео и Джульетта», только вместо балкона — коптильня! Шекспир бы точно оценил!

— Знаешь, — сказала Вероника, когда мы свернули в небольшой, почти безлюдный парк, — если бы мне до встречи с тобой сказали, что я буду гулять с мужчиной, от которого несет рыбой, и буду при этом абсолютно счастлива, я бы рассмеялась.

— А сейчас?

— А сейчас понимаю, что это… правильно. После всего, что мы пережили вместе — эта рыбалка с ее безумными приключениями сблизила нас еще больше.

Мы присели на скамейку возле небольшого пруда. В темной воде плавали утки, важно покрякивая. Чуть поодаль пожилая пара кормила их хлебом, бросая крошки прямо в воду.

Идиллическая, мирная картина.

— Смотри, — я показал на уток. — У них все просто. Плавай себе, крякай, лови хлеб.

— И никаких ножевых ранений, — тихо добавила Вероника.

— И никаких реанимаций в машине скорой.

— И уж точно никаких двадцати килограммов рыбы для обработки!

Мы рассмеялись.

Наш смех тихим эхом отразился от воды. А ведь она права. Эти выходные, при всем их безумии, действительно сблизили нас еще больше.

Общая опасность, общая работа, общие, пусть и страшные, воспоминания — это связывает крепче любых свиданий в ресторанах и походов в кино.

— Знаешь, о чем я мечтаю? — вдруг спросила Вероника, откинувшись на спинку скамейки и глядя на темнеющее небо, где уже проступали первые звезды.

— О душе без запаха рыбы?

Она легонько толкнула меня в плечо.

— Нет, серьезно! Я мечтаю о своем доме. Небольшом, уютном. Обязательно с маленьким огородом — хочу выращивать свои помидоры, огурцы, зелень. Чтобы была большая веранда, где можно пить утренний кофе и смотреть на восход. И мангал — настоящий, кирпичный, чтобы можно было готовить шашлыки для друзей.

— Звучит прекрасно, — согласился я, живо представляя эту картину. — Белый домик с красной черепичной крышей?

— Да! — ее глаза загорелись. — И обязательно с погребом для солений. И с чердаком, где можно устроить мастерскую или просто хранить старые, но дорогие сердцу вещи.

— А я мечтаю об отпуске, — признался я. — Настоящем отпуске, не на два дня, как сейчас. Минимум две недели. На море. Где можно просто лежать на горячем песке, слушать шум волн и абсолютно, категорически ничего не делать.

— Никаких пациентов… — подхватила она.

— Никаких экстренных вызовов…

— Никаких ночных дежурств…

— И главное — никакой рыбалки! — закончил я.

Вероника рассмеялась так заразительно и громко, что несколько уток испуганно отплыли подальше к середине пруда.

— Договорились! В следующий отпуск — только море, песок и коктейли с зонтиками!

Фырк устроился на спинке скамейки прямо между нами, свесив пушистый хвост.

— Ага, мечтатели! Море, песок… А потом на пляже кто-нибудь начнет тонуть, и наш герой-спасатель бросится реанимировать! Или откроется эпидемия медуз-убийц! Или акула на кого-нибудь нападет!

— Фырк, не каркай! — мысленно одернул я его.

Мы продолжили прогулку. Парк был почти пустой — только редкие собачники да еще одна парочка на дальней скамейке. Пахло той особой свежестью, которая бывает только перед дождем.

— А еще я мечтаю, — продолжила Вероника, снова взяв меня под руку, — чтобы однажды проснуться и понять, что не нужно никуда спешить. Что можно просто лежать в постели, пить кофе и читать книгу.

— И чтобы телефон не звонил с вызовами, — добавил я.

— И чтобы никто не умирал.

— И чтобы все были здоровы.

— Утопия, — вздохнула она.

— Но красивая утопия, — согласился я.

Первые капли дождя упали нам на головы. Крупные, тяжелые, предвещающие настоящий ливень.

— Бежим! — крикнула Вероника, и в ее голосе прозвучали детские, восторженные нотки.

Мы побежали обратно к дому, смеясь как дети. Дождь усиливался с каждой секундой, превращаясь в сплошную стену воды, и к подъезду мы добрались уже основательно мокрые, запыхавшиеся, но абсолютно счастливые.

В квартире было тепло и уютно после прохладного дождя.

Мы стояли в прихожей, с нас ручьями стекала вода, образуя на линолеуме темные, расползающиеся лужи.

— Нужно переодеться, — сказал я, стряхивая капли с волос. — А то простудимся.

— Или можно просто… не одеваться, — Вероника посмотрела на меня так, что все слова застряли у меня в горле. В ее глазах, обычно спокойных и ясных, плясали озорные, решительные огоньки.

Она первая шагнула ко мне, сократив разделявшее нас расстояние.

Ее поцелуй был горячим, требовательным. В нем была жажда, накопившаяся за эти дни смертельного напряжения и пронзительной близости.

Это неизбежно должно было случиться. После всего, через что мы прошли вместе — это было не просто логичным, а единственно возможным завершением нашего безумного уикенда.

Мокрая одежда падала на пол прихожей, оставляя темные, влажные следы на паркете. Ее кожа была прохладной от дождя, но губы — обжигающе горячими. Мои руки скользили по ее спине, запоминая каждый изгиб, каждое напряжение мышц.

— Илья, — прошептала она между поцелуями, ее дыхание сбивалось. — Я хочу остаться. Хочу быть с тобой.

Фырк, который до этого сидел на антресоли, тактично испарился, пробормотав у меня в голове что-то вроде:

— Ну все, у двуногих начинаются брачные танцы! Я лучше пойду луну посозерцаю. Или капли дождя на стекле посчитаю. Или вообще в астрал сгоняю, там интереснее!

Сначала совместный душ, где мы не отлеплялись друг от друга. А потом…

Дорога до спальни была размыта в тумане прикосновений, вздохов и поцелуев. Мы падали на кровать, сплетаясь телами, и мир за окном, с его дождем, проблемами и грядущим понедельником, перестал существовать.

Весь стресс последних дней трансформировался в неукротимую жажду жизни, в желание чувствовать, отдавать, брать

Ее тело откликалось на каждое мое прикосновение с поразительной откровенностью. Она стонала, кусала губы, выгибалась, притягивала ближе. Ее ногти оставляли на моей спине тонкие, горячие следы, но эта легкая боль только подстегивала желание, делая его острее.

После мы долго лежали, переплетясь, слушая, как барабанит по подоконнику дождь. Ее голова покоилась у меня на груди, я медленно перебирал ее все еще влажные волосы.

— Спасибо, — прошептала она сонно.

— За что?

— За все. За спасение от бандитов в первый день. За вчерашний кошмар и то чудо, что ты сотворил. За сегодняшнюю рыбу. За то, что ты просто есть.

— Это тебе спасибо, — я поцеловал ее в макушку.

— Мы хорошая команда, — она зевнула, устраиваясь удобнее.

— Лучшая, — согласился я без колебаний.

Она уснула почти мгновенно, убаюканная мерным звуком дождя. А я еще долго лежал без сна, глядя в потолок и думая о странных, непредсказуемых поворотах судьбы.

О том, как обычная рыбалка, которая должна была быть простым отдыхом, превратилась в приключение, изменившее, кажется, всю мою жизнь.

Будильник взорвался… Резкий, пронзительный, безжалостный звук вырвал из объятий Морфея без малейшего предупреждения.

— Нееееет, — простонала Вероника, зарываясь лицом в подушку. — Не может быть уже утро! Мы же только что легли!

— Добро пожаловать в реальность под названием «понедельник», — я потянулся, чувствуя приятную, ноющую усталость во всем теле. — Суровый и беспощадный.

— Можно я умру? Тихонько так, незаметно? А ты скажешь на работе, что я заболела смертельной, но очень симпатичной болезнью?

— Нельзя. Ты мне живой нужна.

Она приоткрыла один сонный глаз.

— Это признание в любви?

— Это констатация факта, — я поцеловал ее в теплый лоб. — Вставай, соня. Душ, кофе, работа.

— Ты бессердечный тиран!

— Я практичный реалист.

Фырк материализовался на тумбочке, с любопытством разглядывая нас.

— О, голубки проснулись! Как спалось после ночных упражнений? Не болит ничего? Особенно спина, двуногий — я видел эти царапины! Впечатляет!

— Фырк!

— Что «Фырк»? Я просто проявляю заботу о твоем здоровье! Ты же лекарь, должен следить за собой!

Мы пошли в душ. Вместе. Что было серьезной стратегической ошибкой — вместо быстрого пятиминутного мытья получилось продолжение ночных ласк, что в итоге привело к катастрофическому опозданию на двадцать минут.

— Это все твоя вина, — заявила Вероника, торопливо вытираясь полотенцем. — Не надо было так соблазнительно намыливать мне спину.

— Это ты первая начала!

— Неправда!

— Правда!

Завтрак был спартанским и стремительным — крепкий кофе и разогретые в микроволновке вчерашние рыбные котлеты. Времени на готовку уже не было.

— Знаешь, — сказала Вероника, дожевывая последнюю котлету на ходу, — я их, наверное, больше никогда не смогу есть. Они всегда будут напоминать мне об этих выходных.

— Плохие воспоминания?

— Нет, — она улыбнулась. — Лучшие. Но слишком, слишком насыщенные.

Я почувствовал неладное еще на подходе к больнице.

Остатки умиротворения после выходных испарились, сменившись ледяной тревогой. Обычно в понедельник утром у входа в приемный покой дежурили две, максимум три машины скорой помощи.

Это была норма — остатки выходных травм, обострения у хроников, последствия воскресного алкоголизма.

Сегодня их было восемь.

Они стояли в беспорядке, брошенные как попало, с все еще мигающими сине-красными огнями, которые беззвучно стробили в утреннем свете.

Это было похоже не на рутинную работу, а на место ликвидации последствий катастрофы. Протокол массового поражения тут же вспыхнул в голове. Авария на трассе? Взрыв газа на заводе? Обрушение дома?

Фырк материализовался на моем плече, его нос-пуговка нервно дергался.

— Ой-ой-ой! Чую запах большой беды! И дезинфекции — очень, очень много дезинфекции! И паники! Паника прямо в воздухе висит, как туман!

Я ускорил шаг, почти побежал. Распахнул тяжелые стеклянные двери приемного покоя.

И замер.

Удар был не физическим, а сенсорным. Стена звука, запаха и вида отбросила меня назад. Это был ад. Чисто медицинский ад.

Коридоры были забиты людьми до отказа. Они сидели на всех доступных поверхностях — на редких стульях, на скамейках, прямо на холодном кафельном полу.

Стояли вдоль стен, обессиленно опираясь друг на друга. Лежали на каталках, установленных в два, а местами и в три ряда, превращая проход в непроходимый лабиринт страдания.

И все они кашляли.

Кашель звучал отовсюду — надсадный, лающий, рвущий горло. Это была какофония агонии.

Детский плач смешивался со стонами взрослых. Кто-то хрипло звал врача. Кто-то тихо молился, перебирая губами. Кто-то просто скулил от боли и бессилия, свернувшись клубком на полу. Медсестры носились между пациентами как обезглавленные курицы — глаза безумные, движения резкие, на грани истерики.

Господи, это же полный коллапс системы. Это не перегрузка, это ее агония. Мы не справляемся. Совсем не справляемся.

— Разумовский! — знакомый, сорванный голос прорезался сквозь какофонию.

Ко мне, расталкивая людей, пробирался Киселев. Игнат Семенович выглядел ужасно — лицо серое, как больничная стена, глаза красные с лопнувшими капиллярами, на подбородке пробивалась двухдневная щетина, а некогда белоснежная рубашка была измята и покрыта какими-то бурыми пятнами.

— Игнат Семенович, — я поймал его за локоть, когда он едва не споткнулся о чью-то вытянутую ногу. — Что происходит? Что за апокалипсис?

— Катастрофа происходит! — он схватил меня за руку мертвой хваткой, его пальцы были ледяными. Он буквально оттащил меня в сторону от основного потока людей, в единственный свободный угол у процедурного кабинета. — Новая волна «стекляшки»! Но это не та, что была месяц назад! Это какой-то другой штамм, мутант, дьявол во плоти!

«Стекляшка» — местное, народное название острой респираторной инфекции, которая периодически накрывала город. Получила она его из-за характерного кашля — сухого, лающего, невероятно болезненного, как будто горло изнутри царапают осколки битого стекла.

— В чем разница? — спросил я, уже мысленно переключаясь в кризисный режим работы.

— Эта — в десять раз злее! — выдохнул он, и его дыхание пахло застарелым кофе и тревогой. — Заболеваемость выросла экспоненциально! За эти выходные поступило больше трехсот человек! Симптомы тяжелее — у трети пневмония с первого дня! Дыхательная недостаточность развивается молниеносно! Люди синеют на глазах!

— Смертность? — я задал главный вопрос.

— Пока два процента. Шесть трупов за выходные, — его голос упал до зловещего шепота. — Но это только начало, Илья. Только начало.

Фырк присвистнул у меня над ухом.

— Два процента от тысячи — это двадцать трупов. А если заболеет весь город? Это же тысячи смертей! Веселенький понедельничек!

— Насколько все плохо с местами?

— Педиатрия забита под завязку — сто двадцать процентов загрузки! Терапия на грани коллапса — у них уже в коридорах койки стоят в три ряда! Инфекционное отделение закрыто на карантин — там своя вспышка внутри этой вспышки! Мы открываем дополнительные койки везде — в хирургии, в травматологии, черт возьми, мы даже в роддоме палаты освобождаем!

— ИВЛ? Кислород?

— Пятнадцать аппаратов ИВЛ, все до единого заняты. Кислородная станция работает на пределе своих возможностей. Если будет еще хоть десяток тяжелых — мы начнем выбирать, кого спасать, а кого нет.

Снова триаж в чистом виде. Спасаем тех, у кого больше шансов. Кошмар любого врача в мирное время.

— Что нужно от меня конкретно? — спросил я.

— Ты. Ты нужен в красной зоне. На сортировке! — он вцепился в мой халат. — У тебя лучший диагностический дар в этой больнице, ты можешь за секунды определить тяжесть без анализов и снимков! Твоя задача — молниеносно отделять действительно тяжелых, тех, кому нужна койка и кислород прямо сейчас, от тех, кто может подождать или лечиться дома! Каждая койка на вес золота! Каждый аппарат ИВЛ — это чья-то жизнь! Понимаешь⁈

— Понял. Где защита?

— Третий кабинет. Там выдают СИЗы. И Илья… — он на секунду помедлил, его взгляд стал почти умоляющим. — Будь осторожен. У нас уже трое врачей слегли с этой дрянью. Эта зараза косит всех подряд.

Третий кабинет.

Маленькое помещение, еще неделю назад бывшее кладовкой, теперь превратили в предбанник красной зоны. Молодая медсестра — я не знал ее имени, совсем новенькая — помогала мне надевать защитный костюм. Ее руки заметно дрожали.

— Первый раз такое видите? — спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Д-да, — она сглотнула, передавая мне респиратор. — Я всего месяц как после института. В учебниках такое было, но… я не думала, что сразу в такое попаду.

— Главное — не паникуйте. Делайте, что говорят старшие. И следите за защитой — ни одной щели, ни одного зазора.

Одноразовый комбинезон из нетканого материала — белый, шуршащий, похожий на скафандр. Двойные высокие бахилы на ноги. Респиратор FFP3 — максимальная степень защиты — плотно обжал лицо.

Защитные очки-консервы впились в кожу вокруг глаз. Двойные латексные перчатки — сначала одна пара, потом вторая поверх, с манжетами, заправленными под рукава комбинезона.

— Это как противочумной костюм? — с благоговейным ужасом спросила медсестра.

— Почти, — кивнул я. — При неизвестном возбудителе — всегда максимальная защита. Лучше перестраховаться.

На самом деле, если это агрессивный вирус — он уже везде. В воздухе, которым мы дышим, на поверхностях, на нас самих. Но костюм дает хотя бы иллюзию защиты. И, что немаловажно, пациенты успокаиваются, видя врача в полной амуниции — значит, к их болезни относятся серьезно.

Фырк беззвучно уселся мне на голову, прямо поверх капюшона.

— О, космонавт Разумовский готов к выходу в открытый космос! Точнее, в открытую заразу! Хьюстон, у нас проблемы!

— Не смешно, Фырк.

— А я и не шучу! — его голос в моей голове стал непривычно серьезным. — Это действительно проблемы! Очень большие проблемы!

Глава 4

Красная зона располагалась на первом этаже больницы, в огромном помещении, которое экстренно переоборудовали под сортировочный пункт. Длинные, бесконечные ряды стульев, временные ширмы из натянутых на стойки простыней, несколько кушеток для осмотра.

И люди. Десятки, если не сотни, людей.

Резкий запах дезинфекции ударил даже через плотный респиратор, от которого першило в горле.

Старшая медсестра — Галина Петровна, железная леди предпенсионного возраста с вечно поджатыми губами — пробилась ко мне сквозь толпу.

— Целитель Разумовский! Наконец-то! У нас тут полный хаос! Вон та секция — ваша! Самые сложные случаи, которых привозят скорые!

Я молча кивнул и приступил к работе.

Первой ко мне подскочила типичная городская мама. Женщина лет тридцати, явно из обеспеченной семьи — аккуратная стрижка, дорогой маникюр, сумочка известного бренда. На руках она держала мальчика лет пяти, который горел, как печка, его лицо было пунцовым от температуры.

— Господин лекарь, помогите! — она чуть не плакала, ее голос дрожал от паники. — У Сережи температура уже третий день! Тридцать девять, не сбивается ничем! Он весь горит!

Я быстрым, отработанным движением положил ладонь в перчатке на лоб мальчика — действительно, жар. Заглянул в горло — яркая гиперемия, миндалины увеличены, но без гнойных налетов. Приложил холодный стетоскоп к его горячей спинке, слушая легкие — дыхание жесткое, но хрипов нет.

На долю секунды я активировал Сонар. Невидимый луч прошел сквозь тело ребенка, создавая в моем сознании абсолютно точную картину. Воспаление верхних дыхательных путей — трахеит, ларингит. Легкие чистые, лишь небольшой отек слизистой крупных бронхов.

— Сатурация? — спросил я у молодой медсестры, прикрепленной ко мне в помощь.

Она приложила красный огонек пульсоксиметра к крошечному пальчику мальчика.

— Девяносто семь процентов.

Норма. Организм справляется. Прямых показаний для госпитализации в условиях коллапса нет.

— Послушайте меня внимательно, — сказал я матери, глядя ей прямо в глаза, чтобы она сконцентрировалась на мне, а не на своей панике. — У вашего сына классическая «стекляшка», но, к счастью, в относительно легкой форме. Госпитализация ему сейчас не требуется.

— Как не требуется⁈ — она вскинулась, готовая к скандалу. — Вы видите, какая у него температура⁈

— Вижу. Но температура — это нормальная защитная реакция организма на инфекцию. Важно другое — его легкие чистые, а кислород в крови в норме. В больнице сейчас такая концентрация инфекции, что, положив его сюда, вы рискуете тем, что он подхватит что-то гораздо хуже.

— Но…

— Домашний режим, — я говорил четко, как инструктор. — Обильное теплое питье — морсы, компоты, чай с лимоном. Жаропонижающие давайте только если температура поднимется выше тридцати восьми с половиной. Парацетамол или ибупрофен, можете чередовать. Если, не дай бог, появится одышка, посинение губ или кончиков ногтей — немедленно вызывайте скорую. Это понятно?

Она неуверенно кивнула.

— И еще, — добавил я. — Постоянно проветривайте комнату и увлажняйте воздух. Если нет увлажнителя, просто развесьте мокрые полотенца. Идите.

Фырк, сидевший у меня на плече, одобрительно прокомментировал:

— Правильно, гони ее домой! Тут сейчас такой зоопарк вирусов, что абсолютно здоровый за час подхватит смертельную болячку!

Следующим был пожилой мужчина.

Семьдесят два года, седой, иссохший, с руками, которые тряслись мелкой, непрерывной дрожью. В протянутой мне медкарте — стандартный букет старика: диабет второго типа, гипертония, ишемическая болезнь сердца.

Он кашлял так, что сгибался пополам, и после каждого приступа его губы приобретали отчетливый синюшный оттенок.

Сонар показал катастрофу. Двусторонняя полисегментарная пневмония, начинающийся отек легких. Правый желудочек сердца был расширен от чудовищной перегрузки.

— Срочно в реанимацию! — крикнул я санитарам. — Каталку сюда! Быстро!

Фырк на секунду нырнул в грудь пациента и тут же вынырнул обратно.

— Двуногий, у него миокард на последнем издыхании! Левый желудочек едва качает! Еще час — и будет обширный инфаркт или полная остановка!

— Спасибо, Фырк! — мысленно сказал я. Медсестре, которая подбежала ко мне. — Кислород! Через маску, на максимальном потоке! Фуросемид сорок миллиграмм внутривенно сейчас же! И преднизолон девяносто!

Санитары подкатили каталку. Мы аккуратно переложили на нее старика. Он тихо стонал, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— В реанимацию! Бегом! — скомандовал я.

Они почти бегом покатили каталку к лифтам. Выживет ли? Шансы пятьдесят на пятьдесят, не больше. Но теперь у него хотя бы есть этот шанс.

Третий. Парень лет двадцати пяти. Модная стрижка, дорогие кроссовки, смартфон последней модели в руке. Он сидел, откинувшись на стуле, и деликатно покашливал в кулак.

Слишком деликатно для «стекляшки».

— Господин лекарь, у меня все симптомы! — начал он с театральным страданием в голосе. — Температура, кашель, жуткая слабость! Думаю, мне нужен больничный, минимум на две недели!

Я молча положил руку ему на грудь и на полсекунды активировал Сонар. Пустота.

Абсолютно здоровые легкие, чистые как у младенца. Бронхи в идеальном состоянии. Температура тридцать шесть и шесть. Даже намека на насморк нет.

Я наклонился к нему и заговорил тихо, почти шепотом, но с такой ледяной яростью, что он вздрогнул.

— Послушай меня внимательно, дружок. Температура у тебя тридцать шесть и шесть. Легкие чище, чем у олимпийского чемпиона по биатлону. Ты решил отмазаться от работы? Или, может, от армии косишь? Ты выбрал для этого очень неудачное время — в разгар эпидемии, когда люди вокруг тебя реально умирают.

Он побледнел.

— Я… я думал…

— Я даю тебе ровно тридцать секунд, чтобы ты исчез из моего поля зрения. Иначе я вызываю полицию. Статья — распространение ложной информации в условиях чрезвычайной ситуации. До трех лет лишения свободы. Время пошло. Двадцать девять, двадцать восемь…

Парень вскочил так резко, будто его ударило током.

— Я… мне уже лучше! Знаете, намного лучше! — пролепетал он и, расталкивая кашляющих людей, бросился к выходу.

Фырк разразился беззвучным хохотом у меня над головой.

— Вот это я понимаю — экспресс-терапия! Исцеление угрозой! Нобелевскую премию мира тебе за такой метод!

Я сделал глубокий вдох, насколько позволял респиратор, и, не теряя ни секунды, повернулся к следующей в очереди — бледной женщине, державшейся за живот.

— Следующий!

Следующие три часа слились в один бесконечный, гудящий конвейер страданий.

Мать-одиночка с тремя детьми — все кашляют, все с температурой, но глаза ясные, сатурация в норме. Отправил домой с подробными инструкциями и строгим наказом немедленно вызывать скорую при малейшем ухудшении.

Беременная женщина на восьмом месяце, задыхающаяся, бледная. Срочная госпитализация в обсервационное отделение роддома — угроза преждевременных родов на фоне тяжелой гипоксии.

Изможденный алкоголик с трясущимися руками и безумным взглядом, который решил, что у него «стекляшка». Отправил в наркологию с подозрением на начинающуюся белую горячку.

Подросток с астмой в анамнезе — тяжелейший приступ на фоне вирусной инфекции. В пульмонологию, срочно, под капельницу с гормонами.

Учительница средних лет, уверенная, что умирает от удушья. Паническая атака. Успокоил, заставил подышать в бумажный пакет, чтобы нормализовать уровень углекислоты в крови, отправил к дежурному неврологу.

Я превратился в сортировочную машину. Бесчувственный, эффективный механизм.

Взгляд, прикосновение, короткий импульс Сонара — решение. Домой или в больницу. Спасать или отпустить на амбулаторное лечение. Эмоции отключились, остался только холодный расчет.

К одиннадцати утра я осмотрел больше пятидесяти человек. Респиратор под маской промок насквозь от собственного дыхания, защитные очки запотели так, что приходилось постоянно протирать их краем перчатки. Спина болела от сотен наклонов к пациентам. Ноги гудели от непрерывного стояния.

— Господин лекарь Разумовский! — молодая медсестра, моя помощница, дернула меня за рукав. Ее глаза за стеклами очков были огромными от ужаса. — Там привезли… Вы… вы должны это увидеть!

До того как она сказала, я слышал вой сирен. Но это был не обычный монотонный вой линейной бригады. Это был особенный, пронзительный крик реанимобиля, летящего на максимальной скорости. Сразу понял, что что-то не так.

Тяжелые двери приемного покоя распахнулись с грохотом. Два санитара вкатили каталку. И весь зал, до этого гудящий от кашля и стонов, замер. Наступила звенящая, мертвая тишина.

На каталке лежал мужчина. Возраст определить было невозможно — может пятьдесят, может шестьдесят. Седые, редкие волосы прилипли ко лбу, мокрому от пота. Лицо было искажено маской нечеловеческого страдания.

Но не это шокировало всех.

Он горел. В буквальном, физическом смысле слова. От его кожи исходил едва заметный пар. Медсестра, подбежавшая с электронным термометром, поднесла его ко лбу пациента. Прибор пискнул.

— Господи! — выдохнула она, глядя на экранчик. — Сорок один и две десятых! Он должен быть в глубокой коме!

Но мужчина был в сознании. Его глаза — безумные, мечущиеся, полные ужаса — были осознанными. Он видел нас. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывался лишь хрип.

И тут начался приступ кашля.

Это был не просто кашель. Это было извержение. Он кашлял так, словно пытался вывернуть собственные легкие наизнанку. Все его тело сотрясалось в чудовищных конвульсиях, спина выгибалась дугой, отрываясь от каталки.

И после каждого кашлевого толчка на его губах появлялась кровь. Ярко-алая, вспененная кровь.

— Срываем рубашку! — крикнул я санитарам, выходя из оцепенения.

Они разрезали влажную от пота ткань ножницами. И весь зал ахнул. Даже видавшие виды медсестры инстинктивно отшатнулись.

Вся грудь и живот пациента были покрыты сыпью. Ярко-синие, почти флуоресцентные кристаллы росли прямо из кожи. Они были острыми, блестящими, похожими на осколки сапфирового стекла. Некоторые достигали сантиметра в высоту, прорывая кожу и кровоточа.

— Демоническая стекляшка… — прошептал кто-то за моей спиной. — Это же… это же демоническая стекляшка из старых легенд…

Черт возьми. Я никогда такого не видел. Ни в одном учебнике из прошлой жизни, ни в одном справочнике по магическим болезням из этой. Это было что-то абсолютно новое.

Неизвестное. И смертельно опасное.

Фырк, до этого тихо сидевший на моем плече, спрыгнул на пол.

— Двуногий, дай-ка я гляну поближе! Это слишком, слишком странно!

Он нырнул прямо в грудь мечущегося на каталке пациента. Секунда. Две. Три. Пять. Десять.

Он вынырнул обратно. И если нематериальный бурундук вообще может побледнеть, то он побледнел.

— Двуногий… это… это очень, очень странно.

— Что именно странно? — мысленно спросил я, продолжая быстрый осмотр.

— Воспаление есть. Мощнейшее. Тотальное. Все легкие горят. Но оно… неправильное. Как будто… как будто искусственное. Словно кто-то взял и просто нарисовал картину воспаления в легких, но забыл про детали. Нет ни гноя, ни отека, ни фиброза… просто огонь.

Киселев, привлеченный внезапной тишиной и суматохой, подбежал ко мне.

— Разумовский! Что у нас⁈ Что это, черт возьми, такое⁈

Я приложил стетоскоп к груди пациента. Дыхание было жестким по всем полям, но хрипов почти не было. Абсолютно не соответствовало такой клинике.

Активировав Сонар на полную мощность, я направил луч в пациента. Картина, возникшая в моем сознании, была пугающей. Легкие — тотальное, диффузное воспаление всей легочной ткани. Но без отдельных очагов, как при обычной пневмонии. И без жидкости в альвеолах. Это было похоже на…

— Цитокиновый шторм, — сказал я вслух, и мой собственный голос прозвучал глухо из-за респиратора. — Это не просто инфекция. Это неадекватная, гиперреакция иммунной системы. Организм атакует сам себя.

— Не может быть, — напряженно сказад Киселев.

— Это значит, что перед нами или совершенно новый штамм «стекляшки» — мутация невиданной ранее агрессивности… Или…

— Или?

— Или что-то совершенно иное. Искусственное. Созданное. И если эта дрянь начнет распространяться, у нас будут не десятки — сотни смертей. Тысячи.

Киселев побледнел еще больше, его лицо стало пергаментным.

— Черт. Что предлагаешь?

— Полная изоляция. Немедленно! — я принял решение. — Инфекционный изолятор на цокольном этаже — там есть бокс с отрицательным давлением. Максимальный уровень биологической защиты. Контакт — только в костюмах химзащиты. Я лично буду его вести.

— Согласен, — без колебаний кивнул он. — У тебя полный карт-бланш. Делай все, что считаешь нужным.

Я повернулся к замершей вокруг каталки бригаде.

— Этого пациента — в изолятор номер один! Цокольный этаж! Сейчас же! Никто не прикасается без максимальной защиты!

Медсестре, которая смотрела на меня с надеждой:

— Мне нужны все возможные анализы! Кровь — полная биохимия, развернутая формула, все маркеры воспаления, С-реактивный белок, ферритин, прокальцитонин, иммунограмма! И отдельно — магический профиль, полный спектр! Мазки из зева и носа на все известные патогены! Соскоб этих кристаллов — предельно аккуратно, в стерильную пробирку с физраствором! И готовьте портативный бронхоскоп — мне нужен бронхоальвеолярный лаваж!

— Есть, господин целитель! — она бросилась выполнять распоряжения.

Пациента начали готовить к транспортировке. Он тихо стонал, мечась на каталке.

— Как вас зовут? — спросил я, наклонившись к нему.

— Се… Серов… Иван… Иванович… — выдавил он между приступами кашля.

— Иван Иванович, мы вам поможем. Просто держитесь.

Он неожиданно сильным, судорожным движением схватил меня за руку в перчатке.

— Господин лекарь… это… это не болезнь… Это…

Новый, еще более страшный приступ кашля не дал ему договорить. Кровавая пена брызнула мне на защитный костюм, оставив на белом фоне яркие, зловещие пятна.

Вскоре пациента благополучно поместили в бокс.

Его тут же подключили к мониторам, поставили две периферические капельницы — физраствор для восполнения жидкости, ударные дозы кортикостероидов для подавления цитокинового шторма и антибиотики самого широкого спектра действия.

Просто на всякий случай.

Температура, отреагировав на препараты, немного снизилась — тридцать девять и пять.

Я стоял в предбокснике, медленно, с усилием стягивая с себя защитный костюм. Комбинезон насквозь промок от пота и прилип к телу. Руки мелко, неконтролируемо дрожали — не от страха, а от чудовищной усталости и нервного напряжения.

Что-то здесь было глубоко неправильно.

Эта болезнь… она была слишком идеальной. Слишком яркой, слишком демонстративной.

Словно кто-то специально собрал все самые страшные и зрелищные симптомы в одном флаконе и вылил на этого несчастного человека, как художник выливает краску на холст.

Фырк материализовался на подоконнике в предбокснике, и вид у него был непривычно серьезный и встревоженный.

— Двуногий… нам нужно серьезно поговорить.

— О чем?

— Я очень, очень тщательно сканировал этого твоего Серова. Каждую клеточку, каждую молекулу. И знаешь что?

— Что?

— Воспаление — реальное, да. Температура высокая, он действительно горит. Кристаллы и вправду растут прямо из кожи — я видел волосяные фолликулы, из которых они прорастают, как зловещие сапфировые цветы. Но…

— Но? — я замер, стягивая перчатку.

— Под всем этим — пустота. Нет патогена. Вообще. Ни вируса, ни бактерии, ни грибка, ни простейших. Даже магической заразы нет — а уж ее-то я бы точно учуял. Это как… как театральная декорация. Очень качественная, очень правдоподобная, способная убить — но все же декорация.

— Ты хочешь сказать, что кто-то искусственно вызвал у него эти симптомы?

— Я хочу сказать, что это не естественная болезнь, — его голос в моей голове звучал глухо. — Это… что-то другое.

Я устало отмахнулся.

— Ты устал, Фырк. Мы все устали. Это просто новый возбудитель. Неизвестный нам. Наука еще не знает всех болезней на свете.

— Может быть… — Фырк задумчиво почесал за ухом. — А может, и нет. Знаешь, эти синие кристаллы… Я где-то такое уже видел. Давно. Очень, очень давно. Лет сто назад, может больше.

— И?

— И это было связано с очень нехорошими делами. С запрещенными экспериментами. С попытками создать идеальное биологическое оружие.

— Бред, — отрезал я.

— Возможно. А возможно, и нет. Просто будь осторожен, двуногий. Очень осторожен с этим пациентом.

Глава 5

В этот день я не уходил домой.

Не мог уйти, оставив загадку нерешенной, оставив человека умирать без диагноза.

Всю ночь я провел здесь, склонившись над старыми медицинскими справочниками и мерцающим экраном компьютера. На столе раскинулось настоящее поле битвы интеллекта против неизвестности.

Распечатки статей из медицинских журналов со всего мира громоздились неровными стопками. Мой блокнот был исписан сложными схемами дифференциальной диагностики, перечеркнутыми и переписанными заново десятки раз.

Пустые чашки от кофе выстроились в ряд, как молчаливые памятники моему недоумению— семь штук за ночь.

Я начал с тяжелой артиллерии. Ударная доза самого мощного противовирусного, который у нас был — рибавирин. Плюс высокие дозы кортикостероидов — дексаметазон по шестнадцать миллиграммов, — чтобы попытаться сбить цитокиновый шторм, который, я был уверен, убивал его легкие.

И кислородная поддержка. Это был мой план на ночь. Логичный. И, я уверен, абсолютно бесполезный.

Фырк дремал на подоконнике, свернувшись в пушистый клубочек. Даже его неуемная энергия иссякла за эту бесконечную ночь. Время от времени он подергивал лапками во сне, наверное, снились ему диагностические подвиги или горы отборных орехов.

Я потер глаза, чувствуя, как под веками скрипит песок. В горле першило от сухого больничного воздуха. Встал, подошел к окну.

За стеклом начинался новый день — первые лучи солнца окрашивали небо в бледно-розовый цвет. Обычное утро для всех. Кроме меня. И кроме человека, запертого в изоляторе на цокольном этаже.

Дверь скрипнула. Вошли Фролов и Величко — ночная смена ординаторов. Выглядели они не лучше меня — помятые халаты, красные от недосыпа глаза, на щеках пробивалась щетина.

От них несло смесью кофе и больничного дезинфектанта.

Фролов первым нарушил тишину, потирая переносицу.

— Илья, мы всю ночь следили за Серовым. Каждый час брали анализы, мониторили витальные функции, фиксировали малейшие изменения.

— И? — я повернулся к ним, хотя по их убитым лицам уже понял ответ.

— Лечение не помогает, — Величко покачал головой, его обычно аккуратно зачесанные волосы торчали во все стороны, как у воробья. — Совсем не помогает. Температура как была сорок один, так и держится. График температурной кривой — это прямая линия, ни малейших колебаний. Сатурация падает — вчера вечером было девяносто, сейчас восемьдесят пять процентов, и это на высокопоточном кислороде!

— Мы сделали всё точно по протоколу, — добавил Фролов, словно оправдываясь. — Эффект нулевой. Как будто физраствор вливали.

Как я и думал. Я ошибся с самой основой. Это не вирус. Или не тот вирус, который мы знаем. Или это вообще не инфекция. Но что тогда?

— Анализы пришли? — спросил я, хотя уже предчувствовал очередной удар по моей профессиональной гордости.

— Вот, — Фролов положил передо мной толстую папку с распечатками из лаборатории. — Ночная смена лаборантов тоже не спала. Гоняли все тесты, какие только можно.

Я открыл папку и начал листать. С каждой новой страницей мое недоумение росло, превращаясь в холодный интеллектуальный ужас.

Общий анализ крови.

Лейкоциты — шесть тысяч. Абсолютная норма.

У человека с температурой под сорок один должно быть минимум пятнадцать-двадцать тысяч. Лейкоцитарная формула — идеальная, никакого сдвига влево, характерного для бактериальной инфекции.

СОЭ — пятнадцать миллиметров в час. При таком воспалении должно быть под пятьдесят, если не все сто.

Биохимия крови. С-реактивный белок — два миллиграмма на литр. Практически норма. При таком состоянии должно быть двести, а то и триста. Прокальцитонин — ноль целых две десятых. Это вообще показатель здорового человека.

ПЦР-диагностика. Проверили на все известные респираторные вирусы — грипп А и В, парагрипп, аденовирус, коронавирус, РС-вирус, метапневмовирус. Всё отрицательно.

Бактериологические посевы крови и мокроты. Роста нет. Стерильно.

Иммунограмма. Все показатели в пределах нормы. Никаких признаков хоть какого-то иммунного ответа.

И наконец, магический профиль. Фоновые значения Искры. Никаких аномалий, паразитов, проклятий.

Это невозможно. Физически невозможно.

У человека тяжелейшая клиника системной инфекции с начинающейся полиорганной недостаточностью, а анализы как у абсолютно здорового человека. Даже лучше — у меня после бессонной ночи и семи чашек кофе показатели наверняка хуже.

Фырк открыл один глаз, зевнул, обнажив крошечные острые зубки.

— Может, лаборанты перепутали пробирки? Бывает же — устали, ночь, глаза слипаются, взяли не ту кровь.

— Тут подписи и штампы на каждом бланке, — мысленно ответил я. — Время забора, фамилия лаборанта, номер палаты. Всё сходится.

— Тогда это какая-то чертовщина, — Фырк потянулся. — Я за свою долгую жизнь много чего видел, но чтобы умирающий человек имел анализы здоровяка — такого не было.

В дверь заглянул Киселев. Игнат Семенович выглядел свежим и отдохнувшим — чисто выбритый, в идеально накрахмаленном халате, от него деликатно пахло дорогим одеколоном.

Этот-то точно дома спал в своей уютной постели, пока мы тут с загадками боролись.

— Ну что, Разумовский? — он подошел к столу, окинул презрительным взглядом хаос из бумаг. — Нашли твоего убийцу? Определили возбудителя? Или хотя бы класс патогена?

Я постучал пальцем по злополучным бланкам.

— Вот в этом-то и проблема, Игнат Семенович. Ничего. Абсолютно ничего. Пустота.

— Как это — ничего? — он нахмурился, морщины на лбу стали глубже. — У нас же явная клиническая картина тяжелейшей инфекции!

— Клиническая картина есть, а лабораторного подтверждения нет. Смотрите сами — кровь идеальная. Никаких признаков воспаления, инфекции, интоксикации. ПЦР на все известные штаммы «стекляшки» и другие респираторные вирусы — отрицательный. Бакпосевы стерильные как в операционной. Магический фон чистый как у младенца. Это анализы полностью здорового человека.

Киселев выхватил бланки из моих рук, пробежал глазами, перелистнул несколько страниц. Его лицо менялось от недоверия к изумлению, потом к растерянности.

— Но это же… это невозможно! Человек при смерти, а анализы в норме? За тридцать лет практики я такого не видел!

— Я тоже, — согласился я. — Либо мы имеем дело с абсолютно новым, неизвестным науке возбудителем, который не определяется существующими методами, либо…

В этот момент зазвонил телефон. Красный аппарат внутренней связи, прямая линия из изолятора. Я схватил трубку.

— Разумовский слушает.

— Илья Григорьевич! — голос дежурной медсестры Ольги Васильевны был на грани паники. — Срочно идите сюда! С пациентом что-то происходит! Что-то невероятное!

— Что именно? Остановка дыхания? Сердца? — я вскочил, готовясь бежать.

— Нет! Симптомы меняются! Кристаллическая сыпь исчезла полностью, но появилось что-то новое! Он не может согнуть шею, кричит от света, выгибается дугой! Это похоже на…

— Менингит, — закончил я за нее. — Держитесь, мы идем!

Менингеальные знаки.

Черт возьми, теперь еще и воспаление мозговых оболочек? Но как? Вчера была клиника тяжелейшей респираторной инфекции с кожными проявлениями, а сегодня — классическая нейроинфекция?

Болезни так не мутируют! Они не меняют свою локализацию и симптоматику за одну ночь!

— Идем! — я бросился к двери, Киселев за мной.

Процедурная перед изолятором. Мы торопливо, почти срывая друг с друга, натягивали защитные костюмы — шуршащие белые комбинезоны, респираторы, двойные перчатки.

Руки дрожали от смеси адреналина и жестокого недосыпа, непослушные пальцы путались в завязках маски.

— Разумовский, — голос Киселева, приглушенный респиратором, звучал напряженно, — если это менингит на фоне вчерашней пневмонии, то мы имеем дело с генерализованной инфекцией. Сепсис. Нужно срочно менять тактику лечения. Ударные дозы антибиотиков прямо в спинномозговой канал.

— Согласен. Но сначала нужно увидеть и подтвердить, — коротко ответил я, защелкивая на лице защитные очки.

Мы вошли в изолятор. И то, что я увидел, заставило меня остановиться как вкопанного.

Иван Иванович Серов лежал в позе, которую невозможно спутать ни с чем — классический опистотонус.

Его голова была запрокинута назад до самого предела, спина выгнута чудовищной дугой, словно мост, так, что он опирался на кровать только затылком и пятками. Мышцы шеи и спины напряглись как стальные тросы, видимые даже под больничной пижамой.

Классическая поза при столбняке или тяжелейшем бактериальном менингите.

Но что поразило меня больше всего — его кожа была абсолютно чистой. Вчерашние жуткие, инопланетные синие кристаллы, которые росли прямо из кожи как ледяные иглы, исчезли без малейшего следа. Никаких рубцов, никаких язвочек, никаких остаточных отметин. Как будто их никогда и не было.

— Когда сыпь исчезла? — спросил я медсестру Ольгу Васильевну, не отрывая взгляда от пациента.

— Час назад, Илья Григорьевич, — ее голос дрожал. — Я делала обход в пять утра — кристаллы были на месте. В шесть пришла с лекарствами — кожа чистая. Они буквально… втянулись обратно, как будто их всосало внутрь. Я… я своими глазами видела последние секунды — самый большой кристалл у него на груди уменьшился и исчез, как кубик льда в кипятке. Просто растаял в коже.

Симптомы не эволюционируют постепенно, как положено при нормальном течении болезни. Они сменяют друг друга мгновенно, как слайды в жуткой презентации. Как будто кто-то невидимый сидит с пультом и просто переключает каналы — вчера был канал «двусторонняя пневмония с кожным синдромом», а сегодня включили канал «острый менингит».

Фырк спрыгнул с моего плеча, его шерсть стояла дыбом.

— Двуногий, дай-ка я загляну внутрь этого фокусника! Тут явно не просто болезнь!

Он нырнул прямо в грудь пациента, его прозрачная форма растворилась в теле. Прошла секунда, две, пять, десять. Наконец он вынырнул, и выражение его обычно наглой мордочки было крайне озадаченным.

— Двуногий, это становится всё страннее и страннее! Мозговые оболочки действительно воспалены — гиперемия, отек, даже небольшой гнойный экссудат в субарахноидальном пространстве. Но знаешь что? Опять никакого возбудителя! Ни бактерий, ни вирусов, ни грибков. Воспаление есть, а причины нет! Как будто кто-то взял и нарисовал воспаление прямо на оболочках мозга!

Киселев тем временем, отбросив растерянность, проводил классический неврологический осмотр. Его движения были четкими и отработанными годами практики.

— Ригидность затылочных мышц — резко положительная, не могу согнуть голову даже на сантиметр, — констатировал он, пытаясь пригнуть подбородок пациента к груди. — Симптом Кернига — положительный с обеих сторон, невозможно разогнуть ногу в колене. Симптом Брудзинского — тоже положительный, при попытке согнуть голову ноги сами подтягиваются к животу. Все классические менингеальные знаки налицо.

— Но вчера же ничего этого не было! — я не мог поверить в происходящее. — Я лично осматривал его в одиннадцать вечера — никаких неврологических симптомов! Менингит не развивается за пять часов из ничего!

— А синие кристаллы на коже за час исчезают? — парировал Киселев, выпрямляясь и глядя на меня поверх своих очков. — Тут вообще всё невозможно! Мы имеем дело с чем-то, что переписывает учебники медицины!

Он был прав. Мы столкнулись с феноменом, который нарушал все известные законы патофизиологии, эпидемиологии и, если уж на то пошло, вообще здравого смысла. Это была медицинская химера, собранная из несовместимых частей.

— Люмбальная пункция, — решил я после короткого, напряженного раздумья. — Немедленно. Нам нужен ликвор. Это единственный способ объективно подтвердить или опровергнуть менингит. Если спинномозговая жидкость будет мутной и под давлением — значит, менингит реальный, и мы должны действовать.

— Согласен, — без колебаний кивнул Киселев. — Это единственный объективный критерий, который у нас остался. Ольга Васильевна, готовьте набор для спинномозговой пункции! Быстро! И позовите анестезиолога — нужна срочная седация, в таком мышечном напряжении мы его не проколем, сломаем иглу

Пока медсестра бегала за инструментами, я стоял над пациентом, лихорадочно пытаясь осмыслить происходящее. Мозг, разогнанный кофеином и адреналином, работал на пределе, перебирая варианты с бешеной скоростью.

Что если это не одна болезнь, а несколько одновременно?

Коинфекция — когда ослабленный организм поражают сразу несколько возбудителей? Такое бывает, но чтобы хоть что-то не показали анализы — это невозможно. Невозможно, чтобы все патогены были абсолютно невидимы для современной диагностики, как магической, так и материальной.

А если это вообще не инфекция?

Если это отравление каким-то неизвестным токсином, который имитирует симптомы?

Или редчайший аутоиммунный процесс, заставляющий тело атаковать само себя по совершенно безумному сценарию?

Или… или что-то, о чем мы даже не подозреваем? Что-то, выходящее за рамки всего, что я изучал в прошлой жизни и узнал в этой.

Время узких специалистов, которые копают свою маленькую грядку, прошло. Сейчас нужен универсальный солдат, способный видеть всю картину целиком.

Медсестра вернулась с лотком. Блестящие стальные инструменты были аккуратно разложены на стерильной простыне — длинная пункционная игла с мандреном, шприцы, пробирки, флаконы с антисептиками.

В этот момент за стеклом мелькнули фигуры Величко, Муравьева и Фролова. Они-то и были мне нужны.

— Так, — я громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание всех присутствующих в изоляторе и предбаннике. — Времени на академические споры у нас нет. Пациент умирает, а мы топчемся на месте. Нужно действовать по всем направлениям одновременно. Разделяемся и атакуем проблему с разных сторон.

Все замерли и посмотрели на меня — Киселев, две медсестры, подошедшие к дверям «хомяки». В этот момент я почувствовал, как невидимый груз ответственности опустился мне на плечи.

Время взять командование на себя.

— Игнат Семенович, — я повернулся к Киселеву. — Вы главный по клинической части. У вас самый большой опыт с инвазивными процедурами. Проводите люмбальную пункцию, берите ликвор на полный анализ — цитоз, белок, глюкозу, бактериоскопию, посев. Нам нужно исключить или подтвердить менингит официально и немедленно.

Киселев не стал спорить. Он лишь коротко кивнул, уже мысленно готовясь к процедуре. Он тоже понимал, что мы в тупике, и любой четкий план сейчас лучше, чем бездействие.

Я вышел из бокса в предбанник, где нервно топтались Фролов и Величко.

— Коллеги! — они вздрогнули от моего резкого тона. — Вы — наша мобильная лаборатория и аналитический центр. Я категорически не верю этим идеальным анализам. Это противоречит всем законам медицины. Берите все вчерашние и сегодняшние образцы — кровь, мокроту, мочу, соскобы, что там еще есть. Гоните их по всем редким и экзотическим тестам, которые только есть в нашей больнице.

— Каким именно, Илья? — Фролов уже достал свой неизменный блокнот.

— Всем! Ищите атипичные грибки — кандида, аспергиллы, криптококки. Простейших — токсоплазму, амеб, лямблий. Паразитов — эхинококк, цистицерк. Проверьте на прионные болезни — возможно, это какой-то атипичный вариант Крейтцфельдта-Якоба. И обязательно — магические тесты на одержимость, паразитических духов, проклятия крови, некромантические воздействия. У нас же есть в лаборатории специальные реактивы?

— Есть, но они жутко дорогие, их только для аристократов используют… — начал было Величко. — Его страховка может не покрыть. Если она у него вообще есть.

— Плевать на цену! — отрезал я. — Жизнь человека дороже! Спишете на меня, я потом с Кобрук договорюсь. И еще — немедленно свяжитесь с областной референс-лабораторией во Владимире. Объясните ситуацию. Пусть готовятся принять наши образцы и проверить на все, на что мы здесь не можем — редкие тропические инфекции, особые штаммы, генетические аномалии, всё что угодно! Время пошло!

Я должен был решить эту загадку!

Глава 6

Они умчались, громко топая по коридору, их глаза горели азартом сложной задачи.

Славик Муравьев стоял рядом, сжимая в руках планшет и ожидая указаний.

— А мне что делать, Илья?

— Славик, ты — наш детектив. Нам нужно выяснить, кто этот человек и откуда он взялся. Это может быть ключом. Бери телефон, планшет, ноутбук — что угодно. Первое — свяжись со всеми бригадами скорой помощи, которые дежурили за последние двадцать четыре часа. Узнай, кто именно привез этого пациента, откуда его забрали, при каких обстоятельствах подобрали. Что он говорил по дороге, был ли в сознании, были ли с ним документы или какие-то личные вещи.

— Понял!

— Второе — пробивай его по всем возможным базам данных. Полиция, паспортный стол, ГИБДД, налоговая. Проверь базы пропавших без вести, федерального розыска. Попробуй через программу распознавания лиц найти его в соцсетях. Мне нужна его полная биография — от рождения до момента поступления. Семья, работа, поездки за границу, хронические болезни, всё!

— Сделаю! — он тоже сорвался с места и побежал выполнять задание.

Фырк уселся на моем плече.

— Неплохо командуешь, генерал Разумовский. Прямо Наполеон в белом халате. Войска брошены в бой, операция «Найти и обезвредить загадочную хворь» началась!

Только вот армия у тебя маловата — три хомяка-ординатора и один старый бюрократ, который сам тебя боится.

— Работаем с тем, что есть, — мысленно ответил я, возвращаясь в бокс, где Киселев уже готовился к пункции. — В медицине часто приходится импровизировать.

Следующий час я провел, ассистируя Киселеву при люмбальной пункции.

Процедура сама по себе сложная и деликатная — нужно попасть тончайшей иглой точно между позвонками, пройти через все слои тканей и оболочек, добраться до спинномозгового канала и взять на анализ драгоценные миллилитры спинномозговой жидкости, не повредив при этом сам спинной мозг. А проводить ее пациенту, чье тело сведено судорогой и выгнуто дугой, — задача из области высшего пилотажа.

Сначала пришлось бороться с чудовищным мышечным спазмом. Прибывший анестезиолог, Петр Семенович, ввел в центральный катетер десять миллиграммов диазепама.

Мы ждали, наблюдая, как постепенно, с неохотой, страшное напряжение мышц начинает ослабевать. Тело пациента обмякло, и мы смогли, наконец, уложить его на бок.

— Ноги к животу, — командовал Киселев, натягивая вторые стерильные перчатки. — Максимально согнуть позвоночник, поза эмбриона.

Я и две медсестры с трудом сгибали пациента. Даже под действием мощного седативного препарата его мышцы продолжали сопротивляться, как будто отказываясь принимать эту уязвимую позу.

Киселев работал методично, уверенно и, я должен был признать, очень красиво. Сначала тщательная пальпация — кончиками пальцев он нащупывал остистые отростки позвонков, определяя нужный межостистый промежуток.

— Третий-четвертый поясничные… Вот здесь, — он пометил место йодом, нарисовав небольшой крестик.

Обработка операционного поля — трижды, концентрическими кругами от центра к периферии. Затем местная анестезия — тонкой иглой он ввел новокаин, послойно, создавая под кожей характерную «лимонную корочку».

— Держите крепче, — предупредил он, беря в руки длинную, тонкую пункционную иглу. — Сейчас будет основной прокол, он может дернуться даже под седацией.

Игла вошла строго перпендикулярно к поверхности кожи. Киселев медленно, с ювелирной точностью, продвигал ее вглубь, миллиметр за миллиметром, чувствуя сопротивление тканей кончиками пальцев.

— Проходим кожу… подкожную клетчатку… наднадкостничную связку… межостистую… — он тихо комментировал каждый этап, скорее для себя, чем для нас.

Вдруг — характерный, едва ощутимый «провал». Игла, преодолев плотную твердую мозговую оболочку, оказалась в субарахноидальном пространстве.

— Есть! — выдохнул Киселев и аккуратно извлек из просвета иглы мандрен — тонкий металлический стержень, закрывавший ее просвет.

Мы замерли, ожидая. При повышенном внутричерепном давлении, которое всегда сопровождает менингит, ликвор должен был буквально выстрелить из иглы струей. При нормальном — сразу же начать капать частыми каплями.

Ничего. Из павильона иглы не появилось ни капли.

— Странно, — Киселев нахмурился. — Давление низкое? Или я промахнулся?

Он немного изменил угол иглы, совсем чуть-чуть, провернул ее на четверть оборота. И вот — первая капля. Прозрачная, чистая, как слеза. За ней вторая, третья. Медленно, неохотно, словно нехотя, ликвор начал вытекать из иглы.

Кристально чистый ликвор. Как дистиллированная вода. При бактериальном менингите он был бы мутным, гнойным, желто-зеленого цвета. При вирусном — слегка опалесцирующим, как разбавленное молоко. При туберкулезном — образовывал бы на поверхности тонкую фибриновую пленку.

А тут — идеальная, абсолютная прозрачность.

Киселев молча подставил стерильную пробирку, набрал пять миллилитров.

— В лабораторию, cito! — приказал он медсестре. — Полный анализ — цитоз, белок, глюкоза, хлориды! Бактериоскопия с окраской по Граму и Цилю-Нильсену! И отдельно — посев на всевозможные среды! Живо!

Медсестра подхватила драгоценные пробирки и почти бегом выскочила из изолятора.

Мы вышли в предбанник, снимая защитные костюмы. Комбинезоны были насквозь мокрыми от пота — работать в полной защите, выполняя тонкие манипуляции, было тяжело, как в парилке.

— Странно всё это, — пробормотал Киселев, вытирая мокрое лицо бумажным полотенцем. — За тридцать лет практики я повидал всякое — и туберкулезный менингит, и герпетический энцефалит, и даже амебный менингоэнцефалит у одного ныряльщика, который искупался в грязном пруду. Но чтобы симптомы менялись как в калейдоскопе, а ликвор был чистым… Такого не было.

А у меня за две жизни такого не было. В прошлой жизни я двадцать лет проработал в реанимации университетской клиники, видел самые редкие и странные случаи, которые привозили со всей страны. Но это — было за гранью понимания.

Фырк материализовался на столе, почесал за ухом задней лапкой.

— Знаешь, двуногий, мне всё больше и больше кажется, что это не естественная болезнь. Слишком уж театрально. Слишком демонстративно. Как будто кто-то играет с тобой в медицинские загадки, каждый раз подкидывая всё новые, несовместимые друг с другом симптомы.

— Типа биологического оружия? — мысленно спросил я, устало опустившись на стул.

— Или магического. Или вообще чего-то, о чем мы даже не догадываемся. Помнишь, я говорил, что видел похожие кристаллы? Так вот, это было связано с экспериментами. С попытками создать управляемую болезнь.

— Управляемую?

— Ну да. Болезнь, симптомы которой можно менять по желанию. Сегодня пневмония, завтра менингит, послезавтра — инфаркт миокарда. Идеальное оружие — невозможно лечить то, что постоянно меняется и не оставляет следов.

Через сорок минут томительного ожидания, которые показались вечностью, пришли результаты анализа ликвора. Лаборантка — Мария Петровна, пожилая женщина с тридцатилетним стажем и репутацией самого точного диагноста в больнице — принесла бланк лично.

По ее строгому, озадаченному лицу было видно, что результаты ее, мягко говоря, удивили.

— Игнат Семенович, Илья Григорьевич, — она положила бланк на стол. — Я трижды перепроверила. Даже попросила коллегу из биохимической лаборатории посмотреть в микроскоп. Результат один и тот же.

Киселев схватил листок, пробежал глазами. Его лицо окаменело. Он молча, как будто передавая смертный приговор, протянул бланк мне.

Я читал и не верил своим глазам.

Белок: 0,3 г/л (норма 0,2–0,4)

Глюкоза: 2,8 ммоль/л (норма 2,2–3,9)

Хлориды: 120 ммоль/л (норма 115–130)

Цитоз: 3 клетки в поле зрения (норма до 5)

Бактериоскопия: микроорганизмы не обнаружены.

— Это ликвор абсолютно здорового человека, — я медленно положил бланк на стол. — У него все клинические признаки тяжелейшего гнойного менингита, а спинномозговая жидкость чистая как у младенца.

Невозможно. Физиологически невозможно. При менингите цитоз, то есть количество клеток, должен быть сотни, если не тысячи. Белок — повышен в разы из-за воспалительного барьера. Глюкоза — резко снижена, потому что ее «пожирают» бактерии. А тут — идеальная, эталонная норма.

— Может, ошибка лаборатории? — предположил я без особой надежды.

— Илья, — Киселев тяжело покачал головой, — ты же знаешь Марию Петровну. За тридцать лет она ни разу не ошиблась в анализе. И она сказала, что трижды перепроверила.

Мы замолчали. Ординаторская погрузилась в оглушительную тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов. Мы были в абсолютном, полном, беспросветном тупике.

Дверь кабинета бесшумно открылась. Вошли Фролов и Величко. По их лицам — усталым, осунувшимся, с красными ободками вокруг глаз — я сразу понял, что новости будут плохими. Они выглядели как гонцы, принесшие весть о проигранном сражении.

— Илья Григорьевич, Игнат Семенович, — начал Фролов, нервно теребя в руках толстую папку с результатами. — Мы закончили расширенное исследование.

— И? — Киселев, сидевший напротив меня, вперился в них тяжелым взглядом.

— Ничего, — Величко развел руками в жесте полной, безоговорочной капитуляции. — Абсолютно ничего. Мы проверили всё, что только можно было придумать.

Фролов открыл папку и начал монотонно, словно зачитывая некролог, перечислять результаты их ночной работы.

— Посевы на специальные среды для грибков — агар Сабуро, кровяной агар, шоколадный агар. Инкубировали при разных температурах. Роста нет. Иммуноферментный анализ на токсоплазмоз — антитела не обнаружены. Исследование кала на амебиаз, лямблиоз, криптоспоридиоз — отрицательно. Микроскопия толстой капли крови на малярийный плазмодий — не обнаружен. Полимеразная цепная реакция на вирус простого герпеса, цитомегаловирус, вирус Эпштейна-Барр — отрицательно.

— А магические тесты? — спросил я, хватаясь за последнюю, самую тонкую соломинку.

— Тоже чисто, — Величко сокрушенно покачал головой. — Проверили на одержимость — реакция образца крови с магически заряженной водой отрицательная. На наличие паразитических духов — проба с серебряной пылью не дала почернения. На родовые проклятия крови — магический резонанс в пределах фоновой нормы. Мы даже уговорили старшую лаборантку из магического отдела, у нее слабый Дар видения, посмотреть на образцы. Говорит, аура у крови и ликвора абсолютно чистая, никаких темных сущностей или аномалий.

Фролов продолжил свой скорбный отчет:

— Мы связались с областной референс-лабораторией во Владимире. Отправили им все образцы срочной доставкой — за два часа долетели. Они проверили на редкие арбовирусы, которые переносят насекомые. На прионы — тест на патологический прионный белок отрицательный. Даже на некоторые тропические инфекции на всякий случай проверили — лейшманиоз, трипаносомоз. Всё чисто.

Второй удар в солнечное сплетение. После нокаута от идеального ликвора — это был контрольный в голову. Мы проверили всё, что знает современная медицина и магическая диагностика. Мы использовали ресурсы двух лучших лабораторий региона. Результат — абсолютный, оглушительный ноль.

В дверь робко постучали. Вошел Славик Муравьев. Вид у него был как у побитой собаки — плечи опущены, в глазах — смесь растерянности и вины.

— Я закончил поиски, — тихо сказал он, сжимая в руках планшет так, что побелели костяшки пальцев.

— Что нашел? — я повернулся к нему с последним проблеском надежды.

— Ничего не нашел. Вот в этом и проблема.

— Как это — ничего? — Киселев нахмурился еще сильнее.

Славик включил планшет, пролистал несколько экранов.

— Я обзвонил все подстанции скорой помощи в радиусе пятидесяти километров. Поговорил с каждой бригадой, которая дежурила за последние сутки. Никто такого пациента не привозил. Вообще никто. Я даже с центральными диспетчерами связался — в журналах вызовов нет ничего похожего.

— Но он же как-то попал к нам в приемный покой! — возмутился Фролов.

— Вот именно, — Славик обреченно кивнул. — Как-то попал. Но официально его не привозили. Далее — я проверил его по базе МВД. Сфотографировал в изоляторе, прогнал через систему распознавания лиц — ноль совпадений. Проверил базу пропавших без вести по всей Империи за последние пять лет — никого похожего. Даже базу ГИБДД проверил, может, права есть — пусто.

Он пролистнул еще несколько экранов.

— Попробовал через соцсети. У меня есть доступ к специальной программе распознавания — мы иногда так ищем родственников для пациентов с амнезией. Прогнал его фото через соцсеть — пятнадцать миллионов аккаунтов, ноль совпадений.

— Человек без прошлого, — пробормотал Киселев, оседая в кресло.

— Именно, — подтвердил Славик. — Этого человека официально не существует. Нет документов, нет медицинской истории, нет родственников, нет никакого цифрового следа. Он просто материализовался из ниоткуда посреди нашего приемного покоя.

Третий удар. Нокаут. У нас даже анамнеза нет. Этой единственной ниточки, которая могла бы привести нас к разгадке. Мы лечим призрака от болезни-фантома.

Я встал и подошел к окну.

За стеклом был обычный больничный двор — суета, машины скорой, выписывающиеся пациенты на костылях, медсестры на перекуре. Нормальный, понятный, логичный мир. Мир, где болезни имеют причины, пациенты — истории, а анализы — хоть как-то соответствуют клинической картине.

А здесь, в этом кабинете, мы столкнулись с чем-то, что разрушало все основы медицинской науки, все, чему нас учили.

Я глубоко вздохнул и медленно повернулся к собравшимся.

Все смотрели на меня — Киселев, измотанные «хомяки», расстроенный Славик, даже заглянувшие в дверь медсестры. В их глазах была последняя, отчаянная надежда. Что я, со своим хваленым диагностическим даром, со своими знаниями из другого мира, смогу разгадать эту неразрешимую загадку.

Время признать поражение. Но сделать это нужно достойно.

— Итак, — я начал, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и четко, без тени паники. — Давайте подведем итог наших героических, но, увы, бесплодных усилий.

Все притихли, ловя каждое мое слово.

— У нас есть пациент без прошлого. Человек-призрак, который появился в нашей больнице неизвестно как и откуда. Официально его не существует — нет документов, нет истории, нет даже записи о том, как он к нам поступил.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями.

— За два дня у него развились симптомы двух совершенно разных, не связанных между собой смертельно опасных заболеваний. Вчера — тяжелейшая респираторная инфекция с уникальным кожным синдромом в виде растущих из кожи синих кристаллов. Сегодня — классический гнойный менингит с полным набором менингеальных знаков. При этом вчерашние симптомы исчезли полностью, мгновенно и без следа.

Я взял со стола толстую стопку анализов и демонстративно поднял ее.

— Но самое невероятное — все, абсолютно все лабораторные и инструментальные исследования показывают, что наш пациент здоров. Кровь — идеальная, без малейших признаков воспаления. Ликвор — чистый как слеза. Посевы — стерильные. ПЦР-диагностика на все известные патогены — отрицательная. Магические тесты — в норме. Мы использовали все доступные методы современной и магической диагностики, мы задействовали ресурсы двух лабораторий, мы потратили целое состояние на редкие реактивы. Результат — ничего.

Я обвел взглядом их лица — усталые, растерянные, потерявшие последнюю надежду.

— Коллеги, мы должны признать очевидное. Мы в полном, абсолютном тупике. Мы не знаем, кто этот человек. Мы не знаем, что с ним происходит. Мы не можем объяснить его симптомы. Мы не можем найти причину его болезни. И самое страшное, — я понизил голос, и каждое слово упало в тишину, как камень, — мы не знаем, что его убьет завтра. Или что, чёрт возьми, его может спасти.

Глава 7

Молчание повисло в кабинете как густой туман. Тяжелое молчание поражения. Молчание врачей, которые впервые в своей практике столкнулись с чем-то абсолютно непонятным, с тем, что разрушало саму основу их знаний.

Фырк тихо сказал:

— Двуногий, а что если это вообще не болезнь в обычном понимании? Что если это… испытание?

— Испытание? — мысленно переспросил я, не меняя выражения лица.

— Для тебя. Кто-то могущественный и очень умный проверяет, насколько ты хорош как диагност. Насколько умен. Сможешь ли разгадать загадку, которая не имеет решения в рамках обычной, материальной медицины.

Бред какой-то. Кому я нужен?

Я просто целитель третьего класса в провинциальной больнице. Естественно мои достижения не прошли мимо местной знати. Все уже в курсе. Но вряд ли кто-то будет устраивать такие сложные, смертельно опасные спектакли ради меня?

Однако зерно сомнения было посеяно. Слишком уж странным было всё происходящее. Слишком демонстративным и искусственным.

— Что будем делать дальше? — спросил Киселев, его голос прозвучал глухо и устало, прерывая гнетущую тишину.

Я пожал плечами, чувствуя, как навалилась усталость от бессонной ночи.

— То, что умеем. Поддерживающая терапия — кислород, инфузии для детоксикации, жаропонижающие. Симптоматическое лечение — будем снимать симптомы по мере их появления. И ждем.

— Ждем чего? — тихо спросил Величко.

— Ждем, что будет завтра, — ответил я, глядя в окно на серый больничный двор. — Может, появятся новые симптомы, которые наконец-то дадут нам ключ к разгадке. Может, болезнь сама себя проявит как-то иначе. Может, произойдет чудо и он начнет выздоравливать. Или…

— Или? — подал голос Фролов.

— Или мы станем свидетелями его смерти от неизвестной науке болезни. И даже вскрытие, боюсь, ничего не покажет.

В этот день я снова остался в ординаторской и не уходил домой вторые сутки подряд. На столе лежала новая стопка анализов, вечерний забор. Все такие же идеально нормальные, издевательски чистые.

Серов все еще был жив. Более того — менингеальные симптомы начали ослабевать. Сами по себе, без какого-либо специфического лечения. Ригидность затылочных мышц уменьшилась, страшный опистотонус прошел, и он теперь лежал на спине, а не выгибался дугой. Температура упала до тридцати восьми. Он медленно, но верно шел на поправку. От болезни, которой не существовало.

Что будет завтра? Какую новую болезнь продемонстрирует нам этот медицинский хамелеон?

Инфаркт миокарда? Острую почечную недостаточность? Или что-то совсем невообразимое, чего нет ни в одном учебнике?

Дверь тихонько приоткрылась. Вероника заглянула внутрь.

— Ты опять здесь ночуешь?

— Не могу уйти, — я потер усталые глаза. — Этот пациент… Он как вызов всему, что я знаю и умею в медицине. Загадка, которую я обязан разгадать.

Она вошла, подошла ко мне сзади и молча обняла за плечи. От нее пахло чем-то неуловимо домашним.

— Илья, ты загоняешь себя. Два дня без нормального сна, и нормальной еды… Ты же не железный.

Она права. Правда насчет еды она не совсем права. Именно благодаря ей я все же ел как по мне совершенно нормально.

— Я должен найти ответ, — упрямо повторил я.

— А если ответа нет? Если это что-то за пределами медицины?

— Всё имеет объяснение, — сказал я, скорее убеждая самого себя. — Всё подчиняется законам природы. Просто мы пока не знаем, каким именно.

Фырк, сидевший на подоконнике и созерцавший ночной город, философски заметил:

— Первый шаг к мудрости — признание границ собственного знания. Второй шаг — отчаянная попытка эти границы расширить. Третий шаг — понимание, что некоторые границы расширить невозможно. Ты, двуногий, сейчас застрял где-то между вторым и третьим.

Вероника вздохнула и поцеловав меня на прощанье ушла.

За окном сгущались сумерки.

Больничные фонари начинали зажигаться один за другим, выхватывая из темноты мокрый асфальт и силуэты деревьев.

В изоляторе номер один лежал человек-загадка. Человек, который бросил вызов всей медицинской науке. Человек, чье само существование противоречило всем известным законам.

И завтра мне предстояло продолжить этот неравный бой. Бой разума против неизвестности.

На следующий день в семь утра, кое-как поспав на неудобном диване, я шел по гулким больничным коридорам, чувствуя себя как марафонец на последнем километре — ноги были ватными. Но я упорно шел вперед. Желание узнать правду придавало мне сил.

Что он выкинет сегодня? Позавчера были легкие и кожа. Вчера — мозг. По извращенной логике этого медицинского абсурда, сегодня должно быть что-то с желудочно-кишечным трактом.

Классический острый живот. Или с сердцем — например, инфаркт миокарда. Или сразу полиорганная недостаточность для полного, так сказать, комплекта.

Коридор изоляционного блока на цокольном этаже встретил меня привычной стерильностью. У поста медсестры дежурила Галина Петровна, которая за тридцать лет работы в реанимации видела все и, казалось, ничему уже не удивлялась. Почти ничему.

— Илья Григорьевич! — она вскочила при моем появлении, опрокинув стопку историй болезни. — Слава богу, вы пришли! С пациентом происходит что-то совершенно невообразимое!

— Что на этот раз? — я потер глаза, чувствуя, как песок скрипит под веками. — Дайте угадаю — симптомы менингита исчезли, и появилось что-то новое?

— Откуда вы знаете⁈ — она изумленно уставилась на меня, ее круглые глаза за стеклами очков стали еще больше.

Потому что это театр абсурда, а я, кажется, начинаю понимать извращенный замысел сценариста.

— Интуиция, — пожал я плечами. — Так что у него теперь?

— Острый живот! — Галина Петровна всплеснула руками, ее обычное хладнокровие испарилось без следа. — Кричит от боли, живот твердый как доска! Но Илья Григорьевич, вчера вечером я делала обход в одиннадцать — никаких признаков не было! Он спокойно спал после вашего успокоительного!

Как я и думал. Впрочем, это уже неудивительно.

Потому что это не болезнь эволюционирует, это…

Фырк материализовался на моем плече, сладко зевнул, показав крошечные острые зубки.

— О, наш пациент-хамелеон выдал новый номер? Что сегодня в программе — умирание от перитонита? Классика жанра! Интересно, завтра будет инфаркт или сразу клиническая смерть для пущего драматического эффекта?

— Не подсказывай ему идеи, — мысленно ответил я, проходя в предбанник.

Я начал надевать защитный костюм. За эти три дня процедура стала автоматической, почти рефлекторной — комбинезон, двойные бахилы, респиратор, очки, двойные перчатки.

Каждое движение было отработано до автоматизма, руки сами знали, что делать, пока мозг пытался переварить новую порцию абсурда.

— Илья Григорьевич, может, срочно вызвать дежурного хирурга? — предложила Галина Петровна. — Если это действительно перитонит, нужна немедленная операция! Промедление — смерть!

— Сначала посмотрю сам, — ответил я, застегивая последнюю молнию. — Прооперировать если что сам могу.

Никакой операции не будет. Потому что никакого перитонита, скорее всего, нет.

Я вошел в палату и на секунду замер на пороге.

Иван Иванович Серов — наш загадочный пациент — лежал в классической позе человека с острым животом.

Колени подтянуты к груди, руки судорожно обхватывают живот, все тело напряжено от боли, как натянутая струна. Лицо приобрело серый, землистый оттенок, было покрыто крупными каплями испарины, а губы искусаны до крови.

— Доктор! — он повернул ко мне измученное, искаженное страданием лицо. — Помогите! Живот… разрывается изнутри! Я… я умираю! Невыносимая боль!

Его голос срывался на хриплый, душераздирающий стон.

Я подошел к кровати и начал осмотр. Сначала визуальный — живот не вздут, но мышцы передней брюшной стенки были напряжены до предела, контурируясь под тонкой тканью пижамы, как у профессионального бодибилдера.

Затем пальпация. При первом же легком прикосновении к животу пациент пронзительно вскрикнул, его тело выгнулось.

— А-а-а! Не трогайте! Больно!

Живот действительно был твердым как доска — «доскообразный живот», классический признак разлитого перитонита. Мышцы не расслаблялись ни на секунду, создавая под кожей настоящий панцирь.

Я аккуратно проверил симптом Щеткина-Блюмберга — медленно надавил на переднюю брюшную стенку и резко отпустил руку. Эффект превзошел все ожидания. Пациент не просто вскрикнул — он буквально подпрыгнул на кровати, его тело выгнулось в дуге, а из горла вырвался крик, полный неподдельной, казалось бы, агонии.

— А-а-а-а! Убивают!

Что-то здесь было не так. На Щеткина-Блюмберга реагируют по-другому.

Я взял холодный стетоскоп, согрел его в ладонях и приложил к животу пациента. Тишина. Никаких кишечных шумов, никакого урчания, никакой перистальтики. «Гробовая тишина» — еще один классический признак пареза кишечника на фоне перитонита.

Слишком классический. Как будто списанный из учебника по неотложной хирургии для третьего курса. Обычно в реальной жизни хоть какие-то единичные, затухающие звуки есть. А тут — идеальная, эталонная картина.

Фырк спрыгнул с моего плеча на кровать, обошел стонущего пациента и с видом театрального критика, идущего на очередной сомнительный спектакль, заявил:

— Ну что, ныряю проверять очередной симптом?

Он погрузился прямо в напряженный живот пациента, его серебристая форма растворилась в теле. Прошло несколько долгих, напряженных секунд — пять, десять, пятнадцать.

Наконец он вынырнул, и выражение его обычно наглой мордочки было крайне озадаченным.

— Двуногий, это становится совсем уже цирком! Брюшина действительно воспалена — гиперемия, отек, даже фибриновые наложения есть, как при самом настоящем перитоните. НО! — он картинно поднял мохнатую лапку для драматического эффекта. — Все внутренние органы абсолютно целые! Никаких перфораций! Ни прободной язвы, ни разорвавшегося аппендикса, ни дивертикулита! И главное — опять ни единого микроба! Стерильно как в твоей операционной после кварцевания! Воспаление есть, а причины нет! Как будто кто-то взял кисточку и аккуратно, со знанием дела, нарисовал воспаление прямо на брюшине!

— Спасибо, Фырк, — кивнул я.

Я активировал Сонар.

Закрыл глаза, отсекая все внешние раздражители, и сконцентрировался. Невидимый луч моего диагностического дара прошел сквозь тело пациента, создавая в моем сознании живую, трехмерную картину.

Брюшная полость. Вот петли кишечника — не раздуты, не спавшиеся. Печень, селезенка, поджелудочная железа — все органы в идеальном состоянии, без малейших признаков патологии.

Но брюшина… Да, она была воспалена. Равномерно, диффузно, без отдельных, более ярких очагов. Никакого гнойного выпота, никакого серозного экссудата. Просто ровное, монотонное воспаление.

Невозможная картина. Перитонит без причины — это как пожар без огня. Воспаление не возникает само по себе, из ниоткуда. Всегда должен быть триггер — инфекция, прорыв полого органа, химическое раздражение. А тут…

Может магическая болезнь, которую я еще не изучал. Или она еще неизвестна в этом мире.

— Доктор… — простонал Серов, хватая меня за руку своей влажной, холодной ладонью. — Я же чувствую… кишки рвутся… Я умираю, да? Скажите правду… сколько мне осталось?

Его пальцы дрожали, глаза были полны настоящих, крупных слез.

И в этот самый момент в моей голове словно щелкнул выключатель.

Все части этой безумной головоломки — внезапная, калейдоскопическая смена симптомов, идеальная, «учебная» клиническая картина, абсолютно стерильное воспаление, полное отсутствие прошлого у пациента, и теперь эта… слеза — все это вдруг сложилось в единую, простую и чудовищную картину.

Я замер у кровати, ничего ему не отвечая. В голове словно прорвало плотину. Мысли, до этого вялые и разрозненные, хлынули бурным, кристально чистым потоком, выстраиваясь в единственно возможную логическую цепь.

Три дня — три совершенно разных, не связанных между собой смертельных синдрома.

День первый — агрессивная «стекляшка». Температура сорок один, жуткая кристаллическая сыпь, растущая прямо из кожи, тотальное, сжигающее воспаление легких. И при этом — анализы абсолютно здорового человека.

День второй — тяжелейший менингит. Опистотонус, ригидность затылочных мышц, полный набор менингеальных знаков. И при этом — ликвор, спинномозговая жидкость, чистый как слеза младенца.

День третий — острый, разлитой перитонит. Доскообразный живот, симптомы раздражения брюшины, «гробовая тишина» в кишечнике. И при этом — никакого источника воспаления, никакой перфорации, абсолютная стерильность.

Что их объединяет? На первый взгляд — ничего. Разные системы органов, разные патогенетические механизмы, разная клиника. Но если присмотреться…

Все они идеальные. Слишком идеальные. Как будто взяты прямо из учебника по медицине, раздел «классические проявления».

Все они появляются внезапно, из ниоткуда, и так же внезапно исчезают, не оставляя ни малейшего следа.

Ни один известный патоген в мире не может за сутки изменить свою тропность с респираторной системы на центральную нервную, а потом на желудочно-кишечный тракт.

Ни один токсин не дает такую причудливую, калейдоскопическую смену симптоматики. Ни одно аутоиммунное заболевание не протекает подобным образом. Даже самые редкие и экзотические генетические синдромы не дают такой картины. И это уже не говоря о магических. Там картины совершенно другие.

Фырк вскочил мне на плечо, его когти легонько царапнули ткань комбинезона. Он наклонился к самому моему уху.

— Двуногий, у тебя такое лицо… Как у кота, который наконец-то понял, где хитрые хозяева прячут валерьянку. Ты что-то понял?

— Да, — мысленно ответил я, не отрывая взгляда от «пациента». — Я понял, что был полным, абсолютным идиотом. Три дня искал черную кошку в темной комнате, не догадываясь, что кошки там никогда и не было.

— В смысле?

— В прямом. Мы ищем болезнь там, где ее нет. Потому что это не болезнь.

— Как это нет? А симптомы? Температура? Воспаление?

— Они есть, да, — мысленно сказал я ему. — Но все они указывают только на одно. И теперь я точно знаю, что с ним.

Глава 8

— Что ты имеешь ввиду? — заинтересованно произнес Фырк.

— Сейчас все увидишь, — твердо сказал я.

Я медленно выпрямился. Сделал глубокий, шумный вдох, подготавливаясь к решающему ходу.

Изобразил на лице самое скорбное выражение, на которое был способен — брови сдвинуты к переносице, уголки губ трагически опущены, взгляд полон печали и сочувствия.

Вздохнул как можно более трагично.

— Господин Серов, мне… мне очень жаль. Искренне жаль. Но я должен сказать вам правду.

Пациент замер, уставившись на меня расширенными от ужаса глазами.

— Правду? Какую правду, господин лекарь?

— Мы бессильны, — я развел руками в жесте полной, безоговорочной капитуляции. — Три дня лучшие умы этой больницы бились над вашим случаем. Мы провели все возможные анализы, использовали самые современные и дорогие методы диагностики. И… ничего. Мы не знаем, что вас убивает.

Я сделал театральную паузу, внимательно, под микроскопом, наблюдая за его реакцией.

— Это неизвестная науке болезнь, и она прогрессирует с каждым часом. Сначала легкие, потом мозг, теперь вот брюшина… Судя по динамике, полагаю, вам осталось… — я бросил быстрый взгляд на настенные часы, словно производя в уме последние, самые страшные расчеты, — … час. Максимум два.

Эффект был мгновенным и невероятно показательным.

Пациент на долю секунды — буквально на одно неуловимое мгновение — замер. Его тело перестало корчиться от боли. И в его страдальческих, полных слез глазах мелькнула тень… удивления.

Не страха. Не отчаяния. Не паники перед лицом неминуемой смерти.

А именно удивления. Чистого удивления человека, который ожидал услышать что угодно, но только не это.

Попался, голубчик! Настоящий умирающий человек, услышав такой приговор, испугался бы. Заплакал. Начал бы торговаться с судьбой, просить о чуде, требовать других врачей, консультации столичных светил.

А он удивился. Потому что ожидал совершенно другой реакции — суеты, паники, попыток спасения, экстренных, отчаянных мер. А получил холодное, почти безразличное объявление смертного приговора.

— Я… я умираю? — он, впрочем, быстро опомнился и попытался вернуться в роль, изобразить на лице маску вселенского ужаса. — Совсем? Ничего нельзя сделать?

— Увы, — я скорбно покачал головой. — Если у вас есть какая-то последняя воля, лучше озвучить ее сейчас. Я могу вызвать нотариуса. И священника для последнего причастия, если это необходимо. Какой конфессии вы придерживаетесь?

— Я… это… — он явно растерялся. Сценарий очевидно пошел не по плану.

— Также нужно срочно связаться с вашими родственниками, — продолжил я деловито, доставая из кармана воображаемый блокнот. — Кого уведомить о вашей… скорой кончине? Жена, дети, родители?

— Нет… никого… — он даже забыл стонать от боли, что было очень показательно.

— Понятно. Один, значит. Что ж, бывает. Тогда распоряжусь насчет морга. У нас хороший патологоанатом, проведет вскрытие по всем правилам. Может, хоть посмертно разберемся, что именно вас убило. Это будет очень ценный вклад в медицинскую науку.

Я развернулся и медленно, не оборачиваясь, направился к двери.

— Отдыхайте. Постарайтесь не напрягаться — это только ускорит… процесс. Я попрошу, и медсестра принесет вам морфин для облегчения страданий.

— Подождите! — его голос прозвучал на удивление крепко.

Я замер у самой двери и медленно обернулся. Он приподнялся на локте, полностью забыв, что у него «острый живот» и любое, даже малейшее движение должно причинять ему адскую, невыносимую боль.

Ага. А как же «острый живот»? Как же доскообразное напряжение мышц? При разлитом перитоните от такого движения обычно теряют сознание от боли. А наш «умирающий» сидит себе вполне бодро.

— Да? — я вопросительно поднял бровь.

— Вы… вы правда ничего не будете делать? — в его голосе теперь звучало не страдание, а плохо скрываемое возмущение. — Просто дадите мне умереть?

— А что я могу сделать против неизвестной, неуловимой болезни? — я развел руками в жесте полного бессилия. — Мы не волшебники. Мы лекари. А лекари, увы, иногда проигрывают болезни. Особенно таким загадочным и уникальным, как ваша.

Я вышел из палаты, аккуратно и тихо прикрыв за собой тяжелую дверь.

В предбаннике меня ждала встревоженная Галина Петровна.

— Илья Григорьевич! Что там? Нужна срочная операция? Вызывать дежурного хирурга?

— Нужен консилиум, — сказал я, начиная методично, одну за другой, стягивать с себя перчатки. — Консилиум всех причастных и главврача. Срочно вызовите сюда Кобрук, заместителя Киселева, и всех ординаторов, кто так или иначе участвовал в лечении этого пациента — Величко, Фролова, Муравьева. Всех, кто имел отношение к этому случаю.

— Но зачем? Если пациент умирает…

— Именно поэтому. Нужно официально констатировать нашу полную неспособность поставить диагноз. И подготовиться к неминуемому летальному исходу.

Она побледнела так, что ее лицо слилось с белизной халата.

— Неужели… неужели все так плохо?

— Хуже некуда, — кивнул я. — Но, возможно, не так, как вы думаете. Просто вызовите всех. Скажите — экстренный консилиум в ординаторской изоляционного блока. Вопрос жизни и смерти.

— С-сию минуту!

Она почти бегом бросилась к телефону на сестринском посту.

Фырк ухмыльнулся, материализовавшийся у меня на плече.

— А ты не боишься перегнуть палку, двуногий? Решил устроить настоящее представление? Театр одного актера?

— Око за око, — усмехнулся я.

— Хм, а если ты все-таки ошибаешься? Если это и вправду какая-то невероятная, невиданная болезнь? Представляешь, какой будет скандал?

— Тогда я опозорюсь перед всей больницей, меня с позором выгонят из профессии и, возможно, даже отдадут под трибунал Гильдии за неоказание помощи, — спокойно перечислил я возможные последствия. — Но что-то подсказывает мне, что я прав.

— И что же тебе это «что-то» подсказывает? Твоя хваленая интуиция?

— Логика, — поправил я его. — Чистая медицинская логика. То, что происходит с этим пациентом, физически невозможно с точки зрения науки и патофизиологии. А раз так, то варианта всего два. И я, Фырк, не верю в чудеса.

Через пятнадцать минут у стеклянной стены изоляционного блока собрался мини-консилиум.

Анна Витальевна Кобрук, Игнат Семенович Киселев, «хомяки»-ординаторы — Величко,

Фролов и Славик Муравьев.

Все они, как зрители в театре, столпились у толстой стеклянной стены, с тревогой и недоумением наблюдая за пациентом, который продолжал убедительно корчиться на кровати, обхватив живот руками.

— Итак, Разумовский, — Кобрук начала без малейших предисловий, ее голос резал воздух, как скальпель. — Объясните немедленно, зачем вы сорвали всех нас с рабочих мест? У нас в городе эпидемия, если вы вдруг не заметили! Приемный покой переполнен, каждый лекарь на вес золота!

— Сейчас все объясню, Анна Витальевна, — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и уверенно.

— И побыстрее! — она нетерпеливо постучала по кафельному полу носком своей идеальной туфельки. — У меня через двадцать минут селекторное совещание с представителями Министерства здравоохранения Империи!

— Это не займет много времени, — заверил я.

Я подошел к тяжелой герметичной двери изолятора и положил ладонь на массивную металлическую ручку.

— Коллеги, я собрал вас здесь, чтобы официально констатировать…

И тут я с силой распахнул дверь изолятора настежь.

Эффект был сравним с разрывом светошумовой гранаты в тесном помещении.

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ⁈ — заорал Киселев, его лицо мгновенно стало багровым. — ЗАКРОЙ НЕМЕДЛЕННО! ТАМ НЕИЗВЕСТНАЯ СВЕРХ ЗАРАЗНАЯ ИНФЕКЦИЯ!

— РАЗУМОВСКИЙ, ВЫ С УМА СОШЛИ⁈ — Кобрук из бледной стала пунцовой, ее глаза метали молнии. — ЭТО ГРУБЕЙШЕЕ НАРУШЕНИЕ ВСЕХ ПРОТОКОЛОВ БИОЛОГИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ!

«Хомяки» отпрыгнули от двери так, словно их ошпарили кипятком. Величко, запутавшись в собственных ногах, с грохотом рухнул на пол. Фролов вцепился в стену, чтобы не упасть. Славик вообще инстинктивно спрятался за его широкую спину.

— ЗАКРОЙТЕ ДВЕРЬ! КАРАНТИН! ЭТО НАРУШЕНИЕ КАРАНТИНА! — крики оглушили меня.

На фоне этой всеобщей паники я спокойно, демонстративно медленно вошел в открытую дверь палаты, повернулся к ним и широким, гостеприимным жестом пригласил следовать за мной.

— Прошу, коллеги. Входите. Не бойтесь.

— Илья, ты с ума сошел⁈ — Фролов смотрел на меня как на сумасшедшего, его лицо было белее его халата. — Там же… там же смертельная зараза!

— Разумовский, немедленно выйдите оттуда и закройте дверь! — рявкнула Кобрук. — Это приказ!

— Здесь безопаснее, чем в коридоре приемного покоя, — спокойно сказал я, мой голос прозвучал на удивление громко и четко в наступившей тишине. — Гарантирую. Входите, не бойтесь. Мне нужны свидетели для того, что сейчас произойдет.

— Он спятил! — прошептал Величко, поднимаясь с пола. — Две ночи без сна — и крыша окончательно поехала!

— Может, срочно вызвать дежурного психиатра? — пискнул из-за спины Фролова Славик.

Я проигнорировал их испуганные комментарии и снова повернулся лицом к окаменевшей от ужаса толпе в коридоре.

— Уважаемые коллеги! — мой голос прозвучал громко и отчетливо, перекрывая панический шепот. — Я собрал вас здесь, чтобы официально констатировать наш полный и безоговорочный провал!

Все мгновенно замолчали, ошарашенные моим заявлением. Даже Кобрук замерла с полуоткрытым ртом.

— Три дня лучшие умы этой больницы бились над этим случаем! — продолжал я, чеканя каждое слово. — Три дня мы проводили все мыслимые и немыслимые анализы, искали ответы в учебниках и магических гримуарах! И что в итоге? Ничего! Мы не смогли поставить диагноз!

— Разумовский, что вы несете⁈ — наконец обрел дар речи Киселев, его лицо было искажено смесью гнева и недоумения. — Выйдите из палаты немедленно! Это приказ!

— Мы не смогли поставить диагноз, — повторил я еще громче, глядя прямо в глаза Кобрук, — потому что все это время мы пытались диагностировать несуществующую болезнь!

— ЧТО⁈ — Главврач аж задохнулась от возмущения. — Разумовский, у вас слуховые и зрительные галлюцинации от переутомления? Острый делириозный психоз на фоне стресса⁈

Я не обратил внимания на ее возмущенные крики. Я медленно повернулся к кровати, где пациент, к моему удовлетворению, перестал стонать и замер, с нескрываемым интересом наблюдая за происходящим.

— Господин Серов! — обратился я к нему громко и четко. — Или как вас там на самом деле зовут! Хватит. Вы нас прекрасно слышите! Игра окончена! Можете прекратить этот спектакль!

Тишина.

Все в коридоре смотрели на меня как на окончательно спятившего безумца. Даже Фырк, кажется, притих на моем плече, затаив дыхание.

— Вызовите охрану, — прошипела Кобрук, обращаясь к Киселеву. — И дежурного психиатра. Срочно. И зафиксируйте его, если понадобится.

— У Разумовского классический нервный срыв, — констатировал Киселев с видом опытного диагноста. — Переработал, бедняга.

Я подошел еще ближе к кровати, нависнув прямо над пациентом.

— Я знаю, кто вы. И я знаю, что вы делаете. Вы абсолютно здоровы. Не так ли?

Пациент смотрел на меня снизу вверх. И в его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то… уважение? Или интерес исследователя?

— Господин лекарь… я не понимаю… я умираю от боли…

— Нет, не умираете, — я спокойно покачал головой. — Потому что никакой боли нет. Как нет и болезни. Есть только мастерски созданная иллюзия. Ментальная проекция, которую вы с невероятным талантом создаете в наших умах.

— Он бредит! — воскликнул Величко из-за двери.

— Тихо! — я резко поднял руку, не оборачиваясь. — Смотрите и учитесь.

Я снова повернулся к пациенту.

— Три дня, три разных смертельных синдрома. Респираторная инфекция с невозможными кристаллами на коже. Менингит без малейших изменений в ликворе. Перитонит без какой-либо причины. И все это на фоне идеальных анализов и абсолютно чистых исследований. Знаете почему? Потому что болезни нет. Есть только то, что вы заставляете нас видеть.

Пациент молчал. Но его поза неуловимо начала меняться — чудовищное напряжение мышц живота начало спадать, руки, до этого сжимавшие живот, расслабились.

— Вы — менталист, — продолжил я свой диагноз. — И менталист очень высокого уровня, судя по мастерству создаваемой иллюзии. Вы способны создавать ментальные проекции, влиять на восприятие окружающих, заставлять их видеть, слышать и даже обонять то, чего нет. Вы даже меня смогли обмануть, а это ой как непросто.

— Илья, — Киселев попытался вмешаться, его голос дрожал от волнения. — Остановись. Ты несешь опасную чушь.

— Это не чушь, Игнат Семенович. Это правда. И сейчас наш «пациент» это сам подтвердит.

Я сделал шаг назад от кровати, снова обращаясь ко всем присутствующим в коридоре.

— Коллеги, перед вами не больной человек. Перед вами — актер. Талантливый, возможно, даже гениальный актер, который три дня водил всех нас за нос. И знаете что? Представление окончено!

Я резко повернулся к пациенту.

— Вставайте. Я знаю, что вы можете. Более того — я знаю, что вы совершенно здоровы. Прекратите этот фарс!

Несколько секунд ничего не происходило. Пациент лежал неподвижно, глядя на меня снизу вверх. В коридоре стояла такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция.

А потом…

Он медленно, без малейшего стона или гримасы боли, убрал руки от живота. Затем, также плавно, сел на кровати, свесив ноги. Посидел так секунду, словно разминаясь после долгого сна.

И встал.

Встал на ноги — абсолютно прямо, без малейшего намека на боль, слабость или головокружение, которые должны были бы быть у человека, три дня пролежавшего с высочайшей температурой.

В коридоре раздался звук, похожий на коллективный судорожный вздох. Я обернулся. Картина была достойна кисти художника-реалиста.

Кобрук стояла с полуоткрытым ртом, ее рука застыла на полпути ко лбу. Киселев схватился за сердце, его лицо стало белым как мел. Троица хомяков смотрела на происходящее с одинаково глупым выражением на лицах, с отвисшими челюстями, не веря своим глазам.

Одна из медсестер уронила металлический лоток с какими-то инструментами. Грохот и звон стали единственными звуками в этой оглушительной тишине.

Человек, которого еще минуту назад все считали умирающим, посмотрел на меня с нескрываемым, почти профессиональным уважением.

И медленно, по-актерски, начал аплодировать.

— Браво, целитель Разумовский, — его голос был совершенно другим — сильным, чистым, без малейшего намека на хрипоту или слабость. — Просто браво. Я был абсолютно уверен, что вы не догадаетесь.

А потом произошло то, что окончательно заставило всех присутствующих усомниться в реальности происходящего.

— Черт возьми… — выдохнул Киселев, его челюсть отвисла так, что, казалось, вот-вот ударится о грудь.

— Это… это невозможно… — прошептал Величко, отступая на шаг назад.

Пациент потянулся, с наслаждением хрустнув позвонками — характерное движение человека, который слишком долго лежал в одной, пусть и имитируемой, неудобной позе.

— Мать честная… — Галина Петровна истово перекрестилась.

Серов спокойно, методично начал отключать от себя медицинскую аппаратуру, которая еще недавно поддерживала в нем жизнь.

Снял прищепку пульсоксиметра с пальца, легкими движениями отклеил с груди липкие электроды кардиомонитора. Каждое его движение было четким, уверенным, без малейшей тени болезни, слабости или головокружения.

Затем он подошел к стеклянной стене, за которой, как замороженные в янтаре, столпились ошарашенные медики, не желавшие заходить внутрь. На его лице играла удивленная, но исполненная неподдельного уважения улыбка.

А потом повернулся ко мне.

— Признаюсь, я был абсолютно уверен, что продержусь еще минимум день или два. Возможно, даже неделю. Вы раскусили меня гораздо, гораздо быстрее, чем я ожидал.

Он сделал легкий, почти театральный поклон.

— Позвольте представиться должным образом. Магистр Игнатий Серебряный, орден ментальных искусств, третья степень посвящения. Специализация — создание сложных, клинически достоверных ментальных проекций и иллюзий.

— ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ОН ВОДИЛ НАС ЗА НОС! — наконец взорвался Киселев, его лицо стало пунцовым от ярости и унижения. — ТРИ ДНЯ! ТРИ ЧЕРТОВЫХ ДНЯ!

— Да кто вы такой вообще⁈ — взвизгнул Величко, рефлекторно тыча в него пальцем. — Как вы посмели⁈

— ЭТО ЧТО ЗА ЦИРК⁈ — Фролов был вне себя от возмущения. — Мы не спали, не ели, мы искали несуществующую болезнь, пока в приемном покое люди умирали!

Кобрук, наконец, обрела дар речи. Ее лицо из красного стало пурпурным, а вены на шее вздулись так, что я испугался, как бы у нее не случился гипертонический криз.

— Потрудитесь немедленно объяснить, — прорычала она, и каждое слово было подобно удару молота, — почему вы в разгар эпидемии отрываете полдюжины квалифицированных медиков от их прямой работы⁈ Вы понимаете, сколько реальных пациентов могло пострадать из-за вашего… вашего… — она задохнулась, подыскивая подходящее слово, — вашего идиотского представления⁈

Серебряный ничуть не смутился. Более того, казалось, он был даже доволен такой бурной реакцией.

— Уважаемая Анна Витальевна, приношу свои глубочайшие извинения за причиненные неудобства. Но уверяю вас, мои действия имели исключительно профилактический характер.

— ПРОФИЛАКТИЧЕСКИЙ⁈ — она чуть не задохнулась от возмущения. — ВЫ ИЗДЕВАЕТЕСЬ⁈

— Ни в коем случае, — Серебряный оставался абсолютно невозмутим. — Это была необходимая проверка. Никаким иным, менее затратным способом я не смог бы удостовериться в высочайшей компетентности и… особых, уникальных качествах целителя Разумовского.

— Проверка? — я, наконец, подал голос, скрестив руки на груди. — Вы устроили весь этот трехдневный спектакль со смертельным исходом, чтобы просто проверить меня?

— Именно, — он кивнул. — И должен признать, вы превзошли все мои самые смелые ожидания. Большинство врачей, даже магистры, продолжают искать несуществующую болезнь неделями, пока «пациент» не «умирает» у них на руках. Вы же разгадали иллюзию всего за три дня.

Фырк хихикнул мне на ухо.

— Я с первого дня подозревал, что что-то не так, — сказал я вслух, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно и небрежно. — Любую реальную, даже самую сложную болезнь я бы диагностировал за сутки максимум. А тут — прямо медицинская загадка века.

На самом деле я до последнего момента бился как рыба об лед, пытаясь найти несуществующий патоген. Но им всем об этом знать совершенно необязательно.

— Загадка, которую вы, тем не менее, блестяще разгадали, — Серебряный улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. — Признаюсь, я восхищен. Что именно выдало меня? Какая деталь стала для вас ключевой?

— Все выдавало, — я пожал плечами. Мой голос звучал как можно более небрежно. — Ваша игра была великолепна, но в ней были логические изъяны. Смена симптомов была слишком резкой и театральной, как в плохой пьесе. Анализы — слишком чистыми и идеальными, что противоречит законам физиологии. Но главное — ваша эмоциональная реакция. Настоящие пациенты, стоящие на пороге смерти, не удивляются, когда им говорят, что они скоро умрут. Они впадают в панику, отрицают, торгуются с судьбой. А вы удивились. Потому что ожидали совершенно другого сценария.

— Проницательно, — он кивнул с неподдельным уважением. — Очень проницательно.

— Так вы можете наконец объяснить, КАК вы все это делали⁈ — Киселев все еще не мог прийти в себя от шока и ярости. — Температура была реальная! Воспаление мы все видели своими глазами!

— Ментальная проекция высшего уровня, — с готовностью объяснил Серебряный, явно наслаждаясь возможностью прочитать лекцию о своем искусстве. — Я не создавал реальную болезнь. Только ее идеальный образ в ваших умах. Ваш мозг видел то, что я хотел вам показать. Температуру тела я поднимал обычным самовнушением — любой менталист второй степени посвящения способен контролировать свой метаболизм. Кристаллы на коже были чистой визуальной иллюзией, но настолько совершенной, что казались реальными даже на ощупь.

— А воспаление внутренних органов? — спросил я, этот вопрос интересовал меня больше всего. Мой диагностический дар показывал реальное воспаление тканей!

— О, это было сложнее всего! — лицо Серебряного озарилось гордостью профессионала. — По сути, я рисовал картину болезни не в реальном теле. В общем, я справился.

— Даже Фырка обманул… — тихо пробормотал я.

— Что, простите? — Серебряный непонимающе наклонил голову.

— Ничего, это я так, думаю вслух.

Фырк обиженно фыркнул у меня в голове.

— Вот же гад ползучий! Даже меня, чистую духовную сущность, обдурил! Это ж надо такое уметь! Хотя… должен признать, мастерство исполнения впечатляет. Аплодирую стоя! Если бы мог стоять…

— Минуточку, — Кобрук резко подняла руку, прерывая нашу импровизированную научную конференцию. — Я правильно вас понимаю, магистр? Вы хотите сказать, что три дня морочили нам всем головы, изображая из себя смертельно больного, только для того, чтобы проверить целителя Разумовского?

— Не только, — Серебряный мгновенно стал серьезным. — Это была комплексная проверка. Проверка его профессиональных навыков, безусловно. Но также — интеллекта, интуиции, способности мыслить нестандартно, выходя за рамки заученных протоколов. И главное — проверка характера. Как он поведет себя в критической, абсолютно безнадежной ситуации? Начнет ли паниковать? Сдастся ли? Спишет ли все на «неизвестный вирус» и опустит руки?

— И? — я вопросительно поднял бровь.

— Вы прошли все тесты блестяще. Вы организовали работу своей команды. Использовали все доступные ресурсы. Не сдались даже тогда, когда ситуация казалась абсолютно тупиковой. И самое главное — вы смогли полностью выйти за рамки стандартного медицинского мышления и понять, что имеете дело не с болезнью, а с иллюзией.

— Это все, конечно, очень интересно, — Кобрук нетерпеливо постучала по полу носком туфли, — но у меня все еще остается один простой, но очень важный вопрос. ЗАЧЕМ? Зачем вам вообще понадобилась эта дорогостоящая и опасная проверка?

Серебряный посмотрел на нее, потом на меня.

— Анна Витальевна, Илья Григорьевич, могу я просить о приватной аудиенции? То, что я должен сказать дальше, касается вопросов государственной важности и совершенно не предназначено для всех ушей.

Кобрук нахмурилась, ее взгляд метнулся ко мне. Я едва заметно кивнул. Любопытство окончательно пересилило раздражение и усталость.

— Хорошо, — она повернулась к замершей в коридоре толпе. — Всем немедленно разойтись и заниматься своими прямыми обязанностями! Представление окончено! И — ни единого слова об этом инциденте никому за пределами этой комнаты! Это приказ! Нарушители будут уволены в тот же день без выходного пособия и с соответствующей записью в личном деле!

— Но Анна Витальевна… — начал было Величко, но осекся под ее ледяным взглядом.

— Без всяких «но»! Марш работать! У нас в больнице эпидемия, если вы вдруг забыли!

Хомяки и медсестры нехотя, но быстро разошлись, возбужденно перешептываясь и постоянно оглядываясь.

— Киселев, вы тоже свободны, — холодно добавила Кобрук.

— Анна Витальевна, я же… Имею полное право…

Но Кобрук было уже не остановить. Она слишком сильно хотела разобраться с Серебряным лично.

— Игнат Семенович, — ее голос стал ледяным, как хирургическая сталь, — у вас целое хирургическое отделение осталось без присмотра в разгар эпидемии. Идите. Немедленно.

Киселев покраснел до корней волос, но спорить не посмел. Он молча развернулся и пошел прочь, громко хлопнув на прощание дверью реанимационного блока.

В коридоре остались только трое: я, Кобрук и магистр Серебряный. Атмосфера мгновенно изменилась — из публичного скандала она превратилась в напряженную деловую встречу.

Кобрук повернулась к Серебряному.

— Мы вас слушаем, магистр. Надеюсь, ваша тайна «государственной важности» стоит того цирка, который вы здесь устроили.

Серебряный было открыл рот, но Кобрук его остановила.

— В мой кабинет, — тут же предложила она перехватывая инициативу. — Там можно поговорить без лишних ушей.

Мы молча прошли по коридорам больницы.

В кабинете главврача как обычно царил строгий хаос — строгие портреты заслуженных врачей Империи на стенах, огромный, заваленный бумагами письменный стол и глубокие кожаные кресла для посетителей.

Кобрук властно указала нам на кресла, а сама села за стол, на свое законное место. Мы с Серебряным устроились напротив. Фырк тут же бесшумно запрыгнул мне на колени, изображая из себя ручного зверька.

— Итак, — начала Кобрук, сплетая пальцы в замок и устремляя на магистра свой самый пронизывающий взгляд. — Объясняйтесь. И я настоятельно рекомендую вам подобрать такие слова, которые убедят меня не подавать на вас официальную жалобу в Гильдию и судебный иск за умышленное причинение морального вреда и срыв работы стратегически важного медицинского учреждения в условиях чрезвычайной ситуации.

Серебряный комфортно откинулся в кресле, ничуть не смутившись ее угрожающего тона.

— Еще раз приношу свои самые искренние извинения за этот… маскарад. Но поверьте, Анна Витальевна, это было абсолютно необходимо. И касается не только целителя Разумовского, но и всей вашей больницы. Всего вашего города. И, я не побоюсь этого слова, всей нашей Империи.

Глава 9

— Не слишком ли громкие слова для одного неудачного розыгрыша, магистр? — я скептически приподнял бровь.

— Ничуть, — он наклонился вперед, его взгляд стал серьезным. — Позвольте сначала объяснить про саму проверку. Я, как менталист третьей степени, обладаю не только способностью создавать иллюзии. Я могу пассивно чувствовать общий эмоциональный фон больших пространств. Всю вашу больницу, например.

— И? — Кобрук нетерпеливо постучала кончиками пальцев по полированной поверхности стола.

— И я чувствовал, что за последние три дня у вас еще оставались резервы. Да, ваши лекари устали. Да, нагрузка на систему критически возросла. Но общей паники и точки невозврата вы еще не достигли. Если бы я почувствовал, что ситуация становится реально опасной — если бы вы начали захлебываться в потоке пациентов и терять контроль — я бы немедленно прекратил свой эксперимент.

Хитро. Он действительно все продумал. Не дал больнице скатиться в полный хаос, но создал достаточное напряжение для своего теста.

— Вы сказали, что заболеваемость сейчас находится только на начальной стадии подъема, — заметил я. — Откуда вы можете знать, что будет дальше?

Лицо Серебряного помрачнело.

— Потому что эта эпидемия — не случайность. И не природное явление.

— Что вы имеете в виду? — Кобрук напряглась, ее спина выпрямилась.

— «Стекляшка», в ее нынешнем, агрессивном виде, — это биомагическое оружие. Искусственно созданный и модифицированный патоген, выпущенный в Империи с совершенно конкретной, зловещей целью.

— Какой целью? — я подался вперед, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Дестабилизация. Хаос. Паника среди населения. Полный коллапс социальной инфраструктуры. А в конечном итоге — смена власти в Империи.

Молчание, повисшее в кабинете, было тяжелым, как свинцовое одеяло.

— Вы… вы хотите сказать, что кто-то намеренно, специально заразил людей? — Кобрук побледнела, ее обычная железная выдержка дала трещину.

— Именно это я и хочу сказать. Более того — по нашим данным, эпидемия будет развиваться по экспоненте. Через неделю у вас будут не сотни, а тысячи больных. Через две — десятки тысяч. Смертность начнет неуклонно расти. Наша система здравоохранения, а за ней и все городские службы, просто рухнут под этой нагрузкой.

— Но зачем? — я никак не мог уложить это в голове. — Кому это может быть выгодно?

— Тем, кто хочет наглядно продемонстрировать слабость и некомпетентность нынешней власти. Ее неспособность защитить собственное население. Есть определенные… силы, которые уже давно готовятся использовать этот хаос для государственного переворота.

— Ого! — Фырк присвистнул у меня на коленях. — Политические игры высшего уровня! Двуногий, а ты влип по самые уши!

— И какое отношение все это имеет ко мне? — спросил я, задавая главный, самый волнующий меня вопрос.

Серебряный пристально, почти не мигая, посмотрел на меня.

— Самое прямое. Видите ли, Илья Григорьевич, вы — уникальны. Ваши медицинские знания, ваш подход к диагностике и лечению, ваша способность мыслить категориями, которые недоступны местным специалистам… Вы не отсюда, верно?

Я замер. Воздух словно выкачали из легких. Все мое хладнокровие, вся моя уверенность в этом момент напряглись до предела.

Он знает. Черт возьми, он знает о моем перерождении.

Но как? Менталист? Прочитал мысли в тот момент, когда я был истощен и уязвим? Или есть другие, неизвестные мне способы?

Кобрук с нескрываемым удивлением посмотрела сначала на меня, потом на Серебряного, пытаясь понять, о чем идет речь.

— Не волнуйтесь, — Серебряный мягко поднял руку, видя мое состояние. — Я не собираюсь вас разоблачать. Ваша тайна останется вашей. Наоборот — она делает вас идеальным кандидатом.

А может он просто догадывается или берет меня на слабо.

— Для чего? — я напрягся, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

— Для спасения этого города. А возможно, и всей нашей Империи. Видите ли, целитель Разумовский, местные лекари, даже самые опытные, мыслят шаблонно. Они воспитаны в рамках протоколов и известных нозологий. Они не способны выйти за рамки того, чему их учили. А эта болезнь, с которой мы столкнулись, требует совершенно нестандартного, революционного подхода.

— Вы хотите, чтобы я нашел лекарство?

— Я хочу, чтобы вы нашли источник заразы, разработали эффективный протокол лечения и помогли нам остановить эту эпидемию, пока она не поглотила всю страну.

— А взамен? — я смотрел ему прямо в глаза, давая понять, что не собираюсь быть пешкой в чужой игре.

— Взамен, — его губы тронула легкая улыбка, — я излечу вашу протеже, медсестру Яну Смирнову, от последствий магического воздействия. А это было именно оно, я в этом не сомневаюсь. В такое состояние не попадают после обычной аварии.

Вообще-то он подтвердил мои догадки.

— Я сделаю это полностью и безвозмездно, — продолжил Серебряный. — Я сниму любые возможные ограничения, которые Гильдия может наложить на вас после этого инцидента. Я обеспечу вам полную поддержку и прикрытие со стороны моего ордена менталистов. И главное, Илья Григорьевич, — он снова стал серьезным, — я помогу вам остаться в живых.

— В смысле? — я нахмурился.

— Те, кто запустил эту эпидемию, не остановятся ни перед чем. Когда они поймут, что в маленькой провинциальной больнице появился никому неизвестный целитель, который способен в одиночку сломать их грандиозный план… Вы станете для них целью номер один. И поверьте, они не будут устраивать вам театральных проверок, как я.

Отлично. Мало мне загадочных болезней и интриг, теперь еще и наемные убийцы на мою голову. Прекрасная карьерная перспектива.

— У меня есть условие, — сказал я после короткой паузы, взвесив все риски.

— Я вас внимательно слушаю.

— Никаких больше проверок, испытаний, загадок и прочих фокусов. С этого момента мы работаем как равные партнеры. Полная и честная информация, никаких секретов и недомолвок.

— Принято, — без колебаний согласился Серебряный и протянул мне руку.

Я пожал ее. Рукопожатие было крепким, уверенным. Союз был заключен.

— Когда начинаем? — спросил я.

— Прямо сейчас, — Серебряный щелкнул пальцами, и в воздухе перед ним, из ничего, материализовался старинный пергаментный свиток. — Это данные моей разведки о первых зафиксированных случаях заболевания. Изучите внимательно.

Он развернул свиток на широком столе Кобрук. Это оказалась подробная карта Мурома с нанесенными на нее красными точками.

— Видите какую-нибудь закономерность? — спросил он.

Я вгляделся в карту. Точки были разбросаны не хаотично. Они явно концентрировались в определенных районах.

— Бедные кварталы, — сказал я, водя пальцем по карте. — Рабочие окраины. Район порта. Центральный рынок.

— Именно. А теперь смотрите — вторая волна.

Он снова щелкнул пальцами, и на карте, поверх красных, вспыхнули десятки желтых точек. Они располагались плотнее, захватывая новые территории.

— Средний класс. Ремесленные кварталы. Мелкие торговцы. Центр города.

— А аристократические районы? Княжеская улица, Дворянское гнездо?

— Почти не затронуты. Единичные, спорадические случаи.

Социальная инженерия. Болезнь, которая каким-то непостижимым образом выбирает своих жертв по классовому, социальному признаку.

— Это невозможно естественным путем, — твердо сказал я. — Патоген не может различать социальный статус. Вирусу все равно, кто перед ним — нищий или барон.

— Именно! — Серебряный с силой стукнул ладонью по столу. — Значит, кто-то или что-то управляет процессом распространения. Направляет его.

— Но как?

— Это нам и предстоит выяснить. У меня есть некоторые подозрения, но мне нужны неопровержимые доказательства. И, что еще важнее, мне нужен протокол лечения, который будет работать.

Я откинулся в кресле, обдумывая все услышанное. С одной стороны — это чистое безумие. Добровольно ввязываться в политические игры имперского масштаба, рисковать своей жизнью, бороться с могущественным и неизвестным противником.

С другой — если он прав, и эта эпидемия действительно искусственная, то без моего вмешательства погибнут тысячи. А у меня, черт возьми, есть знания, которые могут их спасти.

— Хорошо, — сказал я. — Что дальше?

— А дальше, — улыбнулся Серебряный. — Пока вы самоотверженно искали несуществующую болезнь у меня, я немного исследовал вашу больницу. И нашел кое-что очень интересное.

— Что именно?

Он встал, подошел к огромному окну кабинета Кобрук, из которого открывался вид на весь больничный комплекс.

— Источник заразы. Он здесь. В этой больнице.

— ЧТО⁈ — Кобрук вскочила со своего места, ее лицо снова побледнело. — Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, — медленно произнес Серебряный, глядя вниз на суетящихся людей и машины скорой, — что кто-то внутри вашей больницы намеренно и систематически распространяет эту болезнь. И делает это очень, очень умело.

Фырк подпрыгнул у меня на коленях.

— Вот это поворот! Предатель среди своих! Настоящий детектив, а не скучная медицинская драма!

— Кто? — спросил я, чувствуя, как внутри все похолодело.

* * *

Владимирская областная больница. Приемный покой.

Игорь Степанович Шаповалов стоял посреди того, что еще неделю назад было образцовым приемным отделением областной больницы.

Теперь это место больше напоминало полевой госпиталь времен войн.

Широкие коридоры, рассчитанные по всем имперским нормативам на пропускную способность в пятьдесят человек за сутки, были забиты сотнями страждущих.

Каталки стояли впритык друг к другу, бампер к бамперу, как вагоны в переполненном товарном депо.

Некоторые, самые отчаянные, были соединены грязными простынями, превращаясь в импровизированные двухъярусные конструкции, где на верхнем ярусе хрипел старик, а под ним плакал ребенок.

На полу, прямо на расстеленных одеялах, принесенных из соседних отделений матрасах и даже на грязных картонных листах, лежали те, кому не хватило даже носилок.

Люди сидели везде — прислонившись к холодным кафельным стенам, скорчившись в темных углах, держа на руках беспрестанно кашляющих детей.

Некоторые, самые выносливые, умудрились устроиться на широких больничных подоконниках, глядя в ночную тьму пустыми, невидящими глазами.

Вентиляция, рассчитанная на нормальную загрузку, давно сдалась и не справлялась, лишь лениво гоняя по залу этот смертельный коктейль. Окна были распахнуты настежь, несмотря на прохладную ночь, но это мало помогало.

Звуковой фон был еще хуже.

Надрывный, лающий, «стеклянный» кашель — фирменный признак этой заразы — звучал со всех сторон, сливаясь в единую, невыносимую какофонию человеческого страдания.

Будто сотни людей одновременно пытались выкашлять из своих разорванных глоток осколки битого стекла.

К этому непрекращающемуся аду добавлялся разноголосый детский плач, стоны взрослых, сдавленные всхлипы женщин, проклятия мужчин.

И поверх всего этого — голоса медперсонала, сорванные, хриплые, отчаянные, пытающиеся навести хоть какое-то подобие порядка в этом хаосе, выкрикивающие указания, номера палат, названия лекарств.

Шаповалов стоял в самом эпицентре этой бури, как капитан на тонущем корабле.

На нем был стандартный защитный костюм — белый комбинезон из нетканого материала, который за четыре часа непрерывной работы пропитался потом насквозь и теперь неприятно прилипал к телу как вторая, липкая кожа.

Высокие бахилы были забрызганы биологическими жидкостями. Респиратор болтался на шее — он постоянно срывал его, чтобы отдавать команды, и его голос, хриплый от напряжения и бессонницы, разносился по залу как рык раненого медведя.

Защитные очки запотели, но времени протереть их не было. В руках он сжимал планшет со списками поступивших, в который даже не смотрел — все держал в голове, полагаясь на тридцатилетний опыт и звериное лекарское чутье.

«Дилетанты», — мысленно выругался он, наблюдая, как молодой ординатор-терапевт смотрит на пациента с явными, кричащими признаками острой дыхательной недостаточности, не зная, что предпринять. — «Пять лет в медицинском, два года ординатуры, и не видят очевидного! Цианоз губ — посинение из-за тотальной нехватки кислорода. Частота дыхания сорок в минуту при норме шестнадцать-двадцать. Участие вспомогательной мускулатуры — видно же, как напрягаются мышцы шеи и втягиваются межреберные промежутки при каждом судорожном вдохе. И этот идиот стоит и думает, что ему делать!»

— Эй, ты! — рявкнул Шаповалов так, что несколько пациентов испуганно вздрогнули. Его голос прорезался сквозь общий гам. — Да, именно ты, очкарик в синем костюме! У твоего пациента сатурация сколько?

Ординатор — худощавый паренек лет двадцати пяти с испуганными глазами за запотевшими очками — замялся, начал неуклюже шарить по карманам своего комбинезона.

— Я… я еще не измерял… Пульсоксиметр занят, медсестра сказала подождать…

— ЗАНЯТ⁈ — Шаповалов в три больших шага оказался рядом, его массивная фигура нависла над ординатором как грозовая туча. — Ты что, глазами не видишь⁈ Смотри сюда!

Он грубо, без всяких церемоний, схватил руку пациента — мужчины средних лет, который уже перестал кашлять и просто тихо задыхался, — и поднес к самому лицу ординатора.

— Видишь ногти? Синие! Это называется акроцианоз! А губы? Тоже синие! Дыхание — считай! Раз, два, три… Сорок два в минуту! Это тахипноэ! Межреберные промежутки втягиваются при каждом вдохе — это значит, что человек задействует все возможные мышцы, чтобы хоть немного втянуть в себя воздух! Это «красная» категория, критическое состояние! Немедленно в реанимацию, на высокопоточный кислород! Сатурация тут явно ниже восьмидесяти пяти процентов, и для этого не нужен твой чертов пульсоксиметр! Чего стоишь как истукан, бестолочь⁈ САНИТАРЫ!

Два санитара — крепкие мужики средних лет, бывшие грузчики, которых экстренно набрали на помощь, — уже привыкли к его командирскому тону и не обижались. Они подкатили каталку с отработанной, почти военной слаженностью.

— Этого — в реанимацию, бегом! — скомандовал Шаповалов, сам помогая перекладывать обмякшее тело на каталку. — И передайте Петровичу — готовить к интубации, если не поможет неинвазивная вентиляция!

Пациента увезли. Ординатор стоял, опустив голову, и виновато комкал в руках одноразовые перчатки.

— Имя? — коротко, не глядя на него, спросил Шаповалов, доставая свой потрепанный блокнот.

— Семенов… Антон Семенов… Второй год ординатуры, терапия…

— Запомню, Семенов Антон, — Шаповалов сделал жирную пометку в блокноте. — Еще раз увижу, что ты тупишь над умирающим пациентом, — я лично выгоню тебя к чертовой матери из медицины. И лично прослежу, чтобы тебя больше ни в одну больницу в этой Империи не взяли. Даже санитаром. Понял меня?

— Да, Мастер Шаповалов… Простите… Я просто…

— Просто что? Устал? — Шаповалов повысил голос, и в нем зазвенела сталь. — Все устали! Я не спал трое суток! Но это не повод убивать людей своей некомпетентностью! Вон отсюда! Иди в ординаторскую, умойся холодной водой и возвращайся! И чтобы больше таких проколов не было!

Семенов, чуть не плача, развернулся и почти бегом скрылся в толпе. Шаповалов проводил его тяжелым взглядом и глубоко, шумно вздохнул.

«Мастер», — горько усмехнулся он про себя. — «Какой я к черту Мастер-целитель, если не могу справиться с этим бесконечным потоком? Не могу научить этих желторотых птенцов базовым, очевидным вещам? Разумовский… видит на три шага вперед, предугадывает возможные осложнения, действует на опережение… Как мне его не хватает здесь!»

Впервые за много-много лет Игорь Степанович Шаповалов, заведующий лучшим хирургическим отделением в Муроме, признал про себя горькую правду — без Разумовского Шаповалов был просто очень хорошим хирургом старой школы — умеющим виртуозно резать и шить, но совершенно не способным справиться с пандемией нового, неизвестного типа.

«А сейчас он там, в Муроме, занимается черт знает чем… А мы тут барахтаемся как слепые котята в ведре с водой. Тонем. Просто тонем в этом бесконечном потоке больных».

— Мастер Шаповалов! МАСТЕР ШАПОВАЛОВ! — к нему подбежала медсестра, молодая девушка лет двадцати трех с выбившимися из-под защитного капюшона прядями русых волос, которые прилипли ко лбу от пота. Ее глаза за защитными очками были огромными от ужаса. — Срочно! Там ребенок! Судороги!

Шаповалов моментально переключился.

Вся усталость, вся ярость, все горькие мысли о Разумовском и собственной беспомощности испарились, сметенные ураганом профессионального рефлекса.

Его мозг, отточенный тридцатью годами работы в экстренной хирургии, включился автоматически.

— Возраст? — он уже двигался в указанном направлении, его тяжелая фигура властно рассекала толпу страждущих.

— Три года! Мальчик!

— Температура? — голос его стал резким, отрывистым, как лай сторожевого пса.

— Сорок один и три!

— В анамнезе судороги были?

— Мать говорит — нет, первый раз!

— Фебрильные судороги на фоне гипертермии! — поставил диагноз Шаповалов на ходу, даже не видя пациента. — Классическая картина у детей до пяти лет! Несите диазепам! В микроклизме, готовый раствор, дозировка — пять миллиграммов! И жаропонижающее — парацетамол в свечах, сто пятьдесят миллиграммов! Нурофен сироп вдобавок — пять миллилитров! БЫСТРО!

Они пробирались через плотную, стонущую толпу, бесцеремонно расталкивая людей плечами.

У широкого окна, на подоконнике, застеленном чьей-то грязной курткой, лежал ребенок. Мальчик был в состоянии тонического напряжения — все его маленькое тельце было сведено судорогой, спина выгнута дугой, голова запрокинута назад.

Глаза закатились, видны были только пугающие белки. Изо рта, сжатого в гримасе, текла пенистая слюна с примесью крови — очевидно, прикусил язык.

Мать — молодая женщина лет тридцати в испачканной рвотой ребенка блузке — держала его, сама едва стоя на ногах от усталости и животного ужаса.

— Доктор! Спасите! Он умирает! Сашенька, сыночек, не умирай!

— Положите его на бок! — скомандовал Шаповалов, тяжело опускаясь на колени рядом, не обращая ни малейшего внимания на грязный, затоптанный пол. — Немедленно! Голову тоже набок, чтобы не захлебнулся слюной и рвотными массами!

Он быстро, профессионально осмотрел ребенка.

Пульс на тонкой сонной артерии — частый, под сто шестьдесят ударов в минуту, но ритмичный. Дыхание — поверхностное, хриплое, но есть. Кожа горячая, сухая — верный признак критической гипертермии. Сыпи на теле нет — хороший знак, скорее всего, не менингит.

«Классические фебрильные судороги. Не эпилепсия — при эпилепсии такой температуры не было бы. Прогноз, как правило, благоприятный, если быстро купировать приступ и сбить температуру».

Медсестра, задыхаясь, принесла лекарства.

Шаповалов сам, отстранив ее дрожащие руки, взял микроклизму с диазепамом. Он не доверял молодым и неопытным в такой критической ситуации. Его движения были отработанными, уверенными, почти грубыми — тысячи раз он делал подобное за свою долгую карьеру.

— Через минуту-полторы отпустит, — сказал он матери, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно, как голос бога. — Это реакция незрелой нервной системы на очень высокую температуру. Это не эпилепсия и не повреждение мозга. Фебрильные судороги выглядят страшно, но обычно проходят без каких-либо последствий.

— Правда? — женщина вцепилась в его руку, ее ногти впились в ткань комбинезона. — Он будет нормальным? Он… он не останется инвалидом?

— Если это простые фебрильные судороги — а все указывает именно на это — то никаких последствий не будет. У пяти процентов абсолютно здоровых детей до пяти лет случаются такие эпизоды при высокой температуре.

И действительно.

Не прошло и сорока секунд, как мышцы ребенка начали медленно расслабляться. Сначала разжались маленькие, сжатые добела кулачки. Потом расслабилась спина, и он обмяк.

Дыхание стало глубже, ровнее. Еще через двадцать секунд мальчик тихо захныкал — отличный знак, сознание возвращается.

— Мама… — слабо, почти не слышно позвал ребенок.

— Сашенька! Сыночек! — женщина разрыдалась, на этот раз от облегчения, прижимая к себе обмякшее тельце.

— В педиатрию, — распорядился Шаповалов, тяжело поднимаясь с колен. — Палата интенсивного наблюдения. Медсестра, организуйте транспортировку.

— Спасибо, мастер! Спасибо вам огромное! Вы спасли моего мальчика!

Женщина, рыдая, попыталась поцеловать ему руку. Шаповалов резко отдернул ее — не из брезгливости, а из холодного профессионального расчета. Не время для сантиментов и обмена микрофлорой.

— Это моя работа, — буркнул он и, не теряя ни секунды, уже высматривал в толпе следующего критического пациента.

Его взгляд упал на каталку в дальнем, темном углу, почти полностью накрытую больничной простыней. Что-то в абсолютной, неестественной неподвижности этой фигуры…

Он подошел, резким движением приподнял край простыни. Под ней лежал мужчина лет пятидесяти. Типичная славянская внешность, широкое, обветренное лицо, рабочие руки с въевшейся грязью под ногтями и старыми мозолями.

Глаза были широко открыты и смотрели в грязный потолок совершенно невидящим, стеклянным взглядом.

Шаповалов достал из кармана маленький фонарик и посветил ему в глаза.

Зрачки, расширенные до предела, не реагировали на свет. Кожа приобрела характерный восковой, серо-желтый оттенок. На шее уже проступили трупные пятна — фиолетовые, багровые, не исчезающие при надавливании.

Трупное окоченение уже началось — челюсть была плотно сведена.

— Это что за безобразие? — Шаповалов резко повернулся к проходящему мимо санитару — пожилому мужчине с усталым, безразличным лицом.

— А, это… — санитар даже не удивился. — Привезли часа два назад. Уже мертвый был, но родственники требовали реанимацию. Кричали, что мы лекари-убийцы.

— Быстро в морг, бестолочь! — закричал Шаповалов. — Он же скоро разлагаться начнет такими темпами. Родственники у него! А вы здесь на что?

Санитар тут же засуетился, хватаясь за каталаку.

Следующие два часа слились в один бесконечный, изматывающий конвейер. Шаповалов метался по приемному покою как генерал по полю давно проигранного сражения — отчаянно латая дыры в обороне, спасая тех, кого еще можно было спасти, и мысленно отправляя на покой тех, кому помочь было уже нельзя.

Старушка лет восьмидесяти с тотальным отеком легких — влажные хрипы слышны без фонендоскопа, изо рта идет розовая пена. Срочно фуросемид восемьдесят миллиграммов внутривенно, кислород через маску на максимальном потоке, нитроглицерин под язык. В реанимацию, если доживет.

Мужчина средних лет, кричащий, что задыхается, — но сатурация девяносто восемь процентов, дыхание ровное, губы розовые. Паническая атака на фоне всеобщего страха заболеть. Валерьянка в таблетках и в коридор, ждать своей очереди и не занимать место.

Подросток шестнадцати лет с астматическим статусом на фоне «стекляшки» — свистящее, дистанционное дыхание, вынужденное положение сидя с упором на руки. Преднизолон девяносто миллиграммов внутривенно, сальбутамол через небулайзер, срочно в реанимацию.

Беременная на седьмом месяце с мажущими кровянистыми выделениями — угроза преждевременных родов от постоянного надсадного кашля, который повышает внутрибрюшное давление. В гинекологию, экстренно, готовить к возможному кесареву сечению.

«Мы не справляемся», — с ледяной горечью понимал Шаповалов, видя, как с каждым часом людей становится все больше, а его лекарей — все меньше. — «Латаем дыры в плотине пальцами, но прорыв уже не остановить. Система трещит по швам. Еще неделя такого потока — и она окончательно рухнет. И будет как в Африке — трупы на улицах, массовые захоронения, полный коллапс цивилизации…»

Резкий, пронзительный, почти панический звук сирены внутренней тревоги прорезал гул приемного покоя как раскаленный нож масло.

— КОД СИНИЙ! РЕАНИМАЦИЯ, ТРЕТЬЯ ПАЛАТА! КОД СИНИЙ! ТРЕБУЕТСЯ ХИРУРГ! — разнесся по громкой связи взволнованный, срывающийся голос дежурного.

«Код синий» в их больнице означал абсолютную, критическую ситуацию — остановка дыхания или сердца, массивное кровотечение, любое состояние, угрожающее немедленной, сиюминутной смертью.

Шаповалов бросил все и побежал. Не быстрым шагом, как подобает солидному Мастеру его возраста и статуса, а именно побежал — как молодой, перепуганный ординатор на свое первое в жизни дежурство.

Защитный костюм хлопал на бегу, высокие бахилы предательски скользили по мокрому от постоянной дезинфекции полу.

Реанимационное отделение встретило его организованным хаосом. У кровати в третьей палате, залитой безжалостным светом операционных ламп, столпились лекари и медсестры — человек восемь, все в одинаковых белых защитных костюмах, похожие на неуклюжих, паникующих космонавтов.

— Дайте пройти! В сторону! — Шаповалов расталкивал людей локтями, его массивное тело работало как ледокол. — Что там⁈

— Спонтанный пневмоторакс! — дежурный реаниматолог, молодой лекарь лет тридцати с трясущимися руками, был бледен как полотно даже под защитной маской. — Напряженный! На фоне ИВЛ при «стекляшке»! Легкое разорвалось, воздух пошел в плевральную полость! Тотальная компрессия средостения! Сатурация падает катастрофически — уже шестьдесят процентов!

Шаповалов одним профессиональным взглядом оценил ситуацию.

Пациент — мужчина лет тридцати пяти, худощавый до болезненности, с впалыми щеками и темными кругами под глазами. Классический «стекляшечный» больной в терминальной стадии, подключенный к аппарату ИВЛ.

Правая половина его грудной клетки не участвовала в дыхании — она застыла в положении максимального вдоха.

Межреберные промежутки с этой стороны выбухали, были сглажены. При быстрой перкуссии — характерный коробочный, тимпанический звук.

Трахея заметно смещена влево — воздух в плевральной полости сдавливал органы средостения. Кожа синюшная с мертвенно-серым оттенком, липкий холодный пот градом катился по лицу.

Яремные вены на шее вздулись как тугие канаты — верный признак резкого повышения внутригрудного давления.

«Классический напряженный пневмоторакс. Воздух поступает в плевральную полость при каждом вдохе аппарата ИВЛ, но не может выйти обратно — действует как односторонний клапан. С каждым вдохом давление растет, сдавливая здоровое левое легкое и сердце. Еще минут пять — и будет остановка сердца от острой гипоксии и нарушения венозного возврата».

— Вызвать торакального хирурга? — спросил реаниматолог, его голос дрожал.

— НЕКОГДА! — Шаповалов уже срывал с себя мокрый от пота защитный комбинезон. — Пока ты его найдешь, пока разбудишь, пока он придет — пациент умрет! Готовьте малую операционную! НЕМЕДЛЕННО! Торакотомический набор! И ассистента мне — любого, кто скальпель от вилки отличает и у кого руки не трясутся! БЫСТРО!

Глава 10

После слов Серебряного о предателе в стенах больницы в кабинете повисло тяжелое молчание.

Магистр-менталист комфортно откинулся в кресле с видом гроссмейстера, только что сделавшего блестящий и неожиданный ход и теперь терпеливо ожидающего ответа ошеломленного противника.

Его поза была абсолютно расслабленной — откинулся на спинку, пальцы сплетены на животе, на губах играет легкая, едва заметная полуулыбка.

Поза человека, полностью и безоговорочно контролирующего ситуацию.

Театрал. Каждый жест выверен, каждая пауза идеально рассчитана. Он наслаждается эффектом, который произвел на нас. Типичный менталист — половина их силы не в магии, а в умении создать правильное, нужное им впечатление.

Я активировал Сонар на самой минимальной мощности для простого считывания физиологических показателей.

Невидимый луч прошелся по телу Серебряного. Пульс — шестьдесят два удара в минуту. Идеально ровный синусовый ритм, без малейших экстрасистол или аритмии.

Дыхание — двенадцать вдохов в минуту, глубокое, размеренное, диафрагмальное.

Мышечный тонус — полностью расслаблен, никакого скрытого напряжения в плечах или шее. Потоотделение — минимальное, в пределах физиологической нормы.

Микродвижения глазных яблок, тремор век — практически отсутствуют.

Либо он говорит правду и уверен в своей правоте и безопасности, либо он обладает феноменальным самоконтролем. Учитывая, что передо мной менталист третьей степени посвящения — скорее всего, второе.

Видимо эти ребята умеют контролировать не только чужое сознание, но и собственное тело до мельчайших биохимических деталей.

Фырк нервно подергивал своим пушистым хвостом. Его маленькие коготки впивались в ткань моего халата — верный признак крайнего беспокойства.

— Двуногий, мне все это очень, очень не нравится! — его голос в моей голове был напряженным. — Он слишком спокоен для человека, который только что заявил о государственном заговоре с применением биологического оружия! Представь себе — ты приходишь к совершенно незнакомым людям и с порога заявляешь: «Привет, кто-то массово травит население, давайте это остановим». И при этом сидишь расслабленно, как Будда в нирване! Он либо блефует на все деньги, либо уверен в своей правоте и своей «крыше» на сто десять процентов. И то, и другое — чертовски опасно!

Я мысленно согласился с обеспокоенным фамильяром, продолжая лихорадочно анализировать ситуацию.

Нужно разложить все по полочкам. Что мы имеем на данный момент?

Первое — искусственная эпидемия. Звучит как бред сумасшедшего, но… Распределение заболеваемости по социальным слоям, которое он показал на карте, действительно крайне аномальное.

Бедные рабочие кварталы поражены сильнее всего, средний класс — умеренно, а аристократия почти не затронута. С точки зрения эпидемиологии это возможно только при одном условии — при целенаправленном, управляемом распространении.

Природным патогенам, будь то вирус или бактерия, абсолютно плевать, дворянин ты или портовый грузчик.

Второе — источник заразы в больнице.

Это, конечно, гениально в своей простоте и чудовищно в своей эффективности. Превратить медицинские учреждения, которые должны спасать, в главные узлы распространения заразы.

Люди приходят с одной, обычной болезнью, а уходят уже с другой, смертельной. И заражает потом остальных.

Контактов — сотни, тысячи. Отследить все цепочки заражения в таком хаосе практически невозможно. Кто-то явно продумал эту дьявольскую схему до мельчайших деталей.

Третье — моя роль во всем этом.

Найти источник, разработать протокол лечения, остановить эпидемию.

Это сложнейшая, но по сути — обычная исследовательская работа, которая мне вполне по плечу. В прошлой жизни я участвовал в разработке клинических рекомендаций по лечению атипичной пневмонии и свиного гриппа.

Конечно, создать специфическую вакцину или таргетное лекарство пусть создают профессиональные иммунологи и фармакологи — это не моя область.

Но разобраться в клинической картине, понять патогенез, разработать эффективную симптоматическую и поддерживающую терапию — это как раз ко мне.

И вот теперь становится абсолютно понятно, почему Серебряный выбрал именно меня. И почему устроил этот жестокий трехдневный тест.

Дело не в моем диагностическом даре — хотя он, безусловно, полезен. И не в моей формальной должности — я всего лишь целитель третьего класса. Дело в моей способности мыслить нестандартно, по-другому.

Проверка с мнимой болезнью была не садистским развлечением скучающего мага. Это был тщательно продуманный, выверенный до мелочей тест.

Он проверял не мои медицинские знания — их можно получить из учебников. Он проверял мою способность видеть за симптомами саму суть, выходить за рамки заученных протоколов, мыслить как исследователь, а не как простой ремесленник от медицины.

И я прошел этот тест.

Не идеально — три дня все-таки на него потратил. Но прошел. Я увидел иллюзию там, где все остальные видели реальную болезнь. И теперь он предлагает мне увидеть истину — искусственный заговор — там, где все остальные видят естественную эпидемию.

Еще одна мысль, более масштабная и пугающая, начала медленно формироваться в голове.

Если эпидемия действительно искусственная и распространяется через медицинские учреждения по всей стране, значит, это не локальная проблема Мурома.

В каждом крупном городе Империи, в каждой областной больнице сейчас происходит то же самое. Существует стандартизированная, отлаженная, безжалостная система. Это же биологическое оружие имперского масштаба.

Кто способен на такое?

Точно не отдельный безумец-одиночка — тут нужны колоссальные ресурсы, связи, безупречная организация. Террористы?

Возможно, но откуда у них такой свободный доступ ко всем больницам Империи?

Иностранная разведка? Вариант, но слишком рискованный и сложно реализуемый. Остается самое страшное — внутренний заговор.

Вполне возможно, что Серебряный — это часть другой, конкурирующей группировки. Той, которая отчаянно пытается противостоять заговорщикам.

Тогда его появление здесь, в Муроме, совсем не случайность. Муром выбран как некий тестовый полигон.

Небольшой, относительно спокойный провинциальный город — идеальное место для отработки методики противодействия. Если у нас получится остановить эпидемию здесь, в малом масштабе, значит, этот опыт можно будет быстро масштабировать на всю Империю.

Амбициозно? Безусловно.

Реалистично? Вполне, если за спиной Серебряного стоят действительно серьезные и влиятельные люди.

Но каковы его личные мотивы? Менталисты третьей степени не работают просто так, за идею. Они слишком циничны для чистого альтруизма, слишком умны для слепого патриотизма.

Спасение Империи от смертельной эпидемии — это прямой, гарантированный путь к высшим государственным постам, к безграничному влиянию. Сомневаюсь, что дело здесь в деньгах. Менталист его уровня и так может заработать столько, сколько ему нужно, одним щелчком пальцев.

Ладно. Мотивы придется выяснять по ходу дела.

Прямо он их никогда не расскажет — менталисты обожают недоговаривать, плести интриги, намекать, манипулировать. Это часть их профессиональной природы — они видят в обычных людях марионеток и получают истинное удовольствие от дергания за невидимые ниточки.

Но одно я знаю точно — с магистром Серебряным нужно быть максимально осторожным. Он не враг, но он и не друг.

Он временный, ситуативный союзник с собственной, скрытой от меня повесткой, которая пока что по счастливому совпадению совпадает с нашими общими интересами. Пока.

Серебряный, наконец, нарушил затянувшееся молчание.

— Есть информация, что основной след ведет в лабораторию вашей больницы.

Лаборатория? Интересно. С одной стороны, логично. С другой — совершенно неожиданно.

Я приподнял бровь, стараясь изобразить на лице лишь умеренное удивление.

— В лабораторию? Вы хотите сказать, что кто-то из лаборантов намеренно распространяет заразу?

— Именно это я и хочу сказать, — спокойно кивнул Серебряный. — Правда, точный механизм распространения пока не ясен. Как именно один лаборант может инфицировать сотни людей за пределами больницы? Загрязняет реактивы, которые потом расходятся по другим клиникам? Подменяет результаты анализов, отправляя домой больных людей под видом здоровых? Это нам и предстоит с вами выяснить.

Лаборатория — это идеальное место для масштабной биологической диверсии.

Неограниченный доступ к биоматериалам абсолютно всех пациентов больницы. Возможность контаминации, то есть загрязнения, тысяч образцов.

И главное — никто никогда не заподозрит лаборанта.

Они же наоборот, помогают диагностировать болезнь, а не распространяют ее. Плюс ко всему, любая больничная лаборатория — это закрытая каста.

Чужаков туда не пускают, внутренние проверки редки и формальны. Если я хотел бы тайно и массово распространять заразу, лучшего места не придумать.

Фырк встрепенулся на моем плече.

— Лаборатория! Точно! Двуногий, там есть такая странная Марья Петровна. Заведующая. Которая всегда бурчит себе под нос и так косо на всех смотрит, будто мы все ей денег должны.

— Она просто классический интроверт с тридцатилетним стажем, — мысленно ответил я ему. — Не надо сразу демонизировать всех необщительных людей.

— А молодой лаборант Петька? Тот, который вечно опаздывает, ходит с похмелья и постоянно путает пробирки?

— Он просто разгильдяй. Для продуманной биологической диверсии нужны мозги, дисциплина и организованность.

Серебряный тем временем повернулся к Кобрук.

— Анна Витальевна, готовы ли вы посодействовать нашему мероприятию? Разумеется, все будет происходить под грифом строжайшей секретности. Официально мы с целителем Разумовским просто боремся с эпидемией усиленными, экспериментальными методами.

Кобрук не ответила. Она перевела свой внимательный взгляд на меня. В ее глазах читался немой, но абсолютно понятный вопрос — стоит ли доверять этому человеку? Можем ли мы позволить себе ввязаться в такую опасную, непредсказуемую игру?

Я едва заметно, почти незаметно, кивнул.

У нас просто нет другого выбора. Эпидемия разрастается с каждым часом, система здравоохранения уже на грани коллапса. Если есть хоть один, даже самый призрачный шанс, что Серебряный говорит правду — мы должны рискнуть.

— Магистр Серебряный, — сказала Кобрук после короткой, напряженной паузы, мгновенно придавая своему голосу сухой, официальный тон. — Не могли бы вы выйти на несколько минут? Мне нужно обсудить некоторые организационные вопросы с целителем Разумовским. Чисто технические детали по перераспределению нагрузки на отделения в условиях эпидемии, которые вас, я уверена, только утомят.

Умница.

Дипломатично выпроводила, не обидев и не показав нашего недоверия.

Серебряный усмехнулся — он прекрасно понял истинную причину ее просьбы.

— Разумеется, понимаю. Вам нужно посовещаться обо мне в моё отсутствие. Это естественно и абсолютно разумно. Я подожду в коридоре. Только я вас очень прошу, не затягивайте — время не терпит. Каждый час нашего промедления — это десятки новых заражений и несколько новых смертей.

Он встал одним плавным, текучим движением — как большая, сытая кошка, потянувшаяся после долгого сна. Направился к двери, но у самого выхода обернулся.

— И не беспокойтесь о ментальном подслушивании. Я не настолько неэтичен. К тому же, ваш кабинет прекрасно экранирован — старая имперская постройка, толстые стены с вмонтированной магической защитой от прослушки. Даже я не смогу пробиться сквозь них незаметно.

Дверь за ним закрылась с мягким, почти беззвучным щелчком.

Как только шаги Серебряного затихли в коридоре, Кобрук откинулась в своем кресле и устало потерла переносицу.

За последние несколько дней она заметно осунулась — под глазами залегли темные круги, у губ прорезались новые, резкие морщины.

Мало спит. Впрочем, как и все.

Эпидемия выматывала всех, но административных работников, на которых лежала вся ответственность — особенно.

— Итак, Илья Григорьевич, — она посмотрела на меня уставшим, но все таким же внимательным взглядом. — Что вы думаете обо всем этом? Говорите абсолютно откровенно, без всякой дипломатии и политеса. Мне нужна ваша честная, объективная оценка.

Я встал и подошел к окну.

За стеклом был виден больничный двор — машины скорой помощи выстроились в длинную, бесконечную очередь, им уже не хватало мест для разгрузки. Носилки с больными ждали прямо на улице, под моросящим дождем.

Апокалиптическая картина.

— Он очень сильный менталист, — начал я, тщательно подбирая каждое слово. — Это факт, не подлежащий ни малейшему сомнению. Способность создавать такие совершенные, клинически достоверные иллюзии, манипулировать восприятием десятка опытных лекарей одновременно — это требует колоссальной силы и невероятного мастерства. В нашей Империи менталистов третьей степени посвящения можно пересчитать по пальцам. Может, человек двадцать-тридцать на всю страну, не больше.

— И что это значит для нас?

— Это значит, что если такой человек приехал в нашу маленькую провинциальную больницу и потратил три дня на такую сложную проверку, значит, ставки действительно запредельно высоки. Он не стал бы тратить свое время и силы на какие-то мелочи.

— Или он просто преследует какие-то свои, личные цели, — резонно заметила Кобрук.

— Безусловно, преследует, — тут же кивнул я. — Вопрос лишь в том, насколько его цели на данном этапе пересекаются с нашими. Пока что я вижу взаимовыгодное, пусть и рискованное, сотрудничество. Он получает полный доступ к нашей больнице и нашу профессиональную помощь в расследовании. Мы — получаем реальный шанс остановить эту эпидемию и, что немаловажно, вылечить Яну.

При упоминании Яны Кобрук заметно вздрогнула.

— Да, Яна Смирнова. Бедная девочка, уже столько времени лежит в коме. Родители места себе не находят.

— Мы ничего не можем сделать. Ментальная кома — это не наша компетенция.

А Серебряный может. Ментальная кома, вызванная магическим воздействием, требует вмешательства другого менталиста, причем очень высокого уровня. И это наш главный козырь.

Фырк хмыкнул у меня в голове.

— Ого! Ты уже просчитываешь выгоду как настоящий царедворец!

— Я считаю шансы на выживание, — мысленно поправил я его.

Кобрук встала, прошлась по своему просторному кабинету. Ее тонкие каблуки нервно цокали по полу — это был ее личный, нервный ритм тяжелых размышлений.

— Избавить всю Империю от «стекляшки»… Знаете, Илья Григорьевич, эта мысль меня очень, очень манит. Просто до головокружения. Вы представляете, какая это будет слава? «Центральная Муромская больница — скромное провинциальное учреждение, где был найден способ победить эпидемию века»! Финансирование, гранты от правительства, может, даже личная императорская награда…

Я усмехнулся.

— Не стоит так соблазняться славой, Анна Витальевна. Это медаль с двумя, совершенно разными сторонами. Те, кто запустил эту эпидемию — а если Серебряный прав, то такие люди существуют и они очень могущественны — вряд ли обрадуются нашему вмешательству. Мы моментально станем для них мишенью номер один.

— Вы правы, — она остановилась, ее лицо снова стало серьезным. — Но альтернатива еще хуже. Если мы сейчас ничего не будем делать, то через месяц у нас будут штабеля трупов прямо во дворе больницы. Я видела секретные отчеты из соседних областей — там уже начали хоронить людей в братских могилах, как в Средние века.

Братские могилы… в двадцать первом веке этого мира. Кошмар, достойный Средневековья.

— Кстати, Илья Григорьевич, — Кобрук вернулась к столу, резко сменив тему. — Раз уж у нас с вами такой откровенный разговор, хочу обсудить еще один, не менее важный вопрос. Предложение от фон Штальберга по созданию на базе нашей больницы отдельного диагностического центра под вашим руководством. Вы уже приняли какое-то решение?

— Я намерен дать положительный ответ, — сказал я, не моргнув глазом.

— И это абсолютно правильное решение! — Кобрук заметно оживилась, ее уставшие глаза заблестели. — Это шикарное, просто шикарное предложение! Финансирование, оборудование, статус — вы станете светилом! Мы уже все проверили, все подготовили. Нашли для вас идеальное помещение в северном, неиспользуемом крыле — три сотни квадратных метров, можно сделать пять просторных кабинетов и огромную приемную. Проверили техническую возможность — подвод усиленных магических линий, отдельная вентиляция, все необходимые коммуникации. Все будет на высшем, столичном уровне!

Она уже все распланировала до мелочей. Типичная Кобрук — всегда думает на три шага вперед.

— Тогда я прошу вас сообщить фон Штальбергу о моем принципиальном согласии, — сказал я. — Пока я буду возиться с нашим менталистом и этой эпидемией, вы как раз займетесь всей бумажной стороной вопроса.

— С огромным удовольствием! — она широко улыбнулась. — Бумажная работа — это моя стихия. Я продавлю для вас максимально выгодные условия, обещаю.

— Анна Витальевна, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Я бы хотел официально попросить вас представлять мои интересы в дальнейших переговорах с бароном. Вы лучше всех в этой больнице разбираетесь во всех этих бюрократических тонкостях, знаете, где нужно нажать, а где отпустить. Я вам полностью доверяю.

Её строгое лицо на мгновение смягчилось. Маска железной леди дала трещину, и на секунду я увидел под ней обычную женщину, искренне польщенную таким доверием.

— Я… я очень польщена вашим доверием, Илья Григорьевич. Искренне польщена. И я вам обещаю — я сделаю все возможное, чтобы условия контракта были максимально выгодными именно для вас.

— Отлично. Договорились.

Я незаметно, на долю секунды, активировал Сонар, считывая ее базовые физиологические показатели. Пульс — участился на пятнадцать ударов, сейчас восемьдесят пять. Признак искреннего волнения.

Зрачки — слегка расширены. Эмоциональный подъем. Микроциркуляция — легкий прилив крови к лицу. Искренняя, неподдельная радость.

Потовые железы — минимальная активность. Никаких признаков лжи или скрытой тревоги.

Она действительно рада.

И действительно предана общему делу. Кобрук не раз доказывала свою лояльность — прикрывала меня от Гильдии, защищала мои нестандартные методы от проверяющих, выбивала из бюджета ресурсы.

На нее можно положиться.

В этом змеином клубке интриг она — один из немногих людей, кому я могу доверять. Относительно доверять, конечно — абсолютное доверие в медицине слишком часто приводит к фатальным врачебным ошибкам.

Фырк прокомментировал у меня в голове:

— Ого, двуногий! Да у тебя теперь есть свой личный адвокат-бюрократ! Карьерная лестница, власть, деньги! Так скоро и министром станешь!

— Скорее скоро стану главной мишенью для всех завистников в этой стране, — мысленно поправил я его.

— Позовем нашего магистра Серебряного обратно? — предложила Кобрук, возвращаясь к главной теме. — Мы все достаточно обсудили?

— Да, пора заканчивать эти игры в кошки-мышки и начинать работать.

* * *

Владимирская областная больница. Приемный покой.

Игорь Степанович Шаповалов не стал ждать, пока подготовят операционную по всем правилам стерильности. Времени не было — счет шел на секунды.

— Каталку сюда! — скомандовал он. — Перекладываем и везем ПРЯМО СЕЙЧАС! На ходу готовимся!

Четверо санитаров подхватили пациента вместе с простынями — отключать от аппарата ИВЛ было нельзя, несли вместе с ним. Медсестра бежала рядом, придерживая интубационную трубку.

Малая операционная была в пятидесяти метрах по коридору. Шаповалов на бегу натягивал стерильный халат прямо поверх своей обычной одежды — некогда было соблюдать все идиотские протоколы.

— Местная анестезия! — бросил он влетевшему следом анестезиологу. — Лидокаин два процента, двадцать миллилитров! Он и так без сознания от гипоксии, общий наркоз его убьет окончательно!

Операционная сестра — Марина Владимировна, женщина лет пятидесяти с тридцатилетним стажем — уже раскладывала на столике инструменты.

Шаповалов машинально оценил ее высочайший профессионализм — все нужное было под рукой, расположено в логичном порядке использования, ничего лишнего.

— Йод! — он схватил стеклянный флакон, щедро плеснул на правую половину груди пациента. — К черту, некогда!

Быстрые, почти грубые движения — обработка операционного поля широкими концентрическими кругами от предполагаемого места разреза.

— Скальпель! Одиннадцатый номер!

Разрез между четвертым и пятым ребром по средней подмышечной линии. Быстрый, уверенный, без малейших колебаний — одним движением кожа, подкожная клетчатка. Кровь брызнула фонтаном — мелкие сосуды кровоточили, но останавливаться на гемостаз времени не было.

— Расширитель! Быстрее!

Молодой ассистент — кажется, адепт первого года, совсем мальчишка — позеленел при виде крови и открывшихся тканей.

— Я… мне что-то плохо…

— НЕ СМЕЙ БЛЕВАТЬ В МОЕЙ ОПЕРАЦИОННОЙ! — рявкнул Шаповалов так, что, казалось, задрожали окна. — Держи ретрактор и НЕ ДЕРГАЙСЯ! Упадешь в обморок — убью!

Он буквально руками раздвинул ребра. Раздался тихий хруст ломающегося хряща — пришлось приложить немалую силу. Межреберные мышцы разошлись со звуком рвущейся ткани.

И тут из раны с громким, пронзительным шипением вырвался воздух — как из проколотого воздушного шара. Струя была такой сильной, что сдула несколько инструментов с соседнего столика.

— Вот ты где, сука! — с облегчением выругался Шаповалов.

Сдавленное, коллабированное правое легкое на глазах начало расправляться — розовая, здоровая ткань жадно наполнялась воздухом, расправляя многочисленные складки.

— Дренаж! Давай дренаж! Восемнадцатый размер, самый толстый!

Марина Владимировна тут же подала толстую силиконовую трубку с множественными отверстиями на конце.

Шаповалов уверенно ввел дренаж в плевральную полость, направляя его к верхушке легкого — туда, где обычно скапливается воздух. Еще одна порция воздуха с шипением вырвалась через трубку.

— Фиксирую! — его пальцы, толстые и неуклюжие на вид, работали с точностью часового механизма. Кисетный шов вокруг дренажа — прочная нить обвивает трубку, герметично фиксируя ее. Потом к коже — П-образный шов, чтобы трубка не выпала при движениях пациента.

— Подключайте к активной аспирации! Система Бюлау! Разрежение минус двадцать сантиметров водного столба, не больше!

Медсестра подкатила аппарат — три соединенные стеклянные бутылки с водой, создающие постоянное отрицательное давление. Подключили дренаж. В воде тут же весело заплясали пузыри — остатки воздуха продолжали выходить.

На мониторе витальных функций цифры сатурации медленно, но уверенно поползли вверх — шестьдесят пять, семьдесят, семьдесят пять, восемьдесят…

— Живет, падла, — выдохнул Шаповалов, чувствуя, как отпускает ледяное напряжение.

Теперь можно было зашивать рану более аккуратно. Послойно — межреберные мышцы, фасция, подкожная клетчатка, кожа.

Швы все равно получались грубыми и некрасивыми — руки дрожали от колоссального напряжения и усталости, да и спешка сказывалась. Но косметика сейчас была на последнем месте.

— Повязка! Стерильная, с бетадином!

Марина Владимировна уже держала наготове марлевые салфетки, пропитанные антисептиком.

— Мастер Шаповалов, — анестезиолог смотрел на него с нескрываемым, почти детским восхищением. — Это было… невероятно. Семь минут от первого разреза до последнего шва! Я такое только в учебниках видел!

Шаповалов с отвращением стянул окровавленные перчатки, швырнул их в лоток с отработанным материалом.

— Это была не операция, а живодерство! Грязная, мясницкая работа! Не гордиться этим надо, а стыдиться!

Он резко повернулся к реаниматологу, который все еще стоял в дверях.

— Довели пациента до пневмоторакса! Где ваша хваленая профилактика была⁈

— Мы следили за давлением в аппарате ИВЛ…

— ПЛОХО СЛЕДИЛИ! — Шаповалов снова повысил голос. — При «стекляшке» легкие как старое, хрупкое стекло! Малейшее превышение пикового давления на вдохе — и разрыв! Нужно было PEEP снижать постепенно, следить за комплайнсом! А вы что — воткнули трубку и забыли про него⁈

— Простите, Мастер Шаповалов…

— Простите! — он зло передразнил. — Из-за вашего «простите» человек чуть не умер! И я, слишком старый для всего этого, вынужден был его спасать, нарушая все мыслимые и немыслимые протоколы! В следующий раз думайте головой!

Он вышел из операционной, чувствуя себя полностью выжатым лимоном. Адреналин схлынул, оставив только свинцовую, тошнотворную усталость во всем теле. Ноги едва держали.

Спас одного. Одного из сотен, которые умрут этой ночью. Капля в море. А сколько их там, в приемном покое? Сколько еще умрут, пока он тут возился с этим пневмотораксом?

Глава 11

Серебряный вернулся в кабинет меньше чем через минуту после того, как Кобрук его вызвала.

— Надеюсь, вы пришли к взаимно приемлемому решению? — он снова устроился в кресле с тем же невозмутимым видом хозяина положения.

— Да, — Кобрук села за свой стол, мгновенно приняв официальную, деловую позу — спина идеально прямая, руки аккуратно сложены на столешнице, подбородок слегка приподнят. — Я готова оказать содействие вашему… мероприятию. Что конкретно от меня требуется?

— Ничего особенного, — Серебряный сделал легкий, небрежный жест рукой. — Просто устройте меня на работу в вашу лабораторию. Лаборантом, старшим стажером, приглашенным практикантом — должность не имеет ни малейшего значения. Мне нужен официальный доступ и возможность наблюдать за всей внутренней работой изнутри. Видеть, кто и как работает с образцами, кто имеет доступ к наиболее опасным патогенам, кто ведет себя подозрительно.

— Это вполне можно устроить, — кивнула Кобрук, уже мысленно прокручивая в голове детали. — Оформим вас как ведущего специалиста по редким магическим анализам из столичного Центра эпидемиологии, присланного в нашу больницу для оказания помощи в борьбе с эпидемией. Такая легенда не вызовет лишних подозрений — Гильдия действительно обещала прислать нам подкрепление.

— Превосходная легенда. Простая, логичная и абсолютно правдоподобная, — кивнул Серебряный

— Вам понадобятся документы, — приподняла бровь Кобрук. — Рекомендательные письма. Лаборатория — это особый объект, наша служба безопасности тщательно проверяет всех новых сотрудников.

— Будут завтра к утру. Можете не сомневаться, документы будут идеальные, с живыми печатями и настоящими подписями.

Конечно, у него есть связи. Менталист третьей степени посвящения может убедить любого, даже самого упрямого чиновника, подписать любую, даже самую абсурдную бумагу. Интересно, сколько таких высокопоставленных «друзей» он приобрел за годы своей практики?

— А от меня что требуется? — спросил я, хотя уже примерно догадывался об ответе.

Серебряный повернулся ко мне.

— От вас, целитель Разумовский, пока что требуется продолжать вашу обычную работу и быть наготове. Если я найду что-то подозрительное — а я почти уверен, что найду — мне понадобится ваша эксклюзивная медицинская экспертиза. Нужен будет человек, который сможет оценить мою находку с профессиональной, а не магической точки зрения. Плюс ваши уникальные диагностические способности могут оказаться критически важными для точной идентификации нашего нулевого пациента внутри больницы.

— То есть я просто жду?

— И наблюдаете. Продолжаете лечить больных, общаетесь с коллегами, слушаете больничные сплетни. Иногда самая ценная информация приходит не из секретных докладов, а из случайно услышанного разговора в курилке. И главное — ведите себя максимально естественно. Чем меньше людей в этой больнице знает о нашем… сотрудничестве, тем лучше. Враг, кто бы он ни был, наверняка очень внимательно следит за ситуацией. Любое отклонение от вашего обычного поведения может его насторожить.

Логично. Если кто-то сумел организовать биодиверсию такого масштаба, он точно не идиот. Наверняка он подстраховался, имеет своих информаторов в больнице, которые докладывают ему обо всем происходящем.

Фырк фыркнул у меня в голове.

— Информаторы, диверсанты, заговорщики! Прямо шпионский роман! Не хватает только роковой красотки с пистолетом!

— У нас есть Вероника с дефибриллятором, — мысленно парировал я.

Серебряный встал, явно собираясь уходить.

— Что ж, я считаю, первый этап наших переговоров успешно завершен. Я заручился вашей поддержкой, мы договорились о принципах сотрудничества, определили наши роли. Этого вполне достаточно для начала.

Он направился к двери, но у самого выхода остановился и обернулся.

— Ах да, чуть не забыл. Яна Смирнова. Обещанная мною плата за ваше сотрудничество. Я осмотрю ее завтра, сразу после того, как меня официально оформят в лабораторию. Не могу гарантировать стопроцентное излечение — ментальная кома, вызванная магическим ударом, штука сложная и непредсказуемая, очень многое зависит от причин и глубины повреждения. Но я обещаю сделать все, что в моих силах.

— Спасибо, — на этот раз я поблагодарил его совершенно искренне. — Для ее родителей это будет лучшая новость за последнюю неделю.

— Не стоит благодарить раньше времени. Дождитесь результатов. Иногда ментальная кома — это защитная реакция психики на невыносимую травму, и пробуждение может быть… весьма болезненным. Но я постараюсь минимизировать возможные риски.

Он вышел, аккуратно и тихо прикрыв за собой дверь.

Кобрук откинулась в своем массивном кресле и устало выдохнула.

— Как думаете, Илья, мы правильно поступили, согласившись на эту авантюру?

— А у нас был выбор? — я пожал плечами. — Эпидемия набирает обороты с каждым днем. Смертность растет. Если есть хоть один, самый минимальный шанс, что он говорит правду и действительно может нам помочь — мы просто обязаны были рискнуть. Примум нон ноцере — «прежде всего не навреди», но иногда бездействие вредит гораздо больше, чем самое рискованное действие.

— Философски, — она слабо, устало улыбнулась. — Ладно, мне пора заниматься его оформлением. Бумаг будет целая гора — временный трудовой договор, допуск в лабораторию повышенной опасности, личная страховка, инструктаж по технике безопасности… Наша бюрократия не дремлет даже во время апокалипсиса.

Я направился к выходу.

— Илья, будь с ним очень осторожен. — произнесла она, когда я уже стоял в дверях, — Серебряный чертовски опасен, даже если сейчас он на нашей стороне. Менталисты… они видят обычных людей просто как инструменты для достижения своих целей. Пожалуйста, не забывай об этом.

— Не забуду, — заверил я и вышел из кабинета.

Через две минуты я шел по коридору терапевтического отделения. Время близилось к обеду. Мой путь лежал обратно в свою ординаторскую. Обдумывая все, что произошло за последний час я был предельно сосредоточен.

Коридор был до отказа забит больными — они сидели на скамейках вдоль стен, стояли в длинных очередях к кабинетам. Надсадный, сухой кашель звучал со всех сторон, сливаясь в один адский, нескончаемый хор.

Фырк скакал по моему плечу, явно взволнованный до предела.

— Мне все это категорически не нравится! Вообще не нравится! Ни единой капельки!

— Что именно тебе не нравится? — мысленно спросил я, коротко кивая проходящей мимо знакомой медсестре.

— Да потому что этот твой Серебряный слишком умный! Слишком хитрый! Слишком, черт возьми, опасный! Он же менталист, он может влезть к тебе в голову и перекроить твои мозги, как конструктор! Сделает из тебя послушную, верную марионетку — и ты этого даже не заметишь!

— Не все так просто, Фырк. Ментальное воздействие имеет свои пределы и ограничения. Нельзя полностью переписать личность взрослого человека — его психика будет сопротивляться. И я бы точно почувствовал грубое, насильственное вторжение — у меня есть базовая ментальная защита от моего же Сонара.

— Ты бы почувствовал ГРУБОЕ вторжение! — Фырк подпрыгнул для пущего акцента. — А если он будет действовать тонко? Маленькие, незаметные подталкивания, легкие, почти неощутимые внушения? «Этот человек тебе определенно нравится», «Эта идея кажется тебе очень хорошей», «Не обращай внимания на эту маленькую, незначительную деталь»… И через неделю ты будешь делать все, что ему нужно, будучи абсолютно уверенным, что это твое собственное, обдуманное решение!

В этом был определенный смысл. Тонкое, искусное ментальное воздействие действительно очень сложно заметить. Но у меня было одно неоспоримое преимущество — знания из прошлой жизни о психологии манипуляций.

Я знал все эти маркеры, все эти красные флаги.

— Возможно, ты и прав. Но нам нужно пробовать. У нас сейчас нет лучших вариантов. Эпидемия — это реальная, физическая угроза прямо сейчас. А Серебряный — это пока что только потенциальная.

Фырк фыркнул так громко, что я, кажется, услышал это даже ментально.

— Не слушаешь ты меня, упрямец! А я, между прочим, дело говорю! Моя интуиция древней духовной сущности прямо кричит благим матом — ОПАСНОСТЬ! Красные флаги! Сирены воют! Тревога!

— Ты просто слишком осторожный. Местами даже параноидальный.

— Я прожил в стенах этой больницы сто с лишним лет! — Фырк встал на задние лапки, энергично размахивая передними. — Я тут всякое видел! Лекарей-убийц, некромантов под прикрытием, одержимых демонами санитаров! И знаешь что? Каждый раз, КАЖДЫЙ, когда в больнице появлялся такой вот типаж — умный, харизматичный, могущественный и чертовски обаятельный — это всегда, всегда заканчивалось большой катастрофой!

Я остановился посреди коридора.

— Фырк, — сказал я, прерывая его паническую тираду. Его исторические экскурсы были, безусловно, интересны, но сейчас у меня была более насущная, практическая проблема. И его упоминание о долгой жизни в больнице напомнило мне кое о чем важном. — Твой старый хозяин…… его лаборатория в которой мы были. Та, в старом корпусе.

Фырк на мгновение замолчал. Тема его бывшего хозяина всегда была для него немного болезненной.

— Так, и что с ней? — пробормотал он уже гораздо тише. — Мой дом. Ну… бывший дом. Там никто не появлялся кроме нас.

— Там есть какое-нибудь оборудование? — спросил я прямо. — Что-нибудь, чтобы измерить «Искру»? Ее уровень, ранг?

Бурундук недоуменно почесал за ухом задней лапкой.

— Измерить? Понятия не имею, я же фамильяр, а не техник-измеритель! Но штук всяких там полно! Странные аппараты, гудящие ящики, стеклянные колбы со светящейся дрянью… Профессор вечно что-то мастерил. Он называл это «нестандартной магической диагностикой».

Нестандартная магическая диагностика. Это именно то, чем я занимался каждый день, только с другой, материальной стороны. Если в той лаборатории есть хоть один прибор, способный объективно оценить мощность энергетического потока моей «Искры»… это могло бы решить многие мои проблемы с Гильдией.

Я решительно развернулся в сторону старого корпуса, ведущего к заброшенным лабораториям.

— Тогда пойдем туда. У меня есть одна идея.

* * *

Владимирская областная больница. Приемный покой.

Временный кабинет главного консультанта-хирурга во Владимирской областной больнице представлял собой жалкое зрелище.

Тесная, убогая комнатушка в десять квадратных метров на четвертом этаже старой постройки корпуса.

Стандартная больничная мебель из ДСП, произведенная где-то в конце прошлого века, — облупившийся шпон, расшатанные ножки. Стол, заваленный хаотичными стопками бумаг — истории болезни, протоколы операций, распечатки анализов и скорбные списки умерших за последние сутки.

Жесткое, неудобное кресло со сломанной спинкой, из-за чего приходилось постоянно подкладывать под поясницу свернутый халат. На подоконнике — увядающий фикус в треснувшем глиняном горшке, который, кажется, никто не поливал со дня его экстренного приезда.

Шаповалов тяжело опустился в это проклятое кресло.

Защитный костюм он сбросил прямо у двери — мокрый насквозь. Переоделся в запасной халат, который всегда возил с собой в командировки — старый, выцветший от сотен стирок, но родной, пахнущий домом.

Руки мелко, противно дрожали — не от страха, от чудовищной усталости. Он поднял правую руку, растопырил пальцы.

Мелкий, едва заметный тремор, как у запойного алкоголика.

Его руки.

Хирургические руки, которые могли без малейшей дрожи держать скальпель восемь часов подряд, выполняя сложнейшие манипуляции, теперь тряслись как осиновый лист на ветру.

«Старею. Организм больше не выдерживает такого бешеного темпа. В тридцать лет я мог оперировать сутками напролет, потом выпить сто грамм, поспать два часа и снова за операционный стол. А сейчас… Сейчас я просто уставший, выгоревший дядька, который отчаянно пытается залатать прорвавшуюся плотину собственным пальцем».

Он открыл нижний, заедающий ящик стола — там, за стопкой пыльных бланков, лежала его верная фляжка.

Нержавеющая сталь, потертая временем и постоянным использованием. На крышке — едва различимая, стершаяся от времени гравировка: «Сыну от отца». Подарок отца на получение диплома лекаря. Отец тоже был хирургом, умер пять лет назад — прямо в операционной, обширный инфаркт. Не выдержало сердце.

Внутри — коньяк. Хороший, армянский, пятизвездочный.

Единственная роскошь, которую Шаповалов позволял себе в этих проклятых командировках. Бутылку он предусмотрительно привез с собой из Мурома, и каждый вечер наполнял фляжку.

Он достал из стола кружку — обычную эмалированную, с отбитым краем. Налил щедро, не мелочась — грамм сто, не меньше.

Первый глоток обжег горло, огненной волной разлился по пищеводу, взорвался приятным жаром в пустом желудке. Коньяк был комнатной температуры — как и положено пить хороший коньяк, не из холодильника.

«Как же я устал. Не просто физически — это фигня, это пройдет, отоспимся. Устал морально. Устал видеть эти сотни страдающих, испуганных лиц, слышать этот бесконечный, разрывающий душу кашель, хрипы умирающих. И понимать, что ты ничего не можешь кардинально изменить. Латаешь дыры, вытаскиваешь одного, другого, третьего, а за ними в очереди стоят еще сотни. Корабль тонет, а ты просто вычерпываешь воду кружкой».

За окном начинался рассвет. Серое, холодное, безрадостное осеннее утро. Чужой город медленно просыпался к новому дню этой бесконечной эпидемии. Владимир — древний, красивый город с тысячелетней историей… Но чужой. Не его родной, уютный Муром, где каждый камень знаком.

«Моя больница… Интересно, как они там справляются без меня? Киселев, наверное, из кожи вон лезет. Младший персонал — молодцы ребята, но опыта у них кот наплакал. А Разумовский…»

Он сделал еще один, уже более спокойный глоток коньяка, покатал его во рту, смакуя терпкий вкус.

«Разумовский — гений, черт его дери. Иногда бесит своей непрошибаемой правильностью, своим всезнайством и этой современной логикой. Но гений. Без него мы бы уже утонули в этом дерьме по самую макушку. Он единственный, кто видит всю картину целиком, а не отдельные, разрозненные фрагменты».

Вдруг на столе завибрировал телефон. Старенький, потрепанный смартфон, купленный года три назад по акции. На экране высветилась фотография женщины, — русые волосы с благородной проседью, добрые, лучистые глаза, теплая, родная улыбка. И подпись — 'Любимая".

Алена. Жена. Вместе, со студенческой скамьи. Она тоже лекарь — педиатр. Познакомились на вскрытии в анатомичке — романтика, блин. Она тогда, увидев препарированный труп, упала в обморок, а он ее поймал. С тех пор так и не отпускал.

Двое детей. Старший — Игорь, тридцать лет, сам уже хирург, ординатор в Москве. Пошел по стопам отца, хотя Шаповалов его отговаривал — тяжелая, неблагодарная специальность. Но гены не пропьешь — режет и шьет, говорят, уже лучше отца.

И младший… Мишка. Михаил. Шесть лет. Поздний, почти неожиданный ребенок — родился, когда Алене было уже сорок четыре. Лекари отговаривали — риски, возраст, возможные патологии.

Но Алена тогда уперлась. И правильно сделала. Мишка — это их общий свет в окошке, их последняя, самая большая радость. Рыжий, как мать в молодости. Упрямый, как отец. Умный не по годам. Хочет быть лекарем — «как папа и мама».

Шаповалов на мгновение преобразился. Вся суровость, вся усталость слетели с его лица как маска. В глазах появилась глубокая, бесконечная теплота, а губы тронула нежная, любящая улыбка — первая за эти бесконечные сутки.

— Алена? — он ответил, стараясь, чтобы его голос звучал бодро и уверенно. — Привет, родная. Что так рано? Еще и шести нет, ты же обычно до семи спишь…

— Игорь… — голос жены в динамике сразу заставил его напрячься.

Это был не ее обычный голос — мягкий, с легкой, приятной хрипотцой. Этот был сдавленный, испуганный. Дрожащий. Голос человека на грани паники, который изо всех сил пытается держаться.

— Игорь, у Мишки… у Мишки температура…

Мир вокруг Шаповалова замер, схлопнулся в одну точку. Звуки больницы за дверью — топот ног по коридору, далекие голоса, стоны пациентов — все исчезло, словно кто-то выключил звук.

Остался только стук собственного сердца в ушах. И этот тонкий, дрожащий голос жены в динамике телефона.

— Температура? — его голос прозвучал удивительно ровно, почти безразлично.

Профессионально. Тридцать лет хирургической практики научили его контролировать эмоции в любой, даже самой страшной ситуации. — Какая температура, Алена?

— Сорок… Сорок и две десятых на электронном градуснике… Я перемеряла три раза… Игорь, я так боюсь…

«Сорок. Это очень высоко, но еще не критично. Может быть что угодно — обычная простуда, грипп, ангина, любая из сотен детских инфекций… Не обязательно „стекляшка“. Не обязательно…»

— Когда поднялась? — он автоматически, на рефлексах, начал сбор анамнеза, цепляясь за привычный профессиональный протокол как за спасательный круг в ледяном океане ужаса.

— Три часа назад. Проснулся, плакал, сказал, что болит голова. Я потрогала лоб — он просто горел. Измерила — тридцать девять и пять. Сразу дала парацетамол…

— Жаропонибающее помогло? — резко перебил Шаповалов.

— Нет! — в голосе жены отчетливо прорвались слезы. — Я дала ему сироп парацетамола, потом через час — ибупрофен… Температура только на полградуса упала и сразу же опять поползла вверх! Сейчас уже сорок и два!

«Не сбивается стандартными антипиретиками. Плохой признак. Очень плохой. Но еще не приговор. Бывает при тяжелых вирусных инфекциях, при гриппе…»

— Алена, спокойно. Сделай глубокий вдох, выдох. Ты лекарь, помнишь? Мне сейчас нужна четкая, объективная информация, а не паника. Что еще за симптомы? Есть катаральные явления — насморк, боль в горле?

— Насморка нет… Горло я посмотрела — красное, но не сильно, обычное… Игорь, он… он кашляет…

Пауза. Долгая, тягучая, звенящая пауза, в которую, казалось, уместилась целая вечность.

— Как он кашляет? — голос Шаповалова чуть дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Опиши кашель.

— Сухо… Надрывно… Так странно, как будто… — ее голос сорвался, — как будто он стеклом давится… Как те больные, которых к тебе в последние дни привозили… Игорь, это же не…

«Стеклянный» кашель. Патогномоничный, мать его, признак. Тот самый звук, который он слышал сотни раз за последние дни. Характерный, ни с чем не спутаешь — сухой, лающий, разрывающий легкие, действительно похожий на то, как если бы человек пытался откашлять из себя горсть битых осколков.

Но Шаповалов все еще отчаянно цеплялся за последнюю, тающую надежду.

— Что-нибудь еще, Алена? Есть еще какие-нибудь симптомы?

— На груди… — голос жены задрожал еще сильнее, почти переходя в шепот. — Игорь, у него на груди появилась какая-то… сыпь… Мелкая, как крошечные точки… Голубоватая… Как будто под кожей что-то… светится…

Кристаллическая сыпь.

Поздняя стадия.

Крайне плохой прогностический признак. Появляется примерно у тридцати процентов заболевших, и летальность в этой группе, по их предварительным данным, достигает пятнадцати процентов.

Шаповалов медленно, очень медленно, поставил эмалированную кружку на стол. Рука не дрожала — хирургическая выучка не подвела даже сейчас. Но внутри у него все оборвалось, рухнуло, провалилось в черную, бездонную дыру.

Его сын болен 'стекляшкой".

— Скорую вызывала? — спросил он, удивляясь тому, насколько ровно и безжизненно звучит его собственный голос. Профессионализм — это вторая натура, она работает даже тогда, когда первая натура кричит от ужаса и бессилия.

— Вызвала! — в голосе жены наконец-то прорвались открытые, истерические рыдания. — Я час назад вызвала! Сказали — все бригады на вызовах, ожидание несколько часов! В городе же эпидемия, все болеют! Игорь, что мне делать⁈ Он же… он задыхается! Он дышит так часто, так поверхностно!

«Тахипноэ. Частота дыхания резко повышена. Начинающаяся дыхательная недостаточность. Если не оказать квалифицированную помощь в ближайшие часы…»

Шаповалов замер посреди своего убогого кабинета, сжимая телефон с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Вокруг него была целая областная больница, флагман региональной медицины, до отказа набитая самым современным медицинским оборудованием. Аппараты ИВЛ, кислородные концентраторы, тонны лекарств, стерильные операционные.

Он был Мастером-целителем, заведующим хирургическим отделением, лекарем с тридцатилетним стажем.

Но все это было абсолютно, чудовищно бесполезно.

Его ребенок, его маленький сын, умирал в трехстах километрах от него, а он ничего — НИЧЕГО! — не мог сделать.

— Игорь? — голос жены, тонкий и испуганный, вернул его в реальность. — Игорь, ты слышишь меня? Что мне делать⁈

Он сделал глубокий, судорожный вдох. Потом еще один. И еще.

«Стоп. Паника — это враг номер один. Я видел, как паникующие молодые лекари убивали пациентов своими необдуманными, истерическими действиями. Я — лекарь. Я знаю эту болезнь лучше, чем кто-либо в этом городе — я видел сотни случаев за последние дни. Я знаю, что делать. Я не могу быть рядом физически, но я могу и должен руководить дистанционно. Алена опытный лекарь. Она справится, если я буду четко и хладнокровно ее направлять».

— Алена, слушай меня очень внимательно, — его голос стал стальным, командирским — тот самый тон, которым он отдавал приказы в операционной, и от которого у интернов подкашивались ноги. — Сейчас паниковать нельзя. Я запрещаю. С этой минуты ты должна стать моими руками и глазами. Ты — лекарь. Помни это! Педиатр с двадцатилетним стажем. Ты справишься. Ты понимаешь меня?

— Да… да, я поняла… — она с трудом, но пыталась взять себя в руки, в ее голосе появились профессиональные нотки.

— Хорошо. Возьми бумагу и ручку. Записывай все, что я сейчас скажу. Каждое слово, каждую цифру. Это критически важно.

— Взяла… Я готова… Диктуй…

Глава 12

Я шел по полупустому коридору старого административного крыла, где располагались заброшенные кабинеты и кафедры времен основания больницы.

Здесь было непривычно тихо — никакого надсадного кашля больных, стонов, суетливой беготни медсестер. Только жалобный скрип старых дубовых половиц под моими ногами.

Интересное место.

Как музей медицинской истории, случайно законсервированный во времени.

Фырк восседал на моем плече, явно возбужденный предстоящей «экспедицией». Его пушистый хвост нервно подергивался от нетерпения, а маленькие острые коготки то и дело вцеплялись в ткань моего халата.

— Наконец-то, двуногий! НАКОНЕЦ-ТО! Сколько можно было тянуть эту резину! Я уже думал, ты вообще забыл про кабинет моего бывшего хозяина! Столько времени прошло с нашего последнего посещения!

— Я не забыл, Фырк, просто было немного не до того, — мысленно ответил я, сворачивая в боковой коридор, еще более узкий и темный. — У нас тут, знаешь ли, эпидемия на пороге, менталисты-манипуляторы под ногами путаются, тайные заговоры имперского масштаба… Немного не до археологических раскопок было.

— Археологических раскопок⁈ — Фырк аж подпрыгнул от возмущения, едва не свалившись с плеча. — А… ты все шутишь. А я уж напрягся.

Я усмехнулся про себя. Фырк иногда напоминал мне восторженного ребенка, для которого пыльный чердак дедушкиного дома — это пещера Али-Бабы, полная несметных, волшебных богатств. Хотя, конечно, учитывая специфику этого мира, где магия абсолютно реальна, а древние артефакты действительно обладают силой… может, он в чем-то и прав.

Мы прошли мимо обшарпанной двери с полустертой табличкой и наконец… вот она.

Массивная дубовая дверь, обитая потрескавшейся кожей, с потускневшей бронзовой табличкой.

Я остановился, вглядываясь в выгравированную надпись. Буквы едва читались под толстым слоем зеленоватых окислов и въевшейся пыли: «Кафедра патологической анатомии. Профессор В. С. Снегирев».

Василий Сергеевич Снегирев. Человек, который полвека вскрывал трупы, искал истинные причины смертей, коллекционировал редкие заболевания и магические артефакты. И который, судя по всему, был намного, намного больше, чем простой патологоанатом.

— Вот мы и пришли! — торжественно объявил Фырк, вставая на задние лапки у меня на плече. — Добро пожаловать в святая святых! В обитель великих знаний! В храм медицинской науки и магического искусства! В…

— В пыльный склад старого, никому не нужного хлама? — предположил я, доставая из кармана тяжелую связку ключей.

— Циник! — Фырк театрально схватился лапками за грудь. — Прагматик без души! Материалист без капли воображения! Ты просто не в состоянии понять истинной, сакральной ценности того, что там хранится! Это же история! Наследие! Мудрость поколений!

— Это пыль поколений, — тихо сказал я, вставляя самый большой и ржавый железный ключ в замочную скважину. — И паутина. И, с большой долей вероятности, семейство крыс в пятом поколении.

Замок, как и ожидалось, заело. Пришлось приложить немалое усилие. Но он открылся. Надо было его смазать еще в прошлый раз. Но, что имеем.

Я инстинктивно чихнул. Потом еще раз.

Фырк самодовольно фыркнул:

— Ну вот, а говорил — не ценишь! Это же аромат истории! Наслаждайся!

— Непременно, — качнул головой я, отмахиваясь от пыли рукой.

Но когда пыль немного осела, и я, толкнув дверь плечом, смог заглянуть внутрь и разглядеть помещение, я должен был признать — Фырк не так уж и преувеличивал.

* * *

Кабинет был… впечатляющим. Не роскошным в аристократическом смысле этого слова, нет. Но атмосферным до мурашек по коже.

Классический кабинет ученого старой школы. Вдоль всех стен, от пола до самого высокого потолка, тянулись книжные шкафы из темного, почти черного дерева. На стенах, в промежутках между шкафами, висели большие анатомические плакаты — выцветшие от времени, пожелтевшие, но все еще различимые.

В дальнем углу, в отдельном стеклянном шкафу, стоял человеческий скелет.

— О, кстати! Ты еще не видел его коллекцию инструментов! — Фырк спрыгнул с моего плеча и деловито побежал по пыльному столу, оставляя за собой крошечные, почти невидимые следы. — Смотри сюда!

Он указал своей мохнатой лапкой на высокие стеклянные витрины, занимавшие почти всю стену напротив входа.

Я подошел ближе и невольно присвистнул от удивления.

Магические хирургические инструменты. Судя по стилю и материалам, некоторым из них несколько веков. Это не просто коллекция — это настоящий арсенал для проведения операций на магически измененных пациентах, одержимых, или даже на нежити.

— Профессор собирал их всю свою жизнь, — с гордостью пояснил Фырк, прыгая на подоконник рядом с витриной. — Вон тот скальпель с лезвием из вулканического обсидиана — им можно резать эфирное тело, не повреждая физическое. Очень полезно при извлечении духов-паразитов. А вон те серебряные щипцы — для извлечения магических имплантов. А это…

— Стоп, — я поднял руку, прерывая его восторженную лекцию. — Это все очень интересно, но давай сначала главное. Ты говорил про артефакт для измерения Искры. Где он?

— Ах да! — бурундук подпрыгнул, хлопнув себя лапкой по лбу. — Совсем забыл! Так, смотри, нужно найти самый толстый том на вон той полке. Называется «Судебная медицина», автор — профессор Крылов, год издания — тысяча восемьсот восемьдесят пятый.

Я подошел к указанной полке, провел пальцем по пыльным кожаным корешкам, считывая названия. «Патологическая магия внутренних органов», «Некротические изменения тканей при воздействии темной Искры» и так далее…

Половина этих книг, я был уверен, наверняка запрещена современной Гильдией целителей. Слишком уж близко к некромантии, к темной, запретной стороне медицины.

Хотя для патологоанатома, по долгу службы сталкивающегося с самыми жуткими проявлениями магии, знание темной стороны абсолютно необходимо — как иначе определить причину неестественной, магической смерти?

Наконец я нашел нужный том — массивный, тяжелый фолиант в темно-коричневом потрескавшемся переплете, толщиной с две мои ладони. «Судебная медицина и криминалистическая магия», профессор И. М. Крылов.

— Теперь аккуратно потяни за него, но не вытаскивай полностью! — проинструктировал Фырк, подпрыгивая на подоконнике от нетерпения. — Это механический замок! Очень хитрая штука!

Я потянул. Книга сдвинулась на пару сантиметров и застряла. Где-то глубоко внутри стены раздался тихий, сухой щелчок, потом еще один, и часть деревянной панели за книгами абсолютно бесшумно отъехала в сторону, открывая темную нишу размером примерно с обувную коробку.

Отличный тайник. Чистая механика, никаких магических триггеров — его невозможно обнаружить обычными поисковыми заклинаниями. Профессор Снегирев явно знал, что делает, и очень не хотел, чтобы содержимое этого тайника попало в чужие руки. Интересно, от кого он прятал свой артефакт?

В темной нише стояла небольшая деревянная шкатулка, почти полностью почерневшая от времени. Я осторожно, двумя пальцами, вытащил ее, сдул толстый слой вековой пыли.

На крышке был тонко, искусно выгравирован странный символ — змея, обвивающая посох, символ медицины, но здесь она кусала собственный хвост, образуя замкнутый круг, знак бесконечности.

— Уроборос Асклепия, — со знанием дела прокомментировал Фырк. — Символ вечного, бесконечного круговорота жизни и смерти в медицинской практике. Профессор обожал подобный символизм. Говорил, что символы — это древний язык, на котором Вселенная разговаривает с теми, кто готов слушать.

Философ-мистик в теле циничного патологоанатома. Интересное сочетание.

Хотя, наверное, те, кто каждый день работает со смертью, часто становятся либо абсолютными материалистами, либо глубокими мистиками. Середины в этом деле не бывает.

Я аккуратно открыл шкатулку на выцветшей бархатной подставке, лежал странный, очень красивый прибор — нечто среднее между старинным компасом и барометром.

Круглый латунный корпус, покрытый благородной патиной времени, стеклянный циферблат с множеством замысловатых делений, тонкая, изящная стрелка в виде крошечного магического жезла.

По всему периметру циферблата шли сложные рунические символы, которые я, к сожалению, не мог прочитать.

Стимпанковская эстетика в чистом виде. Викторианская эпоха обожала такие сложные, красивые, но функциональные механизмы. И судя по высочайшему качеству работы — это не дешевая подделка, а настоящий, дорогой артефакт того времени.

— Измеритель уровня магической силы! — Фырк буквально вибрировал от восторга, прижавшись носом к стеклу. — Редчайшая, уникальная вещь! Таких во всей Империи штук двадцать, не больше, осталось! Профессор выменял его у одного заезжего архимага из столицы за успешную операцию по удалению магической опухоли мозга!

— Магические опухоли бывают? — я осторожно открыл скрипучую дверцу шкафчика и взял прибор. Я о них слышал, но мне было интересно, что Фырк о них знает.

— Еще как! Очень редко, конечно. Когда Искра в организме по какой-то причине мутирует и начинает бесконтрольно, злокачественно расти в одном месте. Как рак, только магический. Обычным скальпелем такую не вырежешь — нужны особые инструменты и очень тонкая техника. Профессор был одним из немногих во всей Империи, кто умел делать такие операции.

Прибор оказался тяжелее, чем казался — граммов триста, не меньше. Качественная, ювелирная работа, каждая деталь подогнана идеально.

— Как им пользоваться?

— Просто положи ладонь на верхнюю медную панель, — Фырк указал своей мохнатой лапкой на идеально отполированную пластину. — И влей в него совсем немного своей Искры. Немного! Буквально тоненькую, как волосок, струйку! Он очень чувствительный! Он покажет твой точный, объективный уровень!

Я положил ладонь на теплую, приятную на ощупь медную поверхность и, сконцентрировавшись, осторожно направил в прибор тончайшую струйку своей Искры.

Циферблат мгновенно ожил.

Зашевелились крошечные, почти невидимые шестеренки под стеклом, откуда-то из глубины механизма донеслось мерное тиканье. Стрелка вздрогнула, качнулась и начала медленно, но уверенно подниматься по шкале.

Она прошла отметку «Адепт»… Легко миновала «Подмастерье»… Уверенно перешла через «Целитель третьего уровня»… «Второго»… «Первого»… Прошла «Мастер-целитель»…

Что? Это невозможно. Я же не тренировался специально! Никаких медитаций, никаких практик по накоплению силы!

А стрелка продолжала упрямо ползти вверх. И наконец, плавно, почти нехотя, остановилась между отметками «Мастер-целитель» и «Магистр третьего класса», слегка покачиваясь, как будто примеряясь.

— ОГО! — Фырк присвистнул так громко, что я вздрогнул. — Двуногий, да ты не просто сильный! Ты МОНСТР! Почти магистр! По уровню чистой силы ты уже обогнал половину седовласых преподавателей Владимирской Гильдии! А ведь официально ты все еще какой-то там целитель третьего класса!

Я смотрел на циферблат, не веря своим глазам.

Я же использовал Искру только для лечения. В основном для диагностики, для своего Сонара. Только ежедневная, рутинная, практическая работа…

— Фырк, этот прибор точно не врет? Он не может ошибаться?

— Абсолютно точный! — бурундук подпрыгнул на стол. — Его сертифицировала сама Императорская академия магии! Каждый такой прибор при выпуске проверяли и калибровали пять архимагов! Погрешность — меньше одного процента! С таким уровнем силы тебе по всем законам Гильдии положен ранг минимум Мастера-целителя!

Журавлев, конечно, обещал мне это звание, но что-то не торопится его оформлять. А вот с этим прибором он уже не сможет отвертеться! Официальное, документальное подтверждение уровня силы — это железный, неопровержимый аргумент!

В Гильдии могут сколько угодно спорить о моих методах, о моих знаниях, но они не смогут игнорировать показания сертифицированного, эталонного измерителя. Неопровержимое доказательство. Журавлеву придется признать мой реальный уровень и дать соответствующий ранг.

А с рангом Мастера-целителя передо мной откроются совсем другие, доселе недоступные возможности. И мой диагностический центр заиграет новыми красками…

Я аккуратно упаковал бесценный измеритель в старый бархатный футляр, который нашелся тут же, в ящике пыльного шкафчика.

— Это я, пожалуй, заберу с собой. Покажу в Гильдии. Пусть потом Журавлев попробует отвертеться от официальных показаний.

— А он и не сможет! — Фырк предвкушающе потер свои маленькие мохнатые лапки. — О, я уже представляю его лицо! Когда он увидит, что какой-то провинциальный лекарь на самом деле по уровню силы почти магистр.

— Кстати, о силе, — я повернулся к Фырку, который все еще с восторгом разглядывал циферблат измерителя. — Я чувствую в себе огромный потенциал. Как будто внутри спит какой-то вулкан. Иногда, когда использую Сонар на полную мощность, физически ощущаю, что это только самая верхушка айсберга. Что там, гораздо глубже, есть что-то большее, неуправляемое.

Фырк посерьезнел, спрыгнул с прибора на стол.

— Это нормально для тех, кто слишком быстро растет в силе. Твое физическое тело и магическая Искра адаптируются к новому, непривычному уровню. Это как мышцы после слишком интенсивных тренировок — сначала они болят и дрожат, потом крепнут и привыкают. Главное — не форсировать. Не пытайся прямо сейчас разбудить весь свой потенциал, иначе можешь просто выгореть. Как слабая электрическая проводка — если пустить по ней слишком сильный ток, провода расплавятся.

— Разумный совет, — кивнул я.

Фырк хитро улыбнулся, показав свои крошечные острые зубки.

— Ну что, двуногий! Теперь, я думаю, ты это заслужил. Серьезно заслужил.

— О чем ты, Фырк? — нахмурился я.

— Думаю, пора показать тебе главную тайну Снегирева.

* * *

Владимирская областная больница. Кабинет временного консультанта-хирурга.

Игорь Степанович Шаповалов сидел за своим убогим столом, вцепившись в телефон. Это устройство за последние несколько часов стало продолжением его руки, связывающей его с самым важным, что у него было в жизни.

Прошел час с того момента, как ему позвонила Алена. Они сделали все, чтобы стабилизировать состояние парня до приезда скорой.

На фоне сбивчивых, полных паники докладов жены, он слышал самое страшное — мучительный, разрывающий душу, лающий, «стеклянный» кашель.

Каждый приступ кашля его собственного сына резал по сердцу острее любого хирургического скальпеля.

«Я слышал этот кашель сотни, тысячи раз за последние проклятые дни. У чужих детей. Я лечил их, спасал, утешал их рыдающих родителей. Говорил им дежурные, пустые фразы: „Все будет хорошо“, „Мы сделаем все возможное“, „Не волнуйтесь, он в надежных руках“. И вот теперь карма, или судьба настигла меня. Теперь мой ребенок кашляет битым стеклом, а я заперт в трехстах километрах от него и ничего — НИЧЕГО! — не могу сделать».

Скорая задержалась, но все же приехала. Он услышал это по голосам. Фельдшеры стали оперативно грузить Мишку на носилки и спускать вниз.

Шаповалов специально не стал им мешать. Но когда он услышал звук захлопывающейся дверь, заводящегося мотора и сирены, тут же сказал:

— Алена, дай трубку старшему фельдшеру! — скомандовал он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал как голос Мастера-целителя, а не обезумевшего от страха отца. — Быстро!

Шум, какая-то неразборчивая возня, приглушенные голоса, звук передаваемого телефона. Потом молодой, неуверенный, явно испуганный голос:

— Фельдшер скорой помощи Антон Мельников слушает…

«Мельников… Не знаю такого. Молодой, судя по голосу. Неопытный. Черт, почему не Белова? Почему не кто-то из опытных, старых волков?»

— Мельников, это Мастер-целитель Шаповалов, заведюущий хирургического отделения Центральной Муромской больницы! — он рявкнул в трубку так, что, казалось, даже в соседнем кабинете наверняка услышали. — Докладывайте состояние пациента! Быстро и четко! По всем жизненно важным параметрам!

— Температура тридцать девять и восемь по Цельсию… — голос фельдшера дрожал, как у студента на первом экзамене. — Сатурация кислорода восемьдесят семь процентов… Частота дыхательных движений тридцать восемь в минуту… Мы дали жаропонижающее, парацетамол в сиропе, и…

— Какое к черту жаропонижающее⁈ — Шаповалов ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула эмалированная кружка с остывшим кофе. — Вы что, уши себе заткнули⁈ Вы слышите его дыхание⁈ Слышите эти хрипы⁈ Это начинающийся отек легких! Острая дыхательная недостаточность на фоне токсического альвеолита! Преднизолон! Шестьдесят миллиграммов внутривенно, НЕМЕДЛЕННО!

«Идиоты! Тупые, безмозглые, слепые идиоты! Учили их, учили в этом проклятом меинституте, а они до сих пор не могут отличить простую детскую лихорадку от начинающегося отека легких!»

— Но… но по протоколу при неосложненной «стекляшке» гормоны назначают только в условиях стационара… — начал было оправдываться фельдшер.

— Это ОСЛОЖНЕННАЯ форма, кретин! — Шаповалов уже не сдерживался, переходя на крик. — У ребенка — РЕБЕНКА ШЕСТИ ЛЕТ! — развивается острая дыхательная недостаточность! Каждая минута вашего промедления снижает его шансы на выживание вдвое! Я, Мастер-целитель Игорь Степанович Шаповалов, регистрационный номер лицензии М-четыре-восемь-три-два, ПРИКАЗЫВАЮ вам немедленно ввести преднизолон! Всю юридическую и моральную ответственность беру на себя! Записали номер моей лицензии⁈

— З-записал! Выполняю! — фельдшер, кажется, даже обрадовался, что с него сняли всю ответственность за нестандартное врачебное назначение.

«Трус. Боится ответственности больше, чем смерти пациента. Таких бы гнать из медицины поганой метлой, на стройку, кирпичи таскать. Разумовский бы мешкать не стал».

Шаповалов слышал, как на том конце провода отдают суетливые команды: «Преднизолон, ампулу!», «Шприц на двадцать кубов!», «Физраствор для разведения, быстро!».

Слышал, как Алена всхлипывает, пытаясь успокоить Мишку. И самое страшное — он слышал, как его сын кашляет все надрывнее, все отчаяннее, словно действительно пытается выкашлять из своей маленькой груди горсть острых, режущих осколков стекла.

— Введено! — доложил фельдшер через минуту, которая показалась Шаповалову вечностью.

— Кислородную маску настройте на максимальный поток! Пятнадцать литров в минуту! Не меньше! И немедленно готовьте интубационный набор на случай дальнейшего ухудшения! Детский, размер четыре с половиной!

— Но я… я не умею интубировать детей… — голос фельдшера стал совсем жалким и писклявым. — Нас этому не учили толком, только на манекенах один раз показывали…

Не умеет.

НЕ УМЕЕТ!

Моему сыну может понадобиться экстренная интубация, чтобы спасти его от удушья, а этот недоучка, этот дипломированный кретин НЕ УМЕЕТ!

— Тогда МОЛИТЕСЬ, чтобы не пришлось! — Шаповалов сжал телефон с такой силой, что пластиковый корпус жалобно хрустнул. — И гоните лошадей! Через сколько будете в больнице⁈

— Минут двадцать, если нигде не встрянем…

В этот момент в трубке раздался страшный звук. Громкий хлопок — как выстрел из крупнокалиберной винтовки.

Пронзительный визг тормозов. Скрежет рвущегося металла. Глухой, сокрушительный удар. И крики. Женские, мужские.

Потом — тишина. Страшная, неестественная, гнетущая тишина, прерываемая только тихими стонами и далеким детским плачем.

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ⁈ — заорал Шаповалов, вскакивая со своего скрипучего кресла так резко, что оно с грохотом отлетело к стене. — ЧТО ЭТО ЗА ЗВУК⁈ АЛЕНА! АЛЕНА, ОТВЕТЬ МНЕ!

Шум, какая-то неразборчивая возня, потом трубка, очевидно, упала — глухой удар пластика о металл. Слышны были только обрывки фраз, криков, доносящихся как будто издалека: «…колесо!», «…ось сломалась, мать ее!», «…вызывайте эвакуатор, мы перекрыли всю полосу!».

Наконец, голос Алены — уже не плачущий, а кричащий, на самой грани истерики:

— ИГОРЬ! Игорь, мы встали! Машина сломалась! Что-то с колесом… или с осью… Водитель говорит, ехать дальше невозможно! Мы стоим посреди! А Мишке все хуже! ОН СИНЕЕТ, ИГОРЬ!

Глава 13

Фырк смотрел на меня выжидающе, явно наслаждаясь эффектом. Но я ответил ему осуждающим взглядом. Мол, давай уже не тяни бурундука за я… хвост!

— Его тайную комнату! — торжествующе произнес Фырк.

— Тайная комната? — я скептически поднял бровь. — Серьезно? Что будет дальше — подземные катакомбы, древние проклятия, спрятанные сокровища тамплиеров?

— Ну, катакомбы в больнице действительно есть, — совершенно серьезно ответил Фырк. — И тебе туда лучше не ходить. Там… очень неприятные вещи водятся с давних времен. А комната — самая настоящая. Профессор хранил там самые ценные и… опасные свои артефакты. То, что ни в коем случае нельзя было оставлять на виду.

— И ты молчал об этом все это время? — я укоризненно посмотрел на него.

— А ты не спрашивал! — Фырк невинно развел лапками. — Плюс, я должен был сначала убедиться, что ты достоин этого знания. Не каждому можно доверить такие секреты! Ты только представь, что было бы, если бы об этой комнате узнал кто-то вроде Преображенского? Или, того хуже, твой новый друг, менталист Серебряный?

Логика древней духовной сущности.

Сначала долгая, многоуровневая проверка на профпригодность и моральные качества, и только потом — доступ к главным секретам.

Прямо как в компьютерных играх — пока не пройдешь все побочные квесты и не заработаешь достаточный уровень репутации, в секретную локацию тебя не пустят.

— Ладно, убедил. Показывай свою тайную комнату. Надеюсь, там не придется сражаться с древним личем-охранником или разгадывать загадки сфинкса.

— Нет, но сначала ты должен поклясться! — Фырк встал на задние лапки, приняв неожиданно торжественную и серьезную позу. — Это очень, очень важно! Супер-важно! Мега-важно!

— Хорошо, — я с серьезным видом поднял правую руку. — Я готов. Слушаю условия клятвы.

— Поклянись, что никому — слышишь, НИКОМУ! — не расскажешь о существовании тайной комнаты профессора Снегирева! Ни своим друзьям, ни начальству, ни даже этой твоей Веронике…

— Фырк!

— Ладно-ладно, молчу! Так ты клянешься или нет?

Я тяжело вздохнул.

— Клянусь, что никому не расскажу о тайной комнате профессора Снегирева без твоего личного разрешения.

— И не возьмешь оттуда ничего потенциально опасного без моего согласия!

— И не возьму оттуда ничего потенциально опасного без твоего согласия.

— И не будешь там втихаря экспериментировать с неизвестными и непонятными артефактами!

— Фырк, может, ты сразу весь список требований озвучишь?

— Это все! Клянешься?

— Клянусь.

— Отлично! — Фырк спрыгнул со стола и резво побежал к старому, не действующему камину в углу кабинета. — Тогда смотри внимательно и запоминай!

Камин был старинный, выложенный потемневшим от времени и сажи кирпичом.

Судя по толстому слою копоти на внутренней стенке, им активно пользовались при жизни профессора. Сейчас там валялись только остывший пепел и пара обгоревших поленьев.

Фырк встал на задние лапки и начал нажимать на определенные кирпичи в замысловатой последовательности. Верхний левый — тихий щелчок. Нижний правый — еще один щелчок.

Центральный, прямо над аркой — глухой стук. Снова верхний левый. Средний справа. Нижний левый. И снова центральный.

Семь нажатий. Классический механический кодовый замок. Интересно, сам профессор придумал такую сложную комбинацию или где-то подсмотрел в старых книгах?

После седьмого нажатия раздался глухой, недовольный скрежет, как будто где-то глубоко внутри стены пришли в движение древние, заржавевшие механизмы. Задняя стенка камина вздрогнула и медленно, с усилием, отъехала в сторону, открывая узкий, темный проход — не больше метра в ширину.

— Добро пожаловать в святая святых! — торжественно объявил Фырк. — В тайную лабораторию и сокровищницу профессора Снегирева!

Я пролез в темный проход, инстинктивно пригнувшись, хотя высота потолка вполне позволяла пройти в полный рост. Включил свет, разгоняя вековую тьму.

То, что открылось моему взору, заставило меня невольно присвистнуть от изумления.

Комната была небольшой — метров двадцать квадратных, не больше. Но каждый сантиметр этого пространства был использован с какой-то почти фанатичной педантичностью.

Вдоль стен, от пола до самого потолка, стояли высокие деревянные стеллажи, буквально забитые самыми разнообразными артефактами. Сотни магических предметов — от крошечных, почти ювелирных амулетов размером с монету до внушительных, сложных приборов величиной с дорожный чемодан.

Настоящий музей магической медицины. Нет, даже больше — это арсенал. Оружейная комната боевого мага-целителя.

На отдельном, длинном столе выстроились ровные ряды склянок и колб с зельями всех мыслимых и немыслимых цветов радуги. Некоторые из них слабо светились изнутри, другие переливались, как жидкая ртуть, третьи выглядели как обычная вода, но что-то в них настораживало — слишком уж идеальная, не естественная прозрачность.

В дальнем углу — целая библиотека редчайших магических томов. Некоторые, самые древние на вид книги, были прикованы к полкам массивными цепями, другие заперты в отдельных стеклянных шкафах с выгравированными на замках руническими печатями.

Запрещенная литература. Те самые книги, за одно только хранение которых в современной Империи можно легко лишиться лицензии целителя. Или головы, если особенно не повезет.

— Профессор собирал все это пятьдесят лет, — с гордостью пояснил Фырк, запрыгнув на стол с зельями. — Некоторые вещи здесь абсолютно уникальны. Больше таких во всей Империи не найти!

Он начал свою импровизированную экскурсию, с важным видом указывая лапкой на различные предметы:

— Видишь вон тот крупный кристалл в серебряной оправе на верхней полке? Это концентратор Искры — способен увеличивать магическую силу целителя в три, а то и в четыре раза на короткое время. Пятнадцать минут почти божественной мощи, а потом — сутки полного магического истощения. Профессор использовал его всего дважды за всю жизнь — и оба раза для спасения пациентов, которых обычными методами спасти было уже невозможно.

Магический допинг. Очень опасная штука, но в абсолютно критической ситуации действительно может спасти жизнь.

— А это — его любимая коллекция диагностических камней! — Фырк резво перебежал к другому стеллажу. — Каждый из них настроен на свой тип заболеваний. Этот красный, яшмовый — на болезни крови. Зеленый малахит — на отравления и токсины. Черный оникс — на проклятья и сглазы. Белый кварц — на вирусные и бактериальные инфекции. Если поднести к больному, камень начинает светиться!

Примитивная, но, судя по всему, довольно эффективная экспресс-диагностика. Как лакмусовая бумажка для определения типа болезни. Мой Сонар, конечно, лучше справляется.

Всем этим добром можно вылечить только магические болезни. От реальных болезней ими не избавиться. Магия может существенно облегчить жизнь лекаря, но как и везде знания и опыт более ценны.

Я подошел к столу с книгами. Одна из них сразу привлекла мое внимание — относительно небольшой, но очень толстый томик в строгой черной коже без каких-либо украшений. На корешке было вытеснено золотыми буквами: «Эпидемии: магические и немагические. Исследования и гипотезы».

Я осторожно взял книгу, открыл наугад. Плотные, пожелтевшие страницы были исписаны мелким, убористым, но на удивление аккуратным почерком. Сложные схемы распространения болезней, математические формулы расчета скорости заражения, подробнейшие описания симптомов…

— А, это! — Фырк запрыгнул на стол рядом со мной. — Профессор последние несколько лет своей жизни был буквально одержим изучением эпидемий! Все время говорил, что рано или поздно появится такая болезнь, которая будет способна уничтожить всю Империю. Что человечество, с его скученностью в городах и развитой транспортной системой, стоит на пороге новой бактериологической катастрофы.

— Что? — я резко повернулся к нему. — Он предсказывал эпидемию? Когда именно?

— Примерно за год до своей смерти начал об этом постоянно говорить. Все в больнице думали — старческое. Мол, начитался апокалиптических пророчеств. Но профессор был серьезен как никогда. Он даже пытался описать симптомы этой будущей болезни…

Фырк проворно пролистал несколько страниц своими маленькими мохнатыми лапками, усилив свое тело, чтобы оно стало материальным.

— Вот! Страница триста двадцать восемь! Читай!

Я взглянул на указанную страницу и почувствовал, как по спине пробежал ледяной, неприятный холодок.

На странице был подробный, детальный рисунок, сделанный цветными чернилами. И на этом рисунке была изображена человеческая грудная клетка, покрытая… ярко-синими, остроконечными кристаллами, растущими прямо из кожи.

А под рисунком, тем же аккуратным, каллиграфическим почерком профессора Снегирева, было выведено:

'15 февраля 1920 года.

Гипотетический патоген «Кристаллум морбус» (предполагаемое народное название в случае массового распространения — «хрустальная болезнь»).

Предполагаемые симптомы:

Кристаллическая сыпь голубого или синеватого оттенка, по структуре напоминающая осколки стекла или сапфира, прорастающие из волосяных фолликулов.

Стекловидная, вязкая мокрота при кашле, создающая характерный аускультативный звук «треска битого стекла» в легких.

Прогрессирующая дыхательная недостаточность с тотальным поражением альвеолярной ткани. и так далее…'

— Это же… — у меня перехватило дыхание. — Это же точное, детальное описание нашей эпидемии! Один в один! Как, черт возьми, он мог это знать⁈

Невозможно! Нельзя так точно, до мельчайших деталей, предсказать симптомы и даже патогенез болезни за сто лет до ее официального появления! Это не научное предвидение, это… пророчество. Разве что…

— Фырк, — я стиснул тяжелую книгу так, что побелели костяшки пальцев. — Что если профессор не предсказывал, а ЗНАЛ? Что если кто-то уже пытался запустить эту самую эпидемию сто лет назад?

Фырк подпрыгнул на столе, его глаза расширились от внезапной догадки.

— Точно! ТОЧНО! Я вспомнил! Был же такой случай! Примерно за год до смерти профессора, кажется, в марте тысяча девятьсот девятнадцатого! В больницу поступил очень странный пациент! Молодой мужчина, привезли его почти умирающим!

— С какими симптомами?

— С очень похожими! Кристаллы на коже, этот жуткий стеклянный кашель! Профессор тогда сразу же изолировал его, никого к нему не подпускал! Лечил сам, в полном защитном облачении, как ты сейчас!

— И что с ним стало? С тем пациентом?

— Умер через неделю. Профессор тогда отдал приказ немедленно сжечь тело. Прямо здесь, во внутреннем дворе больницы, в специальной алхимической печи! Все его вещи, одежду, даже постельное белье — все в огонь! Он сказал, что это слишком опасная зараза, чтобы хранить даже образцы тканей. А потом почти месяц не выходил из своего кабинета, что-то писал, исследовал, бормотал себе под нос…

Я лихорадочно огляделся. На столах, на полках, на полу лежали аккуратные стопки тетрадей, папок, перевязанных лентами свитков. Архив профессора.

— Его дневники? Записи об этом случае? Они должны быть здесь?

— Конечно, должны! Профессор все документировал! Он был буквально помешан на точности и полноте своих записей!

Я схватил ближайшую толстую тетрадь в кожаном переплете. На обложке выцветшими чернилами было выведено: «1919 год. Март–июнь».

Открыл. Убористый, бисерный почерк профессора, местами почти неразборчивый от спешки.

'15 марта 1919 года. Поступил пациент И. К., мужчина приблизительно 30–32 лет. Личность установить не удалось — при нем не было никаких документов. Состояние крайне тяжелое.

Симптомы не укладываются ни в одну из известных мне нозологических форм. Отдаленно напоминают теоретическую модель биомагического оружия, описанную в запрещенных трактатах магов-радикалов.

Принято решение о немедленной изоляции. Полный карантин. Доступ в палату только для меня'.

— Фырк, мне нужно немедленно изучить ВСЕ записи профессора об этом случае. Все, что касается этого вируса.

— Это займет часы! — Фырк развел лапками. — Может, даже дни! Тут же десятки тетрадей и папок!

— Начнем с самого важного. Ты помнишь, где что лежит?

* * *

Владимирская областная больница. Кабинет временного консультанта-хирурга.

Нет.

Нет-нет-нет-нет-нет!

Только не это! Только не сейчас! Застряли посреди ночной дороги с умирающим ребенком! Это какой-то дурной, кошмарный сон! Это не может быть реальностью!

Шаповалов начал метаться по своему тесному кабинету как раненый зверь в клетке.

Схватил эмалированную кружку — со всей силы швырнул ее в стену. Кофе расплескался уродливым темным пятном по выцветшим обоям. Ударил кулаком по столу — старая настольная лампа подпрыгнула, упала на пол и разбилась с жалким звоном.

— Вызывайте другую скорую! — он кричал в трубку, уже понимая всю бессмысленность и тщетность своих слов. — Такси! Попутную машину! ЧТО УГОДНО! Просто вытащите его оттуда! НЕМЕДЛЕННО!

— Вызвали! Вызвали уже! — рыдала Алена в трубку. — Но диспетчер сказал… у них нет свободных машин! Все на вызовах по «стекляшке»! Сказали, ждать минимум сорок минут! Игорь, он задыхается! Он УМИРАЕТ у меня на руках! Я вижу, как он… как он синеет! Его губы уже фиолетовые!

Сорок минут. У него нет сорока минут.

При такой сатурации и так стремительно прогрессирующей дыхательной недостаточности у него есть от силы десять, может, пятнадцать минут. Потом — остановка дыхания. Потом — гипоксия мозга. Потом…

Шаповалов почувствовал, как мир вокруг него рушится, рассыпается на мелкие, острые осколки. Все его знания, весь его тридцатилетний опыт, все его звания и регалии — все это в один миг превратилось в пыль, в ничто.

Он не мог помочь собственному сыну. Не мог даже быть рядом, держать его за руку, сказать, что папа здесь, что папа его спасет, что папа его защитит…

«Я спасал абсолютно безнадежных. Вытаскивал с того света тех, кого другие лекари давно списали. А своего сына… Своего маленького, рыжего мальчика…»

Он уже готов был разбить проклятый телефон о стену от всепоглощающей ярости и бессилия, когда в трубке появился новый голос. Спокойный, уверенный, абсолютно профессиональный женский голос:

— Спокойно, мама, не паникуйте. Я фельдшер. Дайте, пожалуйста, посмотреть ребенка. Так, малыш, дыши… Дыши глубже, вот так… Ты молодец, ты сильный! Откройте все окна в машине! Максимальный приток свежего воздуха! Расстегните ему воротник, снимите все, что может стеснять дыхание!

«Кто это? Откуда, черт возьми, посреди ночной трассы взялся компетентный, не паникующий человек?»

— Алена, кто это⁈ — Шаповалов вцепился в трубку, как в последнюю надежду. — Кто там с вами⁈

— Я… я не знаю… — всхлипывала жена. — Какая-то девушка… Из другой машины скорой помощи… Они ехали мимо, остановились, увидели нас…

Женский голос зазвучал ближе — видимо, Алена передала ей телефон:

— Меня зовут Вероника Орлова, фельдшер высшей категории, бригада скорой помощи номер семнадцать, город Муром. У вашего сына тяжелейшая гипоксия на фоне острого ларингоспазма, осложненная выраженной бронхообструкцией. Клиническая картина абсолютно типична для тяжелой, молниеносной формы «стекляшки» у детей. Мы немедленно забираем его в нашу машину. У нас полный реанимационный комплект. Будем в Центральной Муромской больнице через десять минут.

Орлова… Вероника Орлова. Она знает, что делает!

— Вы сможете… — голос Шаповалова впервые за много лет дрогнул. — Вы сможете довезти его живым? Я мастер Шаповалов… это мой сын…

— Сделаю все возможное и невозможное, — твердо ответила Вероника. — У меня большой опыт работы с детскими неотложными состояниями. Я специализировалась на педиатрической реанимации до того, как перешла на скорую. Мы уже переносим его. Андрей, аккуратнее! Поддерживай голову и шею! Следи за проходимостью дыхательных путей! Кислородную маску не снимать ни на секунду!

Десять минут тянулись как десять часов. Шаповалов неподвижно стоял посреди кабинета, вцепившись в телефон, и считал секунды, вслушиваясь в каждый звук, доносящийся из трубки.

Вой сирены. Спокойный голос Вероники, периодически дающей короткие указания своему напарнику:

— Андрей, сальбутамол через небулайзер! Немедленно! Две небулы по два с половиной миллиграмма! Интервал пять минут! Пульсоксиметр на средний палец — на указательном из-за спазма сосудов плохо читает! Так, сатурация восемьдесят два процента — очень мало, но по крайней мере стабильно. Готовь интубационный набор! Детский, размер четыре с половиной! Клинок Миллера, прямой, номер один! И набери в шприц ампулу адреналина — ноль целых три миллиграмма в разведении один к десяти тысячам! На случай остановки!

«Она готовится к худшему. Интубация, адреналин… Но делает это спокойно, методично, без суеты. Профессионал. Настоящий, черт возьми, профессионал. Спасибо тебе, господи, за эту девушку! За то, что она по какой-то невероятной случайности оказалась именно там, именно в этот момент!»

— Мастер Шаповалов, — голос Вероники в трубке звучал абсолютно спокойно, несмотря на вой сирены и скрип покрышек на резких поворотах. — Ваш сын стабилен. Сатурация после первой ингаляции бронхолитиков поднялась до восемьдесят пяти процентов. Это еще не норма, но уже не критично. Частота дыхания тридцать два в минуту — тахипноэ сохраняется, но уже не такое загнанное. Везем с максимальной скоростью. Водитель у нас — бывший таксист, он знает каждую улицу.

— Преднизолон… вы вводили? — спросил Шаповалов, изо всех сил стараясь думать как врач, а не как обезумевший от страха отец.

— Ваша предыдущая бригада ввела шестьдесят миллиграммов, я вижу запись в карте. Сейчас я добавлю еще тридцать — для ребенка весом двадцать килограмм это вполне в пределах безопасной суточной дозировки. Пульс-терапия высокими дозами гормонов при тяжелой «стекляшке» у детей показала очень хорошие результаты в последнем исследовании Гильдии.

«Грамотно. Очень, черт побери, грамотно. Она знает последние протоколы, знает дозировки, не боится принимать самостоятельные, ответственные решения. Откуда, скажите на милость, в заштатном провинциальном Муроме такой специалист? Это все влияние одного человека…»

Он вспомнил, как всего полгода назад учил Мишку кататься на двухколесном велосипеде. Как тот, не удержав равновесие, упал, сильно разбил коленку, но не заплакал.

Встал, отряхнул пыльные шорты и, глядя на отца снизу вверх своими серьезными глазами, сказал: «Папа, я сильный, как ты!» И снова сел на велосипед. И поехал.

«Держись, сынок. Ты сильный. Ты справишься. Папа в тебя верит».

Наконец, после целой вечности ожидания:

— Мы на месте! — голос Вероники. — Приемный покой Центральной Муромской! Носилки сюда! Детские! Живо!

Шум, топот ног, какие-то голоса.

— Алена! — крикнул Шаповалов в трубку. — Дай телефон дежурному врачу! НЕМЕДЛЕННО!

Пауза, потом молодой, испуганный, едва знакомый голос:

— Дежурный лекарь Петренко слушает…

«Петренко… Сын старого Петренко из травматологии. Молодой, года два после института. Неопытный. Паникер от природы. Из тех, кто в любой критической ситуации теряется и начинает судорожно листать учебник».

— Петренко, это Мастер-целитель Шаповалов! — его голос стал стальным, командирским, не терпящим ни малейших возражений. — Я прекрасно знаю, кто вы! Слушайте мой приказ и выполняйте беспрекословно!

— С-слушаю, Мастер Шаповалов!

— Вы СЕЙЧАС ЖЕ — слышите меня, СЕЙЧАС ЖЕ! — находите целителя Илью Разумовского! Мне глубоко плевать, где он сейчас — дома, спит, на другом вызове, в туалете, в морге, на крыше! Поднимите на уши всю больницу, обзвоните все отделения, но чтобы через пять минут — МАКСИМУМ ПЯТЬ МИНУТ! — он был у моего сына! Вы поняли меня⁈

— Но, Мастер Шаповалов, сейчас же еще не девять часов, его смена только…

— МОЛЧАТЬ! — Шаповалов заорал так, что в соседних кабинетах наверняка все вздрогнули. — ЭТО ПРИКАЗ! Не просьба, не рекомендация — это ПРИКАЗ! Найдите Разумовского! Только он! Никого другого к моему сыну не подпускать на пушечный выстрел! Если через пять минут его не будет там — я лично приеду и вырву вам печень через горло! Вам это понятно⁈

— П-понятно! Ищу! Уже бегу.

Шаповалов снова услышал голос жены в трубке.

— Игорь? Игорь, мы в больнице… Мишку сразу увезли… Та девушка, Вероника, сказала — в детскую реанимацию… Я ничего не понимаю, что происходит…

Реанимация. Мой сын в реанимации. Те самые слова, которые я сам говорил сотням, тысячам отчаявшихся родителей, теперь, как бумеранг, вернулись и ударили по мне самому.

— Алена, слушай меня очень, очень внимательно, — он старался говорить максимально спокойно и четко, хотя внутри у него все рвалось и кричало от ужаса. — Сейчас к тебе должен прийти молодой лекарь. Совсем молодой. Его зовут Илья Разумовский. Запомни это имя — И-лья Ра-зу-мов-ский. Светлые волосы, голубые глаза, высокий. Не подпускай к Мишке НИКОГО, пока не придет именно он. ТОЛЬКО ОН. Ты меня поняла?

— Илья… Разумовский… — растерянно повторила Алена. — Но почему именно он? Разве в детской реанимации нет других, более опытных лекарей?

Как ей объяснить? Как объяснить ей, своей жене, тоже педиатру, что этот молодой лекарь, которого я еще полгода назад презрительно, за глаза, называл «выскочкой», — гений?

Что у него есть какой-то необъяснимый, почти дьявольский дар, которого нет больше ни у кого в этой проклятой Империи?

Что он может видеть болезнь изнутри, находить то, что упускают десятки других, более опытных и титулованных специалистов?

— Он лучший, — просто сказал Шаповалов, потому что это была единственная правда. — Он лучший диагност, которого я когда-либо знал. У него… у него особые способности. Он найдет способ помочь нашему Мишке. Просто верь мне.

— Игорь… — голос жены снова дрогнул. — Приезжай… Пожалуйста… Мишка все время зовет тебя… Он хочет, чтобы папа был рядом…

Эти слова били как удары раскаленного хлыста. Каждое — по живому, по самому больному месту.

«Мишка зовет папу. А папа в трехстах километрах от него, в чужом городе, оперирует чужих людей. Папа выбрал свой проклятый долг перед профессией вместо священного долга перед семьей. Папа — герой для всех, кроме своего собственного, единственного сына».

— Не могу, — слова давались с чудовищным, нечеловеческим трудом, будто он выплевывал изо рта раскаленные угли. — Алена, пойми… Тут сотни, сотни больных. Половина в критическом состоянии. Я сегодня уже сделал четыре экстренных операции. Если я сейчас все брошу и уеду, здесь некому будет оперировать. Люди умрут. Дети умрут.

«Чужие дети. Но тоже чьи-то сыновья, чьи-то дочери. Тоже любимые, единственные. У каждого из них есть свой папа или своя мама, которые сейчас стоят в коридоре и молятся о спасении. И я их единственная надежда здесь. Проклятая медицинская этика. Проклятая клятва Гильдии».

— Я понимаю, — голос жены был полон слез, но и горького, выстраданного понимания тоже. — Ты нужен там. Ты всегда нужен где-то там. Вечно спасаешь мир по кусочкам. Просто… просто будь на связи. Пожалуйста.

— Каждую минуту буду на связи, — пообещал Шаповалов. — И я сейчас сам позвоню Разумовскому. Все проконтролирую.

Он отключился и тут же, дрожащими пальцами, набрал номер Ильи.

Гудки. Один, два, три…

«Возьми трубку, черт тебя дери! Возьми же! Это вопрос жизни и смерти!»

Четыре, пять…

«Если он сейчас не возьмет трубку, я… я не знаю, что я сделаю.»

Связь оборвалась.

Глава 14

Мне снился странный, вязкий сон.

Я стоял посреди огромной операционной, но вместо привычных белых стен меня со всех сторон окружали гигантские, уходящие в бесконечную высоту кристаллы — голубоватые, полупрозрачные, пульсирующие внутренним светом и растущие прямо из пола.

В каждом кристалле был заморожен человек.

Фырк, раздувшийся до размеров гризли, скакал по верхушкам этих кристаллов, что-то отчаянно кричал мне, размахивая своими огромными мохнатыми лапами, но я не слышал ни единого звука.

Я попытался подойти к одному из кристаллов, попытался прикоснуться, чтобы помочь, но мои руки проходили сквозь холодную поверхность как сквозь воду.

И тут до меня дошло — это не они заперты в кристаллах.

Это я.

Я смотрю на этот мир изнутри своей собственной ледяной, прозрачной тюрьмы, а весь мир снаружи отчаянно пытается до меня достучаться…

ДЗЗЗЗ… ДЗЗЗЗ… ДЗЗЗЗ…

Резкий, дребезжащий звук ворвался в мой беззвучный сон. Кристаллы с звоном разлетелись на тысячи острых, сверкающих осколков, и я…

Проснулся.

Первые несколько секунд сознание отказывалось собираться в единое целое. Где я? Что происходит? Почему так дико болит шея?

Жесткая, неудобная поверхность под щекой — определенно не подушка, а что-то с острыми углами.

Кабинет Снегирева.

Я заснул прямо на его разложенных дневниках. Всю ночь просидел над записями столетней давности, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, и вырубился под утро, как последний студент перед экзаменом.

Телефон на столе продолжал надрываться, вибрируя и подпрыгивая на полированной поверхности.

Так, соберись, Разумовский. Телефон. Кто-то названивает с утра пораньше. Это либо конец света, либо что-то очень, очень близкое к нему.

Экран телефона светился безжалостно. Я прищурился, пытаясь разобрать буквы.

«Шаповалов И. С.»

Шаповалов? В семь утра? Он же во Владимире…

Если он звонит в такое время… Значит что-то случилось.

— Алло? — мой голос прозвучал хрипло.

— ИЛЮША! — крик Шаповалова, ударил по барабанным перепонкам. — Родненький! Миленький! Спаси! Мишка… МОЙ СЫН МИШКА! В РЕАНИМАЦИИ!

Сон испарился мгновенно, без следа.

Адреналин шарахнул по венам лучше любого двойного эспрессо. Мозг переключился в боевой режим за долю секунды.

Мишка — его сын. Шесть лет. Единственный, поздний, обожаемый ребенок. Шаповалов души в нем не чаел, хоть и тщательно скрывает это за своей обычной маской циничного хирурга.

— У него «стекляшка»! — Шаповалов выкрикивал слова как автоматная очередь. — Тяжелейшая форма! Орлова привезла его полчаса назад! Дыхательная недостаточность! Они подключили его к ИВЛ, но это не помогает! Сатурация семьдесят процентов на чистом кислороде! Они говорят… — его голос окончательно сломался, перейдя в сдавленный шепот, — они говорят, он не протянет и часа!

Семьдесят процентов сатурации на стопроцентном кислороде — это медицинская катастрофа. Норма — девяносто пять и выше. При восьмидесяти начинается выраженная гипоксия тканей. При семидесяти — необратимые изменения в клетках головного мозга. У этого ребенка есть… не так много времени.

— Игорь Степанович, — я вскочил, пошатнулся от резкого головокружения, схватился за край тяжелого дубового стола. — Какие еще симптомы? Температура? Сознание?

— Сорок и два! Без сознания! Судороги были по дороге! Илья, пожалуйста… — и тут железный Шаповалов, гроза ординаторов, окончательно сломался. — Он… он же все, что у меня есть… Спаси его… Я буду должен тебе всю свою оставшуюся жизнь…

Он плачет. Игорь Степанович Шаповалов плачет. Человек, который за тридцать лет в хирургии видел тысячи смертей, не пролил ни единой слезинки. А сейчас он рыдает в трубку.

— Я уже бегу, — сказал я. — Буду в реанимации через пять минут. Четыре, если срежу через приемный покой.

— Илья… спаси его… умоляю…

— Спасу, — твердо пообещал я и отключился.

Обещания, которые никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя давать. Но что еще можно было сказать отцу, чей единственный ребенок прямо сейчас умирает?

Фырк подскочил на столе, его шерсть стояла дыбом.

— Что⁈ Кто⁈ Где⁈ Я готов к бою! — он на секунду замер, увидев выражение моего лица. — Ох… Что-то очень серьезное?

— Сын Шаповалова умирает. «Стекляшка». У нас есть от силы минут двадцать.

— Двадцать минут⁈ — Фырк запрыгнул мне на плечо. — Ты успеешь?

— Посмотрим, — я рванул к двери.

Закрыл тайную комнату. Выскочил в пустой коридор, на ходу запирая тяжелую дубовую дверь кабинета.

И побежал.

Я влетел в отделение как торнадо. Двери с двойным остеклением распахнулись с таким грохотом, что одна из стеклянных панелей жалобно дрогнула в раме.

Дежурная медсестра подпрыгнула от неожиданности и уронила металлический лоток с ампулами. Прозрачное стекло разлетелось по кафельному полу.

— Некогда! — крикнул я, не останавливаясь ни на секунду. — Потом уберу!

Ворвался в реанимацию

Картина у койки была животрепещущая.

Толпа людей в белых и синих защитных костюмах окружала маленькую детскую кровать, создавая вокруг нее плотное кольцо.

Кобрук — в помятом, явно наспех накинутом халате поверх домашнего шелкового платья.

Ее обычно идеальная прическа была растрепана, на лице ни грамма макияжа, а в глазах — едва сдерживаемая, холодная паника. Первый раз я видел ее такой растерянной, уязвимой.

Киселев стоял рядом — тоже явно поднятый по тревоге… И дежурный реаниматолог Петренко — молодой парень. Бледный как смерть. Его руки, державшие планшет с историей болезни, мелко, непрерывно дрожали, на лбу под защитной шапочкой блестела испарина.

Он паниковал.

Это был плохой, очень плохой знак — паникующий лекарь в реанимации опаснее любой, самой смертельной болезни.

Две медсестры суетились вокруг капельниц, постоянно путаясь в трубках. Анестезиолог Вашин Василий Васильевич — толстый, одышливый мужчина — отчаянно качал мешок Амбу, вручную вентилируя легкие ребенка. С каждым сильным нажатием его лицо становилось все более багровым.

А на кровати…

Он такой маленький.

Это было не живое дитя, а маленькое, синюшное, почти безжизненное тельце, опутанное проводами и трубками.

Его кожа приобрела страшный, темно-фиолетовый оттенок, цвет перезрелого баклажана — выраженный, тотальный цианоз. Губы были почти черными. Веки полуоткрыты, но зрачки закатились, виднелись только пугающие белки.

Его маленькая грудная клетка едва-едва поднималась, несмотря на все отчаянные усилия анестезиолога.

Это было уже не дыхание. Это была агония. Организм делал последние, судорожные попытки зацепиться за уходящую жизнь.

Монитор витальных функций истошно, непрерывно пищал, показывая цифры прямиком из кошмара любого реаниматолога:

Сатурация кислорода (SpO2): 68% (при норме выше 95%)

Частота сердечных сокращений (ЧСС): 186 ударов в минуту (критическая тахикардия компенсации)

Артериальное давление (АД): 70/40 мм рт.ст. (шок!)

Температура тела: 40.3°C (гиперпирексия)

Частота дыхательных движений (ЧДД): 48 в минуту (запредельное тахипноэ)

Все системы организма были на самом пределе.

Сердце работало на износ, пытаясь прокачать густую, лишенную кислорода кровь.

Мозг отчаянно сигнализировал о нехватке воздуха, заставляя дыхательные мышцы сокращаться с бешеной скоростью.

Организм выжимал из себя самые последние резервы. Еще минут десять, максимум пятнадцать такого состояния — и начнется необратимое, тотальное повреждение коры головного мозга.

Потом — точка невозврата.

— Разумовский! — Кобрук резко повернулась ко мне, ее обычно холодные серые глаза были полны отчаяния. — Слава богу! Мы не знаем, что делать! Ничего не помогает!

Первый раз я видел, чтобы наша «железная леди» публично признавалась в собственном бессилии. Обычно она скорее умрет, чем покажет свою слабость.

Петренко выпалил единой, сплошной скороговоркой, захлебываясь словами:

— Картина тяжелой «стекляшки» с молниеносным течением! Поступил тридцать пять минут назад! Сразу интубировали! Аппарат ИВЛ на самых жестких, максимальных параметрах! PEEP — пятнадцать сантиметров водного столба! FiO2 — сто процентов! Но легкие не раскрываются! Комплайнс практически нулевой, аппарат пищит об обструкции! Мы попробовали ввести эндотрахеально сурфактант — Куросурф, двести миллиграмм на килограмм веса — никакого, абсолютно никакого эффекта! Гормоны — преднизолон сто двадцать миллиграммов внутривенно — тоже без малейшего результата!

Говорит как робот, выдает заученные фразы из протокола. Это признак паники — мозг отключает творческое мышление и переключается на автопилот, человек просто делает то, чему его учили, но совершенно не думает.

— Все отойдите, — скомандовал я, протискиваясь к кровати. — Дайте осмотреть.

Толпа тут же расступилась, давая мне дорогу.

Я положил ладонь на маленькую, вздымающуюся в бешеном ритме грудную клетку. Кожа горячая, сухая, как раскаленная печка — лихорадка зашкаливала.

Под моей ладонью я чувствовал отчаянные, неритмичные, почти птичьи удары крошечного сердца — оно уже срывалось в галоп, работая на самом пределе своих возможностей.

Дыхание было поверхностным, свистящим. Даже без стетоскопа в легких были слышны влажные, булькающие хрипы — верный признак того, что ребенок буквально тонет в собственной воспалительной жидкости.

Так. Нужна полная картина. И очень, очень быстро.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Экстренная, тотальная диагностика. Ныряй внутрь. Мне нужно знать все — легкие, сердце, мозг, почки. Полный отчет по всем системам. У нас есть от силы минут пять, не больше.

— Понял, шеф! — Фырк спрыгнул с моего плеча и буквально нырнул в грудь ребенка. — Провожу глубокую разведку

Параллельно с Фырком я активировал свой собственный Сонар, направив его на полную.

Поток чистой Искры хлынул через мои ладони, превращаясь в невидимый, всепроникающий сканирующий луч. Мой дар пронзил маленькое, агонизирующее тело насквозь, считывая информацию с каждой клетки, каждого капилляра, каждого органа.

Температурная карта — гигантские, полыхающие очаги воспаления были везде, но особенно ярко горели легкие и сердце.

Карта плотности тканей — легкие были плотными, почти твердыми, как камень, полностью консолидированными, без малейшего просвета.

Карта кровотока — он был критически замедлен, вязкость крови повышена, эритроциты слипались в уродливые "монетные столбики'.

Карта оксигенации — катастрофически низкая, все ткани тела буквально кричали, задыхались от кислородного голодания.

— Двуногий! — голос Фырка взорвался в моей голове, полный неподдельного ужаса. — Это жопа! Ты уж прости за мой французский, но другого, более точного слова здесь просто нет!

— Докладывай. Конкретно, по пунктам.

— Легкие! Они… они не просто отекли, как при обычной пневмонии! Альвеолы, эти твои воздушные мешочки, полностью забиты какой-то густой, желеобразной массой! Как застывший холодец! Или как силиконовый герметик! Эта дрянь намертво заполнила все воздушные пространства! Кислород просто физически не может пройти через этот барьер! Это не обычный отек легких!

Желеобразная масса в альвеолах? Это совершенно не типично для классического ОРДС. Больше похоже на массивную, неконтролируемую экссудацию фибрина или… какой-то белковый гель? Продукт абсолютно извращенной, безумной иммунной реакции?

— Что с сердцем?

— Сердце тоже в полном аду! Миокард, весь воспаленный, отечный! Он выглядит как губка, насквозь пропитанная водой! Сократимость упала процентов на семьдесят, если не больше! Оно еле-еле качает! И… о, черт… Двуногий, я вижу микротромбы! Сотни, тысячи микротромбов! Все мелкие сосуды сердца, коронарные артериолы, забиваются на глазах! Это же ДВС-синдром начинается!

Миокардит в сочетании с ДВС. Диссеминированное внутрисосудистое свертывание — состояние, при котором кровь начинает сворачиваться прямо внутри сосудов по всему телу. Абсолютно смертельное осложнение. У нас еще меньше времени, чем я думал.

— Мозг?

— Мозг пока держится, но на самом, самом пределе! Нейроны начинают массово погибать от гипоксии! Я уже вижу десятки мелких, точечных микроинсультов в коре! Если не восстановить нормальную оксигенацию в ближайшие пять-десять минут — будут тотальные, необратимые повреждения! Он останется 'овощем"!

— Почки? Печень?

— Почки уже практически отказали! Фильтрация на нуле, мочи в мочевом пузыре нет уже больше часа! Печень увеличена в два раза, вся воспалена! Селезенка тоже! Это полиорганная недостаточность, шеф! Все системы организма рушатся одновременно, как домино!

Я медленно выпрямился. В голове, за какие-то доли секунды, выстроилась полная, ужасающая, но кристально ясная картина.

Гипертоксическая форма «стекляшки». Но не простая.

Это не вирус убивал его напрямую. Это был классический цитокиновый шторм — его собственная иммунная система сошла с ума и с яростью берсерка атаковала собственный организм.

Интерлейкины, фактор некроза опухоли, десятки других медиаторов воспаления — все это было выброшено в кровь одновременно, в чудовищных, несовместимых с жизнью концентрациях.

Результат — тотальное, саморазрушительное поражение всех органов.

Легкие забиты этим странным побочным продуктом этой гиперреакции.

Обычная искусственная вентиляция здесь абсолютно бесполезна — никакого давления не хватит, чтобы продавить эту вязкую, клейкую массу. Сурфактант тоже не поможет — он работает с поверхностным натяжением жидкости в альвеолах, а тут — тотальная механическая обструкция.

Сердце поражено тяжелейшим токсическим миокардитом. Его насосная функция критически снижена. Инотропная поддержка, вроде адреналина или дофамина, может помочь, но очень ненадолго — измученная, воспаленная сердечная мышца просто не способна нормально сокращаться, сколько ее ни подстегивай.

А ДВС-синдром — это вообще катастрофа в катастрофе. Все факторы свертывания крови расходуются на образование этих бесполезных, закупоривающих сосуды микротромбов.

Стандартная терапия, прописанная во всех протоколах, здесь была абсолютно бессильна. Она не успевала за скоростью, с которой болезнь пожирала его изнутри.

Очень скоро начнется вторая, самая страшная фаза. Его кровь, перенасыщенная продуктами воспаления, превратится в воду — она просто перестанет сворачиваться. Он начнет кровоточить отовсюду: из носа, из десен, из мест уколов. Любой сосуд в его мозгу или животе может лопнуть в любую секунду.

Можно, конечно, пойти на отчаянные меры. Влить в него за раз чудовищную дозу гормонов в надежде «оглушить» его взбесившийся иммунитет. Или попытаться «промыть» всю его кровь, прогнав ее через сложнейшие фильтры. Но это все — полумеры, паллиатив. Это как вычерпывать воду из тонущей лодки, не заделав пробоину. Пока его сердце и легкие не работают, пока они не отдыхают, этот ребенок обречен.

Нужно было что-то совершенно радикальное. Что-то, выходящее за рамки всех существующих протоколов…

И тут меня осенило.

Мысль была настолько дикой… Но другой альтернативы просто не было.

Я медленно поднял голову, обвел взглядом собравшихся вокруг кровати коллег. На их лицах, искаженных паникой и растерянностью, читалась последняя, наивная, отчаянная надежда.

Придется оправдывать ожидания. Или хотя бы попытаться.

— Ситуация критическая, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно, уверенно и академично. — У ребенка не просто тяжелая форма «стекляшки». Это ее вариация с развитием тотального цитокинового шторма.

— Как неконтролируемая аутоиммунная реакция? — подал голос Киселев.

— Хуже. Гораздо хуже. При классических аутоиммунных болезнях этот процесс растянут на месяцы и годы. Здесь — на считанные часы. Его легкие забиты густым белковым экссудатом, который полностью блокирует газообмен — поэтому ИВЛ бесполезна. Сердце поражено острым токсическим миокардитом — оно едва способно качать кровь. И, что самое страшное, начинается ДВС-синдром — кровь сворачивается прямо в мелких сосудах. Это полиорганная недостаточность в терминальной стадии.

— И что делать? — голос Кобрук дрогнул, в нем больше не было привычных стальных ноток. — Что мы можем сделать?

Я сделал глубокий вдох, собираясь с духом.

— При стандартной терапии этот ребенок умрет в течение ближайших пятнадцати, максимум двадцати минут. Это медицинский факт. Но есть один вариант. Безумный, запредельно рискованный, но, боюсь, единственный. И это — ЭКМО.

Тишина. Гробовая тишина, в которой был слышен только истошный писк мониторов и бульканье аппарата ИВЛ. А потом все заговорили разом, и это было похоже на взрыв.

— ЭКМО⁈ — Киселев побледнел как полотно. — Разумовский, вы в своем уме⁈ Ребенку⁈ Шестилетнему ребенку⁈

— Вы с ума сошли! — Петренко инстинктивно попятился от кровати. — Это же… это же глубоко экспериментальная процедура! У нас в Империи даже утвержденного протокола для педиатрической ЭКМО не существует!

— Это нелицензированное применение высокотехнологичной магической помощи! — Кобрук схватилась за голову, ее лицо исказилось от ужаса. — Если что-то пойдет не так, Гильдия целителей нас не просто лишит лицензий — нас всех уничтожит! Это будет конец карьеры для каждого из присутствующих!

Предсказуемая реакция. Страх перед ответственностью гораздо сильнее инстинктивного желания спасти жизнь. Эта проклятая медицинская система, построенная на протоколах и страхе наказания, превращает лекарей в трусов, боящихся сделать хотя бы один шаг в сторону от утвержденной, безопасной инструкции.

— У вас есть альтернативы? — я обвел их холодным, тяжелым взглядом, на секунду фиксируя зрительный контакт с каждым. — Давайте говорить начистоту. Если мы продолжим вашу стандартную, протокольную терапию — через сколько он умрет? Петренко?

Молодой реаниматолог сглотнул, его кадык дернулся.

— При такой динамике… и отсутствии ответа на терапию… пятнадцать, максимум двадцать минут. В этом Илья прав.

— Киселев? Ваш прогноз?

— Я согласен. Может, протянет чуть больше — детский организм иногда удивляет своей живучестью. Но не более получаса.

— Анна Витальевна?

Она на секунду закрыла глаза, ее ресницы дрогнули.

— Он умирает, — прошептала она. — Прямо сейчас, на наших глазах.

— Именно, — жестко кивнул я. — Так что выбор у нас до смешного простой. Мы можем стоять здесь и смотреть, как он медленно умирает, при этом безукоризненно соблюдая все протоколы и инструкции. И наши карьеры будут в полной безопасности. Или мы можем попытаться его спасти, грубо нарушив все мыслимые и немыслимые правила.

Я сделал паузу, а потом нанес последний, самый жестокий и грязный удар.

— И еще одно. Это сын Игоря Степановича Шаповалова. Начальника нашей хирургии. Мастера-целителя. Человека, который прямо сейчас, в эту самую минуту, находится во Владимире и оперирует других детей, потому что его врачебный долг не позволил ему бросить своих пациентов даже ради собственного ребенка. А теперь представьте: вы готовы через час позвонить ему и сказать: «Извините, Игорь Степанович, ваш сын умер. Мы, конечно, могли бы попытаться его спасти, но, знаете ли, очень побоялись нарушить инструкцию»?

Прямое давление на чувство вины и животный страх перед начальством. Но чертовски эффективно. Иногда людей нужно хорошенько пнуть, чтобы они, наконец, начали действовать.

Кобрук побледнела еще сильнее. Киселев нервно сжал кулаки. Все присутствующие прекрасно понимали — если ребенок умрет, а они даже не попытаются сделать все возможное и невозможное…

Шаповалов их уничтожит. Не физически, конечно. Но они не могли так подставить коллегу.

— К тому же, — добавил я, намеренно смягчая тон, чтобы дать им соломинку, за которую можно было ухватиться, — формально мы не нарушаем закон. Процедура ЭКМО как метод лечения в Империи разрешена. Да, утвержденного педиатрического протокола не существует. Но не существует и прямого, официального запрета на ее применение у детей. Это, так сказать, серая юридическая зона. А в экстренной, жизнеугрожающей ситуации лекарь имеет полное право принимать нестандартные решения, исходя из высших интересов пациента.

Юридическая казуистика, конечно. На самом деле мы ходим по очень тонкому, острому лезвию. Но им сейчас была нужна эта иллюзия законности, чтобы оправдать свой страх.

Кобрук провела рукой по лицу, размазывая остатки вчерашней туши.

— Черт… Черт возьми… Шаповалов меня действительно убьет, если мы даже не попробуем… Ладно! — она резко выпрямилась, ее глаза снова обрели привычный стальной блеск. — Действуйте, Разумовский! Вся ответственность на вас! Я подпишу любые бумаги задним числом!

Умница. «Железная леди» вернулась. Она прикроет меня административно, если вдруг что-то пойдет не так.

— Отлично! — я резко повернулся к застывшей в оцепенении команде, мгновенно переключаясь в режим полевого командира. — Так! Слушать всем! У нас есть от силы десять минут на подготовку! Каждая секунда на счету! РАБОТАЕМ.

Я начал раздавать приказы как генерал перед решающей атакой. Четко, быстро, без малейшего права на возражения или панику.

— Петренко! — сказал я дежурному реаниматологу. — С этой секунды ты — главный по аппарату ЭКМО! Быстро готовь аппарат! Педиатрический контур, объем праймирования двести пятьдесят миллилитров! Расчетный поток — полтора-два литра в минуту для веса в двадцать с небольшим килограмм! Проверь оксигенатор, газовую смесь, все датчики давления!

Петренко — умный парень. Схватывает все на лету. И что гораздо важнее — он не боится нового, неизведанного. Из него выйдет отличный лекарь, если он не сломается под этим давлением.

— Понял! — он кивнул и, не теряя ни секунды, бросился к аппарату ЭКМО, стоявшему в углу палаты, как огромный, спящий металлический монстр.

— Киселев! — я резко повернулся к застывшему в оцепенении заведующему всей хирургией. — Игнат Семенович, мне нужны ваши золотые руки!

Я, конечно, мог бы провести канюляцию и сам. Но Киселев сейчас был унижен, растерян. Если я полностью отстраню его от такой уникальной, сложнейшей операции, он обидится. А обиженный, деморализованный начальник в такой критический момент — это последнее, что мне было нужно.

— Вы — лучший сосудистый хирург в этой больнице. У мальчика крошечные сосуды — бедренная артерия и вена сейчас не толще простого карандаша. Здесь нужна ювелирная точность. Будете моим первым ассистентом. Я проведу саму канюляцию под контролем ультразвука, а вы обеспечите нам идеальный хирургический доступ и безупречный гемостаз.

Дал ему важную, ответственную роль. Подчеркнул его уникальное мастерство. Мужское эго удовлетворено. Теперь он будет работать на полную, с азартом, а не из-под палки.

Киселев выпрямился, его плечи расправились, в глазах вместо паники появился профессиональный азарт.

— Понял! Что нужно для доступа?

— Сосудистый набор, педиатрический! Самые маленькие зажимы типа «Бульдог»! Маленькие ретракторы Вейтланера! Атравматический шовный материал пять ноль на колющей игле!

— Будет сделано! — он тут же повернулся к растерянной медсестре. — Галина! Слышала? Быстро в центральную операционную! Неси все, что целитель Разумовский сказал! Бегом!

— Алина! — я посмотрел на старшую медсестру. — Стерильный стол, инструменты по списку, который сейчас даст Киселев! И немедленно подготовьте канюли для ЭКМО — педиатрические, самого малого диаметра, какие только есть! Четырнадцать и шестнадцать!

— Поняла! — она коротко кивнула и тут же бросилась к шкафам с расходными материалами. — Светлана, быстро, помогай мне! Маша, тащи стерильное операционное белье!

— Вашин! — анестезилог вздрогнул, когда я обратился к нему. — Хватит паниковать! С этой секунды ты отвечаешь за анестезию и гемодинамический мониторинг!

— Но я… я никогда не вел анестезию при ЭКМО…

— НАУЧИШЬСЯ! — рявкнул я так, что он подпрыгнул. — Фентанил — два микрограмма на килограмм! Рокуроний — один миллиграмм на килограмм! Держи среднее артериальное давление не ниже шестидесяти на норадреналине — начни с дозы ноль один микрограмм на килограмм в минуту! И следи за этими показателями как за собственной жизнью!

Дал ему конкретные цифры, конкретные, простые задачи. В состоянии паники люди не могут думать абстрактно, им нужны четкие, почти военные инструкции.

— Медсестры! — я повысил голос, обращаясь ко всем сразу. — Кровь! Мне срочно нужна кровь! Эритроцитарная масса — две единицы! Свежезамороженная плазма — две единицы! Тромбоконцентрат — одна доза! ЭКМО сильно разжижает кровь, у нас почти наверняка будет кровотечение!

— Какая группа крови⁈ — крикнула старшая медсестра из коридора.

— Первая положительная! Нет, стоп! — я на секунду замер, повернулся к Алине. — Какая группа у мальчика?

— Вторая положительная! — ответила она мгновенно, не отрываясь от подготовки инструментов. — Я проверила сразу же при поступлении!

Молодец. Хорошая медсестра.

— Вторая положительная или первая отрицательная как универсальный донор! — скорректировал я свой приказ. — Быстро!

Фырк запрыгнул мне на плечо, его маленькие коготки впились в ткань халата.

— Эй, полководец! Ты действительно уверен в этом тотальном безумии? ЭКМО для маленького ребенка — это же как из пушки по воробьям стрелять!

— У нас нет другого выбора, — мысленно, почти не отвлекаясь, ответил я. — Либо эта пушка, либо воробей сейчас умрет.

— А если… если не получится?

Я посмотрел на маленькое, синее тельце на кровати. На цифры на мониторе, которые продолжали медленно, но неумолимо ползти вниз.

Получится. Просто обязано получиться.

Все было готово. За какие-то немыслимые десять минут детская реанимационная палата превратилась в полностью функциональную операционную. Стерильные простыни покрывали все поверхности.

На передвижных столиках, выстроенных полукругом, в идеальном порядке лежали лотки с блестящими хирургическими инструментами. Аппарат ЭКМО, подключенный и заправленный, тихо гудел рядом с кроватью — холодный, бездушный стальной монстр с десятками прозрачных трубок, готовый в любой момент забрать на себя и вернуть обратно саму жизнь.

Мальчик на столе.

Его тельце было почти полностью скрыто под стерильными простынями, открыт был только небольшой квадрат кожи в правом паху — наша зона доступа к бедренным сосудам.

Кожа там, тщательно обработанная йодом, блестела в свете операционных ламп.

Я стоял над ним с длинной иглой-проводником в руке. Четырнадцать гейдж — толстая, как плотницкий гвоздь. Для взрослого мужчины — стандартный размер. Для шестилетнего ребенка — огромное, чудовищное сверло.

Нужно попасть в бедренную вену и артерию. Один неверный, дрогнувший на миллиметр прокол — и я получу массивное, неконтролируемое кровотечение. Два промаха — и у нас просто закончится время.

Я активировал Сонар на максимальную мощность.

Визуализация была идеальной — я видел сосуды так четко, словно они были нарисованы на рентгеновском снимке. Вот тонкая синяя ниточка бедренной вены. Рядом, чуть глубже — артерия, немного толще, слабо пульсирующая в такт затухающему сердцу.

Спазм сосудов на фоне глубочайшего шока. Они сжались до самого предела. Попасть в них будет все равно что продеть тонкую нитку в игольное ушко. В полной темноте. Во время землетрясения.

— Скальпель, — я молча протянул руку.

Алина тут же вложила в мою ладонь холодную сталь инструмента.

Разрез. Маленький, аккуратный, не больше двух сантиметров. Кровь — совсем чуть-чуть, почти капля, сосуды были полностью спазмированы. Киселев тут же промокнул рану стерильной марлевой салфеткой, маленьким ретрактором развел ее края.

— Вижу фасцию, — пробормотал я, скорее для себя, чем для него. — Рассекаю…

Еще один осторожный, выверенный разрез, глубже. Желтоватая жировая клетчатка, потом — вот они.

Сосуды. Крошечные, почти невидимые, как тонкие шелковые ниточки.

— Они же микроскопические… — выдохнул Киселев, склонившись рядом.

— Мы справимся, — сказал я твердо.

Я взял иглу. Медленно, миллиметр за миллиметром, под непрерывным контролем Сонара, я начал продвигать ее острый кончик к тонкой синей линии вены.

Кончик иглы едва заметно дрожал — не от страха, от чудовищного физического и ментального напряжения. Нужна была абсолютная, запредельная точность.

Еще чуть-чуть… Еще полмиллиметра… Аккуратно… Не торопись…

И в этот самый, самый критический момент случилось худшее из того, что могло случиться.

ПИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!

Монитор витальных функций взвыл одной долгой, непрерывной, душераздирающей нотой, как сирена воздушной тревоги.

— АСИСТОЛИЯ! — заорал Петренко, его голос сорвался на истерический визг. — ОСТАНОВКА СЕРДЦА!

Глава 15

НЕТ! Только не сейчас! Дай мне еще пять секунд! Всего пять!

На мониторе, где до этого мелькали агонизирующие, уродливые комплексы, теперь была только идеально прямая, безжалостная зеленая линия.

Сердце мальчика сдалось.

Устало биться, измученное, воспаленное, отечное. Гипоксия наконец-то достигла своей критической, необратимой точки.

— Адреналин! — крикнул я, не отрывая взгляда от кончика иглы. — Внутрисердечно! Один миллиграмм! И немедленно начинай массаж сердца! Вашин, делай компрессии!

Я не мог остановиться. Если я сейчас брошу канюляцию — все будет кончено. ЭКМО — это был его единственный, последний шанс.

Вашин, не раздумывая, бросился к ребенку, положил скрещенные ладони на его крошечную грудину, начал ритмичные, отчаянные нажатия. Раз-два-три-четыре-пять…

Маленькая грудная клетка глубоко прогибалась под его сильными руками.

Петренко схватил длинный шприц, набрал адреналин, подбежал к кровати и, зажмурившись, воткнул иглу прямо через грудную клетку, в самое сердце. Химический кнут для умирающего, остановившегося миокарда.

А я продолжал медленно, мучительно вводить иглу. Еще миллиметр… Еще полмиллиметра…

Есть!

Темная, почти черная венозная кровь медленно потекла по прозрачной канюле иглы.

— Попал! Проводник!

Алина молниеносно подала тонкую, гибкую металлическую проволоку. Я осторожно провел ее через просвет иглы прямо в сосуд, фиксируя драгоценный доступ. Теперь вторая игла — в артерию.

Времени не было. Мозг ребенка умирал без кислорода. Каждая следующая секунда — это тысячи, миллионы безвозвратно потерянных нейронов.

Вторая игла.

Артерия была рядом, чуть глубже. Мой Сонар показывал ее как тусклую, едва пульсирующую красную линию. Ввожу…

Брызнула алая, яркая кровь — артериальное давление все еще было, искусственно поддерживаемое массажем сердца.

— Вторая есть! Канюли!

Две гибкие пластиковые трубки — по ним кровь мальчика должна была отправиться в свое спасительное путешествие через аппарат. Быстро, но предельно аккуратно я ввел их по установленным проводникам. Зафиксировал прочными шелковыми швами к коже — нельзя, чтобы они выскочили.

— Подключаем! — крикнул я Вашину, который уже стоял наготове у аппарата. — Запускай ЭКМО! СЕЙЧАС!

Вашин щелкнул несколькими переключателями. Аппарат ожил, загудел. Мощный роликовый насос заработал с характерным, почти живым, ритмичным звуком.

БУМ-тссс, БУМ-тссс, БУМ-тссс.

Темная, лишенная кислорода венозная кровь потекла из тела мальчика по прозрачным трубкам. Вошла в оксигенатор — искусственное, механическое легкое.

Прошла через тончайшую мембрану, насытилась спасительным кислородом, на глазах меняя свой цвет, становясь ярко-алой, живой. И тут же, под давлением насоса, устремилась обратно, в артерию.

Секунда…

Две…

Три…

Кожа мальчика, до этого мертвенно-фиолетовая, начала меняться. Синюшность уходила, таяла на глазах, как смываемая теплой водой акварель. Страшный фиолетовый оттенок сменился голубым, потом серым, потом… бледно-розовым!

Десять секунд…

— Есть ритм! — Петренко, не отрывавший взгляда от монитора, закричал так, будто увидел настоящее чудо. — Синусовый ритм! Шестьдесят ударов в минуту!

Пятнадцать секунд…

— Сатурация растет! — Вашин, следивший за датчиками на аппарате ЭКМО, доложил почти с восторгом. — Восемьдесят… восемьдесят пять… ДЕВЯНОСТО!

Двадцать секунд…

— Давление стабилизируется! — крикнула одна из медсестер, глядя на свой тонометр. — Девяносто на шестьдесят!

Все в комнате замерли, глядя то на мониторы, то на порозовевшего, дышащего ребенка.

Истошный писк тревоги сменился мерным, успокаивающим тиканьем. После оглушительного хаоса и паники наступила тишина.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как адреналин начинает отпускать, оставляя после себя пустоту. В голове стучала только одна простая мысль: «Успели. Мы все-таки успели».

А теперь за дело.

Три часа прошло с того момента, как мы запустили ЭКМО. Три часа непрерывной, напряженной борьбы, ежеминутных корректировок, тончайшей настройки сложнейшего аппарата. Три часа, когда любая, даже самая незначительная ошибка могла стать последней.

Но мы выиграли. Пока что.

Мишка лежал на кровати, подключенный к мерцающему огоньками аппарату. Этот стальной монстр с десятками прозрачных трубок теперь был его сердцем и его легкими.

Кровь, темная и венозная, вытекала из его тела, бежала по контуру, проходила через оксигенатор, становилась ярко-алой и возвращалась обратно. Бесконечный, спасительный цикл жизни, поддерживаемый машиной.

Мальчик был без сознания, глубоко под медикаментозной седацией, чтобы не мешать аппарату. Но он был жив. Его кожа была розовой и теплой. Показатели на мониторе — сатурация стабильные девяносто пять процентов, артериальное давление в норме, температура медленно, но верно снижалась.

Работает. Проклятье, это работает!

ЭКМО дало его маленькому, измученному организму драгоценную передышку. Его легкие отдыхали, страшное воспаление понемногу спадало. Его сердце восстанавливалось, освобожденное от непосильной нагрузки. Еще день-два, и можно будет попробовать отключить его от аппарата, вернуть к самостоятельному дыханию.

Вся наша импровизированная команда выглядела так, будто вернулась с долгой, кровопролитной войны.

Вашин сидел прямо на полу, привалившись спиной к стене и закрыв глаза. Его рубашка промокла насквозь от пота. Киселев снял очки, устало тер переносицу — его обычно уверенные руки мелко, почти незаметно дрожали от пережитого напряжения.

Петренко просто отрубился в кресле в углу, обнимая планшет с протоколами, как плюшевого мишку. Медсестры передвигались по палате как сомнамбулы, на чистом автопилоте.

Даже Алина выглядела уставшей. Она села на стул рядом с кроватью, откинулась на спинку, и я впервые за все это время заметил, как она побледнела. Ее волосы выбились из-под шапочки, на лбу блестела испарина.

Все были молодцами. Каждый выложился не на сто, а на двести процентов. Без любого из них я бы точно не справился.

Только я один остался стоять у аппарата. Не мог отойти. Проверял показатели, корректировал поток, следил за давлением в контуре, за уровнем антикоагулянтов.

Паранойя? Возможно.

Но ЭКМО — невероятно капризная и опасная штука. Стоит на секунду ослабить контроль — и может случиться непоправимая катастрофа. Тромб в контуре, воздушная эмболия, разрыв мембраны оксигенатора…

— Двуногий, — Фырк материализовался на теплом корпусе монитора ЭКМО. — Ты это сделал. Ты спас этого пацана. Буквально вытащил его с того света.

— МЫ сделали, — поправил я, не отрывая взгляда от цифр. — Это была командная работа

— Не скромничай. Это была твоя идея, твое безумное решение, твои руки провели канюляцию в остановившееся сердце. Все остальные просто выполняли твои приказы.

— Хорошо выполняли. Идеально.

— Согласен, не спорю. Но генерал здесь был ты. И эта победа — твоя.

Победа… Слишком рано праздновать. Этот ребенок все еще в критическом состоянии. ЭКМО — это всего лишь костыль, а не полноценное лечение. Теперь нужно время, чтобы его собственный организм смог восстановиться. Сутки минимум, а лучше — двое.

Я вышел из реанимации, достал из кармана телефон. Нашел в списке контактов номер Шаповалова. Набрал.

Самый сложный звонок в жизни любого лекаря. Сказать отцу, что его ребенок жив, но при этом все еще висит на тоненьком волоске. Дать надежду, но не обещать невозможных чудес.

Гудок…

Второй…

На третьем Шаповалов схватил трубку, словно все это время держал ее в руке.

— Илья⁈ Что с Мишкой⁈ Он…

Он ждал три часа. Три часа абсолютного, мучительного ада, не зная, жив его сын или уже мертв. Я даже представить себе не мог, что он пережил за это время.

— Игорь Степанович, — я старался, чтобы мой голос звучал максимально спокойно, размеренно, профессионально. — Мишка жив. Он стабилен. Мы подключили его к аппарату ЭКМО.

Молчание. Долгое, тяжелое молчание на том конце провода. Потом сдавленное, полное неверия:

— ЭКМО? Вы… вы сделали ЭКМО шестилетнему ребенку?

— Да. Это был единственный шанс. У него развился цитокиновый шторм, острый миокардит, тотальный ОРДС — все навалилось одновременно. Без ЭКМО он бы не протянул и часа.

— И сейчас… сейчас как он?

— Стабилен. Все жизненно важные показатели в норме. Аппарат полностью взял на себя работу его сердца и легких, давая им драгоценное время на восстановление. Думаю, через сутки-двое мы попробуем начать отключать его. Прогноз… осторожно оптимистичный.

Не могу я ему сейчас сказать «все будет хорошо». В медицине слишком много непредсказуемых переменных. Но и пугать его еще больше я тоже не хочу. Этот человек и так на самом пределе.

Еще одна долгая, мучительная пауза. Потом тихое, выдохнутое в трубку:

— Спасибо.

Одно-единственное слово. Но в нем было все. Безмерная благодарность отца. Искреннее признание коллеги. Глубокое уважение человека.

— Спасибо, Илья. Я… я буду должен тебе до конца своей жизни.

— Вы ничего мне не должны, Игорь Степанович. Это моя работа. Мой долг. Мишка обязательно поправится, вот увидите. Он очень сильный мальчик. Весь в отца пошел.

— Береги его. Пожалуйста. Я постараюсь как можно скорее вырваться, но тут…

— Я все понимаю. У вас там сотни своих пациентов. Не волнуйтесь, мы с ним. Круглосуточное персональное наблюдение. Самый лучший уход, который только возможен.

— Хорошо. Я… Спасибо тебе еще раз.

Он отключился.

Я медленно опустил телефон, посмотрел через стекло на спящего под седацией мальчика. Его маленькое личико было спокойным, почти умиротворенным. Он не знал, что только что вернулся с того света. Не знал, сколько людей, рискуя всем, отчаянно боролись за его крошечную жизнь.

И никогда не узнает. Если все пойдет по плану, для него это будет просто страшный, непонятный сон, который очень скоро забудется. Он вырастет, станет тем, кем захочет — лекарем, как его отец, или художником, или отважным космонавтом. У него будет впереди вся жизнь.

* * *

Владимирская областная больница. Кабинет временного консультанта-хирурга.

Игорь Степанович Шаповалов медленно опустил телефон на стол. Пластиковый корпус стукнул о старое дерево с глухим звуком.

Рука дрожала. Мелко, едва заметно, но для хирурга с тридцатилетним стажем, привыкшего держать скальпель с точностью ювелира, это было равносильно землетрясению в девять баллов по шкале Рихтера.

Мишка жив.

Два простых, коротких слова, которые только что перевернули мир с ног на голову, вернули солнце на погасшее небо, заставили его собственное сердце снова мучительно биться.

Шаповалов прислонился спиной к холодной, обшарпанной стене. И заплакал.

Слезы хлынули, как прорвавшая плотину вода. Горячие, соленые, обжигающие. Первые за последние двадцать лет — с тех самых пор, как он стоял у гроба отца и с ужасом понимал, что больше никогда в жизни не услышит это простое, но такое важное: «Молодец, сынок, я тобой горжусь».

Железный Шаповалов плачет. Тот самый Шаповалов, который может вскрыть человеческую грудную клетку без малейшей дрожи в руках. Который держал в своих ладонях бьющееся, трепещущее сердце и силой своей воли и своего мастерства заставлял его работать снова.

Который видел смерть так часто, что давно перестал ее бояться, воспринимая ее просто как досадное профессиональное поражение. Сидит на грязном полу чужого кабинета и беззвучно рыдает.

Но ему было плевать. Абсолютно, категорически плевать. Пусть сейчас зайдет кто-нибудь, пусть увидит.

Наплевать.

Его сын жив.

Разумовский сделал это.

ЭКМО шестилетнему ребенку. Это же чистое безумие! Это как пытаться сделать пересадку сердца ржавым кухонным ножом на кухонном столе, вслепую, с завязанными за спиной руками.

Канюляция бедренных сосудов у маленького ребенка! Одна-единственная ошибка, один неверный, дрогнувший на миллиметр прокол — и массивное, неконтролируемое кровотечение. Две ошибки — и мгновенная смерть.

А он сделал. Мальчишка, которому нет и тридцати. Вчерашний фельдшер со скорой. Человек без официальной хирургической специализации. Взял и сделал то, на что не решились бы седовласые профессора из столичной Императорской академии.

Шаповалов вытер лицо рукавом халата.

Он с трудом поднялся, достал телефон. Экран расплывался перед глазами — слезы все еще текли, мешая сфокусироваться. Набрал номер жены.

Гудок не успел даже прозвучать. Алена ответила мгновенно, как будто все это время держала телефон у самого уха.

— Игорь⁈ Что сказал Разумовский⁈ Мишка… Мишка как⁈

Голос жены дрожал, на грани истерики. Она ждала этого звонка как приговора.

— Жив, — выдохнул Шаповалов, и это одно-единственное слово далось ему труднее любой самой сложной медицинской латыни. — Алена, солнышко, наш мальчик жив. Он стабилен. На аппарате ЭКМО, но стабилен.

На том конце провода — короткий, судорожный всхлип, а потом — громкие, безудержные, счастливые рыдания. Алена плакала — громко, не стесняясь, навзрыд. Все то страшное напряжение, которое накопилось за эти бесконечные часы, наконец-то выплескивалось наружу.

— Я думала… — она захлебывалась слезами, ее слова прерывались всхлипами. — Игорь, я думала, это все… Когда его привезли такого синего… Когда он почти не дышал… Когда его сердце остановилось прямо на моих глазах… Господи, я думала, мы его потеряли! Нашего маленького…

— Но мы его не потеряли, — Шаповалов старался говорить спокойно, хотя его самого трясло как в лихорадке. — Разумовский вытащил его, Алена. Буквально с того света вытащил. Я до сих пор не понимаю как, но он это сделал.

— Он молодец! — всхлипнула Алена, и в ее голосе теперь звучало почти религиозное, благоговейное обожание. — Он самый лучший лекарь на всей планете! Во всей Империи! Во всем мире! Игорь, я не знаю, как мы его теперь отблагодарим! Сколько бы он ни попросил….

— Стоп! — резко, почти грубо перебил ее Шаповалов. — Алена, стоп. Никаких денег. Слышишь меня? Ни единой копейки не смей ему предлагать.

— Но почему? — в голосе жены звучало искреннее, детское недоумение. — Он же спас нашего Мишку! Мы должны…

— Именно поэтому, — Шаповалов на секунду закрыл глаза, подбирая нужные слова. — Алена, послушай меня сейчас очень внимательно. Разумовский — он не из тех, кто берет деньги за спасение жизней. Он совершенно из другого теста. Если ты предложишь ему деньги — ты его оскорбишь. Смертельно оскорбишь. Это будет как… как плюнуть ему в лицо после всего, что он сделал.

— Но я не понимаю…

— Он из той редкой породы лекарей, для которых врачебный долг — это не пустые слова из клятвы, а смысл жизни. Понимаешь? Есть лекари, которые работают за зарплату. Есть те, кто работает за славу, за карьеру, за большие деньги. А есть те — их единицы, может, один на тысячу — кто работает потому, что просто не может иначе. Потому что видеть человеческое страдание и не попытаться помочь для них равносильно собственной смерти. Разумовский — он из таких.

«Как и я когда-то был. Тридцать, а то и тридцать пять лет назад, когда только-только пришел в хирургию зеленым, восторженным юнцом. Когда готов был оперировать сутками напролет, спать в ординаторской на жестком диване, питаться остывшим чаем и бутербродами — лишь бы спасать, спасать, спасать. Когда каждая спасенная жизнь была личной, пьянящей победой, а каждая смерть — личным, горьким поражением. До того, как обюрократился, зачерствел, начал думать о должностях, званиях и премиях больше, чем о самих пациентах.»

— Мы будем должны ему. По гроб жизни, — продолжил Шаповалов. — И если ему когда-нибудь понадобится наша помощь — любая помощь — мы сделаем для него все, что в наших силах. Вот так мы его и отблагодарим.

— Хорошо. Я поняла.

— А теперь иди к Мишке. Будь рядом. Держи его за руку. И говори ему, что папа скоро вернется.

— Обязательно. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Он положил трубку, но еще долго сидел, глядя на деревянного богатыря на своем столе.

Впервые за много лет он чувствовал не только усталость, но и какую-то странную, почти забытую легкость. Как будто с его души сняли тяжелый, многолетний груз цинизма и профессионального выгорания.

Дверь кабинета открылась без стука.

В проеме стоял Степан Геннадьевич Груздин — заведующий хирургическим отделением Владимирской областной больницы. Высокий, седой, с лицом римского патриция и осанкой гвардейского офицера.

Из старой школы — тех хирургов, которые помнят медицину, когда врач был почти богом.

— Игорь Степаныч, ты чего… — он осекся, увидев Шаповалова на полу. — Что случилось? Ты… ты плакал?

Конечно плакал. Глаза красные, щеки мокрые, рубашка в пятнах от слез. Картина маслом — грозный начальник хирургии рыдает на грязном полу временного кабинета.

Шаповалов не стал отрицать очевидное.

— Чуть сына не потерял, Степан.

Груздин вошел, аккуратно прикрыл за собой дверь, даже повернул старый шпингалет — чтобы никто не вошел, не увидел, не услышал. Спасибо ему за эту простую, мужскую деликатность. Он подошел, сел на единственный стул, придвинул его поближе.

— Рассказывай. Что случилось?

— Мишка. «Стекляшка», молниеносная, гипертоксическая форма. Привезли утром в реанимацию уже в агонии, прямо на руках у жены. ИВЛ не помогала, легкие не раскрывались, сердце остановилось…

Шаповалов сглотнул. Даже просто говорить об этом было физически больно, как трогать открытую, свежую рану.

— Думал, все. Конец. Мой мальчик умирает, а я в трехстах километрах от него и ничего — НИЧЕГО! — не могу сделать. Знаешь, что это такое, Степан? Быть врачом, хирургом, спасителем чужих жизней — и не мочь спасти собственного сына?

— Представляю, — тихо, но с глубоким сочувствием сказал Груздин. — У меня внук есть, четыре года. Если бы с ним, не дай бог, что-то… Не знаю, что бы я делал. Наверное, с ума бы сошел.

— Я знал, что я делал. Я умирал. Медленно умирал от собственного бессилия. А потом…

Шаповалов кивнул на телефон, лежащий на столе.

— Потом мой ординатор, Разумовский, сотворил настоящее чудо. Подключил Мишку к ЭКМО.

Груздин присвистнул — долго, с чувством, с неподдельным, профессиональным восхищением.

— ЭКМО? Ребенку? Шестилетнему ребенку⁈ Это же… Это же высший пилотаж! Это же надо иметь яйца из титана, чтобы на такое решиться в условиях обычной больницы!

— И руки из чистого золота, чтобы это осуществить, — добавил Шаповалов. — Канюляция бедренных сосудов у ребенка… Я бы, наверное, не рискнул. Честно тебе скажу. Побоялся бы.

— Разумовский… — Груздин задумчиво потер свой волевой подбородок. — Погоди, это тот самый? Про которого у нас тут уже легенды ходят?

— Тот самый. А что за легенды?

— О, у нас тут во Владимире о нем уже песни поют! — Груздин даже немного оживился. — Про экзамен. Барона фон Штальберга.

— Не знаю насчет песен, — Шаповалов медленно, с усилием поднялся с пола, отряхнул брюки. — Но диагност он гениальный. Находит то, что десятки других пропускают. И руки… Руки у него действительно золотые.

Мастерство, которое невозможно приобрести за полгода работы. Откуда оно у него? Где он этому учился? У кого? В его личном деле — обычное медучилище, несколько лет работы фельдшером на скорой, и все. А руки — как у столичного профессора с сорокалетним стажем.

— Повезло тебе с таким сотрудником, — Груздин встал, подошел к окну, посмотрел на суетливый больничный двор.

— Повезло, — тихо, но твердо согласился Шаповалов.

«Хотя еще пару месяцев назад я считал это проклятием. Помню, как возмущался, когда Кобрук перевела его со скорой в мое отделение: 'Какого черта вы мне подсовываете этого фельдшера⁈ У меня тут хирургия, а не курсы повышения квалификации!» Как я несколько раз пытался от него избавиться: «Анна Витальевна, заберите его в терапию, пусть там пенсионеров от запоров лечит!»

Дурак. Старый, зазнавшийся, самодовольный дурак. А он молча терпел все мои наезды и просто делал свою работу. Спасал людей. Каждый день, каждую смену. Доказывал все делом, а не словами. И вот сегодня — спас самого дорогого мне на свете человека.'

— Степан, — Шаповалов выпрямился, расправил плечи. — Мне нужно в Муром. Сын…

— Конечно! — Груздин резко повернулся от окна. — Езжай немедленно! Какого черта ты вообще еще здесь⁈ Я все прикрою, скажу начальству, что отпустил тебя по неотложным семейным обстоятельствам! Это же чрезвычайная ситуация!

— Но я не могу, — выдохнул Шаповалов.

Груздин застыл. На его лице отразилось такое неподдельное изумление, как будто Шаповалов только что заявил, что Земля на самом деле плоская.

— Что значит «не могу»? Игорь, ты в своем уме? У тебя сын при смерти!

— Он БЫЛ при смерти, — твердо поправил его Шаповалов. — А сейчас он стабилен. На ЭКМО, под наблюдением лучших специалистов в этой Империи. А здесь…

Он обвел рукой свой убогий кабинет, но имел в виду всю эту огромную, захлебывающуюся в страданиях больницу.

— Степан, я с с шести утра вчерашнего дня не присел. Вот только на полу тут и все… Четыре экстренных операции сделал. Две — на самой грани. Разрыв аневризмы брюшной аорты у мужика-дальнобойщика — еле-еле вытащил. Ножевое проникающее в сердце у пацана двадцати лет — еще миллиметр, и был бы труп. Если бы не я, эти люди были бы уже мертвы. Ты это прекрасно знаешь.

— Но это же твой СЫН! — Груздин повысил голос.

— И если бы ему мог помочь только я — я бы уже был в дороге. Я бы бросил все, я бы плюнул на все последствия, я бы даже разрешения у тебя не спросил. Я бы просто сел в машину и гнал бы сто пятьдесят, пока движок не расплавился.

Шаповалов подошел к окну, встал рядом с Груздиным.

— Но мой Мишка сейчас в самых надежных руках. Я не знаю никого во всей Империи — слышишь, НИКОГО! — кому бы я доверил его больше, чем Разумовскому. А здесь без меня вы не справитесь. Если я уеду погибнет больше людей от этой стеклянной напасти. С таким я смириться никогда не смогу.

— Но ты же его отец! Ты должен быть рядом!

— Должен. И обязательно буду. Но не сейчас. Сейчас я гораздо нужнее здесь. В разгар эпидемии. Сколько у нас сегодня операций на день запланировано?

Груздин нехотя, с явным осуждением в голосе ответил:

— Семь плановых. И наверняка еще несколько экстренных подвезут — четверг, день всегда тяжелый.

Он улыбнулся — впервые за это долгое, страшное утро. Улыбка получилась кривой, усталой, но искренней.

— Вот видишь, — сказал он. — Как я тебя брошу в четверг?

Груздин покачал головой, в его глазах читалась смесь восхищения и недоумения.

— Вы все там какие-то ненормальные. Готовы жизнь положить за своих пациентов.

— Мы не ненормальные. Мы просто помним, зачем когда-то давали клятву Гильдии.

— Не пойму я вас, муромских, — Груздин с искренним недоумением развел руками. — У вас что, сердца из камня сделаны?

— Нет. Просто мы умеем правильно расставлять приоритеты. И еще… мы доверяем друг другу. Я сейчас доверяю Илье Разумовскому жизнь моего сына. Это высшая, абсолютная степень доверия, какая только возможна между лекарями.

И это была чистая правда.

Глава 16

Я сидел в глубоком кожаном кресле у окна, даже не попытавшись занять более формальное место за огромным столом для совещаний. Слишком устал для соблюдения субординации, слишком вымотан для пустых формальностей.

Реанимационный костюм все еще был на мне — влажный от пота, пропитанный резким запахом дезинфектантов. Одноразовая маска болталась на одном ухе.

Я должен был переодеться. Должен был принять душ, выпить чашку горячего, крепкого кофе, привести себя в относительный порядок перед обязательным докладом начальству.

Но на все это сейчас просто не было сил. Все силы, до последней капли, остались там, в детской реанимации, у постели маленького мальчика, ушли на спасение его жизни. Я смотрел в одну точку — на старое пятно от кофе на широком подоконнике.

Древнее, бурое, въевшееся в белую краску. Кто-то когда-то, много лет назад, поставил горячую чашку без блюдца. Совершенно незначительная мелочь, бытовая небрежность, но именно она сейчас полностью захватила мое внимание.

Странно, как человеческий мозг цепляется за такие вот незначительные, случайные детали в переломные моменты. Это какой-то способ защиты от информационной и эмоциональной перегрузки?

Отчаянная попытка найти что-то простое, стабильное в мире, где шестилетние дети умирают от искусственно созданных вирусов, а ты вынужден нарушать все мыслимые законы, чтобы их спасти?

— … учитывая все вышесказанное, я считаю, что применение экстракорпоральной мембранной оксигенации в данном, конкретном, клинически безнадежном случае было единственно верным, хотя и крайне рискованным решением, — голос Киселева доносился до меня как будто сквозь толстый слой ваты. — Хотя, безусловно, нельзя не отметить колоссальные риски. Тромбоз системного контура, газовая и воздушная эмболия, массивное кровотечение из места канюляции, развитие системных инфекционных осложнений…

Киселев перечислял возможные риски как заученную мантру. Типичная реакция хирурга старой школы — в первую очередь прикрыть собственную задницу, подробно перечислив в протоколе все возможные осложнения. Чтобы потом, если что-то пойдет не так, с чистой совестью заявить: «А я ведь предупреждал!». Это любимая фраза всех медицинских перестраховщиков.

— Риски есть всегда, Игнат Семенович, — отрезала Кобрук со своего места во главе стола. — Вопрос всегда в соотношении потенциального риска и ожидаемой пользы. Целитель Разумовский абсолютно правильно оценил ситуацию. Без применения ЭКМО ребенок был бы мертв уже.

Правильно оценил…

Фырк материализовался на подоконнике, рядом с тем самым кофейным пятном.

— Эй, двуногий! Ты еще с нами или уже в астрале витаешь? Они тут твои утренние подвиги обсуждают, поют дифирамбы твоему героизму, а ты сидишь как зомби! Хоть бы улыбнулся для приличия, показал бы, что тебе приятно!

— Отстань, — мысленно, почти безэмоционально ответил я. — Я думаю.

— О чем это ты так напряженно думаешь? О том, как круто ты сегодня всех сделал? Как в очередной раз показал этим провинциальным лекарям высший класс? Или, может, о том, что едва не сам приступ не схватил, когда сердце этого пацана остановилось?

И то, и другое. Но больше всего — о времени. О том, что его катастрофически, преступно мало.

Я думал о Мишке Шаповалове.

Маленькое тельце, подключенное к этому огромному, монструозному аппарату. Десятки прозрачных трубок, по которым непрерывно течет его кровь — темная, венозная из тела в машину, и ярко-алая, артериальная из машины обратно в тело.

Бесконечный, искусственный цикл, поддерживающий в нем жизнь.

ЭКМО — это не лечение. Это всего лишь костыль, временный протез для умирающих, отказавших органов.

Да, мы выиграли для него время. Но сам вирус «стекляшки» никуда не делся. Он все еще там, в каждой клетке его тела, он продолжает свою тихую, разрушительную работу. Кристаллы растут, ткани деградируют, воспаление медленно, но верно прогрессирует.

Если я в ближайшее время не найду настоящее, эффективное лекарство, а не просто симптоматическую поддержку, — Мишка умрет.

Может, не сегодня, не завтра, но через три-четыре дня точно. ЭКМО не может работать вечно. Канюли рано или поздно тромбируются, тончайшая мембрана оксигенатора забивается продуктами распада, начнется гемолиз — массовое разрушение эритроцитов.

Осложнения неизбежны, как восход солнца.

А сколько еще таких Мишек сейчас лежит в нашей больнице? Десятки? А скоро будут сотни?

Эпидемия набирает обороты, как снежный ком, летящий с горы. Каждый день все новые и новые случаи — пять, десять, пятнадцать.

И с каждым днем я вижу все больше и больше именно таких, тяжелых, молниеносных форм. Словно вирус на ходу адаптируется, мутирует, становится все более агрессивным.

— Разумовский? — голос Кобрук, резкий и властный, вырвал меня из мрачных, затягивающих размышлений. — Илья Григорьевич, вы как? С вами все в порядке?

Я медленно повернул голову, с трудом сфокусировал взгляд на ее лице. Обычно холодное, отстраненное, почти непроницаемое, сейчас оно выражало нечто совершенно непривычное.

Беспокойство? Сочувствие?

Железная леди оттаивает. Спасение ребенка самого начальника хирургии — достаточно веская причина для проявления человечности. Или она просто боится, что я сейчас сломаюсь?

— Все в порядке, Анна Витальевна, — ответил я, с усилием выпрямляясь в кресле. Спина протестующе хрустнула — болезненное напоминание о ночи, проведенной в неудобной позе над записями профессора Снегирева. — Просто думаю. Анализирую. Нужно работать дальше.

— Может, отдохнешь сначала? — неожиданно предложил Киселев, и в его голосе не было привычного сарказма. — Илья, ты три часа простоял у аппарата ЭКМО, не разгибаясь. До этого, я так понимаю, всю ночь не спал. Ты же на самом пределе.

На пределе? Я даже не знаю, где находится мой предел.

В прошлой жизни, во время первой волны эпидемии, я работал по тридцать шесть, а то и по сорок восемь часов подряд. Спал по три часа в сутки прямо в ординаторской, жил на крепком кофе и дешевых энергетиках. И ничего, не умер. Хотя пару раз был очень близок к этому.

— Отдохну, когда мы найдем лекарство от «стекляшки», — отрезал я. — Время — это единственная роскошь, которую мы сейчас не можем себе позволить.

Кобрук слегка наклонила голову, изучая меня с каким-то новым, непонятным интересом, как энтомолог изучает редкий, уникальный экземпляр насекомого.

— Кстати, об этом. Не хочешь задокументировать сегодняшнюю процедуру ЭКМО? Составить подробный протокол для педиатрических случаев? Это было бы неоценимым вкладом в развитие имперской медицины. Первое задокументированное применение ЭКМО у ребенка в нашей больнице, а возможно, и во всей губернии…

— Не сейчас, — я решительно покачал головой, прерывая ее. — Протоколы, научные статьи, доклады на конференциях — все это подождет. Сейчас у нас совершенно другой приоритет — найти настоящее, эффективное лекарство. И, кажется, у меня есть все необходимое для этого.

Записи профессора Снегирева. Вот где нужно искать ответ на все мои вопросы.

— Анна Витальевна, — я посмотрел на Кобрук, намеренно меняя тему. — Вам удалось устроить магистра Серебряного в лабораторию? Как там поживает наш менталист-манипулятор?

Она коротко, почти с удовлетворением, кивнула.

— Сегодня его первый официальный рабочий день. Филимонов, заведующий лабораторией, конечно, долго ворчал — не хотел видеть в своем святом отделе постороннего. Но мне пришлось на него немного надавить. Сказать, что это личное распоряжение сверху,. Серебряный теперь официально числится младшим лаборантом, занимается самой рутинной, скучной работой. Кровь, моча, мокрота — все то, от чего его, я уверена, тошнит.

— Отлично, — я кивнул.

Менталист начал свою работу. Уверен, он найдет то, что ищет. И мы объединив усилия сможем найти лекарство от это треклятой болезни.

— Моя помощь сейчас требуется с эпидемией? — спросил я. — Есть новые тяжелые случаи? Непредвиденные осложнения? Какие-то нестандартные, атипичные формы?

Кобрук перевела свой выжидающий взгляд на Киселева. Тот откашлялся, явно подбирая нужные слова.

— С огромной натугой, но пока справляемся. Твой друг, Артем, взял на себя часть твоих обязанностей по сортировке в приемном покое — парень растет прямо на глазах. Терапия полностью координирует работу всего среднего медицинского персонала, организовала очень четкую систему сортировки. Больных очень много, но до коллапса нам пока далеко. Держимся.

«С натугой» — это медицинский эвфемизм для «еле-еле, на последнем издыхании, из последних сил». Я прекрасно знаю все эти уклончивые формулировки. Сам не раз их использовал, когда не хотел признавать перед начальством, что ситуация выходит из-под контроля.

— Я могу помочь, — предложил я. — Сделать обход по отделениям, посмотреть самые сложные, спорные случаи, откорректировать терапию…

— В этом нет необходимости, — Киселев покачал головой, и в его голосе, к моему огромному удивлению, прозвучало что-то похожее на… уважение? — Правда, Илья, мы пока справляемся. Ты сегодня уже сделал невозможное — спас сына Шаповалова. Если появится что-то действительно критичное, мы тебя, конечно, позовем. Но сейчас… Сейчас ты гораздо нужнее в другом месте. Найди лекарство от этой проклятой заразы. Это сейчас гораздо важнее любых обходов и консультаций.

Редчайший случай, когда я был абсолютно согласен с Киселевым.

Мое время, потраченное на поиски настоящего лекарства, сейчас действительно стоило гораздо дороже, чем время, потраченное на рутинную клиническую работу.

Хотя признавать это было немного неприятно — я привык быть на передовой, в самой гуще событий, а не сидеть в пыльных архивах, как какой-то кабинетный червь.

Я с усилием поднялся из глубокого кожаного кресла. Тело, застывшее в одной позе, тут же запротестовало — мышцы затекли, а позвоночник в шейном отделе хрустнул так громко, как будто сломалась старая сухая дверь.

— Кстати, — сказал я, окидывая их уверенным взглядом. — Вчера, пока искал информацию, и случайно наткнулся на одну интересную вещь. Проверил уровень своей Искры. Специальным, сертифицированным имперской академией артефактом-измерителем. Антикварная вещь, конечно, но абсолютно точная.

Кобрук и Киселев синхронно подались вперед, их лица мгновенно стали напряженными и предельно внимательными. Даже Фырк, до этого с аппетитом хрустевший орешком, замер, навострив свои маленькие пушистые уши.

— И? — почти беззвучно, одними губами выдохнула Кобрук. — Какой уровень?

— Я значительно перерос уровень мастера-целителя, — спокойно констатировал я. — По показаниям прибора — я нахожусь на границе между Мастером-целителем высшей категории и Магистром третьего уровня. Еще совсем немного, и я официально переступлю эту границу.

Тишина, в которой было слышно, как одинокая муха бьется о толстое оконное стекло.

Киселев открыл рот, что-то хотел сказать, но не смог, и снова закрыл. Потом снова открыл. Он выглядел как карп, выброшенный на сушу:

— Это… это же невозможно! — наконец, выдавил он из себя. — Ты же официально целитель третьего класса! Еще пару месяцев назад был простым адептом! Как можно за такой короткий срок…

— Постоянная практика, — пожал я плечами, давая им самое простое и логичное объяснение. — Я использую Искру каждый день, по много часов подряд. Диагностика, лечебные манипуляции, сложные операции с магической поддержкой. Это как мышцы — чем больше и регулярнее нагрузка, тем быстрее идет рост.

Конечно, это была далеко не вся правда. Был еще и главный фактор моего перерождения.

Душа из другого, более развитого в научном плане мира, опыт двух жизней, знания двух совершенно разных медицинских систем. Все это, очевидно, создавало какой-то невероятный синергетический эффект.

Плюс сама «стекляшка» — непрерывная, изматывающая борьба с этим хитрым, агрессивным магическим вирусом, очевидно, заставляла мою Искру постоянно эволюционировать, адаптироваться, становиться сильнее.

Как иммунная система становится сильнее и совершеннее после тяжелой болезни.

— Вот это новости, — Кобрук медленно провела рукой по волосам, окончательно нарушая свою идеальную прическу. — Магистр… В твоем возрасте… Тебе же нет и тридцати! Это же… это же сенсация! Это полный переворот во всех современных представлениях о скорости развития Искры!

— Пока еще не магистр, — поправил я ее. — Почти. На самой границе. Но уровень мастера-целителя я определенно превысил. И я думаю, нужно, чтобы мой реальный ранг был официально подтвержден в Гильдии.

— Но магистр Журавлев же обещал и так, просто по результатам твоих заслуг, дать тебе звание мастера, — напомнила Кобрук. — После той истории, как персональную награду.

— Награды мне не нужны, — я решительно покачал головой. — И подачки тоже. Я могу и хочу подтвердить свой реальный уровень официальными измерениями и сдачей всех необходимых практических испытаний. Я хочу получить это звание по праву, а не по блату. Можете сделать официальный запрос в Гильдию?

На самом деле дело было, конечно, не в гордости.

Звание, полученное «за особые заслуги», всегда можно оспорить, принизить, назвать незаслуженным. А вот ранг, подтвержденный объективными показаниями сертифицированного артефакта и успешно сданными экзаменами — это уже железобетонный, неопровержимый факт.

К тому же, мне нужен был не просто красивый шильдик на дверь кабинета, а все те реальные привилегии и полномочия, которые этот ранг с собой несет.

Доступ к закрытым, секретным разделам библиотеки Гильдии. Право на использование магических артефактов высшего уровня. И, что самое важное, право требовать от властей любые ресурсы для своих исследований и операций.

Кобрук быстро кивнула, ее деловая хватка вернулась.

— Конечно. Мы постараемся провести процедуру аттестации как можно быстрее. Но зачем такая спешка? Это звание в любом случае никуда от тебя не убежит.

— Диагностический центр, — коротко объяснил я. — Барон фон Штальберг ждет его скорейшего открытия. И будет гораздо лучше, если я буду открывать его уже с новым, соответствующим статусу рангом. И дело тут не в зарплате — деньги меня, как вы знаете, интересуют мало. Дело в юридических возможностях. Мастер-целитель имеет право на частную практику без каких-либо ограничений, может официально консультировать других лекарей, обучать собственных учеников, требовать от поставщиков любое, даже самое редкое и дорогое оборудование для своей работы. Это откроет совершенно новые горизонты для развития нашего центра.

И для эффективной борьбы с этой эпидемией. С рангом мастера я смогу официально, по закону, возглавить противоэпидемическую комиссию в городе, если до этого дойдет. Смогу требовать введения карантина, принудительной мобилизации ресурсов, даже привлечения армейских целителей. Простой целитель третьего класса таких полномочий не имеет.

— Я понимаю, — Кобрук встала, подошла к своему массивному столу из красного дерева, сделала быструю пометку в толстом кожаном блокноте. — Я сделаю все, что в моих силах. Отправлю экстренный запрос в Гильдию сегодня же. С ссылкой на чрезвычайную эпидемиологическую ситуацию.

— Спасибо, — я направился к двери, но у самого выхода обернулся. — И еще одно. Увеличьте, пожалуйста, в два, а лучше в три раза, запас всех необходимых препаратов для проведения процедуры ЭКМО. Гепарин, протамин, альбумин. Боюсь, Мишка Шаповалов — это не последний ребенок, которому в ближайшее время понадобится экстренное подключение.

— Ты думаешь, будут еще такие же тяжелые, молниеносные случаи?

— Уверен. Вирус мутирует, становится все более агрессивным. Такие формы будут учащаться. Мы должны быть к этому готовы.

А еще я должен спешить с поисками настоящего лекарства. Пока вирус не мутировал настолько, что бесценный протокол профессора Снегирева станет абсолютно бесполезным.

* * *

Владимирская областная больница. Операционная номер три.

Игорь Степанович Шаповалов стоял перед ярко светящимся экраном негатоскопа, раскладывая рентгеновские снимки с методичной аккуратностью крупье в дорогом казино.

Каждый снимок — это ставка. Жизнь против смерти. И он, черт возьми, должен сегодня выиграть.

Четыре сложнейших операции за один день. Все успешные. Все пациенты живы.

Но какой ценой?

Каждый выверенный до миллиметра разрез его скальпеля отдавался тупой, ноющей болью в собственном сердце. Потому что где-то там, далеко отсюда, его маленький сын был подключен к сложному аппарату, который дышал и жил за него.

А он здесь, в чужом, холодном городе, режет чужих, незнакомых ему людей. Спасает чужие, безразличные ему жизни.

Справедливо ли это? Нет.

Правильно? Да.

Проклятая, въевшаяся в кровь медицинская этика. Проклятый, невидимый врачебный долг. Проклятая клятва Гильдии, которую он сдуру дал тридцать лет назад и которая теперь держала его здесь крепче любой тюремной цепи.

Но даже если бы и не давал… Он бы. попросту не мог иначе… Так что сейчас нет смысла кого-либо винить.

Рядом, почтительно, на расстоянии вытянутой руки, стоял местный ординатор — Константин Рыбников, двадцать шесть лет, третий, выпускной год ординатуры. Бледный от страха. Потный, несмотря на работающий в операционной кондиционер. Его руки, облаченные в стерильные перчатки, мелко, непрерывно дрожали.

Типичный продукт современной системы медицинского образования.

Идеально зазубрил все протоколы, сдал на отлично все экзамены, получил красный диплом. А думать самостоятельно так и не научился. Принимать ответственные решения не умеет. При любой, даже самой незначительной нестандартной ситуации впадает в панический ступор.

Как же не похож он был на Разумовского. Тот в свои года готов был идти против всей системы, рисковать, брать на себя ответственность за самые безумные решения. А этот в свои двадцать шесть боялся собственной тени и тени своего начальника.

— Докладывай, — коротко, не оборачиваясь, приказал Шаповалов, продолжая изучать снимки на экране.

— П-пациентка Минеева Анна Сергеевна, сорок пять лет, — тут же затараторил Рыбников, как заведенный. — Диагноз — «стекляшка», седьмой день болезни. Осложнение — острый гнойный медиастинит вследствие спонтанного разрыва пищевода. Предположительно, разрыв произошел из-за сильного, надсадного кашля. Компьютерная томография показывает обширное скопление жидкости и пузырьков газа в клетчатке средостения. В анализах — лейкоцитоз двадцать пять тысяч. С-реактивный белок — триста. Прокальцитонин — восемь. Состояние крайне тяжелое, прогрессирует септический шок.

Шаповалов внимательно, под разными углами, изучал черно-белые срезы на снимках.

Медиастинит — гнойное воспаление клетчатки средостения, пространства в грудной клетке, где расположены сердце, аорта, трахея, пищевод.

Одно из самых грозных, самых смертельных осложнений во всей торакальной хирургии. Смертность при консервативном, безоперационном лечении — сто процентов.

При хирургическом — от шестидесяти до восьмидесяти процентов, в зависимости от выбранного метода. А при «стекляшке» — все девяносто пять, если не больше.

Ослабленный вирусом организм, извращенный, неадекватный иммунный ответ, практически полностью нарушенная способность к регенерации тканей. Шансов у этой женщины почти не было.

Почти.

— Что предлагает ваше местное начальство? — спросил Шаповалов, уже заранее зная ответ.

— Магистр Ерасов настаивает на неукоснительном выполнении стандартного, утвержденного Гильдией, протокола. Широкая боковая торакотомия, медиастинотомия, санация и дренирование плевральной полости по Каншину. Это… это единственный утвержденный Гильдией протокол для лечения гнойного медиастинита.

Ерасов.

Тот самый напыщенный, самодовольный индюк, которого Разумовский всего пару месяцев назад публично, на глазах у всего медицинского бомонда, унизил на консилиуме.

Теоретик, который последний раз держал в руках хирургический скальпель лет десять назад, на студенческой практике. И этот человек сейчас исполняет обязанности заведующего всей хирургией?

Бред. Но такова была прогнившая система — личные связи и умение вовремя прогибаться перед начальством ценились гораздо выше, чем реальные профессиональные навыки.

— И каков прогноз при таком, с позволения сказать, подходе? — спросил Шаповалов, хотя и так прекрасно знал ответ.

— По… по официальной статистике… — Рыбников сглотнул. — Летальность около восьмидесяти процентов. При «стекляшке» — вероятно, значительно выше.

Вероятно, выше. Да она умрет прямо на операционном столе еще до конца этой варварской операции.

Широкая торакотомия — это распиливание грудины, разведение ребер с помощью специального винтового расширителя, операция минимум на час, а то и на два. Ее ослабленное, воспаленное сердце просто не выдержит такой чудовищной нагрузки.

Шаповалов еще раз, в последний раз, взглянул на снимки. Очаг гнойного воспаления был четко ограничен задним средостением. Не было никаких признаков распространения на переднее. А значит, был шанс…

Он вспомнил международный конгресс по торакальной хирургии в Москве, в две тысячи восемнадцатом году.

Столичные тогда представляли свою новую, революционную методику — минимально инвазивное дренирование гнойного медиастинита через цервикальный, то есть шейный, доступ.

Маленький, аккуратный разрез на шее, спуск в средостение под эндоскопическим контролем, установка специальной вакуумной системы для постоянного оттока гноя. Травма для пациента минимальная, восстановление — в разы быстрее.

У нас, в нашей консервативной, застрявшей в прошлом веке области, эту методику почти никто не знал. И уж точно она не входила ни в какие утвержденные местной Гильдией протоколы.

Но она работала. И что самое главное — она давала этой женщине реальный шанс.

— Никакой торакотомии, — твердо, почти отрезал Шаповалов. — Пациентка ее не переживет. Готовьте эндоскопическую операционную.

Рыбников поперхнулся воздухом.

— Что⁈ Но… но магистр Ерасов сказал…

— Магистр Ерасов последний раз оперировал гнойный медиастинит когда? Никогда? То-то же, — Шаповалов демонстративно отвернулся от снимков. — Мы проведем минимально инвазивное вмешательство. Трансцервикальный доступ — разрез три сантиметра вот здесь, на шее. Под эндоскопическим контролем спустимся в заднее средостение. Установим специальную вакуумную дренажную систему непосредственно в самый центр гнойного очага. Минимум травмы, максимум эффекта.

— Но… но это же не по протоколу! — Рыбников побледнел как мел. — Это нелицензированная, экспериментальная методика! Магистр Ерасов меня убьет! Он меня уволит! Он меня диплома лишит!

Вся суть современной медицины. Страх перед начальством гораздо сильнее страха потерять пациента. Карьера важнее человеческой жизни. Диплом ценнее собственной совести.

— А пациентка умрет строго по протоколу, и все будут довольны? — Шаповалов смерил трясущегося ординатора тяжелым, презрительным взглядом. — Решай, Рыбников, что для тебя сейчас важнее — жизнь этого человека или одобрительная улыбка магистра Ерасова.

Рыбников заметался по предоперационной, как загнанный в угол зверь.

— Я… я должен немедленно доложить магистру! Это его зона ответственности! Он здесь главный!

— Докладывай, — Шаповалов равнодушно пожал плечами. — Операция ровно через час. Если магистр Ерасов захочет на ней присутствовать — пусть приходит. Посмотрит, как на самом деле оперируют в Муроме.

Ординатор выскочил из операционной, как ошпаренный кот.

Побежал стучать. Типичный стукач, доносчик, подхалим. Из таких вот и вырастают потом бездарные, но очень влиятельные карьеристы, которые душат настоящую медицину своей бесконечной бюрократией и идиотскими протоколами.

Шаповалов остался один. Он медленно, тяжело сел на высокий операционный стул, устало потер виски. Голова раскалывалась — последствия трех бессонных ночей и непрерывного, изматывающего нервного напряжения.

Как там Мишка? Последнее сообщение от Алены пришло час назад — «стабилен, все показатели в норме». Но ЭКМО — это не лечение. Это всего лишь отсрочка, передышка. И Разумовский, черт бы его побрал, это прекрасно понимает.

Только вот что он будет делать? А я что буду делать? Лекарства от этой болезни не существует. И я не знаю где его искать.

Дверь операционной распахнулась с таким грохотом, будто ее выбили ногой. В проеме стоял магистр Ерасов. Он влетел в предоперационную как разъяренный бык на корриде — красное, одутловатое лицо, вздувшиеся вены на шее, глаза навыкате.

— Мастер Шаповалов! — он почти кричал, брызгая слюной. — Что это за самоуправство⁈ Мне только что ординатор Рыбников доложил — вы собираетесь применять нелицензированную, экспериментальную методику!

Глава 17

Прибежал петух. Сейчас будет громко кукарекать про протоколы, ответственность, субординацию. Стандартный, заученный набор любого медицинского бюрократа.

— Я собираюсь спасти жизнь пациентке, магистр Ерасов, — спокойно, почти лениво ответил Шаповалов, не вставая со стула. — В отличие от вашего стандартного протокола, который ее гарантированно убьет.

— МОЙ протокол⁈ — Ерасов побагровел еще сильнее. — Да будет вам известно, это официальный, утвержденный высшей комиссией протокол Гильдии целителей! Прошедший все инстанции!

— И безнадежно устаревший лет на двадцать, — холодно парировал Шаповалов. — В ведущих клиниках Москвы уже давно перешли на минимально инвазивные методики. Меньше травма для пациента, выше процент выживаемости.

— В Москве! — Ерасов аж задохнулся от возмущения. — Да будет вам известно, мы не в Москве! Мы во Владимирской губернии! И здесь действуют НАШИ, местные гильдийские протоколы! Вы там в своем Муроме, я смотрю, совсем привыкли к анархии и вседозволенности! Делаете что хотите, плюете на все правила! Но здесь МОЯ больница! МОЯ зона ответственности! И МОИ правила!

«Моя больница»… Временно исполняющий обязанности заведующего уже возомнил себя местным королем. Типично. Дай человеку немного власти — и сразу увидишь все его истинное, мелкое нутро.

— Хорошо, — Шаповалов медленно встал, подошел к столу, взял чистый лист бумаги и ручку. — Давайте тогда оформим все официально.

— Что именно оформим? — опешил Ерасов.

— Ваш официальный, письменный запрет на проведение данной операции. Черным по белому. «Я, магистр Ерасов, в здравом уме и твердой памяти, запрещаю использование трансцервикального доступа для дренирования гнойного медиастинита у пациентки Минеевой А. С., несмотря на доказанную в многочисленных исследованиях высокую эффективность данного метода. Настаиваю на проведении стандартной широкой торакотомии с прогнозируемой летальностью восемьдесят процентов. Всю полноту ответственности за возможный летальный исход беру на себя». Дата, подпись, печать.

Ерасов отшатнулся от него, как от удара.

— Зачем… зачем это?

— Для истории болезни. Я аккуратно подошью этот ценный документ в историю болезни пациентки. Вместе со своим особым, альтернативным мнением и распечатками тех самых европейских исследований. И когда пациентка умрет — а она, к сожалению, почти наверняка умрет при вашем подходе — копии всех этих документов незамедлительно отправятся в Гильдию.

— Это… это шантаж!

— Это всего лишь тщательное документирование врачебных решений. К слову, — Шаповалов сделал короткую, многозначительную паузу, — пациентка Минеева, если я не ошибаюсь, — жена полковника Минеева, командира местного отделения ОМОНа. Человека, говорят, очень вспыльчивого и довольно мстительного. Представляете его реакцию, когда он узнает, что его любимую жену можно было спасти, но некий высокопоставленный магистр Ерасов запретил это делать из-за каких-то бюрократических формальностей?

«Блеф. Чистой воды блеф. Понятия не имею, кто ее муж. Но фамилия подходящая, а военные чины всех пугают до икоты.»

— Кроме того, — небрежно добавил Шаповалов, — граф Ушаков в последнее время очень интересуется внедрением в нашей губернии инновационных, современных методов лечения. Особенно после той истории, когда целитель Разумовский спас его сына. Граф регулярно запрашивает у Гильдии отчеты о внедрении современных столичных методик. Будет немного неловко объяснять ему, почему мы добровольно отказались от высокоэффективного метода в пользу устаревшего и смертельно опасного.

Еще один блеф. Но Ерасов не знает, что граф давно уже забыл и про больницу, и про инновации. Страх перед вышестоящими аристократами — лучший рычаг давления на таких вот карьеристов.

Ерасов стоял, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Багровый цвет его лица сменился мертвенной бледностью. В глазах читалась откровенная паника.

Загнан в угол. Запретить операцию — значит, подставиться под удар и со стороны инквизиции, и со стороны влиятельных вельмож. Разрешить — значит, публично признать собственную некомпетентность и правоту Шаповалова. Классическая вилка.

— Я… Вы… — Ерасов сглотнул. — Действуйте. Но под вашу личную, персональную ответственность! Полную и безраздельную! Если что-то пойдет не так — отвечать перед Гильдией и родственниками будете вы!

— Я привык отвечать за свои решения, магистр Ерасов, — спокойно, почти равнодушно ответил Шаповалов. — В отличие от некоторых.

Ерасов развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел, с такой силой хлопнув дверью, что стекло в смотровом окне жалобно дрогнуло.

Ушел. Зализывать раны и копить злобу. Но он еще обязательно вернется.

Такие, как он, никогда не прощают публичных унижений. Будет искать способ отомстить, подставить, нагадить. Ну и пусть. У него есть дела поважнее, чем бодаться с напыщенными, трусливыми индюками.

Шаповалов снова сел. Достал телефон, перечитал последнее сообщение от жены:

«Мишка стабилен. Разумовский только что заходил, проверил все настройки аппарата. Сказал, что к вечеру, возможно, попробуют немного снизить поддержку ЭКМО. Сказал, это очень хороший знак. Целую.»

Он быстро набрал ответ:

«Очень хороший. Значит, его собственный организм потихоньку восстанавливается. Целую вас обоих. Скоро буду.»

«Скоро» — это когда? Сегодня у него еще три плановых, тяжелейших операции. И наверняка еще подвезут экстренных. Завтра? Послезавтра?

Дверь тихонько открылась. Вошла операционная медсестра:

— Игорь Степанович, пациентка на столе. Анестезиологи закончили. Эндоскопическое оборудование подготовлено и откалибровано.

Он заранее распорядился все подготовить. Знал, что сможет продавить Ерасова.

— Иду, — Шаповалов решительно встал.

Сначала я спасу эту женщину. Потом еще троих из планового списка. А потом… потом видно будет.

Он направился в операционную, уже на ходу мысленно обдумывая план предстоящей операции. Разрез на шее, тупая диссекция тканей вдоль пищевода, аккуратный спуск в заднее средостение…

'Разумовский, черт бы тебя побрал. Ты, кажется, заразил меня своей манерой. Я начинаю думать, как ты — плевать на все протоколы, главное — результат. Рисковать, брать на себя всю ответственность, идти против системы.

И знаешь что? Мне это нравится. Впервые за много-много лет я чувствую себя не винтиком в огромной, неповоротливой бюрократической машине, а настоящим врачом'.

Спустя пятнадцать минут.

Он стоял у широкой хирургической раковины из нержавеющей стали, методично намыливая руки. Три минуты минимум — золотой, непреложный стандарт хирургической асептики.

Рядом, у соседней раковины, ординатор Рыбников намыливал руки так тщательно и испуганно, словно от этого действительно зависела его собственная жизнь, а не жизнь пациентки.

Его движения были механическими. На лбу, под одноразовой шапочкой, блестела испарина, хотя в предоперационной было прохладно.

Мальчишка в животном ужасе. Двадцать шесть лет, третий, выпускной год ординатуры, и он уже полностью, безвозвратно сломлен системой. Он боится не ошибиться во время операции — он боится нарушить протокол и потерять свой диплом. Весь его страх, направлен в совершенно неправильную сторону.

«Таким же, наверное, был и я лет тридцать, а то и двадцать пять назад. Молодой, напуганный, готовый на все ради одобрительной улыбки начальства. Потом, слава богу, понял — начальству на тебя глубоко плевать. Им важны только красивые показатели, гладкие отчеты, отсутствие жалоб и скандалов. А пациенты… пациенты — это всего лишь безликая, скучная статистика».

За большим стеклом виднелась сама операционная. Две молоденькие медсестры, готовящие инструменты, что-то оживленно перешептывались, бросая в их сторону косые, осуждающие взгляды.

Анестезиолог Голицын проверял свой наркозный аппарат с таким видом, будто готовился к собственной публичной казни.

«Все знают. Весть о моем конфликте с магистром Ерасовым уже разлетелась по всей больнице быстрее новой волны эпидемии гриппа. 'Шаповалов идет против протокола!» «Этот муромский сморчок решил, что он умнее всех!» «Если пациентка умрет, нас всех под монастырь подведут!»

Стадное чувство. Они боятся не смерти пациента, а оказаться на неправильной, проигравшей стороне этого конфликта. Если я сегодня выиграю и спасу эту женщину — завтра они будут говорить, что всегда в меня верили. Если я проиграю — они первыми побегут докладывать начальству о моем самоуправстве'.

— Мастер Шаповалов, — Рыбников заговорил испуганным шепотом. — Может… может, еще не поздно? Мы можем сказать, что пациентка гемодинамически нестабильна, отложить операцию. Магистр Ерасов за это время успокоится, мы найдем какой-нибудь компромисс…

Компромисс. Любимое слово всех трусов и приспособленцев. Давайте найдем золотую середину между жизнью и смертью, между правильным решением и удобным.

Шаповалов даже не повернул головы, продолжая смотреть на свои идеально чистые руки под струей воды.

— Компромисс, Рыбников? Хорошо. Давай прямо сейчас найдем компромисс. Мы сделаем пациентке половину торакотомии — распилим только часть грудины. Удалим из средостения половину гноя. И спасем, соответственно, половину ее жизни. Такой вариант тебя устроит?

— Я… я не это имел в виду…

— Я прекрасно знаю, что ты имел в виду, — холодно отрезал Шаповалов. — Ты хочешь, чтобы мы сейчас тихо, покорно дали ей умереть по протоколу. Чтобы никто и никогда не мог нас ни в чем обвинить. «Мы сделали все строго по инструкции, какие к нам могут быть претензии». Так?

Рыбников молчал. Его адамово яблоко судорожно дергалось, как у повешенного.

Молчит. Потому что я прав. Потому что именно этого он и хочет — тихой, спокойной, протокольной смерти, за которую никто не накажет.

— Если сегодня что-то пойдет не так, — продолжил Шаповалов, закрывая кран локтем, — отвечать перед Гильдией буду я. Один. Вся юридическая ответственность на мне, есть письменное подтверждение Ерасова. А если мы сейчас просто развернемся и уйдем, эта женщина умрет. Гарантированно, в течение ближайших суток. При гнойном медиастините без адекватного хирургического лечения — стопроцентная летальность. Ты готов потом смотреть в глаза ее мужу, ее детям, и спокойно говорить: «Мы могли попытаться ее спасти, но, знаете ли, очень побоялись нарушить инструкцию»?

— Но магистр Ерасов…

— Магистр Ерасов теоретик, кабинетный червь, который прикрывается этими вашими протоколами, как щитом от жестокой реальности. Так что выбирай, Рыбников — ты врач или чиновник? Ты идешь со мной в операционную или прямо сейчас катишься к своему магистру Ерасову докладывать о моем очередном нарушении?

Рыбников сглотнул. На его бледном лбу выступили крупные капли пота.

— Я… я с вами, Игорь Степанович.

«Остался. Из страха передо мной или из последних, еще не до конца атрофировавшихся остатков совести — уже неважно. Главное, у меня будут вторые руки. В одиночку такую сложную, нестандартную операцию не потянуть.»

Шаповалов медленно поднял руки вверх, давая воде стечь с кончиков пальцев. Священный, веками отработанный ритуал каждого хирурга перед битвой. Чистые руки, чистая совесть, чистые намерения.

'Как этот Разумовский все это делает?

Как он умудряется каждый раз идти против всех, против всей системы, и при этом оставаться таким пугающе спокойным?

У меня сейчас руки подрагивают — и не от страха перед самой операцией, я и посложнее вещи в своей жизни делал. От ярости. От бешенства, что мне приходится каждый раз пробивать эту стену тупости, косности и трусости, чтобы просто, черт возьми, выполнить свой врачебный долг.'

— Пошли, — бросил он Рыбникову. — Пациентка ждет.

Операционная встретила их напряженной, почти оглушающей тишиной. Только монотонное, механическое гудение аппарата ИВЛ нарушало это молчание — размеренное шипение вдоха, короткая пауза, свистящий выдох.

Пациентка уже лежала на столе. Анна Сергеевна Минеева, сорок пять лет. Состояние крайне тяжелое.

За этими бездушными, казенными строчками медицинской документации — живой человек. Женщина, которая еще неделю назад, скорее всего, готовила борщ на ужин, проверяла уроки у своих детей, ругалась с мужем из-за его вредной привычки курить на кухне.

«А теперь вот лежит здесь, на тонкой грани между жизнью и смертью. И только я, Игорь Степанович Шаповалов, стою между ней и этой бездонной пропастью.»

Шаповалов встал справа от пациентки — веками отработанная позиция оперирующего хирурга.

Рыбников, бледный и вспотевший, занял свое место слева — место первого ассистента.

Операционная медсестра Галина Павловна — пожилая женщина лет пятидесяти, с лицом, которое, казалось, видело абсолютно все, — бесшумно подкатила к нему большой инструментальный столик.

— Йод, — коротко скомандовал Шаповалов.

Медсестра взяла длинный корнцанг с зажатым в нем марлевым шариком, с привычным, отработанным движением обмакнула его в темно-коричневый раствор антисептика. Но замерла, не донеся до кожи пациентки.

— Игорь Степанович, операционное поле… Вы уверены? Для гнойного медиастинита стандартный оперативный доступ — это срединная стернотомия. Нам нужно обрабатывать всю переднюю поверхность грудной клетки, а не…

— Шею, — твердо, не повышая голоса, сказал Шаповалов. — Правую боковую поверхность шеи. От угла нижней челюсти до яремной вырезки.

Медсестра на секунду замерла, потом медленно, с недоумением, переглянулась с анестезиологом. В их глазах, видимых над масками, читалась одна и та же эмоция — недоумение, смешанное с откровенным страхом.

Думают, я окончательно спятил. Лезть в средостение через шею — для них это все равно что оперировать аппендицит через ухо. Нонсенс. Бред сумасшедшего.

— Выполняйте, — рявкнул Шаповалов, теряя терпение. — Или мне самому взять у вас йод?

Медсестра вздрогнула и тут же начала обрабатывать указанную область. Широкие, уверенные концентрические круги от центра к периферии — еще один священный хирургический ритуал, отточенный до полного автоматизма.

— Скальпель, — Шаповалов молча протянул руку.

* * *

Кабинет профессора Снегирева. Тайная комната.

Я сидел прямо на пыльном деревянном полу, в окружении хаоса из бумаг. Аккуратные стопки тетрадей, толстые папки с пожелтевшими от времени листами, хрупкие страницы.

Три часа. Три гребаных часа я копаюсь в этом проклятом архиве. И что я нашел? Ничего.

Абсолютно ничего конкретного. Только туманные намеки, дурацкие загадки, обрывки мыслей и полустертые гипотезы.

«15 марта 1919 года — поступил странный пациент, на коже кристаллы.» «28 марта — кристаллы растут, становятся агрессивнее. Пациент в глубоком бреду.» «2 апреля — зафиксирован летальный исход. Тело немедленно сожжено.»

И все. Никаких выводов. Никакого детального анализа. Никакого протокола лечения. Как будто профессор специально, со злым умыслом, вырвал из своих дневников самые важные страницы. Или зашифровал их так хитро, что без специального ключа и не разобрать.

Фырк, который все это время с философским видом сидел на стопке книг, методично разгуливал из стороны в сторону.

— Эй, двуногий! Может, хватит уже изображать из себя архивного червя? Ты уже в третий раз одну и ту же тетрадь перелистываешь! Если бы там был прямой ответ, ты бы его уже давно увидел!

— Должен быть ответ, — упрямо пробормотал я, открывая следующую пыльную папку. — Профессор столкнулся с этой эпидемией сто лет назад. Значит, он знал способ как её остановить.

— А может, эпидемия тогда сама по себе остановилась? — Фырк брезгливо стряхнул крошки с усов. — Ну, знаешь, вирус сам по себе мутировал в более безобидную, нелетальную форму. Или все восприимчивые к нему просто-напросто померли, а остались только генетически устойчивые.

Естественный отбор. Возможно. Но тогда почему эпидемия вернулась? Почему именно сейчас, спустя сто лет? И почему сам профессор с такой уверенностью писал о ее «неизбежном возвращении»?

Я перелистнул очередную страницу. Почерк профессора в этой тетради становился все более неразборчивым, словно он торопился, боялся не успеть записать свои последние, самые важные мысли.

«Источник заразы гораздо ближе, чем кажется.»

«Не доверяйте очевидному. Самый простой ответ — почти всегда ложный.»

«Иногда самый опасный враг носит маску верного друга.»

Загадки. Чертовы, дурацкие, пафосные загадки. Как в дешевом бульварном детективе. «Убийца среди нас!» «Берегитесь полной луны!» «Истина откроется вам в последней главе!»

Да чтоб тебя, профессор! Неужели нельзя было написать прямо и просто — вирус создан тем-то и тем-то, лечится вот так-то и так-то?

— О, смотри-ка! — Фырк указал своей мохнатой лапкой на отдельный, пожелтевший листок, вложенный между страниц. — Тут что-то про саму больницу!

Я осторожно вытащил листок и вчитался.

«Больница — это не просто здание из кирпича и раствора. Это живой, дышащий организм со своими болезнями, своей памятью, своей душой. И как любой живой организм, она может быть заражена. Паразиты, мой дорогой коллега, бывают не только физические.»

Метафоры. Опять эти проклятые метафоры. Больница как организм. Паразиты. Что он имел в виду? Коррупцию? Бюрократию? Некомпетентность? Или что-то гораздо более буквальное?

В этот момент в кармане завибрировал телефон. Вероника.

— Алло?

— Илья, ты где пропал? — ее голос был обеспокоенным, с легкой, но вполне ощутимой ноткой упрека. — Я тебя весь день не вижу! Я уже слышала про твою операцию на мальчике Шаповалова. Это же… это просто невероятно! Ты настоящий герой!

— Не герой, просто делал свою работу.

Стандартный, заученный ответ. Ну претит мне тщеславие, что я могу поделать.

— Как ты? Ты, наверное, ужасно устал? Ты вообще ел сегодня?

Ел? Когда? Утром, кажется. Или это было еще вчера вечером? За последние три дня все дни и ночи слились в одну бесконечную, изматывающую смену.

— Эм… Кажется, что-то было. Утром.

— Илья! — в ее голосе прозвучало откровенное возмущение. — Так же нельзя! Ты же не железный! Хочешь, я тебе сейчас что-нибудь принесу? Суп в столовой еще должен быть теплый. Или котлеты с пюре?

— Не надо, спасибо. Я скоро закончу, поем в столовой.

Вру. Нагло, беспардонно вру. Не закончу я скоро. Но не могу же я ей сказать: «Знаешь, дорогая, приходи ко мне, посидим вместе в пыльном, заброшенном архиве среди загадочных записей мертвого параноика».

— Ладно, — в ее голосе прозвучал тихий вздох разочарования. — Я тогда дома. Буду тебя ждать. Только, пожалуйста, не очень поздно, хорошо? У тебя же завтра опять ранняя смена.

— Постараюсь.

— И Илья… — она сделала короткую паузу. — Ты правда сегодня был молодец. То, что ты сделал для мальчика Шаповалова… Никто другой на такое бы не решился. Ты спас ему жизнь.

— Пока что только продлил. ЭКМО — это не лечение, а временная поддержка. Если я не найду настоящее лекарство от «стекляшки»…

— Найдешь. Ты всегда, в конечном итоге, находишь правильное решение. Я в тебя верю.

Вера. Ее безоговорочная вера. Приятна как никогда.

Я отключился. Ладно пора приступать.

Снова посмотрел на записи. Профессор был гением, в этом нет никаких сомнений. Он не мог не оставить прямого, четкого ответа. Значит, я ищу не там. Или не так.

Я продолжил листать. Страница за страницей. Тетрадь за тетрадью. И везде — одно и то же. Только туманные, почти поэтические намеки. В глубине чего, черт возьми? Больницы? Города? Человеческой души? Почему нельзя было писать конкретно, по-медицински⁈

Я с яростью швырнул очередную толстую тетрадь в угол. Она с глухим стуком ударилась о стену, упала на пол, бессильно раскрывшсь на случайной странице.

— ВСЕ! — я вскочил на ноги, начал мерить шагами тесное пространство комнаты. — Хватит! Это абсолютно бесполезно! Тут нет никаких ответов, только бред старого, выжившего из ума параноика!

— Ого! — Фырк аж подскочил на месте, едва не свалившись со стопки книг. — Двуногий психует! Какое редкое, уникальное зрелище! Обычно ты холодный и бесчувственный, как мороженая рыба!

— Время уходит! — я с силой пнул ногой стопку старых бумаг. Листы разлетелись по комнате, медленно оседая в пыли. — Мишка в лучшем случае три дня на этом проклятом ЭКМО протянет! Потом неизбежно начнутся осложнения — тромбозы, кровотечения, полиорганная недостаточность! А я тут сижу, как идиот, и читаю загадки столетней давности!

Три дня. Семьдесят два часа. Из них уже почти двенадцать прошло. Осталось шестьдесят. Всего шестьдесят часов на то, чтобы найти лекарство. А я за все это время не приблизился к решению ни на один, даже самый крошечный шаг.

В этот самый момент в кармане оглушительно зазвонил телефон. Незнакомый номер. Код — московский.

— Алло?

— Разумовский? — голос Серебряного. Холодный, отстраненный, без малейших интонаций, как у робота. — Приходите в центральную лабораторию. Немедленно.

— Что случ… — начал было я, но он уже отключился. В трубке раздавались короткие, равнодушные гудки.

Вот же ж, напущенный маг! Позвонил, отдал приказ и бросил трубку! Как будто я не его партнер по расследованию, а какой-то личный холоп! «Приходите немедленно!» А волшебное слово «пожалуйста» где?

— Что этому напыщенному психу надо? — возмутился Фырк, запрыгнув мне на плечо. — Он что, думает, раз он крутой менталист, то все должны по первому его щелчку перед ним на задних лапках ходить?

— Понятия не имею. Но, видимо, придется идти. Может, он действительно что-то нашел.

Я быстро собрал со стола самые важные, на мой взгляд и убрал их в шкаф.

— Пошли, Фырк. Посмотрим, что за срочность у нашего повелителя иллюзий.

Я быстро закрыл тайную комнату. Проверил, не осталось ли на полу или на мебели лишнего, каких-то случайных следов моего присутствия. Выскочил в пустой коридор, на ходу запирая тяжелую дубовую дверь кабинета.

Дошел дребезжащего лифта и поднялся шестой этаж. Серебряный уже ждал на этаже. Молча вошел внутрь и повернулся лицом к панели управления.

Нажал кнопку самого нижнего, подвального этажа. Двери с грохотом закрылись. Старая кабина недовольно дернулась и медленно поехала вниз.

— Нашли что-нибудь интересное в своих архивах? — неожиданно спросил он, глядя на мигающие цифры этажей.

— Нет, — коротко ответил я. — Пока что нет. А вы?

— Хм, — Серебряный нахмурился. — Лаборанты упорно молчат. Делают вид, что ничего не знают и ничего не происходит. Но я чувствую — врут. По крайней мере, двое из них совершенно точно что-то скрывают.

— Кто именно?

— Филимонов, ваш заведующий, и его молоденькая ассистентка. Каждый раз, когда я в их присутствии упоминаю «стекляшку», их эмоциональный фон резко меняется. Страх, чувство вины, что-то еще, более темное. Но провести полноценный допрос я не могу. Нужно остаться наедине, чтобы пробраться в их сознание достаточно глубоко.

Филимонов. Старый, трусливый лекарь, который больше думает о своей скорой пенсии, чем о науке. Неужели он мог быть замешан в чем-то настолько серьезном? Хотя… Это было бы идеальное прикрытие. Кто заподозрит мелкого, ничтожного труса и подхалима?

— И что вы планируете делать?

— Наблюдать. Слушать. Ждать. Рано или поздно кто-то из них обязательно проговорится. Паника делает людей очень болтливыми. А паника в вашей больнице, как я чувствую, растет с каждым днем.

Верно. Чем больше будет поступать тяжелых, умирающих больных, тем выше будет общее напряжение. А под таким давлением люди часто делают ошибки. Говорят лишнее. Выдают свои самые страшные секреты.

— И очень скоро, — продолжил Серебряный, глядя на свое отражение в тусклом металле стены лифта, — я узнаю, кто именно запустил эту эпидемию «стекляшки» в вашем городе. И тогда…

Он недоговорил. Но тут и без слов было все понятно. Сдаст его тем, кто его нанял.

Лифт остановился. Двери с натужным скрипом открылись на подвальный этаж.

— Мне направо, — безразлично сказал Серебряный. — У меня начинается ночная смена. Анализы крови, мочи, мокроты. Невероятно увлекательная работа для мастера-менталиста.

Сарказм в его голосе был почти осязаемым.

— Терпите, — сказал я. — Это ваше искупление.

— Искупление? — он усмехнулся. Холодно, без малейшей тени веселья. — Целитель Разумовский, я ни в чем не раскаиваюсь. Я делал то, что считал правильным. Я проверял вас обоснованно. И не подверг опасности пациентов в больнице. Не надо мне припоминать это каждый раз.

— Философия очень удобная.

— Реалистичная. В этом мире, как вы уже, наверное, успели заметить, побеждает не добро или зло. Побеждает сильнейший. Сегодня — это вы. А завтра — кто знает?

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, пошел по тускло освещенному коридору. Спина идеально прямая, походка уверенная.

Опасный тип. Очень, очень опасный. Сейчас он на коротком поводке, но что будет, если этот поводок однажды оборвется?

Я посмотрел на часы. Почти девять вечера.

Хватит на сегодня. Домой. К нормальной, человеческой жизни. К Веронике. Хотя бы на несколько часов забыть об этой проклятой эпидемии, о смертельных вирусах, о загадках мертвых профессоров и живых менталистов.

Я решительно пошел в противоположную от Серебряного сторону, к лестнице, ведущей наверх.

Моя маленькая, уютная квартира встретила меня теплом, домашним уютом и божественным запахом жареной картошки с луком. Вероника хлопотала на кухне — я слышал знакомое шипение масла на сковородке и тихое звяканье посуды.

— Наконец-то! — Вероника выглянула из кухни, вытирая руки о передник. Она улыбнулась мне — устало, но искренне, тепло. — Я уже начала волноваться. Думала, ты опять решил заночевать в этой больнице.

— Было такое искушение, — признался я, снимая пальто и вешая его на крючок. — Но я решил, что столетние архивы никуда от меня не убегут.

— Правильно решил. Иди мой руки, ужин почти готов.

Я прошел в ванную. Включил холодную воду, долго плескал ею в лицо, пытаясь смыть с себя не только больничную грязь, но и эту усталость. В зеркале на меня смотрело осунувшееся лицо — темные круги под глазами, пробивающаяся на щеках щетина, какой-то загнанный блеск в глазах.

Выгляжу как зомби, вернувшийся с ночной охоты. Неудивительно, что Вероника волнуется. Еще пара таких дней, и я начну пугать своим видом не только ее, но и собственных пациентов.

Я вернулся на кухню. Вероника уже накрывала на стол — большая, дымящаяся сковорода с жареной картошкой и мясом, тарелка со свежими, хрустящими овощами, две большие чашки с чаем.

Простая, незамысловатая еда, но после целого дня на горьком кофе и сухих бутербродах это казалось настоящим королевским пиром.

— Садись, — мягко скомандовала она. — И рассказывай. Как прошел твой день? Что с мальчиком Шаповалова?

— Стабилен, — сказал я, с наслаждением вдыхая аромат еды. — ЭКМО работает нормально, без сбоев. Пока что все, тьфу-тьфу, хорошо.

Мы ели в уютном, комфортном молчании. Вероника время от времени бросала на меня странные, задумчивые взгляды — в них была смесь нежности, беспокойства.

Так, он чего-то хочет. Или что-то задумала. Определенно.

— Что? — наконец, не выдержал я. — Почему ты так на меня смотришь?

— Просто… думаю.

— О чем?

Она вдруг встала, начала молча, с какой-то преувеличенной аккуратностью убирать со стола посуду. Стоя ко мне спиной, не глядя мне в глаза.

— Илья, ты только, пожалуйста, не ругайся, но… у меня для тебя есть новости.

Новости. Новости, которые начинаются с фразы «ты только не ругайся». Это никогда, ни при каких обстоятельствах не бывает хорошими новостями.

Глава 18

Галина Павловна подала инструмент. В ее движениях сквозило холодное, почти демонстративное неодобрение — каждый жест говорил: «Я с этим категорически не согласна, но я выполняю приказ».

Пусть не соглашается. Пусть потом рассказывает своим подружкам в курилке, какой Шаповалов самодур и убийца. Главное, чтобы сейчас она четко и быстро делала свою работу.

Разрез.

Небольшой, аккуратный, не больше трех сантиметров, точно по переднему краю грудино-ключично-сосцевидной мышцы.

Кожа послушно расступилась под острым лезвием, обнажая желтоватую подкожную клетчатку. Минимальное кровотечение — всего несколько мелких, подкожных сосудов.

— Коагулятор, — коротко скомандовал Шаповалов.

Он аккуратно прижег кровоточащие сосуды. Легкий дымок от горелой плоти поднялся к яркой бестеневой лампе, растворился в ее холодном, безжалостном свете.

— Ранорасширитель Фарабефа, малый.

Он вставил небольшой ретрактор, развел края раны. Под пальцами — поверхностная фасция шеи, тонкая и нежная, как пергамент.

Анатомия. Вспоминай проклятую анатомию.

Платизма — широкая подкожная мышца шеи. Под ней — поверхностная фасция.

Еще глубже — мощная грудино-ключично-сосцевидная мышца, а медиальнее, то есть ближе к центру, — главный сосудисто-нервный пучок шеи. Сонная артерия, яремная вена, блуждающий нерв. Задень любой из них — и это катастрофа.

— Тупфер, — попросил Шаповалов. — И длинный зажим Микулича.

Он начал тупую диссекцию тканей. Не резать — аккуратно раздвигать. Находить естественные, анатомические пространства между мышцами и фасциями, и осторожно, миллиметр за миллиметром, расширять их.

Анестезиолог Голицын с опаской выглянул из-за своей ширмы.

— Игорь Степанович, я правильно понимаю — вы собираетесь дренировать средостение через… шею? Но это же… Я за тридцать лет работы анестезиологом такого ни разу не видел!

— Сейчас увидите, — буркнул Шаповалов, не отрываясь от операционного поля. — Вы лучше за давлением следите. Может резко скакнуть при вскрытии гнойника.

Сомневаются.

Все вокруг сомневаются.

И я бы, наверное, тоже сомневался на их месте. Но у меня не было выбора. Либо это, либо распиливать грудину у пациентки в критическом, септическом состоянии. Что было равносильно немедленному смертному приговору.

Глубже. Еще глубже. Вот она — претрахеальная фасция. А за ней…

— Чувствую пищевод, — пробормотал Шаповалов. — И трахею. Теперь аккуратно вниз, вдоль пищевода…

— Это же чистое безумие, — прошептал Рыбников. — Игорь Степанович, мы же практически вслепую работаем!

— Мы работаем не вслепую. Мы работаем по анатомическим ориентирам. И на ощупь. Настоящий хирург должен уметь видеть пальцами, Рыбников. Запомни это на всю свою оставшуюся жизнь.

Шаповалов медленно, миллиметр за миллиметром, продвигался вглубь.

Длинные, тонкие инструменты почти полностью уходили в небольшой разрез на шее — на десять, двенадцать, пятнадцать сантиметров.

Практически вслепую, ориентируясь только на тактильные ощущения кончиков пальцев, передаваемые через холодную сталь, и на свое безупречное, вызубренное тридцать лет назад знание анатомии.

Где-то здесь, совсем рядом, в каких-то миллиметрах от его инструментов, проходили магистральные, жизненно важные сосуды.

Дуга аорты, массивный плечеголовной ствол, подключичные артерии. Тонкостенные, хрупкие безымянные вены, полноводная верхняя полая вена.

Заденешь любой из них — и получишь фонтан алой или темной крови. Секунды на реакцию. Либо ты успеешь пережать, либо пациентка истечет кровью прямо на операционном столе.

Под кончиками пальцев, через металл зажима, он почувствовал изменение текстуры тканей. Плотные, отечные, почти деревянные, и неестественно горячие.

И почти сразу же — характерный запах гнойного воспаления.

— Гнойник, — тихо, почти для себя, констатировал Шаповалов. — Большой. Сантиметров пять в диаметре, не меньше. Готовьте отсос, сейчас буду вскрывать.

— Давление сто десять на семьдесят, — тут же доложил анестезиолог Голицын. — Пульс девяносто. Сатурация девяносто четыре процента.

«Пока что стабильна. Но это только пока. Вскрытие гнойника — это всегда лотерея. Может, не произойдет ничего. А может — разовьется тяжелейший токсический шок от массивного всасывания продуктов распада в кровь».

Он взял острый конец зажима Микулича и аккуратно, но сильно проколол плотную стенку гнойника.

И в этот самый момент случилась катастрофа.

Из раны, вместо ожидаемой порции густого, желто-зеленого гноя, хлынула кровь. Не алая, пульсирующая артериальная — темная, почти черная венозная.

Но ее было много.

Очень, очень много.

— ЧЕРТ! — выругался Голицын из-за своей ширмы. — Давление падает! Восемьдесят на пятьдесят! Семьдесят на сорок! Мастер Шаповалов, у нас массивное кровотечение!

— Откуда⁈ — Рыбников запаниковал, его руки, державшие крючки, задрожали. — Мы же были далеко от крупных сосудов! Игорь Степанович, что происходит⁈

Безымянная вена.

'Должно быть, только она. Гнойный, некротический процесс просто расплавил ее стенку — классическое аррозивное кровотечение.

Не моя ошибка — это непредвиденный подарок от самой болезни. Гной разъедает живые ткани, как концентрированная кислота, и иногда, в самых тяжелых случаях, добирается до крупных сосудов'.

Его мозг, разогнанный адреналином, работал на пределе, просчитывая варианты за считанные доли секунды.

Вариант первый: паника. Начать кричать, требовать какие-то другие инструменты, хаотично, вслепую, пытаться остановить хлещущую кровь. Результат — гарантированная смерть пациентки в течение ближайших двух минут.

Вариант второй: действовать строго по протоколу. Немедленная конверсия — переход на широкую стернотомию. Взять пилу, распилить грудину, получить широкий, удобный доступ, найти и ушить дефект.

Но…

Пациентка уже в глубоком шоке. Давление стремительно падает. На стернотомию, даже самую быструю, нужно минимум пятнадцать-двадцать минут. Она не проживет и пяти.

Вариант третий: в стиле этого проклятого Разумовского. Попытаться остановить кровотечение через тот минимальный, неудобный доступ, который уже есть. Вслепую. На ощупь.

Полное, чистое безумие?

Да.

Но, кажется, это ее единственный шанс.

— Игорь Степанович! — медсестра Галина почти кричала. — Что делать⁈ Готовить стернотом⁈ Пилу⁈

— Пульс сто сорок! — орал Голицын. — Она в глубоком шоке! Мы ее теряем!

Решение. Нужно было принять решение. Сейчас. Прямо сейчас.

Шаповалов на долю секунды закрыл глаза.

— ТИХО! — рявкнул Шаповалов так, что, казалось, все в операционной вздрогнули и замерли. — Всем молчать и не паниковать! Это приказ!

Его собственный голос вдруг стал абсолютно спокойным, холодным, без малейшей тени эмоций. Даже он сам этому удивился.

— Ассистент, возьми длинный отсос. И убирай кровь из раны непрерывно. Не останавливайся ни на секунду. Сестра, подай мне сосудистый зажим Сатинского, самый длинный, какой у нас есть. Нет, давай сразу два. И сосудистый шовный материал — пролен четыре ноль на атравматической игле. Быстро, но без суеты.

— Но как вы собираетесь… — начал было Рыбников.

— Работай и молчи! — отрезал Шаповалов. — Голицын! Эритромассу! Срочно! Две единицы! И норадреналин в максимальной дозе! Держи ее давление любой, абсолютно любой ценой!

— Есть! — Голицын, услышав четкие, профессиональные команды, тоже переключился в боевой режим. — Вика! Кровь из холодильника! Живо!

Началась работа.

Рыбников длинным, тонким отсосом непрерывно эвакуировал из раны кровь. Шаповалов длинными, почти полуметровыми инструментами — практически вслепую — искал в этой кровавой каше источник кровотечения.

«Где же ты, сука? Где эта проклятая дыра? Безымянная вена идет справа налево, впадает в верхнюю полую. Если гнойник был здесь, значит, дефект должен быть… Примерно… Вот тут…»

Анатомия. Тридцать лет назад он зубрил ее как проклятый, ночи напролет просиживая в анатомичке. Кости, мышцы, сосуды, нервы. Думал тогда — зачем мне нужны все эти мельчайшие подробности? А теперь эти подробности спасали жизнь.

Нащупать края дефекта…

Не видеть — чувствовать.

Турбулентность потока вытекающей крови, изменение давления на самые кончики пальцев, передаваемое через сталь. Вот… что-то есть… рваные, неровные края… это оно!

Длинный, изогнутый зажим Сатинского нырнул в самую глубину раны. Вслепую. Как рука тонущего, отчаянно хватающая соломинку в темной, мутной воде.

Зажим сомкнулся. Кровотечение заметно уменьшилось, но не прекратилось полностью.

— Еще один зажим! — скомандовал Шаповалов. — И немедленно готовьте иглодержатель с длинными браншами! Галина, ты будешь подавать мне шовный материал по моей команде!

— Давление шестьдесят на тридцать! — крикнул Голицын. — Критическое!

— Держи его! — Шаповалов не отрывался от раны. — Адреналин вводи, если потребуется! Но держи!

Второй зажим. Потом третий. Кровотечение практически остановлено, но это была лишь временная мера. Зажимы не могут стоять на крупном сосуде вечно.

— Шовный материал! — скомандовал Шаповалов.

Галина подала длинный иглодержатель с уже зажатой в нем тонкой, изогнутой иглой. Ее руки, заметил Шаповалов, не дрожали. Старая гвардия. Видела в своей жизни всякое.

А теперь самое сложное.

Ушить дефект крупной вены на глубине пятнадцати сантиметров, длинными, неудобными инструментами, практически вслепую. Это было все равно что пытаться вышивать крестиком в толстых сварочных рукавицах с завязанными глазами.

Но выбора не было.

«Либо я это сделаю, либо она умрет».

* * *

Вероника стояла передо мной, нервно теребя край своего фартука — этот жест я замечал за ней только в моменты запредельного волнения.

Что еще? Что, черт возьми, могло случиться еще?

— Вероника, не тяни, пожалуйста, — я старался, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно, хотя внутри все сжалось в тугой узел. — Что там за новости? Говори прямо.

Она сделала глубокий вдох, набирая в легкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду. Посмотрела мне прямо в глаза, потом быстро отвела взгляд к окну, где за стеклом бушевал ветер, и снова посмотрела на меня.

— Папа… папа едет к нам в гости. Завтра утром приезжает.

Я моргнул. Потом еще раз, пытаясь переварить и осмыслить эту, казалось бы, простую фразу.

Ее отец? Серьезно? Из всех возможных катастрофических вариантов — от «у меня, кажется, будет двойня» до «мне предложили новую, секретную работу в столице» — внезапный визит тестя был, пожалуй, самым неожиданным.

Фырк, который до этого невидимо дремал на спинке дивана, тут же фыркнул у меня в голове:

— Вот это поворот! Алкаш-папаша решил внезапно вспомнить о существовании блудной дочери? Интересно, денег приехал занимать или прощения просить?

— Т-с, — мысленно оборвал его я. — Не преувеличивай.

Вероника все еще испуганно смотрела на меня.

— Твой отец? — переспросил я вслух, хмурясь. — Но… вы же практически не общаетесь. Или я чего-то не знаю?

Вероника молча кивнула, опускаясь рядом со мной на табурет. Ее колено легонько коснулось моего — теплое, но все еще дрожащее от сдерживаемого волнения.

— Илья, — Вероника взяла мою руку, ее пальцы крепко сжали мои. — После того как ты его спас…

— Я помню. Сложный был случай. И что было потом? — спросил я.

— А потом… — Вероника улыбнулась, и в этой ее улыбке была смесь недоверия и почти детской радости. — Илья, он полностью, кардинально изменился. Как будто в больнице ему подменили не только печень, но и душу. Сразу после выписки он сам нашел мага-нарколога во всей губернии. Закодировался. Не пьет уже три месяца. Вообще ни капли! Даже пиво себе не позволяет. Бросил курить — а он до этого дымил как старый паровоз! И знаешь, что самое удивительное?

— Что?

— Он спортом занялся! В свои-то года! Бегает по утрам в парке, два раза в неделю ходит в бассейн. Похудел на пятнадцать килограмм. Наша соседка, тетя Валя, встретила его недавно на рынке — говорит, даже не узнала. Помолодел лет на десять, не меньше.

Случай посттравматического личностного роста. Околосмертный опыт, пережитый на грани, заставляет человека полностью переосмыслить свою жизнь.

Проблема лишь в том, что обычно этот эффект очень временный — две-три недели эйфории, а потом старые, привычные паттерны поведения возвращаются.

Но то, что он держится уже три месяца — это действительно что-то серьезное.

— Отец хочет приехать, чтобы извиниться, — продолжила Вероника, и ее голос снова дрогнул. — За все эти годы. За то, что не был рядом, когда я так в нем нуждалась. За все пропущенные дни рождения, за пьяные, позорные выходки, за то, что мама, по сути, умерла от постоянного стресса, вытаскивая его из бесконечных запоев…

Я осторожно обнял ее за плечи, притянул к себе.

— И еще он очень хочет поблагодарить тебя, — прошептала она мне в плечо. — Он все время говорит, что ты дал ему второй, незаслуженный шанс. Что он был уже одной ногой в могиле, а ты его оттуда буквально за волосы вытащил. И теперь он обязан использовать этот свой второй шанс правильно.

— Это похвально, — сказал я, мягко поглаживая ее по спине. — Если он действительно так сильно изменился — это прекрасно.

Хотя… Тесть-алкоголик в завязке, неожиданно приезжающий с визитом покаяния — это то еще испытание. Особенно сейчас, когда у меня на носу новая волна эпидемии, Мишка Шаповалов на ЭКМО, поиски таинственного лекарства.

Но я видел, как важна для Вероники эта новость.

— Ты точно не против? — она подняла голову, заглядывая мне в глаза. — Я же понимаю, у тебя сейчас столько дел… Эта проклятая эпидемия, сын Шаповалова, этот твой новый диагностический центр…

— Вероника, — я осторожно взял ее лицо в ладони. — Это твой отец. Это твоя семья. Конечно, пусть приезжает. Тем более, если он действительно хочет наладить с тобой отношения. Семья — это очень важно.

И потом, если уж совсем цинично, лишние руки в хозяйстве нам точно не помешают. Если он действительно в завязке и полон новой, трезвой энергии, может, поможет с бытовыми делами.

Или хотя бы Веронику отвлечет, развлечет, пока я опять буду днями и ночами пропадать в больнице.

Вероника взвизгнула от радости — по-девчачьи, звонко, счастливо.

— Правда⁈ Ты правда не против⁈ Илья, ты самый лучший! Самый понимающий! Самый…

Она не договорила, потому что ее губы нашли мои. Поцелуй вышел жарким, немного сумбурным, благодарным. Ее язык настойчиво скользнул между моих губ, а руки крепко обвили шею.

— О боже, опять! — простонал Фырк где-то у меня в голове. — Двуногие, вы что, только об ЭТОМ и думаете? У вас эпидемия, между прочим! Люди на улицах умирают! А вы тут слюнями обмениваетесь!

— Фырк, исчезни, — мысленно, но твердо рыкнул я.

— Фу! Какое бескультурье! — картинно возмутился бурундук. — Ладно-ладно, ухожу на антресоли. Там хоть мыши приличные, не то что некоторые похотливые целители!

И он исчез в своей обычной манере — просто растворился.

Я проснулся ровно в четыре утра, без будильника.

Шесть часов глубокого, восстанавливающего сна — маловато даже по меркам измотанного ординатора. В самый разгар сессии.

Но неожиданная эмоциональная и физическая разрядка с Вероникой сработала как экстренная перезагрузка системы.

Тело чувствовалось на удивление отдохнувшим, а разум — кристально ясным.

Эндорфины и дофамин.

Лучше любых магических стимуляторов и дешевых энергетиков. Плюс глубокая фаза сна — за эти шесть часов мой организм успел пройти два полных восстановительных цикла.

Не идеально, конечно, но вполне достаточно для эффективного функционирования в ближайшие двенадцать-четырнадцать часов.

Вероника спала, раскинувшись поперек кровати в позе морской звезды. Одна ее нога свесилась с края кровати, рука была закинута за голову, а одеяло сбилось к самым ногам.

На ее губах играла легкая, едва заметная улыбка удовлетворения.

Спит как ребенок. Счастливая. Умиротворенная.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть старыми пружинами кровати, встал. Оделся в полумраке и вышел на кухню.

Быстрый, функциональный завтрак — два яйца всмятку, кусок черного хлеба, большая кружка крепкого, горького чая. Белки для работы мозга, углеводы для быстрой энергии, кофеин для бодрости.

Питание — это просто топливо для сложной биохимической машины под названием «организм». Плохое топливо — плохая, неэффективная работа. А мне сегодня была нужна максимальная производительность.

— Рановато ты сегодня встал, двуногий, — Фырк материализовался на кухонном столе, с нескрываемым интересом разглядывая мою скромную тарелку. — Петухи еще даже не думали петь, а ты уже их нерожденных детей жрешь. Какой-то кулинарный каннибализм получается.

— Четыре утра — это нормальное, стандартное время для подъема. И это не каннибализм, а обычная пищевая цепочка.

— Ага, расскажи это курицам. Кстати, почему так и не досыпаешь? Вроде бы вчера вечером вы с Вероникой очень даже хорошо расслабились. Аж на антресолях было слышно.

Маленький пошлый грызун. Впрочем, что с него взять — дух старой больницы, за сто с лишним лет он тут насмотрелся всякого.

— У нас осталось меньше шестидесяти часов до критической точки с Мишкой. Спать сейчас некогда.

— Пятьдесят восемь, если быть совсем точным, — деловито поправил Фырк. — Я считаю каждую минуту. И знаешь что? Мне все больше и больше кажется, что ты вчера зря время потратил в этом своем пыльном архиве. Все эти старые, никому не нужные бумажки…

— У тебя есть идея получше?

— Может, и есть, — как-то загадочно ответил бурундук. — Но сначала ты должен покормить древнего духа больницы. Орешек дай. Или хотя бы семечек. А то я на голодный желудок очень плохо соображаю.

Я достал из кухонного шкафа пакет с грецкими орехами, расколол один ножом.

— Держи, обжора.

— Фи, грецкий! — Фырк картинно поморщился, но тут же облизнул половинку. — Кедровые гораздо вкуснее. Но ладно, и на том спасибо.

* * *

Больница в этот предрассветный час выглядела особенно мрачно. Огромный темный силуэт на фоне медленно светлеющего неба, редкие, одинокие освещенные окна — дежурные посты, реанимация, приемный покой.

Крепость медицины. Последний бастион в бесконечной войне со смертью.

И мы, кажется, проигрываем эту войну — медленно, но верно. Потому что наш враг на этот раз использует оружие, которого мы до сих пор не понимаем.

Первым делом — проверить Мишку.

Реанимационное отделение на третьем этаже встретило меня привычным, монотонным гулом аппаратов.

У центральной консоли аппарата ЭКМО сидел Кашин. Он низко склонился над графиками на мониторе, что-то быстро и сосредоточенно записывая в толстый журнал наблюдений.

— Доброе утро, Виталий.

Кашин вздрогнул, резко обернулся.

— Илья Георгиевич! Вы что здесь делаете? Сейчас же… — он бросил быстрый взгляд на настенные часы, — всего лишь половина пятого утра! Вы же вчера до самой полуночи здесь были!

— Не спится. Как наш главный пациент?

Вопрос был, по сути, риторическим. Я и так уже видел все основные показатели на больших выносных мониторах.

Но я хотел услышать его собственную оценку. Учить нужно не только техническим навыкам, но и, что гораздо важнее, клиническому мышлению.

— Стабилен, — Виталий тут же выпрямился, переходя в привычный режим доклада. — Последние шесть часов — без малейшего ухудшения. Сатурация стабильно девяносто семь процентов на потоке чистого кислорода пять литров в минуту. Среднее артериальное давление шестьдесят пять миллиметров ртутного столба на минимальной дозе норадреналина — ноль целых пять десятых микрограмма на килограмм в минуту. Почасовой диурез абсолютно адекватный — один целых две десятых миллилитра на килограмм в час.

Хорошие, почти идеальные показатели. Слишком хорошие. И именно это меня и настораживало. При «стекляшке» такая внезапная, необъяснимая стабильность — это очень часто лишь затишье перед новой, еще более страшной бурей.

— Газы артериальной крови?

— Последний анализ делали час назад. pH семь целых тридцать восемь, парциальное давление углекислого газа сорок два, кислорода — восемьдесят пять, бикарбонат двадцать два, лактат один целых восемь десятых. Всё в пределах целевых значений.

Я подошел к самому аппарату, внимательно проверил все его параметры. Поток крови через экстракорпоральный контур — полтора литра в минуту.

Мембрана преоксигенатора — чистая, без малейших признаков начинающегося тромбоза. Давление в венозной и артериальной магистралях — в пределах нормы.

Пока что все шло по плану. Но ЭКМО — это лишь временная поддержка. Мы выиграли для него время, но невидимые часы все еще тикали. Пятьдесят семь часов и тридцать минут. Тик-так. Тик-так.

— Коагуляцию проверяли?

— Два часа назад. АЧТВ сто восемьдесят секунд — в целевом терапевтическом диапазоне от ста шестидесяти до двухсот. АСТ тридцать шесть, фибриноген два целых восемь десятых. Никаких признаков начинающегося ДВС-синдрома.

Молодец. Внимательно следит за всеми ключевыми параметрами.

— Отлично работаешь, Виталий. Продолжай в том же духе. Если что-то изменится — сразу же зови меня. Любое, даже самое минимальное изменение.

— Конечно, Илья Григорьевич.

Выйдя из реанимации, я направился к административному крылу — к кабинету профессора Снегирева и его тайным архивам.

По дороге, на втором этаже, я столкнулся с Семеном Пончиком-Величко.

Сейчас, впрочем, он выглядел так, будто все добродушие из него медленно, но верно выкачали мощным вакуумным насосом.

Осунувшееся лицо. Темные круги под глазами, почти как у панды. Трехдневная щетина. Халат, помятый до состояния жеваной бумаги и покрытый какими-то бурыми пятнами — то ли застарелый кофе, то ли чужая кровь.

— Семен? — я удивленно остановился. — Ты что, прямо из операционной?

Величко поднял на меня мутный, ничего не выражающий взгляд.

— Илья? А, привет. Из операционной, из приемного, из терапии… Я, если честно, уже и не помню, откуда я. Который сейчас час?

— Половина пятого утра.

— Утра? — он с усилием потер воспаленные глаза.

— Да.

Полная дезориентация во времени от крайнего переутомления. Очень опасное, пограничное состояние для хирурга. В таком виде он скальпель в руках держать не должен.

— Семен, ты когда последний раз спал? Нормально спал, не пятиминутные урывки между операциями?

Он задумался, беззвучно шевеля губами — очевидно, пытался считать.

— Так… позавчера… нет, кажется, поза-позавчера… Черт, я уже и не помню. Дня три или четыре назад, кажется. С тех пор только урывками — час там, полчаса здесь.

— Ты с ума сошел? Четыре дня почти без нормального сна?

— А что мне делать? — Величко безнадежно развел руками. — В приемном покое полный аврал. Поступают десятками — все с подозрением на «стекляшку». Половина из них — реально больные, половина — паникеры, которые один раз чихнули и решили, что уже умирают. Но проверять-то надо всех. Сортировка, первичный осмотр, назначение анализов…

Триаж в условиях массового поступления. Адский, выматывающий труд — за считанные минуты определить, кому нужна немедленная, экстренная помощь, кого можно отправить домой, а кто просто симулирует.

И цена твоей ошибки — человеческая жизнь.

— Потом в терапии помогаю, — продолжил Величко, и в его голосе появились откровенно истерические нотки. — Там тоже рук совершенно не хватает. Палаты переполнены, в коридорах уже койки в два ряда стоят. А плановые операции ведь никто не отменял. Вчера… или это было позавчера… черт, я уже не помню… три аппендицита подряд. Один гнойный, флегмонозный, чуть до перитонита не дошло. Потом ущемленная грыжа у восьмидесятилетней бабушки. Потом острый холецистит…

— А где Фролов? Муравьев?

— Так же пашут, без остановки. Крутимся как белки в колесе. Вчера Славик Муравьев прямо в операционной сознание потерял — упал от усталости и обезвоживания. Но ничего откачали. Отправили его домой на восемь часов принудительного отдыха, так он через четыре вернулся — говорит, не может дома сидеть, когда тут такое творится.

Героизм или клиническая глупость? Грань здесь очень тонкая. С одной стороны — врачебный долг, сострадание. С другой — уставший, невыспавшийся хирург гораздо опаснее пьяного. Реакция замедлена, внимание рассеяно, руки неизбежно начинают дрожать.

— Так же дальше нельзя, Семен. Вы же скоро людей на операционном столе угробите от простой усталости.

— А что делать? — он почти кричал. — Бросить все? Сказать — извините, уважаемые пациенты, мы устали, так что умирайте, пожалуйста, как-нибудь сами?

— Нужна ротация. Четкий график. Обязательный отдых.

— График? — Величко горько, безрадостно усмехнулся. — Илья, какой, к черту, график, когда у нас один дежурный врач на троих тяжелобольных не хватает? Нам вчера… или когда там это было… из областной больницы подмогу обещали прислать. Прислали. Двух молоденьких фельдшеров и одну медсестру. Капля в море.

Система здравоохранения, еще недавно казавшаяся такой прочной и незыблемой, трещит по швам. Еще неделя-другая такого потока — и она окончательно рухнет. И тогда смертность вырастет в разы. Уже не от самой «стекляшки» — от обычных, банальных болезней, которые просто некому будет лечить.

— Держитесь, — я положил руку ему на плечо. — Еще немного. Я найду решение.

Обещание, которые я не был уверен, что смогу выполнить. Но что еще я мог ему сказать

Иногда надежда — это единственное лекарство, которое у нас остается.

Величко поплелся дальше по коридору, пошатываясь, как пьяный.

Кабинет профессора Снегирева встретил меня утренним светом, который едва пробивался через толстый слой пыли на окнах.

Сколько раз я уже был здесь за последние несколько дней? Пять? Десять? И каждый раз уходил практически ни с чем.

Может, Фырк был прав — я ищу совершенно не там?

Я прошел к камину, нажал на кирпичи в уже заученной последовательности. Старый механизм недовольно щелкнул, и задняя стенка плавно отъехала в сторону. Тайная комната — все тот же творческий хаос из старых бумаг, редких книг и загадочных свитков.

— О, вернулся к своим пыльным игрушкам? — Фырк материализовался на стопке фолиантов. — Может, хватит уже эти бесполезные бумажки перебирать? Толку-то от них?

— А что ты предлагаешь? Пойти и вежливо спросить у вируса, как именно его следует убивать?

— Я предлагаю думать! Профессор же не был идиотом. Он бы не стал все самое важное записывать открытым, понятным всем текстом. Вдруг кто-то чужой найдет и прочитает?

Логично. Если уж он построил целую тайную комнату, то вполне мог предусмотреть и тайники внутри нее.

— Ты что-то знаешь, — сурово посмотрел я на него.

Фырк замялся.

— Я плохо помню, и возможно ошибаюсь, — проговорил он.

— Фырк! — строго сказал я ему.

— У него здесь точно где-то был тайник.

— Фырк! — с уперком сказал я ему.

— Да ну что Фырк, я сам только что вспомнил, — виновато развел лапками он.

— Помогай искать тогда.

Я начал методично, сантиметр за сантиметром, осматривать помещение. Стены. Пол. Потолок.

Остается только мебель. Книжные стеллажи. Старый сундук с бумагами. Стол…

Я подошел к дубовому письменному столу с резными ножками в виде львиных лап. Столешница потерта, со следами давно высохших чернил. Но что странно — у него не было ни одного выдвижного ящика.

Письменный стол без ящиков? Это нонсенс. Где же профессор держал свои личные вещи? Либо это был не письменный стол, либо…

— Фырк, можешь посмотреть внутреннюю структуру этого стола?

— Могу, конечно, — бурундук спрыгнул на столешницу. — А что мы там ищем?

— Любые полости, механизмы, пружины, все, что выглядит необычно.

— Секундочку.

Фырк буквально нырнул в толстую дубовую столешницу, исчез в ней.

Прошло секунд тридцать. Минута. Я уже начал беспокоиться.

— Фырк? Ты где там застрял?

Бурундук с довольным видом вынырнул прямо из резной ножки стола, картинно отряхиваясь, как пес после купания.

— Ха! Я так и знал! Хитрый старикашка, этот мой профессор! Там не просто тайник, там целая система!

— Что еще за система?

— Двойное дно в столешнице! Нет, даже не двойное — тройное! А сам механизм открытия… это же настоящее произведение инженерного искусства! Пружины, рычажки, противовесы. Любой часовщик позавидует!

— Как его открыть?

— Сейчас объясню. Только слушай очень внимательно и делай все в точности, как я говорю. Шаг влево, шаг вправо — и весь механизм заклинит навсегда.

Фырк снова нырнул в стол. Через несколько секунд его хитрая мордочка высунулась из-под столешницы.

— Первое: под столешницей, с левой стороны, примерно посередине, есть маленький металлический рычажок. Нащупай его.

Я провел рукой под гладкой, отполированной поверхностью столешницы. Гладкое дерево, потом — есть! Маленький, острый выступ, не больше сантиметра.

— Нашел.

— Теперь потяни его на себя. Но не резко! Очень плавно!

Я осторожно потянул. Где-то в глубине стола раздался тихий щелчок.

— Отлично! Теперь второе: посмотри на правую переднюю ножку. Видишь эту затейливую резьбу? Львиная морда?

— Вижу.

— Третий завиток его гривы снизу — он слегка вдавливается. Нажми на него.

Я нашел нужный завиток, нажал. Еще один щелчок, на этот раз уже громче.

— Супер! И последнее, самое сложное. Нужно повернуть правый передний угол столешницы против часовой стрелки. Но не весь стол — только самый угол! Там, внутри, скрытый шарнир.

Я положил обе ладони на угол столешницы, осторожно надавил и попытался повернуть. Сопротивление… еще чуть-чуть…

ЩЕЛК!

Центральная часть столешницы едва заметно приподнялась на пару миллиметров. Я осторожно подцепил ее пальцами и потянул вверх — она легко, без малейшего скрипа, откинулась, открывая потайное отделение.

Внутри, в глубоком углублении, лежал всего один предмет — небольшой, туго стянутый сверток из ткани, перевязанный обычной бечевкой.

Я осторожно достал его, развернул.

Это была небольшая, но очень толстая тетрадь в переплете из красной, тисненой кожи. На обложке — слегка потертое, но все еще различимое золотое тиснение.

Глава 19

Владимирская областная больница. Операционная номер три.

Первый шов.

Игла медленно входит в тонкую, хрупкую ткань…

'Чувствую характерное сопротивление… протыкаю стенку вены… аккуратно, не прорвать… вывожу иглу с другой стороны… затягиваю…

Не думать. Не анализировать. Просто делать. Руки помнят. Тридцать лет непрерывного опыта впечатаны в мышечную память. Доверься своим рукам'.

Второй шов. Третий. Четвертый.

Пот заливал глаза, делая и без того сложную работу почти невыполнимой. Галина, не дожидаясь просьбы, аккуратно промокала его мокрый лоб стерильной салфеткой.

Время остановилось. Существовала только рана, игла и тонкая, прочная нить.

— Давление? — спросил Шаповалов, накладывая пятый, самый сложный шов.

— Растет! — в голосе Голицына впервые за последние полчаса появилась надежда. — Семьдесят на сорок! Восемьдесят на пятьдесят!

— Хорошо. Еще два шва, и заканчиваем.

Шестой шов. Седьмой, последний. Узел аккуратно затянут.

— Снимаю зажимы. Приготовьтесь.

Он медленно, по одному, снял зажимы. Все в операционной замерли, глядя в рану.

Сухо. Кровотечения не было.

— Держит, — с благоговением выдохнула Галина. — Игорь Степанович, шов держит!

Получилось.

Вопреки всякой логике, вопреки статистике, вопреки здравому смыслу — у него получилось.

Вена была ушита, кровотечение остановлено. Пациентка была жива.

— Отлично, — Шаповалов почувствовал, как ледяное напряжение, сковывавшее его все это время, наконец-то начинает отпускать. — Теперь быстро завершаем то, ради чего мы здесь, собственно, и начинали. Дренаж. Двухпросветный, с возможностью активной аспирации.

* * *

Центральная Муромская больница. Тайная комната профессора Снегирёва.

Я сел прямо на пыльный деревянный пол, скрестив ноги по-турецки.

Руки сжимали её. Красную кожаную тетрадь.

Профессор Снегирев, судя по всему, что я о нем узнал, был слишком педантичен для случайностей. Каждая, даже самая незначительная деталь в его мире имела свой, скрытый смысл.

Фырк, устроившийся на стопке фолиантов, методично изображал, что грыз грецкий орех, который где-то нашел. Его маленькие проворные лапки крепко делали вид, что удерживали половинку скорлупы, а острые, как иглы, зубки деловито лабызали ядро.

— Ну что, двуногий? — прочавкал он будто с набитым ртом. — Это спасение мира или просто очень дорогая записная книжка? Не тяни бурундука за яйца, открывай уже! У нас времени — раз-два и обчелся!

Вульгарный грызун. Но в своей вульгарности он был абсолютно прав.

Я провел пальцами по гладкой обложке.

Кожа была мягкой, удивительно приятной на ощупь, явно очень качественной выделки. Слишком нежная. Телячья, скорее всего. Или козлиная. В любом случае, очень дорогая работа для начала двадцатого века.

Я сделал глубокий вдох. Запах пыли и старости заполнил легкие, вызвав острое желание чихнуть. Сдержался.

И открыл тетрадь.

Первая страница — пустая. Плотная, желтоватая от времени бумага, на которой отчетливо проступали водяные знаки в виде имперского двуглавого орла.

Императорская бумага, официальная. Значит, Снегирев имел доступ к государственным материалам. Это косвенно подтверждало его историю о каком-то секретном проекте.

Вторая страница. Тоже пустая. Третья. Четвертая.

Что за черт? Неужели это искусная подделка? Муляж, оставленный для отвода глаз?

Или он использовал симпатические, невидимые чернила? Хотя нет, я бы увидел следы.

Даже невидимые чернила меняют структуру бумаги, и со временем эти места стареют по-другому, их можно различить под определенным углом света.

Пятая. Шестая.

— Может, лучше с конца начать? — предложил Фырк, закончив с орехом и теперь тщательно вылизывая свои мохнатые лапки. — Некоторые параноики так делают — пишут задом наперед.

Не глупая идея. Но нет. Снегирев был педантом. Методичным, дотошным ученым. Если он что-то писал, то по порядку. От начала к концу. К тому же дневник был спрятан.

Седьмая страница.

И вот здесь…

* * *

Владимирская областная больница. Операционная номер три.

Остальное было уже делом техники.

Аккуратная установка дренажной системы в опорожненную полость гнойника.

Промывание антисептическим раствором. Послойное ушивание небольшой раны на шее.

— Время окончания операции? — спросил Шаповалов, стягивая окровавленные перчатки.

— Час и тридцать семь минут, — ответила Галина. И добавила тихо, почти шепотом: — Игорь Степанович, я за тридцать пять лет работы в хирургии такого ни разу не видела. Это было… невероятно.

— Это было необходимо, — устало ответил Шаповалов. — Если бы мы пошли по вашему стандартному протоколу, она бы сейчас была уже мертва.

Он посмотрел на Рыбникова. Ординатор стоял бледный, мокрый от пота, но в его глазах горело неподдельное, почти детское восхищение.

— Игорь Степанович, вы… вы только что сделали невозможное.

— Я сделал сегодня то, чему меня научил один молодой, наглый ординатор, — усмехнулся Шаповалов. — Который считает, что слово «невозможно» придумали трусы и бюрократы.

Через полчаса Шаповалов сидел в своем временном, убогом кресле, медленно потягивая коньяк из своей верной фляжки.

После такой операции было можно. Даже нужно.

Женщина была жива. Лежала сейчас в реанимации, стабильная, на аппарате ИВЛ.

Завтра, если не будет непредвиденных осложнений, ее можно будет перевести в обычную палату. А еще через неделю-полторы — выписать домой. К детям. К мужу. К ее нормальной, человеческой жизни.

«А магистр Ерасов… Что ж, магистр Ерасов получил сегодня свой урок. Показательный, унизительный, но, я надеюсь, поучительный урок того, что устаревшие протоколы иногда убивают, а смелая „самодеятельность“ — спасает».

Дверь в ординаторскую тихо, почти беззвучно открылась. На пороге стоял Ерасов собственной персоной. Но это был уже не тот напыщенный, самодовольный петух, который несколько часов назад орал на всю операционную о нарушении правил и субординации.

Сейчас он выглядел… пристыженным? Смущенным?

«Неужели совесть проснулась? Или просто дошло, что он сегодня капитально, на глазах у всей бригады, облажался?»

— Можно? — как-то неуверенно, почти робко спросил Ерасов.

— Входи, — Шаповалов кивнул на единственный свободный стул напротив.

Ерасов вошел, сел на самый краешек стула. Помолчал с минуту, явно подбирая нужные, правильные слова. Потом все-таки заговорил.

— Я… я только что был на экстренном разборе. Смотрел видеозапись вашей операции. Игорь Степанович, когда вена… когда началось это массивное кровотечение… Я бы растерялся. Я вам честно скажу, я бы точно растерялся. Начал бы судорожно готовить стернотомию, и… и, скорее всего, потерял бы пациентку.

Это было не извинение. Но это было признание.

От такого, как Ерасов — напыщенного индюка до мозга костей, для которого собственная непогрешимость была главным символом веры, — это было максимум из возможного.

— А вы… ты… вы сделали просто ювелирную работу. Практически вслепую ушили магистральный сосуд через разрез в три сантиметра. Это… это высший пилотаж.

— Это была необходимость, — Шаповалов достал из ящика стола второй чистый стакан, щедро плеснул туда коньяка. — Когда у тебя выбор между «это невозможно» и «пациент умрет», ты всегда выбираешь «невозможно». И делаешь его возможным.

— Этому вас там, в Муроме, учат?

— Этому нас всех учит один молодой гений. Целитель Разумовский. Слышал о таком?

— Кто же о нем сейчас не слышал, — Ерасов с благодарностью взял стакан. — Легенды уже ходят. Говорят, он видит болезнь насквозь.

— Он видит главное — что жизнь пациента гораздо важнее любых, даже самых правильных, протоколов. И не боится брать на себя ответственность. В отличие от нас, старых пердунов, которые привыкли прикрываться со всех сторон бумажками.

Сказал «нас». Включил себя в число этих самых "старых пердунов'.

«Хотя еще сегодня утром искренне считал себя прогрессивным, современным хирургом. Но на фоне этого мальчишки Разумовского все мы, с нашими званиями, степенями и многолетним опытом, — просто динозавры».

— Иногда, Александр Николаевич, — продолжил Шаповалов, — все эти наши протоколы нужно отправлять к чертовой матери. Особенно когда они мешают нам спасать человеческие жизни.

— Опасная философия.

— Но, как видишь, действенная. Моя пациентка сегодня жива. А по твоему утвержденному протоколу была бы уже мертва.

Они выпили молча. Дорогой коньяк обжег горло, мягко разлился теплом по груди.

— Мне, пожалуй, пора, — Ерасов встал. — Спасибо за… урок.

— Это не мне спасибо. Разумовскому. Это его уроки я, как могу, транслирую.

Когда дверь за ним закрылась, Шаповалов откинулся в своем неудобном кресле.

Разумовский, черт бы тебя побрал. Ты не просто камень в наше сонное, бюрократическое болото бросил. Ты, кажется, целую лавину запустил.

'И я, старый дурак, с радостью качусь вместе с ней, снося на своем пути все — устаревшие протоколы, идиотские правила, замшелые представления о том, что возможно, а что нет.

И знаешь что, мальчик? Мне это нравится. Впервые я чувствую себя не функцией в системе, не винтиком в огромной бюрократической машине, а лекарем.

Настоящим, живым лекарем, который спасает человеческие жизни, а не бездушные отчеты для начальства заполняет'.

* * *

Центральная Муромская больница. Тайная комната профессора Снегирёва.

Текст. Крупный, почти каллиграфический почерк. Буквы были выведены с особой тщательностью — было видно, что человек писал очень медленно, вдумчиво, обдумывая каждое слово.

Чернила — угольно-черные, качественные, они почти не выцвели за прошедшие сто лет.

Это был не тот беглый, рваный почерк, которым профессор исписывал свои рабочие дневники. Там он торопился, сокращал слова, делал пометки на полях. А это… это было парадное письмо. Послание. Завещание.

«Тому, кто найдет. Тому, кто, как и я, дал клятву исцелять».

Клятва Гильдии. Он обращается к лекарю. Знал, что искать будет именно человек с медицинским образованием.

Логично.

Кто еще, кроме одержимого медициной фанатика, полезет разбирать пыльные медицинские архивы столетней давности?

Я прочитал первую строку вслух. Голос в абсолютной тишине комнаты прозвучал неожиданно громко, гулко, отразившись от высоких книжных шкафов.

— Драматично, — тут же прокомментировал Фырк, запрыгнув мне на плечо. — Прямо как в готическом романе. Не хватает только грома за окном и воющего ветра.

Следующие строки заставили меня забыть обо всем: об усталости, о ноющей боли в спине, о голоде, даже о неумолимо тикающем времени.

«Меня зовут Василий Сергеевич Снегирев. Мне пятьдесят семь лет. Я пишу эти строки, зная, что мои дни сочтены. Яд, который течет в моих венах, не оставляет надежды. По моим расчетам, у меня осталось не больше недели. Может, меньше».

Яд. Его отравили. Кто? Коллеги по секретному проекту? Правительственные агенты, зачищающие свидетелей? За что? За то, что он знал слишком много?

«Но прежде чем умереть, я должен рассказать правду. Всю правду, как бы страшна она ни была. Правду о том, как я стал создателем чудовища. Как моя мечта о спасении человечества обернулась созданием оружия массового уничтожения. Со стеклянным кашлем и кристаллами на спине»

Вот черт!

Он создал «стекляшку».

Сам.

Конец 8 книги.

Друзья! Мы рады, что вы остаетесь с нами. Приключения нашего Ильи продолжаются в девятом томе.

Если вам нравится наше творчество, не сочтите за труд черкнуть на первом томе пару строк о нем. Заранее признательны! Будьте здоровы!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Лекарь Империи 8

Content

Лекарь Империи 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Nota bene