Пограничник. Том 11: В гнезде «Пересмешника»

Глава 1

В пещере по-прежнему висел полумрак.

Как бы ни плясали в коптилках огоньки, как бы ни силились они разогнать его, у них просто не хватало на это сил.

В повисшей тишине я слышал, как где-то с потолка гулко капает вода.

Все молчали. Я чувствовал, как взгляды советских бойцов приковали ко мне все свое внимание.

Даже душманы, не понимая слов проповедника, но улавливая их суть, заинтересовались нашим с ним противостоянием. Они ждали, словно молчаливые тени, каков будет мой следующий ход.

— Свободу, значит? — хрипловато протянул я. — Ты говоришь о свободе, держа меня связанным в темной пещере.

Я ухмыльнулся.

— Твоя свобода воняет страхом, грязью и чужим потом. Разве свободный человек нуждается в вере, навязанной под угрозой ножа?

Муаллим-и-Дин хмыкнул. Звук этот показался мне надменным и снисходительным. Проповедник сложил руки на груди.

— Ты видишь веревки на своих руках, шурави, но не видишь тех, что опутали твое сознание, — заговорил он несколько насмешливо. — Ты — раб. Раб своих бумажек с орденами, раб своего «долга» перед далекими генералами, которые согревают руки у каминов, пока ты замерзаешь в горах. Раб призрачных идеалов, которые тебе с детства вбивали в голову.

Проповедник немного склонил голову набок, глядя на меня, как на какого-то диковинного зверя в клетке. И все же в глазах Муаллим-и-Дина заблестел робкий интерес.

И именно на это я и надеялся. Если сделаю все правильно — получится потянуть время. И что-нибудь придумать.

— Я предлагаю тебе разорвать эти цепи, — продолжил вдруг проповедник. — Истинно свободен лишь тот, кто познал волю Аллаха и добровольно подчинился ей. Это и есть высшая свобода — от своих страстей, своих сомнений, своей ничтожной, эгоистичной воли.

Я вздохнул так, словно бы говорил не с мудрым проповедником, а с ребенком, который искренне заблуждается в своих представлениях о мире. Даже больше — совсем не задумывается о них, заигравшись в песочнице.

Потом с деланным сожалением и даже со снисхождением покачал головой.

— Ты описал не свободу, старый проповедник, — сказал я, — а самый изощренный вид рабства. Заменил одни цепи на другие, просто назвав их «волей Аллаха».

Мне показалось, что проповедник приподнял одну бровь. Но точно сказать я не мог, ведь не видел его лица, скрытого в тенях пещеры.

— Я видел свободных людей, — продолжил я. — Это не те, кто слепо повинуется. Это те, кто, зная страх и боль, каждый день выбирает — идти вперед. Свобода — не в том, чтобы не иметь оков. Она — в возможности выбирать, что делать, когда эти оковы на тебе надеты.

Муаллим-и-Дин вдруг пошевелился. Пригладил свою выдающуюся бороду. И ничего не ответил. Впрочем, я и не давал ему времени на ответ.

— Ты можешь отнять мою жизнь, — попытался я пожать плечами, но связанные руки не дали мне этого сделать. — Это в твоей власти, да. Но мой последний выбор — как встретить ее конец — ты отнять не сможешь. Вот она — моя свобода. И она при мне. А ты сам раб. Раб догм, раб ненависти, раб необходимости доказывать свою правоту через страх. Разве свободный человек на это способен?

Проповедник молчал. Потом вдруг пошевелился и медленно обернулся. Пошел куда-то к своим людям.

Звук шагов проповедника, не тяжелый, но гулкий, громко отражался от стен пещеры. Отражался так, будто это часы отсчитывали секунды до выстрела палача.

Я видел, как душманы расступились при его приближении, давая Муаллиму дорогу.

Пленные советские солдаты следили за каждым его шагом. Напряженные, словно бойки автоматов, они не спешили издать хоть один, самый тихий звук.

Проповедник нагнулся. Поднял одну из глиняных мисок-коптилок. Тени тут же изменили свое положение на стенах. Они словно бы перевернулись с ног на голову, а когда Муаллим-и-Дин последовал ко мне — заплясали на стенах.

Проповедник приблизился. Сел рядом на корточки и поставил коптилку рядом со мной. Ее тускловатый, очень желтый свет наконец осветил его лицо.

Оно оказалось узковатым, даже худым, с впалыми щеками и резко очерченными, почти острыми скулами. Темная, грубая и обветренная кожа показалась мне желтоватой в свете огонька коптилки. Она была испещрена сетью мелких морщин вокруг глаз, у рта и другими — глубокими, на лбу. Это были морщины не человека, привыкшего много смеяться, но мудреца, приучившегося постоянно и много размышлять. Смотреть прежде всего не на вещественный мир, а куда-то внутрь себя.

Муаллим-и-Дин обладал глубоко посаженными под тяжелыми нависшими веками глазами. В его радужках цвета черного кофе я не видел ни злобы, ни ненависти, ни горя. Там была лишь черная пустота, в которую проваливался взгляд. Не живые глаза, глаза-черные дыры — вот чем взирал на меня этот циничный, но прикрывавшийся добродетелью своего бога мудрец.

Казалось, эти глаза доминировали в образе проповедника. На их фоне терялся тонкий с горбинкой нос и еще более тонкие и бледные губы.

Проповедник снова, каким-то автоматическим движением погладил свою длинную пушистую бороду.

Несколько мгновений он рассматривал и меня. Потом снова встал.

Фигура его казалась мне грузной и даже мощной в темноте. Но на свету я увидел — дело было в камуфляже, который оказался несколько не по размеру Муаллиму. Проповедник в действительности имел достаточно сухопарое тело, хотя и был высоким.

Он поискал что-то в карманах. Вынул оттуда стопку документов. Наших документов.

Я спокойно наблюдал, как он перебирает военные билеты. Как приоткрывает их, разглядывает. Найдя нужный, остальные он спрятал в карман куртки. Снова опустился на корточки. Раскрыл мой билет узловатыми и немного грубыми пальцами.

— Александр Селихов, — проговорил проповедник, прочитав русский текст. — Странный ты, Александр. Слишком уж у тебя крепкие убеждения для человека…

Взгляд его снова упал в билет, и проповедник закончил:

— Для человека девятнадцати лет. Скажи мне, Александр Селихов, ты вымучил их, эти принципы? Или тебе их навязали? Навязала твоя безбожная партия?

— А кто навязал тебе твою жизненную философию? — ответил я вопросом на вопрос. — Или ты сам привык вкладывать людям в головы нужные тебе мысли?

Старик ухмыльнулся. Показал мне не очень здоровые зубы.

— Ну конечно, — я тоже улыбнулся. — Это гораздо проще, чем «вымучивать» какие-то там принципы. Особенно если речь идет о детях, которых ты отправлял на убой.

— Дети лишь приняли путь моджахеддин. Их убивали советские пули, — бросил старик совершенно безразлично.

— Ага, — я кивнул. — А еще советские мины, которые ты им раздавал, словно это игрушки.

Муаллим нахмурился. Обернулся и глянул на своих людей. В этот момент душманы нервно переглядывались. Но, почувствовав на себе взгляд проповедника, немедленно застыли без движения.

— Твои речи полны гордыни, мальчик, — сказал он, глядя на меня. А потом обернулся и заглянул мне в глаза. — Даже более чем полны…

* * *

— Даже более чем полны… — сказал Муаллим-и-Дин, задумавшись.

Муаллим-и-Дин не привык удивляться. Более того, сейчас, в его годы, старика в принципе мало что удивляло.

Но сейчас проповедник мысленно признался сам себе в том, что Селихов действительно удивил его. А еще… еще пробудил в старом мудреце азарт.

Его повеселил явный вызов, который бросал ему молодой шурави. Даже более того — ему понравилось, что этот мальчишка открыто выступил против проповедника.

Селихов явно был сильным. Сильным и телом, и духом. Муаллим видел это в его глазах. Слышал в его словах, которые парень произносил ровным, спокойным, а иногда даже насмешливым голосом.

И это тоже нравилось Муаллим-и-Дину. Он любил ломать сильных.

— Ты говоришь о выборе, но какой выбор у одинокого человека в огромном, безразличном мире? — снова начал проповедник. — Его «выбор» — это иллюзия, пылинка на ветру. Ты выбрал служить? Твои командиры выбрали послать тебя на убой. Ты выбрал быть храбрым? Случайная пуля выбрала тебя мишенью. Где тут твой великий выбор? Это хаос. Я же предлагаю тебе порядок. Смысл. Принять волю Всевышнего — значит обрести настоящую силу. Силу, которая не зависит от пуль и генералов. Это сила духа, который знает, что его ждет вечная жизнь, а не тлен в земле. Ты называешь это рабством? Я называю это просветлением.

Селихов снисходительно вздохнул. Потом пошевелился и, как мог, выпрямился, сидя у стены.

Проповедник признался самому себе, что снисхождение этого мальчишки начинает его раздражать. Но и еще сильнее распалять в немолодой душе азарт.

— Силу? Ты говоришь о силе? — Селихов улыбнулся одними только губами. — Я видел силу. Это не крики «Аллах Акбар» перед атакой. Это молчаливая решимость троих наших ребят в Брестской крепости, которые неделями стреляли по фашистам, зная, что умрут. Это сила блокадников Ленинграда, которые делились последним куском хлеба с чужими детьми. А они не ждали награды на небесах. И не верили ни в бога, ни в рай. Только в человека и его волю.

Проповедник не удержался и едва заметно закатил глаза.

— Они просто оставались людьми в нечеловеческих условиях, — продолжал молодой шурави. — Вот она — сила. Без твоих проповедей, без твоих угроз. И она страшнее для вас, потому что ее не сломить. Ее можно только убить.

— Разве это сила, раз ее можно просто убить? — насмешливо спросил Муаллим. — Сила Аллаха, воля Аллаха — бессмертны. Они ведут за собой поколения и…

— Но на смену убитым придут другие, — перебил его Селихов так, будто бы проповедник молчал. — Потому что это выбор. Простой, как камень. Встать на колени или стоять. Молчать или кричать. Предать или остаться собой. Ты пытаешься предложить мне сложную инструкцию вечной жизни, когда вся моя философия умещается в трех словах — «Стоять до конца».

Муаллим-и-Дин неожиданно для самого себя замер.

Он не понимал, в чем было дело: это слова Селихова заставили его задуматься, или же его небрежное отношение к словам самого проповедника вывели Муаллима из себя.

Старик привык быть честным с самим собой. Или по крайней мере он думал, что он честен.

Муаллим-и-Дин попытался быть честным и сейчас.

Он признался себе, что слова Селихова, грубые и простые, как булыжник, находят неожиданную щель в его доспехах.

Проповедник видел перед собой не фанатика и не испуганного юнца, а человека с несгибаемым внутренним стержнем. Это его и напугало, и заворожило одновременно. Он наклонился ближе к Селихову.

— «Стоять до конца»… Ради чего? Ради кого? Чтобы твой труп сгнил в этой горе? Чтобы твои командиры получили новую звезду на погон? Чтобы твои дети, если они у тебя есть, выросли без отца? Это бессмысленно!

Внезапно проповедник услышал, как кто-то, громко шаркая, вошел, нет, буквально ввалился в пещеру.

Это был Шахин.

Пакистанец, бывший «Призрак Пянджа», шел тяжело. Подволакивал израненную Селиховым ногу.

— Что это значит, Муаллим? — заявил он громко. — Почему они еще живы? Мы теряем время! Их группа могла уже обнаружить пропажу!

Муаллим-и-Дин вздохнул. Медленно, очень недовольно обернулся.

— Война притупила твои манеры, Шахин. Невежливо обрывать разговор двух умных людей на самом интересном месте, — с ледяной шипящей интонацией в голосе проговорил проповедник.

— Что? — не понял Шахин. — Какой еще разговор? Ты должен был уже закончить с ними!

— Не учи меня, пакистанец… Я веду их души к истине. Их добровольное обращение будет величайшей победой над неверием. Оно стоит и времени, и жизней, которые мы, возможно, положим сегодня на милость Аллаха.

— Да что ты такое говоришь, Муаллим? — скривился Шахин. — Что на тебя нашло?

Проповедник обернулся к Селихову. Небрежно махнул рукой.

— Ступай, Шахин. Твой разум в тумане от ран. Не мешай нам с этим юным шурави беседовать. А беседа, получается, занятная, не так ли, Селихов?

— Что? — Шахин побледнел. Потом, кривясь от боли, проковылял к проповеднику, растолкав остальных духов. — Как? Как зовут этого шурави?

Глава 2

Я с первых мгновений узнал раненого душмана, вошедшего в темницу.

Нет, я никогда раньше не видел этого человека. Но всё равно узнал. В первую очередь — по раненой ноге. Во вторую — по немного сипловатому, угрожающему тону его голоса.

Это был именно тот душман, который пытался задушить меня во время нашего с Бычкой и Смыкало отхода.

Душман был чем-то обеспокоен.

Практически сразу, как он вошел к нам, у него с проповедником завязалась словесная перепалка.

Остальные пленные бойцы смотрели на спорящих лидеров душманов с настороженностью и обеспокоенностью. Я просто наблюдал.

— Невежливо вести разговор на дари, — внезапно сказал Муаллим на русском языке, — когда наши «гости» его не понимают. Я знаю, Шахин, что ты обучен их языку. И если ты хочешь спросить этого молодого шурави о чём-то, то спроси сам.

Я быстро вспомнил это прозвище, этот позывной.

Умирающий на наших глазах Харим упоминал некоего Шахина — пакистанца, что вёл душманов вместе с проповедником.

Шахин застыл без движения. Он стоял так буквально несколько мгновений, пока это позволяла ему раненная нога. Потом душман, названный Шахином, вдруг пошатнулся, стараясь удержаться на ногах.

Потом он медленно, подволакивая ногу, направился ко мне.

— Надеюсь, Шахин, ты достаточно благоразумен и вежлив, чтобы не делать глупостей, — заметил проповедник.

Шахин остановился. Машинально дотронулся до тяжёлой и громоздкой кобуры на поясе, в которой он носил пистолет.

Помедлив несколько мгновений, душман кивнул. Продолжил своё движение.

Когда он встал рядом с проповедником, когда застыл надо мной, смерля меня взглядом, я поднял на него глаза.

Если раньше мужчина держался в тени, то теперь вышел на тусклый свет коптилки. И пусть тень Муаллима падала на Шахина, я всё равно смог рассмотреть его лицо. Оно оказалось широким, скуластым, с грубыми, резкими чертами, словно вырубленными топором. Кожа — смуглая, но не высушенная, как у проповедника, а покрытая жирным, очень заметным в свете коптилки поблескивающим потом.

У Шахина были хищные, какие-то звериные глаза. Очень коричневые, они напоминали орлиные как цветом, так и пристальностью, с которой он вперил в меня свой взгляд. В них не было пустоты проповедника — они были полны одной-единственной эмоцией, которая пожирала его изнутри. Он смотрел на людей не как на людей, а как на объекты, помехи, цели.

И я прекрасно понимал, что сейчас являюсь для него точно такой же целью.

Нос Шахина был подстать его лицу — широкий и грубый. Возможно, раньше он имел небольшую горбинку, но сейчас заметно её не было. Всё потому, что переносица пакистанца была давно и достаточно сильно сломана. Это придавало солдату ещё более зверский вид.

Шахин носил бороду. Не такая длинная, как у Муаллим-и-Дина, она всё равно оставалась внушительной. Широкая, окладистая, аккуратно стриженная, чётко выбритая высоко на щеках, она придавала лицу душмана более резкое, почти геометрически верное очертание.

Крепкий, мощный, но не слишком высокий Шахин расправил свои толстые плечи. Казалось, он старался не показывать мне, что его беспокоит нога. Воин старался выпрямить её полностью, хотя было видно — это доставляет ему неудобство.

Одетый в хорошего качества импортный камуфляж и «лифчик», полный рожков от автомата Калашникова, Шахин почти не стоял без движения. Он постоянно шевелил пальцами, сжимал кулаки, нервно поводил плечами, переваливался с ноги на ногу.

Эта его вечная подвижность делала его еще больше похожим на хищного зверя, постоянно чуткого, постоянно готового к прыжку.

— Твоя фамилия — Селихов? — спросил он своим сипловатым голосом.

— Да, — я сделал вид, что не удивился его вопросу.

Шахин вздохнул, раздув и без того широкие ноздри своего крупного, но плосковатого носа.

— Тебе знакомо имя Тарик Хан? — на довольно чистом русском языке спросил Шахин.

— Ты из «Призраков», — догадался я.

Шахин поджал напряжённые губы.

— А ты догадлив, шурави. Другого я от тебя и не ожидал. А ещё — ты силён в бою, — Шахин сузил глаза. — Это точно ты. Ты смог схватить Хана. Смог пленить его.

— Пакистанский спецназовец проиграл срочнику-пограничнику, — немного издевательски усмехнулся я. — Есть в этом какая-то злая ирония, да?

Шахин зло нахмурился. В глазах его блеснул яростный огонь.

Муаллим-и-Дин заметил это.

— Ты не причинишь этому мальчишке вреда, — сказал проповедник. — Я с ним ещё не закончил.

— Это он… — проговорил Шахин, будто бы и не услышав слов Муаллима, — я так долго искал его… И вот он здесь…

— О как, — я ехидно улыбнулся, — а я-то, оказывается, важная птица. Никогда бы не подумал.

Шахин оскалился от злости. Показал мне свои крупноватые зубы.

— Шахин… — предостерег его проповедник.

Шахин злился. Я буквально видел, как искажается его лицо под влиянием этой эмоции. А ещё — видел в этом определённый шанс.

Пусть мы попали в тяжёлую ситуацию, но сейчас, если я смогу подобрать правильные слова, если умудрюсь сыграть на противоречиях этих двух людей, то выиграю нам немного времени. А время — это единственное наше оружие сейчас.

— Ты и в подметки не годишься Тарику Хану, — покачал головой Шахин. — Он создал из ничего элиту. Создал бойцов, которым не было равных. Которых боялись даже самые кровожадные головорезы Афганистана. Они называли нас «Теми, кто не отбрасывает тени». Называли нас «Призраками».

Шахин горделиво приподнял подбородок. Уставился на меня со сдерживаемой, но надменной злостью.

— И я был частью этой элиты. Но теперь моих товарищей больше нет. Теперь Тарик Хан гниёт в ваших КГБшных застенках, и некому больше восстановить «Призраков Пянджа». Ты перевернул мою судьбу с ног на голову, шурави. И ты обязательно за это поплатишься.

— Какая слезливая история, — иронично заметил я. — Может, тебя ещё и пожалеть?

Шахин задышал глубже и прерывистей. Его массивная, увешанная боезапасом грудь принялась ритмично расширяться. Глаза сделались дурными.

— Ах ты мелкий… — прошипел он зло.

— Шахин, — одернул его проповедник. — Твоё время для вопросов ушло.

Шахин повернулся к Муаллим-и-Дину так быстро, что мне показалось, будто старик сейчас вздрогнет от неожиданности.

Он не вздрогнул.

— Отдай мне его. Отдай сейчас, — с возбуждённой злобой проговорил Шахин.

— Я же сказал, пакистанец, — заметил проповедник раздражённо, — я ещё не закончил с этими шурави.

— Ты должен отдать его мне… — прошипел Шахин.

— Должен? — проповедник возмутился с едва заметной долей театральности в голосе. Да так, будто бы работал на публику. — Я должен лишь Всевышнему, но точно не тебе, Шахин.

— Ты не понимаешь, — бывший Призрак мотнул головой. — Я искал этого мальчишку очень давно. Только по воле Аллаха он мог прийти в мои руки сам. Отдай мне его. И обещаю — все противоречия, что возникали между нами когда-либо, останутся в прошлом.

Муаллим-и-Дин сузил глаза.

— Твоя мелкая месть — ничто по сравнению с тем, какой идеологический удар мы можем нанести по советам в регионе, если все увидят, что целые отделения, целые взводы принимают ислам и переходят на сторону правого дела.

— Ты заигрался со своей идеологией, Муаллим! — совсем разозлился Шахин. — Мы не миссионеры! Мы солдаты! И задачи у нас другие!

— Наша главная задача, — спокойно начал проповедник, — дать тебе удовлетворить свою жажду мести?

— Один человек! Я прошу отдать мне лишь одного человека! — вскрикнул Шахин, а потом позорно пошатнулся на раненой ноге.

Он замычал от боли, машинально вцепившись в израненное бедро.

— Одного… Мне нужен лишь один, — сгорбившись от боли, заглянул он в глаза Муаллиму снизу вверх.

— У тебя был шанс, Шахин, — помолчав несколько секунд, сказал Муаллим. — Ты не смог убить этого шурави в горах. А значит, теперь он мой.

— Нет… — зашипел пакистанец от боли и злобы, — нет, Муаллим… Я не позволю тебе…

Он медленно, угрожающе, отрицательно замотал головой.

— Не позволю тебе распоряжаться моей местью… Я…

Я заметил, как Шахин потянулся к пистолету. Заметил это и Муаллим-и-Дин.

— Ты сделаешь большую ошибку, друг мой, — сказал проповедник помягчавшим голосом.

Шахин застыл. Рука его остановилась на кобуре.

— Давай поговорим об этом, Шахин, — проповедник вежливо улыбнулся. — Поговорим наедине. И я уверен, мы придём к согласию.

Муаллим-и-Дин бросил на меня взгляд.

— Я надеюсь, что этот шурави будет достаточно благоразумен, чтобы впустить Аллаха в свою душу. Но пока что я вижу лишь упрямство в его глазах.

Шахин с трудом выпрямился. Прихрамывая, потоптался на месте, устроил раненую ногу таким образом, чтобы она доставляла меньше боли.

— Мы договоримся, — кивнул ему проповедник. — Обязательно договоримся. Пойдём… Пойдём, мой друг…

Он аккуратно тронул Шахина за плечо, пригласил на выход.

— Пойдём и спокойно всё обсудим.

Вместе они неспеша пошли к выходу. По пути Муаллим-и-Дин бросил что-то своим людям на дари. Душманы последовали за пакистанцем и проповедником.

Когда они покинули пещеру, часовые закрыли вход большой решёткой, сделанной из трубок толстого жердняка, связанного крепкими верёвками.

Я повёл плечами. Потом поудобнее устроился у стены.

— С-сука… — выдохнул расслабившийся наконец Бычка.

Смыкало и вовсе завалился набок, устав от нервного напряжения.

— Сашка, ты знаешь этого бородатого упыря? — спросил Бычка.

— Нет, — покачал я головой. — Не знаю. Но то, что он знает меня — хорошо.

— Хех… — Бычка горько хмыкнул. — Чего ж хорошего? Он тебя хочет укокошить!

— Они хотят укокошить нас всех. Но то, что этот собирается отомстить именно мне — даёт нам немного времени.

— Времени? Да че мы можем сделать⁈ — удивился Смыкало.

— Тихо. Не мешай мне думать, — сказал я мрачно.

— А че тут можно придумать⁈ — выдохнул Бычка. — Нам дорога или в душманы, или в могилу!

— А если наши подоспеют? — спросил Смыкало.

— Если наши подоспеют — духи пленных первым делом укокошат, чтобы мы в строй не вернулись! — выдал ему Бычка.

— П-падла… — подал голос Смыкало. — Я, сука, лучше помру, чем буду под ихнюю дудку плясать…

— Из наших… — внезапно подал голос один из бойцов, сидевших у дальней стены, — из наших много кто так говорил, пока они до дела не дошли…

Я глянул на бойца. Это был тот самый, в чьих глазах я заметил тусклые угольки злости. Тот, что ещё не пал духом. Хотя и успел пережить многое. Остальные — молчали.

— Вы — пропавшее отделение пограничников, — догадался я.

Боец, чьё лицо скрывала от меня тень, кивнул.

— Остались только вы втроём?

Снова кивок.

Смыкало и Бычка затихли, слушая наш с солдатом разговор.

Я поджал губы. Потом сглотнул. И наконец спросил:

— Остальные погибли?

Боец покачал головой.

Тогда я вздохнул.

— Сколько из вас перешли к душманам? — спросил я прямо.

Глава 3

Солдат мне не ответил. Он только поджал связанные в лодыжках ноги ближе к груди. Отвернулся и затих.

— Пчеловеев рассказывал, — подал свой мрачный голос Бычка, — что на горе было четверо переодетых душманов. В наше переодетых. Это видать, с плеча ваших парней они форму взяли, а? Да еще и пади, ваши все добровольно отдали, чтобы шеи свои сберечь…

— Захлопни пасть… — Снова подал голос солдат.

— Слышь… — Бычка насупился, — мы там, в ущелье, где вы БТР бросили, кровь за вас проливали! У нас замкомвзвода за вас погиб!

— Было б за кого погибать, — с натугой, стараясь неуклюже усесться, сказал Смыкало. — Мы там бока под пули подставляли… А они тут, выходит, гузку врагам решили подставить?

Боец, который отвернулся, ничего не сказал. Он только злобно засопел и принялся ругаться матом себе под нос.

Второй, стоявший на коленях, медленно повернул голову. Взгляд его блеснул в темноте.

— Вы, молодежь, попридержали бы языки, коль не знаете, как оно было, — сказал он низким, прокуренным голосом. — Что б потом стыдно за свои слова не было.

— Тут кому стыдиться надо — это вам! — Бычка гневно выдохнул. — Вместо того, чтобы бой принять, вы врагам сдались! Вот что вы сделали!

— А ты вспомни документы! — сказал Смыкало. — Вспомни фотографии и письма, что они под БТРом к земле прикололи! Может, это они специально! Напели им душманы, что в живых оставят, что каждому будет по жене! Вот они и сдрейфили воевать!

— Закрой рот свой поганый, паскуда! — вдруг вскрикнул боец, с которым я разговаривал, — закрой, сказано тебе! А то я сам его тебе захлопну так, что жрать не сможешь!

— Это ты-то захлопнешь, харя предательская! — Бычка зашевелился в путах, будто бы стараясь стянуть веревки с рук и ног, — вот я щас освобожусь… Вот освобожусь и…

— Тихо всем! — приказал я громко.

Голос мой прокатился по сводам пещеры. Отразился от них кратким эхом.

Бычка, суча было руками, вдруг замер. Солдаты-пленники смотрели на нас, не отрывая своих взглядов. Потом говорливый сплюнул и снова отвернулся. Парнишка, качавшийся в немой панике, стал двигаться еще быстрее и даже что-то бормотать себе под нос.

Потом вдруг стукнуло. Пустоватый звук удара дерева о дерево прокатился по пещере. Затем послышался злобный голос душмана. Это часовой гавкнул нам что-то не по-русски. Видимо, приказал молчать.

За деревянной решеткой я заметил его нечеткую в полумраке тень. Вооруженный автоматом душман несколько мгновений таращился на нас сквозь прутья, а потом, убедившись, что мы сидим тихо, снова исчез, встав где-то за стеной пещеры.

— Кажись, — негромко начал я, когда все затихли, — мы начали ни с того. Меня Сашей зовут. Это, вон, Бычка, тоже Саша. А вон тот вот, Толя Смыкало.

— Мухин разведвзвод? — проявив робкий интерес, спросил солдат с прокуренным голосом.

— Так точно. За вами пришли.

— Надо думать, — снова заговорил солдат с прокуренным голосом, — нету больше разведвзвода, раз уж вы тут?

— Большая его часть осталась в ущелье, — отрицательно покачал я головой. — Мы приняли бой в тех горах. Уничтожили группу духов, но понесли потери. А потом перегруппировались. Муха отправил нас троих на разведку, когда узнал, где засел проповедник.

Мрачная тишина окутала пограничников-пленников.

— Значит… — несколько смущенно начал тот боец, с которым поссорился Бычка, — значит, будет спасательная операция?

— Будет, — заявил я уверенно.

— А я говорил! Говорил тебе, Василь Иваныч, что не кинут нас, — обрадовался боец, — что рано или поздно командир кого-то да пришлет…

— Пришлет-не пришлет… — снова зазвучал прокуренный голос бойца, названного Василием Ивановичем, — да только духи с нами скорее расправятся, чем подмога подоспеет…

Говорливый боец ничего не ответил на это. Он только сильнее прижался к стене и вновь забубнил себе под нос что-то матерное.

— Так как вас звать? — спросил я, когда тишина стала неприятно густеть.

Боец, названный Василь Иванычем, вздохнул.

— Меня Васей звать. Чесноковым. Я мехводом служил. А Василь Иванычем называют, потому как самый старший был на заставе. Ну кроме офицеров.

Чесноков кивнул на говорливого бойца, мрачно отвернувшегося от нас.

— Это вон, — продолжил Чесноков, — Женя Суворов. Ефрейтор он. Служил старшим стрелком. А вон тот парень, что вон там забился, — Игорек Белых.

— Чего ты с ними разговариваешь, а? — нахохлился Суворов. — Они тебя предателем зовут, а ты с ними любезничаешь?

— Тихо, Женя. Ссориться нам — последнее дело, — сказал Чесноков упрямо.

— Это ты вон этому скажи, телку языкастому. Или как его там? Бычара? — кивнул в сторону Бычки Суворов.

— Я тебе дам, Бычара, — нахмурился Бычка, — вот точно зубы тебе пересчитаю… Я еще в школе, если кто надо мной из-за фамилии смеялся, вон как зубы считал!

— Ты свои зубы посчитай, — огрызнулся Суворов, — тебе духи их скоро все повыбивают…

— Вот я… — Бычка снова засуетился и даже попытался подняться на связанных ногах, но, конечно же, у него ничего не получилось.

— Тихо вы. Тихо, — успокоил всех я. — Послушайте Василия. Он дело говорит. Сейчас ссоры нам не к чему.

— Ну ты слыхал, че он буровит? — зло сказал Бычка.

— Тихо, Саша, — ответил я, смерив Бычку строгим взглядом.

Бычка отвел глаза. Недовольно забубнил.

Коптилки душманы забрали с собой, потому в нашей «камере» стояла почти полная темнота. Неяркий желтоватый свет проникал сюда только сквозь решетку. Но и его в конце концов хватило, чтобы глаза привыкли к темноте и научились различать лица бойцов.

Тогда я наконец смог рассмотреть бойцов пропавшего отделения, что оказались тут раньше нас.

Ефрейтор Евгений Суворов, явно не потерявший все еще волю к жизни и борьбе, был высоким и по-пограничному жилистым парнем. Молодой, не старше двадцати, боец прижался к сырой стене и поджал ноги.

Лицо его было осунувшимся от усталости и стресса. Темные, коротко стриженные волосы едва заметно торчали ежиком.

Но главным в образе парня мне показался взгляд.

По большей части мальчишка не смотрел на нас. Да и вообще — ни на кого бы то ни было еще. Но иногда взгляд его перескакивал с пола или стены на меня или Бычку.

И чувствуя это, я успевал заглянуть ему в глаза. А глаза эти были холодными и злыми. Но не просто злыми. Оказалось очень сложно понять, на кого затаил злобу Суворов — то ли на душманов, что взяли его в плен, то ли на товарищей, которые повели себя не так, как он ожидал, то ли на себя самого…

Чесноков же, стоявший на коленях, когда я увидел его в первый раз, теперь перевалился на бедро. Поджав связанные ноги, он оперся плечом о стену.

Это был коротконогий, но широкотелый мужчина лет двадцати пяти. Нет, он был не грузным, а именно широкотелым и оттого крепким.

Вася оказался разговорчивее остальных и охотнее шел на контакт. Потому быстро рассказал мне, что прошел техническое училище, оттуда призвался в армию и, оказавшись довольно талантливым мотористом, пошел на сверхсрочную, получив звание младшего сержанта.

У Чеснокова было кругловатое лицо, короткие, слегка отросшие и засаленные волосы. Щеки и подбородок все еще оставались гладко выбритыми, но все равно синели от пробивавшейся щетины.

Взгляд светло-голубых глаз мехвода казался мне уставшим, но все еще твердым.

Этот человек еще не сдался, нет. Он вряд ли верил в то, что выживет, но собирался погибнуть так, как подобает советскому пограничнику.

А вот последнего, Игоря Белых, я рассмотреть не мог. Худенький парнишка постоянно прятал от нас лицо и, казалось, боялся посмотреть даже на собственную тень.

— Так как же приключилось, что вы попали в плен? — спросил я Чеснокова, когда мы с ним чуть-чуть разговорились.

Чесноков вздохнул. Потом, почувствовав на себе суровый взгляд Суворова, который явно не хотел, чтобы он рассказывал мне эту историю, но все равно начал:

— Да по-дурацки как-то все приключилось, — сказал мехвод. — Мы когда заехали в ущелье, сразу начались проблемы со связью. Будто бы глушили нас. Ну а работать надо, куда ж деваться?

Руки Чеснокова связали спереди, и потому он смог пожать своими широкими, мощными плечами.

— Было нас семь человек во отделении. Старший сержант наш, Митя Голубочкин, решил вести стрелков в гору, к ручью. Мы с наводчиком Пашей Тюриным остались в машине прикрывать ребят. А потом…

— Что потом? — спросил я.

— Да я… Я точно не знаю, что там у ручья случилось, — продолжил Чесноков, — когда нас взяли, не было ни у кого времени толком рассказать. Вроде как пятерых наших бойцов духи окружили. Враги превышали наших числом в пять раз. Ну и Митя решил, что не хочет губить парней в самоубийственном бою. Велел сложить оружие.

— Но вы с наводчиком остались в машине, — сказал я.

— Верно, — горько вздохнул Чесноков.

— Как вас заставили покинуть БТР?

Чесноков замолчал, поджал полные губы. Видно было, что ему совершенно не хотелось вспоминать тот злосчастный момент.

— Душманы стали нами прикрываться, — сказал вдруг Суворов. — Погнали вниз, к машине, как стадо овец, а сами следом. Знали, сукины дети, что по своим наши огонь не откроют.

— Ну вот Тюрин и не открыл, — сказал мехвод мрачно. — И связи нет. Некому доложить, не у кого спросить, что делать. Не у кого помощи попросить. Они сказали, что если мы сейчас не выйдем из БТР, они начнут убивать наших по одному, а потом подожгут машину. Ну и я…

Чесноков сглотнул.

— Ну и я, как старший по званию, принял решение выйти.

Он замолчал. В пещере снова повисла неприятная, давящая тишина. Где-то, действуя на нервы, капала вода. За деревянной решеткой кашлянул душман-часовой.

— Это все Голубочкин, — сказал вдруг Суворов с укором в голосе. — Вечно он трусил. Вечно он колебался, прежде чем приказ отдать.

— Он за нас радел, — возразил ему Чесноков. — Берег личный состав. И тут хотел, чтобы мы подольше прожили.

— Ответственности он боялся! — крикнул Суворов. — Боялся, что какой ни тот приказ отдаст, и за это прилетит ему по шапке!

— Если б не он, — мехвод уставился на Суворова строгим взглядом, — ты бы сейчас уже в земле лежал.

— Так может быть, оно и лучше было бы!

На этот раз решетку отодвинули. Мы все наблюдали, как в пещеру вошли два душмана. Один остался стоять на входе, прижимая к груди автомат, а другой подошел к Суворову и пнул того в ногу. Досталось не только ему. Дух пнул еще и Чеснокова, а потом, почему-то, Бычку. Наконец он накричал на нас и пригрозил всем автоматом.

Суворов не издал ни звука. Он только и делал, что смотрел на часового, словно затравленный и раненый зверь. Чесноков опустил голову. Бычка принялся тихо ругаться матом, когда надзиратель направился к выходу.

Когда часовые ушли и снова закрыли проход решеткой, я спросил у мехвода:

— Они часто меняются?

— За временем тут сложновато следить, — сказал Чесноков с грустной улыбкой.

— Примерно каждые десять тысяч раз, — сказал вдруг Суворов.

Я ухмыльнулся.

И Бычка, и Смыкало, да даже Чесноков — все наградили Суворова удивленным взглядом.

— Что? Я считал… Когда до десяти тысяч досчитал — они сменились.

— Уже неплохо, — рассмеялся я сдержанно. — А эти давно менялись?

— Давненько, — пожал плечами Чесноков.

— Я сбился, — буркнул Суворов, — потому как вас привели. Было не до счета.

Я быстренько сообразил. Если взять счет за секунду, то получалось, что часовые менялись каждые два — два с половиной часа.

Маловато… Ну да ничего. Как я сказал — время наше главное оружие.

Правда, главной проблемой было то, что в любой момент может вернуться проповедник… И тогда снова придется выкручиваться… Сейчас, глобально, я мог сделать только одно — подождать новой смены караульных и плясать от этого.

Я принялся ощупывать стену позади меня. Потом, когда не удовлетворился результатом, перелез под стеной, поближе к Бычке, снова принялся ощупывать стену.

— Ты че делаешь? — спросил Бычка, когда я случайно толкнул его.

— Сыро там, — сказал я.

Бычка заворчал и с трудом отодвинулся.

— И что было потом? — спросил я у Чеснокова, наконец нащупав то, что нужно.

Чесноков вздохнул.

— Когда мы вышли, у нас отобрали оружие и документы. У кого с собой были личные вещи — тоже. Зачем-то приказали снять головные уборы. Ну а потом часть душманов осталась там, а остальные погнали нас сюда, в эти горы.

— Голубочкин все подбадривал нас, — сказал Суворов обиженно и зло, — но уже тогда все знали, что ничего хорошего нас не ждет…

— Он старался сохранить боевой дух, — нахмурился Чесноков.

Суворов ему ничего не ответил. Только зыркнул на мехвода и снова отвернулся к стене.

— Они все ваши вещи раскидали вокруг машины, — сказал Смыкало, — а документы порезали. Письма попортили.

— Угу, — вклинился Бычка, — будто бы вы сами дезертировали.

— С-с-суки… Падлы последние… — прошипел Суворов.

— Потом вас заставляли принять ислам, — прямолинейно заявил я.

— Да… — немного погодя ответил мехвод. — Но со всеми они не поспели. Проповедник убежал куда-то по делам, и до нас очередь не дошла. А вот остальные…

— Не рассказывай ему… — отрезал вдруг Суворов.

— Чего? — удивился мехвод.

— Не рассказывай!

— А какой смысл скрывать? — с искренним недоумением спросил Чесноков.

— А какой смысл рассказывать? — зло кивнул на него Суворов.

— Я понимаю, — мехвод снова вздохнул, — что тебе пришлось тогда тяжело, Женя. Но нам всем было тяжело. А они имеют право знать, что, пусть мы и сдались, но здесь, под дулом вражьего автомата, держались как следует. Пусть… Пусть и не все…

Чесноков заглянул мне в глаза, как бы стараясь оправдаться, а потом закончил:

— Но большинство.

— И что тут было? — спросил я.

Чесноков глянул на Суворова, тот отрицательно покачал головой — не говори, мол.

— Курить охота, сил нет, — вздохнул мехвод, — аж голова трещит, как охота…

— Если ты не хочешь рассказывать, — сказал я, — то и не обязательно.

Чесноков облизал иссохшие губы.

— У меня бабушка была набожная. Меня одного растила, — сказал он. — Пусть меня в школе и гоняли, что я верующий, а в церковь я все равно часто ходил. Потому как уже с малых лет знал — исповедь облегчает душу.

— Ты собрался ему исповедоваться? — со злой иронией спросил Суворов.

— С тяжелой душой помирать не дело.

— Умный ты мужик, Василь Иваныч, — вздохнул Суворов с тяжелой злостью в голосе, — умный, а дурак…

Мехвод никак не прокомментировал его слова.

Несколько мгновений он собирался с силами, чтобы пробудить в памяти страшные картины недалекого прошлого.

— В общем… Первым он спросил у нашего старшего сержанта, — наконец выдавил из себя Чесноков.

Суворов бессильно заматюкался.

Игорь Белых после слов мехвода принялся еще быстрее раскачиваться.

— Проповедник говорил, что мы будем жить хорошо. Что каждый из нас получит жизнь, землю и жену, если мы согласимся принять ислам и воевать против своих же. Командир наш не согласился…

Я молчал, ожидая, пока Чесноков закончит. Мехвод с трудом сглотнул.

— Тогда его застрелили. Не согласился и Владик Балодис, пулеметчик наш… — Чесноков нахмурился и с трудом, как бы выплевывая слова, закончил: — тогда ему отрезали голову.

Он некоторое время молчал. Никто не торопил. Бычка и Смыкало смотрели на мехвода, широко раскрыв глаза от удивления и шока.

— И пошло-поехало, — вздохнул Вася. — Ткаченко сразу согласился перейти на ихнюю сторону. Игорь наш…

Мехвод кивнул на Белых.

— … Как все это страшное зрелище увидел, так больше не разговаривает… Только вот так шатается туда-сюда… А потом пришел черед Сани Комолова.

— Не говори им ничего… — прошипел вдруг Суворов.

— Тихо, Женя… — немного повременив, сказал ему Чесноков. — Саша другом твоим был… Тебя никто не осудит…

— Что?.. — Женю Суворова словно молнией прошибло — он затих, уставившись на мехвода дурными глазами.

Мехвод замялся, будто бы понял, что сказал что-то не то.

— П-прости, Жень. Я не нарочно…

— Не нарочно?.. Ты не нарочно⁈ — У Суворова буквально началась истерика, он заметался в путах. — Я знаю! Знаю, что вы все думаете обо мне! Знаю, что ты меня презираешь, Вася! Вы все меня презираете!

Я заметил, как душман, обеспокоенный шумом, снова заглянул за решетку.

К этому времени я уже почти перетер веревку о твердый каменистый выступ, который нащупал в стене пещеры почти у самого пола. И лишнего внимания привлекать к себе не хотел. И если духи начнут дубасить нас всех, план провалится. Они могут понять, что я почти освободился.

— Женя… Женя! — позвал я Суворова, — смотри на меня! Сюда смотри, сюда!

Суворов, казалось, и не слушал меня. Он только и делал, что бился со связанными руками, будто рыба, выброшенная на сухую землю, да страшно ругался матом, понося всех подряд.

— Женя… — робко позвал Чесноков.

— Уймись! Уймись, мля! — зашипел на него Смыкало.

— Отставить! — громко сказал я, видя, что душманы уже отодвигают решетку.

Суворов аж вздрогнул от моего командирского тона. Застыл на месте. А потом наши с ним взгляды встретились.

Глава 4

— Спокойно, — сказал я Суворову, — только спокойно. Возьми себя в руки.

— Я не специально… — вдруг очень жалобно, очень виновато ответил мне Женя Суворов. — Мы с Сашкой… С Сашкой с одного села были… С одной школы… Служили вместе… И…

— Ты можешь драться? — строго спросил я.

Суворов вдруг от удивления округлил глаза.

— Можете драться? А? — тихо, в полголоса спросил я у всех пленных.

— Я себя, как барашка резать не дам, — сурово заявил Бычка. — Лучше уж в бою, чем так…

— Ну… — согласился с ним Смыкало. — Я лучше помру, чем жить предателем… У меня дед воевал, батя в шестьдесят восьмом в Чехословакии погиб. И что? А я к душманам? Ну нет…

Я хмыкнул, оставшись довольным ответами своих бойцов. А после этого я смерил взглядом Женю.

— Так готов или нет?

Лицо Суворова искривилось так, будто он сейчас заплачет. Он тут же отвернулся, прижал голову к бугристому камню стены и замолчал.

Только и было слышно, как он тяжело, натужно дышит, пытаясь успокоиться.

Я зыркнул на решетку. Душман следил за нами еще несколько мгновений, но потом, решив, что мы ведем себя достаточно тихо, снова пропал из виду.

— Если ты чего задумал, Саша, — обратился ко мне Чесноков, — то я сразу скажу тебе прямо — вряд ли выгорит. Вряд ли мы выберемся отсюда.

— Может, выберемся, может, нет, — покачал я головой, — но помирать без борьбы я не собираюсь.

С этими словами я снова бросил взгляд к выходу, за решетку. Хотел убедиться, что за нами никто не следит. А потом взял да и показал свои освобожденные от пут руки.

Парни, все как один, выпялили на меня глаза.

— Ты как это?.. — удивился Бычка.

— Тихо. Нельзя привлекать к себе внимания, — строго наказал ему я.

Изумленное лицо Бычки посерьезнело. Он кивнул.

— Ну Селихов… — прыснул Смыкало почти радостно, — ну ты дал…

— Женя… Жень… — позвал вдруг Чесноков Суворова.

Тот не отреагировал. Пусть он и уже смог успокоиться, но все еще жмурил глаза, прижавшись лицом к сырой стене.

— Женя…

— Ну чего? — наконец раздраженно обернулся к нему Суворов, но заметил мои свободные руки. Глаза его расширились от такого удивления, что казалось, заняли чуть не третью часть лица.

— Тихо. Ничего не говори, — прервал я Суворова, который хотел уже раскрыть рот и что-то сказать.

Потом я хитровато ухмыльнулся.

— Мы, братцы, еще повоюем, — сказал я с ухмылкой и обратился к Суворову с Чесноковым: — Вы как? С нами?

Суворов нахмурился и отвернулся. На лице Чеснокова отразилась робкая нерешительность.

Мехвод посмотрел на Белых, которого, казалось, совершенно не интересовали наши разговоры. Парень все еще покачивался, но уже едва заметно и все так же прятал от остальных свое лицо.

— Игорек совсем плохой, — вздохнул Чесноков. — Сомневаюсь я, что он сможет и автомат в руках удержать…

Я молчал, глядя на повернувшегося к несчастному Белых мехвода.

— Потому его кто-то должен защищать, — хмыкнул Чесноков. — У вас явно других дел море будет, не до Игоря. Потому, если что, я с вами. Присматривать за ним буду.

— Хорошо, — спрятав руки за спину, кивнул я. А потом с немым вопросом глянул на Суворова.

Женя Суворов шмыгнул носом.

— Все равно нам помирать. И лучше уж в борьбе, чем… Чем как…

Он не договорил. Только уставился в землю перед собой.

— Ну и отлично, — заключил я.

Потом я внимательно оценил обстановку — не наблюдает ли за нами враг, и быстро потянулся к ногам, нащупывая на щиколотках тугой узел веревки.

— Давай… Давай быстрее… — торопил Бычка. — Как ты от веревок отделался? Нас тоже освободи!

— Рано… — прошипел я, упорно трудясь над веревкой, — если начну всех вас развязывать — это привлечет больно много внимания. Сначала дождемся, пока караул сменится, чтобы хоть о них не беспокоиться еще два часа.

— А дальше? — спросил мехвод.

— Тише, — ответил ему я. — Если все получится, как я задумал, выйдем отсюда все вместе. Ясно вам?

— Выйдем? — Суворов попытался утереть лицо связанными руками. — У нас даже сапоги забрали. Полечь все вместе — поляжем. Но чтобы выйти?..

Я, наконец, разделался с веревкой на ногах.

— А если и поляжем? — глянул я на Суворова, поджимая ноги и пряча веревку за спину, — тебя такой расклад не устраивает?

Несколько мгновений мы буравили друг друга взглядом. Потом Суворов наконец отвернулся. Пробурчал:

— Устраивает.

— Ну и отлично, — примостился я у стены в такой позе, будто бы все еще связан по рукам и ногам.

Вдруг за пределами нашей пещеры я услышал голоса. Душманы о чем-то болтали. Сначала казалось, что это часовые разговаривают между собой. Но потом я понял, что голосов больше двух.

— Сменяются… — констатировал Чесноков.

Мы все затихли. Душманы, а их оказалось четверо, появились в поле зрения, стоя у решетки. Разговаривая между собой, они принялись поглядывать внутрь, прямо на нас.

Все мы замолчали, делая вид, что спокойненько себе сидим связанные.

Душманы, тем временем, казалось, даже и не собирались расходиться. Один из них остался у решетки. Другие исчезли где-то за стеной. И все же все четверо продолжали о чем-то болтать.

— Что-то они в этот раз долго… — выдохнул мехвод, украдкой наблюдая за духами.

— Пока ждем, — сказал я. — Двоих я еще сдюжу. Четверых, да еще вооруженных — точно нет.

— Двоих? — удивился Чесноков, — да у них же автоматы…

— Ты нашего Саню Селихова не знаешь, — рассмеялся Бычка, — а я знаю! Мы с ним в подземных туннелях вдвоем против пятнадцати стояли! И выстояли!

Бычка произнес эти слова даже как-то радостно, с гордостью, но потом вдруг замялся и погрустнел. Замолчал.

Мехвод явно это заметил. Да только ничего не сказал затихшему Бычке.

— Значит, будешь действовать на удачу, — вместо этого с грустной улыбкой сообщил мне Чесноков.

— Терять нам, кроме жизни, больше нечего, — сказал я и тоже улыбнулся ему в ответ.

— И то верно. Но может… Может, будет вернее, если кто еще тебе поможет?

Я покачал головой.

— Нужно сделать все точно. Извиняйте, братцы, но вы будете мешаться. Да и если кого-то еще освобождать, это может привлечь внимание.

Мехвод молча покивал мне.

Потом мы все затихли. Но недолго пришлось нам слушать нервирующий звук капающей воды и гулкую, прерываемую только негромкими разговорами душманов тишину.

— А то, что ты сказал тому упырю-проповеднику, — вдруг спросил у меня Женя Суворов. — Это что? Действительно ты так думаешь?

— Это ты о чем? — не понял я, краем глаза поглядывая за душманами.

— Ну… Ну тогда, когда он с тобой говорил. Ты рассказывал и про Брест, и про Ленинград. И про то, что стоять было до конца.

— Ну, помню, — сказал я и оглянулся на духов, когда у них за решеткой началось какое-то шевеление.

— Ты как мой дед говорил, — сказал Суворов и поджал губы, опустив взгляд. — Он… помню, когда живой был, тоже часто рассказывал про тягости войны. Иногда с улыбкой, иногда серьезный делался. И взгляд у него тогда становился какой-то… Какой-то…

— Глубокий. Отстраненный, — догадался я.

— Ну… — Суворов вздохнул. — Можно и так сказать.

Чесноков, удивленный тем, что Женя Суворов вдруг первым заговорил со мной, внимательно и с нескрываемым интересом уставился на парня.

Бычка, казалось, не выказывал никакого интереса к нашему разговору. Он сидел тихо и иногда шевелился, стараясь поудобнее устроить затекшие ноги и руки.

Смыкало и вовсе, казалось, спал. Ну а скорее всего — просто лежал, прикрыв глаза.

— Тогда малой был, — продолжал Суворов. — А сейчас, когда сам на войну попал, все чаще его рассказы вспоминаю.

Боец сглотнул. Облизал сухие губы.

— Как-то помню, был вечер. На улице нашей гроза летняя. Бушует там, сил нет никаких. Аж свет отключили. Папа с маманей на кухне, при свечке сидят. А мы с сестрой и дедом в зале. Дед тогда много разных историй нам рассказывал, какие с ним приключались на войне. Он же, — Суворов хмыкнул. — Без глаза вернулся. С повязкой, как у пирата. А потом с протезом стеклянным ходил. К старости — только на праздники его вставлял. А так всегда щурился, потому что сестренка моя, Катя, пугалась его пустой глазницы.

Лицо Суворова сделалось вдруг мечтательным. Кажется, перед его глазами появилось лицо деда-фронтовика.

— Помню… Он мне тогда говорил, что иного у них и не оставалось, как стоять. Но на войне люди бывают разные… Кто-то стоял, потому что по-другому не мог. А кто-то, потому что перед сослуживцами стыдно.

— Нынче точно так же, — вдруг подал голос Бычка. — Вон, никто в жизни от Волкова такого поступка не ожидал. А он на тебе — всех нас спас. Пусть теперь покоится с миром… Кончилась его война.

— А что он сделал, Волков?

— Дима? — спросил я как бы сам у себя. — Оттянул огонь на себя и накрыл сначала миномет, а потом и пулемет. Но сам скончался от ран.

Суворов поджал губы и покивал.

— Карьерист он был заядлый. Но в нужный момент повел себя как настоящий герой, — проговорил я.

— И как ты думаешь? — помолчав немного, спросил Женя, — это он, потому что сам такой оказался? Смелый и отчаянный. Или может быть, потому что стыдно ему было оставаться в стороне, когда товарищи в беде?

— Сам, — сказал я решительно. — Мы с ним уже бывали в передрягах. Пусть на службе он был той еще занозой в мягком месте, но если бой — можно было на него положиться. Это я сам видел.

Суворов вздохнул.

Раздался громкий смех одного из душманов. Все обратили на это внимание. Казалось, у караула завязался какой-то веселый разговор, который те и не спешили прекращать. Это обстоятельство меня немного нервировало. Все же в любой момент мог вернуться проповедник.

— Достали уже эти сукины дети, — нахохлился Бычка. — Все сиськи мнут да мнут.

— Я слыхал, как ты говорил с тем проповедником, — снова заговорил Суворов. — Смело говорил. Видимо, ты из тех, кто, чтоб не отступать, чтобы не сдаваться, силу где-то внутри себя находит. Не то, что я…

Я вопросительно приподнял бровь.

— Сейчас не лучшее время, чтобы себя винить, — сказал я.

— Я, кажется, винить себя до конца дней буду. Благо… — Он кивнул на решетку, — мне, кажись, не так и долго осталось.

— Ты говоришь о том, что произошло с твоим другом, когда проповедник требовал от вас принять ислам?

Суворов слегка опустил голову. Быстро-быстро заморгал. Не хотел он, чтобы мы видели его глаза. Но я знал — они заблестели.

Услышав слова Жени, Вася Чесноков тяжело и протяжно засопел.

— В общем… Когда Ткаченко наш согласился и его отпустили, следующим на очереди оказался Саня Комолов. Друг мой главный… — Суворов осекся и вытер нос предплечьем связанной руки. — А я ж… Я ж тогда видел, как он боится. Видел, что он сам не свой от страха… Да и у меня, что греха таить — поджилки тряслись. Но тряслись они и у остальных. Даже тех, кто ответил этому бородатому сукину сыну «Нет». Я… Я тогда пытался его как-то поддержать. Что-то сказать. Сказать, держись, мол, братец. Раз уж нам единожды помирать, так помрем хоть героями. Как старший сержант наш, как Владик Балодис…

Суворов тяжело вздохнул.

— Понимаю, слова так себе. Да тогда мне злость и страх глаза застелили. Мозги не работали. Да и… И не мастер я речей говорить.

Женя замолчал, как бы ожидая моего комментария, но я решил промолчать.

— В общем… В общем, не согласился он. Потому что думал, что и я не соглашусь. Тогда его повели на казнь. К большому такому плоскому камню, где уже Владика порезали. Уложили. Нож к горлу подставили. И тогда я сломался…

— Женя… — тихим, успокаивающим тоном старшего брата обратился к Суворову Вася Чесноков.

— Сломался я… — обернулся к Чеснокову Женя. — И все вы это видели. И слышали. Слышали, что я тогда сказал Сашке.

Суворов замолчал, и когда никто не сказал ему ни единого слова, он обернулся ко мне.

— Сказал ему, чтобы тот соглашался с душманами. Сказал, чтобы он принимал их условия. Чтобы живой остался любой ценой. Что его никто за это не осудит.

Я нахмурился. Сжал напряженные губы.

— У меня ж никогда брата не было, — попытался оправдаться Женя, — а мы с Сашкой с детства вместе. Вместе во дворе в догонялки играли. Вместе гоняли на старом сашкином мопеде… Вместе кулаки об дворовых пацанов разбивали.

Он заглянул мне прямо в глаза.

— Он мне был ближе, чем иным другим их братья. Всегда мы друг за друга горой. Ну и… Ну и в тот раз, когда его резать собрались, перемкнуло меня… Будто бы тумблер в голове щелкнул, и я ну ему кричать…

Женя Суворов снова скривился, но сдержался от слез.

— И тогда он посмотрел на меня так… Так… Будто бы на врага народа. И сказал душманам во весь голос: «Я умираю, но не сдаюсь. Как советский солдат и человек».

Суворов глубоко, прерывисто, как-то клокочуще вздохнул. Я видел, как затряслись от этого его губы.

— И пусть последнего слова он не договорил, — продолжил Суворов, — эти его слова у меня до сих пор в голове звучат. Как будто укор звучат. Как будто говорит мне Сашка, что я и его… и себя предал…

Когда Женя Суворов говорил, я заметил, как тонкие дорожки слез появились у него на лице. Как поблескивали они в тусклом, далеком свете коптилок, горевших где-то за решеткой.

А потом Женя словно бы обмяк. Словно бы какая-то пружина внутри его распрямилась. Он бессильно уронил голову на стену, прижавшись к ней виском. Расслабил постоянно сжатые до этого руки. Опустил плечи.

— Человек может по-звериному себя вести в минуты опасности, — тихо заговорил я. — Как на инстинктах. Как зверь перед охотником. А может — как человек.

Женя слушал и молчал. И не смотрел на меня.

— А может, все же остаться человеком. Как твой друг. Очень скоро ты сможешь проверить, кем ты окажешься, Женя. Проверить ни ради друга, ни ради нас, а ради себя.

Только теперь Суворов робко заглянул мне в глаза.

— Уж я такой шанс тебе предоставлю, — сказал я с едва заметной улыбкой.

— Ушли… — тихо сказал Бычка. — Вроде как ушли наконец. Сменились.

Я посмотрел в сторону входа. Там, за решеткой, стояли и молчали лишь двое часовых. Они еще несколько мгновений пошептались, а потом разошлись по разные стороны входа.

— Ну хорошо, — сказал я решительно. — Теперь надо их сюда заманить. И в этом мне понадобится ваша помощь…

— Че сказал? — заорал Бычка гневно.

— Что слышал, падла! Из-за вас нас всех тут прикончат!

— А ты че, морда предательская, смерти боишься⁈

Я наблюдал за притворной перепалкой сидящих у дальней стены бойцов, прижавшись к стене у решетки входа.

Не просто было туда добраться. А особенно — сделать это тихо. Пришлось аккуратно встать и двигаться в темноте вдоль стены. А еще — замирать без движения каждый раз, когда кто-то из часовых решал заглянуть внутрь.

Но я прекрасно понимал — их не привыкшие к темноте от наружного света глаза сейчас их же собственные враги.

— Парни! Да че вы? Тише сидите! Эти ж щас нагрянут! — играя свою роль, проговорил Чесноков.

Бойцы, как и полагалось по плану, вместо того чтобы замолчать, загомонили еще громче. Теперь все, кроме бедолаги Игоря Белых, присоединились к перепалке. Они стали кричать и ворочаться, обвинять друг друга, казалось бы, во всех смертных грехах. В общем — кто во что был горазд.

Душманы среагировали быстро. Сначала они прикрикнули на бойцов, не замечая в хаосе того, что одного из нас не было на месте.

Конечно же, это не сработало. Тогда они принялись отодвигать решетку.

Я затих у стены. Прижался к ней всем телом, затаившись в темноте темницы.

Первый душман торопливо, держа наготове автомат, вошел в пещеру. С криками, замахиваясь прикладом, он попытался успокоить пленных солдат.

Конечно же, у него не получилось.

Второй, к сожалению, не торопился подходить. Он зашел неспеша, даже вразвалочку, наблюдая за тем, как его коллега пытается утихомирить бойцов.

Конечно, это было несколько не по плану. Ну что поделать? Очень часто приходится импровизировать.

Ситуацию спас случай.

Первый душман стал бить Суворова по плечам и рукам, пока тот пытался неловко защититься от сильных ударов.

Начавшееся в камере насилие заставило и второго ускориться. Тот пошел быстрее и стал пинать матерящегося изо всех сил Бычку.

Тогда пришло время действовать.

Сначала я собирался обезвредить первого, просто пнув его прямо на бойцов. А там уже Чесноков должен был навалиться на душмана, пока я занимаюсь вторым.

Но когда я торопливо выглянул наружу, в коридор, чтобы убедиться, что рядом нет лишних ушей, а соответственно и лишнего автомата, увидел маленькую табуретку у стены.

Табуретка оказалась увесистой, и я быстро, но по возможности тихо, вооружившись ею, стал приближаться к духам.

Пока первый был занят, избивая уже обмякшего Суворова, второй лениво попинывал Бычку.

Со второго я и решил начать. Да только, когда подобрался к нему достаточно быстро, он что-то почувствовал. Может быть — просто услышал меня. И обернулся.

А потом, в тот же момент, схлопотал по роже табуретом, да так, что хрустнуло.

Душман не удержался на ногах и рухнул на пол.

Когда очухался первый, я уже отбросил табурет и был готов принять его.

Удивленный душман выпрямился, обернулся, осознавая, что же произошло. Осознать все до конца я ему не дал. Потому что врезал костяшками пальцев в горло. Причем врезал основательно, так, чтобы наверняка. Почувствовал, как под моим кулаком проминается жесткая косточка вражеского кадыка.

Душман захрипел, забыл про автомат и схватился за горло, а потом опрокинулся прямо на Суворова. Боец, сжавшийся в позу эмбриона, среагировал на удивление быстро. Он схватил хрипящего и сопящего духа за одежду, за правое плечо. Пока дух в неудобной позе полулежа на Суворове задыхался, к нему подползли Бычка и Чесноков. Последний даже для чего-то принялся зажимать рот врагу. Видимо, мехвод не совсем понял, что именно я сделал и решил, что дух может закричать.

А мне нужно было заниматься оставшимся часовым.

Душман пришел в сознание быстро. Почти сразу.

И хотя он, силясь встать, еще болтал головой, словно оглушенный телок, я не собирался терять ни секунды.

Я просто обрушился на него сверху, врезал по роже и схватил автомат, принялся отбирать.

Душман, забыв про свое оружие, схватился за лицо, когда оторвал руки от окровавленных, лопнувших губ, то схлопотал снова, но теперь ствольной коробкой автомата.

Голова его дернулась, он щелкнул затылком о каменный пол.

Ремень дух перекинул через спину, потому избавиться от его оружия я не мог. Вместо этого я просто бросил автомат ему в лицо, а сам потянулся за ножом врага. Рукоять этого ножа я уже давно почувствовал ногой.

Клинок с тихим звоном высвободился из ножен. Душман это почувствовал, что-то сообразил и запаниковал.

Запутавшись в ремне собственного автомата, не понимая, где у него приклад, а где ствол, дух потянулся за моими руками. Нащупал одежду и схватил меня за китель.

В этот самый момент я ударил его ножом в грудь, целя в сердце.

Руки его вздрогнули. Дух зашипел, застонал.

Тогда я понял — сейчас он закричит.

Я навалился на него всем телом. Душман успел вскрикнуть, но я тут же закрыл ему рот ладонью.

— Тш-ш-ш… — прошипел я, требуя от духа тишины.

Душман несколько раз дернулся подо мной и умер.

Я, измазанный его кровью, медленно поднялся. Обернулся.

К этому моменту Суворов и Чесноков уже неудюже отпихивали от себя тело погибшего часового.

Я тут же бросился к Бычке. Тот повернулся, подставляя мне связанные руки. Я принялся перепиливать веревку.

Изогнутый, неприятного вида душманский нож оказался на удивление острым. Жесткая веревка поддалась быстро.

— На, освобождай ноги, — сказал я, отдавая нож Бычке. — Потом поможешь другому.

А сам я тем временем кинулся ко второму умершему. Достал у него из-за кушака кинжал.

Этот такой остротой не отличался, но веревка на руках Суворова все равно поддалась достаточно быстро.

Пока Суворов развязывал себе ноги, я уже занимался путами Чеснокова.

— А дальше? Дальше-то что? — вопросил тот, когда я освободил и его.

— А дальше, — сказал я, подходя к Игорю, — дальше будем выбираться.

Глава 5

Чесноков оттянул тело последнего душмана подальше, в самый черный угол пещеры, где раньше сидел Белых. Один мертвый душман уже ждал там своего товарища.

Конечно, тела мы спрятали так себе. И нашу пропажу, и пропажу часовых узнают сразу же. Но в этих обстоятельствах другого варианта у нас не было.

Предварительно я снял с духов все оружие, что нашел. А увешаны они были нормально — каждый носил по пять полных магазинов патронов. Плюсом шли нож и кинжал.

Ну что ж. Лучше чем ничего. По крайней мере, когда нас обнаружат, мы сможем огрызаться. А шанс, что нас отыщут враги, был велик. Очень велик.

Я повесил на грудь душманскую разгрузку. Саня Бычка помог мне поудобнее закрепить ее на теле. Затем я повесил на плечи автомат.

— Второй берет Бычка, — приказал я.

— Он? — удивился Суворов. — А я? Я отличником стрелковой подготовки был!

Пока Женя возмущался, Бычка уже надевал «лифчик» и проверял оружие.

Я приблизился к Суворову.

— Может, и отличник. Но Саню я в деле видел. А тебя — нет.

Суворов нахмурился. Почти в полной темноте я рассмотрел правильные черты его лица. А еще глаза, полные недоумения и тихого, злого рвения.

С Суворовым нужно держать ухо востро.

Парень на взводе. Когда мы пойдем в бой, он будет всячески стараться проявить себя. Возможно, чтобы оправдаться в глазах остальных бойцов. А может быть — чтобы найти личное искупление. Чтобы понять, как он себя поведет, если нас прижмут — как зверь или же как человек. Как солдат.

И такое настроение молодого пограничника было мне вполне понятно. Да только какая-нибудь внезапная выходка Суворова могла стоить жизни не только ему, но и нам всем.

Если есть хоть малейший шанс выбраться отсюда — я им воспользуюсь. И чтобы получилось, нужно присматривать за ретивым парнем.

— На вот, — я протянул Суворову кривой, окровавленный нож, которым прирезал духа. — Будешь присматривать за тылом.

— Ты меня задвигаешь? — нахмурился Суворов. — Ты тут не командир, чтобы меня задвигать…

— Я тут самый старший по званию, — сказал я сурово, но беззлобно. — Возьми нож. Это приказ.

Женя Суворов немного поколебался. Потом все же протянул руку и взял все еще липкий от запекшейся крови нож.

Кинжал же достался Смыкало. Боец повел себя профессионально — не стал пререкаться в этот раз. Уяснил свою роль как надо.

Мда, кажется, после того как боец пытался харахориться тогда, в вертолете по пути в крепость, он все же кое-чему научился. Или, может быть, все же понял, что спорить со мной во-первых бессмысленно, а во-вторых чревато.

А вот Чесноков от оружия сам отказался.

Когда мы стали расправляться с душманами, Игорь Белых аж в стену вжался, уставившись на все происходящее дурными глазами. Не меньше минуты мехводу понадобилось, чтобы отодрать бедолагу от стены.

Я понимал — Белых сейчас совсем не боец. И ему нужен кто-то, кто будет присматривать за парнишкой.

— Ну что ты? Нормально? — спросил у Белых Чесноков.

Солдатик, сидевший на полу, повесив голову, ничего ему не ответил.

Но когда я спросил у него, сможет ли Игорь идти, мехвод без затей обернулся и показал мне большой палец.

— Нормально все, командир, — сказал он с искренней улыбкой. — Прорвемся.

А прорываться нужно было быстро. Оставаться здесь, в этой пещере, провонявшей душманской кровью, больше нельзя.

Я пошел первым, Суворов — за мной. В середине мехвод Чесноков поддерживал вялого Белых. Последними шли Смыкало и Бычка, который должен был прикрывать тыл.

Когда я проверил, пуст ли каменный, кривой туннель, куда выводил выход из камеры, мы стали выходить наружу. По пути я схватил коптилку, чтобы обеспечить нас хоть каким-то светом.

— Куда? — шепнул мне Суворов, притаившись за моим плечом, — налево? направо?

— Сюда, — сказал я, уходя налево.

А потом, контролируя пространство, быстро, но собранно стал продвигаться по коридору.

Судя по тому, как фыркнул Суворов, он хотел что-то возразить, но не успел. Вся группа, поддавшись моему контролю, двинулась следом.

Я шел чуткий, словно волк на охоте.

Под ногами негромко хрустела галька, неприятно холодя и беспокоя босые ноги. Сводчатый туннель, казалось, был рукотворно расширен. Тут и там на стенах, в слабом свете моей коптилки, я замечал стесы на камнях. Будто бы поработали киркой или большим зубилом.

Возможно, пещеры уже не первый год служили разным группировкам душманов укрытием. Медленно, с течением времени, духи укрепляли и расширяли здешние ходы по мере возможностей. Когда дальше по туннелю я заметил тяжелые деревянные подпорки, упиравшиеся в потолок, то понял — мои догадки подтвердились.

Когда туннель завернул влево, мы немного притормозили. Все потому, что меня позвал Суворов.

— Куда мы идем? Ты знаешь дорогу? — спросил он.

— Нет. Не знаю, — признался я, не ослабляя внимания и даже не глянув на Женю.

— Проповедник со своим дружком, с этим Шахином, уходили вправо по туннелю, — сказал Суворов. — Наверняка выход наружу там.

— Как и враг, — сказал я. — Пойдем туда — нарвемся на немедленную смерть.

— Но ты ведешь нас вглубь горы! Мы там просто заблудимся!

Суворов выбрался вперед меня, хотел было даже за одежду меня схватить, но под суровым взглядом не стал этого делать. Он просто уставился на меня и заявил:

— У нас есть оружие! Есть патроны! Нужно идти к выходу! Как-нибудь прорвемся!

— Мы босые, изможденные, — подал вдруг голос Чесноков и кивнул на Игоря, висящего у него на плече, — Игорек наш сейчас вообще не боец. За ним надо глаз да глаз. Если пойдем прорываться — точно погибнем.

— Пять минут назад, перед тем как душманов бить, каждый мне тут заявил, что готов на смерть идти! — возразил ему Суворов.

— Идти на смерть сознательно, когда другого выхода нет, и прыгать под пули из глупости — разные вещи, — покачал я головой. Мы будем углубляться.

— Что? Почему⁈ — возмутился Женя.

— Потому что нас начнут искать. И очень скоро, — холодно сказал я. — А в пещерах укрыться будет проще. Проще организовать засаду, проще завладеть их оружием. И кроме того, я видел еще один выход в горах. Еще одну пещеру. Очень далеко от главного. Есть шанс его найти.

— А если не найдем? — заносчиво приподнял подбородок Суворов.

— Ну тогда погибнем в бою, — пожал я плечами. — Ровно так, как ты и хочешь, Женя. Но для начала сделаем все возможное, чтобы выбраться. Понял меня?

Женя Суворов поджал губы. Еще несколько мгновений мы буравили друг друга взглядом, а потом он наконец отвернулся. Не выдержал моего.

— Ну и отлично, — сказал я. — Тогда слушай мою команду — продвигаемся дальше. Всем быть начеку.

Некоторое время мы, готовые ко всему, неторопливо продвигались по туннелю.

Туннель был не просто темным. Он был слепым, густым, почти осязаемым, как черная, тяжелая шерсть.

Желтовато-оранжевый язычок пламени от душманской коптилки, которую я нес перед собой, был не источником света, а жалким его подобием. Он не рассеивал тьму, а только выхватывал из нее на мгновение крошечные клочки реальности, которые тут же проваливались обратно в черное небытие.

Огонек коптилки дрожал и прыгал, отбрасывая на стены наши гигантские, искаженные тени. Эти силуэты изгибались и растягивались, живя, казалось, своей собственной, пугающей жизнью. Создавалось впечатление, что за спиной у каждого шепчется и двигается неведомый спутник.

Каменные стены, которые удавалось рассмотреть, были не гладкими. Они напоминали кожу гигантского доисторического животного — бугристые, испещренные глубокими трещинами, со следами грубой обработки. В некоторых местах из расщелин торчали кривые, почерневшие от времени деревянные доски, вросшие в камень, как кости в плоть.

Земля под босыми ногами была холодной и неоднородной. Мелкая, острая галька сменялась участками сырого, вязкого песка, который неприятно обволакивал ступни. Глубже в туннеле на полу начали появляться лужицы ледяной, стоячей воды, вспыхивавшие в свете коптилки, как рассыпанные осколки черного стекла.

Тишина здесь была не пустотой. Она казалась живым, дышащим существом. Ее разрывало эхо наших шагов — приглушенное шарканье босых пяток по камню, хруст гальки, прерывистое, тяжелое дыхание Игоря, которого почти нес Чесноков.

В ней, в этой тишине, остальные звуки казались особенно громкими, насыщенными. Будь то звук капель воды, падающей где-то со сводов, или далекий, странный вой — то ли ветер, то ли игра воображения — все это давило на голову так, что звенело в ушах.

Воздух тут был спертым и влажным, им было трудно дышать полной грудью. Он пах землистой сыростью, мокрой песчаной пылью и чем-то еще — сладковатым, гнилостным запахом тления, будто где-то в боковых ответвлениях погибло и гнило какое-то животное. А может быть, и не животное вовсе.

Я чувствовал, как холод от камня поднимался по босым ногам, забирая последние остатки тепла. Влажный воздух оседал на коже липкой прохладой, заставляя ежиться.

— Ну и что теперь? — тихо спросил Суворов, когда я остановился у развилки.

— Ждите здесь, — сказал я.

— Ты куда? — нервно спросил Суворов, когда я в одиночку пошел к развилке. — Куда пошел⁈

— Да тихо ты, — мрачно одернул Женю Бычка. — Это ж Сашка. Он свое дело знает. Стой спокойно и не рыпайся.

Суворов обернулся к крепкотелому Бычке. Даже хотел ему чем-то возразить, но теперь, когда обоих солдат не связывали веревки по рукам и ногам, Женя благоразумно повременил спорить с Бычкой.

Я же, тем временем, приблизился к развилке. Осветил сначала левую часть, потом правую.

— Сюда, — указал я налево.

— Это ты наугад? — спросил Женя.

— По правому туннелю явно ходят. А потому — нет. Возможно, справа просто тупик.

Такой вывод я сделал, осмотрев оба пути. Правый был уже, каким-то более кривым, бугристым, а спустя метра два и вовсе сужался так, что пройти можно было только пригнувшись. Левый же оказался своего рода «облагороженным» ровно таким же образом, как и тот туннель, по которому мы сюда добрались.

Суворов ничего не сказал, нехотя удовлетворившись ответом. Тогда мы продолжили наш путь.

Я не знаю, сколько мы прошли по левому ответвлению. Здесь, в темноте, сложно было оценивать как время, так и расстояние. Но когда впереди за небольшим, плавным поворотом я увидел робкий свет, то застыл на месте.

— Куда-то пришли… — мрачно констатировал Чесноков, подтягивая бессильную руку Игорька, которую мехвод перекинул себе через плечо.

— Выход? — спросил Женя.

— Нет. Ветра нет. И свет больно тусклый. Тихо всем. Пробираемся очень аккуратно. Шагать след в след за впереди идущим.

Мы с Бычкой вскинули автоматы. Аккуратно, спокойно пошли вперед, выбирая, куда ставить ногу. Остальные двинулись по моим следам.

Буквально через минуту, когда я услышал отголоски чужой речи, то тут же затушил коптилку.

— Там кто-то есть… — констатировал Женя запоздало.

— Будьте тут. Бычка — за мной, — скомандовал я.

Бычка тут же аккуратно подтянулся с хвоста группы, и мы вдвоем друг за другом принялись красться вперед вдоль самой стены.

По мере приближения к источнику света тьма отступала. Все четче проявлялись неровности стен, пола и сводчатого потолка. И громче становились голоса.

Жестом приказав Бычке остановиться, я затих сам. Стал считать говорящих.

Говорили на дари. Голос говорившего звучал весело и даже насмешливо. Я бы сказал — пренебрежительно. Казалось, он над кем-то глумится, потешается.

Однако это обстоятельство меня не сильно волновало. Важнее было то, что говорил лишь один человек.

Я слушал долго, несколько минут, стараясь дождаться и других голосов. Но не дождался.

Тогда я медленно пошел вперед, приказав Бычке двигаться следом.

Дальше туннель заворачивал еще сильнее. Я прислонился к краю. Медленно, щуря глаза, выглянул.

В гроте, что оказался перед нами, было светло. Горело несколько керосиновых ламп. Сам грот напоминал какой-то несколько запустелый склад — пустые ящики и напольные стеллажи. Груда старых мешков с песком была навалена у стены.

Посреди этого всего я заметил двух человек. Первым был душман. Он был не вооружен. Одетый в светлую рубаху, шаровары и разгрузку, дух сидел на большом деревянном ящике и жевал лепешку. Причем автомат он просто приставил к ящику.

Душман улыбался. Что-то рассказывал второму и смеялся.

Но вторым человеком оказался не дух. Это был советский боец.

Потрепанный, в рваной форме, в каких-то заношенных кроссовках на босу ногу, он затравленно сидел на полу, у мешков.

Опустив голову, он не осмеливался смотреть на душмана.

Душман снова что-то сказал и рассмеялся. Потом отломил кусок лепешки и кинул ее пленному, словно псу.

Боец, чье лицо скрывала от меня его собственная тень, не поднял с земли брошенной ему еды. Только обреченно глянул на извалявшийся в песке кусок лепешки.

Тогда душман вдруг встал с ящика. Вальяжно пошел к пленному, доставая фляжку из подсумка. Когда дух приблизился, боец съежился. Стал будто бы еще меньше, чем был.

Дух что-то гаркнул и протянул ему фляжку с водой.

Только тогда солдат поднял на него глаза. Потянулся за фляжкой.

И в этот момент я наконец смог рассмотреть лицо парня.

— Это тот, что согласился принять ислам? — едва слышно прошептал мне Бычка.

Я ему не ответил. Но Бычка явно был прав.

И я знал этого человека.

Это был Дима. Дима Ткаченко. С ним, Васей Уткиным и Федей Мамаевым мы вместе призвались на девятку. Вместе ехали в поезде в Московский и вместе проходили учебку. Только нас с Васей определили на высокогорный Шамабад, а Федю с Димой на другую заставу, где было служить попроще.

И теперь, значит, Дима попал в Афганистан, попал на третью заставу нашей ММГ и оказался в плену. И предал.

— Саша, ты чего? — спросил нахмурившийся Бычка, когда я ему ничего не ответил.

Дима, тем временем, принял фляжку от духа. Принялся жадно, громко пить. Душман же наблюдал, встав над Димой. Перетаптываясь с ноги на ногу, он в какой-то момент оказался спиной ко мне.

— Будь здесь, — сказал я строго, а потом взялся за ремень автомата обеими руками, словно за концы удавки.

От автора:

* * *

✅12-й том «Чумы»!

✅Он попал в 1942 год и превратился в настоящий кошмар для фашистов. Его оружие — тёмная магия, зло во имя добра.

✅ https://author.today/reader/358686

Глава 6

Когда я стал приближаться к душману, то почти сразу понял — Ткаченко меня заметил.

Я увидел, что он уставился на меня, округлив глаза от настоящего изумления.

Душман тоже почувствовал что-то не так. Он вздрогнул, приподняв голову, а когда хотел было обернуться, я ринулся на него так быстро, как мог.

Спустя секунду, когда он все же успел обернуться и посмотреть на меня, наши с душманом взгляды встретились. Изумление отразилось и на его бородатом, обветренном лице.

Опомниться ему я не дал — просто, что было сил, пнул врага в пах.

Я слышал, как от моего удара весь воздух со свистом вышел из груди душмана. Тот искривился от боли, схватившись за промежность, согнулся пополам.

Не теряя времени, я нырнул ему за спину, а потом, не без усилий, накинул ремень автомата на шею и просто запрокинулся назад, позволив себе упасть.

Душман, почувствовав, как лента ремня перетягивает ему горло, последовал за ней, инстинктивно стараясь облегчить удушение.

Так мы оба и грохнулись на землю. При этом автомат неприятно надавил мне на ребра.

У меня не было времени обращать внимания на эти неприятные ощущения.

Адреналин ударил в голову. Изо всех сил я натянул ремень.

Душман хрипел и сипел. Бессильно вцепился в плотный ремень скрюченными пальцами. Он то и дело сучил ногами, разрывая пятками песок и гальку. Все еще боролся, стараясь как-то изменить положение тела и выбраться из моего крепкого захвата.

Но я не отпускал. Не отпускал даже тогда, когда дух, пересилив свой страх смерти, стал наугад бить меня рукой, куда сможет достать.

Удары оказались слабыми и неловкими.

Я поднажал сильнее, потом выгнулся дугой так, что автомат, придавленный к груди весом душмана, больно врезался в ребра металлом рамы.

Дух метался долго. Мне казалось, я душу его уже целый час. На деле же, наверняка не прошло и минуты.

Наконец он медленно обмяк. Я почувствовал, как расслабилась каждая мышца в его теле, когда он потерял сознание.

И все же я продолжал душить, чтобы наверняка закончить дело.

Тут появился Бычка. Он быстро приблизился к Ткаченко, наставил на него автомат.

— Тихо. Не рыпаться! — зло рявкнул он.

Испуганный Ткаченко поднял руки в защитном жесте. Прижался к мешкам с песком.

— Не стреляй! Пожалуйста, не стреляй!

— Молчи, рожа предательская!

Я тем временем наконец ослабил хватку. Неловко стянул ремень с горла духа и принялся спихивать с себя бездыханного врага.

Быстро отдышавшись, я уселся. Потом тут же приник ухом ко рту духа, чтобы проверить, жив ли он.

Душман не дышал.

— Ну ты и зверюга, Сашка. Иногда посмотришь, как ты дерешься, аж самому страшно становится, — Бычка хмыкнул, а потом кивнул автоматом на Ткаченко, — а с этим что делать?

— Предатель⁈ Я… Я не предатель!

— Закрой пасть… — сказал Бычка зло.

— Пойди, — все еще успокаивая дыхание, сказал я, — пойди, приведи остальных. Только аккуратно, чтоб Суворов тебя не прирезал ненароком. А то он больно нервный.

Бычка кивнул. Подошел ко входу в туннель, с полмгновения послушал тишину, а затем исчез в темноте прохода.

— Сашка… — Дима Ткаченко тут же кинулся ко мне, — Сашка! Узнаешь меня⁈ Мы с тобой на девятке в Краснодаре вместе были! Вместе в поезде, вместе на учебке и…

Он осекся, когда я наградил Диму суровым взглядом.

Ткаченко дышал глубоко. Так, будто бы только что пробежал километровую дистанцию. Потом он сглотнул, поджав губы.

— Ты тут какими судьбами? Т-тоже… Тоже в плен угодил? — заикнулся он.

— Угодил, — ответил я сухо, потом неторопливо поднялся и повесил автомат на плечо. Медленно зашагал к еще одному выходу, оказавшемуся у мешков с песком.

— А я с моим отделением тоже! Думал… Думал, кранты мне придут сразу же, — быстро забормотал Дима, — но… Но остальных парней в темнице оставили, а меня забрали. З-заставили мешки с песком таскать.

— Я встречал остальных твоих парней.

В глазах Ткаченко мелькнул настоящий страх. Мне показалось, что его смуглое от афганского солнца лицо даже побледнело.

Все осознав, он тут же зыркнул на выход, в котором исчез Бычка.

Дима сжал зубы. Принялся качать головой.

— Ты не знаешь… Не знаешь, что с нами делали… Ты не видал, как помирали мои товарищи… Им головы заживо резали!

Я ничего не ответил Ткаченко. Так и продолжил стоять, сжигая его взглядом.

— Да! Да я испугался! — выкрикнул он. — Да, согласился с их… Их условиями! Чтобы выжить согласился! А что? Было лучше сдохнуть как собака⁈

— Я привык относиться ко всем людям одинаково, Дима, — сказал я. — По крайней мере до того момента, как они себя проявят. А здесь, на войне, люди проявляют себя очень быстро. И тогда все их качества прут наружу, как вода из свернутого крана.

— Значит, я виноват в том, что хотел жить⁈ — с паникой в глазах крикнул Дима.

— Кто-то становится героем, кто-то предателем, — проигнорировал я его слова. — Все как всегда.

— Саша… Ты же не бросишь меня тут? — взмолился Дима и даже шагнул в мою сторону. Потом замер, уставившись на автомат. — Ты же не убийца, Саша… Ты же не станешь расстреливать своего…

— Иные думают, это война делит людей на тех и других. Но я знаю — кто-то уже вступает в войну с задатками героя, а кто-то…

— Я знаю, где выход! — крикнул Дима, — они, они заставляли меня строить баррикаду у выхода из пещеры! Они готовятся, что их будут штурмовать! Я могу показать! Могу вывести вас и…

Дима осекся и быстро, а вместе с тем и дерганно, обернулся к выходу в туннель. Все потому, что из темноты вышла остальная группа.

— Ах ты сука предательская! — тут же выступил Женя Суворов.

Сжимая в руках нож, он решительно направился к Диме. Ткаченко перепуганно попятился.

Я тут же встал между ними.

— Стоять.

Женя не остановился. Тогда я пихнул его в плечо.

— Стоять, я сказал.

— Ты его защищаешь⁈ — оскалился Суворов. — Защищаешь эту падаль⁈

— Раз я сказал стоять, значит стоять, — уперся я в Суворова взглядом.

Тот не выдержал. Матерясь на чем свет стоит, отвернулся.

— Я не предатель… Не предатель… — подошел было ко мне Ткаченко, но и его я остановил одним только взглядом.

— Я… Я знаю, куда идти! Я видел выход! Если мы…

— Расстрелять надо этого сукина сына, — мрачно заявил Бычка, сжимая цевье автомата. — Расстрелять по законам военного времени. Как предателя. И вся недолга.

— Я выведу вас! Я знаю, куда идти! — цеплялся за любую соломинку Дима. — Там несколько ходов! Разные туннели! Можно заплутать. А я…

— Заведешь нас в засаду к своим новым дружкам, а? — с укором в голосе спросил Суворов.

— Во-во. А чего ему мешает? — пожал плечами Бычка. — Все, он теперь после того, что тут вытворил, до конца жизни не отмоется.

Смыкало закряхтел. Потом отделился от группы и сел рядом с мертвым духом. Принялся стягивать с него какие-то грязные и рваные кроссовки.

— Ты скажи мне, голубчик, — при этом заговорил он, и в тоне Смыкало зазвенели надменные нотки, с которыми старослужащие привыкли обращаться к новобранцам, — тебя кто-то дома ждет? Девочка там? Или мама с папой?

— Братья! И матушка с батей! — выкрикнул Дима торопливо.

— Да че они? В детстве все каши мало ели? — спросил Смыкало, пытаясь натянуть кроссовок на босую ногу. — И у этого малы. Сука…

Потом он устало отбросил кроссовок и уставился на перепуганного Ткаченко.

— Братья это серьезно. Да и мама с папой — святое. Предлагаю расстрелять его, а сказать, что духи застрелили. А то семью жалко. Позорище такое.

— Да вы что?.. Да вы что, братцы?.. — взгляд Димы судорожно заскакал по всем, кто был в гроте, — да я ж свой! Свой! Я ж… Ну Василь Иваныч! Ты ж тут самый разумный! Скажи им, что они сбрендели!

Чесноков, с горькой грустью смотревший на Ткаченко, ничего ему не ответил. Вместо этого он спрятал от Димы глаза. Посмотрел на Белых, которого примостил рядом с собой на полу. Сделал вид, будто бы хочет проверить, как там шокированный солдат.

— Ну так че? — спросил Бычка у меня. — Кто стрелять будет? Ты или я?

— Или я… — сказал Суворов, подобрав автомат душмана и проверив патроны.

— Значит, вот так… Значит, стрелять меня собрались?.. — в панике попятился Дима. — А ты-то! Ты-то куда лезешь, Женька, а? Если стрелять, так и тебя! Ты Комолову что сказал⁈ Все помнят — что! Так и сам бы, если б тебе духи нож к горлу приставили, тоже запел, что к ним пойдешь! Чего ж вы его не стреляете, а? Чем я хуже него⁈

— Ах ты падлюка! — разозлился Женька и даже вскинул автомат, — ах ты сукин кот! Ты, значит, с больной головы на здоровую, а⁈

— Тихо! Тихо всем! — я бросился к Суворову и встал у него на пути.

— Селихов… Снова ты… — Он осекся, когда понял, что автомат смотрит мне прямо в грудь. — Отойди… Все думают — Ткаченко надо по законам военного времени и…

— Я тут старший по званию, — строго сказал я. — И решать мне.

— Отойди… Если ты не можешь, я сам…

— Тогда не только твой друг Комолов будет к тебе по ночам приходить, но и он тоже, — я кивнул на испуганного чуть не до смерти Ткаченко.

Суворов застыл, как громом пораженный. Глаза его на миг округлились от шока и удивления. Но он взял себя в руки.

— Я… Я уж как-нибудь…

— Отдай автомат, — сказал я.

Суворов покачал головой.

— Не перегибай, Селихов…

— Отдай, а то силой отберу.

— Я…

Я шагнул к Суворову, и тот попятился, не опуская своего АК.

— Автомат…

— Ты зря его защищаешь…

— Еще раз я повторять не стану, Женя.

Суворов глубоко, нервно вздохнул, а потом судорожно выдохнул. Медленно опустил ствол Калашникова.

— Смыкало, забрать у Суворова оружие. Ты понесешь. Обыщи духа, забери с него все патроны.

Смыкало медленно, даже как-то нехотя встал.

— Извиняй, дружище, — сказал он, когда медленно положил руку на цевье АК, — старший приказал. Без обид. И давай без глупостей.

Смыкало хотел было забрать оружие, но Суворов отдал его не сразу. Пальцы его, сжимавшие рукоятку и цевье, разжались только тогда, когда Смыкало потянул второй раз.

— Так значит… Ты просто так это оставишь, а? Старший сержант Селихов, — с обиженным укором в голосе спросил Суворов.

— В твоих руках было оружие, — я и бровью не повел. — Ты бы мог попытаться остановить меня и сделать с Ткаченко что угодно. Но ты не попытался. Значит, теперь будешь выполнять приказания.

Суворов раздраженно выдохнул и отвернулся.

Я обернулся к Ткаченко.

Дима отшатнулся от страха. В глазах его заблестела настоящая мольба о пощаде.

* * *

— Видишь⁈ Видишь, к чему привело твое упрямство, Муаллим⁈

Шахин зло указал на тела мертвых часовых, которых моджахеды уже утаскивали вон из камеры.

— Они ушли! Сбежали! И я знаю, кто зачинщик!

Муаллим, сидевший у того места, где погиб один из воинов, медленно тронул каменистый пол, на котором осталось застарелое пятно крови.

Под светом керосиновой лампы, которую держал один из боевиков, проповедник медленно скатал вязкую кровь в маленький катышек.

— А он и правда умен, — сказал он с иронической улыбкой.

— Чему ты улыбаешься⁈ — Шахин в гневе шагнул к нему, но раненная нога чуть не подогнулась, и пакистанец пошатнулся.

Муаллим ожидал, что Шахин просто рухнет на землю от боли и переизбытка чувств. Но тот удержался на ногах. Даже выпрямился, борясь со своими ноющими ранами.

— Если бы ты отдал мне этого шурави, они бы не решили бежать! Более того — даже не смогли бы!

— И это доказывает, что шурави — опасный враг. Подстать тебе, Шахин, — поднявшись с корточек, сказал Муаллим-и-Дин.

Шахина, казалось, удивил такой ответ проповедника. Угловатое, широкое лицо пакистанца вытянулось, а небольшие глаза округлились.

— Он схватил Тарика Хана… — только и смог выдавить из себя Шахин.

— А теперь, мой друг, — Муаллим приблизился и положил сухощавые руки на плечи пакистанского спеца, — теперь ты поймаешь его. Мы оба знаем, что далеко они не уйдут. Они ведь не знают пещер. Не знают, где выходы. Бродят наугад в темноте, словно слепцы. Они напуганы и измотаны. Тебе не составит труда разыскать их и захватить…

Муаллим говорил эти слова гордо, даже несколько надменно и покровительственно приподняв подбородок. Теперь же он опустил голову. Заглянул Шахину прямо в глаза.

— И тогда этот Селихов будет твоим. Ты получишь свою месть.

Шахин приоткрыл рот так, будто бы хотел что-то сказать проповеднику. Он нахмурился, сбитый с толку этой новой странной благосклонностью к его давней цели, которую проявил проповедник. А ведь лишь полчаса назад Муаллим убеждал его, что сможет наставить Селихова, а потом и остальных на верный путь.

«Он что-то задумал? — промелькнуло у Шахина в голове. — Или же он просто разочаровался в этом шурави»?

— Мое поле битвы здесь, — Муаллим приложил грубую кисть к своей груди. Потом окинул рукой все вокруг. — А твое там. И на нем, на этом поле я смиренно уступаю тебе бразды правления. Делай, что считаешь нужным.

«Чего? Чего он хочет? Он ведь не мог так просто передумать, — снова задумался Шахин. — Не-е-е-т. Этот человек не из тех, кто так скоро меняет свои решения».

В этот момент Шахин решил — что бы ни придумал старик, он опередит его. Опередит, чтобы исполнить свою месть.

— Милад! — крикнул он, не отрывая взгляда от лица Муаллима, — собирай воинов!

Только после этого Шахин обернулся к рослому и крепкому солдату-пакистанцу из той пятерки спецов, что были направлены в Тахар, чтобы курировать местных в их работе по плану «Пересмешник».

Спецназовец, застывший у выхода из пещеры, шагнул вперед, кивнул.

— Собирай людей! Дозоры у всех выходов удвоить. Подготовить группу захвата. Я поведу ее сам.

— Есть, — кивнул он.

— Селихова взять живым, — докончил Шахин и снова посмотрел в глаза проповеднику, обозначая свое главенство и подтверждая его намерением: — Всех остальных убить.

* * *

— Пойдешь с нами. Первым. В качестве проводника, — сказал я Ткаченко.

Перепуганное лицо Димы тут же озарилось невероятным облегчением. Он подался было ко мне:

— С-спасибо… Спасибо, Саша… Я знал, что ты не дашь…

— Но если солжешь, — пресек я его порыв своим ледяным тоном, — если я почувствую хотя бы один намек на ложь или предательство, то отдам тебя Суворову. И он сделает с тобой все, что захочет.

Ткаченко снова перепугался. Взгляд его скакнул на Суворова. Дима сглотнул.

Суворов же посмотрел на парня исподлобья.

— И ты ему поверишь? — снова завел он свою шарманку. — Ты доверишь ему наши жизни?

— Хочешь что-то возразить? — спросил я, обернувшись к Жене. — Так давай.

Суворов только сухо сплюнул, но ничего не сказал.

— Итак, — обратился я ко всей группе, — движемся дальше. Дима — веди. Я следом, остальные — в прежнем порядке. Всем ясно?

Смыкало молча пожал плечами.

— Ну, ты тут начальник, — сказал Бычка, поправляя автомат на плече.

Чесноков принялся ставить Белых на ноги. Я приблизился, чтобы помочь солдату подняться.

— Это был мудрый поступок, — сказал мне Василий украдкой, — мы солдаты. Наша работа — воевать. Пусть Ткаченко судят те, чья работа судить.

Я молча кивнул. Помог Чеснокову поднырнуть под руку Белых.

Лицо Игоря казалось совершенно бесстрастным. Глаза его остекленели. Взгляд завис на какой-то одной, известной лишь солдату, точке.

— И спасибо, — сказал мне Вася, когда мы подняли Белых.

— Не за что, — ответил я суховато.

— Нет. Не за то, что ты мне помог с Игорьком. За то, — Чесноков глянул на Суворова, который о чем-то напряженно говорил со Смыкало, — за то, что не дал Жене наделать глупостей. А он сейчас способен на всякую глупость.

— Главное, — снова покивав, сказал я и обернулся к выходу из туннеля, через который мы сюда попали, — чтобы он не выкинул глупость в самый неподходящий момент.

— Да… Они наверняка уже обнаружили, что мы сбежали, — вздохнул мехвод.

— Наверняка. Ладно. Пора выдвигаться.

От автора:

* * *

🔥🔥🔥 Новинка! Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

https://author.today/reader/492721

Глава 7

Мы продвигались по туннелю, подсвечивая себе путь приглушённым светом керосинки, которую забрали из грота.

Первым, держа автомат наготове, шёл я. Рядом двигался Бычка, освещая нам путь. Ткаченко шёл сразу за мной, подсказывая дорогу:

— Там дальше будет развилка, — предупреждал он, — сложная. Надо будет решать, как пойдём.

Вооружённый Смыкало контролировал тыл. Остальные шли в середине.

— Погодите… Зараза… — сказал вдруг Суворов, — ноги себе все уже избил…

Я украдкой выдохнул. Обернулся.

— Остановка на минуту. Потом движемся дальше.

Суворов тут же уселся под стену туннеля. Принялся поправлять на ногах грязные обмотки.

Чесноков с трудом усадил Игоря Белых на землю. Мехвод старался не показывать усталости, но я видел, как он вымотан.

— Следи за фронтом, — тронул я Бычку за плечо.

— Понял.

Я аккуратно, ища, куда поставить ногу в полутьме, прошёл к мехводу.

— Поменяйся со Смыкало, — сказал я. — Возьми у него автомат.

Мехвод покачал головой.

— Да нормально всё, командир. Сдюжу.

— Ты его чуть не силком тащишь. Тебе надо передохнуть.

Смыкало, подслушав наш разговор, заворчал, но открытого недовольства не выразил. Но сразу понятно — бойцу совсем не хочется возиться с Белых.

— Тебе смена нужна. Пойдёшь налегке.

Чесноков вздохнул.

— Я с Игорьком давно дружу, — сказал он, — ещё как в ММГ перевели, на заставе с ним познакомился. Он парень хороший, но растяпистый. Ну и взял я над ним своего рода шефство. А раз уж взял ответственность, то не дело её на чужие плечи перекладывать.

— Не дело, — согласился я. — Но сейчас это вопрос не твоей личной ответственности, а ответственности перед всеми. Ты устал, а потому мы идём медленно. Это риск.

Мехвод поджал губы. Засопел. На некоторое время он задумался. Потом выдал:

— Да нет… Я справлюсь…

— Вася, — покачал я головой и глянул на мехвода с суровым значением.

Тот снова вздохнул. Посмотрел на Игоря.

— Ну… Ну может ты и прав. Только можно я пойду последним? Пригляжу и за тылом, и за Игорем.

— Можно.

Когда недовольный Смыкало отдал Чеснокову автомат, а сам взгромоздил на свои плечи Белых, мы двинулись дальше.

Никаких признаков погони я не ощущал. Кроме убитого нами в гроте душмана, нам не встречалось больше врагов. Даже признаков их присутствия не было.

С одной стороны, это можно было бы назвать удачей. С другой — настораживало. Враг, знающий пещеры гораздо лучше нашего, мог в любой момент напасть из-за угла.

— Вот, вот развилка! — сказал Ткаченко, указывая вперёд.

Я приказал всем остановиться.

Приглушённый свет керосиновой лампы выхватил из темноты небольшую каверну, которой заканчивался наш туннель.

Здесь было сыро и прохладно. На земле, между камней, едва слышно журчал подземный ручеёк, пересекавший её. Под округлой стеной мирно поблёскивало в свете лампы небольшое озерцо родника, больше похожее на очень чистую лужу.

Тут и там с потолка свисали сосульки сталактитов. С земли к ним тянулись бугристые, влажные горки сталагмитов.

Дальше начиналась развилка — два кривоватых туннеля, один дальше, другой ближе.

— Вот сюда мы ходили, — сказал Ткаченко, — по нему меня мешки заставляли таскать. Короткий путь, но может быть опасным. Там метров двести пройти — и будет выход. Но возле него точно душманы околачиваться станут.

— А сюда, — я указал на второй.

Ткаченко нахмурился.

— Этот длиннее и заковыристее. Там ещё проходы есть в другие лазы. Им редко пользуются. Выходит к бойницам — дырам в скале. Там под ними осыпь каменистая. В принципе, можно спуститься, если подожмёт.

Суворов бросил:

— Всё-то ты знаешь…

А потом направился к озерцу и опустился на колени. Стал громко пить, зачерпывая воду в ладони.

— Я… Меня туда цинк с патронами заставили тащить, — сказал Ткаченко, — вот я и видал, что там творится.

— Душманов там нет? — спросил Бычка.

— Нет. Они там не дежурят, только стрелковую точку оборудовали. Видать, выдвигаются, только если им сильно нужно.

— И вы ему поверите? — спросил Суворов, усаживаясь на большой плоский камень, что лежал на бережку озерца, — вы разве не видите, на что он намекает? Хочет нас сложным путём повести! Хотя до выхода каких-то двести метров!

— Я не намекаю! — возмутился Ткаченко немного испуганно, — я только говорю, что знаю!

— Конечно-конечно! — ядовито ответил Суворов, — ты выслужиться хочешь перед своими новыми хозяевами! Уже давно решил, что нам всем кранты! Вот и хочешь завести нас поглубже в пещеры, на верную смерть!

Бычка посмотрел на Ткаченко с сомнением во взгляде.

Смыкало, придерживавший Белых, недовольно пробурчал что-то себе под нос.

Мехвод молчал, поглядывая назад, в туннель, который мы уже миновали.

— Я с вами ушёл… Меня уже всё равно убьют… — проговорил Ткаченко с тихим недовольством.

— Ага! — Суворов встал, — они тебя прижали — ты им стал пятки лизать. Мы прижали — так нам. Где гарантия, что кого опять прижмут, ты не переметнёшься? Такие хитрые падлы, как ты, всегда привыкли соломку себе под жопу подстилать, если что!

— Пасть закрой, — тихо ответил ему Дима Ткаченко.

— Чего сказал⁈ — Суворов было попёр на Диму.

— Отставить, — преградил я ему путь, — значит, слушай сюда, Женя. Если ещё раз услышу, что ты в группе склоки разводишь — надаю по шее так, что мало не покажется.

Суворов нервно потоптался на месте, сверля меня взглядом. Но открыто бузить всё же не решился.

— Понял? — спросил я.

Он не ответил, только отвел глаза.

— Не слышу, — строго сказал я.

— Понял…

— Чего?

— Да понял-понял!

— Ну и хорошо, — я кивнул и обратился к остальным, — значит так. Поступим следующим образом — проверим оба туннеля. Я и Бычка отправимся на разведку. Сначала пойдём в короткий. Остальным — ждать здесь. Держать оборону.

Я глянул на мехвода Чеснокова и Смыкало. Обратился к ним:

— А вы приглядывайте за этими двоими. Чтоб чего не выкинули. Ясно?

— Так точно, — хмуро ответил Смыкало.

— Понял, — покивал Чесноков, закуривая сигарету, которую он снял с тела душмана.

— Ну и хорошо. Бычка, готов?

— Готов, — Бычка повесил автомат на плечо. Потом кивнул на озерцо. — А можно вначале напиться, а? А то в глотке пересохло, сил нету.

* * *

Когда Селихов и Бычка ушли, забрав с собой одну лампу, они остались в спокойном, тускловатом свете второй, которую Селихов распорядился взять про запас, но не разрешал зажечь сразу.

Только когда группа остановилась, Чесноков поставил керосинку рядом с собой и зажёг, притушив огонёк так, чтобы он едва помаргивал внутри стеклянного брюшка лампы.

Грот преобразился под тусклым желтоватым светом. На стенах появились длинные, острые и очень вытянутые тени. Вода в озерце, казалось, задрожала, переливаясь на появившемся здесь свету.

Пахло сыростью. Журчание тихого ручейка, прятавшегося меж камней, успокаивало.

Вернее, должно было бы успокаивать. Но Суворова оно только раздражало.

Вообще его раздражало многое: и Селихов с его приказами, и боль в натёртых жестким песком и камнями ступнях, и, конечно, предатель Ткаченко, притихший у стены.

— Я пойду поссать, отойду.

Мрачный голос Смыкало вырвал Суворова из его мыслей.

— Давай, только далеко не отходи, — бросил ему Чесноков, держа автомат наготове.

— Мгм… — промычал Смыкало и исчез где-то в темноте.

Тишина густела. Журчание раздражало Женю ещё сильнее, и чтобы как-то нарушить невыносимый звон в ушах, ставший следствием этой тишины, он заговорил:

— А если эти двое не вернутся, что делать будем?

— Что-то ты рано Сашу хоронишь, — возразил Чесноков. — Они только минут пять как ушли. Скоро вернутся.

Суворов ответил не сразу. Потом понуро пробормотал:

— Вернутся. Если только этот вот нас на верную смерть не ведёт.

С этими словами он кивнул на Ткаченко.

— Да отстань ты от меня, — огрызнулся тот. — Я тоже выбраться хочу, как и все остальные.

— Ага… Ну конечно… — Суворов сузил глаза. — Один раз предатель — всегда предатель. Ну ничего, Ткаченко. Я за тобой приглядывать буду.

— Ещё раз назовёшь меня предателем, — глаза Димы зло блеснули в темноте, — я тебе в рожу дам. Понял?

— Чего? — Суворов прыснул. — Чего сказал?

— Тихо, братцы, — напрягся Чесноков. — Селихов приказал сидеть тихо.

— Ану-ка, повтори, что сказал? — Суворов, невзирая на замечание Чеснокова, поднялся.

— Что слышал… — Ткаченко тоже медленно встал со своего места, — Может, я и трус, может, и предатель, но сейчас я помочь хочу. Выбраться хочу. А ты меня всё задираешь. Зачем, а?

— Да потому что не доверяю, — сказал Суворов, приближаясь к Ткаченко, — потому что кто раз предал — всегда предаст. Ясно тебе?

— Мужики… Вы че, как в детском саду? — настороженно поднялся и Чесноков.

Белых, почувствовав напряжение между бойцами, заволновался, снова принялся раскачиваться из стороны в сторону.

— А мне кажется, ты не поэтому до меня докапываешься, — отрезал Ткаченко. — А потому, что и сам бы к душманам пошёл! Все помнят, что ты Комолову сказал!

Суворова словно током прошибло. Он застыл на месте, нервно разминая рукоять ножа, который хранил теперь за кушаком, сделанным из душманской штанины, чтобы подвязать китель.

— Так… Так тихо вам, прекратить цирк, — строго сказал Чесноков, норовя встать между Ткаченко и Суворовым.

Он не успел.

Суворов бросился на Диму быстро, беззвучно, как служебный пёс, которому дали команду «Фас».

Он тут же схватил Ткаченко за одежду и стал беспощадно бить.

Ткаченко глухо застонал, закрываясь от града беспорядочных ударов.

— Э! Э! — заорал Чесноков и кинулся на Суворова.

Когда попытался оттащить его, то немедленно схлопотал локтем в нос. Суворов, поглощённый яростью, казалось, на полном инстинкте ударил Васю.

Чесноков пошатнулся, схватился за лицо, споткнулся об Игоря Белых и рухнул на землю.

— Уйди! Уйди от меня! — крикнул Ткаченко.

Воспользовавшись тем, что Суворов отвлёкся, он вырвался из крепкой хватки его руки и бросился бежать в правый, длинный туннель, ведущий к бойницам.

— Сучий потрох… — зло прорычал Суворов, вытирая от крови оцарапанную Димиными ногтями щёку, — падонок…

А потом он вытянул из ножен душманский нож и быстро побежал вслед за Ткаченко.

* * *

— Их там двое всего, на выходе-то, — шепнул мне Бычка, когда мы возвращались обратно, — но место неудобное. Сдюжим?

— Сдюжим, если сделаем всё правильно. Но прорываться надо будет всеми силами, — сказал я.

Спустя мгновение я услышал впереди по туннелю какие-то крики и возню.

— С-сука… — протянул Бычка, — неужто наших нашли⁈

— За мной… — тут же скомандовал я, срываясь на бег.

Мы с Бычкой, невзирая на боль в измученных ступнях, пустились по туннелю бегом. На ходу перехватили автоматы, передёрнули затворы.

Темнота, разгоняемая лампой, что нёс Бычка, будто бы загустела, когда впереди я увидел слабый отсвет лампы остальной группы.

Мы ворвались в грот.

Первым, что я увидел, был растерянный Смыкало, стоящий над Чесноковым.

Мехвод глянул на меня. Я заметил, что всё его лицо, пониже носа, чёрное от крови.

— Женя сбрендил… — отплевываясь, сказал Вася, — он Диму в туннель погнал. Догонит — убьёт…

— А ты куда смотрел⁈ — зло рыкнул Бычка на Смыкало.

— Так я ж это… Я ж отходил… — только развёл руками тот.

— Бычка — за мной, — скомандовал я, — остальным — ждать здесь.

Вместе мы тут же помчались в длинный туннель.

Однако быстро пройти по нему было просто невозможно. Уже через десяток метров он сужался. Тут и там появлялись скалистые пороги и узкие, неудобные лазы.

— Да что ж тут творится-то а? — причитал Бычка, пробираясь сквозь очередной лаз за моей спиной, — в этих пещерах люди, будто с ума сходят! Шарики за ролики у них заезжают…

— Тихо, — сказал я, когда услышал впереди чей-то голос.

Мы тут же притихли, Бычка затушил свою лампу.

— Слышишь? — спросил я.

— Суворов? — шёпотом тихо спросил он.

— Нет, вряд ли. Аккуратно, пройдём ещё чуть вперёд и посмотрим.

Мы принялись пробираться дальше, спустились по резким каменистым ступеням. Прошли несколько метров вперёд.

Когда за плавным поворотом туннеля увидели отблеск лампы, я затих.

— Стоять. Давай вон туда, в тот лаз, — скомандовал я Бычке.

Мы на полусогнутых перебежали туннель. Спрятались в узком лазу в полчеловеческого роста, который ответвлялся от основной трубы туннеля.

— Вот сука… — тихо сказал Бычка, залёгший на земле у моих ног и вытянувший автомат в сторону врага.

Я нахмурился, наблюдая, как в тусклом свете лампы пропавшие пограничники.

Суворов и Ткаченко стояли на коленях перед группой душманов.

Над ними стоял тот самый Шахин. Остальные восемь или десять человек, вооружённые до зубов, затихли у него за спиной. Растянулись по тоннелю, словно тени.

— Что вы тут делаете и где остальные? — спросил Шахин на русском языке.

Он говорил властно, жёстко. Тоном, не терпящим неподчинения.

Суворов, сжавшись, втянув голову в плечи, покренился набок от страха. Сгорбился так, будто бы подсознательно желал оказаться подальше от Шахина.

Ткаченко только обречённо опустил голову.

— Значит, ты сбежал, да? — обратившись к Ткаченко, мрачно спросил Шахин. — Значит, ты предал нас.

Дима молчал.

Шахин вздохнул. Достал из кобуры на ремне пистолет. Направил на Диму и щёлкнул курком.

— Я даю тебе выбор, мальчишка, — сказал он, — скажи, где остальные и что вы тут делали. Тогда я сохраню тебе жизнь, и мы обо всём забудем. Ну или… Или я убью тебя как предателя.

Я видел, как у Ткаченко аж затряслись плечи от слов Шахина.

— Сдаст… надо уходить, сдаст же… — заволновался Бычка и принялся тихо подниматься, — этих уже не спасти… Уходим…

— Я считаю до трёх, — голос Шахина эхом разнёсся по глотке коридора. — Раз…

— Саша… Уходим… — торопил Бычка. — Нам до выхода рукой подать!

— Два…

Я стиснул зубы, сжал цевьё автомата.

— Три…

Глава 8

— Стой! Стой, я скажу! — вдруг выдал Ткаченко.

Суворов тут же встрепенулся.

Я не видел его лица, но по движениям тела и головы понял, что он посмотрел на Диму.

— Ну вот, я ж сказал, что эта крыса нас сдаст! — прошептал мне Бычка и хотел было уже дать деру, но я остановил его. Схватил за одежду.

— Стоять. Слушай внимательно…

— Говори, — Шахин ткнул Ткаченко дулом пистолета в темечко.

— Считай до сорока, — сказал я изумленному Бычке, — потом стреляй поверх их голов. Кричи что-нибудь. Какие-нибудь команды. Дальше дело за мной.

— Мразь… Предательская мразь… — шипел дрожащим голосом Суворов.

Бычка, изумленный моим заявлением, с полсекунды помедлил. Потом с его губ слетело что-то вроде:

— Это… Мы все ж тогда покойники…

— Доверься мне, как тогда, в кяризе. Давай. — Я хлопнул Бычку по плечу, а сам быстро и коротко выскочил из лаза, двумя шагами, а потом ползком долез до противоположной стены, а дальше — вдоль нее, пока духи не будут в полной видимости.

— Скажу… — услышал я Ткаченко. — И скажу!

— Больше я ждать не буду, — раздался грозный голос Шахина. — Рассказывай.

Я занял позицию, залег, прицелился, но не в Шахина, а в бойца, который держал лампу.

— Я скажу, — продолжал Ткаченко, — иди ты на х…

— Лежать! Лежать всем! — заорал я во весь голос.

Вдруг прогремела протяжная, длинная очередь, которую Бычка выпустил над головами душманов. Пули щелкали о камни, рикошетили с характерным пением. Гул выстрелов оглушительной волной пронесся по всей пещере.

Душманы аж присели. Заметались, не зная, откуда стреляют — сзади или спереди.

Я дал короткую очередь в духа с лампой. И попал.

Душман задрожал, а потом лампа, пробитая пулей, лопнула в его руках. Немедленно туннель погрузился в полнейший мрак.

— Ура! В атаку! — кричал Бычка, стреляя куда-то вверх, — обходи! Обходи их с двух сторон!

Потом затарахтело. Тут и там во тьме стали мелькать дульные вспышки, когда духи беспорядочно принялись палить куда попало.

— Ко мне! Ко мне давай! — заорал я и дал очередь по пляшущим в коротких всполохах дульного огня теням.

Признаюсь, план был отчаянным даже по моим меркам. Теперь расчет был только на самих Ткаченко и Суворова. Сообразят, доползут — могут остаться живы.

Душманы же повели себя ровно так, как я и ожидал — они впали в полнейшую панику. Без света, не понимая, откуда ведут огонь, они вынуждены будут отступить и перегруппироваться. Но был и минус — очухаются эти сукины дети быстро. Сейчас мы кардинально сократили собственное время на подготовку к штурму выхода.

Но рассуждать было поздно. Нужно было заплатить цену, и я ее заплатил.

Стрельба, крики на дари, стоны раненых и вопли ужаса не прекращались еще несколько секунд.

Во всполохе очередной дульной вспышки я увидел тень, несущуюся в мою сторону.

А потом выстрелил по памяти. Услышал стон и треск камней, когда тело рухнуло на землю.

Я знал — это был не наш. Ни Суворов, ни Ткаченко просто не успели бы схватить автомат в такой неразберихе. А этот был вооружен.

Так мы по очереди и сопровождали душманов огнем. Но очереди наши теперь были короткими и осторожными, чтобы сократить шанс того, что нас распознают по дульным вспышкам.

Я выстрелил в очередной раз. И в свете собственного огня заметил, как двое ползут в мою сторону.

Не сразу я понял — люди это, трупы или просто большие булыжники. Но в оглушительном грохоте выстрелов и вспышках вражеского огня смог рассмотреть — это наши.

Я поднялся на присядку. Оба бойца, что приблизились ко мне, застыли, заметив перед собой человека.

А потом один из них вскочил на ноги и бросился прямо на меня.

Вместе мы рухнули на землю. Но я сгруппировался и, используя инерцию тела, перекинул нападавшего через себя. Человек со стоном грохнулся на землю.

Я схватил его за одежду.

— Суворов! — догадался я.

В темноте я не видел лица Жени, но тот отозвался сдавленным голосом:

— А⁈ Селихов⁈ Ты⁈

— Давай деру назад по туннелю! Я за тобой! Ну, пошел-пошел!

Я подтолкнул Суворова. Тот неуклюже поднялся и побежал.

— Саша⁈ — услышал я изумленный голос Ткаченко, — я…

— Потом! Давай за ним! Я прикрываю!

Когда Ткаченко с Суворовым дали деру, я еще несколько раз выстрелил куда-то в землю, поддерживая все еще не прекращающуюся шумиху. Потом отступил к позиции Бычки.

— Давай назад! — хлопнул я его по плечу.

Бычка выпустил еще несколько коротких очередей в постоянно разрываемую дульными вспышками темноту и отступил.

Я почти сразу побежал за ним.

Времени было мало. Либо духи очень скоро поймут, что их обдурили, либо станут пытаться отступать. Да только в какую сторону?

В темноте, в таком замкнутом пространстве и хаосе тяжело было определить, откуда по тебе ведут огонь. Разве что ориентироваться на дульные вспышки.

И, кстати, не факт, что душманы не заметили наших выстрелов. Возможно, просто они оказались слишком сбиты с толку, чтобы организовать огонь по нам с Бычкой.

В любом случае — сейчас ситуация была непредсказуема. Она могла повернуться к нам и более, и менее удачным боком.

Бычка бежал первым.

— Куда⁈ Куда идти, я ни черта не вижу! — орал Суворов где-то спереди.

— Лампа! — крикнул я Бычке.

— Сука! Оставил там!

— Так не пройдем! Я вернусь! — решил я. — Ждите тут!

А потом отчаянно помчался в обратную сторону, надеясь, что душманы еще не организовались. А надежды было мало — оглушающие шумы выстрелов давно затихли.

Я буквально на ощупь пробрался к лазу, где затаился Бычка. Стал искать где-то у себя под ногами лампу.

Душманы еще копошились, но уже не стреляли. Однако они отступили дальше по туннелю. Я слышал стоны раненых, задетых дружественным огнем духов. Слышал громкие, резкие крики на дари. Слышал приказы, которые кто-то, видимо, Шахин, раздавал своим людям.

Времени было мало.

Лампу я нащупал быстро. Она лежала на боку у противоположной от позиции Бычки стены лаза. Благо, я наткнулся на ее стеклянный кожух и сразу понял — не разбита. Схватив лампу, я торопливо, на ощупь, принялся продвигаться назад.

— Бычка!

— А!

— Спички!

Мы с Бычкой встретились буквально на ощупь. В темноте я слышал, как он судорожно чиркает спичкой. Видел краткие искорки. Слышал ругань солдата, когда ему не удавалось зажечь спичку. А потом и вовсе Бычка рассыпал коробок. Заматерился такими словами, которых я уже давно не слышал.

Наконец он нашел в коробке какую-то оставшуюся спичку и умудрился зажечь ее. Огонек тотчас же осветил наши лица, ударил по глазам, оставив в них неприятные красно-желтые пятнышки.

Когда Бычка наконец перенес огонек спички в лампу, я подкрутил свет, сделав его немного поярче.

— Погнали!

Я пошел первым, пробираясь по лазам и взбираясь на ступени, а потом подсвечивая остальным путь.

— Тут аккуратнее! Камень слабый! Может обрушиться! — сказал я, когда залез на невысокий выступ по скользким камням.

Когда остальные с трудом пролезли, а Ткаченко, шедшего последним, мне пришлось даже поддержать, я лег на землю, уперся ногой в слабый камень, висевший в стене, над потолком.

— Ты че делаешь, Селихов⁈ — крикнул Суворов, озадаченный тем, что я не пошел первым, как обычно.

Я ему не ответил. Подналег и выдавил камень из землистой стены.

Он упал куда-то вниз, загрохотал по спуску, а вслед за ним осыпался песчано-каменный грунт.

Я едва успел одернуть ногу, как узкий лаз завалило несколькими большими камнями и землей.

— Ходу-ходу! — подогнал я, спеша на случай более крупного обвала.

Мы поторопились, но обвала не случилось.

Пусть лаз и завалило, но я быстро понял — раскопать его будет делом нескольких минут.

Но даже так, эти минуты сейчас в нашей копилке.

На выходе из туннеля мы столкнулись с остальной группой, углубившейся в него метров на двадцать.

— А, зараза! — крикнул Смыкало, когда засел за камнем, наставив на нас автомат, — я думал, духи! Кто стрелял⁈

— Духи и стреляли. Торопимся! Быстрее отсюда!

Времени рассказывать, что там случилось, у меня не было.

Даже говорливый Бычка только и успел бросить ошарашенное:

— Да вы, мля, не поверите!..

Мы все вместе ринулись вон из туннеля. Когда оказались в гроте, Женя Суворов, спотыкнувшись, рухнул в озерцо, помогая руками и забористым матом, выбрался.

— Бычка, Смыкало — контролировать входы, — скомандовал я, доставая и проверяя магазин, — всем проверить патроны!

— Что… Что делать-то будем… — выдохнул Чесноков, на которого Смыкало снова сбросил Белых.

— Времени раскачиваться нету, — сказал я строго, а потом направился к туннелю, ведущему на выход, — будем прорываться, пока они не очухались.

Сел на колено рядом со входом в туннель, поменял магазин своего АК.

— И еще, — глянул я на Суворова, валявшегося на земле, стараясь вернуть контроль над дыханием, — с тобой мы потом поговорим, Женя. Сразу после того, как ты решишь свои вопросы с Ткаченко.

— С Ткаченко? — не понял Суворов.

— Он мог предать, — покачал я головой, — но не предал.

Бойцы, кто не был свидетелем поступка Димы, переглянулись.

— Его духи поймали! Выпытывали про нас! — крикнул Бычка, — но Ткачен под дулом пистолета не сдрейфил! Послал ихнего главаря на три веселых, а? А, Димон, послал же⁈

Бычка рассмеялся. Смыкало подхватил его глуповатый смешок.

— Да я… — опершись о стену, пытался продышаться Ткаченко, — да я уже напредавался… Хватит с меня.

Ткаченко стоял и держался за живот. На первый взгляд казалось, он просто вымотан, но когда Дима сказал:

— Да и… Я свое, кажись, получил…

А потом сполз под стену, я понял — его ранили.

— Димон, — нахмурился Бычка, — ты чего⁈

Я тут же встал, направился к бойцу. К Ткаченко подоспел и Чесноков.

— Пулю словил, — прохрипел Димон, видя, как мы подходим, — шальную…

— Покажи, — опустился я рядом с ним. — Света сюда!

Суворов, забрав у Бычки лампу, поспешил к нам. Сел рядом.

Дима убрал руку.

— В живот ранили, — с тихой горечью проговорил Чесноков.

— С-сука… — выдохнул Женя Суворов.

— Т-там все сильно хреново, а? — Ткаченко вымученно улыбнулся, показав нам всем окровавленные зубы, — А-то… А-то мне самому смотреть что-то не сильно хочется…

Глава 9

Я отнял дрожащую, влажную от крови руку Димы Ткаченко от живота.

Раны видно не было, но весь китель пропитался кровью.

— Давай-ка глянем, — Чесноков принялся расстегивать пуговицы Диминого кителя.

Ткаченко, глубоко дыша, отвернулся и зажмурился.

Когда мехвод нащупал рану взглядом, то нахмурился.

Лицо Суворова, который наблюдал за всем этим процессом, сделалось каменным.

— Ну… Ну чего там? — проговорил Дима с трудом.

Мы с Чесноковым переглянулись. В глазах мехвода стоял немой вопрос.

— Ничего, — ответил я, немного погодя, — нормально все. Жить будешь.

— П-правда?

В голосе Димы прозвучало не то что бы облегчение. Скорее удивление.

Чесноков нахмурился. Но ничего не сказал ни мне, ни Ткаченко.

Мы с ним оба понимали — рана в живот всегда тяжелая. А еще — непредсказуемая. Ведь так, в полях и не поймешь, чего там пуля, в Димином нутре наворотила. Однако я прекрасно представлял — при своевременной помощи две трети бойцов после подобных ран, как правило, выживали.

— Давай-ка его набок, — сказал я, — посмотрим, что там сзади.

Мы с трудом переложили кряхтящего от боли Ткаченко на правый бок. Чесноков задрал ему китель, чтобы посмотреть, что сзади.

— Сквозная, — констатировал мехвод, пригибаясь и заглядывая под бок Диме.

— С-сука… — снова выдохнул Суворов, который, казалось, позабыл все остальные слова, кроме матерных и околоматерных.

Ткаченко нервно, коротко рассмеялся.

— Вон оно как выходит… Все ж… Все ж надо было мне и тогда, когда нам проповедник этот предлагал принять ихнюю веру, отказываться да и все… Не опозорился хоть… А так, выходит… Выходит, все равно мне суждено помирать…

— Ты меньше болтай, и помирать не придется, — сказал я строго, — а то, что сквозная, так пулю из кишков доставать не придется.

— И то… И то верно… — сказал Дима, снова показав нам вымученную улыбку.

— Надо кровь остановить, — сказал Чесноков хмуро.

Едва успел он закончить фразу, как я услышал копошение. Это Суворов распоясался и стал стягивать с себя китель.

— В-вот. Давай распустим на бинты… — сказал он растерянно.

— Мужики! Мужики, вы б поторопились! — сказал Бычка, наблюдая за одним из выходов грота, — Душманы-то, поди, уже очухались! Скоро нагрянут, тогда нам ой как весело будет!

— Успеется, — отмахнулся я. Потом обратился к Суворову, что уже достал нож, чтобы порезать свою ХБшку. — Давай подержу.

Вместе мы порезали его китель. Отделили подкладку. Скомкали его лоскуты, что побольше, вроде ватных подушек. Рукава связали в один бинт. А потом принялись тампонировать раны относительно чистой тканью подкладки, а сверху прикладывать остальное.

Чесноков же затянул всю нашу конструкцию рукавами, пока Дима стонал и скрежетал зубами.

— Не бог весть что, — заключил мехвод, утирая пот рукавом, — но хоть не истечет.

Потом Чесноков глянул на меня и спросил:

— Так… И что дальше?

— А дальше, забираем Диму и уходим. Будем прорываться.

— Его нельзя сгибать. Да и с таким ранением лучше бы вообще не двигаться… Носилки бы…

— Носилок не будет, — сказал я строго.

Мехвод поджал губы. Вздохнул, покачав головой.

Он прекрасно понимал, что как минимум нам не из чего их смастерить. Да если бы и было из чего, то времени на это просто нет.

— Дима… Ты как, ходить можешь?

— Да я… — Ткаченко сглотнул. — Да я, знаешь, что подумал? Оставьте мне вон тот ножичек, которым резали Женин китель, да и идите себе спокойно… А я тут полежу… Отдохну чутка… А то что-то совсем устал…

Чесноков замер с каменным лицом. Я нахмурился.

— Слышь, — вдруг подал голос Суворов. — Ты какой был мямля, такой и остался.

Да только заметил я разительное изменение в тоне этого Суворовского голоса. Если раньше он только и делал, что ругал Ткаченко. Только и мог, что обратиться к нему с настоящей, нескрываемой злобой в голосе, то теперь тон его был иным. Суворов сказал эти слова ровно так, как когда один друг подтрунивает над другим.

— Нечего тут раскисать, — Суворов посерьезнел. — Мы с тобой вон какую мясорубку пережили, а ты, значит, помирать тут собрался?

— Вы со мной не прорветесь, — возразил Ткаченко. — Я ж теперь обуза…

— Одной обузой больше, одной меньше, — Суворов кивнул на Игоря Белых. — Какая нам теперь разница?

— Диму придется поддерживать, — покачал головой Чесноков. — Это выходит, мы с Игорем, да Дима с тем, кто его потащит — это уже четыре небоеспособных, крайне немобильных бойца. Легкая мишень для душманских пуль.

— Мы его тут не бросим, — строго сказал я. — Это даже не обсуждается. Но кому-то придется его нести.

С этими словами я обернулся на крепкого и относительно свежего Смыкало. Тот мой взгляд заметил и даже изменился в лице, предвкушая, что теперь ему придется тащить Ткаченко.

— Я его понесу, — вдруг заявил Суворов. — По моей вине это все произошло, мне и отдуваться.

Я глянул на Суворова. Женя — на меня. Несколько мгновений мы сверлили друг друга взглядами. И он выдержал мой.

Нет, я не был против его идеи. Просто хотел убедиться в решимости бойца. И убедился. Суворов не красовался. Взгляд его показался мне решительным, но внимательный человек легко заметит, как на радужках этого бойца поблескивает явное чувство вины, которое он сейчас испытывал.

— Добро, — заключил я. — Значит, так и поступим.

Я поднялся.

— Ну что, братцы. Времени на разговоры у нас нет. Потому скажу кратко, — я обвел всех взглядом.

Все бойцы притихли. Посмотрели на меня.

Бычка с грязным, суровым лицом обернулся, чтобы послушать, что я им скажу. Смыкало, сидевший у выхода с автоматом в руках, уставился на меня. Он делал челюстью нервные, пожевывающие движения, словно бы пережевывал табак.

Голый по пояс Суворов уже подступил было к Ткаченко, чтобы помочь ему подняться на ноги, но остановился, тоже посмотрев на меня. Ткаченко же, положив руку на бинт, все еще лежал, подняв ко мне свой отчаянный взгляд.

Смотрел и Чесноков. Но в его глазах не было ни страха, ни отчаяния. Ни даже злобы. Только спокойная решимость, дававшая каждому, кто ее увидит, понять — этот человек готов ко всему, что бы ни случилось.

Даже Игорь Белых, прятавший ото всех свое лицо, вдруг поднял голову. В свете лампы я наконец смог рассмотреть его худощавый, по-мальчишески островатый черты. Его небольшие, кругленькие, но очень голубые глаза. Его узкие бледные губы.

А еще его взгляд, в котором, кажется, наконец-то проклюнулось хоть какое-то осознание.

— Скажу, — продолжил я, — что выход близко. Но одновременно и далеко. Далеко, потому что там стоят душманы. И стоять они будут крепко. На их стороне все преимущества — и патроны, и гранаты, и укрепления. Но знаете что? Нам это все будет побоку. Потому что мы сейчас пойдем туда и покажем им, что советский солдат еще крепче. Покажем, что у советского солдата только два пути — либо победа, либо смерть. Но смерть такая, которую эти сукины дети надолго запомнят. Потому что мы так просто не помрем, а еще и побольше душманских жизней с собой прихватим, ясно вам?

Несколько мгновений в гроте стояла тишина. А потом Суворов вдруг выкрикнул:

— Ясно!

— Ясней некуда, — с ухмылкой подхватил Чесноков.

— Ну, братцы… Сейчас мы им покажем, чего советский солдат стоит, — зло улыбнулся Бычка.

— А куда ж деваться? — пожал плечами Смыкало, а потом встал с корточек. — Придется показывать.

Как я и ожидал, на выходе нас ждали не только силы противника, но и вражеские укрепления.

Баррикада представляла из себя примитивное нагромождение мешков с песком, пустых деревянных ящиков и досок, уложенных как попало.

Я точно не мог сказать, сколько врагов встретило нас, но судя по интенсивности огня, их там оказалось не меньше четырех-пяти человек.

Мы тут же прижались к стенам и неровностям хорошо простреливаемого туннеля. Вперед выступили вооруженные бойцы — я, Бычка и Смыкало. Раненые же остались в конце, метрах в трех от нас. Здесь туннель слегка заворачивал и тем самым укрывал нас от пуль, позволяя залечь вне радиуса обстрела противника. И все же нужно было действовать.

— Ну че, Саня⁈ — крикнул мне Бычка, лежавший за невысоким камнем чуть-чуть впереди остальных.

Я стиснул зубы.

— Щас пойдете!

А потом отчаянно вскочил и дал длинную, беспорядочную очередь в баррикаду.

Душманы, что сидели за ней, тут же попрятались.

— Пошел-пошел! — закричал я, не прекращая вести огонь.

Бычка со Смыкало сработали четко.

Они почти синхронно, не мешая друг другу, перебежали от одной стены туннеля к противоположной.

Духи это заметили и открыли по нам огонь, и мне пришлось залечь. Но пограничники успели занять хоть какие-то укрытия: Бычка просто рухнул на землю и прижался к стене, а Смыкало засел за неглубокой впадиной в стене.

Еще до штурма я отдал им два своих магазина. Один отстрелял, когда вытаскивал Ткаченко с Суворовым. Итого, на душманов у меня оставались патронов двадцать.

А вот Смыкало с Бычкой были максимально укомплектованы. Их задачей стало подавить вражескую точку.

— Ну че, готов? — спросил я у Суворова, когда рухнул под стену.

Суворов достал свой нож. Лицо его казалось белым от страха, и оттого грязь, которой были измазаны его лоб и щеки, выделялась на нем особенно сильно.

— Ну тогда погнали! Я первый, ты за мной!

— Давай! — заорал Бычка, и оба пограничника открыли по духам огонь.

Стреляли экономно, а еще настолько плотно, насколько могли.

Духи, почувствовавшие себя уже не настолько вольно, как раньше, поумерили свой пыл.

Если в первые минуты, после того как я открыл по ним огонь и пограничники перебежали на ту сторону туннеля, они стали шарашить так, что Бычка уцелел едва ли не чудом, то теперь, когда мы стали отвечать, им пришлось действовать несколько аккуратнее и чаще нырять за укрытие.

— Пошел-пошел! — скомандовал я.

Мы с Суворовым тут же поднялись, а потом быстро помчались вдоль нашей, не столь хорошо защищенной стены.

Пройдя так метров три, мы залегли, продолжая двигаться по-пластунски. В этот момент Бычка со Смыкало, как отвлекающая группа, принялись просто заливать баррикаду огнем. Всеми силами, не жалея патронов, они должны были оттянуть огонь противника на себя, чтобы дать нам с Суворовым подобраться поближе.

Но и мы не должны были плошать. Не щадя ни локтей, ни коленей, мы ползком, иногда прижимаясь к земле, а иногда чуть не на четвереньках, принялись продвигаться вперед.

Благо, «на пузе» нам нужно было преодолеть лишь метров тридцать. Хотя в условиях узкого туннеля и это расстояние казалось значительным.

В туннеле было настолько шумно, что сложно было расслышать не только крики товарищей, но даже собственное дыхание.

Гул автоматных выстрелов просто не прекращался. Стрекот многочисленных выстрелов сливался в один единый вой, который еще больше усиливало не смолкающее эхо.

Душманы отстреливались яростно. Баррикада то и дело вспыхивала огнями дульных вспышек. Враг отправлял очередь за очередью в темноту туннеля, туда, где спряталась наша отвлекающая группа. Судя по тому, какой избыточной огневой силой они награждали стойких Бычку со Смыкало, душманы не представляли, что сейчас против них стоят всего два пограничника.

Но стоило отдать группе должное — они справлялись со своей задачей.

И помогли нам подойти достаточно близко для последнего рывка.

— Будет рукопашная! — обернувшись, прокричал я Суворову, который, вооруженный одним только ножом, затаился позади. — Готов⁈

— Г-готов, — заикнулся он, подняв голову.

На лице его все еще горел невообразимый страх. Но глаза оставались холодными и решительными. Это обнадеживало.

К слову, сначала на баррикаду я хотел взять с собой Чеснокова. Все же он крепче и сильнее худощавого Жени Суворова. Но последний вызвался добровольцем. И увидев огонь решимости в его глазах, я согласился взять его с собой.

Значительная физическая сила Чеснокова — это хорошо. Но в войне стойкость духа, мотивированность личного состава имеет решающее значение.

Не раз и не два в прошлой моей жизни я был свидетелем ситуации, когда три-четыре бойца заходили на позиции дрогнувших душманов и брали пленными группу противника, превышающую их чуть ли не вчетверо.

А сейчас, в наших условиях, ставку, кроме как на личную решимость, делать больше было не на что.

— Ну тогда пошли! — крикнул я и поднялся.

Суворов заорал во все горло и с одним только ножом кинулся следом.

Когда я запрыгнул на баррикаду, сразу понял — духи ожидали чего угодно, только не этого.

Как по команде, все они подняли голову. Как по команде, лица их, обветренные, темные, загорелись настоящим изумлением.

Их было пятеро. А еще — на свою беду они сидели слишком кучно.

Троих я скосил широким, беспорядочным веером очереди прямо в упор. Я видел, как пули рвали одежду на их телах, как от боли и внезапного страха на лицах их возникали жутковатые гримасы. Как они падали, словно куклы-марионетки, которым отрезали веревочки.

Последняя пара душманов сидела чуть поодаль, и один из них сообразил вскинуть автомат. На него, просто перескочив через баррикаду, бросился Суворов.

Он словно бы озверев, вцепился во врага, словно дикий кот в птицу, повалил его на землю. Они принялись бороться.

Оставшийся душман, все еще не понимавший, что происходит, не знал, что ему делать: вскинуть автомат на меня или же опустить его, чтобы застрелить Суворова.

Пока он думал, я просто кинул в него свой калашников.

Тот машинально поднял руки с автоматом, защищаясь от полетевшего в него предмета, потом запутался в ремне моего автомата и замешкался.

Тогда я просто прыгнул на него сверху. Схватил, завалил.

Мы кубырем покатились с невысокой, полуметровой насыпи, на которой высилась баррикада.

Когда оказались снизу, среди тел застреленных мною душманов, стали бороться.

Дух был силен. А еще он оказался злющим, как собака. Пока мы валялись в пыли, хватая друг друга за одежду, норовя ударить друг друга или вцепиться в горло, он то и дело страшно кривил рожу, скалился, демонстрируя мне отсутствие передних зубов.

Казалось бы, этот душман был простым, рядовым солдатом, но мышцы его, сухие, хлесткие, оказались подобны моим собственным. Мы не перебарывали друг друга на силу, а рвали резкими, отрывистыми движениями. Каждый норовил оказаться сверху другого.

И все же он оказался менее вынослив. Я чувствовал, как с каждым усилием следующее его движение оказывается все менее быстрым, все более слабым.

И тогда я дождался подходящей возможности для последней атаки.

Когда он в очередной раз пытался залезть на меня верхом, я просто схватил его за горло, принялся изо всех сил душить, лишая духа последних сил.

Лицо его сделалось совсем зверским, когда душман не смог продохнуть. Он отпустил мою одежду и вцепился в руки.

Так мы и лежали на боку, под баррикадой, в пыли и крови. Лежали, пока он совсем не ослаб.

Тогда я вскарабкался на него, сел ему на грудь и изо всех сил нажал, чувствуя, как под моими ладонями что-то хрустнуло. Душман захрипел, засучил ногами, а потом умер, так и не успев вздохнуть.

— Руки! Руки вверх, падла! — услышал я голос Бычки.

Обернулся.

Это Смыкало с Бычкой добрались до баррикады, когда душманы перестали отвечать им огнем.

Они наставили свои автоматы на последнего духа.

Тот, грязный, окровавленный и раненый, сидел на Суворове и тоже пытался его задушить.

Когда появились пограничники, он на миг замер, глянул на них, а потом потянулся за ножом Суворова, валявшимся где-то рядом.

Смыкало выстрелил. Душман вздрогнул, выгнулся дугой и завалился на бок.

Суворов немедленно принялся вылазить из-под него, кашляя и потирая горло при этом.

— Мразь какая… — с ненавистью прошипел Смыкало, опуская автомат.

Я поднялся, переводя дыхание. Пошел к Суворову, нагнулся и хлопнул его по плечу.

— Нормально?

Тот, все еще лежа на земле, уставился на меня остервенелым взглядом. Потом с трудом покивал.

— Ты молодец, — сказал я. Потом обратился к остальным: — Красавцы. Так держать, мужики.

— Да мы-то че? — Бычка утер пот со лба, — основную работу ты сделал. И маневр, и штурм осуществил.

— Да, вышло как надо, — довольно заявил Смыкало. — Признаюсь, таких отчаянных штурмов я еще не видал.

Смыкало казался настолько невозмутимым, что даже то обстоятельство, что он пять минут просидел под шквальным огнем, ни капли его не обеспокоило.

— Отчаянные времена требуют отчаянных решений, — без улыбки сказал ему я. — Так. Вы в двоем — возвращаетесь за остальными. Мы с Женей соберем оружие и патроны.

— Саш… — сказал Бычка тихо, а потом кивнул на Суворова.

Я обернулся.

Женя уже поднялся на ноги и даже прошел немного вперед. Казалось, он смотрит на развернувшуюся перед ним, слепящую глаза белесую пустыню дня каньона.

Я нахмурился, понимая, перед чем Суворов застыл, словно вкопанный.

Потом пошел к нему.

Пещера выводила нас на большую, широкую площадку — вершину отвесной стены, уходившей вниз, ко дну каньона. Высилась эта стена метров на восемь-десять, не меньше.

Увидев это, я обернулся. Рассмотрел крутые тропы от площадки, где мы оказались, куда-то к самой вершине горы.

— Это не выход, — заключил Бычка, — отсюда они не спускаются вниз, ко дну каньона. Отсюда они поднимаются к вершине горы.

— Отсюда мы раненых не спустим, — с холодным осознанием сказал Суворов.

— Так… И что делать? — спросил Смыкало. — Надо…

Договорить он не успел. Все потому, что мы услышали далекий и такой знакомый мне гул.

Казалось, само небо рокотало над нами.

Я обернулся. Увидел появившуюся высоко над горами черную точку. А потом она выросла в…

— Вертолет… — с придыханием бросил Женя.

— Ми-8! Наши! Это десантура! — обрадовался Бычка.

Ми-8, тем временем, пролетел у вершины горы и стал скользить над склоном, спускаясь все ниже. Потом он завис над скалами, гораздо ниже вершины, но все еще достаточно высоко. Мы увидели едва заметный жгутик каната, который выпустил вертолет. Потом, одна за другой, по этому жгутику стали спускаться черные точки.

— Десантируются, — сказал я.

— Им до нас идти и идти, — ворчаливо заметил Смыкало. Потом глянул на меня. — Что делать будем?

— Исполняйте мои приказания, — ответил я ему. — Будем держаться здесь, пока не подойдут.

Глава 10

Первым делом мы собрали с душманов трофейное оружие и патроны. Пусть мертвые духи и были вооружены до зубов, но значительную часть боезапаса они израсходовали в стычке с нами.

И все же на какое-то время патронов должно было хватить. Но что еще важнее — все бойцы обзавелись трофейными автоматами, но главное — с трупов мы сняли четыре гранаты Ф-1. А еще — один из тех душманов, которых я скосил очередью, оказался вооружен дымовой шашкой.

Этот враг был непрост. Если остальные душманы по большей части одевались просто, в привычные белые рубахи и шаровары, то этот носил добротный импортный камуфляж. Возможно, сукин сын — один из пакистанцев. Из тех самых спецов, что захватили нас с Бычкой и Смыкало, когда мы проводили разведку для Мухи.

В любом случае, шашка пойдет нам впрок.

— Слышь, братцы, — подал вдруг голос Бычка, которого я отправил занять позицию за левой стеной туннеля, — а как парни из ВДВ поймут, что мы здесь? Как поймут, что мы вообще еще живые?

Чесноков, ухаживающий за раненым Ткаченко и Белых, поднялся из-за большого, в человеческий рост валуна, лежавшего метрах в десяти от обрыва.

Прикрыв глаза от солнца рукой, он посмотрел в небо, на вершину горы.

Там уже не было вертолета. Лишь долёкие хлопки его лопастей все еще звучали откуда-то из-за горизонта.

— Никак не поймут, — сказал он. — Парни, скорее всего, спустятся вниз, к пещерам. Станут прочесывать туннели и выбивать оттуда душманов.

— Ну так и хорошо, — Смыкало, сидевший за баррикадой из мешков, жевал какой-то сухарь, который нашел на одном из тел, — тогда духам будет не до нас. А мы тут спокойно отсидимся. Погодим, пока десантура всех не прихлопнет.

Я тоже сидел за баррикадой. Послушав мнения бойцов, привстал, высунулся из-за нее и задумчиво посмотрел в жерло пещеры, откуда мы пришли.

— Нет. Шахин так просто не отступится, — сказал я.

— Шахин, видать, как наш вертолет услышал — поджал хвост, — сказал Суворов, тоже уставившись в темное нутро пещеры. — Их самих немного осталось. Хорошо, если человек двадцать. Они тут держаться не будут. Станут выходить.

Я заметил, что парни подрасслабились.

Вид советского вертолета и десантников, что высадились на склоне, несомненно воодушевил всех моих ребят. У них появилась надежда выжить. Да только теперь мне приходилось строже следить за ними. Ну, чтобы на волне нахлынувшей эйфории не потеряли бдительность.

— Вы слыхали, что говорил этот Шахин, когда спорил с проповедником? — сказал я. — Пакистанец хотел, чтобы Муаллим отдал ему меня. Этот сукин сын точно точит на меня зуб. Очень может быть, что он так просто не отступится.

На несколько мгновений ребята притихли. Стали переглядываться, озадаченные моим заявлением.

— Он будет полнейшим идиотом, если решит нас выбивать, — сказал наконец Смыкало с ухмылкой.

— Вы не имели дело с «Призраками», — покачал я головой. — А мне доводилось. Это упертые сукины дети. А еще злые, как свора собак.

— А что это за «Призраки»? — заинтересовался вдруг Суворов.

— Может, как-нибудь в другой раз расскажу. Сейчас не до болтовни.

Тут приблизился Чесноков.

— Диме хуже, — кратко констатировал он. — Может и не дотянуть. Но… Но может быть, если нас побыстрее найдут, то выкарабкается.

— Да только как найдут? — пожал плечами Смыкало.

— У нас шашка есть. Подадим сигнал дымом! — придумал Суворов.

Боец почти тут же полез в свой подсумок, снятый с душмана, и достал картонный, продолговатый тубус шашки.

— Нет, погоди, — я остановил его. Забрал шашку. — Давай прибережем. Может, пригодится в бою.

— Да может, боя совсем и не будет! А Ткаченко вон, кровью истекает!

— Сигнал можно подать иначе, — сказал я, заглядывая ему в глаза.

Если раньше Суворов любил помериться со мной взглядами, то теперь он почти сразу отвел свой, демонстрируя подчинение.

— Вась, — обратился я к Чеснокову, — тащи сюда вон ту керосиновку. Бычка, Суворов — стяните с душмана камуфляж. С остались трупов разгрузки пустые, у кого есть.

Кроме того, я приказал Чеснокову разломать гниловатый ящик, что стоял под нашей баррикадой, а Смыкало — срубить жиденькие кустики можжевельника, растущие на краю обрыва.

Из всего этого мы торопливо разожгли дымный костер. Разбитый на открытом месте, он щедро обдувался ощутимым, но не слишком сильным ветром. Уже через пару минут, засыпанный смолистыми ветками можжевельника, костер изошел светло-сизым дымом, несшимся куда-то вверх и в сторону.

— Думаешь, заметят? — спросил Чесноков, глядя на густой, дымный поток, уносимый ветром куда-то на юго-запад.

— Не знаю, — сказал я, — но это лучше, чем ничего.

— Надо было шашку… — начал было Суворов, — она…

Он недоговорил.

Все потому, что из глубины туннеля по нам началась стрельба.

Выстрелы, редкие, гулкие, разнеслись по всей округе. Мы все почти сразу рефлекторно залегли.

— Давай! Давай, братцы, по местам! — крикнул я, когда Бычка, оставшийся у баррикады следить за выходом, первым принялся отвечать врагу.

Сначала огонь противника был не очень интенсивным и даже ленивым. Это дало нам время, прикрывая друг друга, рассредоточиться по стрелковым позициям.

Но затем преимущество, которым мы воспользовались, когда штурмовали баррикаду, стало для нас препятствием — враги прятались в темноте туннеля. Выцелить их, быстро передвигающихся, постоянно меняющих позиции, оказалось непросто.

Они мельтешили, словно бестелесные тени в темноте. И когда в чреве туннеля мелькала очередная дульная вспышка, стрелок уже оказывался совершенно в другом месте, лишь изредка выдавая себя нечеткими очертаниями.

Душманы били издали. Не рисковали приблизиться, выйти на свет. Боялись оказаться под огнем в узком пространстве.

— Суки! Не выходят! — орал Смыкало.

Спрятавшись у левого края пещеры, он высунул автомат куда-то в сторону врага и вслепую отправлял одиночные в темноту.

— Измором берут! — закричал я. — Ждут, когда мы боезапас израсходуем!

Я дал два одиночных в пещеру, потом рухнул за баррикаду, оказавшись у ее края. Подлез еще немного, чтобы удобнее было стрелять и прицелился.

В темноте пещеры вспыхнуло дульное пламя. Я немедленно выстрелил по нему. Силуэт душмана вздрогнул и будто бы рассеялся в темноте. Я понял — дух как минимум ранен.

— Экономить боезапас! — крикнул я. — Стрелять прицельно, по вспышкам!

— Плотность огня будет маленькой! — крикнул мне Суворов, спрятавшись за мешки и судорожно перезаряжая автомат. — Подойдут же!

Я обернулся, хитровато глянул на него.

— Пускай подходят.

Женя на мгновение будто бы просто застыл на месте. Уставился на меня несколько удивленными глазами. А потом понял мой план и ощерился в улыбке.

— Ну пускай! — сказал он и снова закинул автомат на мешок, оберегая голову, высунулся, чтобы выстрелить.

Бойцы исполняли приказ. Резкий, обрывистый треск очередей с нашей стороны почти сразу сократился до нечастых одиночных выстрелов.

И тогда они, решив, что наши патроны на исходе, и мы больше не можем обеспечить плотного огня, поперли вперед.

Духи принялись выскакивать из тени. Я наблюдал, как двое из них — штурмовая группа, появились в несмелом свете солнца, который заглядывал в край туннеля. Один тут же засел за неширокой выпуклостью стены. Другой залег за камнем. Оба они принялись строчить по нам из автоматов что есть мочи. Прижимать нас огнем, чтобы не дать поднять головы, пока следующая штурмовая подбирается еще ближе.

Я взял на мушку того, что сидел у стены. Душман и не подозревал, что он уже на прицеле.

Автомат толкнул меня в плечо, когда я отправил в духа три одиночных выстрела.

Получив на орехи, душман рухнул вперед головой, словно игрушка, у которой кончился завод.

Для уверенности я добавил еще пару выстрелов, чтобы наверняка.

Второй дух, увидев, что его дружок погиб, дрогнул. Он поднялся и стал отходить, стреляя из автомата что есть сил.

А потом АК предательски щелкнул вхолостую в его руках. Дух тут же запаниковал, принялся неловко извлекать рожок, но вот Суворов не дремал.

Я слышал, как он выстрелил дважды. Видел, как на груди душмана, под сердцем и в области солнечного сплетения, рвануло одежду.

Дух тут же брякнулся на спину и затих.

Еще некоторое время мы с душманами лениво обменивались одиночными, а потом они скрылись в темноте.

Атака духов захлебнулась.

* * *

— Перегруппируйтесь и организуйте еще одну атаку, — сказал Шахин.

— Слушаюсь, — без всякого энтузиазма буркнул Милад, а потом направился к переводящим дух душманам, что ждали немного впереди. Стал строго на них прикрикивать, раздавая команды.

Шахин понуро сидел на камне. Рядом с ним лениво посвечивала масляная лампа.

Он терпел неприятную, ноющую боль в ноге. Кроме того, раны снова закровоточили от постоянных передвижений по сложным туннелям пещерной системы.

— Шахин, — вдруг прозвучал сильный, но вкрадчивый голос Муаллима.

Шахин хотел было подняться с камня, даже дернулся, чтобы встать. Но нога не позволила. Пакистанец нахмурился. Решил, что со стороны это выглядело так, будто бы он вздрогнул, услышав голос проповедника.

Тогда, стиснув зубы, он все же пересилил боль и поднялся, чтобы сохранить лицо.

Муаллим-и-Дин пришел к нему в сопровождении двоих душманов.

Проповедник показался Шахину обеспокоенным. Впрочем, может быть, это просто темнота так странно укрыла его лицо, выделив глаза и губы темными провалами.

— Часовые видели на склоне десант шурави, — сказал Муаллим мрачно. — Кроме того, на той стороне каньона советские бронемашины. Они обстреливают пещеры из крупнокалиберных пулеметов.

Шахин зло засопел.

— Шурави на пределе. Еще один удар, и они дрогнут.

— Если мы не уйдем сейчас, то дрогнем сами, — резонно заметил Муаллим. — Пройдет еще половина, может быть, две трети часа, и десантники зайдут в пещеры. Станут их зачищать.

— Они скоро дрогнут. Селихов дрогнет, — не унимался Шахин. — И тогда я возьму его живым. И убью собственными руками.

— Мы оба знаем, — Муаллим качнул головой, — что живым он тебе не дастся.

— Это мы еще посмотрим.

— Если не уйдем сейчас, нас возьмут в клещи. Нужно покидать пещеры, пока есть время.

Шахин посмотрел на душманов, готовившихся к новому приступу. Потом снова повернулся к проповеднику.

— Так иди. Тебя никто не держит.

— Ты же знаешь, друг мой, — начал Муаллим, но тон его не показался Шахину дружеским, — дорога длинная, а горы — опасное место. Я не могу уходить один. Даже моих телохранителей будет мало. Особенно если шурави пустятся в погоню. Мы должны вывести отсюда всех моджахеддин, пока ты не погубил слишком много жизней.

— Жизней? — Шахин будто бы выплюнул это слово. — Не говори, что ты печешься об их жизнях. Ты хочешь собственной безопасности.

Проповедник ответил не сразу. Несколько мгновений он помолчал, как бы подбирая слова.

— Если ты продолжишь наступать, выводить будет уже некого. Подумай об этом.

— Никто не уйдет без моего приказа, — возразил Шахин. — Мы продолжим штурмовать.

Проповедник открыл было рот, но ответил только спустя секунду:

— Что ж, хорошо.

Причем Муаллим сказал это таким смиренным тоном, что Шахин даже удивился.

— Но дай мне тебе помочь, Шахин. Попробуй взять их силой еще только один раз. Но если не получится, дай мне поговорить с этими шурави. И тогда…

— Я не отдам тебе ни одного воина, Муаллим, — покачал головой Шахин.

Проповедник, опустивший было голову, вдруг поднял на Шахина взгляд.

— А если взамен на твоих воинов я принесу тебе голову Селихова?

Шахин вопросительно поднял бровь. Проповедник же улыбнулся. И улыбка эта при тусклом свете керосиновой лампы показалась пакистанцу невероятно зловещей.

— Вернее, — продолжил проповедник, — наши бывшие пленники сами принесут тебе его голову. Стоит лишь правильно попросить.

От автора:

* * *

✅ Продолжение популярной серии книг о попаданце в Афганистан, Сирию и Африку. История о мужестве, отваге и доблести человека, верного своему долгу.

✅ Главный герой выполняет рисковые и опасные задания.

✅ На первую книгу цикла действует СКИДКА https://author.today/work/371727

Глава 11

— Значит, так и будем тут сидеть? — спросил у меня Бычка, сидя под баррикадой и оперевшись о нее спиной.

При этом боец покуривал какую-то папиросу, пачку которых он подобрал с тела мертвого духа.

— А что? — наблюдая за проемом, начал я. — Есть другие предложения?

Бычка вдруг скривился и закашлялся.

— Они… Они что, ослиным навозом их набивают? Курить невозможно!

— Да-а-а-а… — согласился Чесноков, тоже полулежавший под баррикадой с автоматом на коленях. При этом он курил те же папиросы и сейчас внимательно рассматривал, как одна из них тлеет в его пальцах.

Мехвод сидел с абсолютно бесстрастным, совершенно спокойным лицом. Повременив немного, он, выпуская вонючий дым, добавил:

— Дрянь редкостная.

Мы отдыхали после боя. Только Смыкало по просьбе Чеснокова пошел попоить раненых, спрятанных за камнем.

Бычка отхаркнулся и сплюнул.

— Время-то тикает. Может… Может, попробуем отойти? Или может, поднять выше в горы? Вон она, тропа, смотри.

Боец указал на крутую, каменистую тропинку, что виднелась в паре десятков метров от входа в пещеру и вела куда-то к вершине.

— Суворову передвигаться нельзя, — возразил я. — Ему нужен покой.

— Так… Так соорудим носилки!

— Тогда станем легкой мишенью для духов, — покачал я головой.

— Так и что ж? Будем торчать тут, точно куры в курятнике? Как-то… Как-то это не по мне, Саня. Совсем уж не по мне. Будто бы могу что-то сделать, а не делаю…

— Я тебе так скажу, — не отводя взгляда от жерла пещеры, сказал я. — Тут гонку со временем ведем не только мы. Душманам тоже поджимает. Засядут — и наша десантура их накроет. Так что еще совсем не очевидно, кто же из нас впереди.

— Думаешь, лучше сидеть тут и не дергаться? — с сомнением в голосе спросил Бычка.

— Думаю, нужно продолжать удерживать позиции.

— Но…

— А я согласен с Саней, — вдруг, перебив Бычку, вклинился Суворов.

Бычка глянул на него с ехидным холодком во взгляде.

— Это почему ж? — спросил Бычка.

— Да я тут подумал, пока боя нету, — продолжил Суворов, — что Сашка-то у нас постоянно прав оказывался. Не знаю как, но прав. Когда мы выбирались с темницы, он правильно поступил, что подождал, пока караул душманский сменится. Когда…

Суворов вдруг осекся. Сглотнул и заговорил уже более низким, каким-то виноватым голосом. Было видно, что ему тяжело говорить.

— Когда мы Диму Ткаченко нашли… Он правильно сделал, что не дал мне… Ну… Ткаченко… Короче…

— Чего, короче? — не понял Бычка.

— Короче, прав был, что не дал мне Ткаченко убить! — выкрикнул Суворов в сердцах.

Все бойцы почти разом обернулись на его крик. Посмотрели на Женю.

— И поэтому мы выход из пещер быстро нашли… — смущенно и виновато докончил Суворов. — Вот я и думаю, что и сейчас он прав. Что нам не нужно суетиться. Что нужно держаться здесь. И тогда мы выживем.

Взгляд Суворова заплясал по остальным пограничникам.

— Выживем, слышите⁈ — спросил он громко.

Ему, конечно же, никто не ответил. Все принялись заниматься своими делами.

— Так что…

— Ну… Если так подумать, — Бычка задумался и почесал свой сломанный нос. — Может, ты и прав. Главное, чтобы нас в следующем бою всех не переубивали.

— Не переубивают, — сказал я спокойно, но решительно. — В прошлый раз не переубивали, и если снова решатся — выстоим.

— А может быть, они не решатся? — пожал вдруг плечами Смыкало. — Может быть, они уже хвосты…

Что там душманы должны были сделать со своими хвостами, никто так и не узнал.

Все потому, что не успел Смыкало закончить свою мысль, как из жерла пещеры тут же раздались новые одиночные выстрелы.

Мы все немедленно залегли за укрытия.

Душманы предприняли новый приступ.

Причем Чесноков оказался отрезанным от нас, ведь он пошел посмотреть, как там себя чувствует Дима Ткаченко. Потому ему пришлось укрыться за большим камнем, где мы держали небоеспособных членов группы.

Душманы в этот раз казались еще более осторожными, чем в прошлый.

Они все так же прятались в тенях, ведя огонь короткими очередями. Мы вынужденно отбивались одиночными.

И тем не менее такое положение дел работало не в нашу пользу. Патроны таяли с каждым выстрелом.

В прошлый раз моя уловка сработала. Сократив интенсивность огня, мы смогли вынудить душманов пойти на штурм. Не исключено, что они и второй раз могли купиться на такую уловку, решив, что вот теперь-то у нас патронов не осталось.

— Прекратить! Всем прекратить огонь! — закричал я. — Попробуем, как в прошлый раз!

Автоматы пограничников один за другим замолчали. Бойцы попрятались в укрытия.

Да только духи и правда стали осторожнее. Они продолжали настреливать, продолжали давить. Будто бы чего-то ждали.

— Они не прекращают! — крикнул мне Бычка, прячась за баррикадой. — И вперед не идут!

— Ну давай! Давай же! — заорал сам себе Смыкало, аккуратно выглядывая из укрытия. — Покажись, падла! Попробуй нас гранатой! Уж я тебя быстро…

Внезапно раздался хлесткий, громкий, такой знакомый выстрел из СВД. Этот звук на одно мгновение затмил собой сухой треск автоматных очередей. Прокатился по всему склону горы.

— Снайпер! — закричал вдруг Чесноков. — По нам, падла, целит!

— Видишь его⁈ — крикнул я, обернувшись к камню, за которым оказались Чесноков и Белых с Ткаченко.

— Нет! Но стрелять может только вон с горного склона!

— Огонь, одиночными огонь! — закричал я и, задрав автомат, дал вслепую два выстрела.

Наши позиции снова ощетинились нечастыми всполохами дульных вспышек.

В этот момент я понял, что душманы собрались делать — они хотели, как прежде, вымотать нас, но теперь послали стрелка на склон горы, чтобы прижать с двух сторон.

Баррикада и все наши стрелковые позиции оказались в слепой зоне стрелка. От него нас скрывала каменная стена скалы, выдающаяся чуть-чуть вперед. Зайти с фланга он вряд ли сможет.

Потому снайпер пошел простым путем — принялся контролировать тыл. Беспокоить нас выстрелами по раненым, чтобы деморализовать и сбить с толку. А если повезет — убить кого-нибудь из тех, кто скрывался за камнем. Ведь эта позиция была для него открыта.

Снайпер стрелял не часто. Когда он произвел третий выстрел, Чесноков принялся торопливо, пригибая голову, перетягивать Игоря и Диму за восточную сторону камня, туда, где снайпер не мог их достать.

— Вася! — заорал Бычка. — Ты че делаешь⁈ Тебя ж сейчас с другой стороны щелкнут!

Не успел Бычка докричать эту фразу, как по Чеснокову открыли огонь из пещеры. Мехвод немедленно залег под камнем, пригибая голову.

— От падла! — выругался Суворов, глядя, как прижали его товарища по отделению.

А потом он высунулся и стал строчить из автомата длинными очередями, стараясь прижать душманских стрелков, чтобы они поумерили огонь по Чеснокову.

Я тем временем уже действовал — взял дымовую шашку, которую припрятал рядом с собой под баррикадой, и вырвал шнур.

Шашка зашипела. Едкий химический дым вырвался из тубуса.

Тогда я, ориентируясь по ветру, гнавшему дым от нашего костра, кинул ее метров на четыре от себя.

Не прошло и десяти секунд, как густой, белесый дым потянулся понад землей, пересек костер и принялся смешиваться с его дымом.

Дымовая завеса заволокла почти всю площадку. Сквозь нее не видно было ни камня, ни костра.

— Бычка! — крикнул я, пересиливая сухие щелчки автоматных выстрелов. — Мы прикроем, ты давай к Васе! Помоги ему переместить раненых!

— Есть!

— Группа! — закричал я громким, командным голосом. — Огонь на подавление!

С этими словами я высунулся из-за баррикады, прижал автомат к плечу, а сам прижался к мешкам. И открыл огонь длинной, расточительной очередью.

Пограничники, все как один, присоединились ко мне. Наши автоматы ощетинились дульным огнем. Звуки выстрелов слились в один сплошной гул стрелкового боя.

Бычка немедленно кинулся к Васе.

— Перезарядка! — крикнул вдруг Смыкало и принялся менять магазин.

— Перезарядка! — вслед за ним закричал и Суворов, нырнув под баррикаду.

Бычке хватило этого времени схватить Игоря Белых. А Чеснокову — Диму Ткаченко.

Когда перезаряжаться пришлось мне, Смыкало с Суворовым снова вступили в бой.

— Давай-давай! — примыкая рожок, крикнул я Бычке. — Пошел!

Бычка тут же поднялся, таща на закорках Белых. То же самое сделал и Вася Чесноков. Оба они, пригнувшись, медленными, тяжелыми шагами последовали к нашей баррикаде.

Снайпер пытался их подловить. Я слышал выстрелы СВД, которые в гуле стрелкового боя стали теперь похожи на короткие щелчки.

И тем не менее дымовая завеса спасла. Бойцы добрались до нас. Бычка вместе с Белых бухнулся на землю, не дойдя до баррикады трех шагов.

Игорь взвизгнул и, словно битый щенок, судорожно пополз к мешкам. За ним и Бычка. Последний почти сразу выставил автомат и дал слепую очередь куда-то в свод туннеля.

Чесноков же держался на ногах крепче. Под редкими пулями врага он невозмутимо донес Ткаченко. Только за баррикадой он упал на колени и насколько было возможно аккуратно свалил Ткаченко с плеч.

Дима, казалось, не мог даже кричать. Он только и делал, что кривил лицо от боли.

— Сука… — Чесноков, уставившись на рану Ткаченко, принялся стягивать с себя пыльный китель. — Закровило! Надо новую повязку!

Пока он рвал свою одежду на лоскуты, я стрелял и думал.

Потом мельком глянул наверх, на склон горы, чей край козырьком свисал над пещерой и нашей площадкой.

Склон выглядел хлипковато. Представлял из себя осыпь, усыпанную мелкими и крупными камнями. Возможно, зимой тут сошла сель, а афганские ветра выдули землю, обнажив голыши.

Именно по этой причине ни мы, ни духи не спешили пользоваться гранатами. Опасались, что резкий громкий хлопок взрыва может спровоцировать осыпь.

И все же нужно было рискнуть. Иначе нам просто не хватит патронов.

Я снял автомат с мешков и пригнулся за баррикадой. Достал две Ф-1, принялся разгибать им предохранительные усики.

— Сашка! Ты че задумал⁈ — заметив это, крикнул Чесноков, не прекращая перевязывать Диму.

Я, сосредоточенный на гранатах, ему не ответил.

— Кидай! — заорал Суворов, тоже увидев, чем я занят. — Кидай, последний магазин отстреливаю!

Ему я, конечно, тоже не ответил. Я поочередно выдернул обе чеки, а потом бросил гранаты одну за одной. Мельком заметил, как их зеленые рубашки скрылись в темноте пещеры.

Душманы, казалось, ничего и не заметили. А потом прогремел первый взрыв. За ним, почти сразу, второй.

Туча пыли, смешанной с вонючим пороховым дымом, вырвалась изо рта пещеры.

Звук отозвался от ее стен так, что пошел по всему склону угрожающим гулом. Казалось, сама гора пробудилась от того, что на ее шкуре мелкие людишки затеяли ссору. Будто бы разозленная нами, эта гора вот-вот встанет и отряхнется от назойливых «насекомых».

В этом гуле утонуло все — и нестройные звуки выстрелов, и крики душманов. Если они вообще раздавались.

Мы, все как один, попрятались в свои укрытия. Я почти сразу глянул на склон.

Увидел, как мелкие камни приходят в движение, словно густая каша. Как увлекают за собой более крупные. А те — еще более крупные.

— Сейчас засыпет! — уставившийся дурными глазами на гору, с изумлением и страхом проговорил Суворов.

Мы все затаили дыхание. Когда камешки поехали под большим валуном, и он, увлекаемый ими, пополз следом, Бычка заорал:

— Уходим! Сейчас…

— Нет! Всем стоять! Всем стоять на месте! — закричал я. — Никому не покидать позиций!

Гул от взрывов утихал. Он будто бы покатился куда-то дальше, прокладывая себе путь по всей горной цепи. А потом и вовсе стих.

Его почти сразу заменил негромкий шелест осыпавшихся камней.

Большой валун замер без движения. Лишь мелкие камешки посыпались с козырька на землю под входом в пещеру.

— П-пронесло? — не сводя глаз с осыпи, тихо спросил Суворов.

Казалось, он боялся, что звук его голоса вот-вот приведет весь склон в движение.

— Кажись, да… — выдохнул Чесноков и опустил взгляд к Ткаченко. Что-то тихо у него спросил.

Даже под угрозой такой суровой опасности, как камнепад, Чесноков не оставлял своих обязанностей импровизированного санитара.

Я поджал губы. Посмотрел в пещеру. Там было тихо. А еще — пыльно. Клубы этой пыли, перемешанные с дымом, витали в воздухе, рисуя на свету причудливые, объемные узоры.

— Душманы все? — нервно сглотнув, спросил Женя Суворов.

— Кажись… Кажись, отступили… — засопел Бычка, стискивая автомат.

— Всем держать ухо востро! — приказал я. — Возможно, они еще не отступили!

Пыль, казалось, и не собиралась успокаиваться. И все же по истечении минуты она будто бы стала более прозрачной. В пещере проступили черные очертания стен и сводов. Бугристые линии впадин и выступов.

— Отошли… — с облегчением, очень усталым голосом сказал Бычка. Потом радостно выкрикнул: — Отошли!

— Ура! Так вам, сукины дети! — заорал Суворов и высунулся по пояс, показал пещере локоть в неприличном жесте. — Жрите пыль, гниды!

Бычка, поддавшись порыву Жени, тоже радостно заорал, вскинув автомат. Да даже Смыкало присоединился к этому празднику жизни.

Бычка полез обниматься с Чесноковым. Тот поддался, несколько растерянно улыбаясь.

Когда Бычка попытался полезть и ко мне, то замялся под суровым командирским взглядом.

— Ну ты… — прочистил он горло. — Ну ты отчаянный парняга! Ну даешь!

— А я… Мне и в голову не приходило! — рассмеялся Суворов нервно. — Думал — засыпет нас к едрене-фене!

— Что ни говори… — Смыкало откинулся на скалистую стенку, принялся отряхивать плечи, грудь и рукава от пыли. — Что ни говори, а Селихов у нас — парень смелый. Селихов! Ты мож, водку где прячешь? Или какой особо забористый шамабадский самогон⁈ Если да, то поделился бы!

Бойцы дружно грянули звонким раскатом солдатского смеха. Искреннего, но немного нервного.

— Я б тоже не отказался! — хохоча, добавил Суворов.

Смех грянул с новой силой.

А потом прервался так же резко, как и начался.

Все потому, что из недр пещеры послышался голос. Сначала в шуме всеобщего веселья этот голос показался гулким, неразборчивым мычанием.

Но когда все притихли, я услышал отчетливое «Шурави».

— Шурави, — вещал нам из темноты глубокий, хорошо поставленный бас. — Я пришел поговорить с вами! Не стреляйте! Поберегите ваши жизни!

— Выкуси, сучий кот! — тот же крикнул ему Суворов из-за баррикады. — Все, выдохлись твои хлопчики⁈

— Да! Выдохлись⁈ — задорно подхватил Бычка. — А если и нет, пускай подходят! Мы их быстренько…

— Тихо всем! — приказал я. — Занять позиции!

Бычка и Суворов немедленно сосредоточились, укрывшись, поставили автоматы на мешки.

Смыкало, бубня что-то себе под нос, потянулся за своим Калашниковым.

— Я хочу поговорить! — снова зазвучал бас Муаллима. — Хочу поговорить лицом к лицу. Как того требуют обычаи вежливости и приличий.

— Уловку какую-то задумал, гад, — зло прошипел Суворов сквозь зубы. — Отвлечь нас хочет, пока егошнее душманье нам в тыл пробирается…

— В тыл тут не проберешься… — заметил Бычка.

— Ну и что? Он точно какие-то козни строит! — Суворов сплюнул и добавил: — Скользкий гад, ну прям как глиста!

— Я надеюсь на вашу порядочность и честность, — снова донеслось из пещеры. — Я выхожу.

Мы все затихли в напряженном молчании. Стволы наших автоматов все как один уставились в черное жерло пещеры.

Я заметил, как там, в темноте, что-то зашевелилось. Как по мере приближения это нечто приобретает человеческие очертания. А потом на свет вышел Муаллим-и-Дин.

Когда он появился, я, кажется, даже услышал, как Суворов скрипнул зубами. Краем глаза заметил, как Бычка сильнее вцепился в автомат.

— Я тут, перед вами, — сказал Муаллим-и-Дин и достал из кармана своего камуфляжа белую тряпку. Высоко подняв руку, показал ее нам. — Хватит на сегодня войны. Я пришел, чтобы договориться. Чтобы обсудить с вами условия вашего освобождения.

От автора:

* * *

«Второгодка». Вышел 3й том.

Он опер Бешеный из 90х, а, заодно, обратный попаданец, ставший старшеклассником в наше время. Его методы нравятся не всем, но он действует, как привык. Он враг преступников и друг беззащитных, и он всегда добивается справедливости. Так что, лучший друг, убивший его, тоже получит по заслугам. Вот только скоро конец четверти и предстоит серьёзный экзамен, а директриса приложит максимум усилий, чтобы он его не сдал!

1 том: https://author.today/work/470570

3 том: https://author.today/reader/494848/

🔥На первый том СКИДКА

Глава 12

— Я знаю, что вы устали, — продолжал Муаллим своим снисходительным тоном. — Знаю, что вы изранены. Что ваши патроны на исходе.

Пограничники, напряженные, внимательные, не опускали своих автоматов. Стволы уставились на проповедника. Он видел это совершенно отчетливо, но в его взгляде не видно было даже крупицы страха.

Муаллим-и-Дин опустил тряпку. Продолжил.

— Сколько еще вы выдержите, прежде чем начнете умирать? Один? Два штурма?

Я молчал. Молчал и не чувствовал к Муаллиму ни ненависти, ни неприязни. Просто не видел смысла в том, чтобы испытывать к этому человеку какие-либо эмоции. И несмотря на это, я четко понимал, кем по сути является проповедник.

Его действия в Айвадже сложили у меня четкую картину о нем. А слова его, что я услышал здесь, в этих пещерах, только подтвердили мое мнение.

— Чего ты мелешь? — не выдержал Бычка. — Че надо тебе⁈

Бычка крепко упер автомат в плечо, прижался щекой к прикладу, и оттого слова солдата звучали несколько сдавленно и приглушенно.

— Тихо… Не говори с ним… — негромко сказал Чесноков, тоже схватившийся за автомат и в любой момент готовый стрелять.

— Но у вас есть выход. Вы можете уйти отсюда живыми, — сказал проповедник, сделав вид, что не услышал Бычку. — Вас свободно пропустят сквозь пещеры. Даже больше — укажут путь к своим. Вы будете жить. Вернетесь домой. Ваши раненые будут спасены. Разве не этого вы хотите больше всего?

Вдали, где-то с обратной, скрытой стороны горы, раздался звук тяжелой, протяжной очереди крупнокалиберного КПВТ. Это наш разведвзвод, стоящий на той стороне ущелья, отрабатывал по какому-то невидимому врагу.

Грохот выстрелов хоть и был далеким, но отразился на пограничниках. Если раньше они будто бы застыли, словно статуи, то теперь я слышал, как бойцы инстинктивно шевелились: кто-то менял ногу, кто-то просто двинулся. Чей-то автомат звякнул антабкой.

— Мы, значит, не выдержим? А сами-то? — закричал проповеднику Суворов. — Вас теснят наши со всех сторон! Ты, вместо того, чтобы лясы точить, лучше б удочки сматывал! И забирал с собой всю свою душманскую погань!

— Да не говорите вы с ним! — не выдержал и крикнул Чесноков. — Он вам головы дурит! Задумал что-то, а вы у него на поводу идете!

— Я понимаю, — немного помолчав, сказал проповедник, — что среди вас есть отчаянные, смелые люди. Но все же, полагаю, разумных больше. Потому прошу вас прислушаться к моим словам. Для вашего же блага.

— Так не тяни! Не тяни, кота за яйца! — заорал Бычка. — Че тебе надо? Говори! А мы послушаем!

Чесноков уже не пытался никого остановить. Он только недовольно заворчал и посильнее вцепился в поставленный на мешки автомат.

Да и я тоже особо-то не собирался пресекать выкрики солдат. Не собирался, потому что просто не видел в этом никакого смысла. Ведь, чтобы ни сказал проповедник, какое бы «хорошее» предложение он нам не выставил, я уже давно принял решение, как мне следует поступить.

— Отдайте нам Александра Селихова, — сказал Муаллим-и-Дин. — Позвольте забрать его живым. И тогда, видит Аллах, вам позволят выйти из пещер живыми.

* * *

За пять минут до этого

Отгремел гул страшных взрывов. В туннеле почти улеглась пыль.

Шахин не ожидал, что шурави решатся использовать взрывчатку. В момент взрывов он даже на миг подумал, что сейчас произойдет обвал. Потому, не успел гул утихнуть, как командир душманов приказал им отходить, бросив штурмовую группу, оставшуюся в эпицентре взрыва умирать.

Тогда, казалось, затрясся весь туннель. Из недр горы будто бы раздался глубокий, объемный стон.

Шахин и подумать не мог, что всего лишь две гранаты могут наделать здесь столько шуму.

И все же все стихло так же быстро, как и началось.

Когда стало ясно, что угрозы обвала нет, Шахин приказал:

— Никому не отходить! Перегруппироваться, раненых оттащить! Подготовить новый штурм!

Очень быстро стало ясно, что после взрыва силы Шахина изрядно подтаяли.

Из двадцати пяти человек, что были у него в распоряжении, осталось семнадцать. Двое погибли еще при первом штурме. Еще пятерых, убитыми и ранеными он потерял, когда шурави подорвали в туннеле гранаты.

Кроме того, и остальные воины были сильно распылены по системам пещер. Шахин выставил дозоры на входе и выходе, на важных развилках и переходах. Таким образом он старался предостеречься от десантников, которые, несомненно, уже продвигаются где-то в недрах горы.

Сейчас же в распоряжении Шахина осталось только десять бойцов.

У Шахина не было сомнений — рано или поздно они найдут его. И тогда его моджахедам придется туго.

Потому и действовать он решил соответствующим образом.

Шахин больше не строил иллюзий, что ему удастся захватить Селихова живьем. Теперь он поставил перед собой иную цель — убить всех сбежавших пленников.

— Хватит с ними церемониться! — приказал он своим солдатам. — Подберитесь и закидайте их гранатами!

— Ты же знаешь, командир, — скептически заметил тогда Милад. — Склон здесь зыбкий. Прошлой зимой сошла сель. Использовать взрывчатку может быть опасно для нас самих.

— Исполняй приказ, Милад, — сурово зашипел на него Шахин и даже решительно шагнул к своему подчиненному.

Раненную ногу тотчас же пронзила боль, но пакистанец выдержал ее. Не подал виду.

— Зачем рисковать, Шахин? — вдруг снова подал голос Муаллим-и-Дин.

Шахин обернулся сквозь боль в ноге. Посмотрел на проповедника, сидевшего под стеной туннеля в окружении своих охранников.

У его ног стояла керосиновая лампа. В ее свете на лице проповедника играли тени. Делали Муаллима таинственным и даже зловещим. Придавали ему ореол какой-то сакральности. Будто бы этот человек точно знает, что делать и куда идти. Словно сам Всевышний нашептывает ему направление пути.

Впрочем, это чувство возникло в душе Шахина лишь на мгновение. Прагматичный и не очень верующий солдат тут же выкинул такие мысли о проповеднике из головы.

— Я вижу, ты в отчаянии, — проповедник поднял голову. Посмотрел на Шахина. От этого тени под его глазами стали, казалось, еще темнее. — Ты торопишься. Нервничаешь. Обстоятельства давят на тебя…

Муаллим указал взглядом на его раненную ногу. Шахин инстинктивно ощупал влажную повязку под исколотой ножом штаниной.

— Ты уже не надеешься свершить свою месть лично, — покачал головой Муаллим. — Теперь ты думаешь, что если этот Селихов просто умрет, уже это даст твоей душе хоть какое-то облегчение.

Шахин не выдал удивления.

Он искренне не понимал, каким образом проповедник угадал его мысли. Казалось, он просто забрался в голову Шахину и выдернул оттуда все его переживания. А потом немилосердно излил их прямо на пакистанца.

«Он проницательный человек. Стоит это признать, — подумал Шахин. — Даже слишком проницательный».

— Так может, дорогой Шахин, — проповедник с трудом, тяжело поднялся. — Может, ты все же разрешишь мне поговорить с этими шурави?

— И что это даст? — вопросительно кивнул Шахин.

— Это даст тебе воплотить свою месть, — Муаллим улыбнулся. — Ты сможешь убить Селихова сам. Своими собственными руками.

Пакистанец рефлекторно оскалился, показал проповеднику зубы.

— Не говори ерунды! Тебя просто застрелят — вот чего ты добьешься.

— Они напуганы, — сказал Муаллим, приближаясь. — Они устали. Они изранены и разобщены. Стоит лишь поманить их одним только намеком на надежду выжить, и они сделают все сами.

— Ты думаешь, они просто так выдадут нам Селихова? — с напором спросил Шахин, но в его голосе прозвучала робкая нотка сомнений.

Он даже сам заметил это и устыдился перед самим собой. Шахин не смог скрыть свои чувства. Это был прокол.

— Если знать, куда надавить, — кивнул Муаллим. — Эти люди разобщены.

— Что-то… — Шахин прищурился, — что-то мне они не показались разобщенными. Они умудрились отбить две атаки.

— Шурави бывают хорошими войнами, — Муаллим снова покивал, но теперь с каким-то пониманием. Даже сочувствием.

Шахину захотелось поморщиться. Но на этот раз он удержался от проявления своих эмоций.

— Ярче всего об этом говорит тот случай, когда двое пленников хотели убить друг друга, но попались тебе, — проповедник ухмыльнулся. — Уверяю тебя, Шахин, пусть внешне они кажутся сплоченными. Кажутся сильными врагами, но внутри их группы царят разлад и смятение. Одни ненавидят других за то, что те сдались нам. А другие, в свою очередь — первых. Потому что знают — они стояли до конца и попались нам только с боем.

Шахин засомневался.

Слова проповедника показались ему убедительными. Хотя пакистанец быстро признался самому себе, что это обстоятельство очень его нервирует. Проповедник казался излишне проницательным.

— Значит… ты считаешь, что сможешь уговорить их отдать своего лидера?

Муаллим снисходительно вздохнул.

— Эти шурави — лишь слабые, брошенные всеми дети. Ничего более. И я с радостью тебе это продемонстрирую.

— А что с остальными? — поджал губы Шахин.

— Делай с ними что хочешь, — пожал плечами проповедник. — Хочешь — отпусти. Но будь я на твоем месте, то все же озаботился бы, чтобы они остались в этих пещерах навсегда.

— Обмануть их? — Шахин задумался. Потер щетинистую щеку. — Если Селихов умрет, они точно падут духом. Убить их будет не сложно.

— Именно, — Муаллим кивнул.

И все же идея с обманом показалась Шахину какой-то скользкой. Он понимал — шанс на успех есть. И все же такой ход виделся бывалому солдату недостойным.

Он и раньше сражался с шурави. И знал — если уж удастся договориться с ними, они сдержат слово. Потому и Шахин обычно держал свое слово в ответ на честность.

— Ты сомневаешься? — Муаллим снова проявил чудеса проницательности. — Думаешь, что подобный поступок недостоин твоей солдатской доблести?

Шахин не ответил ему. Только отвел взгляд.

— Ты должен понимать, друг мой, что в глазах Всевышнего — обман неверного — это не грех. Особенно во время войны, — ухмылка Муаллима стала злее. — Это лишь военная хитрость дальновидного командира.

Злая усмешка Муаллима вдруг превратилась в добрую и простую улыбку.

Шахин вздохнул. Потом обернулся и посмотрел на моджахедов. Воины как раз тащили двоих погибших от взрыва товарищей к тем телам, что уже лежали возле стены.

Еще трое бойцов, раненых осколками и получивших серьезные контузии, уложили у другой стены. Несчастные постанывали от боли. Милад, знакомый с азами медпомощи лучше других, пытался перевязать их раны.

— Сколько времени тебе нужно? — наконец решившись, сказал Шахин.

* * *

Текущий момент

— … И тогда, видит Аллах, вам позволят выйти из пещер живыми, — докончил Муаллим-и-Дин.

А потом я нажал на спусковой крючок.

Автомат выплюнул короткую очередь. Грохот выстрелов прокатился по нашей площадке и склонам гор. Эхом отразился в пещере.

Я видел, как на груди Муаллима дернулась одежда. Как изменилось выражение его лица.

Если раньше в глазах проповедника блестело надменное превосходство, смешанное с чувством собственной правоты и неуязвимости, то теперь в них вспыхнуло удивление. Потом оно быстро сменилось ошарашивающим шоком.

Муаллим-и-Дин неловко отступил на шаг. Потом посмотрел прямо на меня.

Я не произнес ни слова. Более того — никто из пограничников не спешил говорить. Лица их застыли в неизменном, суровом выражении. Они казались высеченными из мрамора. Взгляды бойцов были прикованы к погибающему проповеднику. Солдаты смотрели на это зрелище с равнодушием или спокойным удивлением.

— Бесчестный… — прохрипел Муаллим. — Вы… Вы вероломные люди… Вы… Обманщики… Пусть Аллах обрушит небеса на ваши головы…

Он рухнул на колени. Потом набок. А затем несколько раз вздохнул и умер.

— Он пришел к нам с белым флагом, — сказал мрачно Чесноков, когда возникшая после выстрела тишина уже стала давить на голову. — Зачем? Он…

— Он падла и сукин сын, — бесхитростно ответил ему Суворов. — И заслуживал смерти за свои дела.

— Да как-то это… — снова заговорил мехвод, но осекся. Обратился ко мне: — Саша, разве ж надо было убивать? Он безоружный был. Думаешь, мы бы отдали тебя душманам? Так что ли?

— Его оружием был язык, — сказал Бычка. Потом добавил: — Своих не сдаем.

— Эти падлы только и делают, что брешут, — сказал Смыкало равнодушно. — Я ни единому егошнему слову не поверил.

— Они теперь будут штурмовать, — сказал Чесноков. — Может, стоило его отпустить? Зачем вот так стрелять?

— Они в любом случае штурмовали бы. Не понимаешь? — сказал Бычка сухо.

Чесноков ему не ответил. Тогда Бычка добавил с тяжелой иронией:

— А ты у нас, Василий, идеалист…

Я почувствовал на себе взгляд мехвода. И ничего ему не ответил. Не ответил, потому что в этом не было никакого смысла. Еще тогда, в Айвадже, я решил, что убью Муаллима. Убью за то, что он вербовал в душманы детей. За то, что раздавал им оружие, мины и гранаты.

Остальное для меня было неважно.

— Готовьтесь к бою, — сказал я, снимая автомат с мешка баррикады. — Они снова будут штурмовать.

— Ох и сложный будет бой… — вздохнул Бычка, проверяя магазин своего АК. — Патронов с гулькин нос осталось…

— Надо стоять до конца. — Суворов сглотнул и посмотрел на меня, — выбор, который предложил этот проповедник — не выбор.

Заклацали магазины и затворы. Кто-то проверял оружие, кто-то на своей позиции уже приготовился стрелять.

Бойцы ждали, затаив дыхание.

— Может… Может, они не придут? — спросил Бычка тихо. — Может, умотали уже? Десантура ж, небось, в пещерах уже лютует.

— Да не. Сейчас попрут, — напряженно сказал Суворов и утер пот со лба. — Ты помнишь ихнего главаря? Он, видать, и надоумил этого проповедника про Сашку нашего заикнуться. Хочет сам его убить. Да только хер ему, а не Сашка…

— Ну он же не полный идиот… — Бычка почесал щеку. — Понимает, чем рискует… Против наших они не выстоят. Сколько их там? Двадцать человек? Ну, может, тридцать. А там ВДВ. Им палец в рот не клади…

— А нам, погранцам, — Суворов снова прижал щеку к прикладу, — нам и подавно…

Пока бойцы спорили, в общем-то, ни о чем, я прекрасно понимал — душманы придут. Снова будут штурмовать наши укрепления.

Патронов у нас, конечно, было не густо. Минут на пять боя. Но гранаты оставались. Если уж что — подобраться им не дадим.

А на ВДВ надеяться было глупо. Я не привык полагаться на авось. Слишком небольшим был шанс, что десантники подоспеют к нам вовремя.

И все же он был.

Первые выстрелы врага начались спустя где-то минуту. Солнце уже давно миновало зенит и медленно, но верно опускалось все ниже и ниже. Это давало врагу преимущество, ведь в туннеле с каждой минутой становилось темнее.

Душманы замельтешили в глубине пещеры. Дульные вспышки редкими всполохами проявлялись в широкой черной пасти туннеля.

Мы пригнули головы чуть ли не по самые глаза. Пули щелкали по камням. Ложились в землю перед баррикадой и, конечно, глухо хлопали в стену из мешков.

— Экономить патроны! — кричал я. — Огонь одиночными! Пускай поближе подойдут! Бить будем точно!

Интенсивность вражеского огня быстро возросла. Я видел в темноте силуэты, прятавшиеся за неровностями стен и редкими, но крупными камнями.

Враг пытался прижимать нас огнем. Пограничники отстреливались наверняка — стараясь выбивать врагов одиночными.

У кого-то даже вышло — одна из теней завалилась набок, когда после попадания ноги духа подкосились.

Вдруг другой душман вскочил. В темноте я не мог рассмотреть, что он затеял, но чуйка подсказала — граната.

Я не думал.

Руки будто бы сами спозиционировали автомат. Палец сам нажал на спуск. Два моих выстрела затерялись в шуме треска одиночных и очередей.

Дух вывалился из-за невысокого, в треть человеческого роста камня.

— Граната! — крикнул я. — В укрытие!

Пограничники почти синхронно спрятались за баррикадой.

А потом… взрыва не последовало. Все еще звучала только стрельба. И казалось, шум ее только нарастал.

Но в этой какофонии я уловил новые, давно не звучавшие там звуки — крики людей.

— Нет взрыва! Не рвануло! — крикнул мне Суворов, норовя снова высунуться, чтобы продолжить вести огонь.

— Всем лежать! — закричал я.

Суворов остановился, глянув на меня удивленными глазами.

А потом звуки выстрелов сначала поредели, а потом зазвучали гораздо более глухо.

— Нас… Нас не обстреливают… — удивился Чесноков. — Чего там у них творится?

Глава 13

Я аккуратно высунулся, чтобы посмотреть, в чем дело. А потом увидел спины душманов.

Духов теснили изнутри. Они в панике пятились в нашу сторону, вон из пещеры, сражаясь с каким-то невидимым врагом.

— Наши… — сказал Суворов, который тоже всё же показал голову из укрытия. — Наши их бьют!

И тут духи вышли на свет. Кто-то из них выскочил сломя голову. Другие, помня о нас, вскинули автоматы, пытаясь отстреливаться. Третьи были полностью поглощены боем, что шёл теперь внутри пещеры, и, казалось, даже не смотрели, куда отступают.

— Огонь! — крикнул я и вскинул автомат. — Поможем десанту! Уничтожить врага!

Бойцы почти сразу открыли огонь.

Душманы, зажатые с двух сторон, метались в полнейшей неразберихе. Одни невпопад пытались вести огонь по нам, другие — бессильно отстреливаться от скрытых где-то в пещерах десантников.

Некоторые душманы гибли с оружием в руках, остальные, осознав бесполезность всякого сопротивления и собственную обречённость, бросали оружие и падали на колени, моля не стрелять.

Не прошло и минуты, как в живых осталось человек пять духов, отказавшихся сражаться и сдавшихся буквально прямо перед нашей баррикадой.

— Прекратить! Прекратить огонь! — крикнул я, когда увидел, что Смыкало застрелил шестого душмана, пытавшегося выбросить автомат, но запутавшегося в собственном ремне.

Я сурово посмотрел на опустившего автомат пограничника.

— Что? — спросил он. — Этот был вооружён. Да и ты сам того проповедника хлопнул…

Он хотел сказать ещё что-то, но я его перебил:

— Потом поговорим, в чём разница.

Смыкало недовольно выдохнул, но больше ничего не сказал.

Тогда я приказал бойцам выйти из укрытий и арестовать пленных.

Пограничники, не опуская автоматов, принялись перешагивать баррикаду, кричать на душманов, пинками отбрасывать автоматы, которые те побросали перед собой.

— Руки! Руки, чтоб я видел! — кричал Бычка, тыча стволом автомата в морду какому-то одноглазому духу с бельмом на мёртвом глазу.

— За голову! Лежать! Пузом в землю! — орал Суворов, немилосердно толкая духа в шею, чтобы тот улёгся на землю.

А потом появились десантники.

Не успели мы закончить с пленными, как из туннеля, держа оружие наготове, вышли несколько бойцов-вдвшников.

Одетые в общевойсковую форму, они выделялись тельняшками, которые виднелись под распахнутыми на груди кителями. Некоторые бойцы надели привычные голубые береты. Другие же носили панамы.

Обулись они, привычным делом, в берцы. А на некоторых я заметил кеды-кимры Кимрской обувной фабрики «Красная звезда».

Десантники неплохо так удивились, когда увидели, что душманы, которых они гнали вон из пещеры, уже успели нам сдаться.

Это обстоятельство даже ввело десантников в кратковременный ступор.

Несколько бойцов на мгновение замялись, глядя, как мы уже вяжем духам руки их собственными же кушаками.

Вдруг за спинами бойцов появился их командир.

Невысокий, но широкотелый парень лет двадцати трёх выступил вперёд.

Он носил светлую, несколько вылинявшую «Мабуту» или, как её ещё называли, «прыжковку», ну или «песочку». Голову офицер, а что это был офицер, у меня не оставалось сомнений, покрыл несколько потёртым кепи. Держа автомат на груди, он вышел вперёд.

Десантники, будто бы инстинктивно чувствуя не только его звание, но и силу, которая исходила от этого человека, несговариваясь расступились, давая ему пройти.

Знаков различия командир не носил. Я смог заметить лишь нашивку воздушно-десантных войск защитного цвета у него на рукаве.

У офицера было широкое, молодое лицо и маленькие, очень голубые глаза. Лёгкая, едва заметная чёлка светлых волос выбивалась из-под его кепи.

Увидев десантников сейчас, я вдруг вспомнил, насколько сильно специфика службы отражалась на солдатах.

Я настолько сильно привык видеть вокруг себя закалённых марш-бросками и постоянным движением пограничников, что десантники показались мне на мгновение людьми совершенно иной породы.

Если погранцы в массе своей были худощавыми и подтянутыми, то бойцы ВДВ выглядели иначе. В массе своей они показались мне ниже, но кряжистее. Широкие плечи, широкие ноги, тела и шеи. Квадратные, суровые лица.

Но сильнее всего их выделяла походка.

Если пограничники, привыкшие двигаться с соблюдением мер маскировки, ходили аккуратным, пружинящим, почти касьим шагом, то десантники двигались вразвалку. Они шагали широко, словно моряки, борющиеся с постоянной качкой своего судна.

Именно таким вот, широким, медвежьим шагом к нам и приблизился командир десантников.

Как бы между делом, командир спросил неведомо у кого:

— Что? Сдались? Ну ладно.

Потом, не удостоив взглядом подчинённых, офицер принялся раздавать приказы:

— Занять позиции вокруг пещеры и в туннеле. Организовать круговую оборону, — сказал он низковатым, но всё ещё несущим в себе юношеские нотки голосом.

— Есть!

— Есть!

— Обыскать и по возможности допросить пленных!

— Есть!

— Есть!

— Есть!

Десантники отвечали своему командиру чётко и быстро. Так, будто каждый уже чётко осознавал свою роль в отданном приказе.

— И того сукина сына, что мы взяли, тоже сюда тащите, — приказал он.

— Есть, товарищ лейтенант!

Приблизившись, он обвёл нас всех суровым, требовательным взглядом.

— Кто старший по званию?

— Я, — ответил я спокойно и даже буднично. — Старший сержант Селихов.

Взгляд командира тут же сконцентрировался на мне. Несколько мгновений офицер рассматривал меня.

Потом кратко кивнул и нахмурился. Внезапно для всех он просто взял и отдал мне честь.

— Красавцы, — сказал он. — Мощные вы ребята. Тут больше ничего не скажешь.

Пограничники несколько удивлённо переглянулись.

Потом лейтенант вдруг громко спросил:

— Пограничники, что ли?

— Так точно, товарищ лейтенант, — ответил Бычка с усталой гордостью и даже приосанился.

Остальные погранцы молчали. Поглядывали то на притихших пленных, то на суетящихся вокруг нас десантников равнодушно-усталыми взглядами.

— Потом лейтенант вдруг спросил:

— Пашка! Селихов! А это не твой брат, случайно?

В это мгновение я почувствовал, как моя душа встрепенулась, подобно воробьишке, решившему размять крылья.

По пальцам рук и ног пошла тёплая, вызвавшая колкие мурашки волна. Это моё тело так отреагировало на волнительное предвкушение. Предвкушение того, что сейчас я могу вновь увидеть родного человека.

Впрочем, внешне я никак не показал свои эмоции. Остался так же холоден и сосредоточен, как обычно.

И тем не менее я посмотрел вглубь пещеры над плечом командира десантников. Тот тоже обернулся туда, куда указал мой взгляд.

Из тени вышел Саша. А потом застыл на месте, как громом поражённый.

Он изменился.

Когда мы с ним призывались, то походили на тощих дворовых пацанов с острыми, рублеными чертами лиц и всклокоченными волосами. Тогда нас действительно нельзя было различить невооружённым взглядом.

Сейчас же различия стали разительными.

Саша покрупнел и возмужал. Его плечи раздались вширь. Грудь и конечности округлились. Лицо потеряло те самые острые пацанячьи черты — скулы сгладились, подбородок сделался мощнее. На шее и открытых предплечьях проступили крупные мускулы.

Если я походил на напряжённую, лёгкую и постоянно скрученную стальную пружину, то Саша напоминал тяжёлый угловатый слиток железа. Твёрдый, но лишённый всякой гибкости.

Теперь он стал похожим на меня в моей прошлой жизни.

Так разная специфика службы отразилась на двух так похожих братьях-близнецах. Перековала их молодые, гибкие тела и заточила под разные, определённые этой же службой задачи.

И только взгляд его почти не изменился. Он остался таким же открытым и… добрым. Но, казалось, лишился прежней мальчишеской наивности.

— Братик?.. — Сашка было шагнул ко мне.

Потом замер, глянув на лейтенанта, как бы выспрашивая у него разрешения на внезапный порыв.

Лейтенант ничего не сказал. Но и ничего не запретил. Он только отвел взгляд, посмотрев на пленных.

Вымуштрованный Сашка тут же уловил разрешение в этом жесте командира. Он одним движением откинул автомат, висящий на груди, за спину и тут же быстрым, широким шагом направился ко мне.

Но не доходя буквально двух шагов, он замер. Широко раскрыл глаза, будто бы не веря в то, что видит. В них, в этих глазах на миг отразилось настоящее, совершенно неподдельное детское смятение.

— Паша… — тихо, почти беззвучно произнёс Сашка.

Даже я не услышал собственного имени, от которого давно отвык. Только и смог, что прочитать его по Сашкиным губам.

— Здравствуй, Паша, — с улыбкой сказал я, назвав брата собственным именем.

Саша потянулся к своему лицу. Грязноватыми пальцами коснулся лба, щёк. Со стороны казалось, будто бы он вытирает пот. Но я понимал — Сашка будто бы не верит своим глазам, что встретил меня. Казалось, на миг он подумал, будто бы всё это сон.

Будто бы ему снится, что он нашёл меня здесь, в этих пещерах, только недавно освободившимся из плена и чуть не погибшим на последних рубежах обороны.

Всё в Саше — его взгляд, его поза, его движения и жесты — как бы говорило: «Ты здесь? И я здесь? Мы оба вместе?»

Я улыбнулся и едва заметно кивнул.

«Да. Мы здесь, — как бы ответил ему я. — Сейчас мы вместе. И мы оба живы».

Сашка медленно опустил руку от лица. Я видел, как он переминается с ноги на ногу. Как дотла сжимаются его пальцы от удивления и нервного напряжения.

А потом мы ринулись навстречу друг другу. Ринулись и с гулким хлопком обнялись.

— Пашка… Ну ты и падлюка… Чего ж ты не отвечал на письма-то? — шептал мне Саша тихим, дрожащим голосом. — Чего ж ты пропал, говнюк этакий… Я уже грешным делом думал…

— Потом расскажу, Сань, — похлопал я его по спине. — Тихо-тихо. Не жми так. А то разжирел на казённых-то харчах. Сил нету.

А ведь и правда, с тех самых пор, как на Шамабаде началась заварушка с «Призраками» и подставными офицерами, не было у меня времени писать Сашке. Не было даже времени читать письма, что мне от него приходили.

Я понимал, что когда-нибудь Сашка мне это припомнит. Возможно, даже будет дуться несколько дней, как обиженный мальчишка. И всё же в конце концов поймёт.

Но он, казалось, понял всё гораздо быстрее, чем я ожидал.

Сашка отстранился, быстро, торопливо покивал. Потом вдруг взял и утёр заблестевшие глаза.

Я усмехнулся.

Всегда он такой был, этот Сашка.

Я, как старший брат, с самого детства привык скрывать свои эмоции. Привык, в какую бы пацанячью переделку мы ни попадали, говорить ему: «Нормально, прорвёмся».

Сашка же приучился быть под моей защитой.

Нет, что бы с нами ни случалось, оба мы с ним никогда не жаловались ни мамке, ни тем более отцу. Лишь мне Сашка мог сказать о том, что у него на душе. Сказать и не стесняться.

И пусть теперь он мужчина, солдат, что может постоять и за себя, и за других, этой привычки он не потерял.

Она лишь немного видоизменилась, ведь Саша ничего мне не сказал. Только показал. Показал свои блестящие глаза.

И всё же, стесняясь заинтересованных взглядов сослуживцев и моих погранцов, он опустил голову, сделав вид, что в глаза ему попала злая афганская пыль.

— Ну всё, — подал голос лейтенант. — Побратались и хватит.

Потом он глянул куда-то в сторону пещеры и тут же сказал:

— О! Малинков, Гаспарян! Тащите этого сюда! Посадите к остальным.

Мы с Сашей обернулись.

Я нахмурился, когда увидел, как из темноты пещеры десантники выводят пленённого ими Шахина.

Душман, опустив голову, понуро прихрамывал. Но потом вдруг поднял взгляд.

Словно хищник, он безошибочно вычислил среди остальных, собравшихся тут людей, свою цель. Шахин посмотрел на меня.

Глаза его тут же вспыхнули злым огнём. Он принялся рваться в путах, стараясь высвободить связанные за спиной руки.

— Ну! Ну! — закричал боец, которого, по всей видимости, звали Малинковым. — Тихо ты! А то щас врежу, будешь знать!

— Давай не рвись, дорогой, — мрачно заявил крупный, широколицый армянин, что вёл Шахина, схватив его за одежду и шею сзади. — Ты уже своё отбегал. Теперь немножко успокоиться надо.

Шахин не успокоился. Он, казалось, только распалился.

— Угомоните его кто-нибудь, — буднично приказал лейтенант.

Малинков немедленно врезал Шахину под дых складным прикладом своего АК.

Командир душманов тут же согнулся, закашлялся и захрипел. Чуть было не свалился с ног, но крепкие десантники его поддержали и потащили дальше. Уронили рядом с остальными пленными.

Когда я быстро и кратко доложил командиру десантников о состоянии моей группы, тот быстро распорядился:

— Лева! У них тут раненый, погляди-ка!

Боец-санинструктор, поджарый и худоватый парень, занявший позицию у входа в пещеру, поднялся и поспешил к уже подзывавшему его Чеснокову. Занялся Ткаченко.

Пока остальные десантники обыскивали духов, лейтенант кратко задавал мне вопросы. В основном они были служебными: из какой мы военной части, какой взвод, кто командир.

Кроме того, он представился сам, но не назвал имени и отчества. Ограничился кратким «Лейтенант Артемьев».

— Тампонирование сделали хорошо, — говорил Чеснокову санинструктор. — Повязка наложена грамотно. Но материал не стерильный. Инфекция будет.

Бледный, как призрак, Ткаченко, тем временем лежал под баррикадой. Он был в сознании, но отвел взгляд, всё ещё боясь смотреть на собственную рану.

Парень был слаб. Даже измучен, но старался не подавать нам виду.

Чесноков ничего не ответил на суховатый тон медика. Он лишь поджал губы и, горько насупившись, кивал.

— Давай по-новой перевяжем, — решился наконец сказать Чесноков.

— Да я-то перевяжу, — вздохнул санитар. — Антибиотик ему дам. Да и толку-то? Ему в санчасть надо. А лучше — в госпиталь.

— Он тяжёлый, — сказал я Артемьеву. — Нужна эвакуация. Как можно скорее.

— Нет, отставить, — тут же покачал головой десантник.

Я заметил, что Артемьев говорил быстро, почти без пауз. Он буквально тараторил, проглатывая некоторые слова и буквы.

— Я понимаю, сержант, что вы тут молодцом держались. Как звери, — протараторил он. — Красавцы, парни. Нет к вам никаких вопросов. Но у нас тут своя задача.

Он посмотрел на пленных.

— Мы этих будем выводить, — быстро сказал он. — Ротный сказал — брать главарей и тащить их за шкирку в штаб. У нас время ограничено. Скоро борт будет. А с вами дело медленно пойдет. Так что не обижайся, брат. Задача есть задача.

Потом он глянул на Шахина. Добавил:

— А где, кстати, второй главарь ихний? А, вон он валяется. Ну да и чёрт с ним. Гриша! Гриш. Вон того обыщи. Да. Вон того, с бородой длинной. Ага.

— Товарищ лейтенант, — вздохнул я несколько раздражённо. — Отойдём. На пару слов.

Артемьева как перемкнуло. Если сначала его отношение можно было охарактеризовать излишне по-братски, то теперь он недовольно нахмурился. И тем не менее он сдержал своё недовольство.

— Да ты не переживай. Твои уже подходят. Я с ними связывался. Минут тридцать — и тут будут. Эвакуируют твоего тяжёлого.

— Отойдём, — настоял я.

Артемьев поправил автомат на груди. Потом упёр руки в бока.

— Сержант, ты давай. Не это. Я тебе сказал — задача. Значит — задача. Ничего с твоим раненым не сделается. Вон глянь на него. Сразу видать — крепкий пацан.

Я шмыгнул носом. Потом посмотрел на белого, как снег, Ткаченко. Подался к лейтенанту.

— Товарищ лейтенант. Ты бы это… не спорил бы с бойцом при своих.

— А я с тобой не спорю, — строго и громко сказал Артемьев. — Сказал — мы щас этих забираем и уходим.

Краем глаза я увидел, как десантники, занявшие оборону вокруг пещеры и баррикады, стали оборачиваться на голос своего командира. Кто-то пялился открыто. Другие посматривали украдкой.

Мой брат Саша, всё ещё стоявший рядом, поджал губы и отвел взгляд.

Пограничники принялись недоумённо переглядываться.

— Товарищ лейтенант, — вдруг вышел вперёд Суворов. — Я правильно понимаю, что вы щас вот этих заберёте и уйдёте? А нашего чего? Помирать оставите?

— Вы уже не маленькие, чтоб с вами нянькаться, — Артемьев сложил руки на висевшем на груди автомате. — Против душманов продержались, и ещё чуток потерпите.

— Ему нужна срочная медпомощь, — вклинился Чесноков. — У него ранение в брюшную полость. Крови много потерял…

— Ничего. Вы погранцы — парни крепкие, — отмахнулся Артемьев.

— Товарищ лейтенант! — Бычка не выдержал. — Да мы тут половину вашей работы сделали, пока вы там по горам лазили! А вы к нам, значит, жопой⁈

— Че? — Артемьев набычился и попёр было на Бычку.

— Тихо-тихо, товарищ лейтенант, — я тут же встал между ними и остановил крупного десантника, слегка толкнув его в грудь.

Тот тут же глянул на меня. В глазах его блеснула раздражённая злость.

— Ты че руки распускаешь, боец? — сказал Артемьев злобно.

Краем глаза я заметил, как Саша шагнул в нашу сторону, но когда я остановил Артемьева, он тоже замер.

Пограничники, собравшись вокруг Бычки, тут же стали освистывать лейтенанта. И, признаться, после пережитого сегодня никто среди них особо-то и не старался подбирать выражения.

Лейтенант смотрел на это всё с невозмутимой злостью.

— Слышь. Ты свою стаю попридержи-то, — сказал он не им, а мне. — А то ж я и сам могу.

Потом Артемьев глянул на мою руку, всё ещё упиравшуюся ему в автомат.

— Руку убрал, — сказал лейтенант. — А то я сам уберу.

— Чтобы уму-разуму нас учить, у тебя время, значит, есть, — строго, не отводя глаз от командира десантников, сказал я. — А чтобы раненого с собой взять — так «задача»? Товарищ лейтенант, да у тебя в жопе детство, что ли, до сих пор играет?

— Че сказал?

Десантник схватил меня за ворот. В ответ я вцепился ему в одежду.

Остальные вдвшники, по всей видимости, привыкшие к взрывному характеру командира, даже с места не сдвинулись. Так и стояли они на своих позициях, изредка и даже с каким-то равнодушием во взглядах посматривая на нас с Артемьевым.

В стороне не остался только Саша. Ну и мои погранцы.

Те принялись ещё громче выражать своё негодование. А вот Саша кинулся к нам.

— Брэйк! Брэйк! — Он налег на наши с лейтенантом руки, заставил нас расцепиться.

Встав плечом к плечу со мной, Саша заговорил:

— Сергей Палыч, ну ты че? Ну парню помощь нужна! Помрёт же!

— Слышь, — Артемьев теперь уставился на Сашу. — Ты смотри, а то ж я и тебя опрокину. Не посмотрю, что свой! И брата своего угомони.

— Да тут тебя угомонить надо! — орал Бычка.

— А мы для тебя че? Не свои⁈ — кричал Суворов.

— Да вы че творите! Он же ж коньки отбросит! — голосил Смыкало.

— Разговоры! Тихо всем! — крикнул я, не поворачивая головы на пограничников.

Группа, все как один, замолчала, одаривая меня немного недоумёнными взглядами.

Наблюдая всё это, Артемьев засопел.

— Солдатский вожак, значит, — сказал он мрачно, а ещё гораздо более медленно и даже разборчиво. — И офицеров не боишься, а?

Я не ответил, сверля лейтенанта холодным взглядом.

Артемьев помолчал несколько мгновений.

— А че ж ты мне, Паша, не рассказывал, что у тебя брат такой духовитый? — спросил он у Сашки.

В тоне его, как ни странно, прозвучали нотки осторожного уважения.

— Так рассказывал, — ответил тот почти так же холодно, как и я.

Лейтенант усмехнулся.

— Значит, у вас брат за брата, а? — снова спросил Артемьев. — И пофигу, что вон там твои новые братья стоят. Только боевые. Да?

Саша на его провокацию ничего не ответил. Тогда я подумал, что он и правда возмужал.

— Пока мы тут лясы точим, — начал я, взглянув на раненого Диму, — время уходит.

Артемьев вздохнул. Причём глубоко и протяжно. Я б даже сказал — с размахом. Казалось, этот человек всё делает вот так — с размахом.

— Вот тоже мне — братья-акробаты на мою голову упали. Ну хорошо, — отступил лейтенант. — Давай с тобой отойдём, Селихов.

Глава 14

Артемьев снял кепи. Смахнул пот с короткого ежика светлых волос.

Пейзаж, что открывался с края площадки, захватывал дух.

Снизу, под почти отвесной стеной скалы, развернулось широкое ущелье. Дно его тут и там бугрилось неровными, выеденными ветрами скалами. Еще его испещряли тонкие, словно едва заметные ниточки паутины, тропки. Такие, которые сложно было бы заметить не привыкшему к афганским широтам глазу. Дальний от нас край ущелья казался отсюда рваным и каким-то зубастым. Вершину его венчали острые зубцы скал и каменистые бугры горных холмов.

— Странно, Селихов, — начал Артемьев. Его короткую челку трепал высокогорный ветер. — Странно, что у тебя еще все зубы на месте, раз так с офицерами разговариваешь.

— Некоторые офицеры слишком часто говорят и делают много глупостей. Приходится одергивать.

Командир десантников хмыкнул. Потом достал пачку «Космоса» из нагрудного кармана. Вставил в губы сигарету и закурил.

— Смелый. Тут этого у тебя не отнять. Тут уважаю.

— Давайте к делу, товарищ лейтенант.

Артемьев затянулся. Выдохнул белесый дым, который почти сразу развеял ветер.

— Ну чего уж там. Давай.

— Предлагаю договориться, — начал я. — Вы высадились вон там, на юго-западном склоне. А значит, пробирались по туннелям с другой стороны. Причем добирались сюда примерно тридцать пять — сорок минут.

Артемьев усмехнулся. Глянул на часы.

— Значит, ты у нас еще и счетовод?

— Хотите обмениваться колкостями? — спросил я, и тон мой похолодел. — Можем, да. Но время уходит. И наше, и ваше.

Артемьев скривил губы. Потом сплюнул в пропасть и щелкнул бычком.

Судя по поведению и тону этого человека, оставалась в нем еще какая-то детскость. Иногда он напоминал мне задиру-хулигана, что только вчера плевался в девчонок бумажками из трубочки и разбивал из рогатки плафоны фонарных столбов. А сегодня надел погоны лейтенанта и повел бойцов в бой.

Эта незрелость почти полностью выветрилась из тела и внешнего вида молодого командира. Но, по всей видимости, все еще оставалась в душе.

— Ну лады. И чего ты предлагаешь?

— От пещеры, где нас держали, мы добрались сюда где-то за два часа. Притом с остановками и боем. Босые и уставшие. Если будем возвращаться обратным путем все вместе, по времени выйдет примерно около часа. Может, чуть больше. Вам же, если решите идти уже знакомым путем, нагруженными пленными, да еще и в горку, потребуется больше времени.

— Борт прибудет к вершине к четырем часам, — возразил Артемьев.

— Борт станет держаться где повыше в целях безопасности. Сейчас группа душманов тут разбита. Их главари погибли или в плену. Если недобитки и остались, они скорее всего поспешат отступить. Или спрячутся в пещерах.

— Ты хочешь, чтобы мы перенесли точку эвакуации?

Артемьев нахмурился. Свел светлые, почти невидимые брови к переносице.

— Сюда борт не подойдет. Ветер слишком сильный, — сказал я. — Но с той стороны склон более пологий. Там есть широкие площадки, где может зависнуть машина. Плюс, добираться туда будет быстрее и легче.

— А ты откуда знаешь, какой там склон? — спросил Артемьев несколько равнодушно.

— Я проводил там разведку.

Лейтенант поморщился.

— А не брешешь ли ты, чтобы спасти своего погранца, а? Может, заливаешь? Думаешь, что простачка нашел?

— Хорошо, — пожал я плечами. — Иди как шел. Потом сам будешь объяснять командованию, почему задержался и не помог раненому, который, скорее всего, погибнет, пока мы будем доставлять его к выходу своими силами.

Артемьев мрачно хмыкнул. И даже, о чудо, задумался. Хотя раньше лейтенант отвечал скоро, порывисто. Казалось, он совершенно не пропускал моих слов сквозь фильтр своего ума. Будто бы отвечал он всегда инстинктивно, не задумываясь над словами собеседника. По крайней мере так это было до настоящего момента.

До чего-то, наконец, дойдя, лейтенант обернулся. Оценил высоту, на которую придется подниматься на обратном пути. Потом вздохнул.

— Ну лады. А че будет, если обратно получится медленнее?

— Не получится, — убежденно сказал я.

— Кажется мне, — вздохнул Артемьев. — Что ты плетешь. Что все что угодно скажешь, чтобы своего спасти. Вот скажи, Селихов, так это или нет? Честно скажи. Без болтовни.

Я ухмыльнулся.

— А давай замажем.

Лейтенант приподнял брови от удивления. Впрочем, удивление это быстро сменилось на робкий огонек в глазах. Как я и предполагал, Артемьев оказался достаточно азартным человеком.

— На что замажем? — спросил он хитровато.

— Который час?

Артемьев посмотрел на свои «Командирские», которые носил по-солдатски, циферблатом внутрь.

— Без пятнадцати три.

— Спорим, что дойдем до выхода за час.

Артемьев хмыкнул.

— И на что спорить будем?

— Предлагай, товарищ лейтенант, — беззаботно пожал я плечами.

Командир десантников обернулся, чтобы посмотреть на остальных бойцов.

Пограничники собрались вокруг раненых и о чем-то напряженно разговаривали. Бычко время от времени с каким-то подозрением зыркал на нас с лейтенантом. Чесноков же попытался заговорить о чем-то с Белых. Попробовал растолкать находящегося в шоке пограничника.

Десантники притихли. По одному-по двое стояли они то там, то здесь, занимая позиции. Кто-то курил. Кто-то тихо разговаривал. Один боец грыз галету.

— Вот так? Без условий? — Артемьев прищурился. — Просто «предлагай» и все?

— Просто «предлагай».

— М-да… Значит… За своих ты горой…

Взгляд лейтенанта устремился куда-то вдаль. Внезапно Артемьев посерьезнел. На лице его, пусть и на миг, но все же отразилась какая-то странная грусть, которая казалась совершенно не свойственной его характеру. Во всяком случае командир десантников держался так, будто термин «унывать» к нему не применим по определению.

— Уважаю за это, — бросил он, немного помолчав. — Ну лады. Если я выиграю, если хоть на минуту опоздаем к вертолету, — дам тебе в морду при всем строе за твой острый язык. Понял?

— А если я выиграю? — хмыкнул я.

— Ну… Ну тогда… — лейтенант потянулся к брюкам, открыл клапан кармана, предназначенного для переноски ножа. — Ну тогда эта штука твоя.

Он извлек из ножен, что хранились в этом кармане, армейский нож.

Это оказался американский «Ка-Бар» с темным, длинным клинком и кольчатой рукоятью из хорошей спрессованной кожи.

— Трофейный, — похвастался Артемьев.

С этими словами лейтенант протянул мне нож рукоятью вперед. Я принял знакомый клинок. Нож был несколько потертый, «бывалый», но, судя по качеству исполнения и четко отштампованным клеймам на клинке, — подлинным. Не китайской подделкой, которые можно было встретить за кушаками некоторых, не очень состоятельных душманов.

— Настоящий, — заключил я.

— Ну, — Артемьев довольно покивал. — Слыхал, им америкосовские морпехи вооружаются. Еще со времен мировой войны. Я его с… А впрочем, не важно, как эта штука у меня оказалась. Короче, готов на него спорить.

— И не жалко? — Я хмыкнул, возвращая лейтенанту нож.

— А как же? Жалко. Да только знаешь что, Селихов? Чую, в этом нашем споре я никак не проиграю. А душу-то на тебе отведу…

Когда мы договорились, лейтенант энергично вернулся к своим и стал раздавать указания. Он распорядился связаться с бортом, обозначить, где их следует встретить. Командование подтвердило, что такой путь отхода возможен. Тогда, как мне показалось, Артемьев немного занервничал. Стал поглядывать на меня с укором и сомнением.

И все же, делать ему было нечего. Руки мы уже пожали.

Потому он приказал соорудить из плащ-палаток и каких-то палок носилки для Ткаченко.

Раненого понесли свежие бойцы-десантники.

После мы построились и, сохраняя боевой порядок, углубились в темноту пещеры.

Насколько я понял, в пещерную цепь вошли два отделения десантников — четырнадцать человек.

Головную группу повел сам Артемьев. Пограничники, раненые и пленные духи двигались в середине. Отделение, которым руководил мой брат Сашка, который уже дослужился до сержанта, прикрывало тылы.

Я, по большей части, двигался в середине, со своими. Время от времени уходил в голову, чтобы показать Артемьеву дальнейший путь.

Группа набралась большая. Под светом фонарей и гомоном людских голосов туннели будто бы преобразились. Если раньше они казались опасными, таинственными, то теперь виделись всем иначе — словно природная диковинка, которую пришли посетить, ни дать ни взять, «туристы».

Таким макаром мы миновали грот, где Суворов пытался прирезать Ткаченко, а потом добрались до пещеры-склада. Когда прошли и ее, Ткаченко вдруг поплохело. Я поспешил в голову группы, чтобы сказать Артемьеву, что нужно остановиться.

Лейтенант, нервно поглядывавший на свои часы под светом большого следового фонаря, был и не против. Как оказалось, шли мы с опережением.

Он быстро выставил головные и тыловые дозоры и приказал санинструктору посмотреть, что с раненым бойцом. Таким макаром группа остановилась на краткий перекур.

— Будешь? — спросил Сашка, когда приблизился ко мне с сигаретой в руках.

Он опустился рядом на корточки. Показал мне белую в темноте палочку сигареты. Я, присевший, где посуше, ухмыльнулся.

— Закурил, значит. А в школе был спортсмен-спортсменом.

Сашка улыбнулся.

— А ты в школе дымил, как паровоз, — сказал он с улыбкой и снова протянул мне сигарету.

— Нет. Спасибо. Я бросил.

Сашка вздохнул. Сунул курево в рот.

— А я вот, наоборот. Начал. И как тут не закурить? — усмехнулся Саша горько. — Но ты вот смог бросить. Ну это и понятно. Ты всегда покрепче меня был.

— Сержант, значит? — помолчав чуть-чуть, спросил я.

Саша вздохнул.

— Угу… Но и тут я сплоховал. Слыхал, ты уже старший. Я, вообще, много про тебя слыхал. Думал, — он смущенно улыбнулся, вынул из губ подкурённую сигарету, — думал, байки. Вроде как, какой-то шутник придумывал про тебя всякое. вроде, что ты в одиночку душманских командиров ловишь. Или что один на целую ихнюю свору ходишь. А потом оказалось — нет. Не шутки все это. Правда.

— Правда, — кивнул я. — Но радоваться тут нечему.

— А я радовался, — глянул на меня брат. — Радовался, что у меня такой брат. И соответствовать хотел. Потому, может быть, до сержанта так быстро и дослужился.

«Не важно все это, — подумалось тогда мне, — не важно. Главное — что живой».

Но, конечно же, своих мыслей я брату не высказал. Только глянул куда-то в черную глубь туннеля, что таилась перед нами.

— И теперь, слыхал, что в плен ты попал и организовал побег, — сказал Сашка. — Парни твои рассказали, пока мы шли.

Проговорив это, Саня улыбнулся.

— Так рассказываешь, будто рад, что я в душманском плену очутился, — пошутил я.

— Да не! Нет, конечно! — поспешил он оправдаться. — Не рад. Рад… Рад, что живой ты. Что все еще эту землю топчешь.

Я молча покивал.

— Знаешь, чудо, что мы увиделись, — сказал Саня, когда мы немного помолчали. — Что судьба нас тут свела. Мы ж не за вами летели. Рота, просто, удачно рядом оказалась. Ну и поручили нам, пока мы тут, выбить духов из каких-то пещер. И тут на тебе — ты здесь. Я…

Брат осекся, погрустнел, стряхивая накопившийся на сигарете пепел себе под берцы.

— Я уж бояться стал, что не увидимся больше. Ты ж совсем пропал.

— Такие были обстоятельства, — ответил я тихо.

Сашка шмыгнул носом. Поправил берет.

— Паш… — тихо начал он. — Я тебе тут кое-что сказать хотел… И… И спросить…

Он не договорил. Снова осекся, потому что над нами появился Артемьев.

Командир десантников сурово уставился на нас. Заговорил не сразу:

— Твой человек совсем плохой, — сказал он. — В сознании пока. Но может так случиться, что не дотянет.

— Тогда… — Я хлопнул себя по коленям и поднялся. — Тогда надо поторапливаться, товарищ лейтенант.

Дальше шли быстрее. Артемьев даже подгонял бойцов. Те, в свою очередь, пинали норовивших отстать пленных душманов.

— Иди давай. Шустрее!

Крупный, выше меня на голову десантник ткнул Шахина прикладом в плечо. Раненая нога главаря душманов подкосилась, и тот рухнул на сырой песок.

С матом, подгоняя пленного такой-то матерью, десантник принялся поднимать его на ноги, затормозив половину группы.

Я шел рядом и потому помог ему, чтобы мы поторопились.

И Шахин меня заметил.

Когда мы двинулись дальше, я постоянно чувствовал на себе взгляд этого человека. Мы шли рядом, и Шахин буквально не спускал с меня глаз, то и дело спотыкаясь на камнях и норовия упасть.

— Оттого, что ты на меня пялишься, — сказал я ему суховато, — меня удар не хватит. Не надейся.

Несмотря на внешнюю расслабленность, я был начеку. Понимал — с Шахином нужно держать ухо востро. Сейчас это был зверь. Загнанный в угол, раненый зверь, которому нечего терять.

— Ты и правда хороший солдат, Селихов, — проговорил Шахин, с трудом опираясь на ногу и стараясь сохранять общий темп. — Крепкий, как скала. Но и скалу можно обойти.

— Лучше помалкивай. Целее будешь, — сказал я. — Вон тот парень-десантник, что шагает за тобой, уже присматривается, куда бы тебя пнуть, чтоб ты заткнулся.

— Ты, наверное, очень собой гордишься, да? — не успокаивался Шахин. — Гордишься, что поймал Тарика Хана. Гордишься, что вырвался из клетки, куда мы тебя засадили, так?

— Да закрой же ты хайло. А то щас по шее дам, — угрюмо пробурчал здоровенный десантник, следующий за Шахиным.

Пакистанец сделал вид, что не услышал его.

— Но грядут большие перемены. Грядут большие дела, которые переиначат лицо войны. Ты считаешь, что ты победитель? Что ты доблестный солдат? Что твой брат — доблестный солдат? Н-е-е-т, — Шахин покачал головой. — Когда пропадет пересмешник, весь мир увидит истинное лицо советов… Агх…

Шахин запнулся, потому что десантник врезал ему прикладом по почкам. Пакистанец рухнул на колени, согнулся от боли.

— Поднимайся давай, падла болтливая, — бычьим голосом приказал десантник, а потом принялся поднимать Шахина.

Тот, постанывая, с трудом хватаясь за одежду бойца, встал. А потом вдруг вцепился связанными руками ему в ворот и изо всех сил врезал десантнику лбом в лицо.

Боец глухо застонал, отшатнулся, болтая головой. Он налетел спиной на Бычку, не удержал равновесия и рухнул на землю.

Прежде чем все это произошло, Шахин со страшным ревом бросился на меня, целя скрюченными, скованными руками прямо в горло.

Глава 15

До меня пленный главарь душманов так и не добрался.

Стоило ему вскинуть руки и ринуться в мою сторону, как я просто пнул Шахина в раненое бедро.

Темное, искривленное отчаянной злостью лицо душмана в миг изменилось. Глаза его выпучились, а рот распахнулся в немом крике. Он просто завалился вперед и рухнул рожей прямо на острые камни туннеля.

Не успел пакистанец завалиться набок, как к нему подскочили два или три десантника. Принялись ожесточенно пинать берцами по почкам и печени. Яростней всех, конечно же, работал ногами тот самый вдвшник, которого Шахин треснул лбом в лицо.

— Отставить! Отставить балаган! — Из головы группы к нам подоспел Артемьев.

Он принялся отпихивать своих бойцов от сжавшегося в позе эмбриона Шахина.

— Матронов! — обратился он к бойцу с разбитым лицом, — че тут у вас? Докладывай!

— Этот, — боец, все еще борясь с собственным дыханием, принялся утирать нос и губы от крови, — этот вот хотел сбежать. На нас напал.

Артемьев оценил взглядом слабо шевелящегося на земле Шахина. Потом приказал:

— Поднять.

Десантники грубо схватили Шахина и заставили пакистанца подняться на ноги. Впрочем, это вышло у них не сразу. Порезанная, а потом и битая мною нога призрака никак не хотела держать своего владельца. Норовила подогнуться.

— Ты, вроде бы по-русски говоришь, не? — Артемьев схватил Шахина за голову. Заставил крепкого, но несколько менее высокого пакистанца приподнять подбородок, чтобы проще было заглянуть ему в глаза, — говоришь же, а?

— Клянусь душой моих детей и матери, — прошипел Шахин, показывая всем окровавленные зубы, — когда-нибудь мы выпустим всем вам кишки. Когда-нибудь вы все… Агх…

Шахин заткнулся, потому что Артемьев кратким, быстрым и на первый взгляд совсем легким ударом врезал ему под дых. И все же этот обманчиво слабый удар заставил пакистанца уронить голову. Если бы не крепкие руки десантников, Шахин наверняка бы согнулся в три погибели.

— А если ж ты такой умный, что по-нашему можешь, — снова спросил его Артемьев, взяв пакистанца за лоб и подняв голову, — чего ж ты такой идиот? Чего, не понимаешь, что уйти — не уйдешь? Что один ты тут, в пещерах, да еще с твоей ногой — покойник и больше никто?

Шахин ему не ответил. Он только глубоко дышал, прикрыв глаза.

— Да и не фанатик вроде, как тот, второй, который проповедником был, — продолжил Артемьев так, будто бы и не ожидал ответа от пакистанца, — или че?

Шахин открыл глаза. Да только взгляд его уперся не в лицо Артемьева, как можно было бы ожидать. Взгляд пакистанца упал на меня. И Артемьев это заметил.

— Селихов, — спросил Артемьев, — ты ему что-то сделал, что ли?

— Это ты у меня спрашиваешь, товарищ лейтенант? — Невозмутимо ответил я.

Артемьев нахмурил свои очень светлые брови и снова посмотрел на Шахина.

— Еще ничего не кончено, шурави, — с трудом прошипел Шахин, не отрывая от меня взгляда своих диковатых глаз. — Еще ничего не кончено…

— А… Мстюн, значит, — вздохнул Артемьев.

— Ты думаешь… — Шахин сглотнул. — Думаешь, я так слаб и наивен, как Муаллим? Думаешь, я сам пойду под нож и позволю тебе убить себя ровно так же, как позволил Муаллим? А? Селихов?

— Думаешь, мне очень хочется тебя прикончить? — Пожал я плечами. — Уверяю тебя, пакистанец, мне на тебя глубоко плевать. Ровно так же, как было плевать на твоего командира и на весь твой отряд. Они не вызывали у меня ни уважения, ни презрения. Были лишь врагами. Лишь препятствиями перед исполнением задачи. Не более.

Шахин вдруг дернулся в руках десантников. Лицо его сделалось зверским. Пакистанец заревел.

— Ты… Ты самонадеянный…

Ему не дали договорить. Артемьев распорядился перевязать ему руки за спиной и заткнуть чем-нибудь рот, чтобы не верещал как припадочный.

Шахин не успокаивался еще долго. Еще долго десантникам приходилось усмирять разнервничавшегося пакистанца, прежде чем мы смогли-таки продолжить дальнейший путь.

Артемьев прищурился от яркого солнечного света, ударившего нам в глаза, когда мы вышли из пещеры. Потом, прикрыв циферблат, чтобы не бликовал, он посмотрел на время. Вздохнул.

— Видать, Селихов, ты оказался прав, — сказал он, глубоко вбирая свежий воздух в свою широкую грудь, — и правда, успели.

Я промолчал. Лишь обернулся посмотреть на раненого Ткаченко. Носилки с ним опустили на землю у выхода из пещеры. Санинструктор присел рядом на корточки и о чем-то разговаривал с Димой. Тот в ответ слабо кивал.

Когда мы вышли, десантники рассредоточились вокруг жерла пещеры, которое я видел, когда мы с Бычкой и Смыкало разведывали местность с того гребня ущелья. Усталые пограничники кучкой уселись в тени под стеной. Кто-то из них попросил у одного из ребят Артемьева сигаретку. Другие тихо болтали о чем-то своем.

— Стало быть, — Артемьев вздохнул, потянулся к клапану с ножом, — стало быть, я продул.

Он достал клинок. Протянул мне.

— На вот.

— Да ладно, товарищ лейтенант, — отмахнулся я. — Оставь себе.

Где-то вдали загудело. Из-за гор донеслись отрывистые, гулкие хлопки лопастей вертолета.

— Гляньте! Гляньте, вон они — наши! — Кричал Бычка, подбегая к обрыву и указывая на темно-зеленые коробочки БТРов, остановившиеся на той стороне.

Я заметил, как кто-то, кто именно — разобрать было нельзя, машет нам с брони одного из них какой-то тряпкой.

Бычка замахал в ответ.

— Да не-не, — Артемьев запротестовал, снова сунул мне рукоять ножа, — мы с тобой поспорили. А спор — дело святое. Потому как если б я выиграл — то непременно бы в рожу тебе дал. Да еще и от всей души!

— И ты думаешь, — ухмыльнулся я, все-таки принимая от Артемьева его нож, — я тебе позволил бы?

Командир десантников не ответил мне. По крайней мере словом. Вместо этого он громко, басовито, но почти по-мальчишески рассмеялся.

Мы увидели вертолет через несколько минут. Прежде чем Артемьев приказал десантникам готовиться к погрузке на борт, ко мне подоспел Саша.

— Паш! — Позвал он громко.

Я обернулся.

— Пока не улетели мы! Спросить у тебя хотел… — Говорил он громко, но гул двигателей вертолета и афганский высокогорный ветер приглушали голос брата.

— Чего такое? — Я вздохнул.

Но во вздохе этом не было раздражения, как можно было бы подумать. Скорее…

«Усталость, — честно признался я себе, — в этом вздохе была усталость. Усталость, которую я себе обычно никогда не позволяю».

— Мы ж неизвестно когда снова свидимся, — продолжал Саша, — может… Может уже только после дембеля и я…

— М-м-м?

Саша казался растерянным. Он несмело, как-то даже робко опустил глаза и несколько мгновений смотрел куда-то в желто-бурую землю. Потом лицо его посерьезнело. Он решился заглянуть мне в глаза.

— Помнишь, тогда, на девятке? Ты сказал мне правду? Про то что ты попал в самого себя и…

— Да, — отрывисто прервал я Сашу.

Тот снова опустил взгляд.

— Ну… Это очень многое объясняет, — вздохнул он. — И те новости, что я про тебя слыхал, и то, как ты так быстро по службе идешь. А я, если честно, все это время втолк взять не мог — приснилось мне все то, что ты тогда на сборном пункте мне сказал, или нет. Думал — приснилось.

— Когда-нибудь, — я улыбнулся и положил руку на широкое плечо Саши, — когда-нибудь мы с тобой это обсудим. И я расскажу тебе все — от и до.

Саша немного помолчал.

— Это чудо какое-то… Просто… — он осекся. — Слушай, Саша. А скажи, что там дальше будет? Победим мы в войне? А потом? Как Союз устроится?

Я сдержался от того, чтобы снова поддаться эмоциям и вздохнуть. И, наконец, ответил:

— Все расскажу, Саша. Но потом. А сейчас — птичка подходит. Вот-вот Артемьев скомандует вам готовиться на погрузку.

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Экз. №1

НАЧАЛЬНИКУ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА КГБ СССР
В ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ АФГАНИСТАН
ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ
тов. КАЛЯГИНУ Н. Е.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

По итогам проведения оперативно-розыскных мероприятий в рамках работы по операции «Пересмешник».

Краткая оперативная сводка:

В ходе проведения операции силами подразделения 56-й ОДШБР в районе горного массива у кишлака Айвадж были задержаны и в последующем нейтрализованы два ключевых объекта оперативной разработки — главарь бандформирования, известный как Шахин (пакистанский инструктор, связанный с агентурной сетью противника), и его идеолог Муаллим-и-Дин.

Объект «Шахин»: Доставлен на временный пункт содержания. В ночь с 2 на 3 сентября 1981 года, воспользовавшись беспечностью часового, совершил самоубийство путем нанесения себе несовместимой с жизнью травмы — откусил язык, что привело к обильной кровопотере и летальному исходу до обнаружения.

Объект «Муаллим-и-Дин»: Ликвидирован в ходе боестолкновения старшим сержантом погранвойск Селиховым А. С., несмотря на имевшуюся установку по возможности взять объект живым для последующего допроса и вербовки.

Оценка обстановки:

В результате указанных инцидентов установление полной картины деятельности агентурной сети противника и выход на её вероятного куратора — гражданина США Уильяма СТОУНА (оперативный псевдоним, по неподтвержденным данным, «Голос») — существенно затруднены.

Единственным прямым свидетелем и ключевым участником событий, связанных с ликвидацией Муаллим-и-Дина и последними часами жизни объекта «Шахин», является старший сержант Селихов А. С. Его подробный допрос представляется крайне необходимым для выяснения следующих обстоятельств:

Возможных последних слов или признаний объектов.

Деталей поведения объекта «Шахин», которые могли бы указывать на его суицидальные намерения или наличие «мертвой руки».

Любых деталей, могущих иметь оперативное значение для поиска У. Стоуна и способствующих продолжению расследования и оперативной работы по операции «Пересмешник».

Особое мнение:

По линии негласных источников получена информация о проявлении несанкционированного интереса к личности Селихова А. С. со стороны оперативной группы ГРУ, действующей в рамках параллельной операции «Циклон».

Интерес ведомства к Селихову А. С. продиктован теми же обстоятельствами, а именно — связь сержанта с объектами Шахин и Муаллим-и-Дин. И получение от него, как свидетеля, любой возможной оперативной информации, могущей поспособствовать поиску гражданина США СТОУНА.

Кроме того, указанная оперативная группа ГРУ, по всей видимости, намерена использовать сержанта для силовых акций по прямому устранению СТОУНА, без учета приоритетов контрразведывательной работы. Подобные действия создают реальную угрозу срыва дальнейшей разработки нити «Пересмешник».

Выводы и предложения:

В кратчайшие сроки организовать и провести подробнейший допрос старшего сержанта Селихова А. С. силами оперативного состава Представительства.

Исключить любые контакты Селихова А. С. с представителями иных ведомств до полного завершения его опроса и выработки дальнейшей оперативной стратегии.

Ходатайствовать перед Вами о наложении вето на любые попытки привлечения Селихова А. С. к операциям, не согласованным напрямую с Представительством КГБ.

Прошу Ваших указаний.

ЗАМЕСТИТЕЛЬ НАЧАЛЬНИКА ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА
ПО КОНТРРАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ ЧАСТИ
Полковник
С. П. Дзюба
«5» сентября 1981 года

* * *

— Ну что, хвастайся, — улыбнулся Муха.

Когда я вошел в скромный командный пункт разведвзвода, Муха, сидевший за своим столом, приосанился на табурете, но вставать не стал.

Со дня, когда мы выбрались из пещер, прошло две недели.

Недели эти оказались насыщенными событиями, как вполне обыденными, так и торжественными. А еще — скорбными.

И начались они с последнего — с прощания с погибшим Волковым. И пусть Муха не показывал, но я понимал — он переносит смерть очередного своего подчиненного тяжелее других.

После была боевая подготовка и новые вылазки.

Первым делом мы отправились в один отдаленный и небольшой кишлак. Прошла информация о том, что в нем противник вел подрывную деятельность: подкупал местных портить колодцы, которыми активно пользовались советские солдаты, а еще за деньги раскидывать по дорогам мины.

Причем информатор даже передал нам имя злоумышленника — лидера группы диверсантов.

Когда мы прочесали кишлак, все оказалось гораздо проще, а вместе с тем — забавнее.

Дело было в том, что этот самый информатор не поделил с соседом ишака. А потому не придумал ничего умнее, как донести на него, обвинив в страшной подрывной деятельности.

Муха не стал раздувать ситуацию и на месте ограничился только тем, что страшно отругал информатора.

Правда, старшему лейтенанту пришлось поработать третейским судьей и по личной просьбе обеих сторон рассудить, кому же достанется ишак.

После была еще вылазка — мы окружили и уничтожили небольшой караван, перевозивший оружие. Уходящие от погони душманы побросали все свое добро.

В их арсенале на первый взгляд не было ничего примечательного: несколько пулеметов советского производства, китайские подделки на АК, патроны и гранаты. Но это только на первый взгляд.

Во вьюках мы обнаружили кустарный гранатомет немыслимой конструкции.

Махина оказалась сооружена из трубы-амортизатора от автомобиля неизвестной модели и станины, сооруженной из распиленного и переваренного противотанкового ежа. В качестве спускового механизма душманы приспособили к этому монстру нечто, что мехвод Махоркин определил как зажигание от мотоцикла «Минск». Но самой безумной вещью оказался боеприпас. Им выступала переточенная под нужный калибр головная часть от реактивного снаряда ПГ-18 для «Мухи».

Не уверен, проводили ли духи полевые испытания этой махины, но как справедливо заметил Пчеловеев, нам не обязательно было перехватывать караван, потому как с таким боеприпасом на борту у него были все шансы самоуничтожиться без нашего участия. Причем в любую секунду.

Я приблизился к столу командира. Потом примостил рядом со стопкой документов небольшую лакированную коробочку. Открыл.

— Красной Звезды, — улыбнулся Муха. — Почетная награда.

— Вторая в моей коллекции.

— Да иди ты? — Муха хмыкнул. — Уже? А… Да… Кажись, что-то такое припоминаю, когда личное дело твое изучал. Если так дальше пойдет, у тебя на дембель вся грудь звенеть будет.

Я закрыл коробочку.

Наградили меня сегодня утром, прямо тут, в расположении мангруппы. Сам начальник отряда приезжал, чтобы вручить орден. Командир группы даже организовал торжественную обстановку: построил весь личный состав, а по колоколам запустили марш «Прощание славянки».

— И новая награда, и новая должность, — Муха вздохнул. — Ну проходи, располагайся. Рабочее место твое ты знаешь где. Вон там, где Волков сидел.

Я забрал свою коробочку и прошел к рабочему месту заместителя командира взвода. Моему новому рабочему месту.

— Волков, хоть и плут был, а справлялся, — с некоторой грустью проговорил Муха. — Ты и подавно справишься.

Я ничего не ответил старшему лейтенанту. Только присел за стол, чтобы подготовиться к службе на новой должности — принять у погибшего Волкова его незаконченные дела. Ознакомиться с ними.

— Знаешь, — помолчав немного, продолжил Муха, — иногда мне кажется, что ты и с моими обязанностями справился бы лучше.

— Глупости, командир.

Муха, просматривавший какие-то карты, вдруг обернулся. Уставился на меня взглядом, в котором стояло некоторое недоумение.

Старлей выглядел так, будто вот-вот возмутится, но вместо этого он только снова вздохнул.

— Нет, Саня, не глупости. Ты уже лучше меня справился.

— М-м-м?

— Две недели назад, в пещерах. Да и в ущелье тоже, когда Дима Волков погиб. Ты справился… А я… Я в похожей ситуации — нет.

— Ты зря себя мучаешь, командир. Что уже прошло — того не вернешь. Да и службе твое чувство вины не поможет, а только навредит.

Муха отвел взгляд. Взгляд его остекленел. Стал скорбным.

— Мы тогда вышли на языка, — заговорил Муха, как бы пропустив мои слова мимо ушей. — И в засаду попали. Не разглядел я ее. Не недостало мне опыта. Принял решение не отступать, а с боем прорываться. Как оказалось — неверное.

— Мы просто люди. Наперед не видим, — покачал я головой.

— А ты тогда, в пещерах, — Муха снова глянул на меня, — принял хоть одно неверное решение? Судя по тому, что все вы вышли живые… Да даже тот раненый в живот парнишка выжил… Судя по этому — нет. А я тогда принял.

Старлей сглотнул, и я заметил, как на его тонкой шее скакнул очень острый кадык.

— И потерял пятерых ранеными и убитыми, Саша. А потом и вовсе вышло, что информация про языка липой была. Потому как и самого этого языка духи уже давно вычислили и застрелили…

Мы помолчали.

Я понимал Муху. Понимал, потому что ни раз, и ни два в прошлой жизни видал офицеров, командиров, что тоже подобным образом ошибались. И ценой их ошибок были солдатские жизни.

Да что там, и мне за всю войну, будучи офицером, приходилось ошибаться. Ошибаться и терять бойцов. Такова уж она есть — война.

Молчание наше нарушил неприятный звон полевого телефона. Муха, словно бы очнувшийся ото сна, взял трубку, ответил.

— Старший лейтенант Муха слушает. Да… Здесь он. Понял, передам.

Муха отложил трубку. Снова обернулся ко мне.

— Тебя командир мангруппы вызывает, — несколько обеспокоенно сказал он, — приказано, чтоб бегом. Срочное что-то.

Глава 16

— Товарищ майор, старший сержант Селихов по вашему приказанию прибыл.

Начман ММГ-4 «Хазар-Кала» по имени Федор Анатольевич Скороваров не ответил мне сразу.

Он сидел за добротным, но простым рабочим столом и, казалось, полностью был погружен в какие-то бумажные дела.

Скороваров был мужчиной немного за сорок. У него было грубоватое, обветренное и очень загорелое лицо, а еще темные коротко стриженные волосы. На висках уже проглядывали следы проседи. Поверх лба, чуть повыше линии волос виднелась небольшая проплешина — шрам на голове, где волосы больше не росли.

Скороваров был крепким и сбитым. Коренастым. Он, почти не движимый за работой, напоминал мне вырезанную из мрамора статую.

Наконец Скороваров поднял на меня взгляд. Глаза его оказались темно-карими и небольшими. Взгляд — холодным.

И хотя в его просторном, но изрядно захламленном, ввиду полевого характера «кабинете», что располагался в пузатой башенке крепости, и были стулья, сесть он не предложил.

Более того, по какой-то неизвестной мне причине Скороваров встретил меня один, хотя тут, в командном пункте, обычно работали два его зама, которых сейчас не было.

— Знал я, — начал он низким, хрипловатым от злоупотребления курением голосом, — знал, что когда тебя ко мне перевели — хлопот потом не оберешься.

Я смолчал, не посчитав нужным что-либо говорить.

Скороваров молчал тоже. Он достал из жестяной пепельницы, доверху заполненной окурками, почти полную сигарету, затянулся. Потом, стряхнув с ее кончика пепел, положил обратно.

— Слыхал я, что ты много чего на Шамабаде наворотил, — продолжил он, оторвавшись наконец от документов, — но, да может быть, слыхал не все? А?

— Разрешите обратиться, товарищ майор, — сказал я, когда упреки Скороварова порядком мне надоели.

— Ну разрешаю.

— Я хотел бы знать, по какой причине вы меня вызвали, товарищ майор. Не думаю, что хотите поздравить с новым орденом.

Майор поморщился.

— Муха мне рассказывал, что ты в карман за словом не лезешь. Но давай, отставь в сторону свой язвительный тон.

— Я не люблю, когда с порога меня начинают упрекать в том, чего уже не воротишь.

Скороваров едва заметно улыбнулся, но губы его почти сразу приобрели прежнюю серьезность. Видимо, майор решил, что улыбки я не заметил.

— Ты когда в крепость попал, замы мои тут же взвыли. Особенно замполит Симин. Он с первого дня меня про тебя предупреждал. И сейчас я вижу, что он оказался прав. Хлопоты ты умеешь доставлять так же хорошо, как и воевать, Селихов.

— И все же, товарищ майор, мою кандидатуру на роль замкомвзвода вы одобрили.

— Ее предложил Муха. Он же за тебя поручился, — резко ответил Скороваров.

— А вы могли ее отбросить.

Скороваров сузил глаза. Уставился на меня суровым, пронизывающим взглядом. Казалось, в следующее мгновение майор взорвется. Разразится, раздраженный моим тоном и манерой держаться.

Скороваров не взорвался.

— Руководство войсками в условиях военного времени — это всегда компромиссы. Компромиссы с другими командирами, с другими ведомствами. Нередко — с реальностью, как бы это ни звучало. И очень часто с самим собой.

Скороваров встал. Стул под ним отодвинулся и громко скрипнул ножками о каменный пол.

— Раньше, — он сложил руки за спину и деловито вышел из-за стола, — я видел в тебе только проблемы. Теперь вижу и пользу, что ты приносишь, Селихов. Пользу, нужно сказать, немалую. Поразительно немалую.

На ходу майор достал новую сигарету, закурил.

— Я понимаю, что ты — точно такой же компромисс, из которых состоит вся война. И сейчас я хочу знать, к чему готовиться. Чего ты принесешь больше: пользы или же проблем?

— Товарищ майор, не думаю, что вы вызвали меня, чтобы философствовать о природе войны.

— Верно, — он кивнул. — Я вызвал тебя, чтобы кое о чем спросить. И свой вопрос я уже задал. Есть ли в твоей биографии что-то такое, помимо Шамабада, чего нет в личном деле, и о чем бы мне нужно было знать?

— Вы думаете, что в ней может быть что-то особо секретное?

Скороваров не ответил сразу. Он скрестил руки на широкой груди. Потом затянулся и выдул душистый табачный дым. Дым немедленно поднялся к высокому потолку, заклубился вокруг висящей на черном шнуре лампочки.

— Вчера днем мне пришла телеграмма, — снова заговорил майор. — Сегодня утром — еще одна. Знаешь, от кого?

— Никак нет, товарищ майор, — не повел я и бровью.

— КГБ поручили мне отправить тебя в Кабул, в Представительство ведомства. Для дачи важных показаний. Конечно, каких именно и по какому делу — не уточнили. А потом и ГРУ объявились. Требуют временно прикомандировать тебя к своей «особой оперативной группе» для проведения некоей силовой акции, о подробностях которой, конечно же, никто сообщать мне не спешит, — майор вздохнул. Потом стряхнул пепел подгоревшей сигареты прямо на пол. — Два ведомства, две спецслужбы вцепились в простого бойца-срочника. В обычного старшего сержанта. Это с чего бы? А?

Скороваров замолчал. Потом посмотрел на меня со значением и спросил:

— Так что? Может, все же ты можешь мне рассказать что-то такое, чего я не знаю о твоей биографии. А, Селихов?

— Вы читали мою объяснительную записку? — спросил я. — Читали рапорт старшего лейтенанта Мухи о событиях в Айвадже?

— Читал. И что?

— Значит, слышали о некоей операции «Пересмешник»?

— Слышал, — кивнул майор, — какие-то домыслы и полуслухи до меня доходили. Информация есть, но она не проверена. И сейчас сказать наверняка, более того, оперировать какими-то фактами никто не может. Да и не зачем.

Майор пожал плечами и продолжил:

— Наше дело — охрана Государственной Границы. А в дела особых отделов этих ведомств мы лезть не станем.

— Вы не улавливаете связи? — спросил я тихо.

— Улавливаю, — кивнул майор. — Но пока вокруг этого странного полумифического «Пересмешника» гуляют одни только слухи, а прямых доказательств тому, что такая операция ведется, нет, я не считаю нужным разбазаривать свой личный состав в угоду каким-то бюрократическим играм ведомств. И более того, неплохо знаю майора Наливкина из ГРУ, привыкшего к тому, что вся армия выполняет любые его малейшие прихоти. Я выполнять не стану.

— Насколько я знаю, — я покачал головой, — вы не уполномочены им отказывать.

— Верно, не уполномочен. Но я могу поставить боевую задачу. Вернее, уже поставил. Вашему взводу. Через три дня вы отправляетесь на перевал Катта-Дуван. При поддержке второй заставы станете прочесывать тамошние пещеры, чтобы определить, действительно ли именно оттуда оружие просачивалось в Айвадж.

— Насколько я знаю, — начал я, — этим уже давно и активно занимаются пограничники со второй заставы. Зачем там мы?

Скороваров хмыкнул.

— Какой ты информированный солдат, Селихов.

— Не жалуюсь, товарищ майор.

Позабыв, казалось, о сигарете, Скороваров сказал:

— Да только твоя информация несколько устарела, Саша. Вторая застава занималась рейдами в пещеры Хазар-мерд. Это так. Помимо, конечно, остальных задач, которые были взвалены на их плечи. Но сейчас не занимается. Да и не нашли они там ничего. По крайней мере, ничего значительного.

Майор снова замолчал. Сверля меня взглядом, поджал губы. Молчал долго, будто бы мысленно просеивая информацию, о которой можно упомянуть, а о которой нет. Наконец, заговорил:

— Уже десять дней как душманы в том районе сорвались с цепи. Активизировались, я бы сказал, со всей силы. Они нападают на дозоры и рейдовые группы заставы. Терроризируют местных в кишлаке Хумри. На перевале, что не камень, так за ним засада. Бойцы не успевают сбивать группировки противника. В таких условиях уже не до рейдов в пещеры. Вот потому-то вы там и нужны. Вашей основной задачей и будет прочесать их и найти схроны с оружием.

Я задумался. Ситуация вырисовывалась в высшей степени интересная.

Выходит, и КГБ, и ГРУ желают наладить со мной контакт. С какими целями? Можно было догадаться. Скорее всего, и то, и другое ведомство под разными предлогами хотят добиться от меня какой-то информации. Возможно даже по «Пересмешнику». А ведь все, что я знал, было изложено мной в объяснительных записках начману, которые я составил после завершения операции в пещерах.

Да и сам Скороваров оказался в очень щепетильном положении. Он понимал, что к кому бы он меня ни направил, обязательно навлечет на себя гнев других.

В такой ситуации начман принял самое правильное для себя решение — затягивать дело, оправдавшись тем, что я выполняю особо важную боевую задачу.

Пока взвод будет занят, он успеет продумать тактику «лавирования» между службами. А может быть, посоветуется с начальником отряда о том, как ему поступить.

Чтобы убедиться в правильности хода моих мыслей, я спросил:

— Вы предложили им переправить копии моих докладов? — спросил я.

Скороварова, кажется, мой вопрос застал врасплох. Он казался невозмутимым, но по забегавшим глазам командира я понял — он замялся. И все же умудрился сохранить лицо.

— Предложил, — майор кивнул. — Но и те, и другие очень уж хотят поговорить с тобой лично. А это значит, пришлось бы сбагрить им тебя на несколько недель, а то и месяцев. Я нахожу такую перспективу крайне нежелательной.

Я ухмыльнулся, распознав в его словах некую фальшь. Видимо, майор вообще не спешил предпринимать хоть что-то в сложившейся ситуации. Он попросту боялся ошибиться.

— Разве? Вы ведь ждете от меня много хлопот. Ну и избавились бы. А так, предпочли «спасти» меня от спецслужб, отправив на новую вылазку.

Майор засопел. Потом некоторое время поискал в пепельнице свободное место. Нашел. Сунул туда сгоревшую до бычка сигарету.

— Предпочел, — ответил майор и засопел. — Компромиссы, Селихов. Я всегда помню, что война — это вечные компромиссы. Потому и привык их выстраивать.

— Но иногда, чтобы предложить компромисс, его следует тщательно обдумать, — намекнул я.

Глаза Скороварова блеснули в слабо освещенном пространстве штаба. Тем не менее, майор остался невозмутим.

— Верно, Селихов, — сдался он, не поведя и бровью. — Иногда следует.

— Ну в таком случае, разрешите идти, товарищ майор?

* * *

За десять дней до текущих событий. Где-то в горах провинции Тахар

— Этот сад, мой дорогой друг, — Абдул-Халим аккуратным, но властным движением сорвал тяжелую кисть винограда с лозы, что опутывала колонны большой крытой беседки, в которой они сидели, — этот сад построил еще мой прапрадед. И знаешь почему?

Полковник пакистанской разведки по имени Ахмед Раиз казался невозмутимым. Он сидел за небольшим столиком, со спиной, прямой как стрела.

На столе, перед ним, исходила паром нетронутая пиала отборного высокогорного чая.

— Он поспорил, — сказал Абдул-Халим, кладя гроздь на небольшое хрустальное блюдце, — поспорил со своим соседом. Тот утверждал, что здесь, на плато этих гор, ничего не будет расти. Что земля тут недостаточно плодородна, а ветер слишком силен. Тогда мой прадед возвел этот сад. Соседу он сказал лишь одно: «На моей земле вся земля плодородна». И как видите, оказался прав. С тех пор мой род щепетильно хранит это место. Как память и доказательство того, насколько щедры наши земли.

Ахмед Раиз не кивнул. Он вообще не выказал никакой реакции на слова полевого командира Абдул-Халима, ответственного за ход подготовки к операции «Пересмешник» в Тахаре.

Впрочем, кое-что заставило его обернуться — хруст разламываемого граната.

Это был Уильям Стоун. Одетый в дорогой деловой костюм, он стоял невдалеке, опершись спиной на древнюю колонну. А еще, разламывал большой, сочный гранат, казалось, совсем не заботясь о том, что брызги сока вымажут дорогую рубашку.

— Как вам плоды моего граната, уважаемый агент Уильям? — спросил Абдул-Халим похозяйски улыбаясь.

— Бывший агент. Теперь я работаю на ISI. — Стоун тоже улыбнулся. — Но благодарю. Ваш гранат дает весьма… сочные плоды.

— У вас очень хорошее произношение, — Абдул-Халим не терял улыбки, — кажется, вы талантливый человек. Ваши познания в оружейной логистике в территориальных условиях ДРА, надеюсь, так же хороши, как и ваш дари. Насколько я знаю, вы поставляли оружие повстанцам. Так?

— Так, — сказал Стоун.

Бывшему специальному агенту очень захотелось добавить: «Но если вы не пошевелите собственной задницей, мои знания вас не спасут». Но Стоун воздержался.

— Чудно! Чудно! Вот, возьмите, угощайтесь.

Абдул-Халим поставил перед Ахмедом Раизом блюдце с гроздью винограда.

— Благодарю, — сухо ответил пакистанец. — Я благодарен вам, так же, дорогой Халим-хан, за ваше гостеприимство. И все же, предлагаю скорее приступить к делу.

— Непременно, — тон Халима тоже похолодел.

— Итак. Как продвигается эвакуация наших запасов оружия на перевале Катта-Дуван?

— Она… Продвигается, — пожал плечами Абдул-Халим. — Вполне приличными темпами. Но оружия там немало, а советские войска усердно охраняют ущелье.

— Насколько я знаю, — Ахмед Раиз уставился на пиалу с чаем, но так и не взял ее, чтобы отпить глоток, — за последние десять дней через перевал перешли лишь четыре каравана. К тому же, очень скромных.

— Верно. Как и в позапрошлые десять дней. Перевозки тайные. Проходят по тяжелым тропам. Много за раз там не провезешь. Зато маршрут проходит подальше от глаз шурави.

Ахмед Раиз нахмурился. Халим это заметил.

— Что-то не так, уважаемый Ахмед? — спросил полевой командир. — Все идет строго в рамках нашего с вами договора. Разве нет?

— Муаллим-и-Дин и Шахин мертвы, — сказал Ахмед Раиз. — Больше никто не занимает советы делом. Скоро советское командование сосредоточит внимание на пещерах. А для нас это недопустимо.

— Помнится… — Халим, не отрывая взгляда своих темно-карих глаз от некрасивого лица пакистанского полковника, перегнулся через стол. Оторвал от грозди, предложенной Раизу, виноградинку. Отправил ее в рот, — помнится, договоренность была следующей: с меня рабочая сила, люди, лошади, мулы, ишаки. Охрана, в конце концов. С вас — деньги, прикрытие и организация логистики. Или я что-то упускаю?

Стоун странно хохотнул. Никто из собеседников не обратил на этот неприличный смех внимания.

— Муаллим-и-Дина больше нет, — прямо констатировал Раиз. — А значит, и прикрытия тоже.

— Тогда организуйте новое.

— В данных обстоятельствах это невозможно, — снова, с прямотой хозяина сказал Ахмед Раиз. — И нового не будет. Теперь вы станете справляться собственными силами. Конечно, мы продолжим финансирование и оставим вам господина Стоуна, чтобы тот и дальше делал свое дело. Но теперь пришло время вам по-настоящему отправить своих людей в бой. И ускорить перевозку оружия.

Абдул-Халим слушал внимательно и спокойно. Даже кивал, казалось бы, полностью соглашаясь со словами пакистанского полковника.

— Если Советы найдут тайники — это станет прямым доказательством подготовки операции. И приведет к международному скандалу, — докончил Раиз и уставился на Абдул-Халима, как на подчиненного, самым правильным действием которого должно было быть «Взять под козырек».

— Понимаю ваши опасения, — снисходительным, достойным настоящего политика тоном сказал Абдул-Халим. Впрочем, его тон быстро стал жестче: — но этого не будет. Я не могу предоставить больше людей. Тогда мои кишлаки останутся без охраны. А вы знаете, какая нынче на нашей земле царит конкуренция. Главари бандитов немедленно захотят воспользоваться этим. На кону стоит мое собственное благополучие. То есть — благополучие вашего главного союзника в этом деле.

Ахмед Раиз терпеливо выслушал. Потом слегка подался вперед:

— Вы не поняли, уважаемый Абдул-Халим. Это не предложение. Это приказ. Вы сделаете ровно так, как я сказал.

Халим поджал губы в притворной улыбке. Откинулся на низкую спинку своей богато украшенной скамьи хозяина.

— Через три недели начинаются дипломатические консультации в Женеве. Наши друзья в Вашингтоне и Москве будут говорить об Афганистане. К этому моменту склады должны быть пусты, а советские солдаты должны найти… скажем, доказательства того, что они сами готовили провокацию. Или и вовсе не должны найти ничего. Времени на вашу осторожность нет, — добавил Раиз.

— Несколько неосмотрительно приходить сюда, на мою землю, и диктовать мне столь неприемлемые условия. В конце концов — ваши склады на моей территории… — сказал Абдул-Халим, сделав вид, что не услышал слов пакистанского полковника.

— Верно, Халим-хан, — Ахмед Раиз невозмутимо кивнул. — На вашей земле, которую вы содержите за счет нашего финансирования. Много ли вы сможете защитить, когда вашим людям станет нечего есть, а вашим солдатам нечем воевать?

— Значит… — Абдул-Халим нахмурился. — Значит, вы хотите, чтобы я бросил своих людей на убой? Как баранов? Хотите, чтобы я оставил без защиты свои земли, чтобы вы вовремя отчитались перед своими «друзьями»?

С каждым словом тон Халима становился все жестче, а голос — громче.

— Может, напомнить вам, что ваше оружие сейчас в полнейшей моей власти? И если я захочу, то завтра шурави найдут его. И что будет тогда с вашим «Пересмешником»? Что будет тогда с вашими глупыми политическими играми⁈

— А что будет с вами? — Раиз и бровью не повел. — Полагаю, ничего хорошего. Ведь тогда вам придется беспокоиться о кое-чем более ценном, чем ваша земля, Халим-хан.

— Вы вздумали мне угрожать⁈ — Абдул-Халим вскочил и положил руку на богато украшенное навершие своего кинжала.

— Тихо-тихо, друзья мои! — встрепенулся Стоун, приближаясь к маленькому столику в середине большой крытой беседки, где сидели собеседники, — Pax! Pax вам! То есть мир! Не стоит горячиться, разве нет? Мы все тут очень сознательные. Очень разумные люди.

Ни Абдул-Халим, ни Раиз даже не взглянули на бывшего специального агента ЦРУ.

— Уважаемый Халим-хан, — заискивающим тоном обратился к нему Стоун, — понимаю, кто я такой, чтобы давать вам советы? Но все же надеюсь, что вы прислушаетесь к моим словам.

Абдул-Халим как-то нехотя глянул на Стоуна. Бывший специальный агент разулыбался ему очень белозубой, даже неестественно белозубой улыбкой.

— У нас всех один враг — Советский Союз, — продолжил Стоун. — Все остальное — мелочь и пыль на подошвах.

— Шамран Абдул-Кияз, Мохамад Дария и Джабир Дауд-Зави по прозвищу Шамсуддин с вами бы не согласились. Эти головорезы быстро приложат лапу к пограничным кишлакам, как только почувствуют, что охрана в них ослабла, — отрезал Абдул-Халим.

— И это… И это тоже лишь пыль на наших подошвах. Разве ж эти люди сравнятся по силе и влиянию с вами, уважаемый Халим-хан? — залебезил Стоун.

— Вы правы, — Халим незаметно выдохнул. — Не сравнятся. Но могут доставить проблем.

— Временных проблем, — Стоун снова улыбнулся. — Вспомните условия договора. Когда вы выполните свою часть, получите щедрое финансирование на следующие пять лет. А затем… затем ввод НАТО, наша победа, крах СССР в Афганистане, революция, смена режима в ДРА и вот… И вот вы уже губернатор провинции. А может быть, даже получите министерское кресло в новом правительстве. А с вашими врагами, я уверен, вы расправитесь еще до того, как займете свое законное место.

— Ваши уста полны сладкого яда, — поморщился Абдул-Халим.

— Ну почему же яда? — Стоун сделал вид, что удивился. — Посмотрите на меня. Меня ищут в собственной стране. Там мне грозит пожизненное, а может быть, даже электрический стул. И все же, как видите…

Стоун приосанился и легонько дернул себя за полы пиджака.

— Мои дела идут в гору. Пакистанское правительство уже давно бы могло выдать меня штатам. Даже больше — оно должно выдать меня. Но, как видите, я здесь! И вполне неплохо себя чувствую. А ведь не так давно оборвышем слонялся по пустыне, не зная, куда податься. А теперь рассчитываю встретить старость где-нибудь в офшорной зоне каких-нибудь тропических островов! В окружении хорошего алкоголя и шикарных женщин!

Абдул-Халим нахмурился.

— Исламабад не бросает тех, кто оказывает ему услугу, — Стоун посерьезнел. — У меня был выбор — сгинуть в песках или оказать эту самую услугу. Выбор без выбора, не так ли? И, конечно, я выбрал второе. И не прогадал. А перед вами, уважаемый Абдул-Халим, перед вами сейчас стоит ровно такой же выбор. И я знаю, что вы не глупый человек. А даже напротив.

Абдул-Халим медленно опустился на лавку.

— Мне нужно время подумать, — сказал он угрюмо.

— Конечно, Халим-хан, — кивнул Раиз. — У вас будут сутки.

Абдул-Халим неприятно скривил губы. Уставился на пакистанского полковника полным ненависти взглядом. Это, казалось, совершенно не смутило Ахмеда Раиза. Более того, он полез во внутренний карман своего парадного кителя.

— И еще кое-что, — сказал он, вынимая свернутый конверт коричневой бумаги. — Есть ли среди ваших людей опытный убийца?

— Убийца? — Абдул-Халим непонимающе нахмурился.

— Убийца. Охотник. Хорошо знающий здешние места и способный обеспечить стопроцентный результат.

Халим задумался. Вопрос поставил его в замешательство. Нет, не потому, что подобного человека у полевого командира не было. Даже напротив. В замешательство его ввело то, с какой равнодушной наглостью Раиз предъявил следующее требование.

— Сеть осведомителей мы предоставим, — сказал пакистанец и бросил конверт на стол.

— Зачем вам убийца? — спросил Халим угрюмо.

— У погибшего Муаллим-и-Дина были влиятельные друзья, — сказал Раиз. — Полагаю, вы с ними знакомы.

— Знаком, — столь же угрюмо буркнул Абдул-Халим.

— Из пещер, где несколько дней назад погиб Муаллим-и-Дин, удалось спастись одному из бойцов, сопровождавших нашего офицера спецназа, известного по позывному «Шахин». Он видел, кто именно застрелил Муаллим-и-Дина. И теперь наши общие знакомые хотят отомстить.

— Так пошлите кого-нибудь из ваших спецов, — заявил Халим.

Раиз отрицательно покачал головой.

— Недопустимо. Речь идет о личной мести, а никак не о государственных делах. Я говорю об этом сейчас лишь потому, что в той же степени знаком с нашими с Муаллимом общими «друзьями», в какой и вы.

Абдул-Халим удержался от того, чтобы вздохнуть. Потом взял конверт. Развернул. Удивился. И теперь не скрыл своего удивления.

— Что? Так много усилий ради обычного солдата? — спросил он.

— Повторяю вопрос, — Раиз снова пропустил слова Абдул-Халима мимо ушей, — у вас есть такой человек, кто мог бы обеспечить стопроцентный результат? Или же нет?

От автора:

* * *

Попаданец в 90-е открывает первый компьютерный клуб в стране — идея, которой пока ещё никто не занимался! Братва мешает, но на стороне героя ветераны горячих точек, которые бандитам не по зубам. Экшен и бизнес в эпоху хаоса. Первый том — с огромной скидкой!

https://author.today/work/474133

Глава 17

Когда наш командирский БТР во главе колонны подошел к КПП точки, на которой стояла сейчас пограничная застава, часовые зашевелились, направились к нашей бронемашине.

Выглядели оба бойца неважно: на них была помятая и грязноватая форма. Лица пограничников были угрюмыми и усталыми.

Лица их оказались обветренными и сильно загорелыми. Глаза, что у одного, что у другого, окружали яркие синяки, свидетельствующие о недосыпе и переутомлении.

Кроме того, я заметил, что у стенки деревянной, обшитой железом будки, что стояла у шлагбаума, кто-то из бойцов прислонил гранатомет «Муху».

— Здравия желаю, товарищи бойцы! — суховато крикнул им Муха с брони.

— Здравия желаю, — без всякого энтузиазма бросил часовой.

Потом он обернулся, что-то крикнул своему товарищу. Тот принялся поднимать изъеденный ветром шлагбаум.

— Проезжайте, товарищ старший лейтенант, — снова почти равнодушно сообщил рядовой, — поторапливайтесь, если жизнь дорога.

Точка заставы стояла у вековой, естественным образом протоптанной дороги, ведущей к ущелью. Расположение оказалось в высшей степени классическим: низкие землянки с крышами, присыпанными песком для маскировки, скрытый от чужих глаз капонир с бронетехникой.

Командир явно не желал держать бронемашины прямо так, нараспашку, под открытым небом.

В целом на точке было хоть и бедненько, но чисто. Царил порядок. Видно было, что командир распоряжается здесь твердой рукой.

Все это добро пограничники обнесли невысоким заборчиком из кривеньких столбиков, между которыми натянули колючую проволоку. С двух сторон заставу окружали заградительные минные поля, о чем свидетельствовали соответствующие таблички. С третьей она упиралась в пологую, но крутую скалу, поднимавшуюся к горной системе ущелья.

Наши БТРы выехали на широкую пыльную площадку. Там нас уже ждали.

Высокий худощавый и жилистый офицер в вылинявшей, но чистой форме стоял в одиночестве. У него было вытянутое и обветренное лицо, а еще очень спокойные глаза.

— Ну что, здорова, Денис, — сказал Муха, когда спрыгнул с брони и с уменьшенной формальностью отдал офицеру, который оказался старшим лейтенантом, честь, — как ты тут? Стоишь?

Бойцы принялись выгружаться из бронемашин. Под гул двигателей затопотали многочисленные тяжелые сапоги, встретившиеся с сухой и пыльной землей.

— Стою, — лейтенант не кивнул. — А что еще нам остается?

— Слыхал, у вас тут совсем беда. Духи докучают?

— Безобразничают помаленьку, — сказал старший лейтенант, но смотрел он при этом не на Муху, а на меня. — Но ничего. Пока что держимся.

Старший лейтенант засопел.

— Слыхал про Диму Волкова. Слыхал, помер он как герой, — сказал старлей.

Муха погрустнел, хотя и лишь на одно мгновение.

— Вечная ему память. Героя Советского Союза дали. Посмертно.

Старший лейтенант, названный Денисом, грустно покивал. Муха заметил, что он косится на меня.

— Это вот, Саша Селихов. Мой новый зам, — сказал Муха. — Знакомься, Саша, Денис Стаканов — командир заставы.

— Здравия желаю, — сказал я, и поскольку уже отдал ему честь, когда мы с Мухой спешились, то пожал Стаканову жилистую, но все еще крепкую руку.

— Слыхал, слыхал про тебя, — сказал Стаканов. — Слухи у нас тут быстро расходятся. Поговаривают, ты себя отлично показал в кишлаке Айвадж. Да и потом, в спасательной операции на тамошней заставе. Даже в плену побывал.

Командир заставы как-то вымученно улыбнулся. Добавил:

— Как там особый отдел, мозги тебе не выел?

— Капитан Маленький очень старался, — улыбнулся я, — но прицепиться ему было не к чему. Кажется, он даже расстроился.

— Это да, — понимающе кивнул Стаканов, — капитан Лев Львович он такой. Я бы сказал, рьяный. Вцепится — хрен оттащишь.

К слову, капитан особого отдела по фамилии Маленький, который допрашивал меня, Бычку и Смыкало, маленьким отнюдь не был. Даже, скорее, наоборот. Оказался он бугаем каких поискать. Муха говорил, что Маленький был мастером спорта по тяжелой атлетике и регулярно выступал на соревнованиях между пограничными округами.

— Здоровый детина, да? — говорил мне Муха после допроса, — Кому расскажешь — не поверят. Это ты еще не видал, с какой он кружки у себя в кабинете чай хлещет. В-о-о-т такенная. Не дать не взять — ковшик.

Была ли любовь капитана особого отдела к гигантизму следствием неудачной фамилии или, всего навсего, особенностью личных предпочтений, я не знал. Да, по большому счету, мне было абсолютно все равно. Главным оставалось то, что Маленькому не было за что зацепиться во время допроса. И капитан, пусть и в расстроенных чувствах, но все же уехал из крепости.

— Ну тогда разреши тебя поздравить, старший сержант, — Стаканов на удивление искренне улыбнулся. — С новой должностью.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — ответил я.

— Ну так и че, товарищ командир, — сказал Муха с улыбкой, — в пещеры мы завтра с утра выдвигаемся. Инструкции-то получил от начмана?

— Так точно, получил, — Стаканов как-то погрустнел.

Муха, видя его выражение, тоже напрягся.

— Чего не так? — спросил он.

— Давай это мы потом. Тет-а-тет обсудим, — уклончиво сказал Стаканов. — А покамест вас надо распределить. Говорю сразу — жилья нету. Палатки вон там поставите, а машины на ночь загоните вон в те окопы. Сегодня ночью как раз Силов со своими ребятами в наряд уходит, в горы. На их место пока что. Только замаскируйте. Пойдем, покажу где.

Стаканов повел нас с Мухой к окопам, что оказались на достаточном расстоянии от жилых землянок. На случай обстрела, так сказать.

— Воду с арыка не пить, — предупреждал при этом Стаканов, — минометный прицел на то место у духов отличный. Столовая во-о-о-н в той землянке. Кормят два раза в день — утром и когда повезет. С подвозом нынче проблемы. Духи засады на дорогах устраивают.

Не успели мы подойти к капонирам, как я услышал протяжное м-е-е-е-е.

Мы все втроем синхронно обернулись на звук.

Меканье исходило со стороны идущего к нам солдата. Это был прапорщик. Молодой, но широкотелый, какой-то квадратный и несколько косолапый, он брел к нам валкой походкой медведя. И при этом вел на веревочке козла.

Козел почему-то шел в солдатской каске.

Стаканов вздохнул.

— Цыганков, ты опять за свое? — сказал Стаканов строго.

Однако строгость его казалась напускной, потому что меланхоличное лицо командира заставы совершенно не изменило своего выражения.

— Прекращай переполнять стакан моего терпения, — добавил Стаканов.

— А… А что не так, товарищ старший лейтенант? — удивился Цыганков, пожав широченными плечами.

Козел при этом остановился. Полез мягкими губами к какой-то сухонькой травинке. Каска немедленно сползла ему на глаза, и несчастное животное затрясло головой. Отчаянно замекало. Цыганков с нежностью матери поправил козлу каску.

— Не позорься, каску с него сними, — устало выдохнул Стаканов.

Мы с Мухой недоуменно переглянулись.

— Товарищ старший лейтенант, а если его того?

— Чего, того?

— Осколком ранит?

— Если его осколком ранит — отправим на мясо, — совершенно буднично сказал Стаканов.

Прапорщик Цыганков побледнел от страха. Козел не побледнел. Во-первых, он и так был белой масти. Во-вторых, ему, кажется, было совершенно фиолетово.

— Микитку? На мясо? Да вы что, товарищ старший лейтенант? — возмутился прапорщик. — Он же не простой козел! Если б ни он, так я, да еще пара ребят, с вами бы, может, и не разговаривали больше!

— Каску с него сними, — повторил Стаканов хмуро.

Прапорщик вздохнул. Потом опустился перед козлом и нежно погладил его по шее. Принялся отстегивать каску, освобождая безрогую макушку животного.

— И чтоб я такого больше не видел. К нам вон, товарищи приехали, а ты меня тут позоришь, — равнодушно сказал Стаканов, казалось, совершенно не чувствуя себя опозоренным.

Цыганков обиженно забубнил себе что-то под нос.

— Ясно тебе? Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Вопросов больше не имею. Ясно мне все.

— Ну тогда свободен.

Мы с Мухой проводили загрустившего Цыганкова и его козла взглядом. Я заметил, что не успел прапорщик зайти за невысокую крышу ближайшей землянки, как немедленно принялся снова надевать на сопротивляющегося козла каску.

— Это что сейчас было? — не понял Муха.

— А… это… — Стаканов вздохнул. — Неделю назад Цыганков с часовым нарядом под обстрел попали. Душманы решили с минометов проутюжить дозорный пост, что мы в паре километров от заставы соорудили. Хорошо так проутюжили. Огонь не прекращался, пока парни мои их с позиции не выбили. Но знаешь что, Боря? Все, кто под обстрел попал, — все выжили. Ни единой царапинки. Цыганков теперь считает, что это только благодаря козлу. Он его, этого козла, вроде как нашел бесхозным где-то окрест поста. Хотел пригнать на заставу на мясо. А козел, будто бы, предупредил их об обстреле. Цыганков говорит — заволновался, заблеял. Ну они неладное почуяли и в окоп.

Стаканов вздохнул.

— С того дня Цыганков думает, что козел его об обстреле предупреждает. Думает, что чувствует козел, когда духи начинают с миномета работать. Вот и бережет его, как зеницу ока. Бойцов отгоняет, кто на козла зарится, чтоб на мясо его пустить. Да только…

— Что, только? — спросил я.

— Да только странный он стал, этот Цыганков. Все смотрит на своего козла, смотрит. Если тот бекнет, мекнет, пукнет, так сразу ко мне бежит, мол, обстрел скоро. И это еще. С каской.

— А обстрелы то после того, как козел пукнет бывали? — Спросил я иронично.

— Да нет. Не бывали, — Стаканов пожал плечами.

— Может, контузия? — спросил Муха, вопросительно приподняв брови.

— Я тоже думаю, — согласился Стаканов. — Надо бы его отправить в госпиталь. Да заменить некем. Людей и так не хватает. А Прапорщиков и подавно.

Стаканов снова вздохнул. Но на этот раз как-то обреченно. Добавил:

— Но чувствую я… Переполняется мой стакан терпения. Ох как переполняется…

Тем же вечером, после того как взвод разместился на точке и принял пищу, Стаканов позвал нас с Мухой в землянку, где жили и работали офицеры.

Землянка оказалась невелика. Офицеры спали на простых, сколоченных из досок койках. Ели и работали за одним общим столом, венцом которого была радиостанция.

Внутри царил привычный уже затхлый воздух — смесь запахов застарелого пота, тушенки и табака.

Несмотря на то что электричество тут было, и я заметил лампочку, свисающую с потолка на черном проводе, освещали скудное пространство землянки керосиновыми лампами. Берегли энергию.

Нас с Мухой встретили трое офицеров. Уже знакомый нам старший лейтенант Стаканов рассматривал карту за единственным столом. Еще двое — замбой и замполит сидели на койках.

Замбоем оказался невысокий, но крепкий и лысый парень лет двадцати трех — двадцати четырех. В желтом свете лампы его лицо показалось мне по-деревенски грубым, а поза какой-то угрюмой.

Второй — замполит был младшим лейтенантом. И Явно самый младший в командовании заставой, он был примерно с меня ростом, худощавый и по-юношески узкоплечий. У замполита было правильных черт лицо, светло-голубые глаза и почти белые, с легкой желтизной волосы, свисавшие на высокий лоб интеллигента островатой челкой.

— Знакомьтесь, — начал Стаканов, отрываясь от карты, — это вот лейтенант Щеглов, Сергей Викторович. Служит на заставе заместителем по боевой подготовке. А это Андрей Бульбашов, младший лейтенант, наш замполит.

Мы поздоровались с обоими офицерами. Присели на вежливо освобожденные ими стулья.

Без лишних предисловий Стаканов принялся доводить до нас оперативную обстановку в ущелье.

— Ладно, садитесь ближе. Запоминайте или записывайте. Весь этот район, вот тут, в сердце Катта-Дувана, мы зовем «Коготь». Похож, если смотреть с высоты. Ваша зона ответственности — его центральный «кончик». Там сосредоточены пещеры под общим названием Хазар-Мерд. Вот он, — Стаканов карандашом обвел на карте центральный сектор. — По всему ущелью идет главная дорога. Так называемый «Тракт». Раньше мы тут были хозяева, но последние две недели контролируется нами номинально. Днем — наши, ночью — их. По гребням — их снайперы и корректировщики.

Муха делал какие-то пометки в своем командирском планшете. Щурил в плохом свете усталые глаза, чтобы осмотреть пометки Стаканова и нанести их на свою копию карты.

Я молчал. Запоминал.

— В «Когте» есть несколько внутренних долин, — продолжал Стаканов монотонно, точно читал детскую сказку на ночь, — Долина Ветров или «Ветрянка»: северо-запад. Постоянные сквозняки, пыльные бури. Пещер мало, но они глубокие. Духи используют как транзитный коридор. Наш пост «Вертушка» контролирует вход. Сидят там, ветром обдуваются.

— Насколько я понимаю, «Вертушка» — перевалочный пункт, — сказал я.

— Относительно безопасный, — Стаканов поднял взгляд от карты и уставился на меня, — ваша, можно сказать, отправная точка. Далее. Вот тут Долина Скал или как мы ее зовем «Каменный Мешок». Находится на севере. Нагромождение валунов размером с дом. Идеальное место для засад и минометных позиций. Там уже есть пещеры «Глаз» и «Расческа». «Глаз» — просторный грот с выходом на обе стороны хребта, идеальная перевалочная база. «Расческа» — ряд узких, глубоких трещин. Мы их дважды прочесывали, находили брошенное барахло. Сейчас, по данным агентуры, там снова копошатся.

— Давно в них заглядывали? — спросил Муха.

Стаканов не вздохнул, как можно было ожидать. Если при нашей первой встрече он казался усталым и скучающим командиром, то сейчас выглядел только усталым. Но оперативную обстановку чеканил точно, со знанием дела.

— Давненько, — сказал он. — Сейчас не до этого. Сами понимаете. Душманов много. Душат со всех сторон, а подкрепления пока нету. Итак. Дальше Долина Теней он же «Темняк»: северо-восток. Как раз в «кончике» Когтя. Ваша основная цель. Глубокий каньон, солнце туда попадает на 2–3 часа в день. Из-за этого — вечный полумрак и сырость. Именно там сосредоточены самые крупные и неизученные пещерные комплексы.

При этих словах оба молчавших лейтенанта — и замбой, и замполит переглянулись. Замбой при этом нахмурился и засопел. Замполит поджал губы.

— Вот здесь, — Стаканов ткнул карандашом в карту, — «Сова»: ближняя. Имеет два входа. Мы ее маркировали, но не углублялись. По слухам, использовалась как госпиталь. Может быть пуста, а может быть заминирована от входа до выхода. Далее пещерный комплекс «Лабиринт»: центральный объект. Три уровня, десятки ответвлений. Карты нет. Говорят, там есть подземные реки и залы, где можно поставить БТР. Духи вполне могут использовать его как склад и укрытие. Наш дозор неделю назад доложил о движении у входа, но не стал лезть без подкрепления.

— Вы, насколько я понимаю, ни разу не предпринимали попыток исследовать ее, — заключил Муха.

— Нет, — Стаканов покачал головой. — С теми силами, что мы имеем, посылать туда наряд — обречь их на верную смерть.

— Если идти, то на несколько суток. Но слишком далеко и слишком широкое плечо подвоза. К тому же опасное, — подал голос замбой. Голос у него был сиплый и высоковатый.

— Верно, — кивнул ему Стаканов, на миг обернувшись к лейтенанту. — И наконец, пещера «Зеркало»: дальняя. Самая опасная. Вход находится на высоте пятидесяти метров, к нему ведет одна-единственная зигзагообразная тропа — «Змейка». Обстреливается на всем протяжении. Свое название получила из-за гладкой, отполированной ветром стены у входа, которая блестит в лучах заката. Мы туда не ходили. Никогда. Все, кто пытался провести разведку, натыкались на шквальный огонь. Если у них и есть главный схрон, то он там.

— М-да… Делов тут на добрую неделю, — вздохнул Муха.

— Честно говоря, — Стаканов не замялся, как можно было бы подумать, а четко и прямолинейно заявил: — Честно говоря, я не знаю, каким макаром вы планируете осматривать те пещеры. Хотя…

Он задумался.

— У вас целый взвод. Плюс БТРы. Мы к «Темняку» больше чем отделением не подходили. Но и концентрация сил противника там больше, чем раньше.

— Так, в общем и целом, ясно, — сказал Муха. — Все на этом?

— Товарищ командир, — подал голос замполит. — Расскажешь?

Стаканов неуверенно скривил губы.

— Ты ж считаешь, что все это глупости, а, Дима? — спросил Стаканов, обернувшись.

— Нет, теперь не считаю, — Бульбашов смутился. — Возможно, все это дело в суеверия завернуто, но точно не глупости.

— Связь между погибшими и этим странным «феноменом» не подтверждена, — сказал Стаканов. — Ты сам говорил.

— По мне так связь яснее некуда, — кисловато просипел замбой Щеглов. — Эта паскуда тут появилась десять дней тому. И пошло-поехало.

— Может и нет связи, — еще более смущенно ответил замполит Бульбашов, — но рассказать надо. Мало ли?

— А впрочем, хуже не будет, — подумав несколько мгновений, решил Стаканов.

— Рассказать о чем? — спросил я.

— О чем? — Стаканов хмыкнул.

Я поймал себя на мысли, что за весь сегодняшний день ни разу не видел, чтоб командир заставы улыбался. Тем более — усмехался. Кроме того, ухмылочка его показалась мне какой-то недоброй и даже загадочной.

— Ну что ж. Среди местных у нас достаточно много информаторов, — начал Стаканов. — Они ходят далеко, не боятся. Знают скрытые тропы, где больше чем вдвоем пройти сложно. Информация о пещерах в Темняке по большей части от них.

— И? — спросил Муха, когда Стаканов замолчал и наступила странная пауза.

— Даже когда духи стали наседать, местные продолжали ходить в Темняк. Особенно пастухи. За лечебными травами. Ну и одновременно информацию для нас собирали. А тут… Десять дней назад… Как отрезало.

— Не соглашаются, — догадался я.

— Не соглашаются, — кивнул Стаканов.

— И почему же? — спросил Муха.

Стаканов немного помолчал. Потом переглянулся со своими замами. И начал:

— Они называют его «Гуль-и-Сия». То есть «Джинн из теней»…

Глава 18

Стаканов сделал многозначительную паузу, как если бы читал над пионерским костром детскую страшилку.

Мы с Мухой не прерывали его. Просто молчали и слушали.

— Поначалу мы думали — это легенда какая-то местная, — сказал Стаканов, — потому и раньше не разу слышали про этого «Джинна».

— Пастухи им непослушных детишек пугали, — как-то нетерпеливо и даже несколько возбужденно вклинился замполит Бульбашов, — вроде как, если плохо себя вести, спустится Гуль-и-Сия с гор, схватит да и утащит непослушного ребенка в самую глубокую пещеру, а там задушит и съест его душу.

Стаканов оглянулся и мрачно уставился на Бульбашова. Тот виновато потупился.

— Извините, — буркнул он тихо.

— В общем-то, товарищ замполит правильно все говорит, — сказал Стаканов. — Потому как про этого «Джинна» он первым и узнал. Хобби у него такое — параллельно с оперативно-агитационной работой сказки да поверья у местных собирать. Что-то даже записывал.

— Погодите-погодите… — прервал Стаканова Муха.

Стаканов меланхолично поднял бровь. Его замы переглянулись.

— Ты мне сейчас всерьез хочешь рассказывать какие-то местные легенды да поверья? Будто бы мне голову нечем забивать, а тут еще ты?

— Давай дослушаем, товарищ командир, — возразил ему я.

Муха нахмурился.

— Селихов, ну ты-то куда? Ладно эти, в горах уже второй месяц сидят. Тут всякое привидится может. Но ты то… Ты ж всегда сознательный был, каких поискать, а тоже сказки решил послушать? Будто бы нам заняться нечем.

— Оружие почищено, машины в строю, готовы. Боеприпас пересчитан, — я улыбнулся. — Думается мне, нечем. Если, конечно, ты, командир, не прикажешь нам за прапорщиковым козлом всем взводом бегать.

Муха устало засопел.

— Ты сначала дослушай, — угрюмо заметил Стаканов, — а потом уж решай — сказки это, или надо ж все-таки поостеречься.

В общем и целом, разумный Стаканов почти дословно повторил мои собственные мысли. Не привык я делать поспешных выводов. Особенно когда у тебя слишком мало информации.

Потому и хотел послушать рассказ начальника заставы.

Муха надулся. Недовольно поджал губы.

— Ну лады. Рассказывай давай свои байки, если тебе тут так по ночам скучно. Только, пожалуйста, не затягивай.

— Да я, в общем-то, и вовсе могу ничего не говорить, — равнодушно ответил Стаканов, но в его тоне проскользнули едва заметные нотки, говорящие о том, что старший лейтенант немного обижен таким тоном Мухи.

— Пожалуйста, продолжайте, товарищ старший лейтенант, — сказал я.

Стаканов устало вздохнул.

— Ох и переполняется мой стакан терпения… Ох и переполняется… — сказал он.

— Чаша, — буркнул Муха недовольно.

— Чего?

— Чаша терпения. Не стакан. Так правильно говорить.

— Ну знаете что? — возмутился Стаканов, уже не стремясь скрыть своей обиды.

— Тихо, тихо вам, товарищи офицеры, — одернул я обоих. Потом обратился к начзаставы: — Продолжайте, товарищ старший лейтенант. Очень может быть, что информация окажется полезной. Все ж. Мы не знаем, куда идем.

Муха цокнул языком и вздохнул.

Стаканов в ответ на это поморщился. Но все-таки продолжил.

— В общем, в первый раз, как я уже сказал, историю про «Джинна из теней» мы услышали от Андрея. Он с каким-то пастухом общался. А потом нам рассказал. Так, ради шутки.

— Классический местный фольклор, — снова встрял замполит. При этом он, казалось, гордился тем, что первым раскопал этого джинна.

Правда, горделивая осанка младшего офицера быстро сошла на нет под суровым взглядом Стаканова. Последнему, кажется, окончательно надоело, что его вечно перебивают.

Бульбашов сначала испугался сурового лица начзаставы, а после и вовсе принялся смущенно рассматривать свои сапоги. Зам по бою Щеглов только дурашливо и хрипловато хохотнул при виде этой сцены.

— Так вот, — продолжил наконец Стаканов. — Мы потом и вовсе забыли про этого «Гуль-и-Сия». А потом один из наших осведомителей — пастух по имени Икбал взял… да и отказался идти в Темняк. А до этого они с сыном почти весь его исходили. Пещеру «Зерколо» с его слов под таким названием мы определили.

Стаканов взял со стола алюминиевую кружку, отпил воды.

— Я, грешным делом, подумал, что Икбал из-за духов идти не хочет. Что больно много их там сейчас прячется. Но как расспросили мы пастуха, так он вот что нам рассказал.

Начальник заставы замолчал. Сурово покосился на замполита Бульбашова, явно ожидая, что тот снова встрянет. Бульбашов снова виновато потупился.

— В общем, он рассказал, — продолжил наконец Стаканов, — что по пути домой сын его видел на скалах фигуру. Вроде как человека. Тот стоял и не шевелился. Будто бы наблюдал за ними. А как сын отца окликнул, чтобы указать на незнакомца, та фигура фтьюф… и пропала.

— Душман какой-нибудь. Что ж тут удивительного? — скептически заметил Муха.

— Вот и у меня сразу такие мысли появились, — Стаканов сделал вид, что не заметил скептического тона Мухи. — Да только той же ночью, когда отец с сыном устроили себе бивак, чтоб темноту переждать, сын взял да и пропал.

— Мы потом снаряжали к Темняку спасательную группу, — дополнил замбой Щеглов. — Но сами понимаете, там сейчас от душманских пуль жарко. Потому прошли так, по бровке долины. И, конечно, никого не отыскали.

— Не отыскали, — тяжело вздохнув, согласился Стаканов. — С тех пор Икбал будто бы не в себе. Ходит, как дурмана наелся, и все приговаривает, что это «Гуль-и-Сия» его сына забрал.

— Пока что белиберда какая-то, — сказал Муха, потом, увидев хмурую мину Стаканова, добавил: — ты, конечно, Денис, не обижайся. Но ведь белиберда же?

— Случай, я так понимаю, не единичный, — сказал я, когда Стаканов снова не ответил на скептическое замечание Мухи.

— И верно. Не единичный. Если б был единичный, так мы и внимания никакого не обратили бы, — сказал Стаканов. — А вот потом, в следующие три-четыре дня после завершения спасательной операции, мы получили еще несколько свидетельств от местных. Иные говорят — черная фигура. Другие — человек, как бы сделанный из тумана. Третьи — что глаза у него блестят в темноте, как у шакала.

Стаканов поджал губы. Ненадолго замолчал, но потом ворчаливо добавил:

— А главное — все, как один, отказываются теперь отправляться в Темняк. Так что… Сейчас мы фактически слепы в той долине.

— То что слепы, это конечно плохо, — теперь Муха посерьезнел, взяв во внимание реально вырисовавшуюся проблему с осведомителями. — Но, если честно, вы рассказываете мне все это так, будто бы и сами верите в какого-то… «Гуль-и-черт его знает что».

— «Гуль-и-Сия», — поправил его Бульбашов, но почти сразу скуксился, правда теперь под суровым взглядом Мухи.

— Если б проблема была только в этом… — вздохнул Стаканов.

— А есть другая? — прищурился Муха.

— Пропажа людей, — догадался я. — Среди наших кто-то исчез. Совсем как тот сын пастуха.

— Верно, — кивнул Стаканов. — Четыре дня назад мы организовали в Темняк разведывательную группу. Думали, раз уж местные не идут, сами там что-нибудь разведать. Вел ее младший лейтенант Бульбашов. Сутки пути туда, сутки обратно. В бой с душманами не вступали. Шли скрытно, проверенными тропами. В Темняк не углублялись. Так вот. На закате первого дня… А впрочем…

Стаканов обернулся.

— Давай, Андрей. Расскажи лучше ты, как непосредственный, так сказать, свидетель.

Бульбашов, казалось, обрадовался тому, что ему наконец дали слово. Но под суровыми, серьезными взглядами всех, кто был в комнате, радость его быстро сменилась беспокойством и смущением.

— Чай будете? — сказал он, несколько помявшись. — С сахаром. А-то чего ж… Вечер, а мы еще не чаевничали.

— Не откажусь, — суховато ответил Муха, пожав плечами.

— Я тоже, — подтвердил я.

Бульбашов поставил на печку-буржуйку грязноватый чайник. Потом вернулся к нам, сел на кровать. Стаканов чуть отодвинулся, чтобы нам было лучше видно рассказчика.

— На закате первого дня, — начал он, — мы заметили кое-что странное — наблюдателя в горах. Это был одинокий человек. Следил за нами с каменистой площадки одной из близлежащих скал. Рассмотреть его не удалось, потому как сумерки в Темняке злые. Быстро крепчают. Но я сам, лично, видел фигуру в горах. Одинокую.

Сейчас Муха мог бы вставить очередной язвительный комментарий. Момент был самый подходящий. Однако он не вставил. Потому что увлекся рассказом пограничников, словно тот самый пионер перед костром.

— Я приказал открыть по неизвестному огонь. Думал — может, снайпер вражеский или наводчик. Кто ж еще может за нами смотреть в этих местах? — продолжил Бульбашов. — Ну мы и открыли. Я, да еще двое бойцов.

— И что? — спросил погрузившийся в историю Муха.

— Ничего. Он не залег, ни попытался укрыться. Просто стоял и наблюдал за тем, как мы по нему пулю за пулей выпускаем. Будто бы и не боялся огня. Будто бы считал, что пули для него так — безвредная мелочь.

Мы с Мухой переглянулись.

— Тогда я приказал отступать. Наряд растянулся, арьергард ушел к месту ночевки, чтобы проверить, безопасно ли там. Ну мы стали их догонять. И все, вроде бы, хорошо было, — Бульбашов нахмурился.

Пламя за приоткрытой дверцей печки плясало, отражаясь на лице замполита нервно дергающимися тенями.

— И все, вроде бы, было нормально, — продолжал он, — ну подумаешь, следили за нами? Разве ж редко такое в горах бывает? Враждебности странный объект не выражал. Потому я никого из парней россказнями своими беспокоить не стал. А все ж, про этого Гуль-и-Сию припомнил. И как кошки на душе заскребли…

Бульбашов опустил взгляд. Лицо его стало скорбным. Никто из нас не спешил прерывать замполита.

— Но чертовщина началась на следующее утро, — сказал Бульбашов. — Мы не досчитались двух бойцов. Как раз тех, кто открыли огонь по странному наблюдателю. А я… Я был третьим.

— Их нашли? — спросил Муха заинтересованно.

Бульбашов мрачно покачал головой.

— Ни тел, ни каких-либо следов. Они даже не пикнули ночью. Будто бы растворились.

— Именно те, кто открывал огонь, так? — спросил я.

Замполит кивнул.

— Да. Все, кроме меня. Я тоже по гаду стрелял, но почему-то вернулся на заставу. А они вот нет… Теперь… Теперь, стыдно признать, страх меня берет, расположение покидать. Вне заставы ночевать. Потому как… Потому как я тоже стрелял…

— И на боевом духе личного состава подобные вещи отражаются не лучшим образом, — сиповато добавил замбой, — потому как среди бойцов потянулись… слухи. Нехорошие. Теперь на Вертушку без «мухи» и снайперского расчета бойцы идти отказываются.

— Но мы с ними, слухами этими, боремся по мере сил, — подчеркнул Стаканов.

— Не очень-то удачно, — сказал Щеглов, с укоризной посмотрев на Бульбашова.

— Сложно агитировать против того, что собственными глазами видал, — попытался понуро оправдаться тот.

— Так и что? — насупился Муха, незрелый, мальчишеский скепсис которого, казалось, напрочь отшибла сказочка замполита. — Правда, думаете, чертовщина какая-то?

— Мне кажется… — начал было Бульбашов, но его перебил начзаставы.

— Я ничего не думаю, — покачал головой Стаканов. — Отношусь к ситуации с сугубо практической точки зрения. А практическая точка зрения такова — в Темняке мы слепы. А двое бойцов пропали без вести. Все.

— И все же… все же кое-что странное в этом есть… — подрагивающим, неуверенным и несколько стыдливым тоном начал Бульбашов. — Что-то…

Он вздрогнул, когда чайник на плитке закипел и принялся свистеть во весь носик. Замполит поспешил снять его с огня.

— Что-то мистическое? — спросил у него Муха.

Замполит не ответил, занятый заваркой чая.

В землянке загустела тишина. Никто из командования заставы, казалось, тоже не спешил отвечать на Мухин вопрос. Была ли причина в нерешительности офицеров, или же в том, что все они наверняка были коммунистами-материалистами, я не знал. Зато предполагал кое-что другое.

— Сдается мне, — начал я, обратив на себя всеобщее внимание, — сдается мне, нету тут ничего мистического.

Муха уставился на меня, совсем по-детски округлив глаза. Стаканов кашлянул. Отпил воды из своей кружки. Щеглов почему-то нахмурился. Даже Бульбашов, хлопотавший с чаем, на миг замер, звякнув заварником.

— Пусть даже на первый взгляд так и может показаться, — докончил я.

— Говоришь так, старший сержнат, — Стаканов искривил губы, — будто бы знаешь что это такое может быть.

— Есть идеи, товарищ старший лейтенант.

— Ну тогда, — Стаканов вздохнул, — ну тогда, чего уж там. Поделись, Селихов.

Глава 19

— Слыхал я пару забавных историй от знакомых солдат и офицеров, — слукавил я. Ну или почти слукавил.

Всё потому, что одна из этих историй произошла лично со мной и моими парнями. Правда, в прошлой моей жизни.

Я сделал небольшую паузу. Офицеры, казалось, не стремились вставить своё слово относительно моего «от знакомых солдат и офицеров».

Стаканов просто смотрел на меня, весь обратившись во внимание. Бульбашов хлопотал с чаем — нёс нам с Мухой исходившие паром алюминиевые кружки. Щеглов же, державшийся в тени, и потому, решивший, видимо, что за ним никто не смотрит, ковырялся ногтем в зубах.

Муха просто молчал.

— Голь же она как. Она на выдумки хитра, — продолжил я. — Допустим, однажды слышал такую: вроде как один из местных нашим докладывал… Уж не помню, кому именно. Что в каком-то ущелье джинн завёлся.

Услышав слово «джинн», Стаканов хмыкнул.

— И, вроде как, джинн этот, по рассказам афганца, «ворует свет». Зайдёшь в ущелье с факелом, и тут бах! Свет с него сбивает. Как ветром, — я задумался. — Как там он говорил? «Джинн набрасывает на мир чёрное покрывало, да такое, что ничего не видать, а потом его воины нападают на наших». Это, конечно, не точная цитата. Но суть я передал.

— А можно поподробнее? — вклинился вдруг Бульбашов, приготовив помятую тетрадь и карандаш, — не помните?

— Не помню, товарищ младший лейтенант, — ответил ему я. — Но никакой это, в конечном итоге, оказался не джинн.

— А что же? — спросил Стаканов, ничуть не удивившись.

— Недобитки какой-то банды душманов, — сказал я. — Оружия у них не было почти. Так, видавшие виды винтовки, да ножи с дубинками. Когда наши их пошли выбивать, оказалось, что духи где-то отыскали пневматическое ружьё. Очень мощное. Стрелок у них был бывший, обученный пакистанцами, снайпер. Он стрелял из пневматики по источникам света, а его дружки спускались в ущелье, убивали местных и отбирали у них добро. Выживали таким образом.

Офицеры переглянулись. Но никто ничего не сказал. Бульбашов, будто бы, завис в каком-то, казалось, разочерованном удивлении. Остановил руку, что шуршала по бумаге карандашом, пока он записывал мои слова.

— Слыхал я и про другой случай, — продолжил я, — про «Каменного великана».

— «Каменного великана»? — удивился замполит.

— Да. Офицер один рассказывал, ещё в учебке, — солгал я, совершенно не собираясь выдавать, что именно эта история произошла со мной и моей ротой, — а я подслушал. Вроде как местные охотники рассказывали, что у какой-то забытой-позабытой горки появился каменный великан. Что он движется медленно и не отбрасывает тени, а если по нему выстрелить — пули от его каменной кожи отскакивают так, будто их и не было.

— Дай угадаю, — разулыбался Стаканов. — Снова голь?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — я тоже улыбнулся. — Когда на эту гору зашёл десант, чтобы выбить предполагаемые засады врага, оказалось, что «Великаном» было ничто иное, как старая телега.

— Телега? Это как? — прыснул замбой Щеглов.

— А вот так. Духи соорудили из неё передвижную пулемётную точку. И по мере надобности тягали вверх-вниз по склону. Чтобы хоть как-то усилить хлипкую конструкцию, они навесили на борта металлические пластины и обмазали их глиной для маскировки. Правда, это им ни капли не помогло. Как только ихняя «тачанка» встретилась с нормальным вооружением, а не со старинными винтовками охотников, развалилась на раз-два. Вот тебе и «Каменный великан».

— Так значит, вы думаете, товарищ старший сержант, — немного погодя начал Бульбашов, — что это тоже какая-то душманская выходка?

— Вполне может быть, — кивнул я. — Что ни говори, а на войне много кто суеверный становится. И винить таких людей в их суеверности нет никакого смысла. Иначе как ещё объяснить, что иной боец выйдет из-под массированного обстрела без единой царапинки? Или что нагнётся за фляжкой, а в то место, где у него только что голова была, тут же прилетает снайперская пуля.

Теперь хмыкнул уже Муха. Щеглов со Стакановым понимающе, но очень сдержанно улыбались. С лица Бульбашова всё так же не сходило удивление.

— И вместо того, чтобы объяснить себе всё это банальной случайностью, ну или, кто поучёнее — математическим везением, — продолжал я, — люди уходят в суеверия. А ещё — очень легко цепляют на себя чужие. Например, местных афганцев, с которыми плотно общаются.

— Так а как же быть с пропавшими? — спросил Бульбашов. — Трое пропали без вести! Притом ни один не пикнул. Да и следов никаких не нашли! Разве ж это не мистика?

— Нет тут никакой мистики, — вклинился Стаканов. — Это тебе, при должном везении, любая хорошо выученная разведгруппа сможет.

На лице Бульбашова отразилось робкое сомнение. Он поджал губы.

— Вы не видали того, что видал я, товарищ старший лейтенант. Не бывали в тех обстоятельствах, в которых бывал я.

— Ты что, замполит, — начал Стаканов, опасно сузив глаза и выделив слово «замполит», — в чертовщину веришь?

Молодой замполит испугался. Потом замялся.

— Нет… Нет, не верю… Может… Может, есть этому всему разумное объяснение, — Бульбашов вдруг зыркнул на меня. — Но знаете что, товарищ Селихов? Задается мне, не всё там так просто и очевидно, как вы нам тут преподносите.

— Посмотрим, — я и бровью не повёл. — Отправимся в Темняк и посмотрим на вашего «Джинна из теней». Собственными глазами посмотрим.

На «Вертушке» было… Ветрено.

Пост пограничников располагался на вершине пологого, очень ровного подъёма в горы, по которому проходили накатанные бронемашинами колеи.

Скальный выступ — естественная площадка на стыке горного массива ущелья и входа в «Темняк» — был оборудован скупо, но функционально.

Прямо на площадке оборудовали замаскированную камнями пулемётную точку. Обложили её мешками.

Насколько я знал, где-то здесь должны были находиться несколько снайперских позиций, но рассмотреть их с брони БТР я не мог. Пограничники их хорошо замаскировали. Впрочем, как и собственные жилища. Ведь прямо так, с наскоку, хижины бойцов я тоже рассмотреть не смог.

БТРы тяжело скребли толстыми покрышками о сухую, обдаваемую горными ветрами почву. Натужно ревели двигатели. И их рев, и вой ветра заглушали голоса, заставляли бойцов буквально орать что-то друг другу, чтобы сказать хоть пару слов.

— Добрались! — заорал мне Муха, видя, как показалась плоская плита точки, — кажись, оно!

Я ему не ответил. Путь к «Вертушке» был тяжёлым. А ещё — опасным.

Стаканов сказал правду, сообщив нам, что пограничники контролируют ущелье днем только номинально.

По пути к Вертушке нас дважды обстреляли откуда-то из скал. Правда, противник использовал преимущественно лёгкое стрелковое оружие. Духи работали мобильными небольшими группами. Не хотели носить с собой чего потяжелее.

Потому и в первый, и во второй раз мы отделались шквальным огнём КПВТ бронемашин в ответ.

И всё же шли нервно, напряжённо. Все понимали — колонна из трёх бронемашин на дне ущелья — лакомая добыча для противника.

К счастью, за нами никто не пришёл. Серьёзного боя не завязалось, и мы относительно благополучно добрались до Вертушки — точки, где нам надлежало организовать оборону и переждать ночь.

Никому не хотелось напороться на засаду духов в темноте.

На точке было холодно.

Если на дне ущелья царили сырость и зябкость, то здесь, в горах, сухой, холодный горный воздух пронизывал до костей. Он обветривал губы, заставлял щурить глаза и сжиматься, стараясь сохранить тепло.

Когда машины въехали на более-менее ровный участок, нас вышли встречать местные погранцы. Одетые в бушлаты, они завернулись в плащ-палатки, укрыли головы от ветра капюшонами.

Из-под них на нас смотрели суровые, а ещё очень усталые лица молодых пограничников.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — перекрикивая шум ветра и двигателей, поздоровался один из них, высокий и тощий как палка солдат, на котором даже бушлат сидел как на вешалке.

К слову, встретить нас вышли трое бойцов.

— Глуши! Глуши машину! — крикнул Муха.

Никита Полевой, сидевший за рычагами, кажется, не услышал приказа старлея. Заглушил машину только когда я постучал по броне у его люка.

Остальные БТР тоже заглушили двигатели. Шум моторов пропал, но от этого здесь, казалось, не стало тише. Ветер завывал всё так же сильно.

— Где старший? — Муха спрыгнул с брони.

Остальные погранцы, кто тоже был на броне, последовали его примеру и принялись спешиваться.

— Сообщали о нашем прибытии? — добавил Муха.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — отчеканил тощий погранец. Несмотря на его измождённый вид, голос бойца звучал твёрдо и уверенно. — Командир на снайперской позиции! Наверняка видел, как вы подходите! Должен спуститься!

— Хорошо! Докладывай!

Боец доложил, что обстановка в районе тихая. Что пост ведёт наблюдение в штатном порядке.

— Предупреждали, товарищ старший лейтенант, — сказал погранец, — ждали вас.

— Связь у вас тут, значит, работает? — спросил я.

— Да куда там, товарищ старший лейтенант, — отмахнулся боец. — На Вертушке ничерта не ловит. Горы мешают. Рацию, аккумуляторы держим где повыше. Вон там!

Он махнул рукой куда-то на вершину горы. Добавил:

— Связь с заставой несколько раз в сутки. По расписанию.

Муха ничего не сказал. Осмотрелся.

Я же рассматривал окрестности уже давно. Отсюда, с Вертушки, можно было увидеть и Каменный Мешок. И Темняк.

Первый представлял из себя бугристую долину, полускрытую горным массивом. Тут и там, на её холмистом дне можно было рассмотреть белесые каменные глыбы, усеивавшие местность, казалось бы, от края до края.

Темняк же виделся отсюда узкой, зажатой между острыми и резкими скалистыми вершинами территорией, почти полностью укрытой тенью большой горной вершины, нависшей над ним. Вид этой огромной, широкой горы, представлявшей собой правую сторону ущелья Катта-Дуван, захватывал дух.

— Мы тут заночуем, — сказал Муха, — развернём оборону, выставим посты. На время ночёвки командование на себя беру я.

Тощий потемнел лицом. Остальным погранцам тоже явно не понравилось заявление Мухи. Они все мрачно переглянулись.

— Тогда надо готовиться к проблемам, товарищ старший лейтенант, — сказал тощий.

— К каким? — деловито кивнул ему Муха.

Пограничник не ответил. Просто не успел.

— Вон там! Там кто-то спускается! — крикнул Бычка, указывая на каменистый, испещрённый прожилками травянистой почвы склон.

Из-за камней вышли ещё трое пограничников. Закутанные в плащ-палатки, они быстро и умело спускались на площадку, лавируя между больших и не очень скал и валунов.

Спустившись, поспешили к нам.

Первым шёл невысокий, жилистый боец. Он шёл энергично и быстро. Из-за плеча его выглядывал длинный стройный ствол снайперской винтовки Драгунова.

Боец, увидев меня, на миг замедлил свой пружинистый шаг. Но почти сразу возобновил его.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, — солдат снял с головы капюшон плащ-палатки.

Я не выдал удивления.

Это был Алим Канджиев.

«Алимка, — подумалось мне, — как же ты умудрился здесь оказаться? Как же покинул Шамабад и Границу, которую так умело и охотно понимал?»

— Сержант Алим Канджиев, — отрапортовал он Мухе, косясь на меня тёмным глазом. — Командир второго отделения стрелков.

— Не самый удобный пост тебе твой командир подобрал, Саша, — сказал Алим и передал мне кружку горячего чая.

Заходили сумерки.

Солнце скрылось за гребнем огромной горы, погрузив большую часть Когтя в полутьму. Однако четверть Каменного Мешка ещё купалась в красноватых, закатных лучах. Каменные глыбы долины отбрасывали необычные, красивые тени.

И всё же большой полог тени медленно полз по Мешку, словно бы укрывая его тёмно-серым одеялом.

Ветер, казалось, ни на секунду не прекращал бросать в нас свои холодные, зябкие порывы. Я посильнее закутался в плащ-палатку, защищая от них шею и лицо.

Канджиев примостил свою винтовку у большого валуна, за которым я прятался от ветра. Потом достал из-под мышки кусок овечьей шкурки. Расстелил на камне, уселся рядом.

— Ты б на холодном не сидел, — сказал он, отхлёбывая из своей кружки, — застудишься. Тут, на Вертушке, промерзнуть легко. Я постоянно своих ребят гоняю.

Я ничего не ответил Алиму. Лишь слегка приподнял бедро, чтобы он увидел, что я застелил своё место свёрнутым втрое спальным мешком.

Алим улыбнулся и довольно покивал.

— Ты умный человек, Саша, — сказал он с теплом в голосе. — Не то что некоторые.

— А я и не знал, что ты теперь в ММГ нашей служишь, — сказал я, стараясь пронзить взглядом тьму, окутавшую «Темняк».

Алим вздохнул.

— Тяжко было покидать Шамабад, — поднял он к порозовевшему небу своё скуластое лицо. — Ну да, делать было нечего. После того, как сначала Таран ушёл, а потом и тебя перевели, Шамабад стал другой.

— Другой? — спросил я.

— Новый начальник заставы пришёл, — грустно сказал Алим. — Молодой лейтенант по фамилии Березняк. Наша застава у него вторая. До того на какой-то другой замбоем был. А вот выдали ему новую.

— Ещё один?

— Угу… Прежний не прижился. Быстро перевёлся. Тяжело там, на Шамабаде.

— А что с новым?

— Сложный этот Березняк, хороший командир. Ответственный. Но сложный, не как Таран, — сказал Алим. — Сначала поссорился с ним Вакулин, потом Черепанов, а следом и Пуганьков. Да и… И как-то разбежались все. Перевелись кто-куда. Потом много кто из наших ребят рапорт в Афганистан написал. Ну и я тоже. Попал вот сюда.

— Граница тут не близко, — сказал я. — Не жалеешь?

— Шамабад, — Алим вздохнул. — Другой стал. Люди там теперь другие, и Шамабад тоже другой. Не наш.

— Шамабад — это люди, — согласился я, покивав. — Наш Шамабад мы с собой унесли. Сюда, в Афганистан. Теперь пусть застава будет домом другим парням.

— Пусть, — грустно сказал Алим и отпил чая.

— Кто-нибудь из наших с тобой тут служит?

Алим не ответил. Лишь поджал губы и отрицательно покачал головой.

Тогда и я тоже ничего ему не сказал.

Некоторое время сидели молча. Слушали, как в ущельях шумит ветер, как лижет он горные скалы и равнинные холмы.

— А ты чего здесь? — спросил Алим. — Ты ж теперь замкомвзвода. Тебе на часах стоять не положено.

— Не положено, — согласился я.

— Тогда чего ты тут?

— Смотрю, куда нам завтра путь держать, Алим.

— Путь будет сложный, — Алим посерьёзнел. Лицо его ожесточилось. — Но ночь тоже непростой.

— Душманы? — догадался я.

— Они самые. Нас не трогают. Когда-никогда лениво постреляют и всё тут. Знают, что мы крепко держим окрестности в руках. Что наши снайперы стреляют метко. А ещё — что мы дальше не пойдём. А вы — другое дело.

— Колонна бронемашин, — согласился я, — лакомый кусочек для духов. По нам сразу видать, что что-то шурави тут затеяли. Кто бы там ни сидел…

Я указал подбородком вдаль, в Темняк.

— Кто бы там ни сидел, он уже знает про то, что советские войска проявляют в ущелье странную, нетипичную активность.

— Потому и ожидаем мы, что ночью может быть бой. Или обстрел, — вздохнул Алим.

— Сдюжим, — сказал я.

— Сдюжим, — согласился Алим.

Снова посидели молча.

— Ну ладно. Пойду я, — сказал Алим. — У меня свой пост есть. Там, Уваров, небось, уже окоченел. Надо бы его…

Алим осекся. Уставился куда-то вдаль, в непроглядную черноту «Темняка».

Я не стал звать Алима. Сориентировался быстро. Понял — он что-то заметил.

Алим медленно поставил кружку на землю. Так же медленно потянулся к своей СВД.

Я уже понимал, что именно он видит.

Метрах в двухсот-трехсот от нас, между скал, у границ «Темняка», показалась едва заметная, но всё же совершенно явная для внимательного, натренированного глаза, чёрная фигура неизвестного человека.

Глава 20

— Ты видишь его? Вон там? — тихим, напряженным голосом спросил Канджиев.

— Вижу, — ответил я. — И что-то мне подсказывает, он нас тоже.

Канджиев поднял винтовку. Медленно, не спуская взгляда с неизвестного, зашел за камень, у которого мы сидели. Примостил СВД на его вершине.

— Ты знаешь, кто это такой? — спросил Канджиев, припадая к прицелу.

— Да. Стаканов мне рассказывал.

Я наблюдал за неизвестным. Боковым зрением видел, что Канджиев готовится стрелять. Потом услышал лязг перезаряжаемого затвора винтовки.

— Я не верю, что это Джинн, — сказал Канджиев. — Он…

Алим осекся, потому что со спины меня окликнули:

— Саня! — позвал вдруг Пчеловеев, спустившийся к нам с возвышенности, на которой стояла «Вертушка». — А ты где тут?

Алим на миг оторвался от прицела, чтобы посмотреть, кто к нам подобрался.

— Тихо… — прошипел я Пчеловееву, стараясь держать неизвестного в поле зрения.

Тень казалась и вовсе не живой. Да, она имела явные человеческие пропорции и очертания, но совершенно не двигалась. Сложно было сказать наверняка, но с такого расстояния казалось, что даже ветер, неутихающий на вершинах, никак не действует на незнакомца.

— Чего⁈ — удивился Пчеловеев, не расслышав моих слов. — Тебя Муха потерял!

— Тихо говорю, — на миг обернулся я.

Пчеловеев под моим взглядом просто остолбенел. Лицо его сделалось растерянным и еще более удивленным.

— Ушел, — холодно сообщил Алим, снова оторвавшись от прицела.

Я поискал загадочную тень взглядом. Сначала казалось, она просто слилась с местностью или темнотой. Но спустя мгновение мне стало ясно — ее и правда нет.

— Чего? — снова спросил Пчеловеев, — кто ушел?

Мы с Алимом не ответили пограничнику. Только переглянулись.

— Парни, вы чего? — Пчеловеев взглянул сначала на меня, потом на Алима. — Привидение, что ли, увидели?

— Мне казалось, ты не очень-то веришь во всю эту муть, — поморщился Муха.

В землянке, обустроенной предельно грубо и больше походившей на хижину, не было никакой мебели. Потому старший лейтенант уселся на деревянный, перевернутый кверху дном ящик.

— Сам же доказывал Стаканову, что нет тут ничего… Тьфу ты… Сверхъестественного… — добавил командир взвода.

В землянке было темно. Ни огня, ни осветительных приборов местный дозор не использовал. Даже в темноте. Пограничники ограничивались только двумя приборами ночного видения и парой громоздких ночных прицелов на все отделение.

Канджиев, сидевший у земляной, усиленной ободранными бревнами стенки, посильнее закутался в свою плащ-палатку.

— Я и не говорю, что тут было что-то сверхъестественное, командир, — покачал я головой. — Но факт остается фактом. За нами кто-то наблюдал. И описание этого кого-то младший лейтенант Бульбашов описал нам довольно точно.

Муха задумался.

— Может, действительно душманский снайпер? Или корректировщик?

— Слишком странное поведение для корректировщика, — покачал я головой.

— Душманы так не ходят по горам, — покачал головой Алим. — Они ходят тихо, незаметно. Если не знаешь, как они ходят — их тяжело заметить. А этот…

Алим вдруг замолчал и сделал вид, будто бы прислушался. Поднял взгляд к проложенному досками и гидроизоляцией потолку.

Не знаю, что он хотел услышать. Ведь за крохотными окошками землянки ничего, кроме непрерывно гуляющего по скалам ветра, слышно не было.

— Этот будто бы хотел, чтобы мы его увидели, — закончил пограничник мрачно. — Будто бы красовался перед нами.

Муха сухо сплюнул.

— Чертовщина какая-то…

— Ты что-то видел, Алим? — покосился я на Канджиева. — Сквозь прицел.

Алим отрицательно покачал головой.

— Не успел поймать его на мушку, — серьезно ответил он.

— Может… Может, какая-то хитрая маскировка? — спросил Муха.

— Он не двигался, — сказал я. — Не проявлял никакой активности. Не предпринимал никаких попыток рассмотреть нас.

— Почему это ты так решил? — Муха недоверчиво скривил губы.

— Потому что он не двигался, — повторил я. — Кроме того, с такого расстояния он бы не рассмотрел, чем мы заняты без спецсредств.

— Так может, и вы не рассмотрели, чем он занят? — резонно заметил старлей.

— Может, — кивнул я.

И все же было у меня какое-то странное чувство… Чувство, что нас дурачат. Водят за нос. Оно неприятным, мокрым слизняком ползло у меня по нутру. А мысли о странном субъекте… или объекте не покидали голову. Заставляли соображать, перебирать варианты.

— И что? Хочешь сказать, что за вами двоими нынче ночью явится какой-то «Джинн из теней» и утащит в горы, чтобы съесть ваши души?

Муха сплюнул второй раз. Но теперь очень раздраженно, хотя и не очень сухо.

— Я хочу сказать, товарищ старший лейтенант, — что нужно оставаться начеку, — ответил я. — Мы с вами и без того знаем, что «Вертушка» — желанная цель для духов. Тем более пока тут стоит разведвзвод. Предлагаю удвоить часовых на постах и смотреть в оба.

Муха устало и все так же нервно засопел.

— М-да… Если б вы разом не видели этого «Джинна», я б сказал, что у вас уже галлюцинации начались от усталости. Или, может… Это какие-то горные миражи?

— Миражей в таких погодных условиях быть не может, — покачал головой Алим.

— А ты откуда знаешь, сержант? — вопросительно кивнул ему Муха.

— Он прав, — подтвердил я. — В горах мираж можно увидеть только в дневное время суток, при солнечной погоде и одновременном тумане на склонах.

— Это как? — заинтересовался Муха.

— Тень от человека ложится на туман, — пояснил я, — и сквозь него можно различить расплывчатый силуэт. Притом с достаточно большого расстояния. Но это все равно не наш случай.

Муха не торопился отвечать. Только вздохнул.

— Ладно, — прервал я установившуюся в землянке тишину. — Нет никакого смысла ломать голову. У нас есть дела поважнее.

Старлей глянул на часы, стараясь подставить циферблат под холодный свет звезд, пробивавшийся сквозь оконце землянки.

— Когда у нас последняя проверка секретов была? — спросил Муха.

— Полтора часа назад, — пожал я плечами.

— Так. А до этого часа два, кажется, проверяли.

— Проверяли… — насупился Алим Канджиев.

— А вот не надо своим бойцам разрешать курить в секрете, товарищ сержант, — усмехнулся Муха, — тогда б, может быть, по шапке ты и не схлопотал бы.

— Виноват… — снова буркнул Алим.

— Ну лады… Пойду тогда, — сказал Муха и встал, но тут же коснулся макушкой низенького потолка и ойкнул.

— Давай, командир, в этот раз я пойду, — я тоже аккуратно поднялся. — А ты пойди в БТР. Отдохни чуть-чуть.

Муха думал недолго.

— Сам сходишь?

— Да.

— Ну лады, — ответил он немного погодя. — Только ты это… Спуску им там не давай.

Готовить оборону «Вертушки» мы принялись почти сразу, как прибыли на точку. Муха скоренько окрутил бойцов Алима и организовал эшелонированную оборону.

— Мы не будем ждать, где они ударят, — сказал тогда Муха, — «граблей» им раскидаем, пускай натыкаются. А сами выспимся.

«Выспаться» тем не менее мы могли лишь условно. В конце концов, взводу, да и всей точке тоже нужно было оставаться начеку.

Первым делом Муха распорядился расставить БТРы по периметру площадки, чтобы обеспечить их курсовым пулеметам достаточные сектора обстрела. В командном же он организовал временный КНП, в котором, по большей части, и проводил время.

Муха оставил резерв в пять человек, которые отдыхали в одном из БТР в полной боевой выкладке, но в случае чего быстро могли вступить в бой.

Второй линией защиты стали часовые и грамотно расставленные огневые точки. Часовые дежурили по двое. Пока один отдыхал, другой нес службу. Потом менялись. Сменяли друг друга и снайперы, дежурившие на нескольких особо успешных пристреленных позициях, которые Мухе подсказал Канджиев. К слову, по большей части снайперские силы составляли ребята из отделения Алима.

Так же Муха организовал три пулеметные точки, стараясь выстроить их так, чтобы групповое оружие не мешало ни часовым, ни снайперам.

Последней по счету, но первой по значению были секреты, которые Муха вынес на расстояния от двухсот до четырехсот метров вокруг «Вертушки». Их было две пары. В каждом секрете состояли по два пограничника. Секреты несли с собой рации и должны были сменяться каждые два часа.

Задачей секретов было не вступить в бой с подкрадывавшимся врагом, а вовремя оповестить нашу основную боевую силу о том, что враг подходит к позициям.

Кроме этого, пока было светло, Алим с еще несколькими бойцами из своего и наших отделений разместил на тропах и наиболее вероятных путях продвижения противников звуковые растяжки, сделанные из гильз от патронов для КПВТ, мелких камешков и проволоки. Стоит задеть растяжку — и свободная гильза зазвенит точно погремушка. Просто и надежно.

Схема обороны была несложной, но показалась мне достаточно эффективной. Притом что Муха строго следил за исполнением всех мероприятий и порядком в рядах пограничников.

Мы со старлеем хоть и быстро, но все же четко составили график дежурств и строгие правила его соблюдения, главным из которых было такое: незадействованный в охране «Вертушки» боец обязан был спать.

Немаловажным стала и организация горячей пищи и питья на такой высоте и при такой погоде. Потому одна из землянок, в которой оказалась видавшая виды печка-буржуйка, превратилась в полевую кухню.

Так же четко была определена система связи, которая должна была оставаться бесшумной и почти незаметной. Для этого пограничники использовали световые, звуковые, жестовые условные знаки, например короткий сигнал фонариком или щелчок по рации.

Кроме того, любая самодеятельность: лишний шум, выход за пределы позиций без приказа или курение — строго наказывалась мной или Мухой. К счастью, наши бойцы были достаточно сознательными, чтобы не безобразничать. Пусть, конечно, и не все.

— Слыхал? Селихов с этим узбеком видали того Джинна, про которого нам на заставе рассказывали, — прошептал Бычка негромко.

— Тихо, не болтай, — отозвался Пчеловеев раздраженно. — Мы на часах или где?

— Да чего тут будет? — Бычка, которому сейчас выпало отдыхать, сильнее укутался в плащ-палатку и поудобнее устроился у большого камня. — Ветер воет, сил нету. Холодрыга, что зуб на зуб не попадает. Я б на месте духов сидел бы и носа из пещеры не высовывал.

— Плохо, что ты не на месте духов, — огрызнулся ему Пчеловеев.

— Так че? Слыхал?

Пчеловеев вздохнул.

— Слыхал…

— И как? Веришь, что это и правда какой-то, язви его, призрак? Никто из командиров-то внятного объяснения не дает. Только помалкивают. И сами не знают. Ну а ты как думаешь?

Пчеловеев поморщился и нехотя ответил:

— Не знаю я, Саня. Отвянь…

Я бесшумно выступил из тени. Потом положил обоим пограничникам руки на плечи. Те аж чуть не подпрыгнули, вцепились в автоматы, обернули ко мне испуганные лица.

— Я смотрю, вы на посту прохлаждаетесь, — беззлобно и очень спокойно сказал я.

— Да… Да мы… — заикнулся Бычка.

Пчеловеев молча наградил Сашу Бычку мрачным взглядом.

— Сектора под контролем? Как общая обстановка? Доложить.

Пчеловеев доложил. Бычка в это время виновато и угрюмо прятал от меня взгляд.

— Очень хорошо, — кивнул я. — Раз вы у нас так болтать любите, значит, считаете, что недостаточно заняты делом. В таком случае, как сменитесь, оба проверите все растяжки. Какие будут проблемные — поправите. Ясно?

Пчеловеев снова наградил Бычку взглядом. Только теперь гораздо более злым и даже каким-то отчаянным. Бычка сделался еще более виноватым, избегая и его взгляда тоже.

Когда бойцы отрапортовали «есть», я оставил часовых, а потом стал тихо и аккуратно пробираться вперед, стараясь сохранить маскировку и спрятаться за разлапистыми кустами можжевельника, росшими на невысокой скале.

Нужно было проверить, как ведут себя секреты на передке.

И все же меня не покидали мысли об этом «джинне из теней». Нет, я не пытался дать самому себе ответ о том, что же это был за джинн. Просто не видел в таких размышлениях смысла.

Больше меня беспокоили слухи и разговорчики, потянувшиеся среди личного состава с того самого момента, как мы ушли с заставы в горы. Нередко бойцы обсуждали байки о Джинне. Строили догадки.

Но если поначалу подобные разговоры они вели с иронией и, по большей части, шутили над «Джинном из теней», то сегодня, после того как мы с Алимом увидели странную фигуру, бойцы стали обсуждать эту ситуацию всерьез.

И вот это меня беспокоило по-настоящему. Ведь некоторые бойцы говорили о черном незнакомце с опаской. Другие — со страхом. Третьи колебались между верой и неверием.

«Если бы это была какая-то психологическая атака, — подумал я, — то она оказалась довольно эффективна».

Еще бы. Минимум усилий — и уже есть результат. Кто бы ни был этот «Джинн», человек ли, средство ли психологической войны, но своей цели он добился — заронил в души бойцов зерно сомнений.

«Будь я на месте этого джинна, — снова подумал я, — я бы сделал следующий, гораздо более решительный шаг, чтобы…»

Мысль, быстрая словно пуля, прострелила меня в мгновение ока. Я застыл на месте. Обернулся к «Вертушке».

— З-зараза… — просипел я тихо, но очень зло сквозь зубы, а потом бросился в обратный путь, вверх по склону.

В полной темноте я пробирался по знакомой тропе и все равно оскальзывался на мокрых от выпадшей росы камнях и влажной почве. Потом выскочил на плиту. Бысто зашарил взглядом по площадке.

У стоящего на боевом посту БТР увидел двоих пограничников, бредущих куда-то вниз. Наверное, они шли на смену.

Скорым шагом я пошел к ним.

— Кто тут идет? — не криком, но все равно громко спросил я.

— Саша? Ты? — отозвался один из пограничников. По голосу я узнал в нем Звягу. — Это я со Смыкалой. А что? Что-то случилось?

— Оба за мной. Быстро.

Бойцы, замедлившие шаг, вдруг остановились. В темноте я не видел их лиц, но был уверен — на них возникло удивление.

— Мы Бычку с Пчеловеевым сменять, — возразил было Смыкало ровным, несколько меланхоличным тоном. — А что…

Договорить я ему не дал.

— За мной!

Пограничники переглянулись еще раз и бегом направились ко мне.

Я указал вверх, туда, где продолжалась гора. Туда, где на одной из снайперских позиций сидел Алим.

Мы принялись быстро подниматься по крутой, неудобной тропе.

— Всем сохранять бдительность, — на ходу сказал я, — возможно, вверху противник.

— Где⁈ — удивился Звягинцев.

— Так надо сообщить командиру… — громким, но ровным тоном предложил Смыкало.

— Нет времени, — отозвался я. — У кого есть фонарь? Зажечь немедленно.

— Муха… — начал Звяга неуверенно, но за подсумком с массивным фонарем все же потянулся. — Муха запретил пользоваться таким ярким светом… Только в крайнем случае…

— Это и есть крайний случай, — перебил его я.

Больше он не ответил. С трудом преодолевая горный подъем, немного повозился с фонарем, а потом у нас под ногами загорелся яркий свет, на треть перекрываемый нашими собственными тенями.

— Звяга! Вперед! — приказал я. — Подсветить дорогу!

Звягинцев широкими, размашистыми шагами прошел по тропе вперед меня, чуть не запутался в суховатом, но размашистом кусте, но все же оказался спереди.

— Выдадим себя… — ловя ртом воздух, предупредил Смыкало, поднимавшийся позади меня.

Я ему ничего не ответил. Но прекрасно понимал — выдавать уже нечего. Если мои догадки верны — предполагаемый враг уже прекрасно понимал расстановку нашей обороны. Понимал, потому что изучил ее, отвлекая наше внимание на «Джинна из теней».

К тому же был шанс, хоть и не большой, что они, если они здесь, отступят, видя приближающийся свет. Отступят и не успеют забрать с собой…

— Алим⁈ — позвал я, перекрикивая ветер, — Алим, где ты⁈

Мы остановились только на скрытой от чужих глаз камнями и кустами снайперской позиции, где Алим и один из его ребят должны были нести дежурство.

Отсюда открывался прекрасный обзор на колеи дороги, ведущие к «Вертушке», козью тропу, которая даже в темноте проявлялась тусклой светлой полоской, а также на скалы, застывшие у входа в Темняк.

Звяга немедленно подсветил фонарем позицию и ее окрестности. Здесь было пусто.

Вернее, почти пусто.

— Исчезли? Нету их… — сказал Звягинцев с явным страхом в голосе.

— Может… Может, отошли? — неуверенно спросил Смыкало и попытался уже было пройти чуть вперед, к большому камню, напоминавшему высокий стол.

Но я тут же жестом его остановил.

— Стоять.

Смыкало затих.

— Искать следы, — приказал я.

— Двое пограничников пропали, — возразил Смыкало хриплым от страха голосом, — нужно… Нужно доложить командиру, что…

— Не расходиться, — я обернулся, взглянул Смыкале в лицо.

Среди смазанных в темноте его черт ярко выделялись глаза. Они блестели от беспокойства, непонимания. И страха.

Я принялся осматривать подъем на гору, такой крутой и неудобный, что на первый взгляд казалось, здесь просто невозможно подняться дальше. А еще — резкий спуск, поросший кустами терновника и шиповника.

— Пропали… — повторил Звягинцев, подсвечивая землю. — Пропали, точно как пограничники с заставы нам рассказывали! Канджиев этот увидал Джинна — и пропал!

Смыкало ему не ответил. Он только растерянно засопел, переминаясь с ноги на ногу.

— Саша… А что, если и мы… Что, если и мы пропадем? — испуганно добавил Звяга.

— Искать следы! — с нажимом повторил я, чтобы не только найти что-либо, но и занять пограничников делом. Не дать им запаниковать.

После пяти минут поисков под светом следового фонаря мы не смогли найти ничего, кроме кирзовых сапогов самих снайперов. Отпечатки подошв были разного возраста, и давнишние и относительно свежие. Но ни следов боя, сопротивления, волочения тел нам так и не удалось обнаружить.

Казалось бы, мы останемся ни с чем, но я заметил, что в свете фонарика кое-что поблескивает.

— Посвети-ка сюда!

Не сразу, но я все же различил завалившуюся между камней, обмотанную серого цвета материей винтовку СВД. Винтовку Алима.

Это ее выглянувший из-под сдвинувшейся обмотки окуляр прицела блестел на свету.

Это было везение, что мы нашли оружие Канджиева. Он маскировал свою винтовку на совесть, со знанием дела. Обматывал и цевье и приклад, прикрывал прицел. В темноте СВД можно было бы принять за какую-то палку или вовсе продолжение камня. Но, к счастью, ее выдал прицел.

— Исчезли… Просто испарились, будто бы! — сокрушался Звягинцев, шаря по камням и кустам лучом фонаря, — прям как нам парни рассказывали! Испарились — и все тут!

— Никаких чужих следов, — вторил ему Смыкало.

Хотя он и не казался таким взвинченным, как Звяга, в на первый взгляд монотонном голосе бойца проскакивали нотки беспокойства.

— Тут везде только наши ходили. Только наши — и все…

— Надо уходить, — Звягинцев неосознанно вцепился в автомат, висящий на груди, — уходить! Иначе и мы пропадем.

— Тихо, не мешай думать, — сказал я, — лучше еще сюда, на землю, посвети.

— Нет, надо спускаться! — напирал Звягинцев, — это… Это плохое место! Очень плохое! Вы с Алимом видали этого Джинна! И вот теперь и он пропал, и тот парень, что с ним тут сидел! А мужики говорили, что все пропадают, кто это приведение видели!

— Успокойся, — сказал я, взглянув на Звягинцева.

— А ты, Сашка, тоже его видал! — Звягинцев и не думал успокаиваться.

Более того, не думал светить на землю, как я приказал. Луч его фонаря бегал везде: по скалам, по кустам, по небу, но не там, где надо. Сам боец, будто бы остерегаясь, что повернись он спиной к горам — на него тут же нападут из тени, принялся пятиться к тропе, ведущей вниз, к лагерю.

— А что, если и ты пропадешь⁈ И мы вместе с тобой!

— Успокойся… — сказал я строго и встал. — Это никакой не призрак. Скорее всего, диверсионный отряд.

— Какой отряд⁈ Отряд следы оставляет, а тут⁈ А тут не пойми что творится!

— Саша… — понуро, как бы стыдясь своего беспокойства, позвал меня Смыкало. — Давай сойдем. Надо командиру о пропаже сообщить. А то ж…

— Стой! Кто там⁈ — раздался вдруг громкий, злой крик у нас за спинами. — Стой! Оружие брось! Стрелять буду!

От автора:

* * *

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой снова молод и намерен изменить ход Афганской войны. СКИДКИ: https://author.today/work/358750

Глава 21

Я обернулся. Увидел на крутой тропе черные тени пограничников.

— Свои! — поднял я руку. — Свои мы!

Тени будто бы застыли без движения.

— А… Черт… Сашка⁈ — выдала одна из них.

По голосу я узнал сержанта Андро Геворкадзе, руководившего группой резерва.

— Чего ты тут делаешь⁈

— Двое пропавших, — сообщил Смыкало громко, — двое парней с заставы исчезли!

Тени пограничников зашевелились. Сгорбились, тяжело поднимаясь к нам.

Пятеро бойцов принялись взбираться на вершину, к позиции, где пропали снайперы.

— Звяга! — позвал я Звягинцева, который, казалось, находился в полном ступоре, наблюдая, как поднимаются бойцы.

Звяга вздрогнул. Луч света его фонаря на мгновение подскочил, но снова уперся куда-то в каменистую стену скалы.

— Свети на землю, — не обращая внимания на подходящих пограничников, приказал я.

Звягинцев больше ничего нам не ответил. Только опустил луч, осветив землю позиции.

Я принялся рассматривать следы.

— Вы тут всех переполошили, — сказал Андро и тяжело, опираясь на колено, поднялся на площадку. — Муха приказал не пользоваться фонарями. Что за дела?

— Двое пропавших, — упрямо повторил ему Смыкало.

— Почему не доложили? — спросил Геворкадзе.

Пограничники окружили его, грузные от полной боевой выкладки, прямые, вооруженные, готовые к бою.

— Саша, почему ты не доложил Мухе? — спросил Андро.

— Слишком темно… Сейчас ничего не найти… — вместо ответа тихо проговорил я вслух. Потом поднялся.

— Значит, слушай мою команду. Андро, берешь еще двух человек и остаешься здесь. Чирикова вооружить СВД. Подходы нужно по-прежнему контролировать.

— Муха приказал… — удивился было Геворкадзе. — Приказал нам состоять в резерве на случай ночного нападения.

— Нападения не будет, — покачал я головой. — Они пришли, сделали что хотели и ушли.

Геворкадзе странно пошевелился. Потом переглянулся со своими бойцами. Но промолчал.

— Здесь работала разведывательно-диверсионная группа противника, — громко сказал я так, чтобы все окружающие услышали мои слова. — Умелая, хорошо знающая местность. И здесь, сейчас, она добилась своей цели — захватила двух пограничников, ударив откуда не ждали. Массированной атаки не будет. Слишком неудобное место. Тяжело правильно, а самое главное скрытно расставить минометы. Да и живой силы противника недостаточно для основательного штурма.

— Почему ты так думаешь? — вдруг спросил Андро, когда больше никто не решился.

— Если бы это было возможно, Вертушку уже давно бы взяли, — сказал я, заглянув в его темные, чуть желтоватые от отсвета фонаря глаза. — Нас будут пытаться остановить, но не здесь. Здесь они сделали что хотели.

— Но зачем… — начал было он, но не успел договорить.

— Не знаю. Но постараюсь выяснить. Вопросы?

— Товарищ лейтенант приказывал нам остаться в резерве, — немного несмело проговорил Андро.

Я ответил не сразу. Сначала обвел всех собравшихся вокруг бойцов суровым взглядом. Заметил, что некоторые солдаты прятали глаза. Подсознательно, на уровне каких-то инстинктов они чувствовали, что я зол. Зол потому, что Алим пропал. Потому, что я догадался слишком поздно. И не успел вовремя.

— Еще вопросы? — ровным, полным командного тона голосом спросил я.

— Никак нет. Вопросов нет, — потупил взгляд Андро.

— Хорошо. Тогда выполнять.

БТР стоял в добром десятке метров от края естественной площадки, на которой располагался пост. В темноте машина казалась мертвой, безжизненной. Только тусклый, едва пробивавшийся сюда свет звезд поигрывал на стволе его КПВТ, делая металл оружия немного более светлым, чем остальная машина.

— Я понимаю, Саша, это твой друг, — сказал Муха, — но у нас другая задача. Я уже распорядился, чтобы кто-нибудь из местных передал на заставу новость о пропаже. Но задерживаться мы не можем.

Я глянул на бойцов, шедших сменять часовых где-то на одном из наших оборонительных постов. Когда они услышали голос Мухи, то несколько замедлили шаг.

— Поговорим не здесь, командир, — сказал я.

Муха, стоявший под передним колесом бронемашины, вздохнул.

— Мы выходим в девять утра, Саша. Когда уже станет достаточно светло и безопасно. Я знаю, что ты задумал. Хочешь осмотреть место, где пропал Канджиев, по-светлому. Но я не могу выделить тебе ни одной лишней минуты.

— Поговорим не здесь, — повторил я.

— Селихов, — Муха нахмурился. — То, что я ручался за тебя перед начманом, это не значит, что тебе все можно.

— Ты можешь вернуть резерв на их место, — возразил я, — можешь приказать Андро спуститься, если считаешь, что мое распоряжение подрывает твой авторитет командира.

— Селихов… — прошипел Муха.

— Не здесь, — сказал снова я, зыркнув на пограничников, явно заинтересовавшихся нашим разговором.

В темноте я не видел лица командира. Его черты были нечеткими и расплывчатыми. Зато рассмотрел, как он, проследив за моим взглядом, потупился и покачал головой.

— Лады. Пойдем.

Мы отошли от БТР и палаток, где ночевали бойцы. Остановились у пустующей тропы наверх.

— Саша, — вздохнул Муха, отошедший от первого своего порыва, — ты пойми, мы тут, в ущелье, лакомая добыча для врага. И я хочу, чтобы это все поскорее закончилось. Я не готов к тому, чтобы мы провели в этом гиблом месте хоть одну лишнюю минуту. Потому в восемь утра мы выдвигаемся. Точка.

— Тут работает диверсионная группа, — помолчав немного, проговорил я. — Я пока не знаю их целей, но сегодня они добились успеха. Основательный осмотр места пропажи пограничников может что-то прояснить.

— Значит, ты все-таки не веришь в россказни о Джинне, — констатировал Муха.

— Не верю. Но многие наши бойцы, если и не верят, то сомневаются. Все, что происходит, кажется им непонятным. Странным. А значит — демотивирует.

Муха задумался.

— Если ты прав, и тут действительно работает диверсионная группа, то, может, это и есть их главная цель, а?

— Мы выясним это, — уверенно заявил я.

— Знаешь… — Муха сложил руки на груди и уставился вверх по тропе, туда, где пропал Алим, — как-то это маловероятно. Не верю я, что у душманов тут, в горах, могут быть такие спецы, что настолько незаметно сработали. Что подобрались так, что мы и ухом не повели.

— Но они подобрались, — покачал я головой. — Значит, знают больше, чем мы. Больше даже, чем Алим и его парни, которые часто тут бывают. Возможно, враг защищает пещеры лучше, чем мы думаем.

Муха цокнул языком и вздохнул. Потом накинул капюшон, чтобы спастись от особо сильного порыва ветра.

— Ты снова про свой «Пересмешник»?

— Ты слышал о нем из первых уст, Боря.

— Но никакой другой информации нет. Ни одного доказательства. Только россказни каких-то душманов.

— Харим говорил, что специальные склады с оружием находятся в пещерах Хазар-Мерд. И враги знают, что мы идем туда.

— Я понимаю, — покачал головой Муха, — понимаю тебя. Твой товарищ пропал. Но сейчас это не наше дело. Это дело заставы. Стаканов будет с этим разбираться, а ты не должен. И потом, что ты сделаешь? Как ты поможешь своему другу тем, что найдешь там пару следов и пару обрывков одежды? Как?

Я помрачнел, совершенно не стараясь скрыть от Мухи свои эмоции. Напротив, я хотел показать ему их. И старлей это заметил.

— Мы своих не бросаем, Боря, — сказал я холодно. — На этом все строится. Тут, на войне, товарищ называется товарищем не потому, что так прописано в уставах. А потому, что ты можешь рассчитывать на его плечо. Он — на твое. Если бы для меня это было не так, я бы не рисковал жизнью в том ущелье, чтобы защитить своих. И в тех пещерах, стараясь вывести незнакомых мне людей. Если бы это было не так, Волков бы не решился повести машину в бой, зная, что может погибнуть. Если бы это было не так…

— Хватит… — прервал Муха, устыдившись. — Хватит, Саша.

— Задача остается задачей, командир, — несмотря на то, что Муха перебил меня, я продолжил, — но чтобы ее выполнить, товарищ всегда должен оставаться товарищем.

Я отвернулся. Тоже глянул наверх по тропе.

— Если ты упираешься, проверю все сам. На рассвете.

С этими словами я направился было к командирскому БТР.

— Саш… Стой… — позвал вдруг Муха.

Я обернулся.

— Возможно, ты и прав, — вздохнул он, немного помолчав. — Кому нам еще доверять, как не друг другу?

Муха тяжело, очень тяжело вздохнул. Мне показалось, что он испугался. Молодой командир испугался, что этот его шаг станет для остальных прецедентом. Прецедентом, что каждого из них, случись что, могут оставить ровно так же, как Алима Канджиева.

Именно этого он устыдился. Именно поэтому потребовал от меня остановиться.

— Пятнадцать минут, — сказал он, — я дам тебе пятнадцать минут. Помощь нужна? Отправить кого-нибудь с тобой?

— Я проверю сам, — покачал я головой отрицательно.

Муха покивал.

— Хорошо, Саша. Хорошо.

* * *

Алим чувствовал, что что-то влажное липнет к его лицу. Дышать было тяжело. Он поморщился, открыл глаза. Но ничего не увидел.

Спустя несколько мгновений Канджиев понял, что на голову ему надели мешок. Прошло еще полсекунды, и тяжелое тело заболело, пока он наконец понял, что лежит ничком на сыроватой земле.

Тут, в горах, под постоянным ветром земля была сухой, прилизанной воздушными потоками. Сырой она оставалась только близ ключей и ручьев, которых, к слову, не так уж много текло вокруг Вертушки.

«Я недалеко, — подумал он, — меня не могли унести далеко».

Он слышал чьи-то переговоры. Едва уловимые, в шуме ветра они казались шепотками призраков. И все же принадлежали людям. Люди говорили на урду.

Урду он не знал, говорил только на пушту. Но различал некоторые слова. Правда, они были столь незначительными и звучали так тихо, что вычленить смысл из разговора неизвестных Алим не смог.

— Встать! — услышал Алим, но не вздрогнул.

Голос неизвестного был хриплым и низким. Разговаривал он на русском, но с явным акцентом.

Алим приготовился к тому, что его станут бить за неподчинение.

Потом услышал глухие звуки ударов и приглушенные стоны.

«Андрей? — подумал Алим. — Неужели его забрали вместе со…»

— Не бейте! Не бейте меня! — взмолился Андрей Сумкин — боец, что сопровождал Алима на позиции.

— Встать!

— Я… Я встану.

Не прошло и нескольких секунд, как злой, хрипловатый голос разразился и над Алимом:

— Встать.

Алим выдохнул. Почувствовал, как грубая ткань мешка потеплела от его дыхания. Потом попытался подняться. Ни руки, ни ноги пограничника не были связаны. Это его удивило.

— Встать! — снова приказал злой голос.

Алим не пошевелился. А потом почувствовал настолько сильный удар по животу, что воздух вмиг вышел у него из легких. В глазах побелело. Не успел он откашляться, как получил новый удар и еще сильнее захлебнулся воздухом.

— Этот либо упрямый, либо глупый, — с трудом различил он речь человека, говорившего на урду.

Более того, фраза наверняка была гораздо более грубой, ведь Алим уловил только общий смысл сказанного.

Его грубо схватили за одежду. Заставили подняться на колени. Потом столь же грубо стянули с головы мешок.

Темный, ночной мир вспыхнул перед глазами.

Первым, что он увидел, было лицо, бледным пятном выделявшееся в темноте. Это Сумкин стоял перед Алимом на коленях.

Алим попытался поднять голову.

— Не смотреть! — запретили ему и тут же ткнули в темечко стволом пистолета. — Не поднимай голову! Смотри в пол!

Алим не поднял.

Он смотрел перед собой, судорожно стараясь уловить боковым зрением хоть что-то. Хотя бы посчитать, сколько именно людей было в группе, которая захватила их с Сумкиным. У него не вышло.

Алим видел лишь сапоги неизвестных. В темноте они напоминали советские, с высокими голенищами. Духи же предпочитали обычно спортивную обувь или, кто побогаче, импортные ботинки.

Некто опустился рядом с ним. Он сел на корточки за спиной Алима. Наклонился ему над плечом. Канджиев почувствовал неприятное, теплое дыхание врага.

— Сейчас ты ответишь на несколько вопросов, шурави, — неумело ворочая языком, проговорил некто. — Если ответишь, уйдешь живой. Если нет — убью. Понял?

Алим не пошевелился.

— Вы пограничники? — раздался первый вопрос.

Алим промолчал.

— Пограничники или простая мотопехота⁈ — крикнул чуть ли не в ухо незнакомец.

Алим смолчал и здесь.

— Упрямец… Я таких люблю… — голос наполнился какими-то неприятными, отталкивающими нотками, чью природу Алим не смог себе объяснить.

— Люблю, когда они становятся послушные, как овцы…

Незнакомец встал.

А потом Алим почувствовал, как ствол пистолета снова уперся ему в темечко.

— Вы пограничники?

Алим молчал. Молчал и понимал, что произойдет дальше.

Раздался щелчок курка.

— Спрашиваю последний раз. Пограничники?

Алим зажмурился. До боли сжал губы. Стиснул в кулаках сырую землю.

А потом, внезапно, ствол убрали.

— Убей его, Аль-Асих, — сказал на урду другой голос. Низкий и басовитый.

— Сначала спрошу второго, — немного погодя сказал тот, кого назвали Аль-Асихом.

Некто направился к Сумкину. Алим едва заметно приподнял голову. Различил в темноте черный силуэт высокого, широкоплечего человека в капюшоне.

Когда человек приблизился к Сумкину, тот сжался, втянул голову в плечи. Человек вальяжно ткнул ему своим длинноствольным, снабженным глушителем пистолетом в голову.

— А ты, мальчик, — начал человек, названный Аль-Асихом, — такой же неразговорчивый, как твой товарищ?

— Прошу… Прошу, не убивайте… — простонал Сумкин.

Алим неплохо знал Сумкина. Это был очень веселый, добрый парень. Душа компании. Но духу ему недоставало.

— Ничего им не говори, Андрей! — решился Алим.

Сумкин снова вздрогнул, когда раздался голос Канджиева.

Аль-Асих гортанно и зло засмеялся.

— Смелый шурави. Очень смелый, — довольно сказал он. Потом обратился к Сумкину: — Но не слушай своего друга. Он труп. Когда я закончу здесь, то убью его за его упрямство.

Под словами Аль-Асиха Сумкин еще сильнее ссутулился. Сделался, казалось, меньше, чем обычно.

— Но у тебя еще есть возможность выжить. Если ответишь на то, что я хочу, я отпущу тебя, и ты спокойно уйдешь. Останешься жить.

— Не верь ему! — крикнул Алим.

И тогда его стали бить. Били долго. Алиму казалось — целую вечность.

Когда они закончили, Канджиев уже не мог стоять на коленях. Он лежал, припав лицом к земле, и смотрел. И видел его.

Аль-Асих смотрел прямо на Алима. В темноте Канджиев смог различить лишь некоторые черты, намекающие на вытянутое лицо. А еще глаза. Глаза он различил четко. Они блестели, как у шакала.

«Нет… — подумал Алим, — не как у шакала. Как у дикого кота. Как у барса».

— Ну что, шурави, — начал Аль-Асих, обращаясь к Алиму, — сапоги моих людей немного выбили из тебя смелость?

Он прищурился.

— Ну, конечно же, нет, — еще более довольно сказал Аль-Асих. — И это хорошо.

— Ничего… ничего им не говори… — простонал Алим, чувствуя вкус крови во рту.

— А это решать не тебе, смелый шурави, — ответил боевик, покачав головой.

А потом покрепче сжал свой пистолет.

— Как тебя звать, молодой шурави? — спросил Аль-Асих у Сумкина.

— Д-Дима…

— Дима… — повторил Асих, как бы пробуя слово на вкус. — Скажи, Дима, у тебя есть мама? Есть папа? Они ждут тебя дома?

— Д-да… И… И невеста…

— Как звать твою невесту?

— К-Катя…

— И Катя тебя тоже ждет… — Аль-Асих произнес это имя как «Ката», — ты же хочешь к ней вернуться? Хочешь взять ее в жены?

— Дима… — прохрипел Алим, чувствуя, что от боли во всем теле и внутренностях не может перебороть звук ветра.

— П-прошу… Не убивайте… — только и смог простонать Дима.

— Не убью, — упиваясь происходящим, сказал Аль-Асих. — Конечно же, я тебя не убью. Я отпущу тебя. Ты сможешь идти своей дорогой. Конечно… Конечно, если пообещаешь, что не скажешь о нас своим товарищам.

Боевики, окружавшие их, гортанно и зло засмеялись. Алиму стало мерзко.

— Обещаешь? — переспросил Аль-Асих.

— Д-да… — не твердо ответил Дима Сумкин.

Боевики снова заржали.

— Очень хорошо. Но, понимаешь ли, просто так я тебя не могу отпустить, — сказал Аль-Асих, — ничего в нашей жизни не бывает просто так. И потому сначала ты должен ответить на мои вопросы. И первый такой: вы пограничники?

— Да… — Сумкин зажмурился. Лицо у него было такое, будто бы солдат вот-вот заплачет.

Алим тоже закрыл глаза. Закрыл подсознательно. Не от боли или страха, нет. Он не хотел видеть, как советский солдат предает…

— Вы служите в составе четвертой мотоманевренной группы?

— Да…

— Сегодня к вам подошел разведвзвод этой группы?

— Д-да…

— Фамилия командира?

— М-Муха… Борис Муха…

— Был ли среди личного состава старший сержант по фамилии Селихов?

Алим распахнул глаза. С изумлением уставился на Сумкина и Аль-Асиха. Последний это заметил, но не подал виду.

Алим хотел было вскочить, хотел встать и напасть на Сумкина, чтобы закрыть ему рот. Но не смог. В избитом теле не было сил, а в голове гудело так, что каждое услышанное слово отражалось болью.

— Да… — ответил Сумкин.

— Хорошо. Очень хорошо, — довольно сказал Аль-Асих, — тогда ты свободен.

Раздался выстрел. Это не был громкий грохот, эхом разошедшийся по горам. Это был короткий хлопок, недостаточно сильный, чтобы преодолеть шум высокогорного ветра.

Андрей Сумкин завалился набок. Аль-Асих быстрым движением отсоединил глушитель. Сунул пистолет в кобуру.

— Зря застрелил. Нужно было убить этого несговорчивого, — сказал все тот же басистый голос. Говорил на урду.

— А мне нравятся несговорчивые, — с едким ядом в голосе сказал Аль-Асих, а потом приблизился и сел рядом с Алимом. — В моих руках они быстро распускают язык.

Аль-Асих смотрел прямо в глаза Канджиеву. А тот видел лишь блестящие глаза барса. Спокойные, безэмоциональные. Нечеловеческие.

— Этого взять с собой, — Аль-Асих встал, — он нам еще пригодится. От тела избавиться. И да, оставьте тому, кто будет нас искать, небольшой подарок. От всей души.

— Я думал, ты хочешь убить цель собственными руками, — с явной усмешкой зазвучал басовитый голос.

— Если об этом Селихове говорят правду — он не умрет, — самодовольно ответил на урду Аль-Асих. — А если умрет — значит, недостоин быть убитым моей рукой.

Глава 22

Было холодно.

Ледяной воздух неприятно обжигал легкие при каждом вдохе. Изо рта выходил облачками белого теплого пара.

Уже давно рассвело. Солнце, поднимавшееся над горами, залило Каменный мешок своим желтоватым светом. Красивые тени усеивающих долину камней развернулись в другую сторону.

Только «Темняк» все еще оставался мрачным. Лежал в тени скал и огромной горы. Только к полудню солнце заглянет туда на какое-то время.

Я взошел по бугристой, сухой дорожке на снайперскую позицию. Там, среди покрытых утренней изморозью скал, ждал боец из отделения Алима.

Он пошевелился, обратил ко мне укутанное по самые ноздри сонное лицо.

— Здравия желаю, товарищ старший сержант, — прозвучал его приглушенный шарфом голос.

Боец был молод. В голосе его все еще оставалось что-то по-мальчишески звонкое. Подростковое. Видимо, свежий призыв, и свой восемнадцатый день рождения он встретил едва ли полгода назад.

— Один здесь сидишь? И давно?

— Уже второй час.

— Почему с тобой никого не послали?

Боец не ответил, казалось, стараясь сохранить тепло. Вместо этого только пожал плечами.

Я тоже ничего не сказал. Стал осматривать позицию.

Лазить тут на карачках, пытаться отыскать какие-то следы, было совершенно бесполезно. Солдаты, всю ночь менявшиеся на этой позиции, затоптали все, любые отпечатки, что могли бы дать мне хоть какую-то зацепку.

Кроме того, здесь, в горах, было много твердой почвы, на которой просто ничего не отпечатывалось. Более рыхлую же быстро развеивал ветер.

— Вы тут ничего не найдете, товарищ старший сержант, — сказал вдруг снайпер, наблюдая за тем, как я осматриваю землю, кусты и скалы вокруг стрелковой точки.

— Это почему же? — спросил я, не отвлекаясь от дела.

Боец вздохнул.

— Потому что творится тут какая-то чертовщина… Вы ж сами видали тот черный силуэт, нет? И Алим тоже видал. И теперь… Теперь они с Сумкиным уже навсегда пропали. Как и другие, кто этого Джинна в горах видал.

Боец снял с варежки откидной клапан, освободил пальцы. Убрал с окуляра замаскированной винтовки какую-то песчинку.

— А ты, значит, в Джинна веришь? — спросил я прямо, отодвигая размашистую лапу можжевелового куста, росшего под скалой.

— Я… Ну… — Боец замялся, захваченный врасплох моим вопросом. — Да… Да не то чтобы… Просто…

— Просто что?

— Просто… А как еще это дело объяснить? Не может же быть так, чтобы человек никаких следов не оставлял? Чтобы увлекал за собой бойцов, а они даже не пикнули! Не знаю я, товарищ старший сержант, что это такое может быть… Но знаю, что люди так тихо ходить не умеют.

— Или же они очень хорошо умеют скрывать свои следы, — вполголоса проговорил я.

— Чего? — не расслышал парень.

— Почему не доложили об этой тропе?

Я задал этот вопрос строго, командирским, требовательным тоном. А все потому, что отыскал за кустами, вдоль скалы, уходящую вниз узенькую козью тропку. Дальше тропа расширялась, но проходила аккурат по кромке травянистого, но почти отвесного, уходящего далеко вниз склона.

— Так… — испугался парень, — Так она у нас и на картах не отмечена…

Я глянул на снайпера. Тот скуксился под моим взглядом и даже, зачем-то, придвинулся поближе к лежащей на камнях винтовке. Посмотрел на меня виновато, совсем по-щенячьи.

— Почему не отмечена?

— Потому как… Потому как бесполезная она. Там дальше только родник, где за раз можно наполнить фляжки воды, а дальше осыпь. На прошлой неделе, когда мы тут дежурили, Алим да еще несколько парней думали попробовать спуститься по осыпи вниз. Да так и не смогли. Крутая. Можно и шею себе свернуть.

Я нахмурился.

Парень потупил взор и добавил:

— Потому и решили, что бесполезная…

— Так… Ясно…

Не говоря больше ни слова, я стал продираться между скалой и кустарниками. Внимательно смотреть под ноги, стараясь выхватить нечеткие линии чужих следов.

— А вы… Вы куда, товарищ старший сержант? Я ж говорю! Бесполезная она!

— Будь здесь.

Я продвигался по тропе. Она была каменистой, неудобной. Тут и там попадались обрывистые ямы, которые тяжело было переступить, а под их склонами собиралась сырая, не высушенная ветром земля. Иногда — мерзлая грязь.

Пройдя метров двадцать вниз, я заметил первую зацепку — отчетливый отпечаток армейского сапога как раз в очередной такой ямке.

Я спустился, принялся осматривать след. Он вел в сторону позиции. А еще имел характерную форму подошвы советского кирзача.

— Либо кто-то из бойцов спускался набрать воды из родника, — проговорил я себе под нос, — либо…

Я поднялся от следа. Принялся спускаться дальше.

На сухой, твердой земле сложно было отыскать хоть какие-то отпечатки подошв или волочения тел. Тот, который я нашел только что, оказался везением. Да только непонятно, будет ли от этого толк.

Тропа оканчивалась небольшой, неровной площадкой. Справа открывался прекрасный вид на Каменный мешок, а слева большие, округлые камни у основания отвесной скалы мочил тихий родник.

Родник этот пробивался откуда-то из недр горы, стекал по замшелым камням и крохотным водопадиком спускался к небольшой, кристально чистой лужице, чье дно было усыпано бело-серой галькой.

Почва вокруг родника оказалась сырой. И тут я уже нашел еще кое-что.

Повсюду, здесь и там, можно было различить характерную мозаику различных следов. Полного я не нашел ни одного. Лишь очертания подошв, редкие отпечатки резинового протектора. Но их было много.

Но самое главное — в одном месте трава, растущая у края тропы, оказалась примятой. В другом сырую, полнящуюся мелкими камнями землю будто бы соскребли. Словно бы какое-то животное пыталось вырыть тут нору.

Однако и эти находки оказались не столь значительными, как то, что я обнаружил в следующий момент.

В сырой земле, примятой чьим-то отпечатком, виднелась…

— Гильза калибра девять миллиметров… — проговорил я, выковыривая из грязи маленький желтенький цилиндрик.

Почувствовал, как холодная, расчетливая ярость просыпается в груди.

Тут стреляли. Но выстрела мы не слышали. Значит, использовали приспособления для тихой стрельбы.

Я внимательно пошарил взглядом вокруг, стараясь найти… вторую гильзу. Несколько минут у меня ушло на то, чтобы хорошенько проверить тропу и прилегающий ковер низенькой травы.

Второй гильзы не было. Либо я ее просто не нашел, либо ее забрали, что маловероятно, либо стреляли только один раз.

Могли ли они захватить двоих пограничников, но убить только одного? Однозначно могли. Возможно, те странные потертости на земле — следы сокрытия крови.

Но почему одного? Что стало со вторым? А еще… Кто именно оказался жертвой этих боевиков?

Что ж. На эти вопросы у меня ответа не было. А вариантов, напротив, была масса.

Возможно, один из пленных сопротивлялся, и от него решили избавиться. Возможно, боевики поняли, что с двумя захваченными не уйдут. А может быть…

— Может быть, они хотели что-то узнать, — прошептал я задумчиво. — Что-то выпытать.

«И он не согласился, — промелькнула в голове мысль, — Алим не согласился выдавать информацию. Это было бы в его духе».

Холодная ярость клокотала в груди, но я быстро усмирил ее, очистив голову от лишних мыслей.

Потом встал.

Я осмотрел край площадки и обрыв. Почти отвесный и очень сложный обрыв. Спуститься безопасно, да еще и неся на себе пленных, здесь было просто невозможно. Если только у группы не было альпийского снаряжения…

Кроме того, я искал тело, от которого могли избавиться. Но, к сожалению, ничего не нашел.

«Это не обычные духи, — подумалось мне, — а может быть — и вовсе не духи».

Когда я решил проверить край платформы и направился к нему, то почти сразу замер на месте.

— Сукины дети… — выругался я.

Солнце немного поднялось, выглянув из-за скалы. Тонкая проволока датчика цели, что пересекала тропу сантиметрах в двадцати над землей, красиво заблестела в его лучах.

«Значит, они знали, что мы будем искать. И оставили нам подарочек», — подумал я.

Растяжка оказалась хитрой. И очень опасной. Снять ее вручную было невозможно. Все потому, что с одной стороны проволоки я заметил замаскированную травой гранату, стоящую на скобе под своим весом.

Более того, аккуратно приподняв маскировочную травку, я заметил, что под ней была еще одна, закопанная в землю. Обе гранаты лишили предохранительных колец, соединив болтом, вогнав скобу одной под скобу другой. К тому же, на противоположной стороне проволоки оказалась и третья граната, бережно спрятанная за камнями.

Такая конструкция не подразумевала никакой возможности безопасного обезвреживания. Перережь проволоку — и одиночная граната немедленно сдетонирует. Если попробуешь снять ее — сдетонируют все три. Хитро.

Я поднялся. Отыскал какую-то палку и воткнул ее в сырую почву тропы, обозначая проволоку. Потом просто перешагнул растяжку.

«Но зачем? Зачем тратить время на такую сложную конструкцию? — подумал я. — Зачем рисковать и в полной темноте ставить самодельную мину, если можно просто уйти? Вас ведь и так никто не заметил».

Все это походило на какую-то… Игру.

Я аккуратно, глядя себе под ноги, прошел дальше, туда, где раньше бежала эта тропа, а теперь зиял обвал.

Как только убедился, что дальше идти безопасно, и поднял глаза, увидел…

— Это еще что?..

На самом видном месте — сухой ветке какого-то давно мертвого крохотного деревца, чьи корни размыла вода, а стволик повис вниз головой на остатках корней, — висел странный амулет.

Проверив, не заминирован ли он и не ведет ли к ветке какая-нибудь едва заметная леска, я снял амулет с деревца.

Потом глянул вниз, в обвал.

Тропа тут превращалась в узкое горлышко, а большие куски земли и камней лежали далеко внизу.

Спустя метров семь тропа продолжала свой бег.

— Здесь они вряд ли стали бы спускаться, — сказал я, осматривая пропасть. — Скорее всего, там, по другому склону.

Тела предположительно погибшего пограничника не было и там.

Впрочем, я не удивился, что не смог найти его. Уж где точно эти сукины дети мастера, так это в сокрытии следов.

А потом я глянул на амулет. Он представлял из себя настоящий кабаний клык. Причем обработанный. В основании зуба зияло аккуратно проделанное отверстие от шнура. А сам клык казался затертым, будто бы его давно носили.

— Интересное кино… — прошептал я и сунул находку в карман.

— Как я и думал, ты ни черта не найдешь, Саша! — кричал Муха, держась за ствол КПВТ, чтобы не свалиться с брони на ходу.

БТРы медленно продвигались по достаточно широкой, каменистой дороге Тракта. Их массивные колеса гребли по небольшим булыжникам, составлявшим «дорожное полотно» маршрута.

Казалось, Тракт здесь был не чем иным, как древней горной рекой, русло которой до краев засыпали камнями.

— Растяжка, гильза и амулет — это уже многое! — ответил я, перекрикивая бьющий в глаза ветер.

Муха посерьезнел. Потом покосился на бойцов, сидящих на десантном и моторном отсеке. Убедившись, что они не наблюдают за ним, сплюнул за борт, на каменную дорогу.

— Давай смотреть правде в глаза, Саша, — сказал он, придвигаясь ближе, чтобы не орать. — Ты нашел гильзу. Значит, кого-то из пленных они расстреляли. Возможно, избавились и от второго… Понимаю, один из пропавших — твой друг. И понимаю…

Муха замолчал, сглотнул.

— Понимаю, насколько тяжело терять друзей и товарищей… и…

— Здесь что-то не так, — покачал я головой. — Кто и зачем оставил этот клык?

— Может, потеряли? — Муха пожал плечами.

— Нет, Боря. Его оставили намеренно. Причем на очень видном месте. Так, чтобы нашли.

Муха хмыкнул.

— Что ж это за диверсанты такие, что умело заметают следы, но намеренно оставляют улики? Это ж какая-то бессмыслица!

Я задумчиво засопел. Уставился вправо.

Там бежала зеленая, бугристая от холмов долина. Тут и там лежали белые, словно видневшиеся из-под плоти кости, камни. Торчали угловатые, неправильных форм скалы.

Мы шли по кромке «Каменного мешка». Еще чуть-чуть — и зайдем в Темняк, в котором еще стояли, казалось бы, сумеречные тени.

— А может, это кто из пленных оставил? — задумался Муха. — Может, пытался таким образом оставить какой-то след?

— Н-е-е-т, — протянул я. — Слишком на видном месте он висел. Так, чтобы его точно нашли. Захваченным погранцам бы такого не разрешили…

Муха вздохнул. Потом глянул на время и поправил подсумок с рацией. Достал гарнитуру.

— Всем машинам! Это «Ветер один»! Доложить обстановку! Повторяю, доложить обстановку!

Некоторое время Муха молчал. Я же просто наблюдал за тем, как каменистые равнины «Мешка» скрываются за большими скалами. Мы приближались к «Темняку».

Муха, по-видимому, удовлетворившись докладом, заговорил:

— Всем машинам, говорит «Ветер один». Максимальная боевая готовность. Скоро будем входить в Темняк. Через полкилометра пойдем медленным ходом. Дальше — со щупами. Возможно минирование. Повторяю, возможно минирование. Держите ухо востро, братцы. В случае обнаружения противника, огонь по усмотрению.

Муха отложил гарнитуру.

— Все еще надеешься, что твой друг живой? — спросил он, заметив, что я задумался.

— Я не привык надеяться, — ответил я. — Возможно, он жив. Возможно, нет. Но если мне попадется человек, виновный в пропаже Алима, я церемониться не буду.

Муха вздохнул. Серьезно покачал головой.

— Прям как с Муаллим-и-Дином?

— Как с Муаллим-и-Дином.

Муха поджал губы. Но смолчал. Вместо этого он достал свой командирский планшет и карту. Показал мне обведенную цветным карандашом отметку.

— В Темняке сумерки наступают рано, — сказал он, — по темноте двигаться опасно. Придется сделать еще одну остановку тут. Занять оборону.

Я с интересом глянул на карту.

— Вот, здесь, под этой скалой, — продолжил Муха, указывая мне карандашом. — Стаканов говорил, местные называют ее «Скалой Кабана». Ну или Клыком. Под ней и остановимся.

— Как-как? — нахмурился я, — как называют?

— Противник слева! В горах! — внезапно заорал Смыкало, сидевший у моторного отсека.

Не успел он замолчать, как раздался сухой, хлесткий звук выстрела.

Я видел, как Смыкало с огромной силой откинуло назад. Как он перекатился через голову и рухнул с брони на землю.

— Взвод! — заорал Муха, шаря взглядом по скалам, — к бою!

— Всем с машины! В укрытие! — крикнул я и, схватив автомат, спрыгнул с БТР.

Глава 23

Не успели остальные бойцы соскочить с брони нашей машины, как откуда-то со скал по нам открыли шквальный, но не точный огонь.

Звуки выстрелов нервирующей трескотней разносились по вершинам гор. Отражались кратким эхом от скал.

Я рухнул под колесо, стискивая автомат, прижался к нему.

Муха немедленно спрыгнул рядом.

— Суки… Падлы… — выругался он, окидывая взглядом тело Смыкало, чьи распластанные руки виднелись из-за спин спешившихся и теперь укрывшихся за БТР пограничников.

— Затормозить хотят, — сказал я невозмутимо.

— Нужно… — начал было Муха, но недоговорил.

Заработали КПВТ и ПКТ нашего бронетранспортера. Их гулкий вой тут же ударил по ушам.

Муха втянул голову в плечи, искривился, зажал ухо пальцем.

Я тем временем выскочил из-за БТР, выглянул, стараясь рассмотреть, где же враг.

КПВТ бил сильно, но не прицельно. По большому счету, он беспорядочно поливал каменистые склоны огнем, стараясь вслепую прижать нападавших. Его крупнокалиберные пули крошили камни и скалы. Поднимали пыль, заволакивая ею и так скрытые от нас позиции врага.

Не прошло и нескольких мгновений, как и остальные машины открыли огонь.

И все же я чувствовал, что душманы, пусть часть из них и прижало, все еще обстреливали нас в ответ.

Внезапно перед носом БТР, из-за которого я выглядывал, стараясь как можно меньше показываться из-за машины, упала пуля. Меньше мгновения спустя я заметил на склоне дульную вспышку. Юркнул за БТР.

— Они зря растрачивают боезапас! — закричал я чуть не в ухо Мухе. — Надо организовать ответный огонь!

— П-падлы… Не пойму, откуда стреляют… — орал в ответ Муха, стараясь рассмотреть позиции врага, заглядывая под БТР.

Я схватил его за одежду, притянул к себе. Муха обернулся, показав мне свое сосредоточенное лицо и холодные, колкие глаза.

— Отставить! Отставить беспорядочную стрельбу! — крикнул я ему. — У нас есть цель! Снайпер, юго-восток! У большого камня, похожего на клык! Пусть накроет!

Муха нахмурился, кивнул. А потом полез за гарнитурой рации.

— Отставить! Всем отставить беспорядочный огонь! — закричал он. — «Ветер два», цель — юго-восток! Большой камень, похожий на клык! Снайпер! Уничтожить врага!

БТР прекратили огонь. Гул мощных пулеметов почти сразу рассеялся, обнажив непрекращавшуюся трескотню душманских и наших автоматов.

Краем глаза я увидел, как башенка второй машины разворачивается по указанному мной направлению. А потом пулемет снова заговорил.

Я быстро переместился, чтобы снова выглянуть из-за носа бронемашины. Заметил, как под каменным клыком клубится пыль. Как от каменной глыбы откалываются куски, когда в нее попадает тяжелая пуля.

Тут я заметил, как меж камней передвигается группа духов. Они меняли позиции, уходя подальше от тех секторов, по которым долбили наши пулеметы.

— Отделение врага! — крикнул я Мухе. — Восток! За цепью мелких камней, у сухого дерева!

Муха немедленно передал мои слова по рации. Другая машина открыла огонь, чтобы накрыть передвигавшихся меж камней духов. И пяти секунд не прошло, как извилистая тропка, по которой они двигались, превратилась в настоящий ад.

— Нужно двигаться! — крикнул я Мухе. — Дай машинам команду идти на малом ходу! Пусть бойцы укроются за броней!

Муха, сидевший у колеса, зыркнул на меня суровым взглядом. Кажется, он хотел было возмутиться, выступить против моего предложения, поддаваясь своей натуре, не привыкшей зависеть от чужого мнения.

Полсекунды мы сверлили друг друга взглядом.

— Почему? — спросил он наконец, и в тоне его не было ни упрека, ни вызова. Только трезвый вопрос обосновать такое решение.

— Группа маленькая, они не могут нас уничтожить, — покачал я головой. — Только задержать и нанести потери. Будем двигаться — поймут, что у них ничего не вышло, и отступят под шквалом нашего огня.

Муха на миг задумался. Потом принялся кричать в рацию:

— Всей броне, это «Ветер один»! Двигаться на малом ходу! Прикрыть пехоту бортами! Огонь по целеуказанию! Отделениям — вести огонь по усмотрению! Особо не высовываться! Исполнять!

Машины тяжело, натужно сдвинулись с места, загребая огромными колесами. Муха принялся выкрикивать приказы остальным пограничникам, кто был поблизости.

БТРы со скоростью огромных бронированных черепах поползли по дороге. Я, Муха, остальные командиры отделений давали наводчикам боевых машин указания, куда именно им направить мощь своих крупнокалиберных орудий.

КПВТ рычали, отправляя во врагов шквал тяжелых пуль. Между этими всполохами огня то и дело звучала трескотня автоматов. Пограничники выцеливали духов по силуэтам и дульным вспышкам. Те отчаянно отвечали.

В гуле огневого боя почти неслышно было, как вражеские пули щелкают по броне. Как ложатся они вокруг машин, рикошетя о камни или вздымая на пыльных обочинах фонтанчики земли.

И все же интенсивность душманского обстрела мало-помалу падала, пока полностью не сошла на нет.

— Вон там! На вершине! — закричал я, отправив в увиденного мною врага короткую очередь из-за носа головной машины. — Группа на хребте! Они отходят!

— Надо долбануть! — заорал пригнувшийся Муха, двигаясь за медленно вращающимся колесом машины.

— Самый верх хребта! Юго-восток! У скалы, похожей на голову лошади! — крикнул я.

Муха передал мои слова наводчику, и башенка БТР сдвинулась с отчетливым железным лязгом. Указала стволом пулемета на душманов. И открыла огонь.

Столб огня вырвался из дула КПВТ. Казалось, он пылал три секунды. Но этого было достаточно, чтобы погрузить место, где шли духи, в хаос. Тропу меж скал тут же заволокло пылью, полетели осколки, нет, целые куски камней и ошметки сырой почвы.

К этому моменту вражеский огонь стих. Духи дрогнули. Погранцы провожали немногочисленных отступающих и показавшихся из укрытия духов короткими очередями и одиночными.

Бой стих так же быстро, как и начался.

Пограничники оставались начеку, наблюдая за склоном, где только что сидела группа духов.

— Остановить! Остановить машины! — распорядился Муха по рации.

К этому моменту я быстро шел в конец колонны, туда, где бойцы тащили раненого Смыкало, чтобы тот оставался в укрытии.

Когда я приблизился, все стало ясно.

Смыкало лежал на спине. Китель на груди пограничника пропитался кровью. Лицо его застыло в каком-то удивленном выражении.

Вокруг него стояли бойцы. Это были Бычка, Пчеловеев и Звягинцев. Бычка сидел рядом с телом Смыкало и безучастно смотрел тому в лицо. Пчеловеев и Звягинцев стали над ним. Вся троица будто бы застыла без всякого движения.

— Сразу? — спросил я. — Или жил еще какое-то время?

Бычка обернулся. Лицо солдата оказалось угрюмым и скорбным. Но глаза выражали отнюдь не скорбь. В них горела тихая, но отчетливая, сдерживаемая бойцом ярость.

— Сразу. Наповал, — констатировал Пчеловеев тихо.

Звягинцев, казалось, хотел что-то сказать, даже рот открыл. Но заговорил не сразу. Сначала вздохнул.

— Я ж… Я ж рядом с ним сидел, — сглатывая острый ком, сказал он. — Вот я, а вот он… И…

— Закрой пасть… — вдруг прошипел Бычка. — Хлебало закрой!

— Сашка, ты чего? — удивился и испугался Звягинцев.

— А того…

— Да я ж просто так сказал, — развел руками Звягинцев.

— Погиб он! — Бычка вспыхнул. — Погиб! А ведь с самого начала с нами был!

— Я…

— А ты только и можешь зубаскалить, что не ты под пулю попался!

— Зубаскалить, значит… — зашипел Звяга.

— Отставить, — сказал я спокойно, но твердо.

Ругающиеся погранцы, казалось, вздрогнули от звука моего голоса. Все втроем уставились на меня.

Я наградил Смыкало последним взглядом.

— Добрый солдат погиб, — сказал я. И на мгновение замолчал.

Окружавшие нас бойцы склонили головы. Но лица этих троих остались угрюмыми. А Бычкино еще и злым.

— Но сейчас нету у нас времени его оплакивать, — продолжил я громче, так, чтобы все слышали. — Как вернемся, тогда горевать будем. А сейчас — заверните его в плащ-палатку. Погрузите в машину.

Тут подоспел освободившийся Муха. Он стал протискиваться сквозь спины бойцов, но те, заметив, что идет командир, расступились сами.

Муха глянул на погибшего.

Я заметил, что глаза его на миг округлились от удивления и шока, но Муха быстро взял себя в руки. Потом зло сплюнул.

— Доложим на «Вертушку», пускай связываются с заставой. Погибшего как-то надо эвакуировать, — сказал Муха по-офицерски жестко. Но я слышал, как едва заметно подрагивает его голос. Правда, сомневаюсь, что остальные погранцы слышали это.

Муха обернулся ко мне, заглянул в глаза.

— Кажется, — начал он, — кажется, на Клыке нам придется подзадержаться.

* * *

Турсан-Ага наблюдал, как оставшиеся в живых моджахеддин заходят в небольшую, но имеющую очень широкий зев пещеру, сокрытую в горах.

Как усталые, помятые, раненые, они усаживаются у камней и сводчатых стен.

— Пятнадцать человек вернулось, — проговорил ему Абдул Хазали, тощий моджахед с очень смуглым, почти черным от высокогорного солнца лицом. — Десятерых мы потеряли.

— А забрали одного, — сказал Турсан-Ага тихо. — Никак мы прогневали Аллаха, раз уж он не дал нам убить больше шурави…

— Уважаемый Турсан-Ага… — заговорил Абдул Хазали, ссутулившись.

Он был выше старого Турсан-Аги, но сейчас заглянул ему в глаза снизу вверх. Заискивающе, словно шакал, посмотревший на тигра.

— Нужно отойти. Люди устали и…

— Мы прогневали Аллаха, Абдул, — сказал Турсан-Ага как-то удивленно и даже возмущенно. — Разве ты не понимаешь? Прогневали тем, что сражались недостаточно рьяно. Тем, что убили мало шурави сегодня. Разве таков, по-твоему, должен быть джихад?

Абдул Хазали опустил глаза.

— Нет… Не таков, уважаемый Турсан-Ага.

— Пусть люди отдохнут и поедят, — старый командир приосанился. Погладил большую, серую, а еще грязную от пыли бороду. — Пусть перевяжут раны. Потом мы догоним шурави. Но действовать будем уже иначе.

Абдул Хазали очень хотел возразить старому, но очень крепкому и грузному командиру моджахедов, но не решился. Только покивал:

— Да, уважаемый Турсан-Ага. Как пожелаете.

— Этого желаю не я, — отрезал тот, — этого хочет Аллах. Аллах наказывает нас за нерешительность и…

— Как ты там говоришь? — раздался вдруг низкий, хрипловатый и очень вкрадчивый голос. — Аллах наказывает тебя?

Душманы тут же повскакивали с земли. Забряцали оружием. Абдул Хазали вскинул автомат. Турсан-Ага же лишь переложил свою старую винтовку Ли-Энфилд из левой руки в правую.

Винтовка была видавшей виды, но Турсан-Ага считал, что это и есть истинное оружие моджахеддина.

— Аль-Асих… — прошипел Турсан-Ага так, будто бы почувствовал на губах яд.

Из темноты на свет вышел он. За ним почти тут же возникли еще трое бойцов.

«Бойцов, солдат, но не моджахеддин», — подумал Турсан-Ага.

Аль-Асих шагнул вперед. Полностью обнаружил себя, позволив солнцу, заглядывающему сквозь зев пещеры, осветить свое лицо.

Лицо было вытянутое, сухощавое, с острыми чертами и высокими скулами. Волосы закрывал капюшон советского, но серьезно модифицированного Аль-Асихом маскхалата.

Кожа Аль-Асиха казалась сухой и в то же время гладкой, словно воск. А еще — очень загорелой, почти побронзовевшей.

Но сильнее всего выделялись глаза. Карие, почти желтые, они, тем не менее, не казались теплыми, как бывает у кареглазых людей. Скорее напоминали чуткие, внимательные глаза хищного охотника.

Турсан-Ага знал этого человека. Знал давно и достаточно хорошо, чтобы ненавидеть его.

— Что ты тут делаешь, наемник? — бросил Турсан-Ага с отчетливо слышимым в голосе презрением.

— То же что и ты, старик, — одними губами улыбнулся Аль-Асих, — я привел своих людей сюда, в это безопасное место, чтобы отдохнуть.

— Ну тогда забейся в самую темную нору, туда, где тебе самое место.

Аль-Асих кратко рассмеялся. Он расслабленно, почти вальяжно направился к Турсану. Крепкие, напряженные, словно пружины, бойцы пакистанского наемника тоже шагнули следом, но замерли на почтительном расстоянии.

И все же Турсан-Ага знал, насколько быстро оружие может оказаться в их руках. А еще знал, что каждый из этих закаленных сотнями боев солдат стоит десятка его собственных моджахедов, которые только вчера оставили соху и взяли в руки оружие.

— Непременно… Непременно уйду, дорогой Турсан-Ага, — Аль-Асих остановился напротив Турсана. Но гораздо ближе, чем следовало бы. — Но разве ж я могу отказать себе в том, чтобы поблагодарить тебя за оказанную услугу?

Турсан-Ага поморщился.

— О чем ты говоришь?

— Твоя самоубийственная атака затормозила русских. Пусть и ненадолго, но затормозила. И теперь у меня будет больше времени, чтобы забрать того, за кем я пришел.

Турсан-Ага нагло хмыкнул. Он не привык к этому, но сейчас собрал в кулак всю свою спесь, которая у него еще оставалась к его неполным пятидесяти годам. Собрал, чтобы выразить Аль-Асиху свое пренебрежение.

— Через два часа шурави доберутся до Клыка, — сказал Турсан-Ага. — К этому времени мы примкнем к группе Сахибзада. И вместе заставим безбожников отступить. Не дадим им пройти дальше Каменного Кабана.

Аль-Асих ответил лишь самодовольной ухмылкой.

— Ты ведь знаешь, зачем я прибыл сюда, не так ли? — спросил Аль-Асих.

— Чтобы расставлять по скалам свои самодельные куклы? — усмехнулся Турсан-Ага.

Абдул Хазали издал звук, похожий на что-то среднее между смешком и икотой, но тут же осекся под холодным, словно сталь кинжала, взглядом Аль-Асиха.

— Ну что же вы, друзья мои? — Аль-Асих обратился к остальным моджахеддин. — Зачем же вы поднимаете оружие на своего товарища? Уверяю, я пришел сюда лишь чтобы отдохнуть и снова отправиться в путь. Опустите ваши автоматы.

Душманы принялись недоуменно переглядываться. Некоторые опустили оружие.

— Ты думаешь, — Турсан-Ага раздул ноздри крупного носа, — думаешь, раз сам Абдул-Халим прислал тебя сюда, чтобы разобраться с каким-то мелким сержантиком, то ты можешь всем тут распоряжаться?

— Я думаю… — взгляд Аль-Асиха угрожающе потускнел, — а вернее, даже знаю, что ты не будешь путаться у меня под ногами, старик… Иначе… Иначе сам знаешь, что случается с теми, кто путается у меня под ногами.

— Ты смеешь угрожать уважаемому Турсан-Аге⁈ — выскочил вперед какой-то моджахед-фанатик. — Смеешь угрожать истинному воину Бога⁈ Да как ты…

Аль-Асих приблизился к нему быстрее, чем душманы успели вскинуть оружие. Турсан-Ага и вовсе не смог заметить, когда Асих выхватил нож.

Короткое, быстрое, как мысль, движение пакистанского наемника закончилось тем, что душман просто рухнул на землю с перерезанным горлом. Забился в конвульсиях.

Немедленно забряцало оружие. Защелкали предохранители. Залязгали затворы направленных на наемника автоматов.

— Вот! Вот что бывает, когда у меня путаются под ногами! — закричал мгновенно вспыхнувший Аль-Асих. — Каждый, кто решается на это, хрипит и захлебывается своей кровью!

Турсан-Ага при виде зверского, злобно выпучившего глаза лица Асиха неосознанно отступил на шаг.

— Ну давайте… — прошипел Аль-Асих, водя по воинам нечеловеческим взглядом. В следующее мгновение он рявкнул: — Давайте!

Душманы вздрогнули.

Пакистанский наемник, бывший офицер пакистанской армии и военный преступник по прозвищу Аль-Асих стоял перед ними, глубоко, по-звериному дыша.

— Так я и думал… — немного погодя сказал он, мгновенно восстановив дыхание. — Так я и думал, уважаемый Турсан-Ага…

— Твой разум… — проговорил Турсан-Ага с трудом, шевеля пересохшими губами, — он полон шайтанов…

Аль-Асих рассмеялся.

— О нет… Нет, друг мой, — сказал он, вытирая нож о сгиб локтя, — со мной все в порядке. Особенно с моим разумом. Это вы… Вы все медленно, но верно сходите с ума. А ты, уважаемый Турсан-Ага, кажется, сходишь с ума даже быстрее, чем остальные.

Турсан-Ага не ответил. Только поморщился и неприятно скривил губы.

— Или что? Хочешь сказать, это не так? — Аль-Асих приподнял темную бровь. — Молчишь… Так я и думал. Но знаешь что? Очень скоро мы проверим, насколько ты спятил, Турсан-Ага. И знаешь как?

— Мавлави Забиулла узнает, что здесь случилось, — сказал Турсан-Ага, стараясь сохранять хладнокровие.

— Мы посмотрим, — Аль-Асих пропустил слова Турсана мимо ушей, — посмотрим, решишься ли ты, Турсан, вмешаться в нашу с этим старшим сержантом Селиховым маленькую игру. И я надеюсь, у тебя хватит разума этого не делать.

Глава 24

— Хорошо, — сказал я, — значит, тут они не пройдут. Хоть с одной стороны мы неплохо защищены.

— Самим бы только не наткнуться, — несколько недовольно пробурчал Бычка, рассматривая неширокий, ровный участок, усеянный мелкими камнями.

Эта узкая полоска пустой земли протянулась от примыкающих к «Клыку» скал и до пологого склона зеленой, но к вершине белеющей от камней горки, которая прирастала к остальному массиву перевала.

До Кабаньего клыка мы добрались примерно к двум часам дня. Здесь, под тенью огромной горы, было прохладно и зябко. В низинах стояли туманы. Ветер тут был слабым, но не менее противным, чем на «Вертушке». Ослабший у земли, но очень сырой в непрогретом воздухе долины, он продувал местные ущелья, заставляя пограничников сильнее кутаться в плащ-палатки.

Почти сразу, как мы добрались до стоянки, Муха вышел на связь с «Вертушкой». Сообщил, что нужна эвакуация погибшего.

Ответ пришел быстро и заставил Муху долго, но украдкой от остальных пограничников, материться себе под нос.

— Эвакуация будет, — сказал он тогда, — но только если мы не войдем в «Темняк». Туда Стаканов соваться не хочет. Да и так, придется ждать, пока машина доберется до «Вертушки», а оттуда к нам.

Перед Мухой встал выбор — оставить часть сил здесь вместе со Смыкало, чтобы они дождались БТРа с заставы, а остальным взводом пробираться дальше, ну или же задержаться здесь, под «Клыком» до завтрашнего утра.

Оба варианта Муха считал говенными. В первом случае мы оставляли на произвол судьбы целое отделение бойцов и ослабляли остальную группу. Во втором же теряли почти целые сутки времени. Кроме того, поднимался риск быть атакованными врагом.

Оставался и третий вариант — продвигаться дальше без эвакуации. Некоторое время Муха склонялся к этому варианту, тогда я указал ему на то, что такой шаг может негативно сказаться на настрое бойцов.

Муха чуть поупирался, но все же согласился. И наконец решил, какой приказ поставит нашему взводу.

— Значит, тут часовых ставить не будем? — спросил Пчеловеев, задумавшись. — Ну… Раз уж сюда они не полезут.

— Поставим, — сказал я, — наблюдать все равно нужно. На всякий случай. Тем более, раз уж командир решил ждать эвакуации. Вон там.

Я указал вверх по склону скалы, на большие камни, за которыми можно было спрятаться.

— Оттуда должен быть неплохой обзор. Оставим там двоих. Пчеловеев, проверить.

— Есть.

Пчеловеев перевесил автомат за спину и принялся подниматься по пологой скале, опираясь о большие камни.

— Слыхал… — Бычка обернулся, посмотрел на БТР, стоящий вдали. — Слыхал, командир хотел идти в пещеры прямо так. Смыкало с собой взять.

У машин кипела деятельность. Пограничники ставили палатки. Командиры отделений организовали оборонительные позиции и секреты.

— Хотел, — констатировал я, глядя на каменистое поле.

— Ты ему не дал?

— Не дал.

— Спасибо, — Бычка вздохнул. — Это было бы не дело. Это выходит, что друг наш может и домой не попасть, если с нами по дороге чего случится? А если и еще с кем-то? Это ж что получается? Командир и еще кого-то бросить может… Если что.

— Не бросит, — твердо сказал я. — Ситуация такая, что куда ни сунься — везде яма. А Муха — командир решительный. Иногда даже излишне. Вот и пришла ему в голову такая… идея.

Бычка прочистил горло. Сплюнул.

— Хорошо, что ты его отговорил, — угрюмо протянул он. Потом немного помолчал. — Не хотелось бы мне тут остаться, если придется мне…

Он не закончил. Застыл на месте, стиснув автомат.

Я нахмурился. Всмотрелся вдаль.

Из-за большого, в три человеческих роста камня, примыкавшего к скале, вышел афганец.

Невысокий, согбенный, даже слегка горбатый старик медленно брел по каменистому полю. На веревочке он вел худенького, нагруженного скромным скарбом ишака.

Старик шел небыстро, опирался на толстый кривой посох и при этом заметно прихрамывал.

— Этот тут что забыл? — удивился Бычка. — Вроде говорили, что местные сюда соваться боятся. Особенно после того, как «джинн» этот тут появился.

— И верно… — сузил я глаза. — Боятся.

Старик нас заметил. Он помахал нам рукой, сжимающей посох, и ускорил шаг. Ишак, шедший рядом, забеспокоился, заорал.

— Куда прешь, дубина⁈ — крикнул ему Бычка, — Не лезь сюда! Не лезь!

Старик, казалось, не понял, что Бычка имеет в виду. Он только снова помахал нам и пошел навстречу, казалось бы, еще более радостно.

— Оглох, что ли? Не понимает⁈ — Бычка удивился и испугался одновременно.

— Местный идет! — торопливо спускаясь, крикнул нам Пчеловеев, — видали? А! Да вот же он! Ты куда, дед⁈ Куда прешь⁈

— Не слышит! — Бычка отрицательно замахал ему руками, — не лезь ты сюда!

— Или не понимает, — переводя дыхание, сказал Пчеловеев, встав на большой камень.

Я пошарил взглядом по окрестностям. Увидел и взял небольшое гниловатое бревнишко, застрявшее между камней. А потом прицелился и бросил его подальше, прямо в лепесток.

Когда бревно коснулось земли, хлопнуло. Черно-сизое облако дыма взвилось над землей и быстро улетело вверх. Развеялось, гонимое ветром.

Старик с ослом замерли.

Пограничники тоже удивленно застыли. Со стороны лагеря донеслись возбужденные крики.

— Наглядно, — хмыкнул Бычка.

— Тут… — очухался Пчеловеев, — тут все лепестками засеяли! Иди отсюда, дед!

— Шу-ра-ви! — сложив руки рупором, закричал нам старик, — Шу-ра-ви! У меня для вас новости! Новости у меня для вас есть!

— Ты гляди. По-нашему шпрэхает, — удивился Бычка.

— А! Чего⁈ — крикнул ему Пчеловеев.

— Но-во-сти!

— Ты тут не пройдешь! — закричал ему я, — тут нужно в обход!

— А-а-а-а?

— Тут нужно в обход! Знаешь как⁈

Старик опустил руки, подобрал свою грязно-серую, шерстяную накидку, в которую закутался от ветра. Потом снова закричал:

— Знаю!

— Так иди! Мы тебя встретим!

— Чего ты? — удивился Бычка. — Это че за дед? И на кой черт нам его встречать?

— Посмотрим, как обойдет, — сказал я, — и поставим на тропе секрет. Уже кое-какой, да от него толк будет.

Вблизи старик был, казалось, еще более скрюченным, чем издали. Старик носил грязноватый паколь, сползший ему на брови, а шею по самые губы замотал шерстяным шарфом. Вдобавок, накинул на голову свою пышную накидку из грубой шерсти. Использовал ее край вроде капюшона. Предплечья дед обматал какими-то тряпками, да так, что видны были лишь скрюченные пальцы с очень грязными ногтями.

Лицо деда было очень грязным, с многочисленными, но неглубокими морщинами вокруг глаз. При этом сами глаза его оказались красноватыми и постоянно слезящимися. Старик то и дело щурился от ветра и утирал их грязными руками.

При этом, пахло от него, не потом, землей и дурманом, как от многих других местных, а табаком и, как ни странно, мылом.

— Меня звать Мирзакула, — сказал он слабым, несколько кряхтящим голосом. Потом повторил, словно попугай: — у меня для вас есть новости.

— Это из-за него ты всех взрывом перепугал? — кисловато заметил Муха, осматривая старика, которого мы подвели к лагерю.

— А лучше, чтобы он подорвался на лепестке? — спросил я укоризненно.

Муха вздохнул. Потом сложил руки на груди.

— Обыскали? — Он бросил взгляд на Бычку.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Нету у него никакого оружия. Только ножик при поясе. Ну и… Куча трав.

— Я ходить сюда, горы, — косноязычно заговорил старик, опираясь на палку и здоровую ногу, — ходить в горы чтобы собрать травы. Потом продать их кишлак. Нынче время плохое. Голодное. А мне, да вон…

Он кивнул на своего ишака, прижавшего уши к шее.

— Да вон, Аббе, надо кушать.

— Пастух? Из Хумри? — строго спросил Муха.

— Хумри! Хумри, да! Но нет, не пастух! — закивал старик, еще сильнее горбясь и опуская лицо. — Я был кальяндар когда-то. Жил у одного ученого хозяина чайханы. Зульмихана-Бабы. Готовил кальяны гостям. Зульмихан-Баба был уч-е-е-е-ный. Он жил Советский Союз когда-то. Там много чего узнал. Чуть-чуть учил Мирзакулу русский язык.

Старик уставился на Муху мокрым взглядом своих сощуренных глаз. Быстро и как-то довольно заморгал. Продолжил:

— Я тогда даже чуть-чуть работать с русский рабочими. Переводить им с дари. Эх… Давно это было. Еще когда они дорога Кундуз строить. То хорошие были времена. Не то, что сейчас.

Муха поджал губы. Задумчиво посмотрел на старика. Тот заметил это, опустил голову, втиснул ее в плечи так, будто бы ожидал, что его сейчас ударят.

— Это ты зря сюда пришел, Мирзакула, — сказал Муха. — Тут везде наши минами поля засеяли. Что б душманы не ходили. Неровен час, наступишь на лепесток, и все. Нога тю-тю.

— Чего? — не расслышал старик.

— Говорят тебе, — опустившись к нему, заорал Бычка, — говорят, нельзя тут ходить! Мины тут! Ног лишишься! А у тебя, как я вижу, и так с этим беда!

— А! Мины! Мины Мирзакула знает! — Старик снова довольно прищурился. Кажется, это он так улыбался. — Мирзакула видит. Он обходит, где не надо ходить!

Я поджал губы, изучая деда.

Старик нетвердо стоял на ногах, то и дело всем кланялся, прятал глаза, остерегаясь смотреть на пограничников прямым взглядом. Впрочем, это было довольно типично для многих местных.

И все же, мне показалось, что я замечал кое-что странное в поведении Мирзакулы. Казалось, что взгляд его время от времени менялся. Становился более внимательным и сосредоточенным. Особенно когда он поглядывал на пограничников.

С одной стороны, это можно было легко объяснить настороженностью старика. Все же, многие местные стороняться вооруженных советских бойцов. К тому же, это могла быть простая игра света и тени от паколя или капюшона. Но оставался шанс, что причина кроется в чем-то другом.

— А душманы? Тут душманы кишмя кишат, — сказал Муха. — Душманов не боишься?

— Душманов? — Старик будто бы удивился. — А что душманы у меня отбирать? У Мирзакулы ничего нет. Только сухая трава.

— Жизнь, — буркнул Муха. — У Мирзакулы есть жизнь.

Старик хрипло хохотнул.

— Жизнь Мирзакулы не так много стоит, чтобы ее отбирать. А что немного стоит, и терять не так жалко, да?

Муха хмыкнул.

— Ты говорил про то, что у тебя есть для нас какие-то новости, — напомнил я.

Мирзакула вдруг зыркнул на меня. Зыркнул внимательно и чутко. Потом замялся, снова спрятал грязноватое лицо.

— Новости… Новости есть, да, молодой шурави. Но… — старик помялся, переминаясь с ноги на ногу и опираясь на свой посох. Будто бы застеснялся, — Но Мирзакула слаб. Мирзакула не ел со вчерашнего утра и…

— Хочешь, чтобы тебе заплатили? — догадался я.

Старик втянул голову в плечи.

— Новости-то, хоть, полезные? Или так? Чепуха? — спросил Муха. — Если чепуха, если тебе просто есть нечего, так и скажи. Не надо врать. Банку другую тушенки тебе выделим.

— Мирзакула ничего не брать за так, — обиделся старик. — Я всю жизнь работать. Даже сейчас просто так не просить еды. Только менять на травы.

— Вот как? — Муха улыбнулся.

— Я давно видел, как вы ходите тут, между гор, — продолжил он, — если б новости были тьфу… как-и хар, Мирзакула бы не стал тревожить шурави.

— Что такое «как-и хар»? — вопросительно приподнял бровь Бычка.

— Ослиное говно, — невозмутимо перевел Муха.

Бычка глуповато хохотнул.

— Бычка, притащи-ка нашему гостю пару банок тушенки, — распорядился Муха.

Бычка пожал плечами и направился к стоящим неподалеку БТРам.

— Спасибо… Спасибо молодой госпадин, — Мирзакула раскланился и даже подался к Мухе, чтобы схватить его за руку.

Муха одернул ее.

— Ну-ну, товарищ кальяндар. Давайте без фамильярностей. Да и какой я тебе господин?

— Извините, извините, молодой шурави, — старик умерил пыл, но все равно подобострастно раскланился.

— Ну тогда давай. Рассказывай свои новости, — сказал я хрипловато.

Мирзакула снова принялся переминаться с ноги на ногу. Прятать от меня лицо. Немного попыхча и утирая слезящиеся глаза, он начал:

— Но новости нехорошие… Не понравятся вам…

— Ну так тем более, — Муха нахмурился. — Выкладывай. Что там у тебя?

Старик вздохнул. А потом вдруг взял и уставился на меня. Его карие, афганские глаза сузились, странно блеснули в тени.

— Я нашел мертвеца, — сказал он хрипловато, — тут, недалеко. Мертвого солдата. Вашего. Шурави.

Глава 25

— Он там лежит в… — продолжал старик. — В… Не знаю, как это сказать по-русски… В…

Мерзакула задумчиво согнулся, выпятил свой горб и принялся водить головой, словно бы что-то вынюхивая.

— В…

Мы с Мухой переглянулись.

— Не знаю, как это сказать… — повторил старик. — На камнях. На камнях он. Я тропой шел, увидал его снизу… На камнях.

— Далеко ли отсюда? — спросил Муха.

Если раньше тон командира был, скорее, снисходительным, то теперь Муха посерьезнел. Нахмурился и, по своему обыкновению, слегка сжал губы.

Я же молчал. Слушал. Мрачное настроение возрастало у меня в душе после принесенных стариком «новостей». Идет ли речь об Алиме? Или о том, другом пограничнике, что пропал вместе с ним прошлой ночью?

Кого? Кого же застрелил этот таинственный «Джинн» на той обрушившейся тропе?

Вопросы эти крутились у меня в голове совсем недолго. Я довольно быстро взял себя в руки. Отбросил нарастающие эмоции. Разрешил взрасти лишь одной из них — холодному прагматичному недоверию, которое испытывал к этому старику.

— Нет-нет… — поспешил ответить дед, — недалеко. Солнце еще не скроется за горами, как туда уже можно попасть.

С этими словами старик указал своим корявым посохом вверх, на скалы «Кабана», высившиеся над этим местом.

Солнце неумолимо плыло по небу, приближаясь к вершине «Клыка». Пройдет не больше часа, прежде чем оно скроется за ним, погрузив это место в зябкие тени.

— В каком состоянии тело? — спросил Муха все так же по-деловому сухо.

— Чего?

— Тело, говорю, в каком состоянии?

Старик, заглянувший было в лицо Мухе, опустил голову, когда командир спросил его второй раз. Растерянно затрусил ею в отрицательном значении.

— Мертвец гниет? — невозмутимо спросил я.

— А! Нет-нет! — Мерзакула мельком глянул на меня.

Его слезящиеся глаза снова прищурились, ярко сообщая о том, что старик растянулся в улыбке под своим шарфом.

— Шурави лежит лицом к небу! Мерзакула видал его лицо. Нерусское лицо. Не светлое. Смуглое, как у нас.

Мы с Мухой снова переглянулись. Я видел, командир хотел было задать вопрос. Очевидный вопрос. Он хотел назвать имя Алима. Но сдержался. Ничего не сказал.

— Я знаю, — продолжил Мерзакула, когда ему никто не ответил, — знаю, что шурави, как мы, никогда не оставляют своих. Что они хотят забирать своих мертвецов, чтобы хоронить. Вот и подумал…

Старик замялся.

Мы молчали.

— Подумал… Что могу отвести… — Мерзакула проговорил свое предложение несколько испуганно. А потом тут же согнулся, укрыв от нас лицо капюшоном. От такого движения его странный, будто бы несколько неестественный горб на спине выпятился еще сильнее.

Тут подоспел Бычка. Остановился рядом с нами, держа банки с тушенкой.

Несмотря на то, что Бычка относился к афганцу с явной неприязнью, в глазах погранца читался определенный интерес.

Тогда я поймал себя на одной мысли: как забавно наблюдать, что простые, совершенно деревенские парни, вынужденные сегодня с оружием в руках защищать свою Родину на чужой земле, легко, даже, я бы сказал, подсознательно чувствуют этакую «подставу».

Моя чуйка тоже говорила, что со стариком что-то не так. Но она отточена опытом многих лет службы и войны. А Бычка… Бычка чуть больше года на службе.

Его неприкрытая, прямолинейная неприязнь к деду ярко демонстрировала одно — пограничник чувствует то же, что и я. Да только не может объяснить самому себе — что и почему он чувствует. Практически чистый, словно белый лист, разум Бычки пока не может это осознать. Может лишь выдать простую, примитивную реакцию, которая, как ни странно, оказывается чаще всего совершенно верной. И по делу.

— На вот, кушай. Только не обляпайся, — Бычка грубо сунул старику банки.

Тот неуклюже принял их, но выронил одну и принялся кряхтя поднимать, параллельно рассыпаясь в благодарностях.

— Ну? — спросил тихо Муха, когда мы немного, как бы невзначай отошли от Бычки с Мерзакулой, — что думаешь, Саша?

— Спрашиваешь, не хочу ли я пойти с этим дедом и посмотреть, а не Алим ли то лежит мертвый?

Муха помрачнел еще сильнее. Поправив панаму, обернулся. Взглянул на старика, который радостно болтал о чем-то с угрюмым, словно палено Бычкой.

— Бывает… — продолжил старлей, немного погодя, — что местные пастухи под видом неотложной помощи заманивают наших бойцов в засады…

— Верно. Бывает.

— Очень может быть, что это именно такой случай.

— Может.

Муха вопросительно приподнял бровь. Уставился на меня со значением.

Я не ответил. Выдержал его взгляд.

— И что? Ты не хочешь проверить? — спросил удивившийся Муха. — Я думал, Сашка, ты сейчас помрачнеешь, как туча. Сделаешься молчаливым, как ты это любишь, и заявишь, что тебе, де, нужно совершенно обязательно отправиться вслед за этим стариком, чтобы вернуть тело товарища. Ну и возражений ничьих не примешь. Опять же, ровно так, как ты это любишь.

— Ты еще плохо меня знаешь, товарищ командир, — сказал я холодноватым от задумчивости голосом.

Муха поджал губы. Покивал.

— Может быть… Может быть… И все же… Думаешь, он не врет? Или это происки местных душманов?

— А сам-то ты как думаешь? — глянул я на Муху.

Он задумчиво нахмурился. На его бледном лбу собрались необычно глубокие для молодого человека морщины. Муха потер щетинистый подбородок.

— Не знаю. Но рисковать бы я не хотел, Саша. С ним группу посылать придется. Да еще и неведомо куда. А если засада?

— Очень может быть, — согласился я.

— Или и того хуже, диверсия?

— Вполне возможно.

Муха тяжело засопел.

— Знаешь, что я тебе скажу, Саша? Если б я тебя видел в первый раз — сказал бы деду: «спасибо за информацию, а теперь ступай по своим делам». И не стал ничего предпринимать. Не стал бы рисковать. Но мы с тобой уже кое-что прошли вместе…

Муха украдкой окинул взглядом, не пялится ли на нас кто-нибудь из бойцов. Убедившись, что не пялится, он тихо добавил:

— И ты ни разу не подводил. Ни разу. А тут дело о твоем товарище идет… Потому спрошу еще раз: что ты думаешь?

Я не ответил ему сразу. Сунул руку в карман бушлата, среди россыпи патронов, какой-то мелочевки и карманного ножа, что когда-то подарил мне Вася Уткин, я нащупал…

— Клык? — удивился Муха.

— Кажется мне, что это послание, — сказал я. — Послание нам. Какая-то… Игра. И не исключено, что и это…

Я поближе показал Мухе превращенный в некий амулет кабаний клык.

— И пропажа Алима, — продолжил я, — и этот «Джинн» в скалах — все это элементы этой самой «игры».

Муха угрюмо свел брови к переносице.

— Если б это все мне сказал не ты, я б подумал — бредятина, — сказал он вполне серьезно.

— Все тут у нас началось с бредятины, — сказал я, осматривая клык.

— Ты хочешь пойти за стариком, — не спросил, а констатировал Муха.

— Да.

— Одного я тебя не пущу, — помолчав несколько мгновений, отрицательно покачал головой Муха. — А отправлять группу — риск. Я уже говорил.

— Риск, — я кивнул. — Все это риск.

— Но то, что предлагаешь ты — не только риск для жизни людей. Это ставит под удар выполнение боевой задачи.

Я сощурился, глянув на солнце. Потом посмотрел на старика Мерзакулу.

Мы встретились взглядами.

И сейчас глаза этого, на первый взгляд, убогого существа полностью изменили свое выражение. Не было в них больше ни растерянности, ни подобострастного лебезения. На меня смотрели чуткие, внимательные глаза хищника. Смотрели острым, пристреленным, как у снайпера, взглядом.

— Это игра, — сказал я, когда мои догадки перешли в разряд почти полной убежденности, — а играть я привык по своим правилам.

— Это ты о чем? — не понял Муха.

Я ухмыльнулся. Заглянул старлею в лицо.

— Скажи, Боря, — начал я с улыбкой, — ты ведь мне доверяешь?

— Вон туда! Вон туда, шурави! — Мерзакула указал своим посохом в узкое, каменистое ущелье, видневшееся на развилке дорог.

Муха и правда доверял мне.

Старлей задал лишь еще несколько уточняющих вопросов, а потом дал добро идти за Мерзакулой.

Вместе со мной отправил Бычку, Звягу и еще двоих погранцов из отделения Андро Геворкадзе.

Сначала шли кучно. Когда преодолели расстояние примерно в километр, я велел разорвать дистанцию:

— Дистанция в пятьдесят метров! — скомандовал я. — Не говорить, не курить. Двигаться с применением мер маскировки! Мы с Мерзакулой пойдем вперед. Ваша задача — наблюдать, если что — прикрывать. Звяга, держи рацию наготове. Надо будет — сразу на связь с Мухой!

Такое мое решение вызвало у Мерзакулы точно ту реакцию, что я и ожидал. Старик насторожился. Он стал чаще зыркать на меня. И каждый его взгляд оказывался не взглядом безобидного старика, но чутким взором сосредоточенного, ждущего подвоха человека.

Мы оторвались от остальной группы. Если пограничники следовали с применением мер маскировки, то мы со стариком и не думали хорониться.

Кроме того, мне показалось, что Мерзакула стал мрачнее. А еще — гораздо менее разговорчивым.

Он шел рядом, прихрамывал, вел под уздцы своего ишака. Последний, внимательно выбирая, куда поставить копытце, беспокойно фыркал. Прижимал уши к серой шее.

С момента, когда мы растянулись в цепь, старик проронил лишь одну фразу:

— Это ты хорошо придумал, — сказал вдруг Мерзакула своим прежним, добродушным тоном, — хорошо придумал, молодой шурави. Мерзакула сразу видит — ты хороший командир. Тут опасные места. Тут ходят душманы. Если засада — все вы в нее не попадете.

— А ты и правда ученый человек, Мерзакула, — с нескрываемой насмешкой ответил я ему в тот раз. — Знаешь, как обходить советские мины. Это уже впечатляет. Большинство местных лепестки и в глаза не видали. А ты знаешь. Да еще, оказывается, знаешь, как засады нужно ставить. И как в них не попадать.

Мерзакула не ответил мне сразу. Он проковылял еще несколько метров, опираясь на свой посох, и только потом проговорил странным, хрипловатым голосом:

— Мерзакула живет давно, молодой шурави. Я видеть всякое в своей жизни.

Когда мы стянулись к той самой развилке, на которую нам указывал «старик», оказалось, что путь тут не просто разделяется. Неширокая, но относительно простая тропа добрую сотню метров тянулась по дну ущелья, а потом начинала петлять, поднимаясь на пологий пригорок. Дальше шла вдоль скал.

Вторая, пролегавшая в ущелье, казалась сложно проходимой. Дно тропы устилал бой разнообразных по размерам и форме камней. Тут и там на пути виднелись ступени или большие валуны, обходить которые приходилось по ручьям.

— Группа — вы идете здесь, поверху. Прикрываете нас с господствующей высоты. Следите за обстановкой. Мы с Мерзакулой попытаемся пробраться по ущелью. Связь с командиром держать постоянно. Если не увидите меня на том конце ущелья через двадцать минут — отступайте.

Я посмотрел на Мерзакулу. Старик, казалось, сделался чернее тучи.

— Ты как, дедушка? — спросил я, — сможешь пройти по такому сложному ущелью? Ноги-то не подведут?

Старик вдруг стянул с головы свой капюшон. Показал мне грязноватый паколь. Из-под головного убора торчали недлинные, сероватые от седины волосы. Волосы показались мне несколько более грубыми, чем бывают у людей.

— Мерзакула давно ходит по горам, — изобразил старик свой простоватый и добродушный тон, — молодой шурави, ты не смотри, что я калека. По горам я ходить не быстро, но аккуратно, как старый горный баран.

Он ответил. Ответил теперь и на мой вызов, который я бросил ему только что. Ответил ровно точно так же, как и я ответил на его, когда Мерзакула сообщил нам о том, что нашел тело погибшего пограничника.

А еще я видел — дед нервничает.

Что бы ни задумал этот человек, дела пошли не так, как он того ожидал.

Мы углубились в ущелье. Старик шел медленно, время от времени останавливался, чтобы подтянуть за веревочку своего осла.

Однако я заметил кое-что интересное: на некоторых особенно сложных ступенях или камнях хромота деда внезапно исчезала.

Изменение в походке Мерзакулы были едва заметными. Если идти рядом, уловить их и вовсе не представлялось возможным. Но стоило мне поотстать, и я ясно увидел, что во время преодоления особо неприятных камней или ступеней, возникавших на нашем пути, старик вдруг начинал опираться на ногу, которая должна быть больной.

Я быстро взглянул наверх, на зубчатые вершины невысоких скал, которые образовывали ущелье. Стоило преодолеть еще пятьдесят, от силы семьдесят метров, как мы с Мерзакулой попадем в поле зрения моих погранцов, что уже должны были выйти на вершину и занять там позиции.

«Еще немного, — подумал я, — еще тридцать метров… И можно действовать. Главное, чтобы „старик“ не решил сделать первый ход. Это усложнит дело».

Он не решил. Когда мы миновали еще несколько ступеней и немного поднялись, я сказал:

— А ты и правда хорошо ходишь по горам. Да только совсем не как старый баран.

Мерзакула, только что втащивший ослика на очередную возвышенность, замер. Обернулся.

И посмотрел на меня.

Его глаза больше не были слезящимися, красными глазами старика. На меня смотрел хищник. Ярко-карим, почти желтым радужкам не хватало, разве что, вертикальных зрачков, чтобы полностью походить на кошачьи.

Внезапно Мерзакула выпрямился. Избавил свое тело от неудобного положения, в котором передвигался «старик». Мне даже показалось, что я услышал, как похрустывают его кости, когда незнакомец принялся расправлять достаточно широкие плечи.

Потом он повел шеей. Теперь хрустнуло отчетливо.

Бывший Мерзакула уронил свою палку. Посох с глухим стуком сухого дерева упал на камни.

— И давно ты догадался, шурави? — спросил он хрипло.

Голос, казалось, тоже изменился. Стал ниже. Но главное — поменялся акцент. Нет, он все еще сохранялся, сильно цеплял слух. Но звучал иначе. Не был больше чудоковатым говором неграмотного афганского бродяги.

Я не ответил.

— Почти сразу. Ведь так, Селихов?

Незнакомец сбросил с широких плеч шерстяную накидку. Потом медленно, даже как-то демонстративно принялся расстегивать пыльный халат, что скрывался под ней.

— Вот, значит, как? — ухмыльнулся я. — Сам «Джинн из теней» знает мое имя.

— Я не выбирал этого глупого и суеверного прозвища, — незнакомец бросил халат в сторону. Под ним оказалась простая белая рубаха. Он Стянул паколь, под которым оказалась накинутая на голову козья шкурка. Потом стянул и шарф.

Лицо под ним было молодым. Мужчине оказалось не больше тридцати пяти — сорока лет. Грязь и морщины — все это было лишь удачной игрой света и тени, а еще мастерски наложенным гримом. Последний, к слову, расплылся, когда мужчина утер лицо предплечьем.

— Откуда ты, такой занятный мастер маскировки, — с издевкой начал я, — знаешь простого советского срочника?

— Советский срочник, — повторил незнакомец, словно бы пробуя слова на вкус. — и это меня ты с такой иронией называешь «мастером маскировки»? Да я тебе и в подметки не гожусь, да?

«Джинн», как я назвал его про себя, мерзковато, несколько неестественно ухмыльнулся. Неестественно, потому что ухмылка его оставалась на одних только губах. Глаза же, щеки, нос — лицо в общем, будто бы ничего и не выражали. Оно оставалось сосредоточенным, словно тигриная морда, перед прыжком.

— Ты хороший солдат, Селихов, — продолжил незнакомец, — сегодня я окончательно убедился в этом. И все же… Все же ты скрываешься под личиной простого срочника. Под личиной того, кто привлекает к себе меньше всего внимания. Но делаешь большие дела.

Я снова промолчал, не сводя взгляда с «Джинна».

— И последним твоим большим делом было убийство Муаллим-и-Дина, — сказал «Джинн».

А потом вдруг совершил резкое, почти неуловимое движение. Я даже не сразу понял, что он просто-напросто хлестко ударил своего ишака по заднице, чтобы прогнать.

Животное заорало, быстро пошло куда-то вперед, оставляя своего хозяина.

— Неужели кровная месть? — спросил я, поправляя ремень автомата на плече.

— Ты столь же догадлив, сколь и умел, — «Джинн» улыбнулся еще шире. Показал мне в улыбке желтоватые зубы.

«Джинн» стащил с плеча какую-то кустарную сумку, походившую на кожаный бурдюк. Запустил внутрь руку. Кажется, эта сумка была именно тем, что выполняло роль горба в образе Мерзакулы.

Я снял автомат. Щелкнул предохранителем.

— А еще, ровно так же, как и я, любишь играть. Ты отлично сыграл сегодня, распознав мою настоящую личину, — Добавил «Джинн»

— Игры кончились.

«Джинн» хмыкнул.

— Н-е-е-е-т, старший сержант Александр Селихов. Совсем нет. Наша игра еще не окончена. И ты охотно согласишься играть дальше, когда узнаешь правила.

Глава 26

Я вскинул автомат.

— Если ты убьёшь меня, — тут же зашипел «Джинн», сузив свои хищные глаза, — Алима убьют мои люди.

Когда незнакомец проговорил эти слова, мне очень захотелось ухмыльнуться. Но я сдержался. Состроив каменное лицо, продолжил держать его на мушке.

Нет, я не хотел убивать его. По крайней мере сейчас. Планы у меня были совершенно другие. И перво-наперво мне нужно было проверить реакцию «Джинна». И результат оказался ровно таким, как я предполагал.

«Джинн» играл в игру. Но совершенно не в ту, что он думал.

И тем не менее незнакомцу следовало отдать должное. Он держал себя в руках. «Джинн» не вздрогнул, когда я направил на него ствол своего автомата. Он даже не моргнул от неожиданности, как это было бы с большинством людей. Нет, взгляд его оставался холодным, внимательным, почти не мигающим. Будто змеиным.

Можно было бы сказать, что он целиком и полностью контролировал свои эмоции. Возможно, даже лучше, чем я. И тем не менее «Джинн» оставался человеком. Когда дуло автомата уставилось ему в грудь, он едва заметно вздохнул. Чуть-чуть сильнее, чем обычно, наполнил воздухом свои лёгкие.

Это стало заметно по тому, как вздрогнула его грудь.

Какая-то малая частичка его души боялась. Боялась того, что я выстрелю. И именно этот крохотный червячок страха сыграл с ним злую шутку. Заставил сделать то, что он сделал, — рассказать мне об Алиме.

— Да… Он жив… — Джинн растянулся в улыбке. В странной, нечеловеческой улыбке.

Она казалась неестественной. Словно бы лишь подражавшей живой человеческой мимике. Как манекен, похожий на человека, лишь имитирует сходство с ним, так и эта странная гримаса имитировала сходство с улыбкой. А ещё — не выражала никаких эмоций.

— А ещё он очень многое мне рассказал, — продолжил «Джинн», — о тебе. О вашей совместной службе на чудесной заставе Шамабад. О тех приключениях, что вы пережили вместе.

Я молчал, держа его на мушке.

— Правда, для этого его нужно было хорошо попросить, — Джинн улыбнулся ещё шире. Показал мне несколько больше своих зубов, чем это бывает, когда улыбается любой другой человек. — Но он всё же жив. И я дам тебе возможность его спасти. Если ты согласишься играть по моим правилам.

— Нас ждала засада? — Приступил я к выполнению второго этапа своего небольшого плана, который я набросал в уме по пути сюда. Сейчас мне требовалось разговорить незнакомца.

И судя по его реакциям, по тому, с какой напускной надменностью он держится передо мной, это будет не так сложно. Если подобрать правильные слова.

— Засада? — Джинн будто бы удивился. Даже оскорбился. — Засада — это первое, что приходит на ум. Казалось бы, самое логичное. Но я не привык действовать стандартно.

— Да, я заметил, — ответил я, позволив себе кислую ухмылку. Да ещё и самую мерзкую из тех, что умел изображать. — Тут все под впечатлением от этого «Джинна из теней».

— Подумать только, — незнакомец хохотнул, — какого страха можно навести на врага, используя лишь складной проволочный каркас, изогнутый по форме человеческого тела, брезент, немного резины, клей да леску. Это просто гениально. Ты разве так не думаешь?

«Ах ты, законченный психопат, — подумал я, — и, как и любой психопат, ты в первую очередь ищешь одобрения, восхищения у других людей. Ну или желаешь вызвать у них страх. Лишь так ты можешь почувствовать себя полноценным. Ну ничего. Я не дам тебе самоутвердиться, сучёныш».

— Не думаю, — сухо ответил я.

«Джинн» нахмурился. Эта эмоция показалась мне искренней. Всё потому, что он поспешил её скрыть, снова превратил своё лицо в желтоватую от высокогорного солнца маску.

— И почему же? — спросил «Джинн» немного погодя.

— Кто ты такой? — ответил я вопросом на вопрос. — Душманы не умеют так маскироваться.

Уголки губ «Джинна» немного дрогнули. Я понял — таким образом он подавил свою улыбку.

— Ну что ж. Со своими жертвами я привык быть откровенным, — проговорил он, заложив большой палец в поясную петлю своих шаровар, — последние желания смертников следует выполнять. Ведь так?

Я снова смолчал.

— Меня называют Аль-Асих, — сказал он, приосанившись. — И ты уже понял, что я здесь от имени… Скажем так, от имени неких знатных людей.

Незнакомец, назвавшийся Аль-Асихом, на миг замолчал. Но почти сразу с некоторым пренебрежением продолжил:

— Праведных и скромных, в своём поклонении перед Всевышним, людей. Они чтут Аллаха и его законы. А кровная месть — далеко не самый последний из этих законов.

— А если не засада, то что? — Продолжил я расставлять свои силки.

— Аль-Асих хмыкнул, — там, за ущельем, примерно в полукилометре от того его конца, засели моджахеды. Кучка недобитков, с которыми ты и твои товарищи уже успели встретиться. Один из пограничников, кажется, не пережил этого знакомства, — кольнул Аль-Асих.

Впрочем, я никак не среагировал на его укол.

— Они ранены, голодны, а главное — озлоблены, — продолжил Аль-Асих. — И не упустят шанса уничтожить малую группу врага.

Аль-Асих задумался. Дополнил:

— Я думаю, мне даже не пришлось бы что-либо предпринимать, чтобы спровоцировать перестрелку.

— Перестрелку, значит.

— А в неразберихе не так сложно было бы добыть тебя… Хм… Живым.

Как я и ожидал, Аль-Асих совершил вторую ошибку. Он меня недооценивал. Этот человек целиком и полностью уверен в своём превосходстве надо мной. Его «игра» — это своего рода проверка. Проверка цели. Подбор способа, которым эту цель можно устранить.

Пуля, что он «забыл» на тропе, растяжка и даже талисман-клык — всё служит этой необходимости. И всё же это лишь небольшая, прагматическая часть его подхода. Основная же — эмоциональная. Он прощупывает цель. Оценивает то, сколь много удовлетворения получит, устранив её.

В этот момент мне даже стало немного жаль этого Аль-Асиха. Если он подходит к своему делу подобным образом, значит, вряд ли может испытывать удовлетворение от простых мелочей жизни, довольствоваться которыми приходится солдату.

— Можешь попробовать добыть сейчас, — сказал я невозмутимо.

— О да… — ответил Аль-Асих, — если бы ты оказался посредственностью, умелой, хитрой, матёрой, но всё же посредственностью — обыкновенным солдатом-срочником, то… то думаю, я сделал бы именно это. Отобрал у тебя оружие и перерезал горло. Но нет… Это маленькое представление с Мерзагулой показало мне — ты не посредственность. Ты с самого начала взял инициативу в свои руки. Надо сказать, достаточно неожиданно для меня. Ты вёл меня всё это время. Вёл к тому самому моменту, в котором мы находимся сейчас. Но главное — ты легко догадался. Раскусил старика Мерзагулу. А потому заслуживаешь честной игры.

Я не ответил Аль-Асиху. Ни один мускул не дрогнул на моём лице. И судя по тому, как на краткое мгновение потемнела физиономия Асиха, его начинало раздражать моё молчание.

— Потому, — продолжил он, не дождавшись ответа, — я ставлю тебе новые условия. Честный рукопашный бой. На ножах. Если выиграешь ты — узнаешь, где мои люди держат твоего товарища Алима Канджиева. Если я — то ты пойдёшь со мной.

— С тобой? — Я хмыкнул.

— Я тебя не убью, только покалечу, — протянул самодовольно Асих. — И идти ты сможешь. Не волнуйся.

— А если, когда я выиграю, ты не сможешь говорить? Или более того — не успеешь мне ничего сказать об Алиме?

Аль-Асих вдруг хохотнул. Потом показал мне свою кожаную сумку.

— Там карта всех окрестных пещер. Все они так или иначе помечены. Тебе нужна та, что будет подчёркнута двумя линиями.

— Хорошо, — покивал я, опустив автомат. — Очень хорошо.

— Вот и хорошо, — хищно ухмыльнулся Асих. — Я вижу тебя насквозь, шурави. И знал, что ты не откажешься.

Я не ответил. Вместо этого нажал на спуск.

Автомат успел выплюнуть две пули. Одна прострелила Асиху ступню, вторая — голень.

Аль-Асих даже не успел удивиться. Нога его подломилась, и он, стоящий чуть выше меня на каменной ступени, не удержал равновесие и повалился мне под ноги.

Дело докончил удар прикладом, угодивший наглецу прямо в скулу.

Асих немедленно обмяк, потеряв сознание.

Я спокойно повесил автомат на плечо. Достал из подсумка перевязочный пакет и короткую верёвку.

Когда принялся вязать Асиху руки, услышал цокот. Поднял голову.

Это вернулся осёл, которого Асих таскал за собой. Животное опасливо приблизилось, уставилось на меня тёмным глазом.

— Ну здравствуй, Абба, — сказал я, ножом разрезая мягкий кожаный сапожок Асиха, под которым кровоточили раны, — видал, что бывает, когда врага недооцениваешь?

Абба повернулся другим глазом. Встряхнул кожицей на шее.

— Можно ненароком рассказать, как к тебе подступаться во время допроса. Все секретики свои выдать.

Я приложил ватную подушку к ране Аль-Асиха. Глянул на осла. Вздохнул.

— Так что, Абба, никогда не поступай, как твой хозяин. А то точно так же впросак попадешь.

* * *

— Я так и думал, что ты будешь тянуть время, — недовольно пробурчал Турсан-Ага, нервно расхаживая под сводами тёмной пещеры.

Сахибзад не удостоил его взглядом. Сидя на камне, он поднял свой автомат, заглянул в бункер для магазина. Дунул туда, потом лязгнул затвором и вхолостую щёлкнул спусковым крючком.

Солнце, на треть заглядывавшее в пещеру только час назад, скрылось за горами. В каменном кармане, где отдыхали моджахеды, пришедшие сюда вслед за шурави, теперь царил полумрак.

Тут было зябко. Пахло сыростью, дымом и потом. К этим запахам примешивался лёгкий дух курительного дурмана.

— Успокойся, Турсан-Ага, — Сахибзад отставил автомат, потёр свой жуткий шрам, пересекавший всё лицо. — Тебе, да и нашим людям нужно немного отдохнуть.

Шрам был свежим. Изуродовавшая лицо рана затянулась не так давно и всё ещё немного ныла, когда Сахибзад разговаривал, хмурился или улыбался.

— Ты предлагаешь мне ждать? — Турсан-Ага резко, словно раненный в спину медведь, обернулся к Сахибзаду. — Ждать, пока этот… пакистанский шакал, пока этот безбожник наиграется со своей добычей? Пока он будет расставлять по скалам свои игрушки и играть в горного духа-повелителя теней⁈

Сахибзад ничего не ответил. Только вздохнул. Сахибзад стал воином не так давно. Он был торговцем, но когда война разорила его, Сахибзаду пришлось искать иные виды… обогащения. И теперь он считал джихад не самым плохим из них.

Сахибзад прекрасно знал цену войне и смерти. Знал цену жизни собственных солдат. И не хотел вести их в бой, если не был уверен, что победит. И обогатится.

Правда, нынче причина, по которой он мешкал, была иной. Совсем иной. И если бы Сахибзад был с собой до конца честен, он бы наверняка признал её, эту причину, постыдной.

Но бывший торговец не был с собой честен.

— Ты говоришь, как юнец, Турсан, — сказал Сахибзад, — Там три БТРа. Пулемёты. Солдаты, окопавшиеся на высоте. Это не стадо овец. Это улей, и ты предлагаешь ткнуть в него палкой.

— Аллах дарует победу смелым! А не тем, кто прячется в норах, потирая старые раны!

Сахибзад вздрогнул. Правда, ему доставало самообладания, чтобы сделать это внутренне. Он медленно поднял голову. Уставился в Турсана холодным, ничего не выражающим взглядом.

— Не тронь мои раны, Турсан. Ты знаешь, кто их нанёс. И ты знаешь, почему он это сделал. Потому что я указал ему, как и тебе сейчас, на безумие помыслов, — Сахибзад сглотнул. — Аль-Асих — не воин Аллаха. Он — шайтан в обличье человека. И сейчас, в этом своём порыве, ты становишься очень на него похож.

— Не смей… Не смей сравнивать меня с этим безумным безбожником! — Турсан-Ага погрозил Сахибзаду пальцем.

— Как скажешь, Турсан, — Сахибзад опустил глаза. — Ты же помнишь, с недавних пор я предпочитаю не переходить дорогу безумцам. Пожалуй, и тебе не стану.

— Нам приказано задержать шурави! Отбросить их назад, к их посту в горах!

— Как я уже сказал, — Сахибзад вздохнул. — Я не перехожу дорогу безумцам. А у Аль-Асиха свои планы относительно шурави. Я предпочту, чтобы он их исполнил. А напасть на шурави будет проще, когда они растянутся на марше.

— Его планы? Его планы — это его личная бойня! А наши планы — джихад! — сказал Турсан-Ага, явно пропустив мимо ушей некоторые слова Сахибзада. Те, что были связаны по большей части с тактикой. — Мы теряем время! Пока он играет в свои игры, шурави укрепляются! А что, если завтра им придёт подмога, и наш шанс будет упущен⁈

— Мой долг — сохранить жизни моджахедов, а не бросить их под колёса советских бронемашин из-за твоего нетерпения. Асих сказал ясно: русский — его добыча. Тот, кто вмешается…

Сахибзад не закончил. Вместо этого он многозначительно потёр свой уродливый шрам.

Турсан-Ага нахмурился. Сахибзаду даже показалось, что он слышал, как скрипнули зубы крупнотелого моджахеда.

— Если ты боишься его, Сахибзад, то не стоит прикрываться воинской мудростью.

— Что ты имеешь в виду? — Сахибзад почувствовал, как в груди от волнения разливается жар, но, естественно, не показал этого.

— Ты боишься его. Ты боишься Асиха, — обвиняющим тоном констатировал Турсан-Ага, — он запугал тебя. Нанёс тебе этот шрам, а вместе с тем превратил в труса. Вот почему ты не хочешь выступить сейчас. Ты в ужасе от одной только мысли о том, что, разозлившись, Асих вернётся за тобой. Вернётся, чтобы выместить на тебе свою злость!

В пещере повисла неприятная, гнетущая тишина. Было слышно, как в глубине пещеры кашляет какой-то моджахед. Сахибзад не поменялся в лице. Только побледнел. Шрам немного обнажал ему верхние зубы, и в купе с этим бледность бывшего торговца придала ему скорее мрачности, нежели обнажила страх. Страх, который колотился у него в душе.

— Осторожней, Турсан-Ага, — Сахибзад сузил глаза, — ты не знаешь, о чём…

Он не договорил. Всё потому, что в пещеру вбежал запыхавшийся разведчик.

Тощий и бородатый моджахед от усталости плюхнулся на глинистую почву пещеры. Согнулся так, будто кланяется душманским командирам.

Но судя по тому, как бурно вздымалась и опускалась его спина при каждом вздохе, дело было совсем не в почтительности.

— В чём дело, Захид? — требовательно спросил Турсан-Ага. — Что ты видел?

— Я… — Захид поднял голову, всё ещё стараясь продышаться. Попытался сглотнуть, чтобы хоть чуть-чуть смочить пересохшее горло, — я видел его!

— Кого? — спросил Сахибзад холодно.

— Видел самого Аль-Асиха… Горного Барнса!

Командиры моджахедов переглянулись.

— Где? — отрывисто бросил Турсан-Ага.

— Ущелье в часе пути отсюда! На его дне, на тропе! Он был с шурави! Часть из них затаились наверху, а Аль-Асих говорил с одним из них!

Сахибзад непонимающе нахмурился. Турсан-Ага, казалось, наоборот, обрадовался этой новости:

— Говорил с шурави⁈ Этот… Этот пакистанский пёс что? Предатель⁈ Видит Аллах, я знал! Знал, что его безумие рано или поздно приведёт его в стан безбожников! Это был лишь вопрос времени! Это был лишь…

— Нет! — запротестовал разведчик, — я… Я не поверил своим глазам!

— Что ты видел? — Сахибзад подался вперёд, а слова свои проговорил тоном ещё более требовательным, чем Турсан-Ага до этого.

— Они разговаривали… А потом… Потом шурави выстрелил Асиху в ноги! Дважды! Да вдобавок избил прикладом, погрузил на осла и повёз к своему лагерю!

Полевые командиры снова переглянулись. Однако Сахибзад на этот раз встал.

Турсану-Аге показалось, что, пока торговец поднимался со своего камня, на его лице поочерёдно сменились несколько выражений. Всё началось с ошеломлённого неверия, перетекшего в довольное злорадство и наконец сменившееся холодной решимостью.

Он было потянулся к шраму, чтобы снова потереть его. Однако замер. Вместо этого опустился и взял свой автомат.

— Ты уверен в том, что видел? — спросил Сахибзад.

Турсан-Ага расплылся в довольной ухмылке, когда заметил злой огонёк, заплескавший в глазах Сахибзада.

— Да! Да, господин! Пусть Аллах уронит меня в самые тёмные закаулки ада, если я вру!

Сахибзад хмыкнул.

— Так падает тигр, попавший в капкан, расставленный для зайца, — проговорил он.

Турсан-Ага тихо, но злобно рассмеялся.

— Напомни, дорогой друг Турсан-Ага, — Сахибзад повесил автомат на плечо, — какое время для нападения ты считаешь наиболее удачным? И где ты собирался расставить миномёты?

Глава 27

Когда я спустился в тесную утробу БТРа, почти сразу почувствовал на себе взгляд Аль-Асифа.

Под броней места было немного. Тусклый свет желтоватых лампочек освещал десантный отсек.

Внутри бронемашины, даже несмотря на то, что часть люков открыли, господствовала гремучая смесь запахов. Дух моторного масла и топлива смешался с въевшимся, казалось, в сам корпус машины, запахом застарелого человеческого пота. Вишенкой на торте был солоноватый запах сырого металла.

Асиф сидел на лавке. Он сгорбился под скатом корпуса, а руки ему крепко связали веревкой. Приладили его куда-то под сидение. Привязали, видимо, к какой-то арматурине.

Через места от Аль-Асифа сидели часовые — Звяга с Бычкой. Они молчали, держа автоматы как можно дальше от Асифа и как можно ближе к себе. Боялись, что загадочный «Джинн» может что-то выкинуть.

Асиф был угрюм. Часовые тоже.

Я уселся на лавку перед Аль-Асифом. Сдвинул ноги в сторону, чтобы дать места Мухе.

Старлей спустился следом. Уселся рядом со мной и мрачно уставился на Аль-Асифа.

— Значит, вон он, наш «старик», — сказал он холодно. — Живой еще. А я думал — кровью истечешь и ласты склеишь.

К слову, раны Асифа оказались не такими серьезными, как могло показаться. Стопу пуля перемолола неплохо, но голень осталась цела. Пуля разорвала мягкие ткани, не повредив кости.

По своему обыкновению многословный Аль-Асиф ничего не ответил Мухе. Только уставился на него волком. Я понимал — он сломлен. Но разговорить его было необходимо.

На стоянку погранцов мы вернулись, когда до наступления сумерек оставалось не больше двух часов. Допрос и вовсе должен был начаться, когда солнце, которое и так совсем на чуть-чуть заглядывало в эти места, склонится совсем низко к горизонту.

Муха не на шутку удивился, когда я притащил им «Джинна» на осле. Удивился, возможно, даже сильнее, чем погранцы, с которыми я ушел в ущелье вслед за стариком. Да что там говорить, весь лагерь на ушах стоял от любопытства. Бойцы норовили узнать, кого же это я притащил.

Конечно, распространять о случившемся направо и налево у меня не было ни времени, ни желания. Потому подробно обо всем я рассказал только Мухе.

— Да как? Как ты его раскусил-то? — Удивился тогда Муха. — Я ей-богу, все что угодно мог ожидать, но только не то, что какой-то убийца притащится к нам под видом дряхлого деда!

Удивил его и тот факт, что целью Асифа был никто нибудь, а именно я. Впрочем, на этот счет Муха удивлялся недолго. А вот когда он услышал мой план, план того, для чего именно мне нужен Аль-Асиф, то изумился. Но, наперекор моим ожиданиям, возражать не стал. Хотя я был почти уверен, что старлей упрется. Но он одобрил мои намерения целиком и полностью.

Видимо, старая рана от потери подчиненных ныла сильнее, чем можно было бы представить.

— Но и без того, — продолжил Муха с ухмылкой, — и без того ты, выходит, не такой уж и хороший «игрок», как сам от себя ожидал. Сашка-то вон, боец-срочник тебя переиграл.

Аль-Асиф снова ничего не ответил. Снова зыркнул на Муху. Но теперь его взгляд горел настоящей яростью.

Мы с Мухой молчали. Бычка и Звяга сурово переглядывались.

Асиф взял себя в руки. Сначала он состроил каменную физиономию, но потом я заметил, как уголки его губ едва приподнялись.

— Вы меня не убьете, шурави, — проговорил Аль-Асиф хрипловато.

В его голосе все еще звучала прежняя бравада, но теперь она казалась не такой уверенной. Даже, скорее, деланной.

— Я вам нужен, ведь так? Иначе этот трус, — Асиф зыркнул на меня, — убил бы меня прямо там, на месте. Но он не решился. Ведь так, Селихов?

Я ответил Асифу ухмылкой.

— Так я и думал, — бросил Асиф, явно неудовлетворенный моим молчанием. — Я редко ошибаюсь, но теперь ошибся. Ты — посредственность, Селихов.

— Ты можешь думать как хочешь, пакистанец, — сказал я, — но факт остается фактом — ты в плену, а я на воле.

Асиф было нахмурился, но тут же взял себя в руки. Сложно было сказать, реакция его оказалась обусловленной тем, что я догадался о его национальности, или все же моим упреком в его сторону.

— Твоя «Игра», — продолжал я. — Она ничего не дала. Это просто детские шалости, дурные шарады, в которые ты играешь с врагами ввиду собственной незрелости.

— Мальчишка, у которого даже борода еще толком не растет, говорит о моей незрелости? — Обидевшись, поморщился Асиф. — Я охотник! Охотник, солдат и художник, Селихов! Вы потеряли бойцов, даже не заметив этого!

— Он заметил, — кивнул Муха на меня. — А то, что не успел вовремя, так это не его вина.

Асиф скривился от отвращения. Эта эмоция явно была настоящей.

— Вам, простым салдафонам, набранным на срочную службу, все равно не понять, — низким, хрипящим голосом проговорил Асиф.

— Ну и что ж, художник, — улыбнулся я простодушно, — и все равно, против фактов ты не попрешь. Ты тут сидишь раненный и связанный. Твои хозяева наняли тебя, чтобы отомстить мне. Для них ты никакой не художник. Ты инструмент. А сломанные инструменты принято списывать.

Я многозначительно указал взглядом на перебинтованные стопу и голень Аль-Асифа.

— Тебя уже списали, пакистанец, — гаденько разулыбался Муха.

— Вы меня не знаете… — Угрожающе зашипел Аль-Асиф, — даже не представляете, с кем связались. Будь мои руки свободны, я бы…

— Но они связаны, — перебил его я. — А ты — списан. Возможно, твои хозяева еще не знают об этом, но как я уже сказал, факт остается фактом. И все же, кое в чем ты прав.

Асиф заинтересованно приподнял бровь.

— И в чем же?

Муха мрачно взглянул на меня. Вздохнул и поджал губы в немом согласии.

— В том, что ты нам нужен. По крайней мере, пока, — продолжил я. — Сейчас ты лишь туша. Туша, которую можно обменять на живого человека.

— Твоего товарища уже, наверняка, убили мои люди… — Зло, с тихим возмущением, бросил Аль-Асиф.

— Смеешься? Такой командир, как ты, наверняка запугал их так, что без тебя они и шагу ступить боятся, — сказал я иронично.

— Лицо ты уже потерял, — поддакнул Муха, — но еще можешь сохранить жизнь. Расскажи, как связаться с твоей группой, и тогда…

— Я не разменная монета! — Вспыхнул вдруг Асиф, попытавшись вскочить.

Веревка и низкая крыша бронемашины не дали ему это сделать. Бычка со Звягой тут же схватили пакистанца за рукава.

— Я вам не девка, что б меня на барана обменивать!

— Тихо, мать твою, — Бычка сильным рывком усадил Асифа на место, — не шибурши мне тут.

— Я тебя запомнил, — Асиф уставился на пограничника злым взглядом, — запомнил! Когда я освобожусь, ты умрешь первым!

— Ай… Да захлопни пасть… — Отмахнулся Бычка.

Мы с Мухой остались невозмутимыми.

— А дружок-то наш — психованный, — рассмеялся старлей.

Асиф что-то забурчал не по-русски. Когда он немного успокоился, я подался вперед. Заговорил:

— У тебя есть выбор, Аль-Асиф: либо ты соглашаешься на наши условия, либо к утру мы тебя спишем, как сломанный инструмент. Так что решай.

Пакистанец поник. Лицо его осталось угрюмым и темным. Не поднимая взгляда, он ответил:

— Ты надменный мальчишка, Селихов. Ты даже не представляешь…

— Тихо… — Прервал его я. Прислушался.

Все, кто был под броней, затихли.

Снаружи, казалось, только ветер правил бал. Он мерно шумел в ущельях, вершинах скал и расщелинах. Вой этот стал настолько привычен, что когда к нему подмешался новый звук, не заметить это было просто невозможно.

— Мина! Мина свистит! — Крикнул Муха.

А потом раздался взрыв. Гулкий, но достаточно близкий. Такой, что в БТР задрожали лавки.

— Обстрел. Нас обстреливают, — констатировал я.

Мы принялись выбираться из БТР через десантные люки. Снаружи уже кричали и суетились солдаты.

Свист. Взрыв, осколки камней защелкали по броне одного из БТР, захлопали о землю.

— Воздух! Рассредоточиться! — Заорал Муха, перекрикивая солдатские голоса, — к машинам!

Еще одна мина хлопнула близ лагеря. Но теперь она угодила в скалы, разбросав куски камней. Противник пристреливался.

Мы с Мухой принялись командовать бойцами. Стали создавать порядок из хаоса.

Приказали бойцам бежать к естественным укрытиям. Рассредоточиться по подножью скал, чтобы стать более сложной мишенью для артиллерии.

— Броня! — Орал Муха экипажам, загружающимся в БТРы, — вести беспокоящий огонь по вероятным маршрутам продвижения противника! Не дать их пехоте подняться для атаки!

После Муха приказал увести машины. Спрятать их за скалой, где, возможно, не будет обстрела.

Заговорили КПВТ и ПКТ бронемашин. Их трассирующие снаряды сыпались куда-то в сторону гор. Туда, откуда, по мнению Мухи, могли вести наступление душманы.

Тяжелые бронемашины сдвинулись с места. Колонной принялись продвигаться, пока их могучие пулеметы разверзались дульным пламенем.

Мы с Мухой запрыгнули на броню командной машины. Не успел старлей подобраться к люку, как из него показался… Бычка.

— Ушел! — Крикнул он, — он ушел!

Лицо бойца было в крови. Сломанный во второй раз нос свернуло еще сильнее. Губы и подбородок под ним залило красным.

— Как? Когда⁈ — Крикнул Муха.

— Я… Когда начался обстрел! Я сам не понял, как он…

— Звяга живой⁈ — Спросил я, перекрикивая хлопок очередного взрыва, разметавшего опустевшие палатки.

— Живой! Не ранен!

— Отлично! Тогда вы вдвоем за мной! Ты видел, куда скрылся Аль-Асиф⁈

* * *

Сумерки густели.

За его спиной, в лагере шурави, рвались мины. Другие свистели в воздухе и снова рвались. Чуткий слух Аль-Асифа улавливал, как где-то вдали, за хребтами скал, приглушенно хлопали минометы, отправляя в небо новые снаряды.

Он бежал меж камней. Бежал со всей возможной скоростью, которую позволяла развить его раненная нога. Бежал, хромал, падал, катился по холмам. Но потом снова бежал и снова вставал.

Освободиться было несложно. Неразбериха, начавшаяся в лагере, стала союзником раненному наемнику. Одного часового он просто ударил головой. Второго, когда тот вскочил и схватил автомат, отделал собственным же оружием. Пограничник не успел вскинуть автомат. Асиф схватил его связанными руками, отвел ствол в сторону. Оставалось лишь толкнуть автомат вперед, чтобы приклад угодил шурави в пах. Последние чувства пакистанец выбил из него, ударив лбом в лицо.

А забрать нож у одного из часовых было еще легче.

Сложность оставалась в другом — найти укромное место. Затаиться. И при этом не наткнуться на моджахедов, штурмовавших лагерь пограничников.

Он наткнулся.

Нога подвела Асифа в очередной раз, и он рухнул с каменных ступеней, оказавшись на сухой земле. Когда поднялся, увидел их.

Небольшая группа духов пробиралась меж камней, вверх по склону холма, на котором стоял «Кабаний Клык».

— Аль-Асиф… — Протянул Турсан-Ага, поднимая свою винтовку и приказывая остальным моджахедам остановиться.

— Надо же… Я, я думал, ты сдох… — Холодно, с отчетливой угрозой в голосе проговорил Сахибзад, выступив из-за плеча Турсана.

— Стой! — Раздался позади голос.

Моджахеды, все как один, сгорбились, пригнулись, вскинув оружие.

Асиф обернулся. Вслед за окликом он услышал и топот тяжелых советских сапог. А потом увидел и погоню.

Трое пограничников застыли на склоне, держа автоматы наготове.

Их вел он — его главная цель. Его главный обидчик. Тот, кто сегодня унизил его на глазах сначала шурави, а потом и моджахедов. Тот, кто сегодня умрет от его руки. Их вел Селихов.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Пограничник. Том 11: В гнезде "Пересмешника"

Content

Пограничник. Том 11: В гнезде «Пересмешника»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene