Джилл Джонсон

Адские колокола

Для Сью

Jill Johnson

HELL’S BELLS

By agreement with Pontas Literary & Film Agency

© Jill Johnson, 2024

© Чуракова О., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

В университетском колледже Лондона есть кабинет, о существовании которого мало кто догадывается, потому что путь к нему лежит вниз по лестнице, которой почти никто не пользуется: вдоль по заброшенному коридору, через два пожарных выхода, которые заканчиваются вроде как тупиком. Шторы в кабинете задернуты наглухо и навечно, поэтому тут царит полумрак; впрочем, света достаточно, чтобы различить дубовый письменный стол, кожаное кресло, застекленный шкаф и полки, прогибающиеся под тяжестью папок, документов и справочников. На стене позади стола висит оправленное в рамку фото пожилого мужчины, который сидит в тенистом саду и читает захватанный экземпляр «Чумы» Камю. Мужчина облачен в твидовый костюм от «Харрис», на носу у него очки в стальной оправе, а на запястье поблескивают ролексы 50-х годов. Тщательно расчесанные волосы разделены на прямой пробор. Лицо у него доброе. Портрет прекрасно вписывается в интерьер – или интерьер подобран под стиль портрета.

За столом сидит и проверяет сочинения профессор Юстасия Амелия Роуз, глава кафедры токсикологи растений Университетского колледжа Лондона – то есть я. Уже девять месяцев прошло с момента, как я вышла из продлившегося целый год отпуска, но мне до сих приходится туго. Временами я страстно тоскую по одиночеству, которым наслаждалась весь этот год, и по возможности делать то, что мне по душе: заниматься научными исследованиями, позабыв о бессмысленном бюрократизме, крючкотворстве и назойливых пересудах. А потом эту спокойную полноту бытия у меня отняли. Не люблю распространяться о тогдашних трагических событиях, достаточно сказать, что в тот год я потеряла нечто ценное. Нечто незаменимое.

И все же я благодарна за возможность вернуться в стены университета, где рождаются идеи и вдохновение. Я даже постепенно набираюсь смелости общаться с коллегами, и хотя с преподаванием у меня теперь все обстоит иначе, нежели год назад, я получаю определенное удовольствие от работы с нынешним курсом (а это огромная толпа студентов). Мне сорок пять, и я осознаю, что университет дал мне второй шанс, позволив возобновить научную карьеру с того места, где она прервалась. Я осознаю, какая это огромная привилегия, и пусть только кто-нибудь или что-нибудь попробует снова встать на моем пути.

Я закончила проверять последнее сочинение, сняла очки, включила настольную лампу и отчаянно заморгала – таким ярким оказался ее свет в незаметно наступившей темноте. Теперь стало понятно, почему у меня от напряжения горят глаза и почему в здании царит полнейшая тишина. Я сверилась с ролексами на запястье, они показывали одиннадцать вечера. Тихонько присвистнув, я собрала пожитки и уложила их в сумку, но, прежде чем уйти, задержалась перед фотографией на стене – стекло отразило тот же твидовый костюм от «Харрис», те же очки в стальной оправе и короткие, аккуратно расчесанные на пробор волосы, что и у мужчины на фото. Я легонько постучала по стеклу рядом с его головой и сказала:

– Спокойной ночи, отец. Увидимся завтра.

Вступив в главный вестибюль университета, я заметила у выхода какого-то неприкаянного студента и сразу поняла, кто это – тот самый нетерпеливый аспирант, встречи с которым я избегала как могла последние несколько месяцев. У меня всегда было плохо с именами, так что со временем я разработала собственную методику: стала давать людям имена похожих на них растений. Этот молодчик заработал себе прозвище еще на последнем курсе. Я назвала его Борщевиком (на латыни Heracleum mantegazzianum), в честь высоченного раскидистого растения, в чьих листьях содержится фототоксичный сок, который при попадании на кожу вызывает фитодерматит, волдыри и в итоге может даже оставить шрамы. Борщевик заслужил свое прозвище не только благодаря невероятному росту, огромным лапищам и красному, покрытому сыпью, лицу, но и талантом раздражать меня до ощущения физической боли – по крайне мере, до мигрени он доводил меня уже не раз. Понятия не имела, кого он поджидает, но заподозрила, что именно меня, учитывая упорство, с которым он искал встречи, и тщательность, с которой я этих встреч избегала. Я тихонько застонала, нырнула за колонну и осторожно выглянула.

Обычно я старалась не задерживаться взглядом на его лице, но сегодня он выглядел как-то особенно странно. Это учитывая слишком короткие для его длинных ног штаны, куртку на несколько размеров меньше нужного, шерстяную шапку горчичного цвета, ужасно сочетавшуюся с покрытым пятнами лицом, и огромные наушники, в которых голова казалась неестественно маленькой. Я не могла сказать, в чем состоит эта новая странность, но что-то в его облике явно изменилось. Он мерил вестибюль нетерпеливыми шагами, и я, выждав момент, когда он повернулся ко мне спиной, развернулась на каблуках и двинулась было к служебному выходу.

Только вот отполированный пол вестибюля сыграл со мной дурную шутку, и скрип каблуков эхом разнесся по пустынному пространству. Через плечо я заметила, что Борщевик сдернул с головы наушники и развернулся в мою сторону.

– Проф?

Ясное дело, после того, как он меня заметил, не было смысла скрываться через служебный выход, поэтому я со всей возможной скоростью направилась к главным дверям. Бесполезно – с такой разницей в длине шага, как у нас, Борщевик догнал меня в мгновение ока.

– Есть время перекинуться парой слов?

Тонкий, неестественный звук, похожий на скрип ножа по тарелке, донесся из его наушников, и у меня от него аж зубы заныли, но я продолжала спешно шагать к дверям, не сбавляя скорости.

– Не сейчас, я и так опаздываю.

Понятное дело, я соврала.

– А куда вы идете?

– Мне нужно в лабораторию.

Еще одна ложь.

– Тогда я с вами.

– Не стоит. Мне нужно кое-что оттуда взять и убежать. Я опаздываю.

– Куда?

– Прошу прощения?

– Куда вы опаздываете?

Я замерла, растерявшись.

– Это не твое дело.

Будь у меня возможность поразмыслить логически, я бы не побежала вверх по пустой лестнице в глубину безлюдного здания в ситуации, когда мне в спину дышит подозрительный тип. Мне бы стоило выбежать наружу, в гущу людей, у которых можно попросить помощи. Но что-то в облике Борщевика сегодня тревожило меня и лишало ясности мысли.

Я добежала до этажа, где располагалась моя лаборатория, толкнула дверь и, запыхавшись от усилий, побежала по коридору. Вскоре уже оказалась у входа в лабораторию, но не успела вынуть из кармана шнурок с пропуском, как передо мной возник Борщевик. Он схватил меня за запястье огромной рукой и стиснул пальцы.

Мне было очень больно, но я не собиралась признаваться. Борщевик уже не раз позволял себе подобное, и не только в отношении меня: многие в университете жаловались на его агрессивное поведение. Научный руководитель много раз предупреждала Борщевика, что за подобные выходки его могут исключить из университета, и в конце концов отказалась от работы с ним.

– Отпусти мою руку, – потребовала я, но его хватка стала только сильнее.

– Проф, я с вами рехнусь. Вы не хотите со мной поговорить, не желаете слушать. Но мне не нужен доступ ко всей вашей коллекции, я отказался от этой идеи несколько месяцев назад. Мне всего-то нужно десять образцов. Десять черенков, и все.

Я громко вздохнула.

– Я уже не раз говорила тебе, что это невозможно.

Он пристально уставился на меня.

– А я не раз говорил вам, что об этом никто не узнает.

– Пусти меня! – повторила я более настойчиво.

– Ну ладно, ладно – восемь черенков. Мне придется переписать одну главу в диссертации, но восьми должно хватить.

Я закрыла глаза.

– В сотый раз повторяю – у меня нет растений, от которых ты можешь отрезать черенки, и ты сам прекрасно знаешь. Я твержу это не первый месяц. И не раз говорила, что тебе придется сменить тему диссертации. Вот и займись этим, придумай новую.

Борщевик глубоко вдохнул и заговорил, понизив голос, почти угрожающе:

– Вы – мой научный руководитель. Помогать мне – ваша обязанность.

– Но я не твой научный руководитель.

– Ну, неофициальный.

– Ничего подобного.

– Но вы единственная, кто может мне помочь! – рявкнул он, дернув мою руку вверх. – Вы единственный преподаватель в этом университете, кто имел дело с убийством с помощью растительного яда.

И тут мне бы стоило испугаться – дикого взгляда Борщевика, его непредсказуемости, – но вместо этого меня объял гнев, даже ярость от осознания того, что он всего лишь схватил меня одной своей огромной рукой и я стала совершенно беспомощной.

– Как уже много раз объясняла, я не могу тебе помочь и поэтому предлагаю перевестись в другой университет. – Я старалась говорить спокойно. – Имперский колледж и Королевский колледж предоставляют широкий круг специальностей, подай заявку в один из них.

– Я подавал, в прошлом году… меня не приняли.

– Тогда тебе стоит подумать о новой теме диссертации и податься на другой специалитет.

Я взглянула Борщевику в лицо – он явно ждал от меня другого ответа. Его выдающееся адамово яблоко ходило ходуном, ноздри раздувались, зубы скрежетали, он тяжело и часто дышал. И тут я поняла, что в нем изменилось, – он выглядел как готовый напасть дикий зверь.

Вдруг пискнул мой телефон. Свободной рукой я откинула клапан на сумке, и Борщевик стиснул мою руку снова.

– Не трогайте его.

Но я все равно вынула телефон.

– Я же сказала – опаздываю, меня ждут. И скорее всего уже волнуются.

Я нажала на экран, чтобы открыть сообщение: «Спокойной ночи, дорогая, сладких снов».

Телефон снова пискнул, и на экране появились три сердечка.

– Я сказал, не трогайте! – снова прорычал Борщевик, вздернув мою руку так, что я вскрикнула от боли. И уронила телефон.

Безо всякого предупреждения дверь лаборатории распахнулась, и мы, развернувшись, увидели на пороге мою ассистентку, Карлу. Я обрадовалась ее появлению, как никогда в жизни, и шумно выдохнула от облегчения. На долгий миг она замерла, вбирая взглядом меня, Борщевика и его лапу, сжимающую мое запястье, потом спокойно подтянула наверх овальную коробочку, свисавшую у нее с ремня сумки, и нажала кнопку посередине. Оглушающе-пронзительный вой сирены, заставивший меня присесть, наполнил коридор, Борщевик мгновенно отпустил мою руку и скрылся из виду, а я обхватила голову руками, зажмурила глаза и упала на колени. Карла тут же выключила сигнализацию, но ее эхо еще какое-то время металось у меня в черепной коробке.

– Простите, профессор, что не предупредила вас о сигнализации, – произнесла Карла, – но иначе не сработал бы эффект неожиданности.

Я открыла глаза и увидела, что она улыбается и протягивает мне руку, чтобы помочь встать. Проигнорировав этот жест, я подобрала телефон и поднялась на ноги. В ушах звенело.

– Это было кошмарно, – сообщила я, сдвигая очки на макушку.

– Зато помогло. Видели, с какой скоростью он исчез? – Клара передернула плечами. – Отвратительный тип, у меня от него мурашки по коже.

– Ты его знаешь?

– Мы вместе работаем над одним проектом для диссертации. Терпеть его не могу. И у всего университета он поперек горла, ужасный грубиян, вы в курсе? Постоянно ищет с кем бы сцепиться, он из тех людей, кто считает, что на него ополчился весь мир. Бесят подобные личности.

Что ж, приятно узнать, что не меня одну Борщевик раздражает настолько сильно. Хотя нет. На самом деле я ощутила… разочарование.

– А с тех пор, как он начал варить наркотики, все стало еще хуже, – добавила Карла. – Но с ним все было понятно еще до того, как он занялся производством запрещенных веществ, а теперь перешел все границы. Я бы на вашем месте с ним не связывалась.

– Легко сказать, – пробормотала я, вытирая лицо платком.

– Вы в порядке? Голова не кружится?

– Все нормально.

– Вы же понимаете, что должны написать на него заявление о нападении? Его должны исключить.

– Наверно, ты права, – сказала я без особой уверенности. – Если ты тоже уходишь, не против, если мы выйдем вместе?

– Совершенно не против. Вам что-то нужно захватить из лаборатории?

– Не сейчас.

Карла щелкнула выключателем и закрыла дверь.

– Если хотите, я посажу вас на автобус, – добавила она, подхватывая меня под локоть, словно немощную старушку.

– Ценю твою помощь, – отозвалась я, высвобождая локоть.

– Мне несложно. Хотя Аарон явно уже далеко отсюда.

Аарон – так, значит, зовут Борщевика. Мне стоило хотя бы раз поинтересоваться этим. Возможно, если бы я обращалась к нему по имени, он выказывал бы мне побольше уважения. Но это не точно.

Глава 2

К тому моменту, как я вышла из автобуса в конце Хампстед-Хай-стрит и направилась к дому, уже миновала полночь. По лестнице на третий этаж я поднималась как можно тише – отношения с соседями у меня не складывались, так что не стоило их беспокоить лишний раз. Честно говоря, у меня плохо складывались отношения с большинством людей, что, конечно, представляет проблему для университетского преподавателя. И хотя я вышла на работу уже девять месяцев назад, мне приходилось прикладывать усилия, чтобы общаться, смотреть людям в глаза и воспринимать чужие шутки. И не стану отрицать, что год, проведенный в изоляции, в компании одних только ядовитых растений, усугубил уже имевшиеся у меня проблемы социального толка.

На автоответчике мигала кнопка полученных сообщений, но я проигнорировала ее и прошла сразу на кухню, остановившись перед фотографией отца. На этом снимке он сидел за длинным столом в нашем фамильном доме в Оксфорде и читал потрепанный томик «Идиота» Достоевского. На столе перед ним располагались энциклопедия растений и цветов, потрепанная корзинка со свежими яйцами, секатор, три банки с водой с укрепленными в горлышках косточками авокадо, размякший сэндвич, древний лайтбокс, негативы и контрольное стекло, а также нож для подрезки веток. На крупном носу отца восседали очки, губы были поджаты в раздумье.

Я постучала костяшками пальцев по стеклу чуть выше его головы.

– Привет, отец. Я дома.

Мне стоило бы отправиться в постель, тем более вставать предстояло спозаранку, но вместо этого я поднялась по приставной лестнице и через люк в кухонном потолке выбралась на крышу, где располагался мой сад. Когда-то я приходила туда ежедневно, чтобы самым тщательным образом ухаживать за коллекцией ядовитых растений и следить, чтобы каждый экземпляр получал все необходимое. Но теперь уже мне не нужно было облачаться в защитный костюм, перчатки и бахилы, потому что самым опасным растением в коллекции являлась Euphorbia characias подвид wulfenii, чей сок мог вызвать раздражение и проблемы со зрением, только если втереть его прямо в глаза.

Я раскрыла складной парусиновый стул, принадлежавший еще отцу, села и выдохнула, отпуская все дневные тревоги, и в оранжевом отсвете ночного города передо мной начали вставать призраки утраченной коллекции.

Вместо фуксии у перил на южной стороне когда-то располагался роскошный Ricinus communis. Там, где сейчас толпились горшки с хризантемами, обитал Datura stramonium. Место коллекции Digitalis purpurea заняли пряные травы, а рядом с ними приютилась Еuphorbia, заменившая великолепный экземпляр Veratrum viride. А между ними там и сям в разноцветных горшках были расставлены однолетники: герань, петунии и анютины глазки.

При воспоминании о примерно пятидесяти драгоценных ядовитых питомцах у меня вырвался печальный вздох. Многих я вырастила из крошечных черенков до взрослых растений, вложив столько души и заботы, что они стали для меня словно родными детьми. А ведь некоторые из них были настолько редкими, что заполучить новый экземпляр я могла бы только чудом. И очень горжусь, что за двадцать лет я потеряла всего два растения, и то только из-за внезапно нагрянувших заморозков, которые стали неожиданностью даже для Садов Кью. Окинув крышу долгим взглядом, я в очередной раз осознала, что ни за что в жизни не завела бы себе такой сад – полный ярких пластиковых горшков, ненужных побрякушек, легкомысленных и бесполезных скульптур и растений, которым нечем было меня зацепить.

Помимо эуфорбии с ее практически безвредным соком этот цветник не мог похвастаться опасными, экзотическими или ядовитыми экземплярами, но чтобы порадовать мою португальскую подругу Матильду (которую я прозвала Душистым Алиссумом, в честь Lobularia maritima, чудесного небольшого цветка с мощным ароматом), я согласилась и на это. И согласилась превратить стерильное, строго организованное, практически лабораторное пространство в уютный уголок, где мы могли вместе позавтракать, почитать газеты и посидеть вечером, пока она потягивает вино, поскольку, как поведала Матильда, так выглядит быт счастливых людей. К тому же, признаться честно, до сих пор мне не особо везло в близких отношениях, и настала пора изменить ситуацию. Но вообще все было не так страшно – пусть мой сад не был даже тенью предыдущего, я по-прежнему могла приходить сюда, чтобы переварить дневные впечатления, понаблюдать в телескоп за звездами, планетами и даже, временами, метеоритным дождем. Или за соседями в окнах ближайших домов.

Ночь выдалась ясная, и даже несмотря на городскую засветку, я видела звездные россыпи на небе, но сегодня астрономия меня не прельщала. Подойдя к телескопу, я направила его на обрамленные террасами этажи напротив и приступила к наблюдениям. Вот они, все на месте, мои соседи. Еще совсем недавно я воспринимала их только как объекты для изучения, даже записывала в тетрадях график их приходов и уходов и планировала опубликовать эти изыскания, но потом обнаружила, что это живые люди, со своими жизненными историями.

С тех пор, как я вернулась на работу, их существование претерпело некоторые перемены. Больше не было видно собаки, с которой женщина с голубыми волосами и костылями делилась бисквитами. Скандалящая парочка, вечно тренировавшая четыре танцевальных па, наконец-то перешла к следующим четырем. Юноша, бесформенным мешком сидевший за компьютером, гоняя в игры и литрами поглощая энергетики, пересел в офисное кресло и теперь скрючивался над клавиатурой. Молчаливая одинокая девушка с двумя косами, вечно листавшая телефон, обзавелась подругой, с которой они вместе валялись на кровати, синхронно листая телефоны и время от времени покатываясь со смеху. Но высокий сутулый мужчина, на лице которого я ни разу не видела улыбки, все так же часами простаивал перед висящей на стене фотографией матери с ребенком, только похудел и сгорбился еще сильнее.

Вглядевшись в сад у дома напротив, я заметила яркий отблеск луны на белых волосах: моя восьмидесятипятилетняя подруга Сьюзен с фонарем в руке, шаркая, обходила сад, собирала улиток и перекидывала их через стену. Когда мы только познакомились, я дала ей прозвище Черноглазая Сьюзен, в честь Rudbeckia hirta, многолетних степных цветов с желто-оранжевыми лепестками и листьями, покрытыми жестким пушком, который кололся, вызывая легкое раздражение, но вреда не причинял. Сьюзен давно уже не раздражала меня – более того, я с уверенностью могла назвать ее подругой. Лучшей подругой. Мои губы тронула улыбка. Как-нибудь я скажу ей, насколько бесполезен ее еженощный моцион, ведь улитки обладают инстинктом возвращаться в место обитания.

Я перевела телескоп на окна квартиры над садом Сьюзен и не смогла остаться спокойной при воспоминании о загадочной молодой женщине изумительной красоты, жившей там год назад и скрывавшей мучительные тайны. Я прозвала ее Психо, в честь Psychotria elata, поскольку полные губы женщины до ужаса напоминали яркие алые прицветники этого растения. Признаюсь, я была немного одержима ею в прошлом году, но регулярно напоминаю себе выкинуть все мысли о Психо из головы. И все равно сижу сейчас и смотрю на окна ее пустой квартиры…

Я вздохнула от этих воспоминаний.

– Это ты, дорогая? – окликнула Сьюзен, глядя снизу вверх с выражением ласковой заботы на лице. Я была уверена, что она меня не видит – плети Mandevilla sanderi слишком густо оплели перила моего балкона, – но Сьюзен явно смотрела точно в моем направлении.

– Да, – отозвалась я.

– Зайдешь на чай?

– Сьюзен, уже за полночь.

– Я в курсе, я пока в своем уме.

Преодолев короткое расстояние между нашими домами, я обнаружила, что дверь в квартиру Сьюзен только прихлопнута, говоря о пренебрежении простейшими мерами безопасности, особенно в ночное время. Я закрыла ее на замок и прошла по длинному темному коридору на кухню, куда, шаркая, почти одновременно со мной вошла Сьюзен.

– Дай мне минутку, только смою улиточную слизь и поставлю чайник, – сказала она, направляясь к раковине. – Как твои дела?

Я уселась на стул и застонала.

– Отлично. – Сняв очки, я потерла глаза.

– По голосу не скажешь, – заметила Сьюзен, поворачиваясь ко мне. – И по виду тоже. На работе все в порядке?

– Все отлично. Мне очень нравится преподавать. Я даже успеваю проверять все работы… Просто… просто…

– Что такое, дорогая?

– У меня проблема с одним из студентов.

– О. Проблема типа «я сама разберусь» или типа «пора звонить в полицию»?

– Я сама разберусь. Кажется.

– Что ж, как говаривал мой дорогой покойный Стэнли – одна голова хорошо, а две лучше. – Сьюзен принесла чайник и чашки, тоже уселась за стол, возложив на него объемистый бюст, и выжидательно посмотрела на меня.

Я не знала, с чего начать: Борщевик так давно донимал меня, что я позабыла, в чем крылся корень проблемы. Я уже открыла было рот – и едва не подскочила, когда в кармане завибрировал мобильник. Я выругалась, вытащила его и кинула на стол. Хотя я завела телефон почти год назад, до сих пор не разобралась, как отключить этот назойливый сигнал.

– Ответь, дорогая, вдруг там что-то важное.

Я не хотела отвечать, тем более, когда на часах полночь, но все-таки взяла аппарат, ткнула в зеленый кружок на экране и поднесла к уху.

– Профессор? Слушайте, я только что получил любопытное сообщение.

– Кто это?

Впрочем, я мгновенно узнала голос. Просто мы не общались уже девять месяцев, и уверенность говорившего в том, что наши отношения позволяют такую фамильярность, привела меня в негодование.

Воцарилось долгое молчание.

– Это старший инспектор Робертс. А вы не сохранили меня в контактах?

– Не сохранила вас?

– Ну да… А, ладно.

Последовала еще одна пауза, настолько долгая, что уже я решила, что он повесил трубку, и даже взглянула на экран, чтобы это проверить.

– Да-а, время-то бежит.

– Что вам нужно?

– Как поживаете, профессор?

Разводить со мной политес было бессмысленно, и казалось, Робертс это знает. Я громко фыркнула и повторила вопрос:

– Что вам нужно?

– Я сразу подумал о вас, когда получил это сообщение. Вы сейчас не заняты?

Я сверилась с часами.

– Уже сильно за полночь.

– Я в курсе. Буду у вас через двадцать минут, встретимся на углу.

Телефон умолк, а я уставилась на экран.

– Он даже не стал меня слушать! – воскликнула я.

– Это твой полицейский приятель? – уточнила Сьюзен, передавая мне изумительной красоты чашку.

– Он мне не приятель.

– Тогда чего же он хотел?

Я поджала губы.

– Полагаю, ему требуется помощь с новым делом.

Сьюзен медленно отпила чаю.

– Звучит заманчиво.

– Нисколько. У меня полно дел, потому что скоро конец семестра и придется проверять гору работ. У меня просто не будет времени, чтобы носиться туда-сюда на подхвате у старшего инспектора Робертса.

– Я тоже могу помочь, ты же знаешь, как я люблю трудные загадки.

– Я все равно не смогу выкраивать достаточно времени.

– Да ну брось, мне все равно нечем заняться. Будет здорово.

Я взглянула в темные глаза Сьюзен, горящие энтузиазмом, вспомнила, за что дала ей цветочное прозвище, и покачала головой.

– Прости, но тебе меня не переубедить. – Я положила телефон на стол. – Ох, если бы я знала, как сделать так, чтобы он не мог мне больше дозвониться.

Сьюзен протянула руку.

– Дай-ка сюда. Думаю, не стоит блокировать его номер, но я настрою телефон так, чтобы ты знала, кому не стоит отвечать. – Она поводила и потыкала скрюченным артритом пальцем по экрану и вернула мне телефон. – Ну вот, я внесла номера твоих друзей в список контактов.

– Каких это друзей?

– Свой, Матильды и твоего полицейского приятеля.

Я нахмурилась, вглядевшись в экран.

– А кто такая Капусточка?

Сьюзен улыбнулась.

– Это я. Мой Стэнли так меня звал.

Я навострила уши.

– Твой муж дал тебе ботаническое прозвище?

– Именно так, благослови Господь его душу. Я, конечно, предпочла бы какой-то душистый цветок, но и не жаловалась, потому что так говорят французы – mon petit chou. Ты не знала?

Я не знала, но признаваться не стала.

– А кто такая Душечка?

– Матильда. Ты же ее называешь чем-то там душистым.

– Душистый Алиссум.

– Прелесть какая.

– А Папоротник?

– Твой полицейский приятель. Так что в следующий раз, когда он позвонит, просто не отвечай на звонок.

– Папоротник, – повторила я и поморщилась[1].

Глава 3

Через пятнадцать минут старший инспектор Ричард Робертс и я одновременно оказались на углу моего дома. Он затормозил и опустил водительское стекло.

– Добрый вечер, профессор. Я так рад, что вы решили присоединиться ко мне.

Вообще-то дело обстояло совсем наоборот, и я уже собиралась сообщить ему об этом, когда инспектор Робертс продолжил:

– Еще один человек отправлен, и нам требуется ваше экспертное мнение при осмотре места преступления.

Ощутив, что земля внезапно уходит из-под ног, я не сразу нашлась с ответом.

– У вас есть официальное предписание?

– Да, – ответил он после еле заметного колебания.

– Поэтому я не могу отказаться?

Еще одна пауза, полная неуверенности.

– Нет.

Я сделала медленный глубокий вдох и тяжело выдохнула, наблюдая, как перед мысленным взором пролетает и исчезает в небытии вся запланированная мной на завтра работа.

– Что ж, если у вас есть официальное предписание…

По крайней мере, Сьюзен будет довольна.

К моему ужасу, инспектор Робертс водил все тот же обшарпанный автомобиль, что и год назад, и моя брезгливость усилилась в разы, когда я распахнула пассажирскую дверь и на меня хлынул все тот же дух мокрой псины, который изводил меня в прошлом. Инспектор Робертс поспешно сгреб в кучу мусор с пассажирского сиденья и перекинул назад, и я, фыркнув, уселась в машину.

– Рад снова видеть вас, – сказал инспектор Робертс, заводя мотор. – А вы ни капельки не изменились.

Я бросила на него взгляд искоса – он тоже не изменился: поношенная синяя рубашка по-прежнему туго обтягивала объемистый живот, а темные круги под глазами стали еще заметнее. И тем не менее, к своему собственному удивлению, мне пришлось признать, что я тоже рада его видеть.

– Смотрю, вы все еще носите костюм вашего отца.

Я не стала комментировать этот сияющий очевидностью факт, но инспектор Робертс продолжал кидать на меня взгляды, словно ожидая ответа.

– Это был вопрос?

– Нет, но я переформулирую фразу – почему вы все еще носите костюм отца?

Я задумалась.

– Потому что это очень дорогая вещь.

– Ну да, его же пошили на Сэвил-Роу.

– Нет, я имела в виду, что он дорог мне, потому что достался от отца.

– А-а-а, – понимающе выдохнул инспектор Робертс.

Я сосредоточила взгляд на расстилающейся впереди дороге, но боковое зрение сообщало, что он по-прежнему смотрит на меня, поэтому я сменила тему разговора:

– Так что там с отравлением?

Инспектор Робертс согнулся на сторону, нащупал в кармане телефон, вынул, коснулся экрана и протянул мне.

– Но тут говорится о «вероятном отравлении» в Сохо, – заметила я, прочитав сообщение.

– Верно.

– Значит, возможно, это и не отравление?

– Не узнаем, пока не доберемся туда.

Я громко прищелкнула языком – возможно, я напрасно согласилась на эту авантюру.

– Давайте сосредоточимся на слове «отравление», – продолжал инспектор Робертс. – Вам же интересно, признайте.

Я снова прищелкнула языком и заметила:

– Уже первый час ночи.

– Однако же вы сидите в моей машине, сна ни в одном глазу, а я ведь помню, что в прошлом году вы сообщили, что по натуре жаворонок.

Я правда так сказала – инспектор Робертс тогда допрашивал меня по поводу убийства, и распорядок дня стал моим алиби. Но сейчас я предпочла захлопнуть рот на замок, потому что, строго говоря, жаворонком не была.

Въезд на Бервик-стрит был перегорожен аварийно-спасательным транспортом, так что инспектор Робертс припарковался за полицейским фургоном на Уордор-стрит, и мы срезали путь через переулок. До места преступления дошли как раз в тот момент, когда носилки с пострадавшим вкатили в машину «скорой помощи», однако она так и осталась стоять посреди дороги, что означало, что пациент находится в очень тяжелом состоянии.

Еще дальше, за «скорой», полицейский обводил сигнальной лентой периметр, включая книжный магазин с разбитой витриной. Около нее какая-то женщина вела напряженный разговор с мужчиной, который сердито тыкал руками в направлении магазина.

Инспектор Робертс показал значок полицейскому, который останавливал каждого, кто пытался пройти по улице, и мы направились в сторону «скорой».

– Не видите детектива Ханну? – спросил инспектор Робертс. – Он молодец, сразу оцепил место преступления и даже каким-то образом выманил сюда судмедэкспертов, хотя обычно они не торопятся приезжать.

Я взглянула на женщину, все еще погруженную в горячий спор. Я не слышала, что она говорит, но ее собеседник постепенно успокаивался. С каждой следующей фразой гнев утихал, пока наконец поднятые плечи не расслабились. Тогда женщина взяла его под локоть, довела до полицейской машины, помогла усесться, а сама обратилась к стоявшему рядом сотруднику. Выглядела она как человек, обладающий авторитетом, и дело было не в строгом брючном костюме и устойчивых ботинках высотой по щиколотку, а в полных уверенности осанке и развороте плеч.

– Не думаю, что тут распоряжается детектив Ханна, – заметила я.

– Да он должен быть где-то поблизости. Сейчас вызвоню его. – Инспектор Робертс ткнул пальцем в экран телефона и поднес его к уху. – Странно, не берет. Я был уверен, что он на работе.

Я повернулась к женщине – она все еще разговаривала с полицейским.

– А кто это там?

Инспектор Робертс тоже повернулся.

– Понятия не имею. Может, журналистка? Пронырливая, видать, особа, раз оказалась здесь посреди ночи в поисках сенсации.

Словно услышав его, женщина повернулась и направилась к нам походкой человека, который распоряжается в сложившейся ситуации.

– Старший инспектор Робертс? – окликнула она, подойдя ближе.

– Он самый, – отозвался он. – А вы?

– Детектив Чемберс.

– Кто?

– Детектив сержант Чемберс.

Инспектор Робертс снова обшарил глазами улицу.

– Вы из вестминстерского отдела? Где ваш старший? Должен отдать ему должное – отличную провел работу по быстрому оцеплению места преступления.

При этих словах детектив Чемберс замерла на месте.

– Он? – Она сложила руки на груди. – А-а-а, вы из этого поколения.

Инспектор Робертс озадаченно нахмурился:

– Простите, не понял.

– Из этого поколения, – повторила она, – поколения старых копов-женоненавистников. Что ж, для вас станет открытием и, несомненно, предметом разочарования тот факт, что женщины-полицейские тоже способны быстро оцепить место преступления.

Инспектор Робертс открыл рот и снова его закрыл. Я окинула детектива Чемберс быстрым взглядом и тут же зацепилась за рисунок на ее блузке. Что там были за цветы? Oxalis acetosella f. rosea? Anemone nemorosa? На таком расстоянии не получалось разобрать.

– Простите, что? – снова повторил инспектор Робертс.

– Вот именно. Вам есть за что просить прощения, как и всему вашему поколению.

Воцарилась тишина – настолько неловкая, что даже я это поняла. Взглянув на инспектора Робертса, увидела сдвинутые к переносице брови и скривившиеся губы – явные признаки замешательства.

– Так это вы оцепили место преступления? – наконец спросил он.

– Да, я. И сделала срочный запрос на судмедэкспертизу. В подобных случаях счет идет на минуты. А поскольку вас пришлось так долго ждать, я решила, что стоит начинать процедуру.

– А вы меня ждали?

– Так точно, сэр.

– Почему?

– Потому что я ваш новый сержант. Меня вчера перевели из Кардиффа.

– Но у меня уже есть сержант в подчинении.

– Детектив Ханна подал прошение о переводе, и теперь, наверное, я понимаю почему. Он уехал в Манчестер, а меня прислали ему на замену. А вам никто не сообщил?

Глядя на совершенно растерявшегося инспектора Робертса, я почти начала ему сочувствовать. В наступившей тишине они пристально изучали друг друга: инспектор Робертс – объятый изумлением, детектив Чемберс – преисполненная уверенности. А я стояла рядом, переводя взгляд с одного на другого, и пыталась понять, как долго продлится это противостояние. Наконец я театрально громко откашлялась, инспектор Робертс отмер и взглянул на меня так, словно я только что вытащила его из горящего здания.

– Это профессор Роуз. Она специалист по токсикологии растений, – сообщил он.

– Я знаю, кто такая профессор Роуз. – Детектив Чемберс приподняла бровь. – Значит, это правда – вы в самом деле одеваетесь как старый дед.

Я опять взглянула было на нее – и меня вновь отвлек узор на ее фиолетовой блузке. Определенно, это была Oxalis acetosella f. rosea, кислица. Переведя все-таки взгляд на лицо детектива Чемберс, я поняла, что никогда бы не подумала, что подобная женщина наденет блузку с цветочным принтом, – слишком уж серьезный был у нее вид.

Она взглянула на свою грудь, потом на меня и произнесла:

– Не буду предлагать обменяться рукопожатием, профессор. Знаю, вам не нравится, когда к вашей руке проявляют неуместный интерес.

Детектив Чемберс была права – шрамы до сих пор покрывали изуродованную в прошлом году руку. Мне давно стоило привыкнуть к этому, привыкнуть к реакции окружающих, но в моем случае время оказалось неважным лекарством, оно не излечит покалеченную кисть, которой суждено навеки оставаться напоминанием о моей безрассудной глупости.

Так что я спрятала руку в карман.

– В вашем сообщении говорилось, что жертва отравлена. А есть еще какая-то информация?

– Пока нет, – ответила детектив Чемберс, глядя на «скорую». – Мы знаем только, что его нашли лежащим без сознания, со шприцем, воткнутым в шею, на пороге магазина. Я предположила, что в шприце находится яд.

– Предположили? – уточнила я.

Она повернулась ко мне.

– Предположила, сделала вывод, пришла к заключению – как вам больше понравится. В чем я уверена, так это в том, что это не физиологический раствор, судя по тому, в каких конвульсиях бился пострадавший.

– А когда произошло нападение?

– Мы не знаем. Владельцу магазина позвонили из охранного агентства примерно сорок минут назад, поскольку кто-то разбил витрину. По прибытии он обнаружил пострадавшего и позвонил «999».

– Это его вы посадили в полицейскую машину?

Мы все синхронно обернулись в ту сторону.

– Он слегка расстроен, – пояснила детектив Чемберс. – Хочет подмести осколки и заколотить окно, чтобы никто не обнес магазин. Мне пришлось втолковать ему, что это невозможно, пока судмедэксперты не закончат тут, и я подумала, что ему будет спокойнее, если он подождет в машине.

На мой взгляд, хозяин магазина спокойным не выглядел. Он был явно потрясен – что неудивительно, вряд ли ему раньше приходилось спотыкаться о человека с торчащим из шеи шприцем.

– Что ж, – произнес инспектор Робертс, – я ценю то, что вы сделали, но дальше беру дело в свои руки. Уже поздно, вы можете ехать домой.

– Я остаюсь.

– Езжайте домой.

– Я остаюсь… сэр.

Поняв, что назревает еще один поединок характеров, я направилась к машине «скорой помощи». Никого не увидев рядом, пришла к выводу, что весь персонал находится внутри, а значит, ситуация критическая. Поколебавшись, я постучала. Конечно же, мне никто не ответил, поэтому я открыла дверь и заглянула внутрь – а там творился полнейший хаос. Я видела только спины парамедиков, почти навалившихся на носилки. Один прижимал кислородную маску к лицу бьющегося в диких судорогах пострадавшего, другой рукой пытаясь удержать торчащий из его шеи шприц. Второй парамедик прижимал пострадавшего к носилкам собственным весом, одновременно пытаясь уклониться от бьющих по воздуху рук и ног. И все это сопровождалось утробным ревом существа, которое отчаянно, из последних сил пыталось вырваться из глубин ада.

– У него делирий, – сказала я. Меня не услышали. – Он испытывает жестокий приступ несомненно чудовищных галлюцинаций, – заявила я громче. – И их, вероятно, вызывает содержимое шприца.

Один из парамедиков обернулся, взглянул на меня и отвернулся обратно.

– Ему требуются нейролептик и успокоительное! – крикнула я. – У вас есть галоперидол или рисперидон?

Парамедик снова обернулся в мою сторону.

– А вы врач?

– Я профессор токсикологии.

– Вы уверены, что у него галлюцинации, а не судорожный припадок?

Я быстро прикинула в уме.

– Уверена на восемьдесят два процента. Стопроцентную уверенность даст только анализ содержимого этого шприца.

Парамедик кинул взгляд на меня, а потом снова на бьющегося в припадке пациента.

– Восьмидесяти двух процентов достаточно. Лекарство в том шкафчике, но вам придется ввести его самой, потому что если я отпущу пациента, шприц выпадет из его яремной вены и случится обильное кровотечение.

Я залезла в машину.

– Ну, это в наши планы не входит, так?

Пара секунд – и парамедик закатал рукав пациента и опустил его руку так, чтобы я могла ввести лекарство. Второй парамедик по-прежнему прижимал пострадавшего своим весом, придерживая кислородную маску на его лице и шприц в шее, так что его лица я не видела и понятия не имела, кому оказываю помощь. Я видела только бьющееся в конвульсиях тело и слышала яростный рев существа, испытывающего острую муку. Потребовалось время, чтобы его мускулы наконец расслабились, а рев превратился в стон, и лишь еще несколько минут спустя парамедики сочли безопасным отпустить пострадавшего. Когда они наконец поднялись на ноги, я разглядела того, кто лежал на носилках: это был мужчина немного старше тридцати, мускулистый, с шапкой светлых волос, светлыми бровями и щетиной, но сильно загорелый. Неброская одежда была явно хорошего качества – светлая льняная рубашка, распахнутая до середины груди, подкатанные у щиколоток штаны, мягкие кожаные лоферы, кожаный пояс и очень дорогие часы. На лондонца он совершенно не походил: слишком ухоженный, слишком загорелый, слишком идеальный. Такому было место где-то на яхте на юге Франции, а не в загуле по ночному Сохо.

– И что же мы тут имеем?

Я обернулась и у дверей «скорой» обнаружила детективов Робертса и Чемберс.

– Не знаю, сэр, – ответила детектив Чемберс, – документов у него при себе не оказалось.

– Его обчистили?

– Если так, то почему не взяли часы?

Инспектор Робертс издал долгий смешок, который, как я выяснила на опыте, означал, что его не устроил ответ.

– В самом деле, почему? – переспросил он, залез в машину и склонился над пострадавшим. – Симпатичный парень. И при деньгах, судя по часам.

Детектив Чемберс тоже втиснулась в машину, пристроившись рядом с инспектором Робертсом.

– Что-то во всем этом есть знакомое, не так ли, сэр?

– То есть? – взглянул он на нее озадаченно.

– Я ознакомилась с вашими предыдущими делами, чтобы понять, хочу ли работать под вашим началом, и сегодняшнее происшествие кое-что мне напомнило.

– Вы ознакомились с моими предыдущими делами?

– Так точно. – Густые брови инспектора Робертса сошлись на переносице. – Статистика расследований у вас неважная, да… сэр?

– Как бы то ни было, – заметил он, проигнорировав последнее замечание, – примечательно, что моего согласия никто не спросил.

– А согласие суперинтенданта не считается?

Эти игры в царя горы мне надоели, и со словами «Давайте-ка выйдем из машины и позволим этим джентльменам выполнять свои обязанности, хорошо?» я подтолкнула их обоих к выходу.

Оказавшись снаружи, инспектор Робертс повернулся к детективу Чемберс:

– Отправляйтесь с ними в больницу и позвоните, если будут какие-то изменения. – А когда «скорая» отъехала, добавил: – Ну вот, теперь ничто не будет отвлекать нас от расследования.

Не большой мастер читать по чужим лицам, даже я поняла, что он злится и старается это чувство скрыть.

– Какова вероятность, что этот молодой человек упал в тот же момент, когда вещество попало ему в кровь? – спросил он.

– Зависит от яда. В данном случае я на восемьдесят два процента уверена, что ему вкололи какой-то галлюциноген. В «скорой» он продемонстрировал все признаки психотического делирия, так что яд какое-то время уже циркулировал в организме.

– Тогда он, возможно, откуда-то пришел, прежде чем рухнул у дверей магазина, – рассудил инспектор Робертс. – Но откуда – мы узнаем только после того, как просмотрим записи с камер. – Он взглянул на Уокерс-корт в конце Бервик-стрит. – Там на стене есть одна, вот с нее и начнем.

Он повернулся в поисках кого-то из полицейских, но в пределах видимости нашелся только один – тот перекрывал конец улицы, пока судмедэксперты занимались своей работой.

– Похоже, придется справляться в одиночку.

– У вас же есть сержант.

– Правда? Я вот в этом не уверен.

Мне уже не терпелось отправиться домой – мне предстоял ранний подъем, – но инспектор Робертс, похоже, не горел желанием уходить. Он помедлил на углу Питер-стрит, засунув руки в карманы, и по привычке что-то гудел под нос.

– Чего мы ждем? – поинтересовалась я.

– Может, выпьем по чашечке чая?

Я демонстративно взглянула на наручные часы.

– Вы в курсе, который сейчас час?

В кафе стоял запах жарящегося бекона, как бы заявляющий «нахваливай или проваливай». Я этот запах находила отвратительным, особенно в два часа пополуночи. К моему удивлению, все места были заняты молодыми людьми, облаченными в причудливую одежду и причудливо накрашенными; они поглощали овсянку и хлопья. Единственные два свободных места обнаружились в конце длинного общего стола, я посмотрела на них с сомнением, но инспектор Робертс решительно направился к ним. Усевшись, он кивком пригласил меня войти, наконец, внутрь и присоединиться к нему. Я все еще колебалась: в кафе было слишком много людей и слишком шумно, но все-таки, сделав глубокий вдох, заставила себя пересечь переполненное заведение.

– Почему они завтракают в середине ночи? – спросила я, опускаясь на стул.

– Они только что проснулись.

– Они работают в ночную смену?

На это инспектор Робертс непонятно почему рассмеялся.

– Нет, они завсегдатаи клубов и собираются на клубные тусовки.

– Понятно, – ответила я, ничего не поняв.

Инспектор Робертс заказал два чая и, к моему замешательству, классический британский бургер с беконом.

– Знаете, вам стоит быть посдержаннее, – заметил он, когда официант ушел.

– Посдержаннее?

– Да, с детективом Чемберс. Вы слишком уж откровенны. Сомневаюсь, конечно, что она сильно против – она явно благоговеет перед вами, – но стоило бы делать намеки поизящнее.

Я совершенно не понимала, что он имеет в виду.

– Я совершенно не понимаю, что вы имеете в виду.

– Вы пялились на ее грудь.

Потрясенная, я издала протестующий вопль.

– Неправда! Я пыталась опознать цветы на ее блузке!

– Конечно-конечно, – издал смешок инспектор Робертс. – Но как я уже сказал, сомневаюсь, что она была против. Вы ей явно больше по душе, чем я. Эта ее шпилька про женоненавистничество… Прозвучало обидно, особенно от младшего по званию сотрудника. Я вообще-то не женоненавистник.

Официант принес заказ, и я сердито пригубила свой чай.

– Я сказал, я не женоненавистник.

Я мазнула бумажной салфеткой по губам.

– Ладно, – продолжил он, – мы все имеем право иногда вляпаться в какой-то -изм, но когда такое происходит случайно, окружающим стоит проявить великодушие и закрыть на нашу оплошность глаза.

Я энергично отряхнула лацкан пиджака.

– Ну, в любом случае я знаю, что не женоненавистник. Если бы я выдал что-то даже отдаленно сексистское, дочери в наносекунду призвали бы меня к ответу.

Он взял бургер обеими руками и откусил огромный кусок.

– Я не пялилась на ее грудь.

– Как скажете, – отозвался инспектор Робертс, пережевывая откусанное. – Знаете, в последнее время я замечаю, что молодые офицеры все чаще высказывают обо мне подобные предположения. Ладно бы они просто считали меня копом-старпером, отставшим от жизни, – с того прошлогоднего дела они в принципе стали относиться ко мне по-другому. И пусть никто не осмеливается сказать мне это в лицо, я понимаю, что моя репутация изрядно подпорчена.

– Может, вам стоит есть помедленнее?

Инспектор Робертс вскинул кустистые брови, глядя на меня.

– Это вы сейчас серьезно?

– Да. Вам стоит пережевывать пищу, а не глотать куски. Лучше всего тридцать два раза, но сгодится и двадцать пять. Чем больше вы жуете, тем медленнее едите и быстрее насыщаетесь.

Он похлопал объемистый живот.

– Намекаете, что я прибавил пяток фунтов, профессор?

Я отпила чаю.

– Не удивлюсь, если она вычитывала мои старые дела, чтобы на чем-то меня подловить, – продолжил он. – Доказать, что она лучше меня, умнее. Что мозги у нее свежее и острее. И когти тоже.

Я поразмыслила над его словами и пришла к выводу, что в самом деле детектив Чемберс – та еще колючка, но эти колючки не заметны с первого взгляда, пока не заглянешь поглубже. Как у Berberis thunbergii f. atropurpurea – красивого растения с пурпурными листьями, за которыми прячутся шипы, чей укол безвреден, но очень болезнен.

– Барбарис, – произнесла я вслух разговорное название этого растения.

– А?

– Она барбарис.

– Барбара? Разве ее так зовут?

– Понятия не имею.

– Но вы только что сказали «Барбара».

– Нет. Барбарис. Прозвище. Отец предложил мне давать людям прозвища, когда…

– В общем, неважно, как ее зовут, – инспектор Робертс закинул в рот остатки сэндвича и вытер подбородок, – она, видимо, считает меня замшелым копом, отставшим от времени, которому пора в отставку. Наверное, она из тех борцов за прогресс, которые не хотят видеть в полиции никого старше пятидесяти. Я уверен… эта юная леди хочет занять мое место и будет добиваться его всеми правдами и неправдами. – Он махнул рукой официанту. – Кто бы мог знать, что сэндвич с беконом в два часа ночи – это такое объедение? Я бы и от второго сейчас не отказался.

Давать людям ботанические прозвища мне еще в детстве предложил отец, когда стало понятно, что я с трудом запоминаю лица и имена. Впервые встретившись с инспектором Робертсом, я дала ему прозвище Тополь, по латыни Pópulus, поскольку его пух, собирая пыльцу других растений, становится источником аллергии и сопутствующих ей неприятных симптомов – слезящихся опухших глаз и першения в горле.

Глава 4

Промчалось несколько кратких часов, и я снова стояла в университетском лектории. Сказать, что я была измотана – значит ничего не сказать; я с трудом держала глаза открытыми, несколько раз едва не заснула на ходу и позорно не справилась с произношением нескольких наиболее мудреных латинских ботанических терминов. Впрочем, студенты явно получали от лекции удовольствие: полагаю, потому что считали, что я с похмелья.

Лекция подходила к концу, и хотя я затянула ее на двадцать минут, никто из студентов не торопился покинуть помещение. Пустых мест было заметно меньше, чем неделю назад, и вообще, похоже, каждая моя следующая лекция собирала все больше слушателей, и это сбивало с толку. Второкурсникам я отчитала предмет еще две недели назад, третьекурсники защитили выпускные работы и ждали присуждения степеней – и тем не менее многие из них сидели сейчас передо мной, внимая моим словам не менее жадно, чем первокурсники. Но зачем тратить время на предмет, который ты уже знаешь?

В самом конце лекции я обратила внимание на слушателя, которому здесь было не место. Высоко на последних рядах, около дальнего выхода, сидела пожилая женщина с длинными белыми волосами и пристально смотрела на меня. Я впервые ее видела и понятия не имела, кто она такая. Вокруг нее студенты собирали рюкзаки и поднимались, чтобы направиться к выходу, а она не шевелилась и смотрела на меня. Не знаю, что меня подтолкнуло, но я вдруг подняла руку в знак приветствия, и она ответила тем же. А потом кто-то впереди встал, заслонив ее, и я, переведя взгляд, узнала детектива Чемберс – она махала мне в ответ. Я уронила руку и попыталась разглядеть пожилую женщину из-за спины детектива, но та исчезла, а детектив Чемберс спешила мне навстречу. Я быстро собрала сумку и направилась к выходу, на разговоры с полицией у меня не было никаких сил. Более того, я подозревала, что и пожилая женщина мне просто привиделась от усталости.

Как будто этого было мало, в коридоре я заметила знакомую фигуру и ощутила, как сердце ухнуло вниз. Борщевик стоял, прислонившись к стене и кивая в такт музыке в огромных наушниках. Он меня не заметил, и я испытала соблазн сделать шаг назад в аудиторию и подождать, пока он уйдет, но это значило нарваться на разговор с детективом Чемберс. Поняв, что оказалась меж двух зол, я вздохнула и зашагала по коридору как можно быстрее, надеясь ускользнуть от внимания Борщевика. Напрасно – даже не посмотрев в мою сторону, словно учуяв, он сдвинул наушники вниз и загородил мне путь.

– Проф, найдется минутка?

Я вильнула в сторону, обходя его, и заторопилась дальше.

– Нет, у меня встреча.

– Слушайте, я извиняюсь за прошлый раз, – пристроился он мне вслед. – Надеюсь, вы не пострадали? Меня занесло, но теперь я в норме.

Я неумолимо шла вперед.

– Вы слышали? Я сказал, что в норме.

Не получив ответа, он обогнал меня, повернулся ко мне лицом и пошел задом наперед, так что я замедлила шаг, не зная, как поступить. Изначально я направлялась в свой кабинет, но не хотела, чтобы Борщевик узнал его месторасположение. Наконец он остановился, и я вместе с ним.

– Меня осенила одна идея, и, кажется, я нашел выход, – сказал он. – Можно вам рассказать?

Я сделала глубокий вдох и шагнула вперед. Он не пошевелился.

– Не сейчас, я очень занята.

– А когда?

– Не могу ничего обещать, я очень занята.

– Ну вот опять! – заорал он, заставив меня подпрыгнуть на месте. – Вы всегда или заняты, или опаздываете, даже минутки у вас на меня нет!

И он схватил меня за руку – все за ту же, поэтому тело само, инстинктивно, съежилось и отпрянуло, но этот верзила схватил меня за вторую руку и рванул к себе.

– Почему вы не хотите меня выслушать?!

Было больно, я должна была дать отпор. В прошлый раз меня разозлила собственная беспомощность, но сейчас у меня просто не было сил сопротивляться. Даже сил спорить.

– Я прошу всего лишь пять минут вашего времени! – продолжал бушевать Борщевик, тряся меня как тряпичную куклу. – Пять минут!

– Ну-ка, руки убрал! – вдруг раздался властный уверенный голос.

Позади нас обнаружилась детектив Чемберс – руки на бедрах, на лице грозное выражение. При звуке ее голоса Борщевик непроизвольно стиснул руки еще крепче.

– Оглох, что ли? – рявкнула Чемберс, распахивая куртку и демонстрируя полицейский жетон на поясе. – Я сказала – убери руки!

Борщевик взглянул на жетон и уронил руки.

– Мы просто разговаривали.

– Значит, теперь разговор окончен.

– Вообще-то нет, – огрызнулся он в ответ.

– Вообще-то да. Ступай отсюда, у нас с профессором есть дело.

Борщевик кинул на меня взгляд, в котором померещилась мольба – уж не знаю почему, защищать его я точно не собиралась. В итоге он шумно выдохнул, сказал «Ладно, поговорим позже», надел наушники и зашагал прочь, а мы смотрели ему вслед, пока он не скрылся за углом. Надо признаться, я испытывала некоторое чувство признательности к детективу Чемберс – да, я не желала с ней сталкиваться, но в данный момент то, что она оказалась рядом, стало моим спасением.

– И на чем он сидит? Он явно употребляет наркотики класса А.

– Полагаете, он наркоман? – Помнится, Карла пришла к такому же выводу.

– Несомненно. Законченный торчок. Вы его глаза видели?

Я потерла запястья там, где их стискивали огромные руки Борщевика.

– Я редко смотрю людям в глаза.

– А я вот смотрю, и к вашему сведению, у него были расширены зрачки. Похоже, этот молодой человек очень опасен, и я бы на вашем месте его остерегалась.

– Вы не первая мне это советуете.

Повисло молчание – поистине благословенное, поскольку мне требовалась хотя бы минутка, чтобы прийти в себя. Уже второй раз за двое последних суток Борщевик применял ко мне физическую силу, и становилось не по себе от чувства беззащитности. Меня беспокоила собственная неспособность дать ему отпор.

– Может, пройдем в ваш кабинет? – предложила детектив Чемберс, нарушая молчание. Я бросила на нее настороженный взгляд: я никого не водила к себе в кабинет, уж тем более представителей полиции. Это был мой личный уголок, мое убежище, когда тяготы дня грозили захлестнуть с головой.

– Зачем?

– Мне надо кое-что вам показать.

– Покажите здесь.

– Не стоит, это секретная информация.

Я помолчала в растерянности.

– А старший инспектор Робертс знает, что вы здесь?

– Старший инспектор Робертс занят. – Детектив Чемберс осмотрелась и указала рукой направление. – Нам туда?

Она только что спасла меня от Борщевика, что мне оставалось, как не уступить? Я вздохнула и направилась в сторону своего кабинета, на ходу бессознательно растирая руки.

– Он нанес вам травму? – уточнила детектив Чемберс.

– Не то чтобы. Меня больше бесит, какой беспомощной я себя ощущаю, когда он так меня хватает. И собственная реакция меня злит почти так же, как его выходки.

Детектив Чемберс пару мгновений молчала.

– Хотите, я научу вас нескольким приемам самообороны? Есть способы вырваться из чужой хватки, даже если противник сильнее тебя, тут весь вопрос в равновесии – вернее в том, чтобы выбить нападающего из него.

Я взглянула на нее с сомнением.

– Уверена, вы слишком заняты ловлей преступников, чтобы найти время на подобные занятия.

В ответ она коснулась моего плеча рукой, давая знак остановиться.

– Я всегда найду время, чтобы обеспечить безопасность другой женщины. Мы должны помогать и поддерживать друг друга, должны сражаться за место под солнцем, разве не так?

Я нахмурилась, не зная, что ответить. Мне никогда в голову не приходила мысль защищать, поддерживать или сражаться за кого-то, кроме моих студентов. Задумавшись, я опустила взгляд и уставилась на блузку детектива Чемберс. При более близком рассмотрении оказалось, что она покрыта неброским цветочным узором. Я вгляделась и прищурилась – если не ошибалась, это были Bellis perennis.

– Привет, незнакомка! – окликнули меня так громко, что я подскочила на месте. Оглянувшись, я оказалась лицом к лицу с Матильдой, моим Душистым Алиссумом, и сердце в груди ухнуло, словно меня застали с поличным за чем-то предосудительным. Матильда переводила взгляд с руки детектива Чемберс у меня на плече на ее лицо и снова на мое.

– Где ты пропадала? – наконец спросила она. – Не отвечала ни на звонки, ни на сообщения.

Я нахмурилась, пытаясь понять, с какого перепуга она назвала меня незнакомкой, хотя это со всей очевидностью было не так.

– Профессор Роуз очень занята, – вклинилась детектив Чемберс, показывая жетон. – Она помогает в расследовании.

Не знаю, почему она решила, что должна ответить вместо меня – я вполне могла сделать это и сама.

– Была очень занята – помогаю полиции в расследовании, – пояснила я, и Матильда по какой-то причине вдруг закатила глаза.

– Это детектив сержант Чемберс, мы вместе работаем над делом о отравлении в Сохо. Одному мужчине воткнули шприц с галлюциногеном…

– Сомневаюсь, что тебе разрешено делиться со мной подобными деталями, Юстасия, – перебила Матильда. – Наверняка это засекреченная информация, разве нет?

Я понятия не имела, так это или не так; взглянула на детектива Чемберс, потом снова на Матильду, поняла, что она делает мне глазами какой-то знак, но, хоть убей, не могла понять какой.

– В любом случае, – продолжила она, встряхнув головой, – раз ты занята, не буду отвлекать. Ты только хоть иногда отвечай на мои сообщения, хорошо? Все-таки мы… – Она пристально взглянула на детектива Чемберс. – Все-таки мы такие близкие подруги, верно?

Я снова повернулась к детективу Чемберс и поняла, что эти двое как-то очень многозначительно смотрят друг на друга, непонятно, с чего бы вдруг, но одно было кристально ясно – Матильда очень недовольна.

– Что ж, – детектив Чемберс наконец решила поучаствовать в разговоре, – нам надо идти. Я бы сказала, что рада познакомиться, но профессор так и не представила нас.

Матильда повернулась ко мне.

– Вот-вот. – Она шагнула ко мне, поднялась на цыпочки, крепко обняла меня и поцеловала в щеку. – До встречи, дорогая, не опаздывай.

Натянуто улыбаясь, она отпустила меня и зашагала прочь, а я смотрела ей вслед, стирая со щеки влажный отпечаток ее губ и пытаясь сообразить, куда я не должна опоздать.

– Ваша подруга не в духе? – поинтересовалась детектив Чемберс, когда Матильда скрылась из виду.

– Прошу прощения? – повернулась я к ней.

– А, неважно, это не мое дело. Ну что, идем?

И она молча последовала за мной вниз по лестнице, которой почти никто не пользовался, вдоль по заброшенному коридору, через два пожарных выхода, ведущих в на первый взгляд тупик. Я могла бы отвести ее в университетскую столовую или в одно из семинарских помещений, но чувствовала себя в долгу за то, что она спасла меня от Борщевика.

– А почему ваш кабинет выглядит как чулан? Вы что, работаете на секретную службу? – услышала я, вынимая ключи из кармана. Оставив эти вопросы без ответа, я открыла дверь и прошла к рабочему столу. Детектив Чемберс остановилась на пороге, вглядываясь в помещение.

– Как тут темно. Может, стоит открыть шторы?

Я оглядела мягко освещенный кабинет – мое тихое пристанище, личное убежище, где я готовилась к новому дню и расслаблялась в его конце.

– Мне нравится как есть.

– Мрачновато, – констатировала детектив Чемберс, заходя внутрь и останавливаясь около фотографии моего отца. – Ваш отец? Вы похожи, вернее, вы его копия. Я слышала, он был человек аскетического склада.

Я взглянула не нее.

– Откуда вы такое слышали?

– Понятия не имею. Наверное, где-то прочитала – в конце концов, он был известной личностью. Аскетический, неумолимый… суровый. Так я слышала.

Странно – она говорила об отце, как будто знала его лично, и мне это не понравилось. А когда она отвернулась, я успела заметить, как легкая улыбка тронула ее губы, оставив глаза печальными. Она как будто сочувствовала мне.

А привлек ее внимание небольшой предмет, свисавший с одной из полок. Детектив Чемберс пересекла комнату и взяла его в руки.

– Это один из тех знаменитых мешочков с антидотами, который вы каждый день носили на шее, пока еще не лишились своей коллекции ядовитых растений? Я читала отчет судебной экспертизы об этих антидотах в старом деле старшего инспектора Робертса. Там о них отзывались как о творении гения. – Она зашагала обратно. – Похоже, вам не откажешь в уме.

Итак, детектив Чемберс высказала непрошеное мнение о моем отце, знала о моих мешочках с антидотом и даже читала отчеты об их содержимом – и эта информация вывалилась на меня всего за две минуты ее пребывания в моем кабинете. Я поерзала в кресле, начиная сожалеть о решении привести ее сюда.

– Так что вы хотели мне показать?

– Токсикологическое медицинское заключение. – Она вынула из сумки тонкую папку и передала мне. – В больнице определили яд.

Я пробежала взглядом по странице и вздрогнула – datura stramonium, мощный галлюциноген, получивший название от растения, которое я когда-то держала в коллекции.

Я покачала головой.

– Тут сказано, что отравляющее вещество – скополамин растительного происхождения с включениями других тропановых алкалоидов, – добавила детектив Чемберс, – и даже не буду притворяться, что понимаю, о чем идет речь.

– Это значит, что ему ввели токсин, который вызывает зрительные и слуховые галлюцинации, а в случае слишком большой дозы – смерть.

– Галлюцинации?

– Да, при этом не сказать что приятные. Datura использовали во время обрядов шаманы от Венесуэлы до Чили, чтобы вызвать состояние, близкое к трансу. Говорят, что не только галлюцинации были чудовищными, но и человек, подвергшийся воздействию токсина, не осознавал, что бредит.

– Что-то похожее бывает при психозе.

– Можно сказать, это и есть психоз.

Повисла пауза.

– Значит, именно это происходило с тем мужчиной в «скорой помощи»? Приступ психоза?

– Полагаю, что так.

– И он может и дальше испытывать галлюцинации в отделении реанимации, но об этом невозможно догадаться, поскольку ему вкололи успокоительное?

– Да.

– И сколько ему так мучиться?

– Полагаю, он получил очень большую дозу, поэтому это состояние может затянуться надолго – если он вынесет подобное.

Детектив Чемберс поежилась:

– И этот яд легко достать?

– Как раз напротив.

– И как же преступник получил к нему доступ? – Я решила, что это риторический вопрос, и ничего не ответила и поэтому удивилась, услышав следующий: – Здесь у вас он есть?

– Здесь? – переспросила я, оглядев кабинет.

– В университете.

– Нет, у нас нет экземпляра растения, из которого можно извлечь этот токсин.

– А вы знаете другие университеты или организации, в которых он есть?

– Нет.

– А в даркнете это вещество можно найти?

– Где?

– В даркнете.

– Что это такое?

Детектив Чемберс прищурилась:

– Бросьте, профессор. Вы сутками напролет имеете дело с запрещенными веществами и хотите убедить меня, что понятия не имеете о даркнете? – Должно быть, выражение моего лица оказалось достаточно красноречивым, потому что она продолжила: – Ну, уверена, ваши студенты знают, что это такое, и пользуются им.

Я нахмурилась и сделала себе мысленную пометку при следующей встрече с Карлой спросить об этом «нете».

Детектив Чемберс тем временем огляделась вокруг и спросила:

– А еще одного стула у вас не найдется?

– Здесь не гостиная.

– А студенты сюда не заходят? Ваши коллеги? Уборщики?

– Нет.

– А почему? Вы здесь что-то прячете?

Я нахмурилась еще сильнее и сложила руки на груди, но детектив Чемберс отчего-то заулыбалась, словно я выдала шутку, и вынула из сумки какой-то конверт.

– Я хочу кое-что вам показать.

Она положила конверт мне на стол.

– Здесь так темно, может, откроем шторы?

– Мне не нравится вид за окном.

– А что с ним не так?

Утомившись от потока неуместных вопросов, я вздохнула.

– Там колодец внутри стен, сырой и мерзкий, увешанный кондиционерами, он вгоняет меня в уныние.

– А я бы впала в тоску, работая в такой темноте, – отозвалась детектив Чемберс.

Я включила настольную лампу, детектив вынула из конверта фотографию и положила ее в пятно света.

– Взгляните-ка.

Я послушно посмотрела.

– И что это?

– Шприц.

– Это я поняла. Это шприц, с помощью которого ввели яд тому человеку в Сохо. Зачем вы мне его показываете?

– А вы не замечаете в нем ничего странного?

– Нет.

– Взгляните повнимательнее.

Я подняла фотографию к свету, сама наоборот наклонившись пониже.

– Я по-прежнему не…

– Поршень, вернее, его цвет – в нашей стране таких не производят и даже не доставляют, я проверила. Их выпускают небольшими партиями только в Колумбии. – Она помолчала – как я предположила, для драматического эффекта – и добавила: – И еще кое-что. – Она достала телефон, включила и показала мне фотографию: – Это Паскаль Мартаньё.

Я прищурилась, вглядываясь в экран.

– Кто?

– Известный американский художник.

Мне это имя ничего не говорило.

Детектив Чемберс перелистнула на следующую фотографию: живописное изображение шприца с поршнем того же цвета, что и на орудии преступления.

– Это постоянная деталь в его творчестве, и если вы имеете какое-то представление о Паскале Мартаньё, вы сразу вспомните этот шприц. Можно сказать, это его подпись. И знаете, что еще я выяснила?

– Что?

Детектив Чемберс широко улыбнулась.

– Он недавно переехал в Лондон – ничего себе совпадение, да?

Глава 5

Эта часть города была мне незнакома. Я всю жизнь придерживалась одних и тех же привычек: это касалось и маршрутов, которыми я ходила, и мест, которые посещала. В Лондон-Филдс я оказалась словно в другом мире, с непривычными пейзажами и обитателями.

Я вышла со станции и сделала нечто, совершенно для меня не характерное: нарочно пошла в неправильную сторону и оказалась у ворот, за которыми открывался длинный узкий парк, который и дал району имя. Я сделала шаг вперед, чтобы пересечь велосипедную дорожку, отделявшую меня от входа в парк, – и тут же отскочила, чтобы не попасть под поток велосипедов. У некоторых впереди были прикреплены деревянные тележки с детьми, у других в корзинках на руле сидели собаки, у третьих из корзинок торчали цветы и домашние растения. Я покачала головой, заметив в одной из корзинок одно особо ядовитое, и, дождавшись просвета, ринулась вперед.

Миновав ворота, я услышала крик «Аут!», за которым последовал всплеск радостных криков, и рассеянно двинулась в том направлении. У северного конца парка, на газоне, шел матч в крикет; рядом на длинном столе был накрыт послеполуденный чай; игроки, облаченные в белое, сняли джемперы и кепки и нахлобучили их на судью; вокруг отмеченной белым границы игрового поля расселись молодые лондонцы. На фоне непримечательного городского парка зрелище показалось мне нелепым.

Пока я наблюдала за игрой, передо мной всплыло воспоминание, как я сижу на траве, а отец, одетый в белое, с битой в руках, играет в крикет – должно быть, дело происходило в Оксфорде. Женщина в желтом платье передает мне вазочку с клубникой и улыбается, когда я поднимаю на нее глаза. Видимо, я еще совсем маленькая, раз мне приходится задирать голову. Раздается крик «Аут!», я оборачиваюсь и вижу, как отец идет прочь с питча, рассеянно помахивая битой.

Я еще немного понаблюдала за матчем, потом направилась в сторону Мартелло-стрит. Адрес Паскаля Мартанье оказалось нетрудно достать – достаточно было попросить инспектора Робертса. Полагаю, я и сама бы справилась, но спешила, поскольку хотела успеть поговорить с художником до того, как до него доберется детектив Чемберс.

Когда впереди показался выход из парка, я обратила внимание на мужчину в блеклой просторной одежде, с волосами, стянутыми в узел на макушке, с прихрамывающей походкой, и хотя я видела только его спину, мгновенно узнала Паскаля Мартанье с той фотографии, которую показывала мне детектив Чемберс. Рядом с ним тем же размашистым неровным шагом шествовал огромный датский дог. Не торопясь, они миновали тоннель под железнодорожными путями и свернули на Мартелло-стрит, вошли в ворота, как я решила, бывшей фабрики, оставив их открытыми, так что я проследовала внутрь. У входа в здание Паскаль Мартанье остановился, отстегнул поводок и открыл дверь, впуская собаку, а сам обернулся ко мне. Мы замерли, молча глядя друг на друга.

– Паскаль Мартанье? Меня зовут профессор Роуз. У вас найдется минутка? Я хотела задать вам несколько вопросов о вашем… м-м-м, творчестве.

Он продолжал пристально разглядывать меня с макушки до пят, явно пытаясь решить, стоит ли начинать разговор с этой странной женщиной, одетой в старый мужской твидовый костюм, с короткими напомаженными волосами, разделенными на идеальный пробор, как у денди 20-х годов.

– И в какой области вы профессор?

Я не ожидала, что вопросы будут задавать мне, но решила, что раз он не прогнал меня сразу, то лучше ответить.

– Токсикологии растений.

– Профессор по ядам?

– Растительным ядам, да. Могу ли я задать вам несколько вопросов?

Он снова окинул меня беглым взглядом и вдруг улыбнулся, открывая ряд ровных белых зубов.

– Конечно, почему нет. Пойдемте в дом.

Мы миновали коридор и длинный лестничный пролет, ведущий к огромным дверям, перед которыми сидел дог. Паскаль Мартанье снял серые замшевые сандалии и аккуратно поставил рядом с точно такими же, но поменьше размером, и открыл двери, впуская дога внутрь.

– После вас, профессор.

Его квартира представляла собой единое огромное пространство, где одна стена состояла целиком из окон в металлических рамах. Оттуда открывался вид на парк, и море зелени странно контрастировало с аскетичным бетонным интерьером.

Паскаль Мартанье прошел к здоровенному кухонному острову около одной из стен: двигался он как человек, достигший просветления или находящийся под воздействием транквилизаторов.

– У вас тут так… пусто, – заметила я, разглядывая его жилище.

– Это называется минимализм, – поправил он. – Хотите чаю? – Кончиками пальцев он надавил на стену, и в ней мягко открылась дверца буфета. – У нас есть ройбуш, гибискус, лимон, жасмин, ромашка, имбирь, женьшень…

– Нет, спасибо, – ответила я, чтобы остановить это бесконечное перечисление.

Паскаль Мартанье взял с полки маленький чайник, и я уже испугалась, что мне придется вытерпеть целую китайскую церемонию, прежде чем мы перейдем к беседе, когда он произнес, споласкивая чайник:

– Что вы хотели у меня узнать?

Перед тем как идти сюда, я отрепетировала свой вопрос. Мне не хотелось его задавать, но с чего еще было начать?

Я глубоко вдохнула.

– Это очень любезно с вашей стороны, спасибо. Я ваша большая поклонница, меня крайне интересует самая характерная деталь вашей живописи. Мне всегда хотелось узнать, в чем ее смысл? Что она обозначает?

Несколько мгновений он смотрел на меня, потом шумно выдохнул.

– Серьезно? И это ваш вопрос? Не думал, что все окажется настолько примитивно.

Такой реакции я не ожидала, но не собиралась сдаваться.

– Вы все время рисуете один и тот же тип шприца. За этим кроется какая-то причина?

Он повернулся ко мне спиной и принялся заваривать чай.

– Поищите в интернете, там все написано, есть даже отдельная страница в Википедии. Если у вас нет более интересных вопросов и вы не хотите выпить чаю, то не вижу для вас причин оставаться.

– Просто шприц на ваших картинах такой необычный, – затараторила я. – Его так просто не найдешь. Строго говоря, такие производят на единственной фабрике в мире.

Я копнула слишком глубоко – по наклону его головы я поняла, что Паскаль Мартанье начал что-то подозревать. Он медленно повернулся.

– Кто вы такая?

– Огромная ваша поклонница, обожаю ваши картины. – Не видела ни одной. – Но больше всего меня восхищает ваше внимание к деталям. То есть ну вот кто бы выбрал такой специфичный шприц в качестве художественной подписи? Даже я, профессор токсикологии, за всю карьеру видела всего несколько таких штук. Ваша точность в деталях невероятна, исключительна.

И я заулыбалась, искренне довольная своим представлением.

– О… теперь понимаю. Вы ботаник и в том, что касается искусства.

Я замерла, на зная, как отреагировать, но прежде чем нашлась с ответом, неизвестно откуда появилась маленькая, явно беременная женщина в просторной одежде цвета замазки, села на высокий табурет около кухонного острова, кинула на меня острый взгляд и с тем же мягким акцентом, что и Паскаль, поинтересовалась:

– А вы кто?

– Серена, это профессор Роуз. Она ботаник от живописи. Болталась у нас вокруг дома. Профессор Роуз, это моя жена.

Женщина одарила меня более пристальным взглядом, но потом сложила руки ладонями вместе, как принято у буддистов, коснулась подбородком больших пальцев и склонила голову, так что длинные светлые волосы упали ей на лицо. На каждом пальце у нее было надето по кольцу, несколько украшали каждое ухо, и одно виднелось в пупке. Татуировки покрывали внутреннюю часть ее запястий и мизинцы. В ней каким-то образом сочетались мягкость и неумолимость, и, наверное, кто-то находил такое сочетание неотразимым – например, Паскаль Мартанье.

– Намасте, профессор, добро пожаловать в наш дом. Вы поклонница картин моего мужа?

– О да! – горячо закивала я. – Я суперпоклонница.

– Суперпоклонница?

– Однозначно.

Она взглянула на мужа с выражением, которое я не смогла распознать.

– Что ж, очень мило со стороны Паскаля пригласить вас в наш дом.

Я откашлялась – нельзя сказать, что я легко читала витавшие в воздухе настроения, но в этой комнате определенно висело что-то странное.

– Не хотите ли чаю? – спросила Серена. – Ничего крепче не можем предложить, поскольку в этом доме алкоголь не допускается, равно как и ядовитые вещества. – Она мягко огладила живот. – Особенно учитывая, что скоро к нам присоединится еще одна маленькая жизнь.

– Нет, спасибо, – поспешно ответила я, пока она не пустилась в перечисление имевшихся сортов.

Оставаться дальше явно не имело смысла – очевидно, что Паскаль Мартанье ничего не расскажет мне о связи своих картин с человеком, который находился в реанимации. К тому же я не могла отделаться от впечатления, что детектив Чемберс послала меня охотиться за призраком, направила по ложному следу. И не могла отделаться от мысли, что возбудила подозрение двух людей, которые явно не имели никакого отношения к отравлению в Сохо, да еще и выставила себя при этом полной дурой.

– Что ж, мне пора… – И тут у меня глаза полезли на лоб при виде трехметрового тропического растения в углу этого бескрайнего жилища. – Господи боже! У вас есть Monstera obliqua? – воскликнула я громче, чем намеревалась. Хозяева синхронно повернулись в ту сторону, куда я смотрела.

– А что в ней такого? – удивилась Серена. – Монстера как монстера.

Я подошла к монстере и протянула руку, желая, но не смея дотронуться до нее.

– Это не обычная монстера, которую ставят в вестибюлях, эта разновидность исключительно редка. И невероятно дорого стоит, особенно такой крупный экземпляр. Я в жизни таких высоких не видела.

– Ой, да не так дорого она и стоила, да, дорогой? – повернулась Серена к Паскалю.

– Пятнадцать тысяч фунтов, – последовал ответ.

У меня отвалилась челюсть, и обратно ее пришлось поднять изрядным усилием воли. Я, конечно, платила крупные суммы за некоторые черенки ядовитых растений, но не настолько огромные.

– А это много? – спросила Серена. – Я постоянно путаюсь в курсах валют.

– Это к тому же третий экземпляр, – сухо заметил Паскаль. – Два предыдущих ты заморила.

Она издала короткий мерзкий смешок.

– Точно! Мне нельзя доверять растения. Арестуйте меня, я убила дерево! – Я не всегда точно могла определить сарказм, но тех, кому нельзя доверять растения, определяла с первого взгляда. И эта маленькая беременная женщина однозначно принадлежала к их числу. А она, пожав плечами, продолжала: – Ну честно, кому какая разница? Это всего лишь растение.

Я могла бы прикусить язык, развернуться и уйти, но вместо этого сказала:

– Эта монстера… – Я помолчала, беря себя в руки. – Эта монстера старше вас. За ней тщательно ухаживали не один десяток лет. Таких в мире очень мало, и ей место в ботаническом саду, в окружении специалистов, а не в этом сухом перегретом помещении.

Воцарилось молчание, пока Серена, как я поняла, тщательно обдумывала мои слова. Наконец тонким дрожащим голосом она произнесла:

– Я понимаю… Я ужасно поступила, просто кошмарно. Ох… я сейчас наверно расплачусь. – Изящным жестом она что-то смахнула с глаза.

– Я уже вижу признаки увядания, – продолжала я, – и настоятельно рекомендую перевезти растение туда, где ему будет обеспечен надлежащий уход, особенно в его плачевном состоянии. Если вы согласны, я могу организовать перевозку прямо сейчас, и его поместят в оранжерею Лондонского университетского колледжа.

Последовала еще одна пауза, и совершенно другим голосом Серена заметила:

– А с чего бы мне отдавать вещь стоимостью в пятнадцать тысяч фунтов совершенно незнакомому человеку? Почему посторонние личности считают, что могут забрать у меня что-то ценное только потому, что я могу купить замену? Я так устала от кровососов, куда ни ступи, от них нет спасения. И вы одна из них, так?

Я аж заморгала от изумления.

– Уверяю вас, меня совершенно не интересуют ваши деньги, меня волнует только судьба этой монстеры.

– Господи! – заорала Серена, заставив меня подпрыгнуть. – Это. Всего. Лишь. Растение! Вам что, больше заняться нечем?

Должна признать, эта перепалка изрядно меня рассердила. Я не понимала, почему Серена так упорствует, но глубоко вздохнула и продолжила говорить самым спокойным лекторским тоном:

– Заняться мне есть чем, благодарю, но сейчас меня занимает спасение этой монстеры.

Серена сощурилась, раздувая ноздри, и я поняла, что она сердита не меньше, а может, и чуточку больше меня. Но вместо того, чтобы обрушить ярость на меня, она повернулась к Паскалю и прошипела:

– Какого хрена ты впустил в дом одержимую? Что вообще происходит?

Вместо ответа тот вздохнул, обошел кухонный остров, легонько шлепнул меня по плечу и сказал:

– Пошли в мою мастерскую.

Мы нырнули в незаметный коридор, откуда, как выяснилось, появилась Серена, где по обе стороны располагались спальни и ванные, и очутились перед очередными огромными дверями, за которыми открылась просторная мастерская, по сути – соседняя квартира. Она была полной противоположностью бетонной гостиной, здесь царили беспорядок, грязь и захламленность, но отчасти поэтому я вдохнула свободнее. Картины виднелись здесь повсюду: на стенах, мольбертах, рабочих столах. Паскаль явно был плодовитым художником.

Усевшись на табуретку и положив ногу на ногу, он взглянул на меня и внезапно сообщил:

– Она наследница.

– Прошу прощения?

– Серена. Она дочь Джарвиса Кармайкла. Миллиардера. Она очень, очень умна, но совершенно не знает цену деньгам. Мы постоянно ужинаем в высококлассных ресторанах, у нас есть личный шофер – он обычно торчит в кафе неподалеку в ожидании, когда нам понадобится. У нас есть домохозяйка – она обычно прячется в своей комнате и выползает оттуда, чтобы прибраться в доме, только по ночам или когда нас нет дома. Белье мы посылаем в прачечную. Нам доставляют на дом органические фрукты, овощи и хлеб ручной работы. Заоблачной стоимости мясные деликатесы из животных, выращенных и умерщвленных с минимумом страданий – но это для собаки, сами мы пескатарианцы. У нас есть личный тренер по йоге, личный тренер по пилатесу, личный массажист. У нас есть даже знакомая старая шаманка, с посохом, травами и заклинаниями. И мне кажется, она в самом деле ведьма. – Он взял упаковку табака, бумагу и свернул сигарету. – У меня от нее мурашки, и, по чести говоря, когда она приходит, я попросту прячусь. – Он зажег сигарету, затянулся, выдохнул клуб дыма и снял кусочек табака с языка. – Серена изучает солнечную энергию, ветряки, сады на крыше, переработку мусора своими силами, утеплители из органических материалов. Она много размышляет об экологическом балансе и целостности. Мы не используем пластик и химикаты. Мы едим много водорослей. Она даже хотела податься в политику, устраивать митинги, но папочка запретил.

Не знаю, с чего он решил доверить подробности своего быта и брака совершенно незнакомому человеку. И понятия не имею, с чего он взял, что мне есть до этого какое-то дело.

– Зачем вы все это мне рассказываете?

– Чтобы вы поняли – Серена всегда добивается своего. Увидела вещь – захотела – получила. Увидела человека – захотела – получила. Пришла в голову идея – захотела – получила.

У меня было отчетливое ощущение, что Паскаль говорит одно, но хочет сообщить мне что-то другое. Отец говорил в таких случаях о «написанном между строк». Признаюсь, в детстве я изо всех сил пыталась овладеть умением читать между строк и пыталась и сейчас, но подобный талант оставался для меня недостижимой вершиной.

– И по-прежнему я не понимаю, зачем вы мне все это говорите.

– Мы провели в Лондоне всего полгода, а она уже купила две квартиры и три дома в Лондон-Филдс и Хомертоне. Она вызвала из Штатов своего дизайнера интерьеров, и он прилетел, чтобы заняться реконструкцией вместе с местными архитекторами. Когда они закончат, это будет изумительное зрелище, в японском стиле. Серена его любит.

И тут до меня начало доходить – Паскаль совершенно не пел дифирамбы своей жене.

– Нелегко вам, наверное, приходится, – заметила я.

Он издал отрывистое «ха» и ответил:

– Забавно. – Взглянул мне в лицо и добавил: – О, так вы не шутите. Вы считаете, что я подкаблучник.

На несколько мгновений он замолчал, чтобы заново зажечь сигарету.

– Простите, – сказал Паскаль, отгоняя рукой дым, – мне разрешено курить только тут, стоит переступить порог – и никаких сигарет.

Этот жест и слова вызвали у меня доселе неведомое чувство, возможно, сострадания, я не была полностью уверена. Я хотела спросить: а что случается, когда Серена не добивается своего? Каким ядом она поливает провинившихся? Но вместо этого произнесла:

– Если жить бок о бок с личностью огромного масштаба, практически невозможно сохранить собственную индивидуальность. Некоторые отстаивают свою с боем. Другие просто принимают происходящее. А некоторые сливаются с большим «я» до потери своего собственного.

Не могу с точностью сказать, из какого источника я почерпнула подобное наблюдение. Скорее всего, от отца. Большинство моих наблюдений я позаимствовала у него.

Паскаль неотрывно смотрел на меня, я это чувствовала, даже при том, что не смотрела на него в ответ, поэтому широким жестом обвела мастерскую и добавила:

– К счастью, судя по всему, вы не из таких людей. Похоже, ваша собственная жизнь кипит.

Он сделал глубокий вдох.

– Я готовлюсь к выставке, открытие двенадцатого числа. Приходите, если пожелаете. – Он загасил сигарету об гору окурков, грозящих вывалиться из пепельницы, и добавил: – Я пришлю вам геолокацию. Какой у вас номер?

Его слова для меня были темный лес.

– Давайте ваш телефон, – сказал Паскаль, протягивая руку, и, сама не понимая почему, я послушалась.

– Итак, профессор… что вам на самом деле нужно? – в который раз поинтересовался он, тыкая в экран.

– Уже говорила – я ваша большая поклонница, – ответила я после паузы.

Он вернул мне телефон, поменяв положение ног.

– Вы не поклонница и не фанат от живописи. Вы не понимаете, кто я.

– Понимаю. Вы Паскаль Мартанье, знаменитый американский художник, – уверенно заявила я.

Он фыркнул.

– Да вы даже мою фамилию неправильно произносите, – парировал он и резко затянулся сигаретой. – Я впустил вас в дом, потому что мне понравился ваш облик, ваша манера говорить – такая английская, такая правильная. Вас как будто закинуло сюда из другой эпохи. – Он снова затянулся. – Но теперь я начинаю сомневаться, что поступил правильно.

– Уверяю вас… – начала было я и замолчала, потому что моя легенда развалилась, и я не знала, с какой стороны теперь подобраться к Паскалю. – Я просто хочу узнать о шприце, – наконец произнесла я.

– Зачем?

– Потому что… – Стоит ли мне рассказать ему? И что именно? – Потому что позапрошлой ночью одному человеку воткнули в шею шприц, полный мощного галлюциногена, и теперь этот человек борется за жизнь в реанимации. И этот шприц идентичен тем, которые вы используете в качестве авторской подписи. И возникает вопрос… – Ох, не сболтнула ли я лишнего? Впрочем, уже поздно сожалеть. – Возникает вопрос…

– Вы из полиции?

– Нет, но я участвую в расследовании в качестве токсиколога.

Тут Паскаль затушил сигарету, встал и повернулся ко мне спиной, сделал несколько глубоких вздохов и выдохов, развернулся и наградил меня белозубой улыбкой.

– Придется вам меня извинить – у меня полно дел перед выставкой. Плюс одну картину, которую хочу туда включить, я даже еще и не начинал. Лестница за этой дверью ведет прямо к выходу. Вы сами найдете дорогу?

– Просто такие шприцы, как тот, который использовал преступник, выпускаются на единственной фабрике в маленьком колумбийском городке, и возникает вопрос – как один из них умудрился оказаться в Сохо?

Паскаль пересек мастерскую и открыл дверь.

– До свидания, профессор.

Что мне оставалось делать? Я вышла за порог, дверь за мной надежно закрылась, но я услышала вопль Серены, который, несомненно, касался меня: «Он впустил в дом помешанную фанатку! Хренову фанатку!», и в тот же момент я увидела, как сквозь огромные двери в квартиру входит другая женщина – я уловила лишь промельк белых волос, спадающих на плечо, и двери захлопнулись, отрезая меня от происходящего внутри. Еще мгновение я постояла, уставившись в темноту коридора, и направилась к выходу, тщетно пытаясь вспомнить, где видела эту женщину раньше.

Глава 6

На следующее утро я сидела в лаборатории и готовила образцы для занятия – несложная работа, но утомительная. Закончив ее, я откинулась на спинку стула и бесцельно скользнула взглядом по микроскопам, центрифугам и спектрометрам, пока не остановилась на холодильниках с образцами, стоявшими по соседству с кухонным уголком. Все располагалось на своих местах, все оборудование сверкало безупречной чистотой, и я удовлетворенно улыбнулась – все-таки с Кларой я не ошиблась, она не только отпугнула от меня Борщевика, но и оказалась крайне исполнительной лаборанткой.

Но стоило мне перевести взгляд на кухонный прилавок, как благодушие испарилось. Раздраженно вздохнув, я отправилась на инспекцию.

Кофейник и две немытые чашки из-под кофе стояли рядом с раковиной в окружении крошек от печенья. Я еще могла понять немытую посуду, но крошки! Клара прекрасно знала правило: никакой еды в лаборатории, ни при каких обстоятельствах. Да и зачем ей понадобилось брать две чашки, ну бога ради? Разве не проще помыть одну грязную?

Взяв мусорную корзину, я стряхнула в нее крошки, недовольно цокая языком. Подобную расхлябанность стоит пресекать на корню, и чем быстрее, тем лучше. На самом деле, я уже полезла за мобильником, чтобы позвонить Кларе, когда ожил стационарный телефон, стоявший в лаборатории. Сюда так редко звонили, что я вообще забыла о его существовании. Несколько секунд я просто смотрела на него в ожидании, что он замолчит, но потом вздохнула и подняла трубку.

– Профессор? Это приемная. К вам направляется детектив Чемберс, и она не в духе.

Несколькими секундами позже указанная особа распахнула дверь в лабораторию, ворвалась внутрь как ураган и заорала:

– Какого черта вы себе позволяете?!

– Прошу прощения?

– Да не притворяйтесь, что не понимаете!

Я вернулась за рабочее место.

– Не притворяюсь и не понимаю.

– Я про вашу выходку с Паскалем Мартаньё. Я здесь прямиком из его квартиры, и знаете, что произошло?

Я догадалась, что вопрос был риторическим.

– Он расхохотался мне в лицо, когда я спросила, почему вместо подписи на картинах он рисует шприц. – Тяжело дыша, она приблизилась ко мне, оперлась кулаками о мой стол и угрожающе склонилась вперед: Барбарис больше не скрывал своих шипов. – Знаете, что он сказал?

И снова я не ответила.

– Он сказал, что у вас изобразить поклонницу вышло лучше! Я серьезно! Только проблема в том, что я не притворялась – я в самом деле поклонница его творчества!

Не в силах сдержаться, я расхохоталась, и почему-то гнев детектива Чемберс тут же стих, и она, словно обессилев, уронила голову.

– Юстасия… – начала она.

– Профессор, – поправила я.

– Я знаю, вам поручено помогать в расследовании, но это не значит, что вы можете ворваться летящей походкой и взять дело целиком в свои руки.

На пару мгновений я замерла в недоумении.

– Тогда зачем вы мне их показали?

Она подняла голову.

– В смысле?

– Зачем вы настояли на том, чтобы оказаться в моем кабинете и показать результаты экспертизы содержимого шприца, если не предполагали, что я займусь расследованием?

– Я приходила, чтобы показать вам медицинское заключение и спросить насчет галлюциногена.

– А зачем тогда упомянули шприц?

На самом деле я знала зачем – отец называл подобное поведение «показушничеством» и предупреждал, что с подобными людьми стоит быть начеку.

Плечи детектива Чемберс обмякли, и она упала на стул.

– Честно говоря, я и сама теперь не понимаю.

– Возможно, вам станет легче, если я скажу, что Паскаль Мартанье так мне ничего и не прояснил.

– Наоборот, стало еще хуже. – Ее голос снова зазвенел. – Он мог бы дать мне подсказку, если бы не ваше вмешательство. Паскаль теперь нас и близко к себе не подпустит. – Вмешательство? У меня мелькнула мысль рассказать ей о грядущей выставке, но тут детектив Чемберс добавила: – Кстати, вы даже его фамилию произносите неправильно, должно быть «Мартаньё» и ударение на последний слог.

Вообще, я и сама бы догадалась, но она выводила меня из себя.

Тут детектив Чемберс хлопнула себя по бедрам и поднялась на ноги.

– Ай, к черту, это уже не поправить, двигаемся дальше! – жизнерадостно заявила она и обернулась вокруг себя, словно только что осознав, где находится. Я узнала это выражение лица, я видела его сотни раз на незамутненных лицах первокурсников: смесь восхищения и любопытства. – Потрясающее место, здесь так чисто, все такое белое, как будто в фантастическом фильме. Может, мне надеть халат?

– В этом нет необходимости.

Детектив Чемберс окинула взглядом висящие в ряд на стене халаты.

– Но почему нет?

– А вы разве не собирались уходить?

– Нет, я тут раздумывала… если не хочу попасть впросак в таком специфичном расследовании, вам стоит устроить мне краткий экскурс в ботанику.

Я фыркнула.

– Это невозможно.

– А вы постарайтесь, – возразила она, взглянув на часы. – У меня есть двадцать минут. Но имейте в виду, я полный профан, так что представьте, что на моем месте ребенок.

Я замолчала, задумавшись. Я никогда не читала введение в ботанику детям.

– А какого возраста ребенок?

– Предположим, десяти лет.

Я тоже сверилась со временем – студенты должны были прийти через час. Я планировала посвятить это время проверке работ, но перспектива дать урок ботаники десятилетнему ребенку выглядела куда более заманчиво.

– Хорошо, но ровно двадцать минут.

– Значит, мне стоит надеть халат?

Я вздохнула.

– Ну хорошо, надевайте.

Детектив Чемберс выбрала и надела халат, застегнув его всего на одну пуговицу и закатав рукава. Ох, это было моим проклятием – со счета сбилась, сколько раз я пеняла студентам за подобное наплевательское отношение к правилам безопасности.

– Нет-нет-нет, – одернула я детектива Чемберс и подошла к ней. – Если вы намерены ходить в лабораторном халате, то должны носить его как положено – это все-таки не модный аксессуар, а средство, обеспечивающее безопасность.

Я распрямила лацканы, застегнула все пуговицы и отвернула рукава вниз. К моему удивлению, детектив Чемберс не выказала ни капли раскаяния, а выглядела довольной и даже счастливой.

– Итак, начнем? – спросила я, усевшись за рабочий стол, и после энергичного утвердительного кивка начала: – На Земле существует 391 000 видов растений. Девяносто четыре процента из них – цветковые, которые также называются ангиоспермы. Остальные шесть процентов – гимноспермы, которые не производят цветков или плодов, потому что не образуют завязей… Десятилетние дети в курсе, что такое завязь?

– Конечно.

– Слово «гимносперм» греческого происхождения и обозначает «голое семя», то есть семена таких растений не защищены цветком или плодом. Примером могут служить шишки у хвойных растений. – Я взглянула на детектива Чемберс. – Пока что все понятно?

Она кивнула, но уже с меньшим энтузиазмом.

– Растения делятся на разные группы: древесные, травянистые, однолетние, двухлетние, многолетние, луковичные, клубнелуковичные и клубнеплоды, но я сейчас не буду вдаваться в их свойства и специфику.

Я сделала паузу, чтобы снова проверить, насколько доступно излагаю, и детектив Чемберс улыбнулась.

– Таксономия – это дисциплина, которая занимается наименованием, описанием и классификацией растений, а также принципами, по которым растение относят к какой-то группе. В современной ботанике каждое растение описывается семью категориями. Когда я была маленькой, отец научил меня мнемонической фразе для их запоминания: «Цирк огромный купол пестрый, словно радугу, вознес». Царство, отдел, класс, порядок, семейство, род и вид. Царство означает всю совокупность живых организмов, поэтому растения относятся к Царству растений. Отдел…

– Так, притормозите, – прервала меня детектив Чемберс, – по-моему, это уже трудновато для десятилетнего ребенка.

– Вам тоже трудновато?

– Ну… да.

– Ладно, давайте перейдем к сути. Обычно для именования растения используются три последние категории – семейство, род и вид. Например, это прелестное растение, – я вывела изображение кустарника, которым про себя называла свою собеседницу, на смарт-борд, – Berberis thunbergii f. atropurpurea – относится к семейству Berberidaceae, роду thunbergii и виду atropurpurea. Atropurpurea в конце названия, как правило, обозначает, что это разновидность с пурпурными листьями.

– А я догадалась по звучанию, – заметила детектив Чемберс с гордостью в самом деле десятилетнего ребенка. – Я запомню.

– Хорошо, потому что я задам проверочную работу.

– За бокалом? – тут же последовал вопрос. Кинув на собеседницу взгляд, я увидела, что она весело ухмыляется, непонятно почему.

– Прощу прощения?

– Сходим потом куда-нибудь выпить, чтобы вы меня испытали?

Я покачала головой.

– Я не пью. Кроме того, не завожу приятельских отношений с коллегами, когда занимаюсь расследованием.

Понятия не имею, зачем я так сказала – это было первое мое официальное расследование.

– Не считая инспектора Робертса, – заметила детектив Чемберс.

Я нахмурилась.

– Прошу прощения?

– Вы вместе завтракали. В Сохо. Наутро после отравления.

– А вы откуда знаете?

– Робертс мне рассказал, вернее, даже буквально сделал заявление. Мне кажется, он на что-то намекал. Ну знаете, типа того, что он умеет дружить с женщинами, а не тусит только со своими старперами из полиции. – Она не отрывала взгляда от моего лица. – Так почему для вас нормально заобщаться с ним, но не со мной?

Я бы не назвала общением процесс наблюдения за тем, как в середине ночи в переполненном кафе детектив Робертс поглощает сэндвич с беконом, но плохо разбиралась в человеческих отношениях. Помимо студентов я находила удовольствие от общения только с двумя людьми – Сьюзен и Матильдой – и не испытывала желания и не хотела уделять время кому-то еще.

– Полагаю, если у человека есть люди, заслуживающие особого отношения, не имеет смысла тратить время на других, так?

Детектив Чемберс явно не нашлась что ответить, так что я начала разглаживать листы студенческих работ, лежавших на столе. В конце концов, она нарушила молчание, заметив:

– Вы такая… непостижимая, Юстасия.

– Профессор, – поправила я.

– То вы дружелюбная, то колючая. Вы так непоследовательны в своих сигналах. И в то же время именно поэтому невероятно… притягательны.

Я понятия не имела, что она хочет сказать, и категорически возражала против того, чтобы меня называли колючей. Я ведь, между прочим, потратила двадцать минут своего времени, чтобы изложить ей краткие основы ботаники.

Я подчеркнуто посмотрела на часы и произнесла своим самым профессорским голосом:

– Ваши двадцать минут истекли, поэтому не будете ли вы так любезны удалиться? Я очень занята.

Глава 7

Я сидела на кухне и заканчивала легкий ужин, когда телефон в своей излюбленной раздражающей манере зазвонил. Я взглянула на экран, ожидая увидеть вызов от Папоротника, Душечки или Капустки, но он показывал уведомление о событии: «19 ч, открытие выставки Паскаля Мартаньё». Непонятно, каким образом телефон узнал о выставке, особенно учитывая, что сама я о ней напрочь позабыла.

Я взглянула на часы – стрелки стояли ровно на семи. Значит, я опоздаю. Я ненавидела отсутствие пунктуальности, но в моем представлении люди искусства не обращали внимания на подобные мелочи, поэтому я не торопясь достала атлас лондонских улиц, оставшийся от отца, и вышла из квартиры.

Бульвар был запружен машинами и людьми; по случаю теплого вечера почти все столики многочисленных ресторанов заняты, равно как и скамейки под платанами; отовсюду доносился звук разговоров. Я тщательно смотрела под ноги, пробираясь сквозь толпу к автобусной остановке, размышляя о детективе Чемберс и ее приглашении выпить. Я так задумалась, что не сразу осознала, что с того момента, как вышла за порог, мне как-то не по себе. Я провела рукой по затылку, обернулась и вгляделась в лица вокруг, но ни с кем не встретилась взглядом. Подняв плечи и резко их опустив, постаралась стряхнуть неприятное ощущение и двинулась дальше.

На остановке я оказалась одна, да и вообще вся эта часть бульвара была безлюдна. Я примостилась на краешке скамьи и повернулась, пытаясь разглядеть, не идет ли автобус. Автобуса не обнаружила, зато в дверь одного из магазинчиков спешно нырнула чья-то фигура. Конечно, человек мог просто зайти за покупками, но в его движениях мне почудилось что-то странное, словно он от кого-то прятался.

Пожав плечами, я встала и прошлась туда-сюда вдоль остановки, то и дело поглядывая в ту сторону, откуда должен был прийти автобус, и надеясь не увидеть больше ничего странного. Однако, повернув в очередной раз, я заметила, как кто-то поспешно попятился в переулок метрах в ста от меня, и разглядела, что это мужчина.

Я снова поискала взглядом автобус – ничего. Снова взглянула на мужчину – он переместился ближе ко мне. Что с ним? Почему он просто не идет по тротуару? Почему то и дело пытается скрыться из виду?

Беспокойство стало перерастать в панику, сердце заколотилось, дыхание участилось. Я повернулась в сторону бульвара, всеми силами души умоляя автобус появиться, но тщетно. И тут заметила черный силуэт такси, и в тот момент, когда мужчина снова выбрался из укрытия и рванул ко мне, я совершила небывалое: вскинула руку, сигналя такси, впрыгнула внутрь и крикнула: «Вперед, просто вперед!» Когда мы отъехали от обочины и я повернулась, чтобы взглянуть в заднее окно, увидела Борщевика, который, тяжело дыша, замедлил бег и остановился, глядя мне вслед.

Через полчаса такси свернуло с Мэр-стрит, и водитель высадил меня в переулке, который, по его словам, вел к аркам у железной дороги. В переулке, темном и пустынном, меня снова охватило чувство опасности – совсем не в таком месте я чаяла оказаться после встречи с Борщевиком. Зачем ему понадобилось так меня пугать, я ума не могла приложить. Более того, с чего он взял, что я пожелаю с ним разговаривать после того, как он напугал меня до полусмерти? Впрочем, он всегда вел себя необычно и еще в бытность студентом постоянно меня озадачивал. И не меня одну, практически все знавшие его люди разделяли мое отношение. Только вот с тех пор он еще и стал сильнее, намного сильнее.

Атлас отца безнадежно устарел: ни одной из улиц, по которым я шла, в нем не значилось, и я бродила наугад, совершенно потерявшись в пространстве. Наконец я вышла к аркам, но вход в саму галерею был настолько неочевидным, что я три раза прошла мимо и обнаружила его только потому, что туда вошли какие-то люди. Я последовала за ними сквозь металлическую дверь по темному коридору, зацепившись взглядом за нарисованный по трафарету на кирпичной стене шприц – я дошла до места.

Вынырнув из коридора, я оказалась в огромном помещении и одновременно словно перенеслась на двести лет назад. Запрокинув голову, замерла, представляя викторианские технологии, убогие леса, ручные инструменты и людей, которые создали столь изощренный арочный потолок ценой увечий и даже смертей. Когда я опустила голову и уперлась взглядом в толпу современников, мне пришлось проморгаться, чтобы вернуться в реальность.

В центре помещения сидел мужчина и играл на аккордеоне – в гулком пространстве звук, эхом носившийся среди арок, выходил почти зловещим. На стенах висели многочисленные картины разных размеров без рамок.

Я подошла к ближайшей, изображавшей юного Паскаля и какую-то женщину, они стояли посреди сада, такого зеленого и пышного, каких не найдешь в нашей стране: я узнала бугенвиллею, кактусы, мандевиллу (точно такая же обвивала перила в моем садике на крыше). Паскалю на вид было лет пять, он прижимался к женщине, обхватив ее за ногу. Женщина стояла, скрестив ноги, сложив руки на груди, огромные солнечные очки скрывали половину ее лица. Я снова перевела взгляд на Паскаля – он смотрел с холста с отсутствующим выражением, и в целом картина навевала бы скуку, если бы не пронзительные, неестественно зеленые глаза нарисованного мальчика.

Следующее полотно изображало двух детей на пляже, они сидели на корточках и рыли какую-то яму в песке. Паскаль снова смотрел на зрителя теми же глазами, от которых становилось не по себе. Здесь он был постарше, лет девяти-десяти. Второму персонажу – девочке лет тринадцати – слишком длинные, узловатые и неуклюжие руки и ноги придавали сходство с журавлем. Ее волосы были заплетены в длинную косу, перекинутую через плечо. Пустынный белый пляж убегал вдаль, а небо и море сливались на горизонте воедино.

Я смотрела на детей, сосредоточенных на бессмысленном занятии, и вспоминала собственные одинокие игры в саду в Оксфорде. По большей части я сидела на качелях под могучим дубом, откинувшись на спинку, и качалась часами напролет, глядя на лиственный полог.

На следующей картине персонаж оказался только один – постаревшая женщина с первого холста. Солнце высушило и натянуло ее кожу, в волосах появились седые прядки. Она смотрела перед собой прямо и пристально все теми же зелеными глазами и, судя по несомненному портретному сходству, не могла быть никем, кроме как матерью Паскаля. А девочка явно приходилась ему сестрой.

Я повернулась, ища Паскаля глазами, и обнаружила его в самом центре галереи, окруженного тесной толпой. Он возвышался над всеми собравшимися, одетый в белый костюм, с длинными распущенными волосами. При виде подобной откровенной аллюзии на мессию я громко фыркнула, и, словно услышав меня, Паскаль медленно повернул голову, встретился со мной взглядом и так же неторопливо кивнул. Я шагнула к следующей картине, но услышала за спиной:

– Здравствуйте. Мы так рады видеть вас. Хотите взять каталог?

Рядом с собой я обнаружила молодую женщину, которая улыбалась мне, как хорошей знакомой. В руке она держала какой-то лист.

– Здесь указаны цены и краткое описание каждой картины.

Я кинула взгляд вниз, на цифры £30,000, £50,000, £75,000.

– Нет, спасибо.

– Не желаете краткую лекцию о творчестве автора?

– Нет, – повторила, но потом мне в голову пришла идея: – Расскажите мне о его подписи.

Женщина улыбнулась.

– Ага, вы заметили маленькие шприцы на каждом из полотен? Это символ освобождения, воплощение сброшенных оков.

– Освобождения от чего? – уточнила я.

– Простите?

– Вы сказали, что шприцы – это символ освобождения. Но от чего?

– О… я…

В глазах женщины мелькнула паника, она огляделась в поисках Паскаля, словно взывая к нему о помощи.

– Честно говоря… мне просто дали список фраз. А помимо них я… ничего особо и не знаю.

Она была похожа на студента, который выучил только половину билета, и мне сразу стало ее жалко.

– Так вы говорите, шприц есть на каждой картине?

– На всех до единой, – облегченно подтвердила она.

Я вернулась к детям на пляже и внимательно осмотрела холст сверху донизу.

– Нашли?

– Нет.

– Хотите подсказку?

Похоже, со мной затеяли какую-то игру, и я явно проигрывала.

– Нет, спасибо.

Я переместилась к следующей картине. На ней повзрослевшая девочка с пляжа, одетая в джинсовые шорты и топ, сидела на деревянном ящике, вытянув вперед одну ногу и согнув другую. Локтем она опиралась на колено, а щекой – на сжатый кулак. Лицо ее хранило все то же безучастное выражение, а жуткие зеленые глаза заставляли волосы на руках вставать дыбом. Дальше на полотнах были изображены юноши и девушки – все в пирсинге и татуировках, все потрясающе красивые и все с одинаковыми пустыми зелеными глазами. Я вяло попробовала разыскать шприц на каждой картине, но душа у меня не лежала к поискам. Взгляд этих глаз леденил кровь. Я никак не могла понять, зачем бы Паскалю уродовать каждый холст подобной ужасной деталью. Я окинула галерею взглядом, но больше не видела картин – одни только словно светящиеся глаза, пронизывающие насквозь. Я поежилась, оттянула край воротничка и заставила себя идти дальше, потому что хоть мне и не хотелось здесь больше находиться, уйти я себя заставить не могла.

На следующем портрете какой-то мужчина сидел в профиль на фоне окна, и падающий оттуда свет оставлял видимыми только силуэт и зеленые глаза. Однако что-то в линии скулы, в наклоне плеча показалось мне знакомым. Я сделала шаг вперед, чтобы разглядеть изображение получше, когда сзади внезапно раздалось негромкое:

– Люблю эту картину. Одна из самых моих удачных. – Я вздрогнула, обернулась и заглянула прямо в голубые глаза Паскаля. – А вам нравится?

– Мне кажется нет.

Он кивнул.

– А почему?

– Мне не по себе от этих глаз.

– В этом суть живописи и искусства – лишать покоя.

Интересная мысль.

– Они символизируют зависть? Все эти люди вам завидуют?

Он тихонько фыркнул.

– Ну вот опять вы с вашими банальностями. Я-то думал профессорам полагается быть умными.

– Ум проявляется очень по-разному, – отрезала я. – Мне сказали, что на каждой картине спрятано изображение шприца. А здесь он где?

– Если вы будете смотреть, распахнув разум, то увидите. Вот, взгляните на последнюю картину. – Он указал рукой в противоположный конец галереи. – Это теперь тоже одна из моих любимых.

Я взглянула в указанном направлении, дошла до последнего полотна в экспозиции и, потрясенная, уставилась на собственное изображение. Вот они, опущенные уголки моего поджатого рта, легкая морщинка на лбу, костюм отца, гладко зачесанные назад и разделенные на аккуратный пробор волосы. Невероятно, как Паскаль уловил и воспроизвел все характерные мои черты, вплоть до шрамов на руке. Единственным явным отступлением от оригинала были ярко-зеленые глаза за стеклами очков в стальной оправе. Неудивительно, что девушка с каталогом обратилась ко мне, словно знала меня, – я была частью выставки. Я принялась рассматривать изящный узор из листьев монстеры на заднем плане, вернее, их остовов, словно обгрызенных жадными насекомыми, и поняла, о какой картине Паскаль говорил, когда попросил меня уйти, – он хотел добавить на выставку мой портрет.

Видимо, мне полагалось чувствовать себя польщенной, но ничего подобного. Мне было весьма не по себе. Погрузившись в мысли, я не сразу поняла, что рядом кто-то стоит. Скосив взгляд, я увидела пожилую женщину с длинными белыми волосами, которая всматривалась в картину так же пристально, как и я. Она медленно повернулась, и я заглянула прямо в ее глаза – темно-карие, пытливые, – и меня захлестнула волна непонятных эмоций, от которых перехватило дух.

– Прекрасное пленяет навсегда.

Я моргнула. Голос женщины был мягок, как пух одуванчика.

– К нему не остываешь. Никогда

Не впасть ему в ничтожество. Все снова

Нас будет влечь к испытанному крову

С готовым ложем и здоровым сном.

Он когда-нибудь читал тебе Китса?

– Кто читал мне Китса?

– Старик. Вы изучали «Эндимиона»? Это была одна из его любимых поэм.

Я понятия не имела, о чем она говорит, но не хотела, чтобы она умолкала.

– Старик? – переспросила я снова.

– Профессор, вот уж не думал вас здесь встретить, – прервал нас знакомый раскатистый голос, и, обернувшись, я увидела приближающегося инспектора Робертса. Я тут же повернулась обратно к собеседнице и услышала: «Нам надо поговорить, Юстасия, это важно», снова повернулась к инспектору Робертсу, который уже подошел вплотную, снова к женщине, впервые заметив, что у нее в руке трость. Та протянула руку, коснулась моего плеча, сказала: «Найди меня», – и исчезла в толпе. Я попыталась высмотреть ее, но уловила только вспышку белых волос на фоне коридора, который вел к выходу.

– С вами все в порядке? Вы чего-то раскраснелись, – заметил инспектор Робертс.

– Да, все хорошо. Вроде бы. А что вы тут делаете?

– Детектив Чемберс установила слежку за этим художником, она считает, что имеет какое-то отношение к отравлению в Сохо. Я решил прийти сам и разведать обстановку. Думал, что и она здесь будет, но вместо нее наткнулся на вас. – Он замолчал, сунул руки в карманы и слегка откинулся назад, разглядывая картину. – Сверхъестественное сходство, не так ли? Не считая этих жутких глаз. Вы знакомы с художником?

Вероятность того, что детектив Чемберс рассказала начальству о моем визите к Паскалю, была весьма высока, и вообще-то она даже могла подать на меня жалобу, так что мне не стоило лгать.

– Мы немного поговорили.

– А вы полны сюрпризов, профессор.

– Но он мог нарисовать меня с фотографии. На самом деле этот портрет очень похож на фото из моего университетского досье.

Инспектор Робертс что-то прогудел себе под нос, но не стал развивать тему. Вместо этого он повернул голову и оглядел галерею.

– Господи боже, никогда не видел столько хипстеров в одном месте. Вы только посмотрите на усы того парня – вылитый боксер столетней давности.

Я проследила за его взглядом, но никаких хипстеров не увидела, потому что, стоит признать честно, я понятия не имела, как они выглядят.

– Что вы скажете об этих картинах? – снова повернулся ко мне инспектор Робертс.

– Уверена, что они отличные, но такой стиль не для меня. Они слишком… тревожные.

– Тревожные, точно. А от этого аккордеона у меня и вовсе мурашки. – Он преувеличенно передернул плечами. – Симпатичная юная леди сообщила мне, что на каждой картине спрятан шприц, но вы, наверное, и так уже об этом знали, раз вы приятели с художником.

Я бросила на него взгляд искоса.

– Я пока еще ни одного не нашла.

– Да ладно? Мне казалось, они хорошо заметны.

– И вы нашли шприц на картине с детьми на пляже?

– Конечно, проще простого – он был в волосах девочки. Но вот на вашем портрете пока не удается. Впрочем… а, вот он.

Он ткнул пальцем, и я увидела шприц, вплетенный в узор листьев монстеры. Его игла почти утыкалась мне в шею.

Инспектор Робертс прикрыл рот рукой, чтобы звук не уходил в сторону, и произнес:

– Интересненькое получается дело.

Глава 8

На следующее утро телефон завибрировал, уведомляя о полученном сообщении. Папоротник просил приехать в его офис. Полицейское управление района Кентиш Таун не значилось в списке моих любимых мест: с ним было связано слишком много дурных воспоминаний. Даже учитывая, что сейчас я выступала консультантом в расследовании, переступая порог этого здания, не могла стряхнуть ощущение, что виновна в каком-то преступлении. Последний раз я была тут почти десять месяцев назад, и с тех пор в обстановке мало что изменилось: в дежурном помещении все так же толпились десятки рассерженных, чего-то требующих посетителей, и все тот же многострадальный дежурный офицер пытался поддерживать порядок. Коридоры все так же отчаянно нуждались в ремонте, а в кабинете инспектора Робертса, когда я переступила порог, по-прежнему воняло так же ужасно, как и в его машине.

Сам инспектор Робертс поглощал обед, который, по моему мнению, решительно не подходил под понятие здоровой пищи. Когда я вошла, он привстал, промычал приветствие, жуя жареную картошку, и жестом предложил мне присаживаться в офисное кресло по другую сторону его рабочего стола. Залив картошку огромным глотком чая из автомата, он утер рот тыльной стороной ладони.

– С вами все в порядке?

– Конечно. А почему не должно быть? – озадачилась я, опускаясь на сиденье.

– Ну, тот шприц на картине, вчера вечером… шприц рядом с вашей шеей.

– А-а-а, – небрежно отмахнулась я. – Было бы о чем беспокоиться.

– Правда?

– Правда.

– Но, Юстасия… вашей жизни угрожают.

Я взглянула на него, не совсем понимая, какого ответа он от меня ждет.

– Зачем вы хотели меня увидеть?

– Я настоятельно советую вам пройти курс обучения самообороне.

– И вы хотели меня увидеть, только чтобы сообщить это?

– Нет, но настоятельно рекомендую принять мой совет.

– Ваш сержант уже сделала мне такое предложение.

Широкие брови инспектора Робертса взлетели.

– Серьезно? Я вообще-то собирался предложить себя в качестве наставника, но раз уж она меня обогнала, то занимайтесь с ней.

Он прокашлялся. Передвинул туда-сюда какие-то бумаги. Похоже, он пребывал в растерянности.

– Так почему вы хотели меня увидеть? – повторила я.

– Чтобы вместе посмотреть записи с камер на улице, где произошло отравление.

Я в нетерпении подалась вперед – неужели они обнаружили там Паскаля?

Инспектор Робертс повернул монитор так, чтобы я видела изображение, нажал кнопку на клавиатуре – и вид южной оконечности Бервик-стрит заполнил экран. Было темно, но довольно много людей проходили мимо камер, сворачивая с Питер-стрит, шли на камеру с северного конца Бервик-стрит или появлялись спиной с Уокер-корт. Я глянула на таймер внизу экрана – 22:19.

– Оживленно там было, – заметила я.

– В Сохо всегда полно народу в это время суток. Так что удивительно, что у нас нет свидетелей.

Видео еще какое-то время показывало идущих в разных направлениях людей, и вдруг инспектор Робертс нажал паузу.

– Почему мы остановились?

Он указал на монитор.

– Потому что вон наша жертва на пороге магазина.

Я открыла рот от изумления – как я могла не заметить?

– Отмотайте назад!

Инспектор Робертс отмотал на место, с которого мы начали, и я наклонилась поближе к монитору. Я ожидала увидеть бредущего по тротуару мужчину, от которого шарахаются прохожие, тыча в него пальцем и ругаясь, но ничего подобного: экран показывал пустой дверной проем, идущих мимо людей – и вдруг наш пострадавший уже сидел у порога.

– Да как такое возможно? – воскликнула я.

Инспектор Робертс нажал на паузу.

– Вот-вот. Конечно, там темно, но несколько фонарей все-таки есть. Мы видим, что публики довольно много – дальше по улице работают несколько баров и пара пабов. Движение оживленное, но мы уверены, что жертвы нет среди пешеходов. Мы просмотрели запись покадрово, но не увидели его в толпе. Вот мы видим дверной проем, где никого нет. Мимо идут люди. Дверной проем. Люди идут. И вдруг, как по волшебству, появляется жертва – но совершенно никакого следа нападавшего.

– И Паскаля вы на записи не увидели?

– Нет.

Я уставилась на экран – в моих воспоминаниях о той ночи было какое-то несоответствие с застывшим кадром. А потом я увидела.

– Но почему витрина магазина цела?

– Зорко подмечено. Ее разбили позже. – Инспектор Робертс промотал запись вперед. – На самом деле вышел форменный фарс, вам понравится, если вы фанат Лорела и Харди. – Он нажал пуск, и я мгновенно увидела, что токсин уже начал хозяйничать в теле жертвы: она извивалась на земле перед входом в магазин, закрывая голову руками, словно в попытке защититься, и судорожно перебирала ногами, то и дело пиная дверь магазина. Людей на улице поубавилось, и большинство просто не видели происходящего, а те, кто замечал, поспешно отворачивались и обходили корчащееся тело стороной.

– Никто не помогает ему, – внезапно огорчившись, заметила я.

– Возможно, они считают, что он напился или под кайфом. Они не видят торчащего в его шее шприца, потому что он закрывает голову руками.

Затем из паба по соседству с магазином вышла компания молодых парней. Очевидно было, что выпили они как следует. Один из них зацепился за ноги жертвы, упал на землю, вскочил и треснул того, кто шел позади. Тот на миг замер, ошарашенный, а потом врезал обидчику в ответ, и, словно кто-то бросил спичку в груду фейерверков, вспыхнула потасовка.

Инспектор Робертс насмешливо фыркнул, но я не видела причин для веселья. Парни дрались, у них под ногами человек сражался за жизнь, а они его даже не замечали. Наконец пришла очередь витрины – двое парней налетели на третьего, со всей силы толкнув его прямо на нее. Звон разбитого стекла заставил их замереть, но всего на миг, потому что в считанные секунды вся компания рассыпалась и пропала.

– И никто ему не помог, – повторила я с грустью.

– Напротив, эти парни его спасли.

Я взглянула на инспектора Робертса.

– Как же?

– Охранное агентство позвонило владельцу с сообщением, что сработала сигнализация, а тот уже позвонил в полицию.

– Это другое.

– Не переживайте за него. Если бы ему попытались помочь, то скорее всего вынули бы шприц и он бы истек кровью. Так что пусть он сейчас в реанимации, но по крайней мере все еще жив.

– Вы выяснили, кто это?

Он кивнул.

– Его зовут Чарли Симмондс, финансист из Нью-Йорка. О его пропаже заявили после того, как он не явился на совещание в Кэнери-Уорф и не вернулся в отель. Его семью поставили в известность, и я так понимаю, его брат сейчас летит сюда.

– Он американец?

– Да, так же, как и Мартаньё. Но подобные совпадения обычно ведут по ложному следу, не люблю я их.

Я задумалась о Паскале – нарисовав иглу у моей шеи, он не угрожал мне смертью, я была в этом уверена. И не могла поверить, что он поступил бы настолько прямолинейно. Но почему он нарисовал иглу именно там, где нарисовал? Был ли он знаком с Чарли Симмондсом? Пытался ли он что-то мне сказать? Я взглянула на детектива Робертса и увидела, что он пристально смотрит на меня прищуренными глазами.

– О чем думаете? – спросил он.

Я не была готова ответить, потому что сама еще не нащупала мысль.

– Просто гадала, заметили ли вы женщину, которая стояла рядом со мной на выставке.

– Какую женщину?

– С длинными белыми волосами. Мы с ней разговаривали около моего портрета, когда вы подошли к нам.

Он покачал головой.

– С длинными белыми волосами? Заметная деталь, я бы запомнил. А что? Я должен ее знать?

– Может и нет, мне просто нужно было подтверждение, – сказала я вслух, а про себя добавила: «Что она не плод моего воображения». – И вот еще что, – продолжила я, – что для вас символизирует зеленый цвет?

– Зависть?

– Так я и думала.

Глава 9

Позже, придя в университет, я в панике обнаружила Борщевика у входа в лабораторию. Он стоял, прислонившись к стене, в неизменных огромных наушниках поверх шерстяной шапки, жевал жвачку и кивал как заведенный. Я хотела было спрятаться за угол, но он успел меня заметить, поэтому я тяжело вздохнула и продолжила путь. У меня не было выхода – я ждала нескольких студентов на практические занятия. Когда я подошла к дверям лаборатории, он выпрямился, снял наушники, но не поздоровался.

– Что ты такое удумал прошлой ночью? – сурово спросила я.

– Что я удумал? – похоже, искренне опешил он.

– Выследил меня, крался подворотнями и… – я не хотела строить предположения о том, что бы он сделал, не подзови я такси, – напугал меня, пока я ждала автобус.

– А, это, – беспечно откликнулся он. – Да я кое-что нашел и хотел вам показать, но знал, что если вы меня заметите издали, то просто сбежите как обычно.

– Ты в курсе, что угрожать другим людям недопустимо? И ты так поступаешь не впервые. Я могу подать на тебя жалобу.

Он взглянул на меня и медленно повторил:

– Я хотел кое-что показать вам, но знал, что вы постараетесь улизнуть. Вы всегда стараетесь улизнуть от меня. – Он вытащил из рюкзака ноутбук, и я на миг отвлеклась на крышку с кадром из какого-то детского мультфильма. – Так что я покажу вам сейчас.

– Нет, мне надо готовиться к практическому занятию.

Я сделала шаг к двери, он заступил мне дорогу, подняв руку и продемонстрировав красное, воспаленное от экземы запястье.

– Просто послушайте меня одну секунду – я нашел альтернативный источник, где могу получить токсины для исследования, так что я больше не буду донимать вас по поводу вашей коллекции.

Я замерла.

– Продолжай.

– Я нашел сайт, который продает синтетический скополамин, гиосциамин и тропановые алкалоиды. Там сказано, что это точные аналоги токсинов, которые содержатся в пасленовых.

– Продает?

– Да, и похоже, это даже законно. Они пишут, что токсины произведены на университетском оборудовании.

– Какого именно университета?

– Этого там не сказано.

Мне в голову приходили только два университета, обладавшие нужным оборудованием: Имперский и Королевский, но вряд ли хоть один из них продавал экспериментальные образцы через интернет.

Борщевик сделал шаг в сторону, освобождая мне проход в лабораторию, и продолжал:

– Пойдемте внутрь, я покажу.

Я не хотела впускать его в лабораторию, но он кипел энтузиазмом, который, по моему опыту, в любой момент мог привести к самым непредсказуемым последствиям, поэтому я отперла замок и включила свет. Борщевик подошел к рабочему столу, вынул из рюкзака маленький блокнот, перелистнул на страницу с комбинацией каких-то букв и цифр, положил на стол и открыл ноутбук. Я неохотно проследовала за ним, остановившись на максимально далеком расстоянии, с которого могла разглядеть экран.

– Смотрите.

Пальцы Борщевика летали по клавиатуре с такой скоростью, что у меня не оставалось ни малейшего шанса уследить за ними, так что, пока он печатал, я оглядела его: даже сидя стуле, он все равно возвышался надо мной и то и дело рассеянно почесывал пятна экземы на шее, отчего вокруг взлетало облачко отмершей кожи и оседало у него на плечах. Театральным жестом он в последний раз нажал кнопку ввода и сказал:

– Видите?

На экране мигал красный череп на черном фоне.

– И что я вижу?

– Сайт в даркнете.

– На чем? – Потом я вспомнила, как детектив Чемберс упоминала даркнет и что мои студенты наверняка им пользуются. И еще вспомнила, что собиралась попросить Карлу объяснить мне, что это такое.

– А, да, – напустила я на себя уверенный вид. – Даркнет.

Борщевик нажал на череп, и на экране появился список токсинов, а рядом с каждым – цена.

– Это британский сайт: видите, цены указаны в фунтах. Кто-то производит синтетические токсины у нас в стране. Можно купить что угодно и не волноваться о провозе через таможню. Даже документы не нужны – просто заказываешь, и их привезут к тебе домой. Потрясающе, а?

– И они все синтетические?

– Ага.

Он пролистнул список – короткий, и значились в нем самые обычные токсины, – но тем не менее создать даже эти аналоги было непростым делом. Кто бы их ни производил, мог сделать это только в лаборатории – своей или в той, к которой имел доступ.

– Смотрите, у них есть Cicuta maculata, Atropa belladonna, Ageratina altissima, Ricinus communis – все, что мне нужно для исследования. – Борщевик перелистнул на следующую страницу. – У них и галлюциногены есть.

Я кинула на него пристальный взгляд.

– Но тебе же не нужны галлюциногены для исследования.

– Я знаю, но все равно круто, а?

Мне не понравился безудержный восторг в его голосе, он настораживал. Борщевик вернулся на предыдущую страницу.

– Ну, я покупаю эти три прямо сейчас.

Я яростно затрясла головой:

– Нет, мне кажется, не стоит этого делать.

Он повернулся ко мне, но я не отводила взгляда от экрана.

– Тогда дайте мне доступ к вашей коллекции.

Я громко цокнула языком – да сколько ж можно?

– Послушайте, все очень просто – или вы даете мне черенки, или я покупаю то, что мне нужно, на этом сайте.

Я продолжала качать головой.

– Я их покупаю, – повторил Борщевик громче, – или буду продолжать ходить за вами по пятам каждый день, пока вы не дадите мне черенки.

Он дышал все тяжелее, и я видела, как в нем поднимается волна гнева. Кинув взгляд на дверь, я увидела, что он закрыл ее после того, как мы вошли в лабораторию.

– Так что?

– Я… – неуверенно начала я. Прокашлялась. – Я хочу ясно дать понять, что решительно советую тебе одуматься, но…

– Но остановить меня вы не можете, – закончил он. – Давайте данные вашей карты.

Я уставилась на него.

– Прошу прощения?

Борщевик щелкал клавишами так быстро, что уже находился на полпути к завершению покупки.

– Данные вашей банковской карты.

Я не могла поверить своим ушам.

– Ты же не ждешь, что я оплачу их? – еле выговорила я от потрясения.

– Конечно. Я же не могу – у меня нет денег. – Не дождавшись ответа, он повернулся ко мне и пояснил: – Обязанностью университета, когда дело касается подготовки диссертанта по ботанике, является обеспечение его материалами для исследования. Это написано в уставе. Вы отказываете мне в доступе к вашей коллекции, значит, обязаны предоставить альтернативу. Вот она.

Я растерянно заморгала:

– Университет никогда не даст согласие на покупку синтетических токсинов в даркнете.

– Я знаю. Именно поэтому их купите вы.

– Это решительно невозможно.

– Вы глава кафедры токсикологии растений. Если не вы, то кто?

– Да никто! – закричала я, потеряв терпение. – Никто в здравом рассудке не пойдет на подобную авантюру, – ткнула я рукой в сторону ноутбука. – Это просто латинские слова на экране. Откуда ты знаешь, что именно тебе продадут?

Борщевик нехорошо улыбнулся.

– А откуда вы знали, что вам продадут, когда заказывали черенки бог знает откуда?

«Оттуда, что я не один десяток лет выстраивала цепь поставщиков и курьеров», – мысленно ответила я, а вслух сказала:

– Это совершенно другое, я следовала установленным процедурам.

Он издал странный звук, который, должно быть, изображал смех.

– Ну, мы все рискуем, не так ли? Быть живым – значит рисковать. Что такого страшного может произойти?

В моей голове мгновенно замелькали самые разные варианты развития событий.

– Мы их купим и протестируем, – продолжал Борщевик. – Если наши ожидания не оправдаются, просто выкинем образцы и начнем по новой.

Мы? Можно было напомнить – в очередной раз, – что я не являюсь его научным руководителем, но вместо этого я произнесла:

– Мне жаль разочаровывать тебя, но заверяю, что я ни в коем случае не буду покупать что-то у непроверенной и скорее всего не обладающей сертификатом организации и настоятельно советую тебе поступить так же. Эти токсины могут оказаться крайне опасными, если что-то пойдет не так, ты не сможешь предугадать последствия. Поэтому предлагаю тебе выкинуть из головы эту ужасную идею и сосредоточиться на том, как переписать тему диссертации. – Борщевик не отвечал, длинные пальцы его огромных рук замерли над клавиатурой. Я подошла к двери и открыла ее. – А теперь тебе пора уходить, потому что мне предстоит много работы.

Он не сдвинулся с места.

– Я никуда не уйду, пока вы не оплатите эти токсины.

– Этому не бывать. Пожалуйста, уходи, пока я не вызвала охрану.

Как вызывать охрану, я понятия не имела.

Снаружи в коридоре уже начали собираться студенты, привлеченные моими угрозами. Лицо Борщевика обрело выражение, которое отец сравнивал с раскатами грома, но по мне он смахивал на дракона, готового изрыгнуть пламя.

Так прошло несколько напряженных секунд, Борщевик встал, собрал вещи и прошагал к двери, но остановился на пороге – как я решила, чтобы сказать что-то резкое напоследок. Я бросила на него быстрый взгляд и мгновенно об этом пожалела: не хотелось бы снова увидеть на чьем-то лице, в чьих-то глазах то же выражение, что я увидела у Борщевика. Я содрогнулась, и, возможно, это оказалось последней каплей – Борщевик изо всей силы пнул дверь в мою сторону, и она ударила меня ребром по голове.

Боль. Ослепительная белая вспышка боли взорвалась в голове, заставив зажмуриться, упасть, скорчившись, на пол, и обхватить руками голову. Я могла раскачиваться взад-вперед, стонать и сжимать голову – но не дышать. Меня мгновенно обступили студенты, они что-то кричали и охали, я почувствовала на плечах чьи-то руки, а через некоторое время раздался голос: «Ну-ну, Свет очей, достаточно, соберись-ка. Давай поднимайся».

Не сразу я поняла, что это голос отца. Студентов на заднем плане я тоже слышала – еще бы, они так вопили, – но голос отца звучал громче них всех.

«Ну-ну, достаточно. Поднимайся-ка. Не время лить слезы».

Я вдохнула и осторожно приоткрыла глаза: лаборатория выглядела размытым пятном, поэтому я испугалась было, что у меня поврежден мозг. Потом увидела на полу свои очки – они отлетели к рабочим столам. Я легонько коснулась пальцами головы, поморщилась и попыталась разглядеть, нет ли на них крови. Потом услышала другой знакомый голос – Карла рявкала указания студентам. Через секунду она опустилась передо мной на колени и заглянула мне в лицо.

– Вы в порядке? Профессор? Говорят, это сделал Аарон. На этот раз вы должны написать на него докладную. Обязаны.

– Мои очки, – выговорила я.

Карла поднялась на ноги.

– Кто видел, что здесь произошло?

Несколько голосов отозвались утвердительно, Карла прижала к моей голове тампон из бумажных полотенец, за локти подняла в вертикальное положение, и мы куда-то пошли. Дорогу до кабинета декана я совершенно не запомнила – возможно, потому что глаза у меня были крепко зажмурены от боли. Декан только взглянул на меня, и короткое время спустя я уже залезала в машину «скорой», которая отвезла меня в стоящее неподалеку университетское отделение неотложной помощи. Вскоре я уже лежала на больничной койке, со всех сторон задернутой занавесками. Силы мои совершенно иссякли, хотелось спать, но в ожидании врача настырная медсестра постоянно заходила внутрь и будила меня.

Понятия не имею, сколько продолжалась эта пытка, потому что я полностью утратила ощущение времени, но наконец появилась врач в сопровождении детектива Чемберс.

Первым делом врач заставила меня сесть прямо. Я не хотела садиться прямо. Мне было очень хорошо и лежа. Затем пришлось пройти обязательную проверку на наличие сотрясения мозга – меня спрашивали, какой сегодня день, просили посчитать от ста в обратном порядке, водили фонариком перед глазами, проверяя реакцию зрачков. Спрашивали, не тошнит ли меня, осознаю ли, где нахожусь и что происходит, болит ли у меня голова – конечно, у меня болела голова! Я громко прищелкнула языком и откинулась на спину, но детектив Чемберс тут же села рядом на кровать и начала тянуть меня обратно.

– Давай, крошка, слушайся врача, – сказала она, схватив меня за талию, что было недопустимым ограничением свободы…

Крошка?

Я подалась вперед, но хватка на талии оказалась на удивление крепкой.

Крошка?!

Я терпеть не могла больницы. Мне было чрезвычайно плохо, неуютно, я была вымотана, страдала от боли, и все эти факторы грозили привести меня на грань неконтролируемой паники. А хуже всего было отсутствие очков. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула через нос, открыла глаза, увидела в дверях палаты размытый силуэт инспектора Робертса и, должна признаться, испытала огромное облегчение.

– Профессор, вы как там?

– Не понимаю, почему меня удерживают, – сказала я. – Я не преступница.

Он взглянул на детектива Чемберс.

– Я тоже не вижу к этому повода. Сержант, вы можете ее отпустить.

Та разжала пальцы, встала и отошла к инспектору Робертсу. Я бы легла обратно, но внезапно мне стало неловко так поступить в присутствии двух полицейских, врача и сестры, тесно обступивших меня в крошечном отгороженном пространстве. И почему из-за обычного ушиба здесь собралась такая бессмысленно огромная толпа? Неужели у них всех не нашлось дел поважнее?

И только после того, как в голове пролетела эта желчная мысль, я заметила Клару, которая выглядывала из-за спины инспектора Робертса. Она отвела меня в кабинет декана, а теперь еще и приехала в больницу – в таком юном возрасте редко кто готов принять на себя подобную ответственность. Она вышла вперед и вручила мне мои очки, я надела их, встретилась с ней взглядом и кивнула в знак признательности, а она кивнула в ответ, принимая благодарность. Мне показалось или у нее в глазах стояли слезы?

– Ну, давайте взглянем на рану, хорошо? – сказала врач, и я села на постели, свесив ноги на пол. Она склонилась поближе, раздвинула волосы вокруг раны и принялась тщательно ее разглядывать. – Что ж, вы будете рады услышать, что все не так плохо, как выглядит. Раны на голове всегда обильно кровоточат. В нашем случае даже швов не понадобится, достаточно будет пластырей-стяжек. – Она повернулась к медсестре. – Принесите, пожалуйста, бритву.

– Бритву? – насторожилась я.

– Не волнуйтесь, я не буду зверствовать – просто побрею вокруг раны. Вам повезло, что вы носите короткую прическу, к тому времени, как пластыри отклеятся, волосы уже отрастут.

Доктор занялась моей раной, и детективы следили как зачарованные за ее действиями с напряженным вниманием и выражением завороженного отвращении на лицах. Мне не понравилось, что они пялятся на меня, как на дрессированного медведя в цирке, и я отрывисто спросила:

– А зачем вы сюда приехали? Если задать вопросы о случившемся, то мои воспоминания весьма смутны.

Инспектор Робертс оторвал взгляд от моей раны и перевел его на мое лицо.

– Мы знаем, что случилось, – куча свидетелей горели желанием нам рассказать. Того парня уже взяли под стражу.

– Уже? – удивилась я скорости полицейских – впрочем, возможно, все случилось и не особо быстро, я ведь понятия не имела, сколько времени провела в больнице.

– Мы можем задержать его на двадцать четыре часа, но сначала надо выяснить, собираетесь ли вы выдвинуть против него обвинения.

Я нахмурилась, далекая от уверенности, что собираюсь выдвигать обвинения, – судимость могла поставить под угрозу обучение Борщевика, и хотя не я одна считала его трудным в общении человеком, поступить так со студентом не могла.

– А у него не будет проблем с получением степени?

– Не будет у него никакой степени, его исключили, – сказала детектив Чемберс.

Я повернулась к ней.

– Прошу прощения?

– Мы только что от декана. Он сказал, что вы не первый член преподавательского состава, на которого он напал, – в прошлом году пострадал его предыдущий научный руководитель.

– Я не была его научным руководителем.

– Да? А молодой человек считает иначе.

– В том-то и проблема.

– Ну, в любом случае декан сказал, что его давно стоило исключить, но его отец – выпускник университета и влиятельная персона. И очень щедрый. Похоже, именно он оплатил создание вашей лаборатории.

Я задумалась, и вдруг меня поразило одно соображение – если семья Борщевика так богата, почему он не мог позволить себе купить синтетические токсины? Зачем требовать этого от меня? С другой стороны, какой студент осмелится просить отца помочь купить ему нелегальные вещества в даркнете?

– Так вы собираетесь выдвигать обвинения? – повторил инспектор Робертс.

Не знаю, почему я помедлила с ответом – навредить учебе Борщевика я уже не могла, – но что-то меня останавливало. Возможно, нечто, скрывавшееся за его буйным, беспокойным темпераментом и непредсказуемым поведением. Отец однажды отозвался об одном из своих студентов как о «мечущейся душе». Когда я спросила, что он имел в виду, он ответил, что добродетели и совесть этого студента были омрачены какой-то тенью, и не обязательно ее отбросили его собственные поступки. Тогда я не поняла, что он имел в виду, но возможно теперь, когда я познакомилась с Борщевиком, до меня начало доходить.

– Мне нужно подумать об этом, – неуверенно ответила я.

– Да о чем тут думать? – нетерпеливо воскликнула детектив Чемберс. – Я собственными глазами видела, как он схватил вас за руку и выкручивал, пока вы не закричали от боли. Ваша лаборантка рассказала, что помешала ему напасть на вас около лаборатории. А сегодня он пнул дверь в вашу сторону. Такому жестокому человеку место в тюрьме. Выдвиньте обвинения, и мы арестуем его за нападение и засадим за решетку, где он не сможет больше навредить ни одной женщине.

– Подумаю об этом, – снова сказала я.

Даже я легко понимала, когда люди злятся, а на лице детектива Чемберс сейчас читались все признаки гнева – только злилась она не на Борщевика, она злилась на меня!

– Да вы первая должны выдвинуть обвинения против агрессора! – крикнула она. – Ведь вы не первый раз становитесь жертвой, так? В прошлом году вас едва не задушили, вы могли умереть. Да ради бога, Юстасия…

Инспектор Робертс покашлял в кулак.

– Ну-ну, сержант, достаточно.

– Но, сэр, она…

– Я сказал – достаточно.

Повисло молчание, которое, скорее всего, было неловким для всех присутствующих, но не для меня – я старалась как-то справиться с волнами боли, расходящимися от места удара. Наконец доктор откашлялась.

– Вы сказали, что можете задержать молодого человека на двадцать четыре часа, а я бы хотела оставить пациентку в больнице под наблюдением до следующего утра. Поэтому давайте предоставим ей это время подумать над своим решением. А пока можете идти.

Инспектор Робертс повернулся к ней.

– Для всех нас было бы удобнее, если бы она приняла решение прямо сейчас.

Доктор покачала головой.

– Я все еще не уверена, что у пациентки нет сотрясения мозга. Пока что нужно понаблюдать за ней и поглядеть, как дела будут обстоять утром. Лицам с сотрясением мозга не рекомендуется принимать серьезные решения, а тут речь идет, похоже, о серьезном решении, поэтому я предлагаю вам уйти и вернуться утром.

Я кинула взгляд на инспектора Робертса, но он так сильно хмурился, что глаза совершенно скрылись под насупленными бровями. И в этот момент в палату, распахнув шторы, ворвалась Матильда, прыгнула на кровать и обхватила меня руками.

– О, моя дорогая, моя дорогая! – запричитала она. – Мне позвонила Карла и сказала, что ты в «неотложке». Ты в порядке? О, моя дорогая… твоя голова! Будет огромный синяк! Бедная, бедная головушка.

В детстве, когда кто-то приходил на порог нашего дома в Оксфорде – скажем, почтальон или герлскауты в поисках пожертвований, – отец ворчал: «устроили тут цирк, как на Пикадилли». На площадь Пикадилли я попала, только уже будучи взрослой, и лишь тогда поняла, что он имел в виду.

– Устроили тут цирк, как на Пикадилли, – пожаловалась я, и как ни странно, эти слова заставили Матильду отпрянуть от меня.

– Согласна, – отозвалась доктор. – Так что, надеюсь, все уже уходят?

Я взяла Матильду за руку.

– Пусть только она останется.

– Хорошо, так и быть, но все прочие… – Она повернулась к инспектору Робертсу, который тяжко вздохнул, но кивнул:

– Тогда увидимся утром, профессор. Надеюсь, вам станет получше.

Лицо детектива Чемберс оставалось мрачным, но ее полыхающий гневом взгляд теперь прикипел к Матильде, и я терялась в догадках, почему.

– Мы уйдем, – сказала она, – если профессор согласится принять мое приглашение дать ей несколько уроков самообороны.

Инспектор Робертс кинул на нее предупреждающий взгляд.

– Сержант Чемберс…

– Сэр, она должна уметь давать отпор агрессорам типа Аарона Беннета. На этот раз она отделалась повязкой, но в следующий может так не повезти. Ей нужно знать хотя бы основные приемы самообороны, и я могу их показать.

– Обсудите это утром.

– Нет, я не уйду, пока она не согласится. – Она повернулась ко мне все с тем же выражением на лице. – Вы его жалеете, да? Поэтому не выдвигаете обвинения. А вы знаете, что такое жалость? Это самообман. Таким образом мы оправдываем себя в собственных глазах, когда на самом деле нам наплевать на человека.

Услышав такое, доктор приподняла брови и обменялась взглядами с медсестрой, а инспектор Робертс сказал:

– Сержант, нам пора идти.

Но детектив Чемберс проигнорировала его слова, подошла ко мне – медленно, словно подкрадываясь, – оперлась руками по обе стороны от моих ног и наклонилась как можно ближе к моему лицу.

– Вы согласны взять уроки самообороны?

Матильда крепко стиснула мою руку – как я предположила, посылая мне сигнал согласиться, – так что я кивнула.

* * *

– И что теперь? – спросила Матильда, когда все ушли. – Ее переведут в палату?

– В настоящий момент у нас нет свободных мест, – ответила доктор. – Так что вы можете оставаться тут вдвоем. – Она повернулась ко мне. – Как вы? Что-нибудь принести?

– Обезболивающее, – ответила я.

– У вас болит голова? Есть проблемы со зрением? Вас не тошнит?

– Вы уже задавали мне все эти вопросы.

– И не раз еще задам. Для чего вам обезболивающее, для головы?

– Для головы, – я показала на место удара.

– Хорошо, вам сейчас принесут парацетамол. – Она что-то нацарапала в моей медкарте и убрала ручку в нагрудный карман. – К вам будут периодически заходить с проверкой, а потом я загляну, чтобы понять, можно ли вас выписать до конца моей смены.

– А когда она закончится?

– В восемь утра. – Она надела мне на руку манжет тонометра и нажала кнопку накачки воздуха.

– А что мне делать все это время?

– Если хотите, можете поспать, это пойдет вам на пользу.

Я фыркнула.

– Спать еще слишком рано. К тому же я сплю только в собственной кровати.

– Дорогая, уже полночь, – мягко заметила Матильда.

– Полночь? – воскликнула я.

Выходит, Борщевик решительным образом отменил все мои запланированные на сегодня дела. Но как могли двенадцать часов пролететь так незаметно?

– Простите, что пришлось так долго ждать приема – в сегодняшнюю ночную смену у нас напряженно с персоналом. Впрочем, во все остальные тоже. В общем, если вас потянет в сон, советую не противиться организму.

Она сняла манжету и занесла показания в карту.

– Я решительно отказываюсь спать в любой кровати, помимо своей! – повторила я более настойчиво. – И я бы хотела поехать домой.

– Я тоже, – откликнулась доктор и улыбнулась, но как-то совсем невесело. – На вашем месте, если бы у меня слипались глаза, я бы воспользовалась ситуацией.

– Ну, вы – это не я, – нетерпеливо парировала я, – и повторяю, я не собираюсь спать где-то еще, кроме…

– Юстасия! – воскликнула Матильда, заставив меня подпрыгнуть. – Тебе не обязательно спать, уверена, мы найдем чем развлечься.

Двумя часами позже мы сидели на кровати по-турецки, между нами стоял ноутбук с наполовину сыгранной партией в «Эрудит». Я набрала свое слово и повернула экран в сторону Матильды – я обыгрывала ее без особых усилий. Она подавила зевок.

– Восемь букв? – Она сощурилась, вглядываясь в монитор. – Погоди, а что такое дигоксин?

– Это токсин, который получают из Digitalis purpurea, на основе которого создают сердечные препараты. Один из многих растительных ядов, которыми можно и убить, и вылечить. В том же ряду – токсин из ягод тиса, им можно отравить, а можно вылечить от рака груди. Салициловая кислота – природный аналог аспирина – содержится в таволге и иве: правильная доза облегчает боль, слишком большая может привести к внутреннему кровотечению.

– Это нечестно, – громко прервала меня Матильда. – Ты постоянно используешь научные слова, о которых я не слышала, и не оставляешь мне ни шанса. Не разрешай мне больше играть против тебя.

Она надула губы и сложила руки на груди. На меня она не смотрела, но почему-то все эти проявления недовольства вызвали у меня улыбку. Я сжала ее колено, и она легонько выдохнула.

– Теперь ты понимаешь, каково приходится мне, – отозвалась я. – Большую часть времени я понятия не имею, чем мы занимаемся, но продолжаю это делать, чтобы ты была счастлива.

Матильда расплела руки и взглянула на меня.

– Ты соглашаешься на все мои предложения ради того, чтобы я была счастлива?

– Я все делаю ради того, чтобы ты была счастлива.

Не уверена, что это стопроцентная правда, но в тот момент мне показалось правильным сказать именно так, чтобы утешить подругу.

Матильда улыбнулась.

– Ну раз так, дорогая, то мне принесет еще немного счастья, если ты согласишься брать уроки самообороны. А когда я узнаю, что тот неуравновешенный молодой человек за решеткой, а ты в безопасности, то стану счастливейшей женщиной на свете.

Я помолчала.

– Не думаю, что я выдвину против него обвинения.

– Это почему же?

Я снова помолчала.

– Потому что мне интересно.

– Что именно?

– Что он предпримет дальше.

Наступило три часа ночи. Мир снаружи словно замедлился: шум на Тоттенхэм-Корт-роуд и Юстон-роуд практически утих, станция метро Уоррен-стрит закрылась до утра. Скоро приедут мусоровозы, чтобы смести воспоминания о предыдущем дне. Обитатели окрестных домов, должно быть, крепко спят, уютно закутавшись в одеяла. Тишь да покой.

Но только не тут, не в центральном лондонском отделении неотложной помощи. С чего доктор решила, что я смогу уснуть в этом вертепе, непонятно: в палате слева кого-то вот уже час отчаянно рвало, в палате справа какой-то мужчина орал, что его окружают пауки и младенцы с ножами, а снаружи, в коридоре, похоже, плакала медсестра. Гудели и пищали аппараты, то и дело раздавался сигнал тревоги, в моей палате постоянно мигали флуоресцентные лампы, а я все еще ждала, чтобы подействовало обезболивающее.

Время шло. На часах значилось 4:15, меня уже давно никто не приходил проверить, и, видимо, из этого следовал вывод, что мое состояние не вызывает опасений. И, видимо, я могу идти домой, так?

Примостившись на краешке кровати, я смотрела на Матильду – как мирно она спит, рассыпав по подушке темные кудри, как медленно и ровно дышит. Я натянула тонкий синий плед повыше на ее плечи и подумала, как же мне повезло, что такой человек, как она, захотела заботиться о таком человеке, как я. Возможно, однажды она даже сможет принять меня… Впрочем, нет, подобные повороты судьбы обходили меня стороной.

Я шмыгнула носом и поднялась на ноги. Если мне предстоит провести в этой адской дыре еще четыре часа, я с тем же успехом могу выйти во двор и прогуляться.

Университетская больница занимала большую территорию, и поначалу я даже не знала, где искать цель прогулки, пока не спросила у случайного встречного.

Миновав множество этажей и коридоров, я достигла входа в стационар, нажала на звонок и взглянула в камеру. Понятия не имею, почему они открыли дверь и впустили меня внутрь – возможно, потому что я была одета в лабораторный халат и они не заметили пятен крови на плече и рукаве. Пост дежурной медсестры пустовал, соседние кабинеты тоже, поэтому я невозбранно бродила по отделению, правда, недолго, потому что у дверей полицейского поста на стуле спал сам полицейский. Тихонько я надавила на створку двери, ожидая, что она окажется запертой, но та открылась совершенно беззвучно.

Палату и лицо Чарли Симмондса тускло освещал один лишь монитор сердечного ритма. Когда глаза привыкли к почти полной тьме, я сделала шаг вперед, но мгновенно остановилась, заметив в углу палаты спящего на стуле мужчину. Рядом с ним стоял на полу чемодан на колесиках, на руке спящего поблескивали часы Чарли, так что я сделала вывод, что это его брат.

Бесшумно я подошла ближе и осмотрела лежащего на постели: в запястье у него торчал катетер, подсоединенный к капельнице с физраствором, повыше локтя – манжета тонометра, в носу – трубка подачи кислорода, от присосок на груди разбегались провода электрокардиографа. Чарли Симмондса погрузили в глубокий искусственный сон, но его глаза под веками метались туда-сюда, выдавая, насколько беззащитен он перед обуревающими его видениями. Это зрелище не могло не тронуть.

Я наклонилась так, что наши лица едва не соприкоснулись, и прошептала:

– Видел ли ты, кто это сделал? Успел ли заглянуть в глаза того, кто вонзил тебе в шею иглу?

Глава 10

Я умудрилась избежать встречи с инспектором Робертсом поутру, потому что решила, что пора выписываться, и отправилась домой. Когда я уходила, Матильда по-прежнему крепко спала и выглядела такой умиротворенной, что я не решилась ее беспокоить.

Встав перед зеркалом в своей ванной, я поворачивала голову туда-сюда, чтобы оценить причиненный ущерб: определенно, одна сторона моего лица опухла, хотя всю картину целиком я не могла увидеть, поскольку половину головы покрывала щедро намотанная повязка. Однако на скуле и лбу уже явственно наливался синяк. Я вздохнула, представляя, сколько озабоченных комментариев и сочувственных взглядов от студентов получу, когда вернусь на работу. Но пока что впереди были выходные, а значит, целых два дня, чтобы прийти в себя и чтобы спала опухоль.

Вымывшись, я надела пижаму отца. К счастью, лабораторный халат защитил мой костюм от крови и теперь отмокал в уксусном растворе в кухонной раковине. Я могла бы его выбросить – в лаборатории их было полно, – но следовала завету отца: «Не будешь транжирить – не будешь тратить».

На голове у меня творился бардак, но повязка мешала хоть как-то с ним сладить: я не могла ни зачесать волосы, ни уложить на пробор. Пока рана не заживет, предстоит мириться с подобным безобразием. Досадливо прищелкивая языком, я наклонилась поближе к зеркалу и в ужасе увидела седой волос. Мой первый седой волос! Я зажала его между пальцев, выдернула и принялась внимательно изучать.

Годами во мне ничего не менялось (включая костюм и прическу) – вес, размер лифчика и диоптрии в очках оставались теми же, что и в двадцать лет. Внезапный седой волос стал сигналом, что время бежит и для меня. Я засопела и бросила его в унитаз, и тут в голове вдруг вспыхнул образ той женщины с длинными белыми волосами, которая подошла ко мне на выставке. Она знала мое прозвище. Откуда? Я-то понятия не имела, кто она такая.

Она знала отца. Она не упоминала его имени, но знала, что он сам дал мне домашнее образование. Откуда? И я не могла объяснить ту неудержимую волну эмоций, которая поднялась во мне при виде этой женщины. Как такое возможно в отношении совершенно незнакомого человека? До этого момента я планировала потратить грядущий день на сон и восстановление сил, но теперь меня охватила жгучая решимость выяснить, кто эта женщина. Нашей единственной связующей нитью был Паскаль, а раз так, то в нем крылся и ответ. Нужно только придумать причину снова встретиться и поговорить с ним.

Я вышла из ванной и принялась мерить шагами коридор, время от времени поглядывая на портрет отца, а потом меня осенила идея.

* * *

На этот раз я не стала бродить по Лондон-Филдс в расчете на еще одно ностальгическое воспоминание, а направилась прямиком в дом Паскаля Мартаньё. О своем визите я не предупредила, да и как бы это сделала – он не оставил мне номера телефона. Однако он не захлопнул дверь у меня перед носом, когда я появилась на пороге, как раз наоборот: увидев повязку на голове, пригласил меня войти, усадил на стул и предложил чашку чая, от которой я поспешно отказалась.

– Что у вас с головой? – спросил он.

– Ударили дверью. Студент слишком энергично ее открыл, и я получила ребром в череп.

– Он это сделал нарочно? – Серена сидела на полу, скрестив ноги, и что-то пила из каменной чашки.

После нашей перепалки касательно монстеры я держалась настороженно и приготовилась ко враждебному отношению, однако хотя тон Серены нельзя было назвать дружелюбным, холодным он тоже не был.

– Это вышло случайно, – соврала я, чтобы закрыть тему.

– Вот и славно, – откликнулась Серена. У меня возникло ощущение, что она получила указание вести себя со мной вежливо, если мы встретимся снова.

Аконит, подумала я, Aconitum napellus, такое безобидное на вид растение, которое по всей стране выращивают беспечные садовники. И вот она такая же – волк в овечьей шкуре. Только берегись, одна доза, и смерть придет за тобой практически мгновенно.

– Чем мы можем помочь вам, профессор? – спросил Паскаль.

– Подумываю купить картину, – сказала я с уверенностью, которой не испытывала, поскольку ни разу в жизни не покупала картин.

– В самом деле? – удивился он.

– Это же чудесно! – воскликнула Серена. – Которую? Нет, погодите, я сама догадаюсь. Наверное, ваш портрет. Да, точно его!

От подобного предположения меня передернуло. С чего она решила, что я хочу заполучить собственное изображение со зловещими глазами и иглой у шеи? Это было выше моего понимания. Или она снова прибегла к сарказму? Я кинула взгляд на Паскаля – он хмурился, глядя на жену, и покачивал головой, и я решила, что отныне буду ориентироваться на его реакцию в том, что касалось поведения Серены.

Так что я нахмурилась и покачала головой.

– Я хотела бы купить портрет молодой женщины, сидящей на деревянном ящике.

Лицо Паскаля мгновенно застыло.

– Он не продается.

Серена поднялась на ноги, подошла к нему и положила нежную ладонь ему на грудь.

– Милый, мы же договорились, помнишь? Все продается. – Потом она повернулась ко мне и шепотом, который Паскаль должен был услышать, сообщила: – Не волнуйтесь, я с ним поговорю. Вы получите свою картину.

Я уже хотела промямлить какие-то приличествующие слова благодарности, но меня прервал излишне громкий, мерзкий дверной звонок.

– Отлично, – сказала Серена, – она пришла.

Несколько мгновений спустя входная дверь открылась, и я замерла, потрясенная, оказавшись нос к носу с той самой женщиной с длинными белыми волосами. На ее лице читалось не меньшее потрясение от встречи со мной. Я-то собиралась расспросить о ней Паскаля, подальше от ушей Серены, возможно, в его мастерской, сделав вид, что хочу купить картину, – и вот эта женщина стоит передо мной, сгибаясь под весом огромной сумки и тяжело опираясь на трость.

– Профессор, познакомьтесь с Пандитой-вагго, моей шаманкой, – сказала Серена.

Глаза женщины широко распахнулись, когда она увидела мою повязку.

– Что случилось с вашей головой? – спросила она, ставя сумку на пол.

– Студент слишком резко открыл дверь и ударил ее, – ответила за меня Серена.

– Вы в порядке?

– Она в порядке. А теперь, профессор, если вам любопытно, Пандита вскоре проведет сеанс медитативного омовения звуками хрусталя. Хотите присоединиться к нам?

– Сеанс чего? – переспросила я, поскольку слушала вполуха.

– Сеанс медитативного омовения звуками хрусталя, – повторила Серена. – Это очень мощная древняя методика исцеления с помощью звуков. Каждая часть нашего тела – да каждый атом во Вселенной – вибрирует с одной ему присущей частотой. Когда наши тела и души заболевают, они перестают вибрировать с правильной частотой. Во время сеанса звукоисцеления сквозь наше тело проходят волны, которые возвращают гармонию вибрации. Они помогают восстановить баланс и позволяют нам исцелиться.

Мы с женщиной все еще стояли, не в силах расцепить взгляды, и слова Серены сливались для меня в белый шум. Я не хотела отводить взгляд, поскольку меня снова захлестнула та волна эмоций, что и на выставке – почти невыносимая, но я хотела, чтобы это ощущение длилось и длилось. Но подобное невозможно, и колдовство момента нарушил Паскаль, шагнув между нами, подняв тяжелую сумку и отнеся ее к огромным окнам.

Мой телефон просигналил о принятом сообщении. Вынув его и взглянув на экран, я увидела, что пишет Душечка: «Где ты?»

– Вам нравится подборка цветов? – спросила Серена.

Я кинула на нее взгляд, не уверенная, что обращаются именно ко мне.

– Прошу прощения?

– Мы на днях здесь все переделали. Вам нравится?

Я убрала телефон и бегло, нетерпеливо осмотрела помещение. На мой взгляд, ничего не изменилось… только куда-то пропала монстера.

– Стало гораздо свежее, не так ли? – удовлетворенно улыбнулась Серена.

– А где растение? – спросила я.

Она кинула взгляд на опустевшее место.

– А, подарила другу. Он хорошо о ней позаботится.

– Подарили? – задохнулась я, ошеломленная.

– Верно.

– Но… если вы собирались от нее избавиться, почему не отдали мне? Чтобы я как следует позаботилась о ней?

Серена отбросила волосы назад.

– Потому что вы не мой друг. В любом случае, мне нравится, как стало без нее – свободнее. Получился такой мягкий минимализм, как вы полагаете? – Она взглянула на меня с едва заметной улыбкой самодовольства. – У нас простая жизнь, нам не требуется много имущества. Японская эстетика основана на простоте, которая исторически берет корни в бедности. Мы живем как бедняки и гордимся этим.

Я заскрипела зубами и ответила:

– Полагаю, всегда мудрее выглядеть беднее, чем есть на самом деле, и не привлекать внимания грабителей.

Шаманка тем временем расставляла полукругом на ротанговых циновках чаши разного размера из прозрачного кварца. Закончив, она уселась по-турецки и многозначительно посмотрела на меня, словно чего-то от меня ждала и словно я должна была знать, чего от меня ждут.

Серена отпила еще из своей чашки и сказала, обращаясь к гостье:

– Я выпила половину, этого достаточно?

Та покачала головой.

– Ты должна выпить все и выпивать по чашке в день.

Серена почтительно склонила голову, а потом взглянула на меня.

– Пандита-вигго – лекарка, равно как и шаман. – Она подняла каменную чашку повыше. – Профессор – специалист по ботанике, расскажите, что в этом зелье, ей будет интересно.

«Беременной женщине дают какое-то кустарное зелье?» – встревожилась я, но шаманка покачала головой.

– Я бы не назвала его зельем – это настой лекарственных трав, благотворно влияющих на беременных.

– Расскажи ей, – повторила Серена. – И не только о травах, но и прочем.

Шаманка посмотрела на меня.

– Так что, вам рассказать?

Я не особо горела желанием, к тому же все еще кусала губы после новости о монстере, но почему-то согласно кивнула.

– Так вот, в эту смесь входят алтей аптечный – его название происходит от греческого слова, обозначающего «мягкий». Это легкое мочегонное и противовоспалительное, которое помогает от отеков, временами доставляющих проблемы при беременности. Он в буквальном смысле делает тело «мягким». В Средние века его использовали как антидот к любовным зельям и афродизиакам.

Серена рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Здорово. Надо давать его мужчинам, чтобы позволить беременным женщинам отдохнуть от их любовных заигрываний.

– Экстракт из овсяной соломы, Avena sativa – мягкое успокоительное, помогает бороться с усталостью и стрессом. Успокаивает нервную, а также пищеварительную систему. Мята, Mentha spicata – облегчает головные боли и тошноту, но ее не стоит принимать во время кормления грудью, поскольку она может снизить выработку молока. Розовые лепестки помогают формированию нужной кишечной флоры. Они также являются мягким мочегонным и антисептиком и могут предотвратить воспаление мочевых путей. Шиповник считался воплощением крови, пролитой святыми христианскими мучениками. Его высушенные лепестки сворачивали в шарики и нанизывали на нитку. Такие низки стали известны как розарии.

Пока она говорила, я медленно скользила глазами по чашам, зная, что она не отрывает от меня взгляда. Ее мягкий, как перышко, голос действовал гипнотически, и мне стоило соблюдать осторожность, чтобы не заслушаться и не провалиться в облако ее слов.

– Мелисса, Melissa officinalis, – помогает поднять настроение, дарит ощущение счастья и облегчает душу. Является также мягким успокаивающим средством и снижает кровяное давление. На последних сроках беременности и во время родов способна помочь расслабиться и облегчить схватки. И наконец крапива, Urtica dioica – растение, богатое витаминами А и С, железом, кальцием, кремнеземом, магнием и калием. Помогает защитить слизистую кишечника от инфекций и ускоряет вывод мочевой кислоты. Облегчает мышечную боль и боль в суставах и оказывает огромное количество прочих благотворных воздействий. В общем, со всех сторон – наш добрый друг. В семнадцатом веке считалось, что ожоги от крапивы защищают от колдовства, а растущая вокруг дома или развешенная внутри крапива отгоняет ведьм, которые могут заставить молоко скиснуть.

Я хотела найти какой-то изъян в том, что она рассказывала, хоть малюсенькую ошибку, но безуспешно. Ее медицинские познания и осведомленность в фольклоре были безупречны – и звучали так знакомо, словно я уже слышала их раньше… если бы только могла вспомнить, где и когда.

– Это я настояла на крапиве, – сказала Серена, прерывая ход моих мыслей, – поскольку коренные американки принимали ее во время беременности, чтобы предотвратить возникновение геморроя при родах. Я знаю, что существуют современные методики его лечения, но хотела прочувствовать связь времен, понимаете? – Она запрокинула голову, допила настой и слегка передернулась. – Мне куда больше нравится ройбуш, но временами приходится следовать указаниям врача. – Она с большой аккуратностью поставила чашку на стол. – Готово. Теперь мы можем начинать?

Шаманка кивнула, и Серена повернулась ко мне.

– Присоединяйтесь к нам. Это впечатляющая практика. Вас еще, возможно, изумит собственная реакция.

В идеале я бы предпочла, чтобы Серена вышла из комнаты и я могла поговорить с шаманкой наедине, но понимала, что не дождусь подобной удачи.

Телефон снова пикнул, я взяла его и увидела очередное сообщение от Матильды: «Ради бога, Юстасия, отвечай на мои сообщения!!» Я поставила телефон на беззвучный режим и убрала его в карман.

– Нет, спасибо, у нас с Паскалем есть что обсудить. – Я взглянула на него. – Пойдемте в вашу мастерскую?

* * *

Оказавшись в мастерской Паскаля после удушливого совершенства во владениях Серены, я испытала облегчение. Обычно отсутствие системы и порядка раздражали, но сейчас меня парадоксальным образом успокаивали как попало выдавленные тюбики с масляной краской, немытые кисти и шпатели и заляпанные краской пол и стены. Я залезла на высокую табуретку и зацепилась каблуками за перекладину для ног. Паскаль тут же подошел к столу, чтобы скрутить сигарету, насыпая табак на бумагу так поспешно, словно от этого зависела его жизнь. Запалив сигарету, он глубоко затянулся, выдохнул и прищурился на меня сквозь дым.

– Как вам, понравился ваш портрет?

Я совершенно позабыла о нарисованном на картине предупреждении, что моей жизни грозит опасность, или о прямой угрозе, или уж не знаю, что значил тот шприц. Просто для меня куда важнее стало выяснить, кто же она – женщина в соседнем помещении. Слегка покашливая от дыма, который Паскаль, похоже, намеренно выпускал в мою сторону, я ответила:

– Я не специалист в искусстве. Да и в большинстве вопросов тоже, если они не касаются ботаники и токсикологии, но портрет определенно похож на оригинал. По крайней мере, я себя узнала.

Не знаю почему, но Паскаль, услышав это, расхохотался.

– Рад, что вы по крайней мере узнали себя. Негодным бы я был художником, если бы не был способен на подобную малость.

А дальше он заговорит о шприце, который нарисовал около моей шеи? Озвучит некую угрозу? Намекнет между строк, что мне стоит держаться подальше от расследования отравления в Сохо?

– Жертва отравления может прийти в себя! – выпалила я, прежде чем успела понять, что собираюсь это сделать.

– В самом деле? – отозвался Паскаль. – А с чего вы решили, что мне есть до этого дело?

Шприц, нацеленный в мою шею.

– Потому что в прошлый раз, когда я упомянула этого человека, мне показалось, что вам есть до него дело.

– Понятия не имею, что вас могло натолкнуть на эту мысль.

Шприц, нацеленный в мою шею. Я тряхнула головой, наконец поняв, что он за растение – ужовник, на латыни Ophioglossum vulgatum, многолетний папоротник с побегами, напоминающими змеиный язык. Так зовут и людей, от которых не добьешься прямого и честного ответа.

– Видимо, я ошиблась. Забудьте. Давайте сменим тему. Почему вы не хотите продать портрет девушки на ящике?

– А это не ваше дело. Купите любую другую.

– Но мне не нужны другие.

Он снова затянулся.

– Ну, как скажете.

Я обвела мастерскую глазами: казалось бы, без картин, которые ранее покрывали стены, а теперь переместились на выставку, она должна была опустеть, но нет, здесь находилось слишком много материалов и инструментов, словно высыпавшихся из рога изобилия, как будто Паскаль мог покупать их сколько душе угодно. Впрочем, у него такая возможность была.

Он затушил сигарету, поднялся и стряхнул крошки табака и пепла со штанов.

– Ладно, пойду выгуляю собаку.

И тут я вспомнила, зачем вообще сюда пришла.

– Кто эта женщина?

– Какая женщина?

– Которая принесла чаши, с длинными белыми волосами.

– Но вы же знаете, кто она, Серена вас представила – она шаманка, Серена привезла ее из Калифорнии. А что?

– Она заговорила со мной на выставке и цитировала Китса.

– Цитировала Китса? – Паскаль рассмеялся. – Неожиданно. – Когда приступ веселья стих до смешка, он снова сел. – Какая же она странная.

– Так вы не знаете, кем она была до того, как стать шаманкой? Ничего не знаете о ее прошлом?

Паскаль прищурился.

– Полагаете, она преступница и мне не стоит оставлять жену и нерожденного ребенка наедине с ней?

Он улыбался, произнося эти слова, но непохоже было, чтобы шутил. Не знаю, как можно вообще шутить подобными вещами.

– Не думаю, что она преступница, – тут же ответила я. – По крайней мере, мне так не кажется.

Внезапно какой-то потусторонний звук наполнил мастерскую, словно сотни мокрых пальцев провели по ободку сотни хрустальных бокалов – и все это усиленное в сотню раз. Ладони сами взлетели к ушам. Ни разу в жизни мне не доводилось слышать такого жуткого шума.

– Что это за ужас такой?!

– Поющие чаши. И если вы думаете, что от них оглохнуть можно, стоя здесь, то представьте, каково это – лежать рядом с ними.

– Это та самая целительная звуковая вибрация?

– Ага. Спорю, вы рады, что отказались от приглашения присоединиться? Так, поберегитесь, – предупредил он, беря в руки длинный поводок, – собака может ворваться сюда в любую секунду, она ненавидит этот звук, прямо по потолку от него бегает.

Подтверждая его слова, через несколько секунд раздался топот и огромный дог влетел в комнату, вскинул мощные лапы на плечи Паскаля и, весь дрожа, принялся скулить.

– Хорошо, хорошо, девочка, пойдем отсюда. – Он опустил собачьи лапы обратно на пол и обнял ее голову ладонями, но, прежде чем уйти, повернулся ко мне и сказал: – Можете покуковать тут, пока старая ведьма там не закончит, если хотите поговорить с ней.

– А сколько времени это займет?

– Полчаса.

Я застонала.

– Не думаю, что смогу выдержать этот трезвон целых полчаса. Мне уже кажется, что у меня сейчас пломбы повыпадают.

Он улыбнулся.

– Тогда подождите снаружи. Она паркуется во дворе, у нее белый «Мини». Она редко когда задерживается, так что вы сможете ее поймать.

Сорок минут спустя шаманка вышла на улицу с объемистой сумкой на спине и тростью в руке. Увидев меня около своей машины, она улыбнулась.

– Я надеялась, что ты дождешься меня, спасибо, – произнесла она, загружая сумку в багажник.

– Вы сказали, что хотите поговорить со мной.

– Сказала и хотела. – Она помолчала и продолжала: – Я хотела попросить тебя держаться подальше от Паскаля.

В этот момент заскрипели ворота, и, обернувшись, мы увидели входящих во двор Паскаля с собакой. Он наклонился, чтобы отстегнуть поводок, выпрямился и посмотрел на нас. Шаманка залезла в машину и опустила ветровое стекло, а я наклонилась и сдвинула очки на лоб.

– Почему?

– Он подслушивает, не сейчас.

– А когда?

Она снова улыбнулась.

– Ты нашла меня один раз, найдешь снова.

Может, стоило сказать ей, что я понятия не имела, что она придет на выставку и встретились мы там совершенно случайно?

– Но как мне вас найти?

– Ты умница, Юстасия. Ты с самых юных лет была умницей, ты найдешь способ.

– Да я даже имя ваше выговорить не могу.

Она рассмеялась.

– Это Серена назвала меня «Пандита-вигго», чтобы сильнее увязать свои духовные искания с традицией. На пали это означает «мудрая». Ей нравится представлять меня мудрой наставницей, а себя – скромной адепткой.

Паскаль придержал дверь, впуская собаку в дом и продолжая пристально наблюдать за нами.

– Меня зовут Джессика, Джессика Паркс. – Она высунула руку в окно и коснулась моего рукава. – А я помню этот костюм, он тебе очень идет.

Потом она подняла на меня глаза и улыбнулась, и с такого расстояния я разглядела морщинки в уголках ее глаз, пушок на щеках, чистую, слегка загорелую кожу – и внезапно увидела нежно-розовое пуховое одеяло, ощутила запах свежевыстиранного белья, ощутила размеренное биение сердца у себя под щекой. Услышала голос, выводящий мелодию, мягкий, как пух одуванчика. Ощутила вкус… вкус… Что же это за вкус? Корица?

– Свет очей, – сказала она, – я вспомнила. Старик называл тебя так, поскольку латинское имя очанки звучит похоже на «Юстасия».

– Euphrasia nemorosa.

– Верно-верно, Euphrasia. А еще потому, что твои глаза всегда сияли любопытством. – Она снова улыбнулась и кивнула. – Что ж, тогда до встречи, и я верю всей душой, что состоится она очень скоро.

Она нажала кнопку открытия ворот, завела двигатель и уехала, но, прежде чем машина скрылась за поворотом, я сфотографировала ее номера.

Глава 11

Спортзал, как выяснилось, находился в северном Лондоне рядом с полицейским участком, и путь на автобусе туда тянулся бесконечно. Признаться честно, доехала я до места, да еще после целого дня занятий, совершенно вымотанная.

Детектив Чемберс пришла раньше и делала растяжку на постеленных на полу матах. Увидев меня, она вскочила на ноги и трусцой направилась ко мне.

– Ну наконец-то. Я вас целую вечность уже жду.

– Автобус ехал очень медленно.

– А почему вы не сели на метро? Были бы здесь через двадцать минут.

– Я не езжу на метро – у меня фобия, не могу находиться под землей.

Она наклонила голову набок.

– Понятно… Что ж, переодевайтесь и начнем?

– Переодеваться? – удивилась я.

– А вы не принесли костюм для занятий?

Я нахмурилась.

– А должна была?

Детектив Чемберс наклонила голову в другую сторону.

– Вы что же, никогда не ходили в спортзал?

Она была права, но в ее словах мне почудилось скрытое оскорбление. Я неодобрительно засопела.

– А зачем мне переодеваться, ведь я однозначно буду в этой же одежде в следующий раз, когда кто-то схватит меня за руку. Может, тогда стоит отрабатывать навыки, учитывая именно ее специфику?

Она улыбнулась.

– Верно подмечено. Ну, по крайней мере, снимите пиджак. – Пиджак снимать я не хотела. – И обувь тоже снимите – в башмаках на маты заходить нельзя. Можете оставить свои вещи там, на скамье, – указала она рукой.

Я вздохнула, но дошла до противоположной стороны зала, сняла и сложила пиджак и села на скамью, чтобы расшнуровать ботинки. Когда я снова поднялась, детектив Чемберс занималась поднятием тяжестей, и это зрелище особенно остро заставило меня осознать, какая у меня слабая конституция по сравнению с ее натренированным телом. В обтягивающих легинсах и спортивном топе она выглядела как участник олимпийской сборной. Я снова вздохнула, вернулась и неуклюже остановилась возле матов.

– Я буду в вашем распоряжении через секунду, закончу только этот подход. – Еще бы я знала, что она имеет в виду. – А вам пока почему бы не размяться?

Я немного помахала руками и попрыгала на месте, отчего детектив Чемберс почему-то рассмеялась – что не пришлось мне по душе. Подняв груз еще шесть раз, она опустила его на место, подошла ко мне, схватила за руку, крутанула и уронила на спину. Я задохнулась от неожиданности и возмущенно уставилась на нее, а она уперла руки в бедра и взглянула на меня как ни в чем не бывало.

– Ты в порядке, крошка?

Я неуклюже поднялась на ноги, кипя яростью, что она набросилась на меня без предупреждения.

– Конечно же нет, я ведь только вышла из больницы!

– И ты хочешь, чтобы я обращалась с тобой аккуратно? Так позволь сообщить, что агрессор аккуратничать не будет, наоборот, увидев, что у тебя перевязана голова, он воспользуется этим преимуществом.

Я прожгла ее взглядом, но, едва отдышалась, она снова схватила меня за руку, повернула и кинула навзничь. На этот раз вокруг меня аж ветер засвистел, руки замотались вокруг торса, и я, зажмурившись, перекатилась на бок.

– Вот этому приему мы и будем учиться, – раздался голос детектива Чемберс совсем близко, и, открыв глаза, я увидела, что она сидит рядом со мной на корточках. – Это самый простой способ вырваться, если кто-то схватит за руку: нужно схватить нападающего за руку в ответ и повернуть, вынуждая отпустить себя, потом налечь всем весом и уронить противника на спину. А потом бежать. – Она втянула воздух сквозь зубы. – По крайней мере, таково официальное предписание. А по моему мнению, как только противник оказался на спине, изо всех сил врежь гадине между ног, сделай фото и беги. А как только окажешься на безопасном расстоянии, звони в полицию и пересылай им фото.

Я снова ошарашенно уставилась на нее. Потом представила, как бью Борщевика, и отчаянно затрясла головой, чтобы избавиться от мучительного зрелища того, как он катается по земле от боли.

Не спрашивая разрешения, детектив Чемберс взяла меня за руку и привела в сидячее положение.

– Мужчины выше, и центр тяжести у них тоже расположен выше. Их еще быстрее можно уложить на спину, если одной ногой сделать подсечку.

Она присела, повернулась на одной ноге, махнув выпрямленной второй. Я медленно покачала головой.

– Сомневаюсь, что мне такое под силу.

– Ничего страшного, – отозвалась она, выпрямляясь. – Сегодня мы начнем с основ, а в следующий раз перейдем к промежуточным движениям.

– В следующий раз?

Она наклонилась и протянула руку, но я проигнорировала этот жест и не без труда встала самостоятельно.

– Что ж, повторим еще раз медленно, а потом ты попробуешь уронить меня.

Кажется, детектив Чемберс мучила меня так целую вечность, но в реальности, скорее всего, прошло не более получаса, а что еще хуже – похоже, она этим наслаждалась. За себя я категорически утверждаю, что не находила в происходящем ни капли удовольствия, пока мне не удалось опрокинуть ее на спину. Я так удивилась, что издала победный клич, но прежде чем успела посмаковать вкус победы, детектив Чемберс вскочила на ноги, подбросила меня – и вот я уже оказалась на спине, а она сидела на мне верхом, прижав за запястья к полу. Ей бы полагалось поздравить меня, пожать руку, но вместо этого ее лицо маячило в неприятной близости прямо передо мной, и она сказала:

– Никогда не упивайся победой. Никогда не расслабляйся. Мужчины впадают в бешенство, когда видят, что ты их одолела. – Она продержала меня так еще целую минуту, потом отпустила запястья и уселась мне на живот, глядя сверху вниз. Она злилась? Непохоже. Вообще я могла бы поклясться, что вижу на ее губах слабую улыбку. – Знаешь что? Нам в самом деле стоит выпить вместе.

Я уставилась взглядом в потолок.

– Я же говорила – я не пью.

– Значит, выпьешь моктейль.

– Кого?

На этот раз детектив Чемберс заулыбалась в открытую.

– Безалкогольный коктейль.

Я задумалась, лежа на матах. Лежать мне не хотелось, но детектив не подавала никаких признаков того, что собирается вставать, а мне в последнюю очередь хотелось снова полететь вверх тормашками.

– А-а-а, понимаю… моктейль. Смешно. – Мне слегка не хватало воздуха, потому что детектив Чемберс оказалась весьма тяжелой.

– Ты никогда такой не пила?

– Никогда.

– Тогда я угощаю. – Она снова наклонилась ко мне так близко, что я ощутила ее дыхание у себя на лице. – Помнишь то пурпурное растение, которое ты показала мне на смартборде в лаборатории? Так я выяснила, что это барбарис. И что ты выбрала для меня прозвище Барбарис.

– Кто это тебе рассказал?

– Инспектор Робертс. – Еще ближе. – А когда ты показывала мне это растение, то сказала, что оно «прелестное».

У меня начала гореть шея.

– Я так сказала?

– Да-а… именно так.

Она придвинулась еще ближе, и тут ее взгляд скользнул к моему лицу, и меня мгновенно накрыло воспоминанием о той ужасной ночи, когда его руки сжимали мою шею и душили… душили… его лицо так близко, его дыхание на моей коже, налитые кровью глаза вылезают из орбит, на шее пульсирует вена…

И тут из каких-то неведомых глубин во мне поднялась сила, о которой и не подозревала. Я подбросила вверх бедра с такой силой, что детектив Чемберс слетела с меня и покатилась кубарем, пока не ударилась о стену. И вдруг, когда я увидела, как она лежит, обмякнув, меня осенила идея: я вскочила, пробежала через зал, схватила пиджак и ботинки, толкнула створку входных дверей, услышав позади возглас: «Гребаный И-ис!..», и двери захлопнулись за мной.

* * *

Когда я смотрела записи с Бервик-стрит в предыдущий раз, то ожидала увидеть мужчину, идущего по тротуару неровной походкой, со шприцом, воткнутым в шею, а не какое-то чудесное появление у дверей магазина из воздуха, словно посредством технологий из будущего. Но откуда-то он должен был появиться, и когда я увидела, как детектив Чемберс катится по полу и ударяется о стену спортзала, меня осенила догадка. Я села на автобус на Вардор-стрит, срезала через Бродвик, прошлась по Бервик-стрит и остановилась на пороге магазина, где нашли Чарли Симмондса. На улице было оживленно – по обе ее стороны раскинулась ярмарка с овощами и фруктами, и владельцы наперебой расхваливали свои товары. Витрину магазина заменили, осколки подмели, так что ничего не напоминало о злополучном происшествии.

Я прошла несколько шагов и оказалась перед тем пабом по соседству, откуда вышла компания, затеявшая драку. Через тусклые стекла я разглядела несколько посетителей, пивших пиво. Я сделала еще шаг в сторону, чтобы получше разглядеть интерьер, ощутила какое-то движение под ногой и взглянула вниз. Глубоко вздохнула и сделала нечто, не входившее в список приятных мне дел, – я пошла в паб.

Бармен за стойкой не торопился появляться, но я терпеливо ждала, вместо того чтобы позвонить в настольный звонок, потому что время в пабе словно бы текло в замедленном темпе. Когда бармен наконец объявился, то совершенно не обрадовался известию, что я не собираюсь покупать выпивку, а когда я продолжила расспросы, отвечал неприветливо.

– У вас есть подвал?

– Да.

– Могу я на него взглянуть?

– Зачем?

– Мне нужно кое-что там проверить.

– Что?

Мне стоило подумать заранее о том, что могут возникнуть вопросы, и приготовить ответы на них.

– Плесень, – только и нашлась я что сказать.

– Вы инспектор?

– Нет, я ботаник, и меня интересует, м-м, плесень.

Он одарил меня откровенно скептическим взглядом и покачал головой:

– В подвале есть туалет. Если вы купите выпивку, можете им воспользоваться.

– Я не заинтересована в использовании ваших санитарных удобств, я просто хочу взглянуть на ваш подвал.

– Посещение туалетов разрешено только для клиентов – такова политика компании.

– Я не заинтересована… – Я вздохнула. – Ладно, дайте стакан газированной воды.

Бармен вынул из холодильника маленькую бутылку, открыл и вручил мне вместе со стаканом.

– С вас пять фунтов.

– Сколько?!

В подвал вела крутая узкая винтовая лестничка. Она выходила в коридор, где по одну сторону располагался туалет, а по другую – дверь с надписью «Только для персонала», то есть мне туда входить воспрещалось.

Я постояла в коридорчике, ожидая, не выйдет ли кто-то из туалета или не появится на лестнице, и когда удостоверилась, что никого рядом нет, открыла дверь «Только для персонала». Внутри обнаружилась комнатка с кухонным уголком и дальше еще одна дверь, которая, как я предположила, ведет в кладовую. Однако я не стала тратить время на подтверждение своей догадки, потому что, окинув комнатку быстрым взглядом, нашла то, что искала.

Час спустя я снова сидела в кабинете инспектора Робертса, пересматривая записи с камер.

– С какого времени мы начнем? – уточнил он.

– Полагаю, наша жертва находилась в пабе по соседству с магазином, поэтому начнем с десяти вечера.

– А почему вы думаете, что он сидел в пабе?

– Потому что он упал сразу, как только оттуда вышел.

Инспектор Робертс поднял голову от монитора.

– Он не выходил из паба. И вы, и я просмотрели запись очень внимательно, несколько раз.

– Он вышел не через дверь.

Инспектор Робертс явно ждал объяснения, но я горела желанием убедиться, что оказалась права, поэтому пристукнула костяшками пальцев по столу.

– Ну же, давайте начинать.

Несколько минут мы смотрели запись на быстрой перемотке, пока я не крикнула:

– Вот, стоп! Назад. Вот он.

Инспектор Робертс отмотал запись, и мы увидели, как Чарли Симмондс входит в паб.

– Та-ак, теперь поглядим, вошел ли туда Паскаль.

Мы пялились в монитор, пока Чарли не возник в прямом смысле из-под земли и подкатился к порогу соседнего магазина.

– Погодите, откуда он взялся? – воскликнул инспектор Робертс, тыча пробел для остановки записи.

– Люк для спуска пивных бочонков, – пояснила я. – Сейчас такими уже не пользуются, но через него по-прежнему можно войти и выйти, он открывается в комнату в подвале паба. Так что предположительно они были в подвале, Паскаль воткнул Чарли шприц в шею, а тот сбежал через этот люк.

На лице инспектора Робертса появилось выражение, с которым он обычно признавал, что я обогнала его на несколько шагов вперед. Я подалась вперед, нажала на пробел, и мы снова уставились в монитор.

– А теперь… поглядим, не найдется ли и Паскаль.

Но никаких следов Паскаля не было. Я отмотала назад, пересмотрела. Отмотала, пересмотрела. Паскаля не было видно.

– Ну, значит, это был не Паскаль, – подвел итог детектив Робертс.

– Возможно, он уже ждал в пабе, когда туда пришел Чарли? – высказала я надежду.

Инспектор Робертс ворчливо фыркнул.

– Несколько офицеров, включая меня, потратили кучу времени, просматривая эту запись, начиная с момента за несколько часов до того, как Чарли возник на пороге магазина. Если Паскаль проходил по Бервик-стрит в тот вечер, мы бы его увидели.

– Вы уверены?

Он наградил меня долгим взглядом.

– Не стесняйтесь, проверьте сами.

Я покачала головой, но не с разочарованием, а с облегчением – я была рада узнать, что это не Паскаль воткнул шприц в шею Чарли Симмондса. Но откуда он тогда узнал?

– Значит, кто-то другой выслеживал его, кто-то, кто до сих пор не привлек нашего внимания.

– Вслед за Чарли в паб вошли примерно двадцать человек.

– И никого из них нельзя заподозрить в том, что они собирались кого-то отравить, – закончила я фразу.

Инспектор Робертс тяжело вздохнул, и я поняла, что это означает – дело оказалось не таким простым, как мы надеялись.

– А как вы узнали про люк для доставки? – спросил он после короткого молчания.

Я пожала плечами.

– У меня было ощущение, что я что-то пропустила в ту ночь, когда мы осматривали место преступления. А сегодня днем произошло кое-что, натолкнувшее меня на догадку, и я отправилась туда осмотреться еще раз.

– Ощущение? – приподнял инспектор Робертс широкие брови, а потом разразился смехом, громким и раскатистым. – Юстасия, вы что, хотите сказать, что в вас проснулось детективное чутье?

Глава 12

Я читала лекцию о таксономии и биноминальной номенклатуре, созданных Карлом Линнеем и оказавших огромное влияние на науку, в главном лектории университета, когда на середине предложения зазвонил телефон. Я ввела правило, что все телефоны должны быть выключены перед входом в аудиторию, и ожидалось, что все студенты ему следуют. Так что, когда мой собственный разразился трелью на максимальной громкости, зал взорвался смехом и фырканьем. Я вынула телефон из кармана, взглянула на экран, увидела незнакомый номер, выключила и кинула в сумку.

– Хорошо-хорошо, успокоились, – закричала я, перекрывая гомон. – Я понимаю, вы думаете «вот это двойные стандарты», но уверяю вас, имела место простая оплошность… Итак, на чем мы остановились? – Я повернулась обратно к смартборду. – А, вложенные иерархии, чьим прекрасным примером служит изображенная здесь русская игрушка – матрешка…

Когда пятнадцатью минутами позже ручеек студентов покидал аудиторию, я включила телефон, увидела четыре пропущенных вызова с неизвестного номера и кучу сообщений от Матильды. Дождавшись, когда выйдет последний студент, я позвонила настойчивому незнакомцу.

– Я знаю, кто производит синтетические токсины, – не размениваясь на приветствия, сообщили в трубке, и я узнала голос Борщевика. С какой стати в секретариате ему выдали мой личный номер, было выше моего понимания.

– И кто?

– Я не могу ответить по телефону, нас могут услышать. – Борщевик слегка задыхался, как будто куда-то быстро шел.

– Тогда пришли мне сообщение.

– Нет, не хочу оставлять цифровой след. Приходите, и я расскажу вам лично.

– Не могу, я очень занята.

Раздался вздох.

– Слушайте, я сожалею том, что натворил, и хочу вас поблагодарить. Та женщина, полицейская, сержант детектив чего-то там, ух она разозлилась, что вы не выдвинули обвинения. Прям из ушей дым шел. Так вот, спасибо, обещаю, я никогда больше вас не трону. Я пытаюсь измениться, работаю над собой. Я пошел к психотерапевту, чтобы мне помогли, поэтому, пожалуйста… пожалуйста, давайте встретимся.

Я помолчала.

– Не могу, потому что у меня сегодня занятия до семи вечера, раньше никак.

– Ладно, значит, вечером, круто. Увидимся.

– Погоди, это лаборатория университета?

– Не могу сказать. Нас могут услышать. Скажу потом.

– Но она в Лондоне?

Последовала пауза и ответ:

– Да.

Значит, не Оксфорд и не Кембридж.

– А она…

– Мне надо идти, – оборвал меня Борщевик. – Приходите вечером ко мне в квартиру, я живу недалеко от уника. Скину адрес.

Я уставилась на экран, ожидая, что адрес прилетит незамедлительно, но не тут-то было. Тогда я открыла сообщения от Матильды – она предлагала встретиться выпить чашку чаю в столовой для преподавателей. У меня оставалось всего пятнадцать минут перед следующим занятием – недостаточно, чтобы дойти до столовой, заказать чай, выпить его и вернуться обратно. Я снова открыла рабочий стол, стала ждать адрес Борщевика, потом вспомнила, что Матильда жаловалась, что я никогда не отвечаю на ее сообщения. Она была права, но я не отвечала, потому что большинство ее сообщений оказывались какой-то чушью или набором смайликов, каждый из которых, по словам моих студентов, имел свое значение, и я, естественно, не знала какое. Я нажала окошко с перепиской с Матильдой, набрала «нет времени», отправила и переключилась на рабочий стол как раз, чтобы увидеть пришедшее сообщение.

* * *

В 19:15 я свернула с Гауэр-стрит на Бедфорд-авеню и оказалась перед рядом особняков в шесть этажей высотой, сложенных из красного кирпича, и присвистнула – Борщевик однозначно был богатеньким сынком. Я преодолела лестницу, ведущую ко входу в первый особняк, и стала искать номер квартиры на табличке домофона. Не нашла и направилась ко второму особняку. Увидела нужный номер в самом конце списка и нажала соответствующую кнопку.

Безрезультатно.

Нажала снова.

Безрезультатно.

Сложив руки лодочкой, я вгляделась внутрь сквозь стекло входных дверей и рассмотрела широкий вестибюль, лестницу и лифт с металлической решеткой. Нажала кнопку. Безрезультатно.

Вздохнув, я уже собралась уходить, и в тот же миг какой-то мужчина с крошечной собакой на руках открыл дверь. Кинув слегка настороженный взгляд, он поприветствовал меня и опустил собаку на землю, а я шагнула вперед, чтобы помешать двери закрыться. Когда мужчина прошел достаточно далеко, я бросила взгляд в другую сторону, проверяя, не наблюдает ли кто-то за мной, и скользнула внутрь. Там я довольно быстро нашла квартиру Борщевика и обнаружила, что входная дверь приоткрыта, а замок стоит на предохранителе. Он что, специально оставил дверь приоткрытой для меня?

Я толкнула створку и вгляделась в темноту.

– Привет?

Тишина.

– Привет?

Я отступила. Что-то тут определенно было не так, но я могла удостовериться в этом единственным способом – войдя внутрь.

Я шагнула вперед.

– Это профессор Роуз.

Тишина.

– Привет?

Передо мной расстилался коридор с дверями по одну сторону и еще одной прямо напротив в конце. Повернувшись направо, я обнаружила хорошо обустроенную кухню. Несколько следующих шагов привели к комнате с большим рабочим столом, кожаным офисным креслом и полками, на которых теснились книги в твердом переплете. За третьей дверью открылась гостиная с узорчатым диванчиком, глубокими креслами, резными сервировочными столиками и высоким застекленным шкафом из розового дерева. Я нахмурилась – все это не походило на студенческое жилище. Спальня оказалась за четвертой дверью, где одну стену занимал чудовищных размеров антикварный зеркальный гардероб, а с потолка свисала внушительная хрустальная люстра. А на полу около кровати с четырьмя столбиками лежал… Борщевик.

Я в ужасе прижала ладонь к губам.

– Нет!

Он лежал на боку, спиной ко мне.

– Нет, нет…

Дальняя от меня рука была вытянута, рукав на ней закатан. Из-под верхней руки свисал жгут, а в вене торчал пустой шприц. Ридом валялась маленькая стеклянная бутылочка.

– Что ты наделал?

Медленно, буквально по сантиметру, я подошла к нему, опустилась на колени и осторожно прижала два дрожащих пальца к шее. Не нащупала пульса. Застонала и набрала «999».

В ожидании «скорой» и полиции я села на пол, прижавшись спиной к столбику кровати, и вгляделась в лицо Борщевика – впервые дольше, чем на долю секунды. И впервые я увидела его лицо спокойным. Обычно его переполняли бурные эмоции, которые я легко считывала, – гнев, раздражение, – но сейчас на него снизошло полнейшее умиротворение. Какие бы чувства ни бушевали на этом лице перед тем, как Борщевик ввел себе препарат, от них не осталось и следа. А возможно, он и был спокоен, просто имел место несчастный случай.

Сидя в тихой, словно замершей комнате, я постепенно стала ощущать реакцию собственного тела на происходящее: в глазах стояли жгучие слезы, дыхание с трудом вырывалось из груди, меня сотрясала все усиливающаяся дрожь, так что я оставила Борщевика и направилась в кабинет. Оставаться с ним рядом было невыносимо. Много времени прошло с тех пор, как я видела мертвое тело в последний раз, и зрелище еще одного затронуло глубоко в душе что-то, с чем, как думала, я давно справилась.

Я села за стол и закрыла глаза. Кончиками пальцев начала постукивать по бровям, виску, под глазами, под носом, по подбородку и линии скулы, постукивать и глубоко дышать по методике: раз – вдох, два – вдох, три, следуя преподанной мне однажды методике, пока мое тело не успокоилось и не прекратило дрожать.

Несколько минут спустя я открыла глаза и сделала глубокий вдох. Но пусть мое тело расслабилось, мысли кипели. Борщевик все-таки поддался соблазну и купил галлюциноген с того сайта, который мне показывал, и случайно ввел слишком большую дозу? Или вещество оказалось иным, чем он рассчитывал, и он опять же случайно отравился? Я не могла ничего утверждать, не проанализировав остатки содержимого маленькой бутылочки, но инспектор Робертс не дал бы мне этого сделать прежде судмедэкспертов. Я задумалась, не купил ли Борщевик что-то еще с того сайта, и оглядела столешницу: других бутылочек не заметила, но единственный ящик оказался приоткрыт, и я с помощью ручки выдвинула его посильнее и заглянула внутрь. Там бутылочек тоже не оказалось, что выглядело странно, учитывая желание Борщевика закупиться токсинами для исследования.

На столе прямо передо мной лежала стопка отпечатанных листов. Наклонившись поближе, я обнаружила, что это диссертация, озаглавленная «Токсикология убийств, совершенных с помощью растительных ядов: секреты смертельных ботанических соединений». Даже не подумав, я долистала до вступления и начала читать. Вступлением служила доктрина Парацельса «Все яд и все лекарство», означавшая, что любое вещество может быть ядом, в зависимости от дозы, даже кислород, даже вода. Далее следовало упоминание токсинов, которые могли отравлять организм годами, и других, одна капля которых приводила к мгновенной смерти.

На следующей странице в пример приводилась Atropa belladonna, обладавшая двумя названиями – собственно, белладонна, «прекрасная дама», поскольку сок ее ягод употребляли в качестве пигмента для губ и щек, и «смертельная ночная тень» из-за содержащихся в листьях и ягодах соланина и атропина. Борщевик цитировал, как Агриппина Младшая заказала знаменитой отравительнице Локусте убийство императора Клавдия.

Дальше он упоминал Conium maculatum, болиголов, все части которого содержат ядовитые алкалоиды, вызывающие паралич и смерть, и древнегреческого философа Сократа, которого, по обвинению в ереси заставили самостоятельно выпить чашу сока болиголова – приговорили к медленной и чудовищной смерти. Я перевернула на следующую страницу, там следовало длинное перечисление безликих имен и коротких справок о том, с помощью какого токсина они были убиты и каким образом он попал в организм. Я пренебрежительно фыркнула – такая работа годилась разве для первокурсника, как он собирается получить с ней ученую степень? Никак. Но тут я вспомнила о произошедшем и расстроенно вздохнула.

– Профессор Роуз!

От этого рева я взвилась на месте, страницы вылетели у меня из руки и рассыпались по полу.

– Какого черта вы творите? Это место преступления!

Я крутанулась на месте и обнаружила стоящего на пороге инспектора Робертса.

– Я ничего не творю, я жду вас.

Его глаза превратились в щелочки.

– Вы трогали что-то еще помимо этих бумаг?

– Нет.

Он пробормотал что-то неразборчивое и кинул мне перчатки и бахилы.

– Где он?

– Последняя дверь направо, там открыто.

Инспектор Робертс и еще несколько полицейских следом за ним отправились в спальню, но прежде чем присоединиться к ним, я оглядела стол в поисках ноутбука Борщевика – там его не было, но рядом на полу стоял рюкзак, и я с помощью ручки приоткрыла его пошире. Там ноутбука тоже не оказалось. Я быстро обшарила взглядом комнату – не видно. Я вздохнула. Впрочем, даже если бы нашла его, я бы не смогла унести его с собой: полицейские остановили бы меня в мгновение ока.

Я уже собралась уходить, как внимание привлекло нечто, торчащее из внешнего кармана рюкзака. Наклонившись, я сразу узнала блокнот, который лежал на столе перед Борщевиком, когда он показывал мне сайт, блокнот с набором букв и цифр. Я вытащила его, пролистала, кинув взгляд на дверь, убедилась, что все чисто, и сунула блокнот в карман пиджака.

Глава 13

Передо мной на столе лежал раскрытый блокнот Борщевика, я медленно перечитывала нужную страницу, но не понимала и даже под страхом смертной казни не смогла бы понять, что значили эти буквы и цифры. Когда Борщевик показывал мне сайт в интернете, он несколько раз сверялся с блокнотом, значит, это какой-то код, с помощью которого можно войти в даркнет. В задумчивости я постучала ручкой по зубам. Год назад я взломала код, чтобы прочитать сообщения на мобильнике, и если смогла взломать один код, осилю и другой.

Я вздохнула и взяла чистый лист из лежавшей передо мной стопки…

Потратив несколько часов и уйму бумаги, я добилась блестящего… ничего. Поднялась, потянулась, положила блокнот в карман пиджака и побрела на кухню, по пути остановившись перед фотографией отца.

– Заковыристая задачка, – сообщила я, постучав костяшками по стеклу. – Полагаю, подсказки от тебя не ждать? – Когда через короткое время никакого ответа через эфир не донеслось, я добавила: – Ну, нет так нет, за спрос денег не берут.

Дойдя до кухни, я взглянула на люк в потолке. Крыша всегда служила мне приютом для размышлений. Возможно, посиди я в тишине, на меня снизойдет озарение и ключ для взлома кода сам упадет в руки.

Парусиновый стул отца стоял, прислоненный к стене. Я открыла его, села, посмотрела в небо и принялась размышлять о коде. Борщевик явно обладал недюжинным интеллектом, раз смог составить такую непостижимую комбинацию букв и цифр. Возможно, я его недооценивала. Возможно, если я могла бы отрешиться от его сложного характера и заглянуть глубже, в душу, я бы согласилась стать его научным руководителем. Возможно, тогда бы он прислушался ко мне и не стал покупать смертельное зелье на нелегальном вебсайте. Я вздохнула и посмотрела поверх перил на дома напротив, решив, что о том, что касается Борщевика, нет больше смысла размышлять.

Лишь немногие окна в соседних домах были освещены, да и те слабо – неудивительно, ведь уже миновала полночь. Я встала, подошла к перилам и всмотрелась в темноту садиков, принадлежавших жильцам, гадая, не увижу ли семейство лисиц, которое поселилось в старом бункере времен Второй мировой войны. Оглядев садики вдоль и поперек, лисиц я не нашла, зато обнаружила Сьюзен, которая шаркала меж кустов с фонарем в руке. Улыбаясь, я окликнула ее:

– Как насчет по чайку?

Добравшись до ее кухни, я обнаружила заварочный чайник и чашки на столе, а саму Сьюзен стоящей спиной ко мне у кухонной раковины.

– Чайник почти вскипел, присаживайся.

Я послушно села и испустила легкий вздох.

– Дорогая, я прямо слышу, как ты устала, – заметила Сьюзен, оборачиваясь, увидела меня и ахнула: – О господи! Что у тебя с головой?

Я дотронулась до повязки.

– Дверь ударила.

Сьюзен скептически усмехнулась и сложила на груди пухлые руки.

– Вообще-то говорят «налетела на дверь», но мы обе знаем, что это значит, да? Ну-ка, выкладывай, кто тебя поколотил?

– Он не совсем поколо…

– Перестань за него заступаться.

Я поджала губы.

– Студент.

– Тот самый, с которым было столько проблем?

Я кивнула.

– Что ж, надеюсь, теперь проблемы у него.

– Его исключили.

А потом он умер.

– Отлично, будет ему урок. А теперь, – Сьюзен налила кипяток в заварочный чайник и села напротив меня, – я собиралась кое-что с тобой обсудить.

– М-м-м?

– Матильда приходит ко мне в гости по пятницам. Ты знала об этом?

– Нет.

– Она хорошая подруга, – продолжала Сьюзен, и я предположила, что это такой способ намекнуть – обо мне подобного не скажешь. – В любом случае, следует сказать, что она очень расстроена из-за тебя.

– Правда? – нахмурилась я. В больнице Матильда не казалась расстроенной.

– Она организовала мне чудесный день рождения – торт, цветы, шампанское. Отвела меня в розарий королевы Мэри в Риджентс-парке – о, так, наверное, выглядели райские кущи после того, как за первыми людьми захлопнулись ворота рая. Она даже подарила мне чудесную португальскую шаль. Но ты так и не пришла.

– Ох…

Теперь стало понятно, что имела в виду Матильда, когда попросила меня не опаздывать в тот день, когда детектив Чемберс пришла в университет.

– Да дело не в том, что ты забыла о моем дне рождения, – с возрастом теряешь счет годам и не придаешь празднику большого значения. Но она так много усилий вложила в этот праздник. – Сьюзен передала мне чашку. – Она старалась не показывать, но я видела, что она расстроена. И мне кажется, дело не только в том, что ты не так и не появилась. – Я подняла взгляд от чашки. – Она все вспоминала ту женщину-детектива. Мне кажется, она решила, что ты хочешь лишить ее статуса лучшей подруги и самого близкого тебе человека.

У меня перед глазами всплыло воспоминание о том, как детектив Чемберс уселась на меня, о ее лице напротив, ее дыхании на моей коже…

Я прокашлялась.

– Не знаю, с чего ей такое взбрело в голову.

– Правда?

Я снова откашлялась, потому что мне внезапно стало неуютно.

– Правда.

Сьюзен сверлила меня взглядом, я это чувствовала. В ответ я уставилась в потолок. Так мы посидели в тишине какое-то время, потом она произнесла:

– Не против выслушать небольшой совет от старой женщины?

– Совершенно не против, – ответила я, не испытывая никакого желания выслушивать советы.

– Если ты не хочешь потерять свою душечку Матильду, устрой ей сюрприз, окружи вниманием, дай понять, как ты ее ценишь, порасспрашивай о ее жизни, надеждах, мечтах. И ты не развалишься, если время от времени будешь ей улыбаться – она сказала, что ни разу не видела твоей улыбки.

Я минуту поразмышляла над услышанным и ответила:

– Но тогда это уже буду не я.

– Я знаю, дорогая. Но стоит постараться.

Все еще ощущая себя очень неуютно, я засунула руку в карман, нащупала блокнот Борщевика и обрадовалась возможности сменить тему.

– Ты помнишь, когда мы сидели тут в предыдущий раз, мне позвонил инспектор Робертс?

– Твой приятель Папоротник?

– Он мне не приятель, но да. Я решила помочь ему в том деле и помню, ты предлагала свою помощь. – Я вынула блокнот из кармана, раскрыла и положила на стол перед Сьюзен. – Я пыталась взломать этот код, но он оказался слишком сложным. Ты сказала, что любишь головоломки – может, понимаешь, что тут написано?

Сьюзен даже не посмотрела на блокнот.

– С этого момента ты постараешься проявлять к Матильде больше внимания?

– Постараюсь, – ответила я и подвинула блокнот поближе к ней. Когда она и не подумала взять его в руки, я подвинула его еще ближе.

– Обещаешь?

Я бросила на нее быстрый взгляд.

– Обещаю.

– Ладно. Давай его сюда.

Блокнот лежал уже прямо у нее под носом, но я пододвинула его снова. Сьюзен подняла его, бросила один взгляд и вернула мне.

– Это не код. Первая строчка – это ВПН-адрес.

– Что?

– ВПН. Адрес для доступа в интернет, который не дает по истории запросов отследить твой компьютер.

Я ошарашенно уставилась на нее.

– Откуда ты знаешь?

– Странно, почему ты об этом не знаешь.

Я мигнула раз, другой. Сьюзен склонила голову к одному плечу, потом подалась вперед и похлопала меня по руке.

– Ну ты только посмотри, что с тобой сделали, лицо – один сплошной синяк. Иди-ка домой и баиньки.

– Так значит, я просто печатаю это на компьютере и попадаю на сайт?

– Первая строка – это ВПН, вторая – УРЛ.

Я медленно покачала головой, не имея ни малейшего представления, о чем толкует Сьюзен.

– Дорогая, я серьезно, с тебя на сегодня точно хватит. Допивай чай, иди домой и ложись в постель.

* * *

Когда на следующее утро я выходила из квартиры, меня застал врасплох звонок инспектора Робертса, который просил заскочить в полицейский участок взглянуть на токсикологическое заключение о смерти Борщевика. Я вообще-то хотела приехать на работу пораньше, чтобы перед началом лекций вбить буквы и цифры из его блокнота в рабочий компьютер, но ознакомиться с заключением мне тоже было любопытно. Заключение победило.

– Спасибо, что приехали, – сказал инспектор Робертс, передавая мне папку. – Я подумал – вам будет любопытно узнать, что токсин, убивший Аарона Беннетта, идентичен тому, что отправил Чарли Симмондса в реанимацию.

– Совпадение?

– А может связь.

– А что может связывать двух этих мужчин? Откуда им было знать друг друга, ведь неоткуда же?

– Это вы меня спрашиваете?

– Да.

Он что-то прогудел себе под нос.

– Чарли Симмондс – тридцатипятилетний финансист из Нью-Йорка, приехавший в Лондон на деловую встречу. Аарон Беннетт – двадцатитрехлетний студент-ботаник из Боурн-энда. Я не могу придумать хоть одну точку пересечения между ними. Однако, возможно, они оба были знакомы с тем, кто стоит за производством этих токсинов.

Я обдумала это предположение:

– Вряд ли на Симмондса напал сам продавец наркотиков, продавцы не нападают на клиентов.

Мы замолчали, перебирая каждый у себя в голове различные теории.

– Вы уверены, что это один и тот же токсин? – уточнила я. В ответ инспектор Робертс вытащил токсикологическое заключение Чарли Симмондса и положил рядом с заключением Борщевика: на обоих значился Datura stramonium, но не упоминалось, что токсин, убивший Борщевика, был синтетическим. Я нахмурилась, уверенная, что он купил убившее его вещество на том сайте, который показывал мне, но почему тогда в заключении не приводился список веществ, использованных для производства токсина?

– Интересно, – сказала я вслух и замолчала.

– Интересно что? – через минуту спросил инспектор Робертс.

Я подняла голову от распечатки.

– Могу ли я тоже сделать анализ их крови? Возможно, получу другие результаты.

– В отчете сказано, что анализ сделали уже дважды.

– Я знаю. Но в вашей лаборатории могли не учесть специфического сочетания химических элементов. Возможно, они искали только основные компоненты. Я бы хотела сделать еще одну попытку в моей лаборатории. Или мы можем попросить провести анализ в третий раз?

Инспектор Робертс покачал головой.

– Они не согласятся, у нас нет на это бюджета. К тому же я уже дал им другое задание.

– Это какое же?

Он вынул из папки пластиковый пакет, в каком хранят улики. В нем лежал лист линованной бумаги, некогда плотно сложенный несколько раз, исписанный мелким почерком и, похоже, поспешно вырванный из блокнота.

– Патологоанатом нашел этот список растений в переднем кармане джинсов Аарона. Судя по теме его диссертации, не собирался ли он сам сварить какую-то отраву? Специалисты в нашей лаборатории уже разожгли все котлы, и мы ждем, что за зелье у них выйдет.

Судя по тому, что я вычитала из диссертации Борщевика, его не интересовали комбинации токсинов, только чистые вещества.

Я вытянула шею, чтобы разглядеть список.

– И что там за растения?

– Не знаю, названия на латыни, вроде там есть ель.

Я нахмурилась.

– Можно взглянуть?

После недолгого колебания инспектор Робертс передал мне пакет, я пробежала список глазами и перевернула на другую сторону. Там значилось только одно слово – «проф».

– Это для меня, – подняла я удивленный взгляд. – Он написал это для меня. Могу я его оставить себе?

– Нет.

* * *

Когда я закончила утренние лекции, мне сообщили, что в лабораторию доставили какую-то посылку. Мне не терпелось дойти до кабинета и вбить в компьютер ВПН и УРЛ, но посылка тоже возбудила любопытство. Внутри я обнаружила два пакета для улик с пробирками с кровью Чарли Симмондса и Аарона Беннетта, а также фотокопию списка растений из джинсов Борщевика.

Alternanthera reineckii

Picea obovata

Tulotis ussuriensis

Pausinystalia johimbe

Populus euphratica

Trientalis europaea

Eruca vesicaria ssp. Sativa

Eugenia nigerina

Myriophyllum spicatum

Я перечитала список, озадачившись, что в нем делали деревья. Но в еще большее замешательство меня привело полное отсутствие в нем системы. В чем был его смысл? Эти виды ничто не связывало, да и в любом случае ни одно из этих растений не было достаточно ядовитым, чтобы представлять интерес для исследования Борщевика. Так о чем он думал, составляя список?

Я уронила распечатку на стол и переключила внимание на пробирки.

Через четыре часа я получила результаты, и в случае с Борщевиком все соответствовало моим ожиданиям: в его крови действительно содержались химические элементы, свидетельствующие о том, что экстракт дурмана – синтетического происхождения. Чего я не ждала – что анализ крови Чарли Симмондса покажет ту же самую комбинацию. Не оставалось сомнений, что в обоих случаях был использован токсин, не только произведенный в одной и той же лаборатории, но и фактически взятый из одной партии. Если Борщевик все же нашел деньги, то они вместе с тем человеком, который напал на Чарли Симмондса, купили токсин на одном и том же сайте. Связующей деталью был именно сайт. Мне оставалось снова туда зайти, отследить нелегальную лабораторию и расспросить хозяина, кем бы он ни являлся, кто купил токсин, который убил одного человека и отправил в реанимацию другого.

Я тяжко вздохнула, гадая, насколько сложной окажется эта затея.

Глава 14

Стоял поздний час, я сидела на крыше, размышляла о списке растений и дивилась, какая блажь напала на Борщевика, когда он его составлял. Зачем громоздить в одну кучу пряные травы и дикие несъедобные цветы, мешать декоративные растения и лекарственные, да еще растущие по всему миру? Бессмыслица какая-то.

Я закрыла глаза и представила жизненные циклы каждого из этих растений: как они проклевываются, цветут, дают семена и умирают. Я перебирала в голове их историческое и культурное значение. Вот руккола, однолетняя овощная культура, известная со времен Римской империи, где ее рекомендовали в качестве обезболивающего средства. В индийской в народной медицине ее семена применяют при кожных болезнях, сок – при язвах, веснушках, гематомах, мозолях. Вот йохимбе – высокое вечнозеленое дерево, из коры которого получают алкалоиды, главным из которых является йохимбин. Он влияет на нервные центры, ответственные за сексуальное возбуждение ЦНС, а также используется как биологически активная добавка в питании спортсменов. Никакой связи между ними всеми я не находила.

Пока я сидела так с закрытыми глазами, в голове медленно проступило воспоминание об одной из прогулок в окрестностях Оксфорда, когда я была ребенком. Мы с отцом частенько отправлялись побродить там, если на меня нападало беспокойство, гнев или печаль. Отец полагал, что таким образом мы «возвращаем равновесие», и в то время я думала, что речь шла о моем душевном равновесии, но, возможно, ему он приносили не меньшую пользу. В этом воспоминании мы сидели на корточках около грядки с рукколой, и отец рассказывал мне о ее лекарственных свойствах. Хотя нет, это был не отец, голос был женский. Рядом со мной на корточках сидела женщина. Я зажмурилась крепче, стараясь уловить какие-то детали, и увидела нежную улыбку, черные волосы, закрученные в неряшливый пучок и закрепленные карандашом. Не эту ли женщину я вспоминала, когда наблюдала за матчем в крикет на Лондон-Филдс? Это она угощала меня клубникой?

В тот же миг все мысли о списке растений выдуло из головы. Я слетела вниз по лестнице и помчалась в спальню, сняла с платяного шкафа одну коробку и села с ней на кровать. Внутри лежали документы отца, письма и то, что я искала – старые фотографии. Раскопав их среди бумаг, я разложила их на покрывале. Не первый раз я доставала эти снимки и пересматривала бесчисленное количество раз, потому что это были фотографии моей матери.

Вот мои родители вместе в главном зале Колледжа Магдалены, в окружении высокопоставленных лиц. Высокая стройная мать облачена в длинный алый наряд, золотые шпильки укротили буйство ее светлых кудрей. Отец одет в тот костюм, который сейчас ношу я.

Вот мать в нашем саду в Оксфорде: в руках у нее секатор, на сгибе руки – корзинка, полная алых роз, на ней вельветовые мужские штаны, веселый жилет и соломенная шляпа.

Вот мать в летнем платье с цветочным узором, читает газеты и пьет кофе на нашей длинной оксфордской кухне, и еще фото, и еще, в основном мать, но иногда вместе с отцом, и каждую фотографию я знаю наизусть.

Я вспомнила, как, когда мне было шесть лет, я пришла к отцу и спросила, куда пропала мама. Он был так ошарашен, словно думал, что я никогда этого не спрошу. После очень долгого молчания он сказал: «Ложная надежда все равно остается надеждой, а безответная любовь остается любовью». Помимо этой бесконечно загадочной фразы я больше не услышала от него ни единого слова о матери. Но у меня хотя бы остались эти фотографии.

И тут впервые кое-что меня поразило – а где же я? Эти фотографии, конечно, явно были сняты до моего рождения, но где же кадры, где мать беременна, где она со мной – новорожденной, младенцем, ребенком? Я тихонько хмыкнула, но не потому, что загрустила, осознав, что у меня нет собственных фотографий до трехлетнего возраста, а потому что в воспоминаниях у женщины, которая угощала меня клубникой и рассказывала о рукколе, не было светлых кудрявых волос.

Зазвонил домофон, заставив меня подпрыгнуть и выронить фотографию. Да кто это может быть в такой час? Я покачала головой и решила, что если не буду отвечать, незваный гость уйдет.

Через минуту домофон зазвенел снова. Я не ответила. Но на третий раз звонивший просто не стал убирать палец с кнопки, и мне пришлось ответить, чтобы не оглохнуть от чудовищного шума.

– Профессор? Это инспектор Робертс. У меня информация об Аароне Беннетте.

Я взглянула на часы – что же там такое, что не может подождать до утра? Вариантов может быть много, сказала я себе и нажала кнопку открытия дверей.

Я вышла на площадку и заглянула в лестничный колодец. Внизу хлопнула входная дверь, и при этом звуке у меня в голове вспыхнуло воспоминание о том, как мы впервые встретились с инспектором Робертсом в тот ужасный день, худший в моей жизни. Его же тогда интересовал как будто только мой телескоп и тот факт, что у меня нет лицензии на хранение и производство ядовитых веществ. Страшные воспоминания грозились захлестнуть, и я отчаянно затрясла головой, силясь их прогнать.

– Эй, привет. Давно я тут не был, – произнес инспектор Робертс, добравшись до промежуточной площадки. Он улыбался, словно охваченный приятными воспоминаниями.

– Поздновато вы, – фыркнула я.

Он начал медленно преодолевать последний пролет.

– Верно. Заработался и потерял счет времени, но решил вот заглянуть к вам по пути домой.

– Могли бы и просто позвонить.

Он добрался до моей площадки и перевел дух.

– Как я уже сказал, я проезжал мимо и решил заглянуть, проверить, дома ли вы.

Я уставилась на стену поверх его головы:

– Ну так что там у вас?

– Давайте лучше войдем внутрь. – Он настороженно заглянул в колодец, как будто кто-то из моих соседей мог нас подслушивать. И хотя в середине ночи никому бы такое в голову не пришло, я сделала шаг в сторону, пропуская его в квартиру.

– Так какая у вас информация? – снова спросила я, закрывая дверь. Инспектор Робертс не ответил, а пошел прямо на кухню, что я сочла чрезвычайно бесцеремонным. Когда я догнала его, он стоял около лестницы, ведущей на крышу, и смотрел на люк. – Слушайте, я не собираюсь ждать всю ночь, что вы хотели мне рассказать?

Ответ застал меня врасплох:

– Небо сегодня такое ясное, пару планет будет очень хорошо видно.

Я моргнула.

– Вы просите разрешения воспользоваться моим телескопом?

Он улыбнулся.

– Прошу.

Я снова моргнула.

– Вы же вроде приехали сюда, чтобы рассказать что-то важное.

– И воспользоваться вашим телескопом. Я ехал домой, взглянул на небо, увидел все эти звезды и подумал о вашем телескопе. Всегда хотел в него взглянуть, а поскольку заросли на вашей крыше больше не грозят меня убить, решил ловить момент. Так что я развернул машину – и вот я здесь.

– Вы сказали, что проезжали мимо.

– Проезжал, а потом вернулся назад. – Он поставил ногу на нижнюю ступеньку. – Ну что, пошли?

Мне было не по себе от присутствия на моей кухне такого крупного, громоздкого мужчины, но в гостиную я тоже не хотела его пускать. Так что если он собирается пробыть здесь какое-то время, лучше места, чем просторная крыша под открытым небом, не найти.

– Хорошо. Но мы ненадолго, у меня завтра лекции спозаранку.

– Великолепно! – громыхнул он, заставив меня подпрыгнуть. – Я бы захватил с собой и бутылку, если бы всерьез рассчитывал на вашу компанию. – И снова эта улыбка. – Полагаю, у вас-то выпить нечего?

Я взглянула на чайник.

– В смысле спиртного?

Естественно, спиртного у меня не было, поскольку я его не употребляла, но вспомнила, что в глубине шкафчика со специями стоит бутылка виски, оставшаяся от отца. Я вынула ее и показала инспектору Робертсу.

– Это сойдет?

– Еще как, – кивнул он. – Отлично сойдет.

Я заняла парусиновый стул отца, потому что была не уверена, что он выдержит вес инспектора Робертса, а тот уселся на деревянный кухонный стул, который мы с Матильдой умудрились пропихнуть сквозь люк, и приник глазом к окуляру телескопа. В одной руке он держал стакан с виски, второй крутил колесико фокусировки. Ночь в самом деле оказалась ясная, и даже несмотря на туманную янтарную дымку засветки звезды сплошь усыпали небо. Я посмотрела на инспектора Робертса: на его губах все еще блуждала улыбка – не так хорошо знакомая мне сухая циничная улыбка, нет. Если бы меня попросили высказать свое мнение, я бы рискнула предположить, что сейчас инспектор Робертс счастлив.

– Ну теперь-то вы расскажете мне про Борщевика?

Он не отрывал глаз от окуляра.

– Про кого?

– Бор… Аарона Беннетта.

– А, так его дело закрыто.

Я нахмурилась.

– Прошу прощения?

– Коронер пришел к выводу, что смерть наступила вследствие несчастного случая. Не самоубийства или чего-то еще. Юноша ввел себе по ошибке слишком большую дозу галлюциногена. На бутылочке нашли только его отпечатки и не обнаружили никаких признаков манипуляций с телом.

– А что насчет шприца?

– М-м-м?

– На шприце были его отпечатки?

Инспектор Робертс наконец посмотрел на меня.

– Если бы на шприце нашли еще чьи-то отпечатки, дело бы не закрыли. Коронер все-таки знает свое дело.

– А вы с ним согласны?

– А это не входит в мои обязанности. Если с ним согласен суперинтендант, мне этого достаточно. К тому же в Лондоне каждый день регистрируется тридцать внезапных смертей. Каждый день. Аарон Беннетт – всего один из множества. – Инспектор Робертс помолчал. – Но вообще вы правы – я мог просто позвонить, но мне показалось, вы захотите узнать эту новость сразу.

– Почему?

Он слегка непонимающе взглянул на меня.

– Потому что вы его курировали.

– Ничего подобного.

– Правда? Но вы двое явно… плотно общались.

Я покачала головой.

– Я к этому не стремилась. Он досаждал мне. Это не значит, что я рада, что он больше не будет мне досаждать, – быстро добавила я. – С другой стороны… может, и рада.

– Вы рады, что он умер?

– Конечно же нет. – Повисла пауза. – Вы нашли его ноутбук?

– А должны были?

– Да ну конечно!!! – воскликнула я. – Вы что, не осматривали место преступления?

– А вы сомневаетесь в том, что я правильно выполняю свою работу? – помрачнел инспектор Робертс.

– Именно так. Вы знали, что он студент. У студентов обычно есть ноутбук. А в нем может содержаться критичная для дела информация.

– Дело закрыто.

Я зарычала от бессилия – мне был нужен этот ноутбук.

– Возможно, оно еще было бы открыто, если бы вы его искали.

– Вы говорите прямо как детектив Чемберс, а мне о ней сейчас лучше бы не напоминать.

– Инспектор Робертс, этот ноутбук…

– Профессор Роуз, да что вы про него заладили?! Дело закрыто. Тема закрыта.

Я откинулась обратно на спинку стула и сложила руки на груди, кипя от возмущения. Инспектор Робертс снова приник глазом к окуляру, и мы погрузились в напряженное молчание.

– Все мы однажды доходим до этого момента, да? – произнес он спустя время. – Когда всерьез начинаем думать о том, чтобы уйти в отставку. Но я слышал так много рассказов о том, как люди попросту умирали на следующий день после выхода на пенсию, что при одной мысли об этом у меня сердце в пятки уходит. А у вас?

Подобное соображение меня не посещало ни разу.

– Не припомню, чтобы задумывалась об этом.

– Как так? Никогда, ни разу?

– А зачем? Мне сорок пять, до пенсии еще двадцать один год.

Широкие брови инспектора Робертса взлетели, целая гамма выражений сменилась на его лице, пока он придумывал и отбрасывал ответы; в результате он просто промолчал и направил телескоп на другую часть неба.

– Знаете что? Возможно, появление детектива Чемберс – судьба. Она надменная и нахрапистая. Она ходит по участку, словно хозяйка. Она разговаривает со мной как со старым маразматиком. Она грубит персоналу, коллегам, окружающим. Знаете, какая у нее любимая присказка? «Просто прошлый век». Оборудование в участке – просто прошлый век. Мои следовательские приемы – просто прошлый век. Я знаю, что ей в отцы гожусь, но я не настолько отстал от современности. Но, возможно, ее появление – знак судьбы, что мне пора на покой.

Отец говорил, что проще простого свалить на судьбу ответственность за свои неудачные решения. Я была с ним не согласна: проще простого свалить на судьбу ответственность за все свои решения.

– В следующем году мои девочки поступят в университет и будут пропадать на учебе, – продолжал он. – Так может порадовать себя и провести с ними побольше времени сейчас? Узнать их получше? Наверстать все то время, что я пропадал на работе? Наверстать все эти годы, когда они росли, а меня не было рядом?

Если его так волновало упущенные время и возможности в отношении своих дочерей, то чего же он рассиживал на моей крыше посреди ночи, вместо того чтобы ехать домой, к ним?

– Так что вы думаете?

– Вам интересно узнать, что я думаю о вашем выходе на пенсию?

Инспектор Робертс развернулся ко мне лицом.

– Да.

Я подняла взгляд к небу, выискивая Орион, Пегас и Кассиопею, и наконец произнесла:

– У меня по этому вопросу нет совершенно никакого мнения.

Я повернулась вместе со стулом на сорок пять градусов и обнаружила Юпитер, прекрасно видимый даже невооруженным глазом, а в телескоп, видимо, представляющий сейчас восхитительное зрелище.

– Ну еще бы, – после паузы отозвался инспектор Робертс. – Глупо было спрашивать. – Он допил напиток и поднялся на ноги. – Уже поздно, мне, наверное, пора домой. Спасибо за гостеприимство, профессор, и за любезное приглашение.

– Любезность тут ни при чем, – ответила я, тоже вставая. – Я позволила вам зайти, потому что хотела кое о чем попросить. – Я вынула телефон. – Хочу, чтобы вы узнали, чей это автомобильный номер.

Глава 15

На следующий день в голове у меня плавал туман, так что чтение лекции давалось героическим трудом, и я поклялась себе никогда больше не отвечать на звонки в дверь или на звонки от инспектора Робертса посреди ночи. Хорошо, что у меня был часовой перерыв перед дневными занятиями и я могла посидеть и перевести дух в одиночестве в лаборатории. Однако же радость от предвкушения отдыха испарилась, когда, подойдя к лаборатории, я увидела приоткрытую дверь. При моем появлении Карла вскочила с места и поспешно спрятала в сумочку нечто, похожее на остатки сэндвича. Я впилась в нее гневным взглядом, поскольку она снова презрела правило «никакой еды в лаборатории».

– Что ты тут делаешь? – спросила я.

– Убираюсь, – ответила она, демонстрируя тряпку. – Как ваша голова?

Мгновенно я вспомнила, как она урегулировала ту ситуацию, когда на меня напал Борщевик; как она довела меня до кабинета декана, как даже привезла очки в больницу – и я думать позабыла о сэндвиче.

– Уже лучше, спасибо. Уже не так сильно болит.

– Прекрасная новость. Кстати, вы только что разминулись с деканом, он вас все утро искал.

– А он не сказал, зачем?

– Нет, но он ждет вас в своем кабинете. Сказал, что послал вам имейл, поскольку вы не отвечали на звонки, а я сказала, что вы в принципе не читаете почту и не отвечаете на звонки.

Я взглянула на часы – до начала занятий оставалось уже меньше часа, а кабинет декана располагался на самом верхнем этаже административного здания. Мне стоило поторопиться.

Я положила сумку на стол, проинспектировала лабораторию взглядом, проверяя каждую горизонтальную и вертикальную поверхность, и пришла к заключению, что помещение безупречно чисто. Карла отлично постаралась… не считая кухни. Снова. Снова там стояли кофейник и две немытые кофейные чашки. Я громко прищелкнула языком.

– Карла, ты знаешь инструкцию по выводу горячих напитков в этом помещении. Я разрешаю тебе пить здесь кофе только при условии, что ты сразу после этого моешь посуду и убираешь ее на место. Здесь стоят две чашки, значит, сегодня ты уже дважды пренебрегла этим правилом. – Ее щеки залились румянцем. – И это уже не в первый раз, – подчеркнула я.

– Простите, профессор, совершенно вылетело из головы. Сейчас все вымою.

– Если на рабочем месте все находится в порядке, то и в голове тоже будет порядок. А в токсикологической лаборатории порядок – вопрос жизни и смерти.

Она послушно склонила голову.

– Конечно, профессор, такого больше не повторится.

* * *

Декан выглядел раздосадованным – я не смогла понять, послужила тому причиной я или у него просто выдался тяжелый день. В кабинете находились еще двое людей: мужчина и женщина, сидевшие напротив декана. Я кинула на них быстрый взгляд и направилась к единственному оставшемуся свободным стулу. Мужчина был гигантских размеров и едва умещался на сиденье, женщина, напротив, была миниатюрная, как птичка. Они уставились на мое лицо, разглядывая повязку и синяк.

– Это мистер и миссис Беннетт, – сообщил декан, когда я села. – Родители Аарона.

«А-а-а…» – подумала я и беспокойно поелозила на стуле, надеясь, что они не станут задавать вопросов о моей голове, ведь их сын умер на днях.

– А-а-а, – подумала я – вернее, решила, что подумала, а оказалось, что протянула вслух.

– «А-а-а»? – прогремел мистер Беннетт. – И это все, что вы можете сказать?

– Соболезную вашей утрате, – поспешно добавила я, уставившись на уродливую ковровую плитку на полу кабинета.

– Это ваша вина! – прорычал мистер Беннетт.

Я подняла глаза.

– Прошу прощения?

– Аарон послал нам письмо, где сообщил, что если что-то пойдет не так с его исследованием, это ваша вина.

Я яростно затрясла головой.

– Категорически возражаю…

– Вы были его научным руководителем, – вклинился он. – Вы несли за него ответственность.

– Я не была его научным руководителем.

– Но он так сказал!

Я тяжело вздохнула.

– Раз за разом я повторяла, что я не его научный руководитель, никогда им не была и не собиралась становиться.

Последовала пауза.

– А почему вы не стали бы его научным руководителем?

И вот что мне было на это ответить? Потому что ваш сын был непредсказуемым, агрессивным человеком, и об этом прекрасно знали все в университете?

Я взглянула на декана – он вроде бы отрицательно покачивал головой, хотя оставался неподвижен. Это озадачивало.

– Потому что…

– Потому что, – мгновенно встрял декан, – у профессора Роуз в это время года столько работы, что дополнительно исполнять обязанности научного руководителя ей не по силам. Мы уже подыскивали Аарону нового куратора.

Мистер Беннетт повернулся к нему.

– Он сообщил, что писал и вам тоже. Вы получили его письмо?

Я взглянула на декана – брови сошлись у него на переносице, образовав вертикальную складку на лбу, он перебирал предметы на столе.

– Я… да, я получил письмо.

– И какова же была ваша реакция?

Декан сделал глубокий вдох и положил руки на ноутбук.

– Мистер Беннетт. Аарон был… как бы это сказать… небезызвестной личностью. Он часто писал жалобы на преподавательский состав и других студентов касательно их предвзятого или непрофессионального отношения. Поначалу я рассматривал каждую такую жалобу и проводил по ним расследование, но во всех случаях они оказывались лишенными всякого основания, поэтому к каждому новому письму я относился со все большим скепсисом.

Какое-то время мистер Беннет сидел молча, переваривая услышанное.

– И вы хотите сказать, – наконец негромко произнес он, – что, получив последнее письмо от моего сына, просто проигнорировали его?

– Мистер Беннетт, он засыпал меня письмами.

– И вы его проигнорировали?

Декан сделал глубокий вдох.

– Боюсь, что в данном случае я не обратил на это письмо того внимания, которого оно, как я теперь понимаю, заслуживало. Особенно учитывая, что на профессора Роуз он жаловался впервые. Он был большим поклонником профессора и я бы даже осмелился заявить – ее боготворил.

Я нахмурилась. Мистер Беннетт выпрямился на стуле, даже сидя он был почти одного роста со мной, поистине устрашающий человек. Так же, как и его сын.

– Тогда, поскольку вы решили бездействовать, смерть моего сына на вашей совести – так же, как и на ее.

Декан протестующе поднял руку.

– Мистер Беннетт, естественно, вы ищете того, кого сможете обвинить в смерти сына…

– Черт подери, да, я ищу виновного! – заорал тот. – Никто ничего нам не говорит, мы даже не знаем, от чего он умер! Все, что нам сообщили, это что его нашли со шприцем в вене.

Тут миссис Беннетт начала тихо плакать, и все мы замолчали из уважения к ее горю. Выждав приличествующее время, я встала и откашлялась, поскольку мне как токсикологу настало время пролить свет на вопрос.

– Мистер Беннетт, у Аарона случилась передозировка – он принял очень высокую концентрацию вещества, извлеченного из ядовитого растения. Это растение содержит тропановые алкалоиды, вызывающие чудовищные галлюцинации. Также температура его тела поднялась настолько, что этого могло оказаться достаточно, чтобы убить клетки мозга и нарушить работу вегетативной нервной системы. Поскольку она регулирует деятельность легких и сердца, Аарон, скорее всего, задохнулся, когда у него перестали работать легкие, или умер от сердечного приступа.

– Замолчите! Замолчите!! – закричала миссис Беннетт, заставив меня подскочить на месте, потом сесть обратно на стул, съежиться, закрыть рот и опустить взгляд, чтобы не встречаться глазами с деканом – я чувствовала, что он просто прожигает меня взглядом.

– Мне очень жаль, что имело место такое ужасное, ужасное происшествие, – поспешно произнес он, чтобы вернуть контроль над ситуацией.

– Это не происшествие! – заорал мистер Беннетт. – Моего мальчика убили!

Я подняла взгляд.

– Убили?

– Да, убили. Мой сын никогда бы по доброй воле не ввел себе яд, который вызывает чудовищные галлюцинации. Он не принимал наркотики.

Я вспомнила, что говорили о Борщевике и наркотиках класса А и Клара, и детектив Чемберс. Вспомнила расширенные зрачки, возбужденное поведение, непредсказуемые движения, и поразилась наивности родителей, которые не верят, что их ребенок способен на дурной поступок. Дальше молчать я уже не могла:

– Аарон умер от передозировки датурина, сильнодействующего нелегального галлюциногена.

– Да мы не спорим, что он умер от передозировки, – возразил мистер Беннетт, – это ясно как белый день. Мы не можем согласиться – и никогда не согласимся – с той частью полицейского отчета, где говорится о «несчастном случае». Аарон не ввел себе случайно слишком большую дозу, это сделал кто-то другой, намеренно! И этого бы не случилось, если бы в первую очередь вы не направили его в кроличью нору синтетических токсинов.

– Куда? – растерялся декан.

– Я не направляла, – робко возразила я.

– Если бы вы дали ему доступ к вашей коллекции ядовитых растений, его исследование проводилось бы под строгим контролем. Он должен был давать вам отчет о своих действиях. Он бы…

– Мистер Беннетт, у профессора Роуз больше нет коллекции ядовитых растений, – прервал его декан.

– Аарон считал иначе. Он сказал – она прячет свою коллекцию, поскольку она нелегальна. – Он повернулся ко мне. – Если бы вы предоставили ему доступ, он бы не попал в сети даркнета.

– Даркнета? – ахнул декан. – Профессор Роуз никогда бы…

– Перестаньте ее защищать! – заорал мистер Беннетт. – Вы понятия не имеете, что она замышляла.

Декан умолк, и все глаза обратились на меня. Я снова откашлялась.

– Аарон действительно показал мне найденный им сайт, где продавали синтетические токсины, – неуверенно сказала я, – но я настоятельно отговаривала его от каких-либо покупок. Я подчеркивала, что мы ничего не знаем о качестве продукта, об опасности, которую он может представлять, о том, что подобная торговля нелегальна. Привела все возможные доводы, чтобы отбить у него охоту так рисковать. Я полагала, что успешно, что он отбросил эту мысль – но оказалось, он не отступился.

– Я вам не верю, – заявил мистер Беннетт.

– Прошу прощения?

– Может, вы тогда для вида уговаривали его, но потом махнули рукой и позволили ему делать все что заблагорассудится, потому что хотели, чтобы он перестал вас донимать.

Да, я действительно хотела, чтобы Борщевик перестал меня донимать, но ни на секунду у меня не мелькнуло сознательного намерения подтолкнуть его к смерти.

– Уверяю вас, дело обстояло совершенно не так.

– Вы позволили ему связаться с дурными людьми, возможно, сделка пошла не так и он стал угрожать разоблачить их. И возможно, тогда они убили его.

Я взглянула на декана, и при виде его удивленно распахнутого рта и вытаращенных глаз передо мной мгновенно возникло ужасающее видение того, как он подписывает мои документы об увольнении. Один раз работу я уже теряла и снова терять не собиралась.

– Предположение! – выпалила я, прежде чем успела осадить себя.

– Предположение? – взревел мистер Беннетт, грохая рукой по подлокотнику и вскакивая на ноги. – Предположение?

Он навис надо мной, как гора, и я не могла не взглянуть в его красное лицо, в его глаза, пылающие гневом. Я увидела, как его жена съеживается от ужаса, и поняла, как выглядел бы Борщевик тридцать лет спустя… если бы остался жив.

– Профессор хочет сказать, – примирительным тоном вмешался декан, – мы не знаем, что именно случилось. Мы знаем, что Аарон умер от передозировки, и нет никаких доказательств, опровергающих то, что он сделал инъекцию собственноручно. И я не знаю, что еще вам сказать, кроме того, что все мы искренне соболезнуем вашей утрате.

Мистер Беннетт повернулся, явив мне свою широченную спину.

– Мы сюда не за сочувствием пришли. Какой от него смысл? Нам нужно, чтобы вы что-то предприняли. В полиции умыли руки и закрыли дело. – Он снова повернулся ко мне. – Вы должны что-то сделать. Смерть моего сына на вашей совести, так что вы должны найти его убийцу.

Я обдумала его слова. Нет, определенно я не была виновата в смерти Борщевика, более того, я бы осмелилась утверждать, что если бы он послушался меня, то до сих пор был бы жив.

– Тот полицейский сказал, что вы нам поможете, – высоким, мелодичным и дрожащим от эмоций голосом сказала миссис Беннетт. – Как его звали? – обратилась она к мужу.

– Робертс.

– Да, точно, мистер Робертс сказал, что вы нам поможете.

– Вот как? – удивилась я.

– Да. Он сказал, что вы всегда на диво проницательны.

Она не пыталась мне польстить, просто повторяла слова детектива Робертса. Плечи у нее дрожали, и смотрела она на меня заплаканными, измученными, умоляющими глазами.

– Иногда невозможно не задуматься, а что же ты сделал не так. Я имею в виду в качестве родителя.

После этих слов в комнате воцарилась тишина, но через пару мгновений ее разбил вдребезги вопль мистера Беннетта, накинувшегося на жену:

– Не мели чепухи, Джинни!

Она снова съежилась в кресле, я разглядела, как годы оскорблений въелись в черты ее лица, и услышала собственный голос:

– Ладно, я поговорю с детективом Робертсом. Посмотрим, что смогу сделать.

Понятия не имею, зачем я так сказала. Разговор с детективом Робертсом прошел бы впустую, потому что у него не было полномочий заново открыть дело. Он ничем не мог мне помочь, ничем. Оставался единственный способ доказать или опровергнуть, что Аарона Беннетта убили, – браться за дело самой.

Глава 16

Добравшись до учебного класса, я обнаружила на двери записку, извещавшую, что студенты на занятия сегодня не придут. Не могу сказать, что эта новость меня раздосадовала, поскольку, конечно, препарирование сочинений по судебной ботанической экспертизе – чистый восторг, но у меня было столько планов, что даже такое времяпрепровождение отвлекало бы от более насущных вопросов. Я развернулась на месте и отправилась в кабинет, поскольку, решительно взявшись за расследование, уже не могла думать ни о чем другом.

Очутившись за столом, я вынула блокнот Борщевика из сумки и нерешительно осмотрела свой компьютер. Не знаю, почему it-отдел настоял на том, чтобы установить его у меня в кабинете. Я не была уверена даже в том, что знаю, как он включается.

Я начала с того, что нажала какую-то кнопку на клавиатуре и взглянула на экран. Ноль реакции. Я нажала сразу несколько кнопок – снова безрезультатно. Я вздохнула, встала и обошла стол в поисках кнопки «пуск». Нашла, и машина наконец-то ожила. Я испустила победный клич и вернулась за стол, но радость продлилась недолго, поскольку экран изменился, на нем появились какие-то значки, о предназначении которых я не имела ни малейшего понятия.

Я взяла блокнот и очень медленно и осторожно набрала на клавиатуре первую строчку. Взглянула на экран. Насколько я могла заметить, никаких изменений не произошло – все значки остались на своих местах.

Вздохнув, я уронила блокнот на стол, признавая, что дело оказывается сложнее, чем я думала. Потом вспомнила, как Борщевик сказал, что не хочет оставлять цифровой след. В тот момент я не была уверена, что знаю смысл этих слов, а теперь призадумалась над своими действиями. Если мне удастся войти в даркнет, используя рабочий компьютер, и об этом узнают в it-отделе, мне несдобровать. Я быстро выключила машину, надеясь, что набранный мной текст волшебным образом испарится.

На данный момент потерпев поражение, я шумно шмыгнула носом и откинулась на спинку кресла, чтобы обдумать все удлиняющийся список вопросов. Если Борщевик все-таки решился рискнуть и купить галлюциногены из даркнета, то он явно не ограничился бы одним наименованием? Если так, то где он спрятал остальные? На столе их не было, а если бы они находились где-то в доме, полиция бы их обнаружила. Но Борщевик утверждал, что у него нет денег на подобную покупку.

Я потрогала повязку на голове – да, он подтвердил свои слова весьма… решительно.

Не знаю, сколько я просидела так в размышлениях, я совершенно потеряла счет времени, и когда наконец заглянула в телефон, обнаружила там три пропущенных звонка и череду сообщений от Матильды, а взглянув на время, с изумлением обнаружила, что уже девять вечера.

– Черт! – воскликнула я, вскакивая на ноги, вспомнив, что мы договорились встретиться в нашем любимом баре.

В итоге я опоздала на полтора часа. Матильда сидела за нашим обычным столиком, изящно скрестив под собой ноги и читая журнал. Во время наших многочисленных посещений этого бара я выработала маршрут от входа до столика, который исключал соприкосновение с листьями и побегами разнообразных ядовитых растений, подвешенных к потолку и расставленных на полках. Несмотря на мои неоднократные жалобы, администратор отказывался их убрать.

Вот и теперь на пути мне пришлось то и дело уворачиваться и уклоняться, наконец я плюхнулась на стул напротив Матильды, ударившись коленом о стол и расплескав ее напиток. Она подняла бокал, положила салфетку, чтобы та впитала вино.

– А вот и ты, дорогая. Где пропадала?

Я вся вспотела, поскольку от автобусной остановки бежала, поэтому вынула платок и вытерла лицо.

– На встрече с деканом и родителями погибшего студента.

– А-а-а… Нелегко тебе, наверное, пришлось. – Она налила мне газированной воды. – Но не поздновато ли для подобной встречи? Разве нельзя было назначить ее на дневное время?

– Она состоялась в пять часов.

– И так долго продолжалась?

– Нет, потом я отправилась домой, чтобы поразмыслить, и, похоже, потеряла счет времени.

– Верно, моя дорогая, ты потеряла четыре часа. Надеюсь, твои размышления оказались продуктивными?

– Да. Мне так кажется. – Я сделала большой глоток воды и взглянула на нее. – Прости, что опоздала.

Матильда уронила экземпляр «Экономиста» в сумку.

– Все в порядке. Я взяла в привычку брать с собой что-нибудь почитать, если у нас назначена встреча.

Похоже, она злилась – понять было сложно, поскольку она всегда разговаривала так громко, что непросто разобрать, спокойна она или возбуждена. Она улыбнулась, но как-то безрадостно.

Я отпила еще воды.

– Юстасия, нам нужно поговорить, именно поэтому я предложила встретиться сегодня.

– М-м-м? – откликнулась я с любопытством.

– Хочу задать тебе один вопрос.

– М-м-м? – осторожно откликнулась я.

Она соединила кончики пальцев и положила на стол миниатюрные ладони.

– Кто я?

Я помолчала, размышляя. Матильде явно не был нужен буквальный ответ «лектор из Португалии по имени Матильда Акоста», нет, ей было нужно что-то другое. Я нахмурилась, и тут ответ наконец пришел ко мне. Я открыла уже было рот, но услышала:

– Только не отвечай «сильная независимая женщина».

Я захлопнула рот. Матильда вздохнула.

– Кто я для тебя, дорогая? И не отвечай «коллега по работе».

Я обвела глазами бар в отчаянных поисках правильного ответа, барахтаясь, как двоечник на экзамене, и понимая, что по моему лицу все видно.

– Юстасия! – громко окликнула Матильда, заставляя повернуться не только меня, но и посетителей в баре. – Я говорю о нашей дружбе.

– О, – облегченно откликнулась я. – Ты моя…

Матильда склонила голову набок, ожидая продолжения, и, не дождавшись, переспросила:

– Я твоя кто?

Я моргнула. До сих пор мы не использовали конкретных обозначений, и я понятия не имела, почему она спросила об этом именно сейчас, но потом я напомнила себе, что собиралась переломить судьбу и позволить себе сблизиться с другим человеком.

– Мой… человек?

Похоже, я нашла правильный ответ, поскольку Матильда заметно расслабилась.

– Верно. Я – твой человек, а ты – мой, а когда люди заботятся друг о друге, они не позволяют посторонним лицам вклиниться между ними и пытаться украсть одного из них. – Эти слова поставили меня в тупик… – Ты понимаешь, о чем я?

Я кинула на нее потерянный взгляд.

– Ладно, давай попробуем так – только потому, что кто-то проявляет к тебе интерес, ты не обязана проявлять интерес в ответ. Интерес не всегда бывает обоюдный, ты можешь ответить «нет». Можешь сказать «спасибо, я польщена, но нет».

Я заморгала, а она взяла мои руки в свои.

– Юстасия, мы очень давно дружим, ты мне дорога, но у меня есть ощущение, что ты отворачиваешься от меня. Пообещай мне… пообещай, что той полицейской не удастся украсть тебя у меня.

Так вот что Сьюзен имела в виду, когда сказала, что я «хотела лишить Матильду статуса лучшей подруги»? Матильда что, решила, что я сдружусь с детективом Чемберс? Я громко фыркнула – ну надо же было такое удумать!

– Конечно же нет, – усмехнулась я.

– Хорошо. Ты, конечно, во многом очень наивная – и за это я тоже тебя люблю, – но все-таки ты не вчера родилась.

Так, она снова поставила меня в тупик. Я подождала разъяснений, но когда они не последовали, спросила:

– Теперь могу я задать вопрос?

Я сделала глубокий вдох.

– Конечно, спрашивай о чем угодно.

– Ты знаешь, как получить доступ в даркнет?

Глаза Матильды широко распахнулись:

– Куда?

– Это место, где можно найти организации, которые продают нелегальные товары и услуги.

– Я знаю, что такое даркнет.

– Хорошо, потому что я хочу кое-что оттуда купить, но не знаю, как туда попасть.

– Юстасия… ты серьезно?

Я отчаянно закивала:

– Абсолютно серьезно, я пообещала родителям того студента выяснить, кто убил их сына.

– Убил? – завопила Матильда, и на нас снова начали оглядываться. – Я думала, он умер от передозировки.

– Как и полиция. Они закрыли дело, но его родители уверены, что он вышел на производство синтетических токсинов в даркнете, угрожал им разоблачением, и его убили.

Матильда во все глаза смотрела на меня.

– И ты пообещала его родителям выяснить, кто стоит за этим производством?

– Да.

– Ты спятила?

– Очевидно, я буду действовать осмотрительно, инкогнито, все такое. Но сначала мне нужно выяснить, как попасть в даркнет. Тот студент показал мне вебсайт – там красный череп по центру на черном фоне.

– Юстасия! Да бога ради!

Я взглянула на Матильду.

– Хочешь сказать, что не знаешь, как попасть в даркнет?

– Конечно не знаю!

Я тяжело откинулась на спинку стула, потерпев еще одно поражение. Матильда так много знала о мире из своих газет и журналов, я была уверена, что и на этот вопрос у нее есть ответ. Я издала дрожащий вздох – часы, проведенные за рабочим столом, когда я составляла план, как выслеживаю поставщика, покупаю экстракт и отвожу его в полицию, оказались потрачены впустую из-за моего невежества. Из-за моей неискушенности – я ведь даже не сразу поняла, как включать компьютер.

– Послушай, что бы ты там ни замыслила – не делай этого, – решительно сказала Матильда. – Я серьезно. Все это звучит очень опасно. Говорю тебе, моя дорогая, не надо.

– Можно я глотну вина?

Она подавилась воздухом.

– Юстасия… ты же не пьешь.

Я взяла ее бокал и пригубила немного, на вкус вино оказалось отвратительным. И тут мне пришло в голову, что задуманную мной операцию можно провести иначе. Может, не обязательно искать преступников с помощью компьютера, может, я найду их с помощью собственных ног?

Я сделала еще глоток – вкус показался мне еще более омерзительным. Зачем люди пьют такую гадость, оставалось для меня загадкой.

Глава 17

Лаборатории в Имперском колледже Лондона во всем походили на мои, за исключением куда большего размера, а также разнообразия и изобилия оснащения, что логично – все-таки этот университет специализировался на научных исследованиях. Тем утром я позвонила коллеге, занимавшему аналогичную должность, – профессору Хатчинсу, и он вроде бы благосклонно отнесся к просьбе встретиться с ним. И вот пока я сидела и ждала его в девственно-чистой приемной кафедры медико-биологических исследований, ощущала себя одновременно не в своей тарелке и совершенно на своем месте. Когда он появился, я с удивлением и замешательством обнаружила, что он облачен в такой же твидовый костюм, как и я, и на носу у него сидят ровно такие же очки в стальной оправе. А когда я встала, чтобы поприветствовать его, то обнаружила, что мы одного роста и одинакового сложения. Честно говоря, насколько я могла заметить, мы отличались только тем, что профессор был совершенно лыс.

– Профессор Роуз, – заговорил он с заметным пришепетыванием, – бесконечно рад встретиться с вами. Я так много о вас слышал.

– В самом деле? – Я о нем ничего не слышала.

– О да! Я слежу за вашей работой много лет, даже десятилетий.

– В самом деле? – повторила я.

– О да! Позвольте проводить вас в мой кабинет?

Он передвигался мелкими шажками, и отрывистое стаккато его каблуков звонко разносилось по коридору.

– А ваше исследование по токсинокинетике – это нечто завораживающее, – бросил он через плечо, и я не могла не кивнуть, поскольку тоже находила эту тему завораживающей. Вскоре мы оказались перед дверью, где на табличке значилось его имя. Профессор Хатчинс выудил из кармана брюк цепочку со связкой ключей, открыл дверь и придержал ее для меня.

– Ну вот, пришли. Дом, милый дом. – Он жестом предложил мне присесть, а сам опустился в грандиозного размера кресло за таким же грандиозным рабочим столом. – Итак, что я могу для вас сделать, профессор?

Я не колебалась с ответом ни минуты.

– Это вы производите синтетические токсины?

Его брови сошлись на переносице.

– Синтетические токсины?

– Да.

– Вы имеете в виду ПФАС?

– Нет.

– Не ПФАС? Да и они уже много лет как запрещены к производству… как вы знаете.

– Нет, я имею в виду синтетические реплики природных растительных токсинов.

Он помедлил, прежде чем ответить:

– Мы здесь таким не занимаемся.

– Я знаю, что это не входит в ваши обязанности. Но я хочу знать, вы их все-таки производите?

И снова он помолчал, потом вздохнул так, словно я его разочаровала.

– А с чего бы нам заниматься подобным?

– Ради наживы, – ответила я. – В промышленных масштабах куда проще и дешевле производить синтетические токсины, нежели извлекать их из растений.

– Это еще и незаконно, – добавил профессор Хатчинс.

– Я знаю.

Он поднял руку, привлекая внимание к тому, что сейчас будет сказано.

– Просто чтобы прояснить вопрос… вы интересуетесь, не ставлю ли я, мои коллеги или мои студенты в этих вот лабораториях нелегальные эксперименты с целью наживиться?

Я истово закивала от облегчения – наконец-то до него начало доходить.

– Именно в этом суть моего вопроса.

Той рукой, что уже была поднята, профессор Хатчинс закрыл лицо.

– Профессор, – заговорил он совершенно другим тоном, – должен признать, я пришел в восторг, увидев вызов от вас сегодня утром. Я давно восхищаюсь вами и вашей работой, искал возможности обсудить с вами разные идеи, возможно, даже предложить совместное исследование. Но тот факт, что вы хотели встретиться со мной, чтобы обвинить меня в противоправных действиях… как бы выразиться… просто меня убил. – Он снова тяжко вздохнул. – Это Имперский колледж Лондона, один из передовых университетов в области высоких технологий и медицины, в котором работают избранные специалисты. Наши научные изыскания заслужили самые высокие оценки. Международное финансирование нашей организации незыблемо, как скала. Наши студенты – самые даровитые и востребованные во всем мире. И с чего вы вдруг решили, что мы рискнем своей репутацией, чтобы подпольно производить синтетические растительные токсины, – его голос с каждым произносимым словом становился все громче и пронзительнее, оборвавшись двумя взвизгами, – ради наживы?!

Я дала ему несколько секунд, чтобы отдышаться, и спросила:

– Так значит, вы не производите синтетические токсины?

– С полной уверенностью заявляю, что нет! – заорал профессор Хатчинс, вскакивая на ноги.

Я тоже встала.

– В таком случае проверю Королевский колледж.

– Да во имя любви божьей! Если вы дорожите своей репутацией, не вздумайте и их тоже обвинять в нарушении закона!

Я задумалась о своей репутации, в частности о том, как потеряла ее в предыдущий раз. Тогда я была разбита вдребезги. Сокрушена. Думала, никогда не оправлюсь после подобного.

Я направилась к двери, но, прежде чем выйти за порог, обернулась к профессору Хатчинсу.

– Благодарю вас за совет, профессор, но где-то там кто-то производит эти токсины и продает в даркнете людям, которые, скорее всего, понятия не имеют, что покупают. – Я помолчала. – И неважно, получу помощь или нет, я собираюсь выяснить, кто это.

Если задуматься, то идея задать вопрос прямо в лоб была не самой лучшей. Возможно, существовали более изящные способы выяснить, не использует ли кто-то лаборатории профессора Хатчинса, но эти способы были мне неподвластны. Со всей определенностью могу утверждать, они находились вне моего разумения. И реакция профессора Хатчинса меня тоже ошеломила, ведь я изложила свои соображения здраво и последовательно. С другой стороны, если поставить себя на его место… что ж, полагаю, я бы тоже пришла в ярость, если бы кто-то обвинил меня в том, что я занимаюсь производством синтетических токсинов в своей лаборатории. Пожалуй, мои коллеги в Королевском колледже тоже придут в ярость. Я теперь ясно видела, что бесполезно бегать по городу в поисках ответов, ведь я вернулась туда, откуда начала.

Подавленная, я направилась к дверям.

– Погодите. – Я развернулась обратно. – Раз вы так ставите вопрос, я помогу вам. Скажите, что от меня требуется?

И я выпалила:

– У вас есть ноутбук? Предпочтительно такой, который не оставляет цифровой след.

Не знаю, почему он настоял, чтобы мы пошли в кафе Serpentine в Гайд-парке. Возможно, считал, что кто-то на его факультете пронюхает, что мы собираемся сделать. Или, возможно, хотел выпить чашечку чая, наслаждаясь прекрасным видом из окна. Мы сели бок о бок за столиком снаружи, чтобы сотрудники кафе не могли нас подслушать, профессор Хатчинс вынул ноутбук из сумки и положил его на стол. Крышку ноутбука покрывали наклейки, гласящие: «Нелегалов не существует», «Покончим с атмосферой враждебности» и «Реклама засирает вам головы – это форма визуального и психологического загрязнения».

– Это ваш ноутбук? – поинтересовалась я, пока профессор Хатчинс подключался к местному вай-фаю.

– Конечно же нет. Остался от одного давнишнего иностранного студента. Что ж, мы загрузились, поехали. Давайте ваши коды.

Я открыла блокнот и передала профессору Хатчинсу. Он печатал одним пальцем (куда ему было угнаться за Борщевиком), но наконец-то вывел нас на черный экран с пульсирующим красным черепом.

– Пугающе легкое дело, если иметь коды, – сказал профессор Хатчинс. – Но откуда они у вас?

Не сразу я осознала, что вопрос этот совсем не риторический. Но не могла же я ответить: «От покойника»?

– Боюсь, это конфиденциальная информация, расследование еще не завершено.

Я солгала, но профессору Хатчинсу не обязательно было об этом знать.

– Но почему вы не пошли в отдел расследований компьютерных преступлений? Они нынче творят чудеса.

Я быстро обмозговала это замечание.

– У них огромный объем работы, я бы ждала не одну неделю, пока очередь дошла бы до моего запроса, в то время как вы справились за пятнадцать минут.

Похоже, он остался доволен таким ответом, поскольку кивнул и перевел курсор на череп.

– Ну что – поехали? – спросил он, задержав палец над цифровой клавиатурой.

– Да, вперед!

Он ткнул кнопку, и на черном экране развернулся список токсинов.

– Вы только посмотрите! – воскликнул профессор Хатчинс. – Cicuta maculata, Atropa belladonna, Ageratina altissima, Ricinus communis, Datura stramonium, Abrus precatorius, Nerium oleander, даже Nicotiana tabacum. Потрясающе! А что будет, если выбрать кого-то из них? Ваши предложения?

– Datura.

Он ткнул на соответствующее название – и появилась цена. Одна бутылочка стоила тысячу фунтов. Откуда Борщевик раздобыл тысячу фунтов?

– Купим что-нибудь? – снова спросил профессор Хатчинс.

– Исключено! – воскликнула я. – Это же совершенно незаконно.

По непонятной причине он рассмеялся в ответ на мои слова.

– Что ж, даже в противном случае я бы для начала не мог позволить себе подобные траты. Но неужто полиция не оплатит нашу покупку? Разве мы не принимаем участие в оперативном эксперименте под прикрытием?

Я взглянула на него. Профессор Хатчинс широко улыбался. Я не доверяла себе в том, что касалось понимания чужого поведения, и сейчас не могла решить, это улыбка искреннего восторга или он ни на секунду не поверил, что я помогаю в полицейском расследовании. Так что я решила просто придерживаться своей легенды.

– Нет, полиция не может оплатить эту покупку.

– Но я думал, вся эта затея предпринята ради того, чтобы найти производителя токсинов. И самый лучший способ это сделать – что-то купить, разве нет?

Я помолчала, ибо в голову как раз пришло одно соображение.

– Но даже если бы мы могли позволить себе такую покупку, как сделать так, чтобы цифровой след не привел к нам?

– Очень хороший вопрос, профессор. И я определенно не собираюсь предоставлять вам свою кредитку.

Я вспомнила, как собирала коллекцию ядовитых растений – подпольные встречи по ночам с курьером, конверты с наличкой, неприметные свертки, опущенные в карман провощенного плаща, принадлежавшего отцу, – и меня осенило.

Я взяла со стола блокнот Борщевика и ноутбук и поднялась на ноги.

– Могу я одолжить его?

– Можете, но разве вы уже уходите? А как же ваш чай?

Я опустила взгляд на чайник – про чай я совершенно забыла.

– Сколько я вам должна за него?

– Не хочу, чтобы вы за него заплатили, хочу, чтобы вы сели и выпили его.

– Но мы же уже сделали то, зачем сюда пришли.

– Профессор Роуз, я уделил вам время этим утром и вообще-то отменил встречу, чтобы мы могли встретиться здесь. Я одолжу вам ноутбук. Сделайте в ответ сущий пустяк – выпейте чай, которым я вас угостил.

Стоит признаться, я всегда ценила прямоту и честность, поэтому опустилась обратно на стул.

– А пока вы здесь, – продолжал профессор Хатчинс с улыбкой, – хочу сообщить, что моя кафедра устраивает симпозиум на тему экотоксикологии, и меня попросили выступить с программным докладом. И я был бы признателен, если бы вы поделились своими исследованиями и выкладками к той работе, которую написали в 2012 году, о влиянии растительных токсинов на экосистемы и об их взаимодействии с другими организмами.

Я отчетливо помнила, что профессор Хатчинс обещал помочь мне – что он только что и сделал, – но не помнила, чтобы обещание помощи сопровождалось озвучиванием каких-то условий.

Я вздохнула.

– Что вы хотите узнать?

Глава 18

В задней стенке выдвижного ящика моего рабочего стола находилось секретное отделение, открывавшееся с помощью ключа, и это была весьма хитровывернутая задача, поскольку мне приходилось вставать на карачки и подсвечивать себе фонариком, чтобы попасть в скважину. Открыв отделение, я нащупала внутри маленькую записную книжку в кожаном переплете, перетянутую эластичной лентой. Сняв ленту, я листала страницы, пока не нашла то что нужно. Подняла трубку стационарного телефона и набрала номер. Ждать пришлось долго.

– Марко? Это профессор.

– Почему вы звоните мне? Мы не ведем разговоры по телефону. Я звоню, оставляю сообщение – только так мы делаем дела.

– Я знаю… так мы поступаем обычно, но я хочу, чтобы ты сделал для меня нестандартное приобретение нестандартным способом.

– Это каким же?

– Я хочу, чтобы ты купил мне кое-что в даркнете.

Последовала пауза.

– В даркнете?

– Да.

– Нет, я к подобным местам и близко не подхожу. Я так дела не делаю.

– Это всего один раз, один маленький образец синтетического токсина для эксперимента, и я плачу вдвойне против обычного.

– Нет, я торгую растениями. Я привожу вам черенки, чтобы вы могли вырастить прекрасный сад, – заявил Марко. – Я не покупаю маленькие образцы чего бы то ни было синтетического, и вам тоже не стоит так делать, вы же ботаник.

– Это синтетическое вещество, аналогичное тому, которое извлекается из растений. Так что это задание несильно отличается от твоих обычных.

Молчание.

– Мы знаем другу друга уже больше двадцати лет, – продолжала я. – Мы полностью доверяем друг другу. Пожалуйста, сделай для меня только эту покупку, один только раз, и я больше никогда не попрошу ни о чем подобном.

На том конце провода раздались вздохи и щелканье языком.

– Если вы хотите, чтобы кто-то купил вам вещества из даркнета, попросите наркодилера.

– Но как мне это устроить? Я не знаю ни одного наркодилера. – Раздались новые вздохи, новые прищелкивания языком. Я немного подождала. – Марко?

– Я вешаю трубку. Больше не звоните мне по этому вопросу.

– Нет, подожди, подожди! – Я не собиралась говорить ничего подобного, но он не оставил мне выбора. Я набрала воздуха в легкие. – Я не хочу передавать твой номер кому-то из… властей.

Последовало новое молчание, еще более длительное, чем прежде. Наконец Марко произнес:

– После двадцати лет идеальных деловых отношений вы мне угрожаете?

Угрожаете – слишком громкое слово, я бы предпочла «предупреждаете».

– Я сказала, что не хочу этого делать. По правде говоря, хочу, чтобы наши отношения оставались по-прежнему прекрасными. Разве ты не хочешь того же? Честное слово, это единственный раз, когда я прошу отступить от нашей обычной процедуры, и больше такого не повторится.

Я услышала глубокий вздох и долгожданное:

– Ну ладно, ладно. Какой там адрес?

– Насчет этого… есть сложности. Ты свободен сегодня днем? Мне проще показать, чем рассказать.

* * *

Я перебежала запруженную машинами Хампстед-хай-стрит и направилась в банк, чтобы снять тысячу фунтов наличными. Надежно спрятав конверт с деньгами во внутренний карман пиджака, перешла через дорогу обратно и зашагала в кафе, где меня ждал Марко. Я так привыкла встречаться с ним посреди ночи в каком-то тайном месте и настолько привыкла видеть его только в полумраке, что дала ему прозвище «Лунный цветок», Ipomoea alba на латыни, в честь большого белого цветка, который цветет ночью и закрывается, как только выпадет утренняя роса. Он так неуместно смотрелся в кафе, без привычной куртки курьера, при свете дня, что я даже не сразу его узнала. Завидев меня, Марко не стал подниматься навстречу, что я только приветствовала, потому что не видела смысла в политесах.

– Что случилось? – спросил он. – Вас кто-то ударил?

– Нет, просто небольшой несчастный случай. Выглядит страшнее, чем есть на самом деле.

Он прищурился и покачал головой, словно сначала забеспокоился, а потом решил, что это не его дело.

– Я хочу кое-что вам сказать, – заявил он, когда я опустилась на стул. – Мне не понравилось, как вы угрожали мне по телефону. Вы меня обидели.

Я склонила голову, признавая свою вину.

– Мне очень жаль, что я так поступила.

– Мы так долго работали сообща, зачем же было говорить такие гадости?

– Ты прав, я очень виновата.

Он глубоко вдохнул, прикидывая, стоит ли принимать мои извинения, потом кивнул:

– Хорошо, вопрос закрыт. Хотите кофе?

– Я не пью кофе.

– Почему? Потому что кофеин – это токсин, который воздействует на нервную систему и может стимулировать сердечную деятельность?

– Нет, потому что мне не нравится вкус.

Он скривил губы, что, как я решила, заменяло пожатие плечами.

– Тогда заказать вам что-то другое?

– Нет, спасибо.

Я вынула из сумки ноутбук профессора Хатчинса и положила его на стол.

– Нужно что-то заказать, в кафе не принято сидеть просто так.

Я вздохнула.

– Ну ладно, раз без этого никак, пусть будет бутылка минералки.

Я ожидала, что Марко поднимется и отправится к стойке, но ничего подобного не произошло. Я кинула на него быстрый взгляд – он в ответ приподнял брови, взглянул на стойку и снова на меня, и до меня внезапно дошло.

– О, – я взяла его пустую кружку, – тебе повторить?

– Да, большой флэт уайт с овсяным молоком и шоколадной посыпкой. И два печенья. Нет, три. Больших. – Я нахмурилась, но Марко откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

Странно мы, должно быть, выглядели вместе: сильный мужчина с гордыми повадками, коротко стриженными волосами, закатанными рукавами футболки так, чтобы демонстрировать бицепсы, и я, женщина на пятом десятке в мужском костюме, с головой, наполовину скрытой под щедро намотанной и уже потрепанной повязкой.

– Я оказываю вам огромную услугу, – прокомментировал Марко. – Так что вы должны мне печенье.

К моменту, как я вернулась, он развернул стулья спинками к стене – полагаю, чтобы никто не мог заглянуть в экран ноутбука. Я поставила на стол поднос и заглянула поверх монитора. Марко уже нашел нужный сайт и листал страницы. Это произвело на меня большое впечатление, ведь я еще не давала ему блокнот.

– Как ты это сделал?

– История браузера – вы не удалили историю запросов. Большая ошибка. – Он запихнул печенье в рот целиком и говорил и жевал одновременно. – Что вы хотите купить?

– Datura.

– Так он же у вас есть, я достал вам его сто лет назад. Вы что, уморили его?

– Конечно же нет, – резко ответила я, возмущенная предположением, что я могла позволить погибнуть какому-то растению. – Я… его лишилась.

– Лишились? Это как?

Я чувствовала на себе его взгляд.

– Не хочу об этом говорить.

– А вы лишились только его одного?

Глубоко вдохнув, я призналась:

– Нет, всей коллекции.

– Что?! – От этого вопля у Марко изо рта во все стороны полетели крошки от печенья.

– Я лишилась всей коллекции.

Марко надолго замолчал. Я даже в итоге взглянула ему в лицо и увидела на нем неподдельное горе.

– Вся работа, – трагически выговорил он, – все годы поисков по всему земному шару ради одного крошечного корешка. Все переговоры, сделки, логистика. Все хлопоты впустую.

– Я знаю. Это очень печально.

– Да при чем тут печаль?! – снова завопил Марко. – Это преступление! Кто это сделал? Вы их поймали? Вы засадили их за решетку?

Я издала неопределенный звук, и Марко, явно крайне расстроенный, снова умолк. Потом наконец тихо спросил:

– Вы в курсе, сколько сил я потратил на ваши заказы?

– Конечно, я в курсе, Марко. И знаю, что в своем деле ты лучший, именно поэтому я дала тебе это задание.

Он шумно выдохнул.

– Я вам не нужен для этой затеи, тут не требуется никаких особых навыков. Просто вводите данные карты, и вам доставляют покупку.

Я взглянула на него.

– Ты прав, но только в случае, если бы мне просто нужно было купить токсин. – Я вынула конверт с наличкой из кармана и толкнула к Марко по столу. – Но мне нужно кое-что большее.

* * *

За последний год я привыкла игнорировать мерцание красной лампочки на автоответчике, но теперь, когда ждала звонка от Марко, первым делом мчалась его проверять. И вот на третий день я, охваченная предвкушением, нажала копку прослушивания, и в динамике раздалось: «Встретимся в нашем кафе завтра в то же время».

Марко сидел за тем же столиком, спиной к стене, сжав ладони в кулаки и сложив руки на груди.

– Хотите кофе? – спросил он, то ли позабыв, то ли проигнорировав мой ответ на предыдущей встрече. Взглянул на свою пустую чашку, и на этот раз я поняла намек с ходу.

– То же самое? – уточнила я, забирая его чашку. Когда я вернулась, он постукивал пальцами по листочку бумаги, лежавшему на столе.

– Это адрес лаборатории?

– И да, и нет, – прозвучал загадочный ответ.

– Что это значит? – уточнила я, опускаясь на стул.

– Это просто кухня.

– Кухня?

– И не очень чистая. С горой грязных тарелок в раковине, а пола не видно под кучей мусора.

Что-то тут было не так. Борщевик сказал, что токсины производили на оборудовании, сравнимом с университетским, а не на какой-то кухне.

– Ты уверен, что попал по нужному адресу?

– Мне дали именно его. Сначала они хотели продать мне товар в другом месте, но я настоял на встрече в лаборатории. Долго упрашивать не пришлось, так что я пришел к выводу, что это какие-то кустари.

Он положил ладонь поверх листка бумаги, двинул его в мою сторону и велел тихим голосом:

– Возьмите меня за руку.

Я пронзила его непонимающим взглядом.

– Прошу прощения?

– Накройте мою руку своей.

Я моргнула, помедлила, но потом сделала как велено, заметив, какой крошечной кажется моя ладонь на фоне ладони Марко. А потом почувствовала, как мне в руку скользнул какой-то предмет, и Марко отнял руку.

– Datura, – тихо сообщил он. – Как вы и заказывали.

Сдержав порыв взглянуть, что там, я зажала листок в ладони и переправила в сумку, а Марко передала под столом конверт с наличкой – плату за его услуги.

– Впечатляющий шрам. Что это был за токсин? – поинтересовался он, пряча конверт в карман.

– Урушиол. В прошлом году я задела рукой лист, когда меня отвлекли. Дурацкая оплошность.

Марко пожал плечами.

– Видали и похуже. Вы токсиколог, так что относитесь к этому шраму как к медали за отвагу.

Я подняла искалеченную руку и повертела ее туда-сюда. Обесцвеченная кожа на ней была так туго натянута, что пальцы были перманентно скрючены. Ногти стали коричневого цвета, кутикулы исковерканы, но Марко был прав – невозможно стать токсикологом, не смирившись с риском несчастных случаев.

– Расскажи мне все, – попросила я. – С момента, как ты переступил через порог.

Он сделал хороший глоток кофе.

– Не думаю, что меня встретил сам химик, просто какой-то парень, лет, может, двадцати. Когда он вынимал бутылочку из холодильника, я увидел там и еду, частично явно просроченную. Он ничего не говорил, просто взял наличные и отдал бутылочку. Когда я уходил, появилась какая-то женщина, очень странная. Она как будто старалась, чтобы ее никто не узнал: на ней была широкополая шляпа и солнечные очки. Меня удивило, что она приехала покупать токсины в подобную дыру. Весьма неподходящее место для такой дамы.

Меня аж подкинуло от одной догадки, и я поспешила к двери. Потом, хотя мы и не разменивались на политесы, я остановилась и вернулась.

– Спасибо, Марко, ты мне очень помог. – Он кивнул. – Я свяжусь с тобой, если мне понадобится что-то еще.

Он снова кивнул и кинул в рот печеньку.

Глава 19

Дежурный офицер сообщил, что инспектор Робертс отсутствует, и было весьма досадно, ибо я мчалась в отделение от самого Хэмпстеда. Еще сильнее вывело из себя то, что меня не пустили в его кабинет – впрочем, стоит признаться честно, я не особо понимала, как найти искомое без помощи инспектора Робертса. На мое счастье, уже собравшись уходить, я заметила детектива Чемберс и, пользуясь тем, что дежурный на что-то отвлекся, проскользнула мимо него в общий зал, заставленный столами с компьютерами. В воздухе стоял треск клавиш и негромкий гул голосов. Детектив Чемберс тоже села за стол, вынула планшет, а я подтащила стул и уселась напротив нее.

– Мне нужен доступ к записям с камер в ту ночь, когда напали на Чарли Симмондса. – Она повернулась ко мне, но не произнесла ни слова. Я взглянула на нее. – Мне нужен доступ…

– Я слышала, что вы сказали.

Я замолчала в ожидании.

– Юстасия…

– Профессор, – поправила я.

– Нормальные люди говорят «привет» или «простите» в качестве начала разговора. – Я все еще ждала ответа на свой вопрос. – Но, полагаю, понятие нормы – не про вас.

– Мне нужен доступ к записям с камер.

– Мы не будем обсуждать то, что произошло в спортзале?

А что произошло в спортзале? Если она имела в виду то, как я швырнула ее к стене, так тут нечего было обсуждать, момент для поздравлений она упустила.

– Мне просто нужно посмотреть записи с камер. – Я снова не дождалась ответа и добавила: – Пожалуйста.

Покачав головой, детектив Чемберс снова развернулась к компьютеру.

– У нас есть записи с двух камер. Какая вас интересует?

– Та, что смотрит на Уокерс-корт.

Она дважды щелкнула мышкой, и на экране возникло знакомое изображение: вот Симмондс входит в паб, вот начинается драка, Симмондс корчится на тротуаре, гуляки месят друг друга кулаками. Толчок, витрина разлетается вдребезги.

– Отмотайте.

– На сколько?

– На момент, когда Симмондс входит в паб.

Ага, вот он. Я наклонилась, вся сосредоточившись.

– А теперь посмотрим, кто зашел вслед за ним.

– Я думала о тебе, – сообщила детектив Чемберс. – Если честно, я немного беспокоилась. Ты так внезапно убежала из спортзала, я решила, что чем-то задела тебя.

– Хватит болтать, – оборвала я. – Мне нужно сконцентрироваться.

На Бервик-стрит бурлила толпа, паб оказался популярным местом, потому что я насчитала примерно двадцать человек, которые вошли вслед за Симмондсом. Но среди них не было того, кого я выискивала. Мы прокрутили запись еще раз в ускоренном темпе до момента, когда Симмондс, словно в комедии, выкатился из люка.

– Еще раз. – Детектив Чемберс не отреагировала. Я взглянула на нее. – Мне нужно еще раз просмотреть запись.

– Ты так просишь меня отмотать заново?

Я наградила ее взглядом, предназначавшимся для особо твердолобых студентов, и очень медленно повторила:

– Могли – бы – вы – отмотать – на – начало – и – запустить – на – нормальной – скорости?

Детектив Чемберс улыбнулась, озадачив меня, но просьбу выполнила. На этот раз я сосредоточила внимание на большой компании, вошедшей в паб кучно, и воскликнула:

– Стоп! Здесь!

Детектив Чемберс щелкнула мышкой, и кадр замер. Я наклонилась еще ближе, сощурилась – и сорвалась с места.

– Что ты увидела?

Но я уже была на середине офиса, торопясь к выходу. Детектив Чемберс догнала меня в мгновение ока и схватила за запястье, вынуждая остановиться.

– Подожди, мне надо с тобой поговорить.

– Я очень занята.

– Это займет одну минуту. – Прищелкивая языком от нетерпения, я уставилась взглядом в потолок. – Робертс просил меня отследить для тебя номерной знак, – продолжала она, тут я стала вся внимание. – У меня есть адрес владельца. – Она вынула телефон. – Дай свой номер, я сейчас его пришлю.

Я бросила взгляд искоса на ее телефон и подумала о Матильде. Я во многом была наивной, но точно не вчера родилась.

– Напишите на листочке.

– Ты же сказала, что очень занята. Дай свой номер и через секунду получишь адрес.

– Напишите его на листочке и отдайте инспектору Робертсу, а я заберу его, когда мы встретимся снова.

Детектив Чемберс все еще держала меня за запястье.

– Заберешь у меня, когда мы встретимся снова. Знаешь «Горящий янтарь»? Это бар на Камден-хай-стрит. Встретимся там завтра в восемь – и я отдам адрес.

* * *

Я никогда не бывала в Западном Лондоне. Ну, не считая бесчисленных визитов с отцом в тамошние научные музеи и музеи естественной истории. Оказалось, это настоящий бурлящий котел противоречий: вдоль широких шоссе с одной стороны выстроились роскошные особняки, а напротив возвышались многоквартирные дома, два шага отделяли бутики и модные рестораны от ярмарочных рядов; сверкающие «Тесла» стояли рядом с обшарпанными фургонами. Я остановилась перед видавшим виды невысоким домом на несколько квартир, держа в руке листок с адресом, который мне дал Марко, и гадала, нет ли тут какой-то ошибки.

Потребовалось несколько раз постучаться и позвонить бесчисленное количество раз, прежде чем входная дверь открылась, явив какого-то парня в заляпанной серой футболке, которая, вероятно, когда-то была белой, и в мешковатых шортах такого же цвета. Волосы его, похоже, давно не встречались с расческой, глаза были заспанные. Он выглядел так, будто его вытащили из постели, хотя на дворе было два часа дня. Я покачала головой и поднялась по ступенькам.

– Я пришла, чтобы купить Psychotria viridis, – сообщила я заговорщическим тоном.

– Вы чего?

– Я пришла… – снова начала я. – Слышала, что у вас можно купить ДМТ.

– А-а-а… ну да, заходите.

Он повернулся и пошел по коридору в глубь квартиры. Я вошла следом, прикрыв за собой дверь. Пробраться через коридор, где громоздились три велосипеда, гора обуви, доски для скейта и дорожный конус, оказалось не так-то просто, но я справилась и очутилась на кухне в тот момент, когда парень ставил чайник.

– Я не хочу чаю, – предупредила я.

– А я и не предлагаю.

Он повернул выключатель, вскрыл коробку с лапшой быстрого приготовления, а я оглядывалась по сторонам. Марко оказался прав – настоящая дыра.

– А производство осуществляется здесь? – спросила я, в негодовании раздувая ноздри. Парень пожал плечами, как я решила, в знак подтверждения. – На чем?

Он налил кипяток в лапшу.

– В смысле?

– На каком оборудовании?

– Понятия не имею. Это не моя халтура, а моего кореша.

Я ничего не поняла, поэтому попробовала еще раз:

– Для производства веществ использовали лабораторное оборудование или кухонные принадлежности?

Он так задумчиво потер глаз, словно я задала очень сложный вопрос.

– А вам чего?

Да что не так с этим парнем? И вдруг я поняла – он Toxicodendron radicans, который вызывает чрезвычайно сильное раздражение.

– У вас тугоухость?

– Грубите.

– Прошу прощения?

– Вы грубите. – Он воткнул вилку в брикет лапши и повозил туда-сюда. – Слушайте, у меня полно дел. Что вы хотите купить?

Я ничего не хотела покупать, но не могла в этом признаться.

– Я бы хотела узнать о процессе производства, прежде чем расстанусь со своими деньгами.

– С чего бы?

– С того. – Я не знала, что сказать. – С того, что мне интересно.

Он с хлюпаньем втянул в рот горсть лапши и заговорил с набитым ртом:

– Хотите попытаться сварить эту штуку сами? Не получится. Это реально сложная научная фигня. – Он втянул, хлюпнув, еще порцию лапши. – Так что и не мечтайте украсть рецепт, потому что вам это дерьмо не приготовить. И хватит тратить мое время – или покупайте ДМТ, или уходите.

– Не уверена, что мне сейчас нужен ДМТ, я пока раздумываю. Можно взглянуть, что у вас есть еще?

Парень открыл холодильник, продемонстрировав ряды бутылочек в стенке. Их было, должно быть, около сотни, и я ахнула от подобного зрелища.

– Вам что нужно? Яд? Или хотите приторчать?

Я взглянула на него – судя по написанной на его лице скуке, он понятия не имел, какое сокровище хранится у него в холодильнике по соседству с едой.

– Я передумала, ничего не хочу покупать.

Он сощурился.

– Так и знал, что с вами только время терять. – В его голосе засквозила нехорошая нотка. – Понял, как только дверь открыл. – Он бросил пустой контейнер из-под лапши в сторону мусорного ведра и добавил: – Отправляйтесь восвояси, грубиянка.

Я фыркнула, подавив порыв бросить ему в лицо обвинение гигиенического характера, но что-то в его повадке изменилось: передо мной стоял не растерянный беспомощный пацан, который не понимал, что творится у него перед носом, а самец, ревностно охраняющий свою территорию и то, что на ней находится. Он пошел на меня, выпятив грудь, и я поспешно развернулась, чтобы уйти, но пока прокладывала путь сквозь бардак в коридоре, заметила кое-что на полу у стены. Что-то, показавшееся мне знакомым. Я притормозила, чтобы разглядеть этот предмет, но парень сзади наседал, подталкивая меня собственным телом, как охранник в магазине.

– Пошевеливайтесь, – заявил он и пихнул меня в поясницу.

И тут, почти инстинктивно, я развернулась, схватила его за плечо и руку, сделала подсечку и швырнула его на пол. Прием был далек от совершенства, не этому меня учила детектив Чемберс, и я точно не собиралась задерживаться, чтобы отпраздновать победу. Но среди какофонии воплей и грохота велосипедов я наклонилась, схватила с пола заинтересовавший меня предмет и вылетела за дверь.

Глава 20

На следующий день я снова отправилась на запад, и на это раз так далеко, что оказалась за пределами Лондона. Но я знала Боурн-энд – он располагается между Лондоном и Оксфордом, и в наших путешествиях с отцом мы иногда останавливались там, чтобы прогуляться вдоль Темзы и выпить пинту пива. Мне пива, конечно, не полагалось, но я с удовольствием плела гирлянды из маргариток в садике около паба, пока отец пил пиво и читал газету.

Я высадилась в центре города и вынула телефон. Сьюзен показала мне хитроумный фокус с программой, куда можно было вбить адрес и получить маршрут до него. Вот и сейчас я набрала адрес и, следуя линии из точек на карте, миновала главную улицу, частную дорогу и вышла в изрядно раздолбаный проулок. Через две сотни метров я оказалась перед домом, частично скрытым за буковой рощей, и, сверившись с телефоном, убедилась, что достигла места, где жили родители Борщевика.

Я обошла рощу и обнаружила, что за ней располагается вовсе не дом, а настоящее поместье с круговым подъездом, обрамленным художественно подстриженными тисами. Я снова вспомнила, как Борщевик утверждал, что не может позволить себе купить синтетические токсины, и присвистнула – это семейство явно обладало достатком выше среднего. Прищелкнув языком, я прошла по усыпанной скрипучим гравием длинной подъездной дорожке к огромным входным дверям. Они открылись мгновенно и нараспашку, стоило мне постучать, и явили внушительную фигуру мистера Беннетта, загораживающую весь проем. Должна признаться, от неожиданности я аж отшатнулась, но быстро восстановила равновесие и кивнула в знак приветствия.

– Заходите, профессор. Мы вас ждали.

Судя по скорости, с которой он открыл дверь, я предположила, что он в самом деле горячо меня ждал. Он ступил в сторону, давая мне пройти в вестибюль, и мне пришлось усилием воли сдержать вздох восхищения, потому что это действительно был вестибюль: просторный, с величественной лестницей, двумя полукружиями ведущей наверх, и камином из красного дерева высотой с самого мистера Беннетта.

– Кофе?

– Не пью кофе, – ответила я, подняв глаза на впечатляющую картину маслом, висящую над камином. Она изображала женщину с царственным выражением на лице, сидящую верхом на лошади.

– Моя прабабка, – пояснил мистер Беннетт, проследив за направлением моего взгляда. – Ох какая была женщина. Тогда чаю?

Я быстро взглянула на него.

– Хорошо. «Эрл Грей», черный, некрепкий.

– Вы его привезли?

Я обернулась на голос и обнаружила крошечную миссис Беннетт, смиренно застывшую у противоположной стены, и наконец поняла, кто она – мимоза стыдливая, Mimosa pudica, многолетнее стелющееся растение, чьи перистые листья складываются, если к ним прикоснуться или потрясти ветку.

– Здравствуйте, – сказала я, и она быстро скрылась в темном коридоре.

– Пойдемте в оранжерею, – сказал мистер Беннетт, направляясь в другой конец вестибюля длинными решительными шагами.

– В оранжерею?

– Следуйте за мной. Чай она принесет.

Он быстро миновал огромную гостиную, где стояли как минимум шесть диванов, распахнул французские двери и пошел дальше, не сбавляя темпа, – я поспевала за ним только трусцой. Снаружи мы пересекли площадку, вымощенную песчаником и усаженную очитком, розмарином и тысячелистником, и вошли во внушительных размеров викторианскую оранжерею, тянувшуюся вдоль всей стены. Челюсть упала, когда я оказалась внутри, потому что это была не просто оранжерея с банальными цитрусовыми деревьями – я как будто очутилась в хранилище национальной коллекции редких и необычных сортов пеларгонии. Никогда не видела столько за один раз, а запах… Этот специфический, тяжелый, головокружительный аромат листьев пеларгонии, такой густой здесь, что я с трудом могла вдохнуть. Я издала звук, которым планировала выразить восхищение, но получился скорее стон экстаза. Я поистине была сражена благоговейным восторгом.

Мистер Беннетт развернулся ко мне и махнул рукой куда-то в сторону выкрашенных в белый цвет стульев производства «Ллойд Лум».

– Присаживайтесь.

Я послушалась, потому что, честно говоря, от увиденного еле держалась на ногах.

– У меня много вопросов, – продолжал мистер Беннетт, меряя оранжерею шагами, весь напряженный, как пружина. – Но я обещал ее подождать. – Он резко повернул голову в сторону дверей. – Да где она там?

– Я уверена, она скоро будет.

– Какая же она чертовски медленная. Всегда такой была. Так любого человека можно свести… – Он прервался, когда в оранжерее появилась миссис Беннетт с подносом в руках. – Ну наконец-то! Где ты пропадала?

По моему ощущению прошло всего минут пять.

– Я даже не заваривала листья как следует, – возразила она, вручая мне чашку с блюдцем. – Подождала всего одну минуту.

– Это очень любезно с вашей стороны. – Я сделала глоток и поставила чашку на стоящий рядом столик. – Вышло идеально, спасибо.

– Итак, вы нашли этого подонка? – спросил мистер Беннетт, и я повернулась к нему.

– Пока нет.

– Почему же?

– Потому что на это требуется время, мистер Беннетт, дело весьма сложное, зацепок много, и каждую нужно исследовать.

– Зовите нас Джинни и Джонти, – сказала миссис Беннетт.

Мистер Беннетт ожег ее взглядом.

– Да черта с два она будет звать нас по именам. – Он снова развернулся ко мне. – Зачем тогда вы приехали, если не сообщить, что нашли ублюдка?

– Чтобы просить вас о помощи. – Я вынула копию списка растений из кармана и передала ему. – Вам это что-то говорит?

Он бегло просмотрел перечень.

– А что это?

– Список названий растений. Его нашли у Аарона, когда… – Мистер Беннетт швырнул листок в сторону жены. – Ее спрашивайте, сад в ее ведении. А теперь, если у вас нет важных новостей, я займу свое время чем-то полезным. – Я ожидала, что он уйдет, но он остался на месте и буравил меня взглядом. – Так что? Вам есть что сказать?

Я покачала головой.

– Нет, хотела только узнать про список.

Он шумно фыркнул, развернулся, прошагал к стулу в дальнем углу оранжереи и тяжело опустился на сиденье. Я думала, что он пойдет заниматься чем-то полезным, но, похоже, он хотел поучаствовать и в дальнейшем разговоре.

Рядом со мной послышался вздох.

– Мистер Беннетт очень огорчен, – сказала миссис Беннетт. Поднялась, подобрала листок с пола и подвинула стул вплотную ко мне, чтобы мы могли вместе изучить список. – Это самые обычные растения, но вы и сами наверняка уже поняли, – заметила она. – Ни одного ядовитого, но разве диссертация Аарона была не о ядовитых растениях?

– Все верно.

– Тогда зачем он выписал именно эти?

– Я надеялась, что вы мне объясните.

Она медленно провела пальцем по списку.

– Alternanthera reineckii, Picea obovata, Tulotis ussuriensis… может, это шифр? Они с младшим братом обожали придумывать разные шифры. Часами строчили друг другу секретные послания. Если бы его брат был сейчас здесь, он бы его взломал в мгновение ока.

Я нахмурилась – мне не приходило в голову, что у Борщевика были братья или сестры, он казался настолько зацикленным на себе, настолько озабоченным только собственными интересами, что и мысли не приходило, что у него был наперсник по детским играм.

– А где брат Аарона?

Миссис Беннетт ответила не сразу.

– Он умер. В прошлом году. – Мрачное присутствие мистера Беннета ощущалось физически. Я взглянула на него: ноги скрещены, руки сложены на груди, кулаки стиснуты, глаза обращены к стеклянному потолку, за которым открывается небо, на челюсти ходит желвак. – В полиции сказали, что они с друзьями развлекались на стройке, подначивали друг друга, кто выше залезет по строительным лесам, – продолжала миссис Беннетт. – Нам сказали, что он сорвался и упал.

– Чушь! – взревел мистер Беннетт, заставив меня подпрыгнуть. – Никакими друзьями те парни ему не были, они просто заманили его на ту стройку. Они знали, что он боится высоты, но все равно заставили лезть на леса – иначе и быть не могло. По собственной воле он бы туда ни за что не полез. – Тут он сменил тон. – Он был слишком похож на мать… не умел давать отпор.

Так вот откуда взялось их недоверие к полиции. Сразу стали понятны и грубость мистера Беннетта, и смирение миссис Беннетт: попросту говоря, он был в ярости, а она объята скорбью после гибели обоих сыновей. И, видимо, вот откуда взялась та тень на душе Борщевика, которую необязательно отбросили его собственные поступки. Эта тень лежала на них всех – я имела дело с целым семейством мятущихся душ, и самым правильным сейчас было бы выразить соболезнование их утрате… их утратам. Хотя это прозвучало бы прискорбно банально. И вместо этого, не успев себя остановить, я выпалила:

– Ну судьба-подлянка!

В оранжерее воцарилась тишина, которую мистер Беннетт нарушил, тихо произнеся:

– Это подлость не судьбы, это подлость человеческая. Обоих наших мальчиков убили, но полиции нет до этого никакого дела. Им нет никакого дела до нас…

Я поразмыслила над его словами.

– Можете ли вы назвать кого-то, у кого была причина убить Аарона?

– У преступников, которые стоят за производством синтетических токсинов, – отозвался он. – Я уже говорил вам.

– А помимо них?

Миссис Беннетт покачала головой.

– С тех пор, как умер его брат, Аарон стал… как бы это сказать… другим человеком – колючим, необщительным, грубым, и понятное дело, люди начали его сторониться.

– Колючий характер – еще не повод для убийства, – возразил мистер Беннетт.

– Нет, но это значит, что он не пользовался популярностью. Ему и в лучшие времена было сложно заводить друзей, а после… случившегося… он и пытаться перестал и всю энергию направил на учебу. После всего случившегося он сильно отстал от графика, ему пришлось много наверстывать, и он замкнулся в себе. Замкнулся на своих исследованиях. Он нервничал, страдал от бессонницы. Ему пришлось очень тяжко.

– Тяжко настолько, что он начал принимать наркотики? – уточнила я. – Например, курить? Чтобы справиться с тревожностью. – Миссис Беннетт кинула на меня острый взгляд. – А потом перешел на что-то потяжелее? – не отступала я.

Мистер Беннет зарычал:

– Аарон не был наркоманом, ему это было неинтересно. Он говорил, что наркотики вызывают у него паранойю.

Я повернулась к нему.

– И как же он понял, что они вызывают у него паранойю, если ни разу их не принимал?

– Очевидно, он просто попробовал и понял, что ему не нравится.

И тут меня озарило. Я встала и забрала листок у миссис Беннетт.

– Мне надо идти.

Мистер Беннетт тоже поднялся на ноги и загородил мне путь.

– Почему? Что вы задумали?

Я взглянула на него и быстро отвела глаза.

– Не знаю, что я задумала.

Это была правда, я не могла сформулировать или объяснить какое-то охватившее меня ощущение, даже не мысль.

– Да наверняка вам что-то пришло в голову, иначе вы бы так не вскочили. Вы должны нам рассказать.

– Как только у меня будет что рассказать, вы первые об этом узнаете, мистер Беннетт.

Он сверлил меня взглядом, на челюсти у него ходили желваки, но наконец он отступил в сторону.

– Ладно. Но вы видите, как страдает моя бедная жена. Держите нас в курсе.

Когда мне было тринадцать, отец рассказал о «проявлении человечности», которое он объяснил как «ранимость, которая на миг проскользнула в поведении черствого человека». Он в тот момент читал «Грозовой перевал». Он всегда читал мне книги вслух, поскольку у меня не хватало усидчивости, чтобы осилить самостоятельно целый роман. И вот мы дошли до эпизода, где Хитклифф охвачен горем после смерти Кэтрин. Отец сказал, что Хитклифф – человек с черствым сердцем, но его отчаяние и тоска по Кэтрин показали, что и его можно ранить. И теперь, спустя столько лет, я подумала, что начала понимать, что имел в виду отец, поскольку за гневом и угрозами мистера Беннетта явно стояло «проявление человечности». И я видела, что он напуган – полагаю, даже самым большим задирам ведом страх.

Двумя часа позже я поднималась по университетской лестнице, поглощенная соображением, осенившим меня в доме Беннеттов: если инъекция Datura прямо в сонную артерию не убила Чарли Симмондса, то почему же Борщевик умер от токсина из той же партии, введенного в периферийный сосуд? В его организме на тот момент, когда туда поступил экстракт дурмана, находилось что-то еще? В пробирке, выданной инспектором Робертсом, еще оставалась капля крови, и я собиралась выяснить, что еще может в ней скрываться.

Я добралась до нужного этажа и пошла по коридору, размышляя, кто окажется прав – Карла и детектив Чемберс или родители Борщевика. Возможно, он принимал наркотики, и сочетание с экстрактом дурмана его убило?

Я вытянула из кармана шнурок с пропуском, но замерла на месте, когда увидела, что дверь в лабораторию уже открыта. Я толкнула ее и обнаружила Карлу, стоящую у рабочего стола, в халате и защитных очках.

– Привет. А что ты тут делаешь? – спросила я.

Она подняла на меня глаза и сияющую улыбку.

– Провожу исследования.

– Но сегодня выходной.

– Знаю. Но вы сказали, что я могу использовать лабораторию каждую первую субботу месяца.

Я нахмурилась. Я совершенно не помнила, чтобы говорила подобное, и определенно не согласилась бы, чтобы студент проводил какие-то эксперименты без надзора, пусть даже он уже пишет диссертацию.

– Не думаю, что я такое говорила, Карла.

Она сняла очки и бесхитростно взглянула на меня.

– Говорили, профессор. В том числе и поэтому я хотела стать вашей лаборанткой – во время интервью я спросила, могу ли использовать лабораторию по выходным.

Я все еще сомневалась. Я провела огромное количество интервью, поскольку огромное количество студентов хотели получить должность моего лаборанта, и, должна признать, не помнила все интервью дословно. Но все-таки подобное утверждение звучало весьма неправдоподобно.

– Вы согласились, – продолжала Карла, сбивая меня с мысли, – но только на одну субботу в месяц, поскольку в остальные дни, свободные от преподавания, лаборатория вам требуется для исследований. И мы договорились на первую субботу месяца.

И она снова замолчала, улыбаясь, пока я пыталась вспомнить тот разговор.

– В любом случае, я тут с самого утра и уже как следует поработала, так что буду собираться и не стану вам мешать.

– И чем ты занималась?

– В смысле?

– В чем суть твоего эксперимента?

Я не была ее научным руководителем, но в этом году курировала широкий спектр исследований у диссертантов.

– Роль растительных гормонов в развитии корневой системы. Я вводила в корни подопытной группы растений различные комбинации гормонов, ауксинов, цитокинов и гиббереллинов. Все они сейчас находятся в парнике. В следующий раз проверю, какой эффект гормоны оказали на рост и развитие корневой системы, и сравню с контрольной группой.

– И какова цель исследования? – спросила я, внезапно заинтересовавшись.

– Проанализировать морфологию корневой системы, экспрессию генов и отклик на гормонотерапию с целью выработки устойчивости к болезням.

– Звучит захватывающе, – одобрила я, вошла в помещение и надела халат.

– Так вы на меня не сердитесь?

Я покачала головой.

– Не сержусь, но мне требуется лаборатория.

– Знаю, что вы не мой научный руководитель, – произнесла Карла, начав собираться, – но если у вас будет время, вы не проверите мои результаты?

Я ни секунды не задержалась с ответом.

– Времени у меня нет, я очень занята. – Но увидев, каким удрученным стало выражение ее лица, добавила: – Сегодня… у меня нет времени сегодня. Но в ближайшие дни я посмотрю.

Я удивилась сама себе – обычно удрученные выражения лиц со мной не срабатывали.

Повторный анализ крови потребовал большой кропотливости, поскольку крови осталось так мало, что собранный мазок целиком растворился в иммерсионной жидкости, но его оказалось достаточно, чтобы подтвердить отсутствие наркотиков класса А.

Я отодвинулась от окуляра микроскопа. Или Карла и детектив Чемберс ошибались и Борщевик никогда не принимал наркотиков, или он в самом деле пытался измениться и находился в завязке с момента исключения из университета. Но если его убил не синтетический экстракт дурмана сам по себе, возможно, в его организме находилось другое вещество, создавшее смертельную комбинацию? Я мысленно вернулась к рассказу миссис Беннетт. Она упомянула тревожность… бессонницу… Я взяла пробирку и поднесла ее к свету – на ободке остался мазок крови, небольшой, возможно, его окажется недостаточно. Но у меня не было другого выбора.

Анализ на этот раз не представлял сложности, поскольку я знала, что искать. Закончив, я отправилась на кафедру фармакологии и попросила лаборантку выдать мне две таблетки прегабалина. Та сначала колебалась, но я заверила ее, что это для контролируемого эксперимента. Пока она искала таблетки, сообщила, что, хотя в первую очередь прегабалин используется для лечения эпилепсии, психиатры выписывают его для борьбы с тревожностью и бессонницей. Я замерла. Борщевик упомянул, что обратился за помощью к психотерапевту, и видимо, после этого он начал принимать какое-то лекарство. Лаборантка тем временем добавила, что прегабалин следует принимать на ночь, поскольку он стимулирует глубокий сон.

– Глубокий сон? – переспросила я.

– Да, поэтому он является эффективным средством для лечения бессонницы.

Меня озарило еще одно соображение:

– А что будет, если принять слишком большую дозу?

– Отключит намертво, возможно даже на сутки.

– Вот оно! – воскликнула я. – Точно оно! Огромное спасибо, вы так мне помогли.

Я внезапно загорелась желанием вернуться в лабораторию – желанием настолько сильным, что на полпути перешла с шага на тяжеловесную рысь и не останавливалась, пока снова не оказалась в лаборатории. Я сразу направилась к сумке, вынула оттуда бутылочку с синтетическим экстрактом дурмана, которую купил для меня Марко, поставила ее на стол рядом с таблетками прегабалина и взялась за работу.

Глава 21

Я сверилась с часами – они показывали ровно восемь вечера. Бары не числились среди моих излюбленных мест, в них было слишком людно, играла слишком громкая и неблагозвучная музыка, очень сильно действовавшая на нервы. Мне куда больше по душе были тихие заведения вроде того, куда мы ходили с Матильдой, даже невзирая на заросли ядовитых растений.

Я уже собиралась войти внутрь, когда увидела свое отражение в окне: повязка на голове грозила вот-вот сползти. В принципе, я могла попробовать ее поправить, но вместо этого просто сорвала и кинула в урну. Снова взглянула на отражение, пригладила ежик волос в неправильную сторону, чтобы прикрыть пластыри, и толкнула дверь.

Оказавшись внутри, я обшарила глазами помещение в поисках детектива Чемберс и обнаружила ее сидящей на барном стуле среди толпы других людей. На соседнем стуле лежала ее сумка, дававшая понять, что место занято. Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, и начала прокладывать путь среди столиков.

– У вас есть адрес? – проорала я, оказавшись рядом.

Она повернулась ко мне, улыбнулась и крикнула в ответ:

– Привет, крошка. Мне нравится твоя новая прическа.

Я нахмурилась, снова зачесала волосы на неправильную сторону, пытаясь не обращать внимания на то, насколько меня это раздражает.

– Так что с адресом?

– Я обещала тебе коктейль. – Она взяла один из стаканов с яркой жидкостью, стоявших перед ней на стойке. – Вот, этот клубничный.

– Я же говорила – не пью спиртное.

– Он безалкогольный, бери.

Я оглядела стакан с подозрением.

– Нет, спасибо. Так у вас есть адрес?

Она поставила стакан обратно.

– Социальные взаимодействия тебе плохо даются, да?

Я проигнорировала не относящееся к делу замечание.

– Здесь слишком шумно. Просто дайте мне адрес, чтобы я могла уйти.

Детектив Чемберс отвернулась, отпила оранжевой жидкости из своего стакана и сказала что-то, чего я не расслышала. Я шагнула поближе к ней.

– Что вы сказали?

Она повторила, я снова не расслышала, сделала еще шаг.

– Что?..

– Я сказала, – повернулась она ко мне, – давай посидим и выпьем. Посмотрим, как делают коктейли. Приятно проведем время. Тебе же доводилось приятно проводить время?

Я подумала о трепете, с которым кралась в глухой ночи на тайные встречи, чтобы купить новый черенок; возбуждение, с которым медленно вскрывала посылку, и опасение, что экземпляр не перенес дорогу. Восторг, когда я сажала его в горшок и наблюдала, как он развивается. И тот особый экстаз при виде нового ростка, пробивающегося сквозь компост. Да, мне доводилось приятно проводить время. И я точно знала, что в этот разряд не входит наблюдение за задерганными барменами, которые плещут в стаканы, набитые льдом, алкоголь и сахарный сироп и сверху выжимают какой-то фрукт.

– Мне здесь неуютно, я ухожу.

В тот же миг она ухватила меня за руку, вынудив остановиться, окинула бар пристальным взглядом и кивнула на свободный столик в глубине.

– Ладно, двинули туда, там будет потише. – Она вручила мне стакан с ярким розовым напитком. – Захвати вот.

Я не собиралась даже губы мочить в этой жидкости, но, когда мы дошли до места – если там и было потише, то совсем ненамного, – поставила стакан на столик и сама опустилась на стул. Детектив Чемберс сидела рядом, оглядывая публику, поэтому я воспользовалась возможностью и кинула на нее короткий изучающий взгляд. На этот раз вместо блузки с цветочным принтом и благоразумных синих брюк на ней было надето шелковое платье цвета темного мха, на фоне которого ее глаза сияли ярчайшей голубизной. Волосы тоже не были стянуты в хвост, а падали на плечи мягкими волнами.

– Теперь я могу получить адрес? – спросила я, поспешно отведя взгляд.

Детектив Чемберс не торопясь пригубила свой напиток.

– Конечно. Но сначала я хочу узнать твое мнение по одному предмету.

– Мое мнение?

Она повернулась ко мне вместе со стулом.

– Что ты думаешь о Робертсе?

– О детективе старшем инспекторе Робертсе, – поправила я. – У меня нет мнения касательно него, поэтому дайте адрес и я просто пойду.

Я соврала, у меня имелись весьма четкие представления об инспекторе Робертсе, но я не собиралась делиться с детективом Чемберс, поскольку подозревала, что она воспользуется ими в своих целях.

– А у меня есть, – сказала она. – Он уборщик.

Я нахмурилась.

– Уборщик?

– Да, и негодный. Он просто заметает все под ковер. Столько дел он не довел до суда только потому, что не дал себе труда собрать достаточно улик для Королевской прокурорской службы. – Она сделала глоток. – Знаете, у него прямо дым из ушей пошел, когда он узнал, что я читала эти дела, и совершенно ясно почему: он не хочет, чтобы я узнала, как халатно он исполняет свои обязанности и сколько ошибок допускает.

У меня было много определений для инспектора Робертса как полицейского: склонный к манипуляциям, хитрости, усложняющий дело, напускающий туману, нерациональный… но «халатного» среди них не значилось. Я знала, в каком часу он каждый вечер уходит из кабинета, знала, сколько работает внеурочно, и сомневалась, что детектив Чемберс была предана своему делу хотя бы вполовину так, как он.

– Вот и с Аароном Беннеттом повторяется та же история, – продолжала она. – Он снова все заметает под ковер. Вы в курсе, что его родители приходили ко мне?

Я была не в курсе и, стоит признать, удивилась. Зачем они так поступили, когда я уже пообещала им помочь?

– Зачем?

– Конечно же затем, что их привело в негодование решение Робертса закрыть дело.

Сердце у меня упало – меньше всего мне было нужно, чтобы детектив Чемберс влезала в мое расследование.

– Это решение принял не он, – возразила я, – а суперинтендант. – Детектив Чемберс состроила гримасу, которая ясно дала понять, что она в курсе. – И что вы им сказали?

– Что я ничего не могу сделать, поскольку дело закрыто. – Я почувствовала, как расслабились от облегчения плечи. – В любом случае, – добавила она, – меня не интересует нарик-идиот, случайно устроивший себе передозировку.

Я нахмурилась – Борщевика можно было назвать кем угодно, но не идиотом. Детектив Чемберс, должно быть, заметила мое неудовольствие и сменила тему.

– Так вот, скажите, вы предпочитаете Барбарис при исполнении или в неофициальной обстановке?

– Прошу прощения?

– Я вам нравлюсь больше, когда исполняю обязанности полицейского или в обычной жизни? Вы вот нравитесь мне в костюме вашего старика, но когда я увидела вас в лаборатории, в белом халате… Что могу сказать – впечатляющая картина. Я восхищаюсь умными женщинами.

Я покачала головой, услышав подобную чушь.

– Халат – необходимый атрибут работы в лаборатории, обеспечивающий безопасность.

По какой-то непостижимой для меня причине детектив Чемберс рассмеялась.

– Ты такая уморительная, – сказала она, успокоившись. – Забавная и умная, такое сочетание с ума сводит. – Все еще улыбаясь, она склонила голову к плечу. – А твоя подруга с громким голосом – как ее зовут?

Я не ответила: это детектива Чемберс не касалось.

– Так как ее зовут? – повторила она.

– Матильда.

– Матильда… звучит по-иностранному. И акцент у нее какой-то не английский. Откуда она?

Это детектива Чемберс совершенно не касалось.

– Из Португалии.

– Из Португалии, миниатюрная и умная. Какие шансы у спортивной девчонки из долины перебить ее достоинства? – Я бросила на нее быстрый взгляд, не на сто процентов уверенная, что правильно поняла, но внезапно детектив Чемберс добавила: – Но мне кажется, что она дорожит тобой куда больше, чем ты ей.

Это не было вопросом. По крайней мере, я так решила, поскольку не услышала в конце вопросительной интонации, а значит, детектив Чемберс высказала предположение, и к тому же оскорбительное.

Я неодобрительно засопела:

– Матильда – мой лучший друг, и я очень ей дорожу.

Детектив Чемберс фыркнула.

– Мне так не кажется.

– Что вы подразумеваете?

– Ты вытерла щеку после того, как она тебя чмокнула.

– Это… – начала я и внезапно смутилась. – Это не показатель, я просто не терплю соприкосновения с чужими телесными жидкостями.

Детектив Чемберс не сразу заговорила снова:

– Но…

Я бросила на нее быстрый взгляд – она смотрела на меня, прищурив глаза и напряженно сдвинув брови.

– Что? – переспросила я.

Ее глаза сузились еще сильнее.

– Неважно, это не мое дело.

Я встала из-за стола.

– Не ваше, совершенно определенно это не ваше дело. А теперь дайте мне адрес, прежде чем озвучите очередное оскорбление.

Детектив Чемберс тоже встала.

– Извини, я иногда слишком прямолинейна – это у нас общее. – Она вынула из сумки листок бумаги. Я выжидающе уставилась на него. – Если честно, я пригласила тебя выпить, чтобы понять, что ты за человек. Есть ли у нас шанс сблизиться. Хоть малюсенький. Видишь ли, я слегка запуталась. – Я протянула руку за листком, но детектив Чемберс не отдавала его. – Но, полагаю, шансов никаких. По крайней мере, с твоей стороны. К тому же хоть ты и не особо привязана к своей подруге, я понимаю, что ты никогда не станешь искать ей замены.

Этот разговор начал меня утомлять.

– Вы мне отдадите адрес или как?

Она снова рассмеялась, но не весело, как до этого, – нет, это был безрадостный смех, не затронувший ее глаз.

– Боже, какой ты можешь быть жестокой.

Жестокой? Я ошарашенно заморгала. Я искренне не понимала, чего она от меня ожидала. Она велела мне прийти в бар, где отдаст адрес, и вот этот адрес у нее в руке.

– Детектив Чемберс…

– Хелен. Меня зовут Хелен. Или Барбарис, как захочешь.

– Детектив Чемберс, я очень устала. У меня болит и кружится голова. Я не люблю шумные, людные помещения и не пью спиртное. Даже моктейли. Я просто хочу пойти домой. Так что пожалуйста… отдайте мне адрес.

* * *

Пошел одиннадцатый час, я была вымотана, но мозг кипел. В таком состоянии о том, чтобы лечь спать, не шло и речи. Я открыла подъездную дверь и бесшумно добрела до своего этажа. Оказавшись в квартире, подошла к рабочему столу и уселась за него. Я не могла понять, почему на Симмондса напали в общественном месте, а на Борщевика – в его доме. Все указывало на то, что он сам ввел себе слишком большую дозу вещества, но дело было в том, что в его крови я обнаружила двойную дозу прегабалина против обычно прописываемой, а значит, он мог крепко спать и кто угодно мог проникнуть в его квартиру, ввести дурман и обставить все так, словно это сделал сам Борщевик. Подложить жгут в таком случае было весьма умно, весьма.

Если его убили, знал ли убийца, что Борщевик принимал прегабалин, или ему повезло? И как преступник проник внутрь – в данном случае это было непростой задачей. Слонялся вокруг в ожидании кого-то, кто откроет дверь в подъезд, и воспользовался возможностью проскользнуть внутрь, как сделала я? Или Борщевик удачно оставил дверь открытой? Я потрясла головой. Нет, слишком много препятствий для того, с кем Борщевик не был знаком. Хотя я сомневалась, что Борщевик приглашал друзей в гости – хотя бы потому, что никаких друзей у него не было. Я взяла ручку, в задумчивости постучала ею по зубам, зарычала от того, как все запуталось, сняла очки и потерла глаза. Я зашла в тупик.

Тут я вспомнила об адресе, который мне дала детектив Чемберс, вынула его из кармана пиджака, развернула и вбила почтовый индекс в поиск. Оказалось, это недалеко от дома Паскаля Мартаньё. Я взглянула на часы. Я почти не спала последние дни, мне бы стоило отправиться в постель и дождаться утра, но отец всегда говорил, что лучший момент что-то сделать – сейчас.

Глава 22

Квартира Джессики располагалась в подвале большого викторианского дома, поэтому к входной двери вела крутая лестничка, освещение на которой управлялось датчиками движения – лампочки зажглись, стоило мне встать на первую ступеньку. Я постучала в голубую дверь и поднялась на пару ступенек назад. Квартирка, видимо, была очень маленькой, поскольку дверь распахнулась практически мгновенно, и на пороге возникла женщина с длинными белыми волосами – Джессика Паркс.

– Юстасия! Как ты меня нашла?

– По номерному знаку.

– А-а-а… умно, умно.

Я могла пояснить ей, что ее нашла полицейская база данных, а мой интеллект тут ни при чем, но по какой-то причине мне показалось важным не разочаровать ее.

Джессика улыбнулась и сделала шаг назад.

– Ну заходи, разумница.

Квартира действительно оказалась крошечной – входная дверь открывалась сразу в гостиную, где помещались только кресло и кофейный столик. Дальше виднелись спальня с односпальной кроватью и узкая кухонька. Я замялась на пороге, потому что мне показалось, что мы не поместимся в гостиной вдвоем.

– Минутку, – сказала Джессика, прихрамывая, подошла к столику и выудила из-под него сложенный парусиновый стул. – Здесь тесновато. Серена предлагала поселиться в ее доме, там полно свободных комнат, но я решила, что лучше сохранить некоторую дистанцию. Важно иметь собственный уголок, как ты полагаешь? Конечно, места тут мало, но мне много и не нужно.

Я давно уже ее не слушала, потому что во все глаза смотрела на этот самый парусиновый стул. Точно такой же, как я держала у себя на крыше. Тот самый, который принадлежал отцу.

– У меня есть такой же стул, – сказала я.

– Правда? Не удивлена. В семидесятые они были очень популярны. Полагаю, ими до сих пор завалены лавки старьевщиков. Заходи, присаживайся. Хочешь, бери кресло. Будешь чай? У меня есть булочки с корицей, из пекарни рядом со станцией. Очень даже неплохие.

Я испытывала необычное чувство узнавания в совершенно незнакомой обстановке.

– Почему вы посоветовали мне держаться подальше от Паскаля? – спросила я наконец, повернувшись к Джессике.

Она села на парусиновый стул, передумав насчет чая и булочек.

– Мы можем немного пообщаться друг с другом, прежде чем углубимся в этот вопрос?

– Зачем?

– Чтобы получше узнать друг друга.

– Зачем?

– Затем, что прошло много лет.

Я нахмурилась.

– Много лет?

– Да, с тех пор, как мы виделись в последний раз. На самом деле больше сорока.

Я нахмурилась еще сильнее.

– Мы были знакомы, когда я была ребенком?

– О да, – улыбнулась она, – очень хорошо знакомы.

На самом деле я испытала облегчение, услышав эту новость – она объясняла, почему Джессика казалась мне знакомой, объясняла, почему у нее такой же стул. Все вставало на свои места – она была другом семьи.

– Вы знали моих родителей, – сказала я, опускаясь в кресло. – И надо же, мы вдруг пересеклись после стольких лет. Вы часто приходили в наш оксфордский дом?

Вы угощали меня клубникой? Рассказывали о рукколе?

Улыбка Джессики стала какой-то неуверенной, но быстро расцвела снова.

– Нет, я никогда не бывала там, мы с тобой общались у меня в квартире.

Я озадачилась.

– Значит, вы были няней? И присматривали за мной, пока родители были на работе?

Она продолжала улыбаться.

– Что-то вроде того. Паскаль говорит, что ты профессор токсикологии растений. Говорит, что ты заведуешь кафедрой в Университетском колледже Лондона. – Я помедлила, удивившись, откуда это известно Паскалю. – Отец, должно быть, гордится, что в семье появился еще один профессор.

– Гордился бы, – поправила я.

– Гордился бы? – Она резко вдохнула. – О… очень жаль это слышать.

Я взглянула на нее с любопытством.

– Так вы говорите, что были другом семьи?

– Я этого не говорила.

– Но вы на них работали.

– Этого я тоже не говорила.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы обдумать ее слова.

– Ну, неважно, кем вы были, я вас помню.

Она подалась вперед.

– Правда?

– Да, мне так кажется, но только в самых ранних детских воспоминаниях. Вы куда-то уехали потом?

– В Америку. И прожила там эти сорок лет.

– Ага. – Я откинулась на спинку стула, довольная, что все объяснилось и мы можем переходить к тому вопросу, ради которого я пришла. – Так почему вы посоветовали мне держаться подальше от Паскаля? – повторила я.

Джессика снова улыбнулась.

– Ты любишь все раскладывать по полочкам, да? Чтобы все было на своих местах и всему было объяснение. Как этому стулу. С той секунды, как ты его увидела, было очевидно, что тебя мучает вопрос – откуда у совершенно незнакомого тебе человека брат-близнец твоего стула? – Она замолкла, словно ожидая от меня какой-то реплики, но прежде чем я смогла сообразить, какой именно, она добавила: – Теперь все в порядке? Я правильно ответила на твои вопросы?

Я наклонила голову набок и заметила:

– Это был сарказм.

И вдруг по совершенно непостижимой для меня причине Джессика разразилась звонким хохотом и смеялась, пока слезы не выступили из глаз.

– Ох, Юстасия, – выговорила она наконец, вытирая глаза, – я так по тебе скучала.

Я набрала воздуха и спросила еще раз:

– Так почему вы посоветовали мне держаться подальше от Паскаля?

Она ответила не сразу, голосом, в котором уже не осталось ни капли веселья:

– Потому что людей, которые ему нравятся, начинают преследовать неудачи.

– Так почему я должна держаться подальше от него?

– Потому что ты ему понравилась, Юстасия.

– Очень сильно в этом сомневаюсь, – фыркнула я.

– Поверь, это так. Он пустил тебя в свой дом. Он заперся в мастерской, чтобы написать твой портрет. Он сам подошел к тебе на выставке. Паскаль не бегает за людьми – это люди бегают за ним.

Но чем мог заинтересовать профессор токсикологии растений известного американского художника? Я в принципе была неинтересным человеком. Он меня совершенно не знал. Но потом я вспомнила, что он сказал в мастерской: ему понравилась моя манера речи, манера одеваться, словно я явилась из другой эпохи.

– Так какие неудачи начинают преследовать тех, кто ему нравится? – спросила я.

Джессика долго не отвечала. Так долго, что я даже решила взглянуть на нее. Она сгорбилась, крепко стиснув руки между колен, сжав рот в тонкую линию, и неотрывно смотрела на меня.

– Они попадают в несчастные случаи.

Я от шеи до пят покрылась мурашками.

– Какие?

– Необъяснимые.

* * *

Оказавшись снова снаружи, я вздохнула с облегчением: под конец мне уже не терпелось сбежать из этой крошечной квартиры, где на меня давили стены и мрачным облаком зависло предостережение Джессики. Голова у меня шла кругом, нужно было отдышаться. Однако стоило выйти за ворота, как дорогу, к моему удивлению, перегородил инспектор Робертс.

– Так и знал, что найду вас здесь. Давайте перехватим по чашке чаю, я знаю местечко неподалеку.

Я могла отказаться. Сказать, что мне надо домой. Надо выспаться. Вместо этого я послушно пошла за ним через Лондон-Филдс в сторону Бродвей-маркет.

Мы завернули в японский ресторан, сделали заказ из чайной карты и нашли тихий столик. После секундного колебания я села напротив инспектора.

– Почему вы болтались вокруг дома? – спросила я.

– Вел слежку.

– За кем?

– За вами.

– За мной? – удивилась я. – Зачем?

– Потому что, профессор, я на собственном опыте обнаружил в вас склонность к самоуправству. Вы постоянно умалчиваете. Умалчиваете о важных фактах. И поэтому я задумался: что заставило вас исчезнуть из больницы, никого не поставив в известность – даже вашу подругу. Между прочим, она была очень расстроена. Потом я задумался, а чьи это номера вы попросили меня отследить. Оказалось, той самой женщины с длинными белыми волосами. Помните, на выставке Паскаля Мартаньё вы спрашивали, не заметил ли я женщину с длинными белыми волосами. – Он приподнял кустистые брови. – Это одна и та же женщина?

Должна признаться, меня изрядно вывели из себя его появление и расспросы. Мне только сделали тревожное предостережение, и я не желала, чтобы инспектор Робертс совал нос в мои дела, пока я не разберусь с этим предостережением. И почему я не отказалась выпить с ним чаю, ума не приложу.

– Да.

– Она имеет отношение к делу?

– К которому?

– К делу Симмондса. Она была на выставке. Паскаль знал о шприце в шее Симмондса, следовательно…

– Это всего лишь допущение.

– В рамках расследования. Так она имеет отношение к делу?

Официант поставил на наш столик деревянный поднос с маленьким глиняным чайником и двумя такими же маленькими чашечками – что-то подобное я видела на громадной кухне Паскаля. Когда официант ушел, я подняла крышку чайника и обнаружила внутри плавающие бутоны, которые разворачивались под действием кипятка.

– Что это?

– Цветы вишни.

– Я знаю. Зачем их пить?

– Эту вишню называют сакура, а цветки присыпаны солью.

– И снова – зачем это пить?

– Мои дочери пьют это и уверяют, что такова на вкус весна.

Я положила крышку на место и подвинула чайник в сторону инспектора Робертса. Он налил немного в свою чашку, отпил и скривился.

– Так она имеет отношение к делу? – спросил он в третий раз. – Ну же, предполагается, что мы работаем сообща.

Я холодно взглянула на него. Нужно было выдать ему часть информации, но не сейчас.

– Давайте поговорим завтра. У меня будет напряженный день, но я позвоню вам вечером.

– Завтра воскресенье.

– Правда?

Инспектор Робертс хмыкнул себе под нос и сложил руки на груди поверх выпуклого живота.

– Вы снова за свое, так?

Я встала из-за стола.

– Мне пора.

– Снова скрываете информацию.

– Поговорим завтра.

– Мешаете расследованию. А это, знаете ли, преступление.

Глава 23

Утро воскресенья… Воскресным утром люди или бесконечно долго валяются в постели, или надевают легинсы и садятся на велосипед, или готовят обильный завтрак, или идут в места поклонения.

Пока моя коллекция была при мне, воскресенье ничем не отличалось от других дней – я надевала комбинезон, бахилы и перчатки и отправлялась на крышу, ухаживать за растениями. Оставшись без них, я, признаться честно, не знала, чем занять этот день, поскольку растениям Матильды почти не требовался уход. Она однажды предложила ходить по воскресеньям на барбекю в паб. Уж не знаю, зачем она это предложила – она была в курсе, что мне не нравится еда, приготовленная кем-то другим. Говоря совсем честно, я бы лучше проводила этот день в лаборатории, но Матильда сказала, что воскресенье нужно посвятить отдыху.

Обычно я следовала ее установке, но сейчас в голове все крутилось и крутилось одно предположение, так что в итоге я сняла трубку стационарного телефона.

– Марко? Это профессор.

– Я знаю, кто это. Не звоните мне по выходным, хорошо? До свидания.

– Погоди, не вешай трубку, у меня только один вопрос: помнишь, когда ты ходил покупать экстракт дурмана? Ты мне все рассказал? Может, еще какие-то детали упустил?

– Нет.

– Пожалуйста, попытайся вспомнить. Может, всплывет что-то?

– Это уже не один вопрос. Сегодня воскресенье, я гуляю в парке с сыном. Позвоните завтра.

– Марко, пожалуйста. Ты упомянул, что видел какую-то женщину, когда уходил.

Он вздохнул.

– Да, в большой шляпе, солнечных очках. Я еще удивился, зачем ей токсины, потом подумал, что, возможно, она пришла за галлюциногенами. Но зачем женщине в ее состоянии принимать галлюциногены? Чтобы облегчить боль? Стефан! Ну-ка спускайся! – Пришлось отдернуть трубку от уха, чтобы не оглохнуть от этого вопля. – Мне надо идти. Мой сын… Стефан!

– Подожди. Что значит «в ее состоянии»? Она хромала? У нее была трость?

– Стеф…

И связь прервалась.

Я попыталась перезвонить, но попала на голосовую почту. Попробовала еще несколько раз и в итоге опустила трубку на рычаг. Вспомнила запись с камер наблюдения и женщину, которая вошла в паб вслед за Чарли Симмондсом. Женщину, чье лицо было скрыто широкополой шляпой. Может, я шла по ложному пути, а может быть, в тот день, когда ее увидел Марко, она уже не первый раз приходила к химику. Может быть, она покупала что-то и раньше.

Мобильный разразился трелью. Я схватила его, подумав, что Марко каким-то образом узнал мой номер, и тут же скисла, увидев, что это всего лишь Матильда. Я не хотела снова услышать предложение сходить на барбекю в паб, мне нужно было посидеть в одиночестве и подумать, так что я сбросила звонок и вынула из сумки блокнот Борщевика. Вытащила вложенную среди страниц копию списка растений и уставилась на нее уже в сотый раз. Я крутила его и так и сяк, но задача оставалась по-прежнему непосильной. Если бы миссис Беннетт не упомянула, что Борщевик и его брат были одержимы шифрами и кодами, я бы никогда и не подумала, что за этим перечислением скрывается нечто большее, чем просто список растений.

Я вздохнула, потерла глаза, сложила листок и убрала во внутренний карман пиджака, а потом подумала, что, если прогуляюсь, возможно, загадка этого списка чудесным образом раскроется передо мной.

Я бродила по окрестностям около часа, не придерживаясь какого-то направления, пока вдруг не оказалась около дома Сьюзен. Я не собиралась заходить к ней в гости и уж тем более не принадлежала к тому типу людей, которые приходит на огонек без предупреждения, но раз уж неожиданно очутилась у нее на пороге, почему бы не посмотреть, дома ли она.

Я спустилась по лестничке к ее входной двери и обнаружила, что там снова не заперто. Неодобрительно поцокав языком, я толкнула створку и обнаружила Сьюзен в садике, где она подвязывала на треножник из бамбуковых палок плети горошка.

– Все в порядке, милочка? – спросила она.

– Не совсем, – призналась я, опускаясь на садовый стул.

– Звучит тревожно. Что случилось?

– Я много дней бьюсь над загадкой, но как ни стараюсь, кого ни спрашиваю – все впустую.

– Меня ты еще не спрашивала.

Сьюзен была права. В прошлый раз она так сильно мне помогла, почему же теперь я сразу не позвала ее на выручку? Я вынула список из кармана и вручила ей.

– Так, а что это? – спросила она.

– Названия растений, на латыни. Некоторые широко известные, другие нет. И я не вижу совершенно никакой связи между ними. Так как же мне взломать шифр?

– А ты уверена, что это шифр?

– Не на сто процентов.

– Так может, это и не шифр тогда? – Сьюзен снова всмотрелась в список и обронила: – Сейчас вернусь.

Она, шаркая, скрылась на кухне, а я откинулась на спинку стула, подняла взгляд на свой сад на крыше, перебирая названия всех растений, которые когда-то прятались за вьющимися плетьми, и ощущая мучительную горечь от их утраты.

– Ну вот. – Сьюзен положила на стол телефон, блокнот и карандаш. – Какое там первое растение?

Я видела этот список столько раз, что выучила наизусть.

– Alternanthera reineckii, но я уже проверяла, не связаны ли они таксономически.

– Чего?

– Не связаны ли они таксономически.

– Звучит очень сложно.

– Этот список написал человек, который работал над диссертацией по ботанике, конечно. решение не будет простым.

– Так, а если не на латыни?

– Так и будет – альтернатера Рейнека.

Сьюзен набрала текст в телефоне и открыла изображение розетки красно-пурпурных листьев.

– Что ж, возможно, как раз тут ты и ошибаешься. Возможно, за внешней сложностью скрывается самый простой ответ.

Она записала названия на обоих языках в блокноте крупными заглавными буквами и спросила:

– Какое следующее?

– Picea obovata, ель сибирская. Ты что, планируешь выписывать обиходные названия?

– Именно так, – ответила Сьюзен, снова взявшись за телефон.

– Но я и так могу рассказать тебе о них. К тому же на предмет этимологической связи я их тоже уже проверила, ее нет.

– Просто позволь мне действовать по-моему, хорошо?

Она рассмотрела растение на экране и выписала второе название все теми же крупными, кривоватыми заглавными буквами, и от этого зрелища я беспокойно заерзала на сиденье.

– Есть правила, по которым пишут латинские названия растений, ты пишешь неправильно.

– Вот как?

– Да.

– А какая разница?

Я не удержалась от возмущенного возгласа.

– Огромная! Таксономия помогает нам определять, о каком растении идет речь. В названии есть две, а иногда и три составляющих: род, вид и разновидность. Род всегда пишется с большой буквы, разновидность – всегда строчными. А ты все пишешь заглавными.

– А какая разница? – повторила Сьюзен.

– Давай я покажу. – Я вынула карандаш из ее пальцев и вывела: «Alternanthera reineckii – альтернатера Рейнека, Picea obovata – ель сибирская». – Видишь, важно правильно писать начальные буквы.

– Вижу, что это важно для человека с ОКР, – прокомментировала Сьюзен, забирая карандаш обратно и исправляя первые два латинских названия. – Теперь ты довольна?

Я была довольна. Меня охватил дикий восторг. Эйфория! Потому что я наконец-то увидела, что хотел донести до меня Борщевик. Без Сьюзен мне это не удалось бы.

– Сьюзен, ты гений! – воскликнула я, а потом сделала нечто небывалое – вскочила на ноги, обежала стол и заключила ее в объятия.

– Ай, да слезь с меня, чокнутая девица, – рассмеялась Сьюзен, откинув голову мне на плечо и похлопывая меня по руке.

Вернувшись домой, я выписала в блокнот латинские названия, а рядом с ними перевод:

Потом я выписала первые буквы названий из второго столбца:

АРЕСТУЙТЕСЕРЕНУК

Серену К.? «К»? у меня в голове вспыхнуло воспоминание о том, как я впервые оказалась в мастерской Паскаля. Он произнес тогда речь о сказочной жизни Серены, о том, как много ей доступно. Я точно слышала, как он упомянул фамилию ее отца – Кармайкл. Но откуда бы Борщевику быть знакомым с Сереной? Да ниоткуда. Это просто невозможно.

Я яростно потерла лицо ладонями, пытаясь вспомнить, что он сказал мне по телефону в день своей смерти: «Я знаю, кто производит синтетические токсины». Он случайно наткнулся на информацию, которая стоила ему жизни? Эта информация имела какое-то отношение к Серене?

Я тяжко вздохнула, вынула телефон и набрала инспектора Робертса.

* * *

– Приятно видеть, что вы решили больше не заниматься самоуправством, профессор, – заметил он, когда я вошла в его кабинет. – Я так полагаю, вы готовы поделиться какой-то информацией? Да еще и в воскресенье. Что там у вас?

– Я не уверена на все сто процентов, – сказала я, вынимая блокнот из сумки, – но, по крайней мере, я разгадала этот шифр.

Инспектор Робертс улыбнулся.

– Я знал, что вы справитесь. И что там говорится? – Я открыла блокнот и передала ему. – АРЕСТУЙТЕ СЕРЕНУ К, – прочитал он вслух. – Кто такая Серена К?

– Жена Паскаля Мартаньё.

– Беременная женщина с лицом, словно отлитым из металла, которая тоже была на выставке? Она наш убийца?

– Так считал Аарон. Я сама не уверена.

– Почему же нет?

– Не знаю. Но такое у меня ощущение.

Инспектор Робертс приподнял брови.

– Только не говорите, что в вас снова проснулся нюх сыщика, а то я начну опасаться, что вы тоже претендуете на мою должность. – Я взглянула на него – он улыбался, значит, не считал всерьез, что я хочу отнять его работу. – Давайте вызовем ее на беседу, а? И, возможно, узнаем, обмануло вас ощущение или нет.

Я усомнилась, что Серена приедет в участок для беседы по доброй воле.

– Может, лучше поедем к ней?

Инспектор Робертс поднялся из-за стола.

– Заметано. Вы сейчас свободны?

– Сейчас?

– Или есть планы?

Я вспомнила о пропущенном звонке от Матильды.

– Никаких.

Я не особо хорошо умела разбираться в чужих настроениях, но пока мы ехали по главной улице района, чувствовала, что инспектор Робертс удручен. Полагаю, я могла бы спросить его, в чем дело, но, честно говоря, мне было все равно.

– У меня есть новости, – наконец произнес он.

– М-м-м? – откликнулась я, взглянув на него.

– Симмондс умер. Яд в итоге остановил его сердце. А поскольку вы доказали, что вещество, убившее его, идентично тому, которое убило Аарона Беннетта, это значит…

– Вы имеете дело с двойным убийством, – договорила я за него.

– Все так. – Мы замолчали, обдумывая то, что сейчас прозвучало. – Мы должны найти еще какую-то связь между двумя этими смертями помимо орудия убийства.

– Но орудия, то есть шприцы, были разными.

– Верно. Мы знаем, что Аарон Беннетт проходил психологическое лечение, так что не можем утверждать, что этот шифр приведет нас к раскрытию дела. Я пытаюсь сказать, что… – он взглянул на меня, – мы не можем примчаться к Серене Кармайкл с мигалками и сиренами, сначала деликатно поговорим с ней и попытаемся аккуратно понять, почему Аарон обвинил ее в преступлении.

– То есть мы не спросим ее напрямую, почему она убила его?

– Нет, таких вопросов мы задавать не будем. Это понятно?

Вот тогда бы мне и стоило все ему рассказать: что я обнаружила смертоносное сочетание дурмана и лекарства от тревожности в крови Аарона, что нашла производителя в даркнете, побывала в их лаборатории, заметила на записях с камер женщину в широкополой шляпе, которая вошла в паб вслед за Симмондсом… но это могли быть просто отдельные части головоломки, а шифр – кусочком, который к этой головоломке вообще не имел отношения. Мне требовалось больше времени, чтобы подогнать все эти кусочки друг к другу, а значит, инспектору Робертсу придется подождать.

– Конечно. Я консультант, а командуете вы.

Когда мы приехали на место, ворота в дом Серены и Паскаля оказались заперты, и на вызов в домофон никто не отвечал. Мы уже собирались отступиться, когда у тротуара затормозил какой-то грузовик, курьер вытащил из него несколько мешков из прачечной. Он кивнул нам, набирая код, и когда ворота открылись, никак не отреагировал на то, что мы пошли вслед за ним. Так мы проследовали к главному входу, по коридору, вверх по лестнице, и только когда курьер остановился перед дверями в квартиру, он обернулся и устремил на нас вопросительный взгляд.

– Это же дом Серены Кармайкл? – уточнил инспектор Робертс.

Курьер кивнул, позвонил в дверь и сделал пару шагов назад, встав рядом с нами. Немного погодя огромные двери распахнулись, явив женщину в элегантной серой униформе. Она взглянула на нас всех по очереди, подписала накладную и наклонилась, чтобы затащить мешки в квартиру.

– Это дом Серены Кармайкл? – повторил инспектор Робертс, но женщина не обратила на него внимания. – Меня зовут детектив старший инспектор Робертс. Вы разрешите нам войти?

Женщина отпустила мешки и выпрямилась.

– Ее здесь нет, она в уединенном убежище.

– Когда она вернется домой?

– На следующей неделе.

– А Паскаль Мартаньё дома?

– Он гуляет с собакой.

– По Лондон-Филдс?

– Я не знаю, он везде гуляет. Иногда в Парке Виктории, иногда в Хакни-маршез. В Хампстед-хит часто ходит. Часами может пропадать.

Она снова нагнулась за мешками.

– Вы домработница? – спросила я.

– Да.

Я тоже наклонилась и подняла один из мешков.

– Давайте-ка я вам помогу. – Я перешагнула порог. – Куда их нести?

Женщина уставилась на меня, но не стала возражать, так что я донесла мешок до кухонного острова и положила его на пол. Рядом стояли сушилка, увешанная одеждой цвета замазки, гладильная доска и утюг. На кухонном прилавке навалены коробки с логотипами доставок. В ведре с грязной водой торчала швабра, а около раковины выстроились бутылки с экологически чистыми средствами для уборки. В совке высилась гора собачьей шерсти. Я вспомнила слова Паскаля о том, что домработница ждет, пока дом опустеет, и только тогда выходит, чтобы убраться. Видимо, сейчас настал ее час с помощью самых прозаических орудий вернуть этому бастиону безупречность.

– Простите, что беспокоим вас и отрываем от дел, но нам очень нужно поговорить с Сереной. Может, вы позвоните ей на мобильный?

– Она в уединенном убежище, она не ответит.

– Тогда, возможно, вы нам поможете, – вступил в разговор инспектор Робертс.

Домработница застыла, глаза у нее внезапно распахнулись на пол-лица, и она вдруг выпалила:

– Я ничего не знаю!

Мы с инспектором Робертсом перекинулись взглядами.

– Вы ничего не знаете о чем? – мягко спросил он.

– Я не знаю. – Она вытерла руки о бедра раз, другой. – Я ничего ни о чем не знаю, я тут просто работаю.

– Так значит, вы не видели в квартире маленьких бутылочек с прозрачной жидкостью внутри? – спросила я.

– Маленьких бутылочек?

Я вынула из сумки бутылочку с дурманом – я не собиралась демонстрировать ее в присутствии инспектора Робертса, но других вариантов не оставалось.

– Вот таких. У Серены есть в доме такие бутылочки?

Домработница бросила взгляд на стену, за которой скрывался буфет, потом на меня и уставилась в пол.

– А у Джессики? – бросила я наудачу.

Домработница нахмурилась.

– У кого?

– У Пан… Пан… у шаманки.

– Я не знаю.

Инспектор Робертс испустил вздох.

– Похоже, дело глухо. Давайте оставим эту молодую леди в покое, пусть она выполняет свою работу, а мы вернемся в отделение.

– Минутку, – парировала я, обошла остров и нажала на стену, чтобы открыть буфет.

– Не думаю, что вы имеете право так делать, – неуверенно сказала домработница, но, покопавшись совсем немного, я нашла искомое, зажала в руке и вскинула ее вверх с победным кличем.

Глава 24

Меня поразило, что для получения ордера на обыск понадобилось ждать, но инспектор Робертс и его команда были готовы отправиться на место прямо с утра, и, собственно, когда я приехала, они уже притаились за углом ближайшего дома к интересующему нас адресу в Западном Лондоне.

– А в этом есть необходимость? – уточнила я, увидев в руках одного из офицеров таран.

– Только если нам не откроют.

Я подумала, что вероятность этого очень велика, особенно учитывая, что на дворе было всего восемь утра. Я осталась на месте, наблюдая за происходящим; инспектор Робертс действительно постучал, и не один раз, даже покричал в щель для писем, и только тогда подозвал офицера с тараном. Когда они ворвались внутрь, там было не протолкнуться в мешанине людей и велосипедов, поэтому я подождала, пока они рассредоточатся, и вошла следом.

На кухне царил прежний беспорядок. Возможно, он даже усугубился. Уже знакомый мне молодой человек, которого выволокли из постели и притащили вниз по лестнице, как и прежде взъерошенный, при виде меня испустил гневный рев.

– Я так и знал! – завопил он. – Едва я открыл дверь, я знал, что вы гнусная стукачка! – Он развернулся, обращаясь к полицейскому, который держал его за скрученные на спине руки. – Она напала на меня в моем собственном доме! Я могу это доказать, у меня остались синяки, смотрите!

Он приподнял руку и взглядом указал на свой бок.

– В самом деле? – спросил инспектор Робертс. – И что же она сделала?

– Схватила меня и кинула на пол, наверное, сломала мне пару ребер! Взгляните на синяки. Давайте сфотографируйте их.

Инспектор Робертс повернулся ко мне и усмехнулся.

– Так вы все-таки приняли предложение детектива Чемберс насчет уроков самообороны? – Я не была уверена, что тот эпизод подходил под определение «урока», но все равно кивнула. – Рад это слышать. Итак, где то, что мы ищем?

– В дверце холодильника, – ответила я.

Инспектор Робертс открыл его, присвистнул сквозь зубы и повернулся к молодому человеку.

– А это что такое?

– Это не мое, а моего приятеля, я тут ни при чем.

Скорее всего, он не врал, но это не отменяло того факта, что он выступал в качестве продавца.

– И где же теперь этот приятель? – спросил инспектор Робертс.

Молодой человек пожал плечами.

– Понятия не имею, мы не виделись с тех пор, как я рассказал о ней, – кивнул он в мою сторону. – Мне было сказано, что я могу продать все, что есть в холодильнике, а деньги оставить себе.

– И когда же вы виделись в последний раз?

– В тот день, когда она на меня напала. – Он упрямо выставил подбородок. – Слушайте, это не мои примочки, я их не варил, я не химик, так что забирайте их, хоть все забирайте.

– Где производили это вещество? – спросила я. – Явно же не тут, в квартире.

Молодой человек кинул взгляд на черный вход.

– Там. В глубине сада есть ворота, которые ведут на какой-то пустырь около железной дороги, там кухню и устроили.

– Может, ты нас проводишь? – намекнул инспектор Робертс.

– Можно я тогда хоть оденусь сначала?

Пока мы его ждали, один из полицейских перекладывал бутылочки из холодильника в пакеты для улик. Меня так и подмывало попросить у него несколько штук, но я понимала, что мне откажут.

Молодой человек вернулся быстро, облаченный в джинсы и футболку, сунул ноги в омерзительно заношенные кроссовки, и мы направились вслед за ним через маленький садик, сквозь ворота на заброшенный участок. Очевидно, что за ним много лет никто не ухаживал: везде теснились заросли щавеля туполистного, пырея ползучего, вьюнка, звездчатки и крапивы, и только узкая тропка, которой явно постоянно пользовались, пересекала этой буйство растительности и упиралась в маленький сарай метрах в двадцати от ворот. Дверь была закрыта, но оказалась хлипкой – хватило одного удара, чтобы она распахнулась, и, увидев то, что находилось внутри, я ахнула. Я не могла поверить своим глазам. Внутри этой развалюхи расположилась высококлассная лаборатория, великолепно оснащенная, только маленькая. Я заметила одну центрифугу, один микроскоп, горелку, подносы с пробирками, полки, уставленные колбами с разноцветными жидкостями внутри, и помимо прочего ящик латексных перчаток и полноразмерную маску с фильтрами и респиратором. А на подоконнике стоял ноутбук Борщевика с мультяшным рисунком на крышке – значит, или он сам оставил его тут, или его здесь прятали.

Мое внимание привлек ярлык на микроскопе. Я уже протянула было к нему руку, но прежде чем успела до него дотронуться, инспектор Робертс животом подтолкнул меня на выход, пригрозив, чтобы я ничего тут не трогала. Потом он повернулся к одному из полицейских и сказал:

– Вызывайте судмедэкспертов. И скажите, чтобы брали защитные костюмы.

Оказавшись снаружи, я услышала шум поезда – перестук колес все приближался, пока не стал оглушительным, как гром.

– Ужас какой, – застонала я, прижав ладони к ушам и приседая, и увидела отпечаток маленькой ноги. Он явно не принадлежал ни мне, ни инспектору Робертсу, ни прочим полицейским. Я подняла глаза и увидела целую цепочку таких следов, ведущую к другой тропе, куда менее заметной, чем первая. Я оглянулась – все были заняты, так что я протиснулась сквозь нависшие ветви бузины и пошла вперед. Опять же метров через двадцать я наткнулась на старую обветшалую оранжерею. Большинство ее панелей отсутствовали или были разбиты. Я прижала ладони к вискам, отгораживаясь от света, и всмотрелась внутрь сквозь мутное стекло: там высились заросли конопли и табака. Раздвигая грудью стебли купыря, я пошла вокруг оранжереи, пока не обнаружила дверь, а когда распахнула ее и увидела, что находится в центре этой плантации, то едва не уронила челюсть на землю от удивления.

* * *

Мы сидели в кабинете инспектор Робертса… хотя нет, он сидел, а я стояла, расхаживала и пинала попадавшиеся на пути предметы.

– Но он мой! – кричала я.

– Это улика.

– Его украли с моей крыши год назад, он мой, верните его!

– Он останется здесь, пока мы не найдем химика.

– Здесь – это где? В темном подвале, вместе с прочими уликами? – снова завопила я. – Он и так уже в угрожающем состоянии, если сейчас же не предпринять действия по спасению, он погибнет.

– Это такая уж проблема?

– ДА! – заорала я, грохнув кулаком по столу. – Это определенно вот такая проблема! – Я снова начала ходить туда-сюда по комнате, беспорядочно размахивая руками. – Вы хоть представляете, сколько усилий требуется, чтобы вырастить подобное растение? Сколько времени и внимания? Вы хоть знаете, сколько стоит подобный экземпляр?

Инспектор Робертс встал из-за стола.

– Профессор, успокойтесь.

– Нет! Я не успокоюсь! Так что, знаете?

Он испустил могучий вздох.

– Знаете что – может, вы предложите вашему университету подать заявку на временное попечительство? Если ее выдадут, сможете приглядывать за всеми этими растениями, пока они нам не понадобятся.

– Мне не нужны все эти растения, я хочу вернуть свое.

– В любом случае вам понадобится подать заявку.

– И сколько это займет?

– Две-три недели.

В приступе ярости я схватила с его стола папку и швырнула в стену, так что листы разлетелись в разные стороны.

– Господи боже! Да он же погибнет к тому времени.

– Профессор, прямо сейчас вы не облегчаете себе задачу. Пожалуйста, сядьте.

– Я не сяду, пока не увижу, насколько плохи у него дела! – набросилась я на инспектора Робертса. – Я должна забрать его сегодня же! Требуются незамедлительные меры по спасению!

– У меня нет таких полномочий, чтобы отдать его вам без разрешения.

– А у кого они есть?

Он что-то прогудел себе под нос.

– У суперинтенданта.

– Тогда звоните ему. Звоните сейчас же!

– Я бы так не рисковал. – Я впилась в него яростным взглядом, инспектор Робертс ответил тем же. Наконец он расслабил набыченные плечи и вздохнул. – Есть еще один способ, но он займет много времени, которого у меня нет.

– Это какой?

– Я же сказал, у меня нет времени.

– Какой? – повторила я громче.

Последовал еще один вздох.

– Мы должны пройти процедуру срочного изъятия улики органического происхождения из хранилища. Потребуется сделать детальное описание и фотосъемку улики. Нужно задокументировать все перемещения улики в целях ее сохранности. Нам нужно будет получить официальные разрешения, ордера и прочая, и прочая. Нам понадобится постоянно действующий канал связи с судмедэкспертами, чтобы докладывать о состоянии улики.

– Превосходно. Приступайте, – заявила я самым профессорским тоном.

– Возможно, мы потратим на это весь день.

– Принести вам что-нибудь из автомата?

Пять часов спустя носильщик вынул из полицейского вагона, погрузил на тележку и покатил в сторону университетских теплиц драгоценный груз. Я следовала за ним, полная озабоченности и восторга, которые и не собиралась отрицать – я словно воссоединилась с ребенком, которого у меня украли и целый год держали в плену. Мой Datura stramonium, в обиходе называемый «адские колокольчики». А судя по его виду, его не просто похитили – с ним дурно обращались, он был едва жив.

Мысли вернулись к краже, произошедшей год назад, и должна признать, я испытала мимолетный приступ угрызений совести. Я прекрасно понимала, какую опасность мои растения представляют в большом мире, я несколько раз предупреждала об этом детектива Робертса – и вот доказательство, ведь крайне вероятно, что именно на основе этого экземпляра неизвестный химик синтезировал свой продукт. И значит, растение, которое я вырастила из корешка до зрелости, поспособствовало гибели Чарли Симмондса и Борщевика.

Перед моим мысленным взором всплыло воспоминание о нашей встрече с мистером и миссис Беннетт в кабинете декана. Какой они были объяты яростью, каким отчаянием. Потом мне представилось лицо Чарли Симмондса, лежащего на больничной койке, его глаза под закрытыми веками бегают туда-сюда, пока его терзают неведомо насколько страшные галлюцинации. Я яростно затрясла головой, пытаясь выкинуть эти образы, но тщетно, поэтому, сделав глубокий вдох, принялась за работу.

Первым делом надо было срезать омертвевшую древесину, потом обрезать оставшиеся стебли на высоте десяти сантиметров от земли – годы и годы жизни пали под лезвиями секатора. Жестокий шаг, но только так можно было спасти это растение. Я вынула его из горшка, ласково приговаривая, что все будет хорошо, освободила корни от старой земли и опустила в свежий питательный компост, полила и поставила в теплицу. Потом разрезала удаленные стебли на куски длиной двенадцать сантиметров, запечатала в вакуумные пакеты и уложила в сумку. «Не будешь транжирить – не будешь тратить».

В этих заботах мне бы не помешала помощь – земляной ком был огромным и ужасно тяжелым, но я поручила Карле подготовить лабораторию к дневному занятию по генетике. К тому же я заботилась об этом растении с тех пор, как получила его еще черенком, давала ему все необходимое, помогала пережить любую неприятность – я одна. И казалось правильным, что вернуть его к жизни я должна только своими силами.

Закончив все процедуры, я зафиксировала их письменно, сделала фотографии и отослала это все судмедэкспертам. Потом сняла и выкинула перчатки и направилась в лабораторию на урок. Настроение у меня было приподнятое, ведь день выдался таким успешным: производство синтетических токсинов было пресечено, а вместе с ним и шанс, что пострадает кто-то еще. Оставалось найти человека, который за всем этим стоял. Я должна была выйти на след химика.

Глава 25

На следующее утро инспектор Робертс позвонил мне, чтобы сообщить, что он нашел не только уединенное убежище Серены, но даже ее саму, и теперь она ждет в участке, в допросной. Двадцать минут спустя я прошмыгнула мимо ждавших в дежурном помещении Паскаля и Джессики Паркс и направилась в комнату для наблюдений. По ту сторону зеркала Серена сидела с таким безмятежным, спокойным выражением лица, словно не думала, что беседа займет много времени.

– Утречко, – сказал инспектор Робертс, присоединяясь ко мне. – Я сегодня понаблюдаю отсюда. Допрос будет проводить детектив Чемберс, мы решили, что присутствие офицера высокого ранга создаст слишком официальную атмосферу, плюс женщине будет проще наладить контакт.

Я подумала, не стоит ли сказать, что Серена не такой человек, который трепещет перед чинами.

– А почему вы привезли ее сюда? Почему не побеседовали в убежище?

– Она так настояла.

Я нахмурилась, с трудом представляя, чтобы кто-то по доброй воле вошел в допросную.

– С какой целью?

– Не захотела говорить без своего адвоката – собственно, мы его и ждем. – Инспектор Робертс вздохнул. – Любопытно, зачем вызывать адвоката, если мы хотели просто поговорить.

– Ее отец – миллиардер, она наследница огромного состояния.

– А-а, ну это все объясняет.

Немного погодя дверь допросной открылась, впуская детектива Чемберс и адвоката. Они заняли свои места, и каждый выложил на стол перед собой по папке. Серена бегло взглянула на детектива Чемберс и отвернулась все с тем же непроницаемым выражением на лице.

– Доброе утро, мисс Кармайкл, спасибо, что согласились побеседовать с нами.

– Моя клиентка ни на что не соглашалась, – заметил адвокат.

Детектив Чемберс улыбнулась и вынула из папки две фотографии.

– Хотелось бы выяснить, знаком ли вам кто-то из этих мужчин.

Серена проигнорировала вопрос.

– Мисс Кармайкл, не будете ли вы так любезны взглянуть на эти фотографии?

Та бросила на фото беглый взгляд и снова отвернулась, в лице у нее ничего не изменилось.

– Вы узнаете кого-то из них?

И снова Серена оставила вопрос без внимания.

Детектив Чемберс посмотрела на зеркало.

– Я так понимаю, мы нарушили ваше пребывание в приюте молчания? Вы все еще храните обет молчания или просто отказываетесь отвечать?

– Моя клиентка имеет право хранить молчание.

– Да, совершенно верно – в случае, если бы она находилась под арестом, но это не так. Мы всего лишь хотели бы, чтобы мисс Кармайкл оказала содействие расследованию. Как видите, двое людей погибли, и мы считаем, что мисс Кармайкл могла знать одного из них, а второй мог знать ее саму.

Я прикипела взглядом к бесстрастному лицу Серены и могла бы поклясться, что, когда детектив Чемберс произнесла слово «погибли», в нем что-то дрогнуло.

– У нас есть и другие зацепки, – продолжала детектив Чемберс, так и не дождавшись ответа. – И если мисс Кармайкл незнакома с этими людьми, мы закроем эту ветку расследования и переключимся на другие. Поэтому мы были бы очень признательны, если бы вы посоветовали вашей клиентке ответить на вопрос.

Тишина.

Детектив Чемберс снова кинула взгляд на зеркало, вынула из папки список растений, оставленный Борщевиком, положила его на стол и пристукнула пальцами по его фотографии.

– Этот листок нашли в кармане вот этого молодого человека, это список растений, но на самом деле – хитроумный шифр. Видите ли, он изучал ботанику, поэтому использовал свои знания, чтобы оставить нам послание. Хотите узнать, о чем там говорится?

На этот раз у Серены даже ресницы не дрогнули – она сидела, намертво уставившись взглядом в пол. Тогда детектив Чемберс вынула из папки еще один лист, на нем крупными и жирными заглавными буквами значилось:

АРЕСТУЙТЕ СЕРЕНУ К.

Я взглянула на инспектора Робертса, удивленная подобному спектаклю, – он улыбался. Наконец Серена не устояла перед искушением взглянуть на надпись, и тут выдержка ее подвела.

– Я не убийца! – крикнула она, поднимаясь на ноги. – Да как вы смеете!

Она подошла к двери, подергала ручку, но там было закрыто. Детектив Чемберс и адвокат тоже встали.

– Мисс Кармайкл, пожалуйста, сядьте.

– Почему дверь заперта? Я ведь не арестована.

– Она закрывается автоматически.

– Откройте немедленно! – завопила Серена.

– Мисс Кармайкл…

– Это противоправное лишение свободы! – продолжала бушевать Серена, придерживая живот одной рукой, а второй барабаня по двери. – Открывайте немедленно, или я подам на вас в суд!

– Божечки, что творится, – прокомментировал инспектор Робертс. – Других улик у нас пока нет, может, тогда достаточно для первого раза?

Я не сомневалась в послании Борщевика, но указание арестовать еще не значило, что Серена кого-то на самом деле убила, и одних слов мертвого студента явно было недостаточно.

Я с неохотой кивнула.

– Отпустите ее.

Инспектор Робертс взял рацию, дал указания полицейскому в допросной, и Серену вывели наружу.

– Что ж, – сказал он, размышляя вслух, – а я-то уже приготовился к возражениям адвоката, что мало ли какую Серену К имел в виду убитый. Зря, конечно, ваш студент не написал всю фамилию целиком.

И тут я тоже задумалась – почему Борщевик, человек науки, в деле, которое затрагивало вопросы жизни и смерти, позволил себе не идеально точную формулировку? Нет-нет, один раз я уже мысленно обвинила его в нерадивости, второй раз это недопустимо. Почему «Серену К»?

В допросной все еще лежал на столе список растений, в задумчивости я уставилась на него в первое мгновение рассеянно, а потом выпалила:

– Мне нужен этот список растений.

Инспектор Робертс взглянул в том же направлении.

– Это невозможно, это улика.

– Но он мне нужен. Кроме того, он принадлежит мне, он написан для меня.

– Тем не менее… я не могу его вам выдать.

– А если вы не выдадите мне этот список растений, инспектор, в дальнейшем я не буду делиться с вами своими открытиями с той готовностью, с какой вам хотелось бы.

Раздалось гудение.

– То есть как обычно.

Спускаясь по лестнице, ведущей в участок, и унося в кармане пиджака оригинал списка растений, я с удивлением заметила на противоположной стороне улицы Паскаля Мартаньё. Он курил, сидя на каком-то выступе стены, и жестом поманил меня к себе. Я вспомнила замечание Джессики Паркс о том, что Паскаль Мартаньё не бегает за людьми, это они бегают за ним. Я не хотела оказаться в их числе, я хотела вернуться в свой кабинет.

– А вы что тут делаете? – спросил он, когда я перешла улицу.

– Помогаю полиции в расследовании.

– А, да, отравление в Сохо.

– Убийство в Сохо, – поправила я. – Он умер.

– В самом деле?

– А Серена вам не рассказала?

– Рассказала о чем?

– О том, что тот человек умер.

– А какое это имеет отношение к ней?

Я помедлила, выбирая слова.

– Это мы и пытаемся узнать.

Мы молча глядели друг на друга, пытаясь прочитать чужие мысли.

Паскаль затянулся сигаретой.

– Серена мне ничего не рассказала. Она только что вылетела из дверей, схватила ведьму за руку и прыгнула в такси. Для меня у нее не нашлось ни словечка… впрочем, не впервые, она предпочитает болтать с ведьмой. – Он вдавил сигарету в тротуар каблуком. – Честно говоря, их отношения меня слегка подбешивают, и я не знаю, сколько еще вытерплю. Похоже, все ближе момент, когда уйду или я, или она.

И тут меня накрыло воспоминанием такой остроты, что все тело содрогнулось, как от удара.

«Уйду или я, или она».

Я часто-часто заморгала. Я слышала эти слова раньше и была уверена, что их произнесла моя мать – прекрасная, высокая, эффектная пропавшая мать.

– Вы в порядке?

Я покачала головой, пытаясь отрешиться от этого воспоминания.

– Все в порядке, мне нужно идти, у меня через час лекция. Мне нужно время, чтобы собраться с мыслями.

Ни с какими мыслями собираться мне было не нужно – каждую лекцию я знала наизусть, но меня подгоняло срочное дело. Я повернулась, чтобы уйти, и тут же развернулась обратно.

– Только один вопрос. – Паскаль вопрошающе поднял брови. – Почему на моем портрете вы нарисовали шприц около моей шеи?

Брови вернулись на свое место.

– Я не рисовал шприца около вашей шеи.

– Нарисовали, справа, он указывает на мою сонную артерию.

– Вы ошибаетесь. Я нарисовал его так, чтобы его частично скрывали листья, на каждой картине я стараюсь спрятать шприц. Но вы и сами это знаете – так же, как и его смысл. Вы же выполнили домашнее задание, так?

В ответ на это дерзкое, но верное предположение я кивнула.

– Но почему прямо около моей шеи?

– Я даже не осознавал, что нарисовал его там.

– Кончик иглы находился в миллиметре от кожи, как можно такое не осознавать?

Он пожал плечами.

– У меня нет ответа.

– Я сказала вам, что жертве отравления в Сохо шприц воткнули в шею.

– Правда? Когда?

– Когда впервые побывала в вашей мастерской. Не говорите, что не помните.

– Не помню.

Я фыркнула.

– Может, ваши слова отложились у меня в подсознании? – предположил Паскаль. – Как это называется – сублимация? Вытеснение? В любом случае, у меня не было намерения сделать так, чтобы он целился в вашу шею.

Ужовник, подумала я, «змеиный язык», и фыркнула еще громче и энергичнее.

– Ни на миг не верю этому.

Он склонил голову набок и внимательно посмотрел на меня, прежде чем заметить:

– Профессор, по-моему, у вас паранойя.

– Пф-ф-ф, – ответила я и пошла прочь – у меня не было времени играть в интеллектуальные игры с художниками, знаменитыми или не очень, меня ждал неразгаданный шифр.

Но пока я не удалилась за пределы слышимости, Паскаль крикнул вслед:

– Мне пора начинать беспокоиться за вас?

* * *

Придя в кабинет, я выложила список на стол, села и пристально вгляделась в него – и заметила то, что не замечала раньше на фотокопии: нижний край не был идеально ровным! От него оторвали полоску! Я поспешно вынула из сумки блокнот Борщевика, открыла на чистой странице и положила сверху список: они совпадали по ширине и по линовке, Борщевик точно вырвал страницу со списком из этого блокнота. Но внизу не хватало примерно пяти линеек. Я нахмурилась – зачем же отрывать край листа? И куда подевалась эта полоска бумаги? Судмедэксперты ее не нашли, не съел же он ее?

Я сделала глубокий вдох, открыла блокнот с самого начала и принялась искать то место, откуда был вырван лист, и ощупывать каждую страницу в поисках вмятин от ручки.

Глава 26

Настала пора все рассказать инспектору Робертсу. Но сперва нужно было заглянуть в лабораторию, чтобы кое-что проверить. Поскольку выполнение интересующей меня процедуры не входило в круг моих обязанностей, на поиски журнала ушло немало времени, но в итоге я нашла его в ящике стола, под стопкой учебных заметок годичной давности. Открыв журнал, я просмотрела страницы, а потом, согласно инструкции, подошла к соответствующему стеллажу, открыла дверцу и пересчитала содержимое.

– Ну что там у вас? – спросил инспектор Робертс, увидев меня в своем кабинете. Испытывая трудность с пониманием, с чего начать, я села напротив него и постаралась привести мысли в порядок. Полагаю, я собирала их слишком долго, поскольку услышала: – Ну так что?

– У меня несколько новостей, и я пытаюсь решить, в каком порядке их излагать.

– За порядок можете не волноваться.

Я слегка беспокоилась, как будет воспринята первая новость, но скрывать ее дальше не было возможности.

– Когда я нашла Аарона в его квартире, я… одолжила его блокнот с самым твердым намерением передать его вам после того, как изучу.

Инспектор Робертс резко выпрямился в своем кресле.

– Вы сделали что?

Я вынула блокнот из сумки.

– Я одолжила…

– Да расслышал я! – взревел инспектор Робертс, потом сделал глубокий вдох и провел руками по волосам. Я быстро взглянула на него – он хмурился и безостановочно качал головой. Я положила блокнот на стол перед ним. – Вы его не одолжили – вы скрыли от следствия улику, – произнес он сдавленным голосом. – Юстасия, предполагалось, что вы будете помогать раскрытию дела, а не препятствовать ему.

– Я и не препятствую.

– Когда я приехал на место происшествия, вы ковырялись в уликах.

– Я не ковырялась в уликах, просто читала его диссертацию, пока ждала вас.

Я чувствовала на себе тяжелый взгляд инспектора Робертса, и он не сулил ничего хорошего.

– Так не может продолжаться, вы нарушаете закон.

– Вы хотите услышать то, что я собиралась рассказать, или будете продолжать распекать меня? – прервала я. – Я не могу потратить на это целый день, я очень занята.

Воцарилось молчание – полагаю, инспектор Робертс решал, продолжать меня распекать или нет. Наконец он стукнул по блокноту кончиками пальцев.

– Откуда мне знать, что вы с ним не набедокурили?

Я аж задохнулась от возмущения.

– Конечно я не набедокурила с ним! За кого вы меня принимаете?

Прошло еще несколько секунд, прежде чем ответил:

– Вы прекрасно знаете, за кого я вас принимаю – за любителя посамоуправствовать, из добрых побуждений, конечно, но все равно вы тем самым ставите мне палки в колеса. Если эта история всплывет, производство по делу могут просто закрыть.

Я выпрямилась на своем стуле.

– Я сделала ровно то же, что сделали бы вы, найди этот блокнот раньше меня. Я ничего не написала в нем, не стерла, не вырвала листы. Всего лишь использовала полученную из него информацию. Выдайте мне разрешение на использование улик задним числом, или как оно называется, и закончим с этим. – Инспектор Робертс что-то прогудел себе под нос. – Так вы хотите узнать, что я выяснила? Или нет?

Гудение переросло во вздох.

– Валяйте.

– Как вы уже знаете, я выследила лабораторию, производящую синтетические токсины, и купила один из ее продуктов. Вы также знаете, что я нашла такую же бутылочку в буфете Серены.

– Ага, верно… кстати, вы мне напомнили кое о чем. – Инспектор Робертс открыл ящик, вынул пакет для улик, встряхнул, чтобы открыть. Я вытащила из сумки бутылочку Серены и уронила ее в пакет. – Вторую тоже.

Я помедлила – не хотела отдавать ему свою бутылочку. Мало того, что она стоила мне тысячи фунтов плюс гонорар для Марко, но я хотела провести с ней ряд опытов, разложить содержимое на составные элементы, а потом собрать их вместе снова. Но по положению бровей инспектора Робертса поняла, что разрешения от него не дождусь, поэтому я вынула бутылочку из внутреннего кармана пиджака и передала ему.

– Когда мы были в той подпольной лаборатории, я заметила ярлык на микроскопе, но вскоре мы нашли одно из украденных у меня растений, и от восторга я совсем позабыла про него. – Я замолчала – нет, нужно было рассказывать в другом порядке. – Так, минутку, нужно упомянуть о женщине в широкополой шляпе и темных очках, которая тоже приходила в лабораторию, у нее что-то было с состоянием здоровья. – Инспектор Робертс все так же медленно качал головой. – Потерпите, я сейчас все объясню. Я еще раз просмотрела записи с камер и увидела какую-то женщину в широкополой шляпе, которая вошла в паб вслед за Чарли Симмондсом.

Он поднял руку.

– Стоп. Когда это вы успели снова пересмотреть записи с камер?

– На прошлой неделе.

– А почему мне ничего не сказали?

– Мы смотрели эти записи вместе с детективом Чемберс, я думала, она вам доложила.

Брови инспектора Робертса сошлись на переносице.

– Нет, она мне не доложила. А что было с состоянием здоровья у той женщины?

– Не знаю. Я ее не видела, это мне передал другой человек.

– Кто же?

Я ответила не сразу – все-таки не стоило впутывать Марко в это дело.

– Я предпочту умолчать.

Инспектор Робертс подался вперед.

– Это почему же?

– Защищаю свой источник информации.

– Ваш источник информации? – воскликнул он.

– В любом случае, – продолжала я, оставив без внимания эту реплику, – у нас есть возможный подозреваемый, которого видели и в Западном Лондоне, равно как и на том месте, где было совершено нападение на Чарли Симмондса.

Инспектор Робертс открыл лежавшую на столе папку и вынул оттуда лист бумаги с тем самым акронимом, напечатанным большими жирными буквами:

АРЕСТУЙТЕ СЕРЕНУ К.

– А может, под состоянием здоровья имелась в виду беременность? – сказал он, размышляя вслух, и я не сдержала возгласа удивления. – Похоже, нам следует пригласить мисс Кармайкл на еще одну беседу, – подытожил инспектор Робертс и взял в руки телефон.

– Прежде чем мы это сделаем… – Я достала блокнот и вынула из него список растений. – Похоже, этот список был длиннее, но Аарон почему-то оторвал полоску внизу. – Инспектор Робертс взял листок в руки. – Я нашла место, откуда он вырвал этот листок, – продолжала я, открывая на нужной странице. – На следующей странице остались вмятины от ручки, видите? Но их не разглядеть невооруженным взглядом. – Инспектор Робертс приложил листок к тому месту, откуда он был вырван. – В вашем отделении есть реконструирующий сканер для документов, который может прочитать эти недостающие строчки?

– Реконструирующий сканер для документов, – пробормотал себе под нос инспектор Робертс, шаря в ящике, выудил карандаш, легкими штрихами стал закрашивать страницу, и я глазам своим не поверила, когда на бумаге проступили белые буквы. От восторга перед подобным почти магическим фокусом я даже в ладоши захлопала.

– Какое простое решение! Вы гений.

Он на миг прервался, чтобы взглянуть на меня.

– Если бы я не знал вас, решил бы, что это сарказм. Вы разве не развлекались подобным в детстве?

– Ни разу!

Он покачал головой и продолжил штриховать.

– Что же, ваш старик ничему вас не научил?

– Конечно научил: как определять растения, латинским и общеупотребительным названиям, фольклору, связанному с растениями, лекарственному и хозяйственному применению растений.

– Это был риторический вопрос. – Я захлопнула рот. – Прошу.

Он протянул мне блокнот, и я прочитала у нижнего края страницы слова, которые Борщевик оторвал от листка – Astragálus cornútus и Lavandula angustifolia. Я выписала их названия на родном языке – Астрагал рогоплодный и Лаванда узколистная – и добавила к уже расшифрованной последовательности:

АРЕСТУЙТЕ СЕРЕНУ КАРЛУ

Тоскливое ощущение наполнило грудь, и какой-то огромной тяжестью меня словно вдавило в землю. Инспектор Робертс задумчиво наморщил лоб.

– Карла?

– Студентка, которая писала диссертацию по тому же направлению в ботанике, что и Аарон Беннетт. И моя… моя лаборантка. – Я встретилась с ним глазами и почувствовала – он понимает, насколько я расстроена. – Но… я получила подтверждение уже имевшимся подозрениям, – продолжала я, – потому что микроскоп в подпольной лаборатории был украден из университета. Я узнала ярлык и проверила по инвентарному списку – одного недостает. Возможно, пропало и другое оборудование, это еще нужно проверить, но полагаю, что уже можно утверждать, Карла – наш химик. Тем более я нашла вот это. – И я положила на стол тот маленький предмет, который подобрала в коридоре квартиры в Западном Лондоне. – Это индивидуальная сигнализация, я нашла ее в той квартире, которую мы обыскали. Она висела у Карлы на сумке, и однажды, когда Аарон мне угрожал, Карла отпугнула его этим звуком.

Инспектор Робертс, встряхнув, открыл еще один пакет для улик и опустил брелок внутрь.

– Этого достаточно, чтобы вызвать Карлу на допрос, но недостаточно для ареста. Посмотрим, какие результаты нам выдадут судмедэксперты.

– Вы не найдете в том сарае никаких отпечатков – она не стала бы заходить туда без защитного комбинезона и перчаток. Можно поискать в квартире, но я уверена, что она и там соблюдала осторожность. И уверена, что Карла не специально оставила там сигнализацию – скорее всего, та просто зацепилась за руль велосипеда, а Карла даже не заметила. А вы расспросили нашего друга насчет химика?

Инспектор Робертс кивнул.

– Наотрез отказывается говорить, мол, опасается, что его тоже впутают в это дело.

– Он и так уже впутался – он же сбывал товар, он сам так сказал, помните? Что химик разрешил продать весь товар из холодильника и оставить деньги себе.

– Но мы не застали его за самим процессом продажи.

Я подумала про Марко, но тут же задвинула эту мысль подальше. Инспектор Робертс откинулся на спинку кресла, переплел пальцы на затылке и уставился в потолок.

– Итак, у нас есть две жертвы, двое подозреваемых, два шприца, но один токсин. Чего у нас нет, так это мотива. У нас даже нет повода предполагать, что подозреваемые знакомы друг с другом.

– Аарон считал, что они знакомы.

– Необязательно. Он просто назвал нам имена.

Он вздохнул, развел руки в стороны, потянулся, взглянул на часы и встал из-за стола.

– Уже поздно, давайте перекусим, а то у меня мозги плохо работают на пустой желудок.

– Я не люблю принимать пищу, которую приготовил кто-то посторонний.

– Ах да, забыл. Ну давайте пойдем в паб, выпьем, а я выберу что-то из закусок.

– Я не пью, и мне не нравятся пабы.

Он замолчал, задумавшись.

– Я знаю одно местечко, где вам понравится. Я куплю вам содовой и, если повезет, даже расщедрюсь на лед и ломтик лайма.

– А содовая это то же самое, что и газированная вода?

Инспектор Робертс улыбнулся и снял пиджак со спинки кресла.

– Нет, но близко.

* * *

Он отвел меня в паб около Хампстед-хит. Я много раз проходила мимо, но никогда не была внутри. Я выбрала столик в саду, среди со вкусом подобранной бледно-зеленой, серой, белой и голубой растительности разной степени ядовитости. Вечер выдался приятно теплым, далеко не все столики были заняты, и я начала расслабляться. Инспектор Робертс принес наши напитки и со вздохом опустился на свое место.

– Я заказал пиццу, так что если вы сможете на сегодня отвлечься от своей пищевой фобии, можете присоединяться.

Оставив без внимания это нелепое предположение, я отвернулась и сосредоточила взгляд на гигантских дубах, обрамлявших вход на лужайку.

– У меня есть новости, – сообщил инспектор Робертс, хорошенько приложившись к пиву и утерев пену с верхней губы.

– М-м?

– Детектив Чемберс перевелась обратно в Кардифф. Очевидно, Лондон не оправдал ее надежд. Она сказала, что ей нечего здесь ловить. Не могу сказать, что я расстроился – это была невероятно вредная особа. Без нее в участке станет куда как веселее. – Он снова поднес кружку к губам, отпил, но не стал продолжать, возможно, ждал от меня какого-то ответа, но мне нечего было сказать. – Я ждал от вас какой-то реакции, – наконец заметил он. – Мне казалось, что вы двое подружились.

– Понятия не имею, что натолкнуло вас на эту мысль.

– Так вы не жалеете, что она уехала?

– Ни в малейшей степени.

Инспектор Робертс сделал еще один большой глоток, а я пригубила содовую – и тут же отодвинула стакан от себя. Инспектор Рообертс ошибался, на газированную воду это совсем не походило.

– Есть еще кое-что, одна мысль, которая не дает мне покоя.

Я взглянула на него.

– М-м?

– Женщина с длинными белыми волосами, которая вызвала у вас такой живой интерес. Какое отношение она имеет ко всему этому?

После секундного размышления я ответила:

– Не думаю, что она имеет к этому какое-то отношение. Она просто часть антуража Серены.

– Но в какой-то момент вы же решили, что она причастна к случившемуся, иначе зачем бы просить меня отследить ее номерной знак?

Я кивнула.

– Я подумала, что, возможно, она та женщина в широкополой шляпе и темных очках, а поскольку она хромает, упоминание состояния здоровья относилось к хромоте.

– И кто же она в итоге?

Клубника в вазочке, одеяло розовое, как пионы, руккола…

– Не имею ни малейшего представления.

Глава 27

Следующим вечером я наслаждалась целительным для души процессом полива растений, принадлежавших Матильде, когда на экране телефона высветилось слово «Папоротник». Да, мы работали вместе над делом, но у меня выдался напряженный день в университете, я устала, и меня начали раздражать эти постоянные звонки по выходным. Я подождала, пока вызов закончится сам собой, и потянула шланг к хризантемам.

Не прошло и минуты, как инспектор Роберт позвонил снова, и я со стоном нажала «ответить».

– Да.

– Найдется минутка?

– Нет, я поливаю сад, перезвоню, когда закончу.

– Включите громкую связь.

– Какую связь?

– Нажмите значок микрофона на панели.

Я посмотрела на экран.

– Я не вижу… погодите… вот, есть.

– Вы меня слышите?

– Громко и ясно, – подтвердила я, поморщившись от рева в динамике.

– Ладно, теперь положите куда-нибудь телефон и продолжайте поливать, а мы параллельно будем разговаривать.

– Интересная технология, – заметила я, прислонив телефон к цветочному горшку. – Чего вы от меня хотели?

– Ввести вас в курс дела. Паскаль Мартаньё приходил ко мне сегодня.

Я взглянула на телефон.

– Вот как?

– Разговор вышел длинным, вернее, монолог, я в основном слушал. Похоже, парню нужно было выговориться.

– И что он рассказал?

– Уйму всего. Оказывается, Серена – та еще собственница, терпеть не может, когда он проявляет интерес к кому-то, кроме нее, она от этого просто звереет. Он также рассказал, что с его матерью и сестрой произошли несчастные случаи, еще до того, как они с Сереной переехали в Великобританию: сестру сбила машина, мать получила серьезные ожоги, когда на нее опрокинулась кастрюля с кипятком. При этом обе не помнят, как это случилось.

Мгновенно в моей голове всплыло предостережение Джессики Паркс – держаться подальше от Паскаля, поскольку людей, которые ему нравятся, преследуют неудачи. Но, возможно, эти несчастные случаи не были делом рук Паскаля…

– Необъяснимые несчастные случаи, – произнесла я вслух и потащила шланг на другой конец сада. – И он думает, что их подстроила Серена?

– Он так и не признался. Даже когда я насел на него – не добился ответа. Он говорит, что они много лет то сходились, то расходились, он много раз пытался закончить эти отношения, потому что она была слишком навязчива, наговаривала на его друзей, но каждый раз ей удавалось вернуть его обратно. И вот когда с его друзьями стали происходить эти необъяснимые несчастья, а он решил порвать с Сереной раз и навсегда, она сообщила, что беременна.

Тут меня посетило одно соображение.

– Зеленые глаза на портретах. Я спросила Паскаля, символизируют ли они зависть. Я предположила, что эти люди завидовали ему, а теперь думаю, что это те люди, к которым его ревновала Серена. Включая Чарли Симмондса.

– А Чарли Симмондс тоже был на выставке?

– Он был на портрете – силуэт мужчины, сидящего напротив окна. Он тогда показался мне знакомым, но я не могла понять почему. Видимо, он тоже пострадал в каком-то необъяснимом несчастном случае. Возможно, он выяснил, что это дело рук Серены, и решил предупредить Паскаля.

Инспектор Робертс присвистнул и закончил:

– И Серене пришлось его остановить.

Я выключила кран и села на стул, положив телефон на колени.

– А ведь вы тоже были среди экспонатов на той выставке, – произнес инспектор Робертс после небольшой паузы. – Я-то думал, что он нарисовал шприц у вашей шеи в качестве угрозы, а теперь стало очевидным, что в качестве предостережения. Он предупреждал, чтобы вы остерегались Серены. Но я не понимаю, почему он не пришел к нам и не сказал прямо, что его жена – сумасшедшая?

Я тоже не могла этого понять. А потом до меня дошло.

– Он не мог сказать это сам. Она носит его ребенка, и что она сделает, если он в открытую обвинит ее в нападениях на членов его семьи? Что она может сделать с его ребенком? Нет, ему нужен был человек, который предъявит обвинение вместо него.

– И он выбрал вас.

Я мысленно вернулась к нашей первой встрече у дверей его дома. Как он оглядел меня с ног до головы, словно оценивая. Он тогда принял решение? Или позже, в мастерской, перед тем как внезапно попросил меня уйти?

– На мой взгляд, он сделал хороший выбор. – Инспектор Робертс шумно откашлялся. – Слушайте, может, нам удастся что-то раскопать в этом направлении. Я позвоню кое-кому, и если другие люди, изображенные на портретах с выставки, подадут заявления, возможно, этого окажется достаточно, чтобы взять ее под арест.

Глава 28

Инспектор Робертс нажал красную кнопку на диктофоне.

– Сейчас восемь часов вечера. Интервью записывается и может быть использовано в качестве улики, если данное дело будет передано в суд. Присутствуют мисс Серена Кармайкл и детектив старший инспектор Робертс. Консультирующий эксперт…

– Юстасия Роуз, профессор токсикологии растений.

– Так же присутствует…

– Дэвид Харгрейвз, адвокат.

– Хорошо, тогда начнем. – Инспектор Робертс откашлялся. – Мисс Кармайкл, вам предъявили обвинение в убийстве Чарли Симмондса, а также подозревают в соучастии в убийстве Аарона Беннетта. Вам есть что ответить на эти обвинения?

Серена сидела наискосок от меня, склонив голову, положив на стол закованные в наручники руки и переплетя пальцы, словно в молитве. С того момента, как она вошла в допросную, не переставая плакала, и слезы падали ей на руки.

– Мисс Кармайкл имеет право на молчание, – напомнил адвокат. – Однако она уже сообщила мне, что будет говорить, дабы обелить свое доброе имя.

Я выжидающе уставилась на нее, но Серена продолжала молчать. Я взглянула на адвоката, но он сидел, тоже опустив голову. Тогда я посмотрела на инспектора Робертса – он поймал мой взгляд и медленно опустил руку ладонью вниз, призывая меня подождать. Я поняла глаза к потолку, досчитала до ста и спросила:

– Ну? Нам так весь день сидеть? Она же хотела высказаться.

Серена сделала глубокий дрожащий вдох и произнесла на выдохе:

– Все, что я сделала, я сделала ради Паскаля… ради любви.

Я с трудом удержалась, чтобы не прыснуть – чтобы Серена хоть пальцем пошевелила ради кого-то, кроме себя?

– И что вы сделали? – нетерпеливо уточнила я, после чего инспектор Робертс метнул в меня такой взгляд, что я сразу поняла: стоит заткнуться.

– Так что вы сделали, мисс Кармайкл? – мягко спросил он.

Я недовольно прищелкнула языком – почему он с ней миндальничал, я понять не могла. Серена сделала еще один дрожащий вдох и подняла голову, лицо у нее все было залито слезами, так что инспектор Робертс вручил ей платок, и нам пришлось подождать, пока она высморкается.

– Да бога ради! – воскликнула я.

– Интервью приостановлено, – сказал инспектор Робертс, нажал на красную кнопку и повернулся ко мне. – Профессор.

– Да, инспектор?

– Все, произнесенное в этой комнате, записывается и будет внесено в официальный протокол. Этот протокол будут использовать в суде, если до него дойдет дело. Наша задача сегодня – ваша задача – слушать и не перебивать. Это понятно?

– Абсолютно, – ответила я, вытянувшись, как на параде.

– Хорошо, тогда продолжим. – Он снова нажал на копку. – Интервью возобновлено. Прошу вас, мисс Кармайкл, расскажите, что вы сделали?

Она снова нервно вдохнула.

– Пару месяцев назад я узнала, что в Лондон приехал один друг Паскаля… я сказала «друг», но это неверно, просто какой-то парень, с которым они знались в Нью-Йорке. Он хотел увидеть Паскаля, пока не уехал из Англии, но Паскаль ни с кем не встречается, когда рисует, а он как раз готовился к выставке и не выходил из мастерской сутками подряд. В любом случае, этот парень продолжал названивать и являться к нам на порог, пытаясь увидеть Паскаля. И просто отказывался принимать «нет» за ответ.

– Этим другом был Чарли Симмондс, – пояснил инспектор Робертс.

Серена помолчала.

– Можно мне воды?

Инспектор Робертс кивнул сидящим за зеркалом сотрудникам.

– Конечно.

– В общем, он возвращался раз за разом, и в конце концов я сказала, что Паскаль согласен встретиться с ним в одном пабе в Сохо. Паскаль на самом деле ни на что не соглашался, поскольку я ничего ему не сказала, но только так я могла отделаться от этого парня.

Раздался стук в дверь, вошел полицейский и поставил на стол бумажный стаканчик с водой.

– Но почему Чарли Симмондс был настолько настойчив? – спросил инспектор Робертс.

Серена снова разрыдалась.

– Потому что он ненавидел меня.

Я удивленно вскинула брови, но умудрилась промолчать.

– Это почему же?

– Потому что… он был не просто парень… он вдохновлял Паскаля, можно сказать, был его музой, а потом появилась я, и он решил, что из-за меня Паскаль потерял к нему интерес. Он обвинил меня в том, что их творческий союз распался, в том, что мы переехали в Лондон. Да он во всем меня винил!

Я вспомнила, что Паскаль сказал о Серене при нашей первой встрече: «Серена всегда добивается своего. Увидела вещь – захотела – получила. Увидела человека – захотела – получила».

Серена отпила воды.

– Я думала, если я смогу заставить его забыть о Паскале, он вернется в Нью-Йорк и оставит нас в покое, и нам больше никогда не придется иметь с ним дело.

Я нахмурилась.

– И как же вы планировали стереть ему память?

Она метнула в меня взгляд.

– Есть вещество под названием «адские колокольчики», но его в этой стране невозможно купить, по крайней мере натурального происхождения.

– Но можно купить синтетический, – закончила я.

Серена кивнула.

Инспектор Робертс открыл коробку с уликами, вынул один из пакетов и произнес:

– Эту бутылочку нашли в вашем кухонном шкафу. Анализы показали, что в ней находился галлюциноген, с помощью которого был убит Чарли Симмондс. Вы купили этот галлюциноген в даркнете?

Не сразу, но Серена кивнула.

– Чтобы внести ясность, – продолжал инспектор Робертс, – вы купили синтетический Datura stramonium из нелегального источника с намерением вызвать амнезию у Чарли Симмондса?

Серена замотала головой:

– Не полную. Я хотела только, чтобы он позабыл Паскаля. «Адские колокольчики» делают человека очень внушаемым, как под гипнозом. Я собиралась ввести ему токсин и убедить, что он никогда не встречался с Паскалем.

– А Паскаль знал о ваших планах?

– Нет, никто не знал, ни единая душа.

Инспектор Робертс прогудел себе под нос, и я поняла, что он тоже не верит Серене. Мы оба видели шприц на моем портрете.

– На записи с камер видно, как вы заходите в паб на Бервик-стрит вслед за Чарли Симмондсом в ту ночь, когда на него было совершено нападение, – продолжал он, отступая от истины: никаким образом мы не могли доказать, что женщина в широкополой шляпе – это Серена, но хотя я все еще с трудом понимала, когда включается детективное чутье, уже начала понимать его роль во время допроса. Оно входило в арсенал полицейского в той игре, которую он вел с преступником. – Не могли бы вы рассказать, что произошло в пабе?

Серена снова отпила воды.

– В подвале паба находится туалет.

Я взглянула на инспектора Робертса – он коротко и довольно кивнул в ответ. Уловка сработала.

– Я подождала, пока Симмондсу понадобится туда отлучиться, пошла за ним и ввела ему экстракт. Я хотела воткнуть шприц в руку, но на последней ступеньке он внезапно обернулся, и я попала в шею. Я знала, что после этого нельзя вынимать шприц, иначе он умрет…

Голос Серены затих, словно у нее иссякли силы, и она снова уронила голову на грудь.

– И что случилось дальше?

– Он очень деликатно ощупал шприц, словно тоже знал, что не стоит его вынимать. Потом поднял на меня глаза… – Она закрыла лицо руками и всхлипнула. – Господи… этот взгляд… это было невыносимо. Он попятился, спотыкаясь, видимо, пытался спрятаться. Потом нащупал приоткрытую дверь, ввалился внутрь, и тогда я повернулась и убежала.

Инспектор Робертс дал ей несколько мгновений, чтобы прийти в себя, и задал следующий вопрос:

– Так вы не целились ему в шею?

– Нет, в руку.

– И вы не собирались его убивать, хотели только, чтобы он позабыл Паскаля?

– Да.

– А когда вы поняли, что игла попала в сонную артерию, почему не сообщили персоналу в баре или не вызвали «скорую» сами?

Он всхлипнула.

– Я запаниковала… испугалась… хотела убраться оттуда подальше.

Адвокат поднял руку.

– Возможно, моей клиентке требуется перерыв.

Инспектор Роберт со свистом втянул воздух носом.

– Вам нужен перерыв? – обратился он к Серене.

Та закрыла глаза и тоненьким голосом ответила:

– Нет, давайте продолжать.

Он кивнул, переплел пальцы и положил руки на стол, подражая Серене.

– Я вижу, как болезненна для вас эта тема, мисс Кармайкл, поговорим о чем-нибудь другом. Расскажите о синтетическом токсине – как вы его нашли, у кого приобрели?

Глаза Серены распахнулись и остановились на мне, словно это я продала ей токсин.

– Я нашла его на вебсайте, но не стала там покупать, потому что мало ли что они мне могли всучить. – Я энергично кивнула, полностью с ней соглашаясь. – Я настаивала на личной встрече с химиком, – Серена снова взглянула на меня, – и в итоге мы договорились встретиться в Университетском колледже Лондона, в ботанической лаборатории. – Инспектор Робертс резко повернул голову ко мне. – Она оказалась такой милой девушкой, очень улыбчивой. Сварила кофе, угостила печеньем.

– Карла Оливер? – уточнила я.

– Карла, да, фамилию она мне не назвала. Сказала, что синтетические токсины – это часть ее исследования для диссертации, и что ее научный руководитель в курсе. Она мне понравилась, так что я поверила ей.

Я вспомнила грязные чашки, крошки печенья, и заскрипела зубами. Хотя нет, тот случай имел место уже после нападения на Чарли Симмондса.

– И сколько раз вы встречались в лаборатории? – спросила я.

– Несколько раз. Она мне очень понравилась, такая миленькая, деловая. Я с удовольствием проводила с ней время.

В моей лаборатории, подумала я. В моих владениях, в моей епархии. Она знала, что это моя лаборатория – Карла наверняка рассказала. Ощущение было такое, словно я пригласила кого-то к себе в квартиру и вдруг выяснила, что в мое отсутствие гость уже много раз сидел за моим столом, спал в моей постели и пользовался моей ванной. И наверняка Серена уже знала, кто я такая, когда мы увиделись впервые – знала и все равно не отдала мне монстеру. Все мои мускулы свела судорога, и я отвернулась в сторону, чтобы не вскочить с места.

– Она продала вам токсин в лаборатории? – уточнил инспектор Робертс.

– Нет, она дала мне адрес какой-то халупы в заднице мира, там был какой-то жутковатый тип в шортах, токсин продал он. – Она передернулась. – Когда я увидела его в первый раз, то чуть не развернулась, чтобы уйти.

– Так вы купили дурман, наполнили шприц и отправились в Сохо?

– Да.

– Где вы взяли шприц?

Серена опустила голову.

– В мастерской Паскаля. Это вроде как его талисман. Он хранит его в деревянной шкатулке со стеклянной крышкой и время от времени заглядывает туда, чтобы не забывать друзей, которых потерял из-за наркотиков. И не забывать, что они едва не погубили его самого. Я купила несколько игл и наполнила шприц. Собиралась вернуть его на место, но когда игла воткнулась Чарли в артерию… пришлось там его и оставить.

Мне пришло в голову, что именно благодаря мне Паскаль обнаружил пропажу шприца в тот первый раз, когда я пришла к нему в мастерскую. В тот день, когда я спросила его о художественной подписи и рассказала о том, что кому-то в Сохо вкололи полный шприц отравы. Возможно, когда он в тот день встал и повернулся ко мне спиной, обнаружил, что деревянная шкатулка пуста… а потом взялся за мой портрет, направив нарисованный шприц в мою шею…

– После этого вы отправились домой?

– Нет, я была слишком расстроена, мне нужно было с кем-то поговорить, но не с Паскалем и не с Пандитой. Мне очень-очень нужно было увидеть дружеское лицо. – Она опять бросила взгляд на меня. – Я позвонила Карле и спросила, не можем ли мы встретиться в лаборатории.

Меня всю передернуло – так вот почему Карла так допоздна задержалась в лаборатории в тот вечер, когда отпугнула от меня Борщевика с помощью тревожной кнопки. Она ждала Серену. Видимо, она проводила меня до остановки, посадила на автобус, а потом вернулась в лабораторию. Я почувствовала, как кровь зашумела в ушах, а в глазах потемнело.

– Я беру перерыв, – заявила Серена, поднимаясь на ноги. – Ребенок пинает меня в мочевой пузырь, надо пописать.

Едва ее вывели из допросной, я вскочила со стула, неистово размахивая руками, и заметалась по комнате, заставив адвоката занервничать.

– В моей лаборатории! – бушевала я. – Карла охмуряла покупателей в моей лаборатории! Ну какая же наглость! Вопиющая наглость! Да к тому же украла мое оборудование! – Я пнула стол, заставив адвоката подпрыгнуть на месте. – Ох, когда мы встретимся, я…

– С этим может возникнуть проблема, – медленно сказал инспектор Робертс, – поскольку она уехала из страны: вычистила банковский счет, выкинула телефон и села на «Евростар» до Парижа. Полагаем, она все еще в континентальной части Европы, но неизвестно, где именно.

Я растерянно моргнула.

– Но у вас же есть друзья в Европе, которые могут посодействовать в поисках?

Он моргнул в ответ.

– Друзья?

– Друзья в полиции, в разных странах.

По непонятной причине инспектор Робертс заулыбался, приведя меня в еще большее бешенство.

– Я могу сделать несколько звонков, но давайте сначала успокоимся и выясним, что произошло с Аароном Беннетом.

Я кипела от ярости – честно говоря, никогда в жизни не была я в таком гневе.

– Мы должны разыскать ее, Ричард, а когда разыщем, я ей выложу все, что об этом думаю. В моей лаборатории! В моей! Лаборатории! – бесновалась я. – Под самым моим носом!

Инспектор Робертс поднял руки в примиряющем жесте.

– Профессор, пожалуйста, сядьте, вы пугаете мистера Харгрейвза.

Глава 29

Серена, должно быть, умылась, поскольку по возвращении лицо у нее посвежело, на щеки вернулся румянец. Взяв себя в руки, она села, выпрямив спину, полная прежней надменности.

Инспектор Робертс нажал кнопку записи.

– Интервью возобновляется. Как вы себя чувствуете, мисс Кармайкл? Готовы продолжать? – Она бросила взгляд на адвоката и кивнула. – Хорошо. Тогда, с вашего позволения, я бы хотел перейти к делу Аарона Беннетта, студента-диссертанта по ботанике, которого нашли в его квартире после инъекции того же самого токсина, который привел к смерти Чарли Симмондса. Вы были знакомы с мистером Беннеттом?

– Это была идея Карлы, – заявила Серена с важным спокойствием.

– Что именно?

– Она сказала, что мы должны это сделать, чтобы стереть ему память. Он прокрался в лабораторию и застал нас за беседой.

– Нас – это кого?

– Меня и Карлу. Он услышал кое-что о Чарли и трубах дьявола и… узнал, что Карла варит синтетический токсин. Он весь перевозбудился и потребовал снабжать его бесплатно взамен на молчание. – Она взглянула на меня. – Он все повторял, что расскажет профессору, если мы ему откажем. Но Карла отказала, и тогда он пришел в ярость, жутко было смотреть, и я вмешалась и сказала, что мы наверняка найдем какой-то компромисс. Но Карла продолжала упорствовать, она явно ненавидела этого парня, словно у них произошла в прошлом какая-то история. В любом случае, он вынул телефон и собрался уже звонить вам, – кивнула она в мою сторону, – так что я снова вмешалась и попросила оставить нас с Карлой наедине на минутку. Он вышел, и я сказала, что она должна согласиться, поскольку дело касалось не только ее, этот парень слышал, как мы говорили о Чарли, и мог неведомо что задумать. Я не собиралась становиться его соучастницей или пешкой, этого нельзя было допустить. И тогда Карла предложила стереть ему память, так же, как и Чарли.

Она отпила глоток воды.

– То есть вы утверждаете, что Карла Оливер предложила вам ввести мистеру Беннетту синтетический экстракт дурмана? – уточнил инспектор Робертс.

– Это сделала она, а не я.

– Но вы при этом присутствовали?

Она кивнула.

– Мы пришли в его квартиру вместе, поскольку она не хотела идти одна – боялась, что он нападет на нее или еще что.

Инспектор Робертс прокашлялся.

– Вернемся на один шаг назад – вы были в лаборатории, Аарон Беннетт ждал снаружи. Вы договорились стереть ему память. Что случилось дальше?

– Карла позвала его обратно, согласилась на его требования, сказала, что принесет нужные токсины ему на дом в тот же день, в обмен на молчание. Она всячески подчеркивала важность того, чтобы он никому не проговорился, потом он дал нам свой адрес и ушел.

Ушел и сразу позвонил мне. И если бы я не была так занята тем днем, могла бы доехать до него раньше…

– Значит, в тот же самый день вы и Карла Оливер направились на квартиру мистера Беннетта?

– Да, с пятью бутылочками физраствора, выкрашенными в разные цвета.

– Я одного не понимаю – как он позволил Карле вколоть себе целый шприц чего бы то ни было, – сказал инспектор Робертс.

– Всего было три шприца, которые Карла принесла из лаборатории: в одном был токсин, в двух других – физраствор. Карла сказала этому парню, что раз между нами завязались такие отношения, мы должны доверять друг другу, поэтому сейчас все вколем себе галлюциноген, приторчим, а когда отпустит, расскажем друг другу, что нам приглючилось. Он не хотел, сказал, что больше не принимает наркотики. И не хотел, чтобы я его принимала, все повторял: «Она беременна, она же беременна». Так что Карла убрала шприцы и бутылочки обратно в сумку, сделала вид, что собирается уходить, и тогда он вскочил, загородил ей дорогу и сказал: «Ладно-ладно, но ей все равно не надо, пусть она последит, если что пойдет не так».

– «Если что пойдет не так», – повторил инспектор Робертс. – И что произошло дальше?

– Карла затянула эту штуку вокруг своей руки…

– Жгут, – подсказала я.

– …и ввела себе физраствор, потом перетянула руку ему и вколола дурман. И мы стали ждать.

Серена опустила голову, словно силы снова ее оставили.

– Продолжайте, – велел инспектор Робертс.

Она сделала вдох.

– Через какое-то время его потянуло в сон, очень сильно. Карла пыталась взбодрить его, но он даже глаза не мог держать открытыми. Она, похоже, забеспокоилась, сказала, что не должно быть такого эффекта, его не должно тянуть в сон.

Я выдержала паузу в пять секунд.

– Аарон по ошибке принял двойную дозу прегабалина, лекарства от тревожности. Его побочный эффект – глубокий сон. Дурман вступил во взаимодействие с лекарством, что привело к смерти.

Я ощущала на себе взгляд инспектора Робертса, словно воочию видела его нахмуренные брови, опущенные уголки рта. Представила, как он распекает меня за то, что я утаила очередной кусок информации. Он пошевелился, и я услышала тяжелый вздох.

– Пожалуйста, мисс Кармайкл, продолжайте.

Серена снова начала всхлипывать.

– Мы не знали, что он принимает какие-то лекарства. Клянусь! Иначе никогда бы не дали ему дурман. Вы должны мне поверить! Мы бы никогда… никогда!..

Она разрыдалась и больше продолжать не могла. Я уставилась в потолок и прикусила язык.

– Мисс Кармайкл, вы же ничего ему не ввели, шприц был в руках Карлы Оливер, – мягко сказал инспектор Робертс, подавшись вперед и похлопывая ее по рукам. Потом выпрямился и вынул из кармана ключ. – Давайте снимем эти наручники, хорошо? В них наверняка очень неудобно.

– Погодите-ка минутку, – с нажимом произнесла я, но под красноречивым взглядом инспектора Робертса захлопнула рот.

– Хотите чашку чаю?

– А какой у вас есть? – спросила она, шмыгая носом.

Инспектор Робертс замер, словно вопрос поставил его в тупик.

– Просто чай, из автомата. Или вы хотите кофе? Возможно, он делает и горячий шоколад.

Серена поджала губы.

– Обойдусь.

Я не сдержалась и прыснула, и хотя сразу захлопнула рот ладонью, заслужила гневный взгляд от инспектора Робертса.

– Тогда, может, еще воды? – предложил он этим бесящим нежным тоном.

– Да, я выпью воды.

Он кивнул сотрудникам за зеркалом.

– Итак, мистера Беннетта потянуло в сон, что дальше?

– Он сказал, что пойдет в постель. Велел Карле оставить бутылочки на столе. Сказал, провожать нас не будет. Сказал, что с ним все будет в порядке.

– И тогда вы ушли?

– Да, но я чувствовала, что что-то не так. Так и повторяла сама себе – «что-то не так, что-то не так», но Карла поймала для меня такси, усадила в него и отправила домой.

Серена замолчала.

– А потом что случилось? – спросила я.

Она взглянула на меня.

– Я поехала домой.

– Нет, что случилось с Аароном?

– Я не знаю, я же поехала домой.

– И вы не спросили Карлу?

– Я с ней с того дня вообще ни разу не говорила. И не стремлюсь.

Я нахмурилась, полная подозрений, но промолчала.

– Так вы говорите, что ни разу не разговаривали с Карлой Оливер с того дня, как погиб Аарон Беннет? – опять переспросил инспектор Робертс.

– Да.

– Вы уверены?

Щеки Серены вспыхнули от гнева, она поднялась на ноги.

– Сколько раз я должна это повторить? Ах, тут нечем дышать… мне нечем дышать.

И она опасно пошатнулась, прикрыв глаза рукой. Адвокат мгновенно подскочил к ней, подхватив под локоть.

– Полагаю, пора устроить перерыв, уже поздно, и моя клиентка устала.

Инспектор Робертс откинулся на спинку стула и взглянул на часы.

– Вы правы, уже поздно, давайте на сегодня закончим. Интервью приостановлено. – Он нажал красную кнопку. – Мисс Кармайкл, сейчас вас проводят в камеру предварительного заключения, и если все согласны, мы возобновим беседу завтра в девять утра.

* * *

Тем душным вечером я неистово и стремительно прошагала весь путь от полицейского участка вдоль улицы Принца Уэльского, вверх по холму и до дома. Сказать, что я была расстроена, значит ничего не сказать. У меня не укладывался в голове масштаб предательства Карлы. Она растоптала не только мое доверие, но и свои достижения, и свое будущее. Она была блестящей студенткой, получившей высшие баллы по всем экзаменам. Когда она пришла на интервью по поводу должности моей лаборантки, ее научный руководитель сказал, что она прилежный студент и хотя выбилась из графика исследований для диссертации, большими шагами движется к конечному многообещающему результату. Почему она решила рискнуть образованием, будущей карьерой, репутацией ради того, чтобы подпольно производить токсины и галлюциногены, было выше моего понимания.

Я вспомнила ту субботу, когда застала ее за работой в лаборатории. Поразмыслив, пришла к убеждению, что не давала ей разрешения на безнадзорные эксперименты в лаборатории – это незыблемое правило я не нарушала ни разу. Я не могла поверить, что, возможно, свои эксперименты Карла начала в моей лаборатории, возможно, именно там ей удалось овладеть технологией и, возможно, даже произвести первые образцы. Или она использовала лабораторию как парадную витрину для клиентов, демонстрируя первоклассное оборудование, чтобы укрепить их доверие перед покупкой? Я содрогнулась при мысли, каких типов она могла приводить туда и как они планировали использовать свои приобретения. Должно быть, они испытывали острое разочарование, оказываясь в итоге на грязной кухне в Западном Лондоне.

Едва переступив порог, я скинула пиджак, отшвырнула сумку и направилась прямо на крышу. Выкатила телескоп, раскрыла парусиновый стул, прильнула к окуляру и заставила себя дышать медленнее: раз – вдох, два – вдох.

Постепенно, по мере того как я скользила взглядом по ленте Млечного Пути, в меня начала проникать целительная сила нашей маленькой Галактики, звездный эликсир, смягчающий гнев, и наконец я вернула способность к рациональному мышлению и смогла спокойно сформулировать вопросы: почему у Карлы возникла необходимость рискнуть всем, над чем она так упорно работала, ради организации подпольной лаборатории? Ради денег? У нее были финансовые проблемы? Или у ее семьи? Почему тогда они ее не поддержали? Я сделала себе мысленную пометку проконсультироваться в управлении по студенческим делам. Потом я начала крутить колесико фокусировки, пока не разглядела Лиру, мое любимое созвездие. И откуда у Карлы оказался мой Datura stramonium?

Неожиданно я услышала знакомые переливы смеха, встала и заглянула вниз, в садики по соседству. Там было пусто, но на кухне Сьюзен горел свет, и задняя дверь была открыта. Я села обратно и опускала трубу телескопа, пока не увидела Сьюзен, сидящую за кухонным столом спиной ко мне, а напротив нее – Матильду. Картина выглядела очень уютной, а Матильда – счастливой.

Я нахмурилась. Хоть я и впервые видела ее в доме у Сьюзен, чего мне было удивляться, я ведь знала, что они подружились. Сьюзен сама мне говорила, что Матильда частенько приходит к ней в гости. Но почему-то странно было наблюдать, как двое людей, принадлежащих разным сторонам моей жизни, наслаждаются компанией друг друга без моего участия. Я всмотрелась в тарелки на столе. Наверное, этот явно домашний ужин они приготовили вместе – и меня вдруг укололо чувство, которому я не могла дать определения. Но понятно было одно: оно вселило в меня грусть. Грусть оттого, что я не обладала достаточной гибкостью, чтобы даже съесть еду, приготовленную чужими руками. Грусть оттого, что я не могла сесть за чужой стол и разделить ужин с друзьями.

Очень медленно я изменила фокусировку, пока отчетливо не увидела прекрасное лицо Матильды, ее темно-карие глаза, искрящиеся удовольствием, улыбку, изогнувшую ее нежные губы в ответ на какую-то реплику Сьюзен. Снова раздался смех – непритворный, светлый звук, обычно наполнявший меня чистейшей радостью, но в этот миг он только усугубил грусть. Я отстранилась от окуляра, спрашивая себя, почему сижу тут в одиночестве? Почему не сделаю усилие, чтобы провести час или два, слушая бессмысленную болтовню обо всяких пустяках? В конце концов, я не была мизантропом, просто меня выматывало общение с людьми.

А потом меня озарила идея, так что я вскочила со стула, слетела вниз по лестнице, добежала до рабочего стола и сняла трубку стационарного телефона.

– Марко? А тот ноутбук все еще у тебя?

Глава 30

– Не хотите ли услышать мою версию событий? – спросила я.

Наступило утро, и все снова собрались в допросной: мы с инспектором Робертсом сидели бок о бок, Серена наискосок от меня, ее адвокат Дэвид Хазгрейвз рядом с ней. Серена не удостоила меня ответом, и я повернулась к инспектору Робертсу.

– Так что, рассказать ей мою версию событий?

Он кивнул.

– Вперед.

– Карла знала, что Аарон не отреагировал на инъекцию, как предполагалось. Когда вы вышли из его квартиры, она поставила замок на предохранитель, поскольку собиралась вернуться после того, как посадит вас в такси. Однако уходя во второй раз, она забыла отжать предохранитель, поскольку, когда позже тем вечером к Аарону пришла я, дверь была открыта. – Я не могла понять, Серена согласно кивала или просто раскачивалась взад-вперед на стуле. Я вообще не была уверена, что она меня слушает, поэтому продолжала: – Как только вы отъехали, она вернулась в квартиру и нашла Аарона на полу в спальне. Возможно, уже мертвого, но так или иначе ей нужно было замести следы. Она подложила жгут ему под руку, стерла отпечатки со шприца и воткнула обратно в ту же точку, что и в первый раз, когда она ввела ему дурман. Затем она ушла, забыв снять замок с предохранителя.

Серена закрыла лицо обеими руками.

– Я не понимаю – если она нашла его на полу в таком состоянии, почему ничего не сделала? Ведь он мог еще быть жив. Почему она не вызвала скорую или еще кого-то? Кем надо быть, чтобы вот так оставить человека лежать на полу и просто уйти?

Инспектор Робертс наклонился вперед вместе со стулом.

– А вы ее об этом не спрашивали?

Серена опустила руки.

– Простите?

– Вы не спрашивали ее, почему она не вызвала «скорую»? – И прежде чем она успела ответить, он продолжал: – Где сейчас Карла Оливер?

Серена уставилась в потолок.

– Я не знаю. Я же сказала вам, что с того дня мы с ней не разговаривали.

Раздалось гудение.

– Я беседовал с вашим мужем.

Услышав эти слова, Серена метнула вопросительный взгляд на адвоката, а потом в допросной снова раздались надрывные рыдания.

– С моим мужем? Он больше мне не муж, он бросает меня! Возвращается в Нью-Йорк вместе со своей собакой. Неблагодарный ублюдок! – Она обхватила живот ладонями. – И это после всего, что я для него сделала. После всей поддержки, всей любви, которую я подарила ему. После всех потраченных на него денег. Я изменила его жизнь, я спасла его! А теперь я застряла в этой вонючей дыре с его ребенком внутри меня. Конченый ублюдок!

Инспектор Робертс откашлялся.

– Как я уже сказал, ваш муж любезно согласился побеседовать со мной. Мы долго обсуждали его жизнь в Штатах, его друзей и семью. И несчастные случаи… с потерей памяти.

Он умолк, дожидаясь реакции, но не дождался.

– И он рассказал, что последнее время вы регулярно общались с Карлой Оливер по телефону. Он так же сообщил, что вы передавали ей крупные суммы денег. Поэтому я повторяю вопрос: где она?

И тут на секунду Серена потеряла контроль над лицом. Я умела распознавать обычные эмоции: гнев, радость, ненависть, любовь, улыбки, слезы, боль. Но сейчас… сейчас на миг с лица Серены слетела ее обычная маска, явив Серену подлинную – аконит, Aconitum napellus, волка в овечьей шкуре, и в мгновение ока у меня в голове сложилась совершенно иная теория о том, что произошло на квартире Борщевика.

– Карла не сажала вас в такси, чтобы отвезти домой, – заявила я. – Это вы, вы посадили Карлу в такси, поставили замок на предохранитель и вернулись в квартиру. Это вы обставили дело так, словно Аарон сам устроил себе передозировку, а не Карла. И это вы ушли, не вызвав «скорую»… точно так же, как вы поступили в случае с Чарли Симмондсом!

Она метнула в меня злобный взгляд.

– Все, что вылетает из вашего рта, абсолютная мерзость. У вас нет никакой возможности узнать, что произошло тем вечером.

– О… но я знаю, поскольку Аарон сам мне сказал.

Серена взглянула на адвоката, на инспектора Робертса и снова на меня.

– О чем вы?

Я вынула из кармана список растений и положила на стол.

– Этот листок бумаги нашли в кармане Аарона. Этот список растений оказался зашифрованным посланием – вы уже видели его, там написано АРЕСТУЙТЕ СЕРЕНУ К, чему вы так громогласно противились. Но дело в том, что Аарон звонил мне после того, как вышел из лаборатории.

– Он что? – ахнула Серена.

– Он звонил мне, чтобы сообщить, что знает, кто производит синтетические токсины, но не хотел говорить об этом по телефону. Он хотел немедленно встретиться, и я теперь очень сожалею, что не смогла этого сделать, так как была занята. Поэтому, поскольку он подозревал, что ему грозит опасность, написал послание для меня. Он хотел, чтобы я узнала правду, если с ним вдруг что-то случится, и зашифровал послание, чтобы вы его не уничтожили, если бы наткнулись. Однако все оказалось не так просто – мы обнаружили, что в списке были еще два растения, которые изменили текст на АРЕСТУЙТЕ СЕРЕНУ КАРЛУ. Аарон сообщал мне, что знает – вы обе замешаны в убийстве Чарли Симмондса, вы воткнули шприц ему в шею, а Карла снабдила токсином. Однако… – я перевела дух, – однако, должно быть, что-то случилось, пока вы находились у него в квартире, что-то, что заставило его дойти до спальни и оторвать кусок с двумя последними названиями. Что-то, что оправдало Карлу в его глазах и возложило всю вину на вас. Должно быть, он был объят ужасом, плохо соображал, с трудом держался на ногах, но он нашел силы на этот поступок, прежде чем упал без сознания.

Серена прожигала меня своими бесцветными глазами. Будь я другого склада характера, пришла бы в ужас.

– Полагаю, это вы высказали идею стереть из памяти Аарона то, что он услышал в лаборатории, – продолжала я. – И я уверена, это вы ввели ему дурман. Вы и только вы убили Аарона Беннетта для того, чтобы он не рассказал, что Чарли Симмондса убили тоже вы!

Серена очень медленно качала головой из стороны в сторону, не отводя от меня взгляда. Но едва она открыла рот, как ее остановил звук полученного сообщения на телефоне адвоката. Он вынул аппарат, открыл сообщение и прочитал его с демонстративно важным и сосредоточенным выражением.

– Очень хорошо. Он приехал.

– Кто приехал? – спросил инспектор Робертс.

– Джарвис Кармайкл, отец мисс Кармайкл. Он и его поверенный прилетели сегодня утром из Нью-Йорка. – Он поднял глаза на инспектора Робертса. – Он ждет в приемной. Пишет, что хочет поговорить с вами.

Инспектор Робертс нахмурился так, что глаза совершенно скрылись под насупленными бровями, и потянулся к красной кнопке.

– Подождите, – выпалила я, – у меня есть еще один вопрос.

Рука инспектора Робертса зависла в воздухе.

– Когда вы рассказывали о том, как поехали в Западный Лондон купить дурман, вы сказали «в первый раз». – Серена наконец-то отлепила взгляд от меня и перевела его в пол. – Потом вы вернулись. Замаскировали внешность широкополой шляпой и солнечными очками и вернулись за второй бутылочкой. – Я сделала паузу. – И для кого же предназначалась эта вторая бутылочка?

Вот! Вот оно! Ее взгляд метнулся ко мне и обратно, и овечья шкура снова соскользнула, открывая истинное лицо этой умной, изворотливой, чудовищной женщины. Холодная дрожь пробежала у меня по спине, когда мы с инспектором Робертсом встретились взглядами. Я не произнесла ни слова – в этом не было необходимости, потому что он тоже разглядел волка.

Глава 31

Серену повели обратно в камеру предварительного задержания, а я решила воспользоваться возможностью, пока все отвлеклись, и уйти, поскольку в моем экспертном мнении больше не нуждались, и, честно говоря, я не хотела выполнять обязанности эксперта ни секундой дольше необходимого. Однако в дежурном помещении меня подкараулила Джессика Паркс в сопровождении высокого, исполненного достоинства мужчины с откинутыми назад серебряными волосами, одетого в дорогой костюм, и изящной женщины в элегантном платье в полоску, с черным дипломатом в руке. Отец и юрист, решила я.

– Юстасия, я рада, что успела поймать тебя, подойди и познакомься с Джарвисом Кармайклом, отцом Серены. – Я не сдвинулась с места. – Джарвис, это Юстасия Роуз, специалист по растительным токсинам, о котором я тебе рассказывала.

– А да, та блестящая профессорша. Я много о вас слышал, – ответил он, направляясь ко мне. – На самом деле, Джесси болтала о вас без умолку.

Я сделала шаг назад, еще один. С чего бы ей было рассказывать обо мне этому человеку? А он не остановился, пока не подошел ко мне вплотную; я в это время, уставившись на входную дверь, прикидывала, как быстро до нее добегу. Кармайкл протянул мне ладонь для рукопожатия, я оставила его жест без внимания.

– Дэвид Харгрейвз говорит, вы творите чудеса, когда беретесь за расследование. Козням моей дочери вы точно положили конец – и это не может не радовать. Так что примите мою благодарность.

Он улыбался, но как-то невесело.

– Серена… как бы это выразиться… чрезвычайно умна, но одновременно своенравна. Она непредсказуемая, одержимая, склонная впутываться в неприятности, иногда с риском для жизни и здоровья. – Он повернулся к женщинам. – По моей просьбе Джесси много лет присматривала за ней, пыталась удерживать на праведном пути. Заботилась о том, чтобы ее разум был занят всякими странными и удивительными вещами. Во что вы погрузились в последнее время – шаманизм, буддизм?

Джессика кивнула.

– За эти годы мы изучили много духовных практик и философских учений.

Я нахмурилась.

– Так вы не шаманка?

– Нет, – ответил за нее Кармайкл, – она няня Серены.

– Предпочитаю термин «приемная мать», – поправила Джессика. – Я приглядываю за ней.

– Вы работаете на него? – уточнила я.

– Да, – опять вмешался Кармайкл. – С самого ее детства. Мать Серены умерла, когда ей было семь лет, и я один не справился бы с воспитанием дочери, мне была нужна помощь. Нанимать нянь оказалось бесполезно – Серена их всех выживала, кажется, самая упорная продержалась четыре месяца. Тогда я подумал о Джесси. Мы знакомы сто лет – вместе учились еще в колледже Магдалены, кажется… ох, уже сорок лет тому назад. Я приехал учиться по обмену, а Джесси изучала английскую литературу.

Я вся превратилась во внимание – это был колледж отца и предмет, который он преподавал.

– Мы крепко сдружились. Все делали вместе. Нас все звали «Джеи». – Он переключился на английский акцент. – Где Джеи? Вон Джеи идут. О нет, это же Джеи! – Они оба рассмеялись – я не поняла почему. – Так что я позвонил ей и без вступлений попросил помочь вырастить дочь, и оказалось, что она очень хорошая мама.

У меня начали зреть вопросы, но прежде чем я успела озвучить хоть один, рядом возник инспектор Робертс.

– Мистер Кармайкл? Я детектив старший инспектор Робертс, ведущий следователь по делу вашей дочери. Пройдемте? Вас ждет ваш знакомый мистер Харгрейвз, и я так понял, вы хотели бы побеседовать со мной.

Он указал рукой направление и сделал пару шагов. Отец Серены оглянулся на меня.

– Профессор, я был искренне рад познакомиться с вами. Надеюсь, мы скоро снова встретимся.

Они с юристом направилась вслед за инспектором Робертсом, а я осталась наедине с Джессикой Паркс. Взглянув на нее, я снова принялась гадать – кто же она? У нее было столько личин: женщина с длинными белыми волосами; какое-то время – женщина в широкополой шляпе и темных очках; Пандита-вагго, шаманка Серены; ведьма. Женщина, которая все время пыталась мне что-то рассказать. Женщина, пробудившая давно забытые воспоминания. «Уйду или я, или она». Она смотрела на меня совершенно открытым взглядом, с едва заметной улыбкой на губах, и наконец я задала вопрос, который уже несколько недель крутился у меня на языке:

– Кто вы?

Она шагнула мне навстречу.

– Разве ты не знаешь?

– Определенно нет.

– Юстасия… я твоя мать.

На долю мгновения меня охватил восторг, но потом я иронически фыркнула:

– Я полагала, вам хватает забот с одной Сереной. К тому же мне не нужна приемная мать, большое спасибо. Мне хорошо, как есть.

Она сделала еще один шаг и произнесла мягко:

– Юстасия, я твоя настоящая мать.

Я снова фыркнула, на этот раз еще громче, и яростно затрясла головой.

– Так уж вышло, что я знаю, это неправда, поскольку у меня есть фотографии моей настоящей матери, и, уверяю вас, вы не имеете с ней ничего общего. Абсолютно ничего.

Она сделала еще один шаг.

– Эта женщина… – она помолчала, чтобы совладать с волнением, – эта женщина была женой твоего отца, но не матерью его ребенка.

* * *

И вот после этих слов я рванула к выходу и не останавливалась, и не оглядывалась, пока не оказалась уже на полпути по дороге Принца Уэльского. Джессики нигде не было видно – да она, скорее всего, даже не вышла из дверей участка вслед за мной.

Со вздохом облегчения я вынула носовой платок, сняла очки, вытерла вспотевшее лицо и продолжила путь в более спокойном темпе, но, свернув на свою улицу, застыла как вкопанная, потому что, прислонившись к дверям моего дома, там стоял Паскаль Мартаньё, а у его ног стоял, тоже опираясь на дверь, огромный прямоугольный пакет. Неуверенными шагами я продолжила путь: настроение совершенно не располагало к интеллектуальным играм, с другой стороны, я не могла побороть охватившее меня любопытство.

Паскаль так увлеченно читал что-то в телефоне, что заметил меня, только когда я оказалась прямо у него перед носом.

– Профессор, я очень надеялся поймать вас, прежде чем отправлюсь в Нью-Йорк. – Он привычно белозубо улыбнулся.

– Чем я могу вам помочь?

– Вы уже помогли.

Я нахмурилась.

– Когда и как?

– Вы следовали за подсказками и поймали злоумышленника. Сделали то, чего не смог я. Я знал, что у вас получится.

Я нахмурилась еще сильнее.

– Откуда такая уверенность?

– Я понял это по вашей манере одеваться. По вниманию к деталям. По тому, как вы рассердились из-за того растения. По тому, как вы противостояли Серене. По тому, как вы и глазом не моргнули, когда узнали, кто ее отец. А еще сыграл тот факт, что вы совершенно меня не знали.

Я покачала головой, не в силах понять подобную причудливую логику, но он только улыбнулся в ответ и постучал по свертку.

– Так вот, я пришел поблагодарить вас и вручить подарок.

– Подарок?

– Ваш портрет.

Я содрогнулась при воспоминании о бередящих душу глазах, игле у моей шеи и яростно замотала головой.

– Нет уж, большое спасибо. Он мне не нужен, оставьте себе.

По непонятной причине в ответ Паскаль рассмеялся.

– Если он вам не нужен – продайте. Картину оценили в девяносто тысяч долларов, но на аукционе вы выручите за нее и больше.

Я задохнулась от удивления.

– Так что, занести ее к вам в квартиру?

– Да, пожалуйста, – мгновенно ответила я. – Последний этаж.

Он посмотрел куда-то мне за спину.

– Не больше десяти минут.

Я повернулась и увидела обтекаемую черную машину, припаркованную неподалеку. За рулем сидел человек в униформе, а три задних места занимал датский дог.

Я открыла Паскалю дверь квартиры, он прислонил картину к стене и скользнул взглядом взад-вперед по коридору, подмечая гостиную на одном конце и кухню на другом, а потом заметил фотографию отца. Шагнул ближе и некоторое время вглядывался в снимок, изучая каждую деталь.

– На старике тот же костюм, что и на вас, – подытожил он. – Это ваш папа?

– Да.

– Вы выглядите в точности как он. Сколько там всего на столе, что это?

– Обучающие материалы. Я получила домашнее образование.

– Это он обучал вас?

– Да.

– На столе такой же беспорядок, как в моей мастерской. Мне нравится такой подход. А где ваша мама?

«Эта женщина была женой твоего отца, но не матерью его ребенка»…

– Я… я… – Но внезапно умолкла, потому что мне показалось, что в меня врезался таран. Я резко села прямо где стояла.

– Вы в порядке?

– Не совсем.

Паскаль опустился рядом со мной на корточки.

– Я могу чем-то помочь? Может, принести воды?

Объятая смущением, я с трудом поднялась на ноги и даже попыталась выдавить улыбку.

– Не обращайте внимания – последние несколько дней выдались бурными. И принесли много весьма ошеломляющих открытий. Должна признаться, я несколько выбита из колеи.

– Вы допрашивали Серену, – заметил он, понимающе кивнув. – Мне незадолго до этого позвонил ее отец, он утром прилетел из Штатов вместе с семейным юристом. Они собираются подавать прошение о том, чтобы процесс проходил в Нью-Йорке, поскольку Чарли был американским гражданином. Будут просить о смягчении приговора, поскольку она беременна. Полагаю, будет иметь место грандиозная мировая сделка, и Серену снова выпустят под залог. – Он покачал головой, добавив: – Ей всегда все сходит с рук.

Я взглянула на него.

– А как же вы?

– А что я?

– Серена сказала, вы бросаете и ее, и ребенка.

Паскаль зарычал.

– Так и сказала? Ну, наполовину она права – ее я бросаю, но не ребенка. Я собираюсь стать весьма большой частью его жизни. Вообще-то мы сегодня собирались обсудить с Джарвисом вопрос опекунства. Я имею в виду – она же чокнутая, так? Ей нельзя доверять ребенка после того, что она сделала с Чарли и с другими…

– Людьми с портретов на вашей выставке, – договорила я.

Он взглянул на меня.

– Да, все те несчастные случаи… я знаю, что она не хотела убивать Чарли, но… бедняга, он такого не заслужил. А моя мама… ее ожоги… останутся на всю жизнь. – Он на секунду замолк. – Я думаю, что Серена, возможно, в самом деле сумасшедшая. Говорят, что у людей с высоким уровнем интеллекта бывает перемыкает в мозгах, что скажете?

Тут мне в голову пришла одна мысль.

– Но почему она позволила устроить эту выставку? Она же узнала бы всех, кто был изображен на картинах. Она бы поняла, на что вы намекаете. Вы сами сказали мне – если она чего-то хочет, она этого добивается. Если бы она решила отменить выставку, разве кто-то смог бы ей помешать?

– А она не видела картины до самой выставки. Она не заходит в мастерскую, потому что там везде вонючие пепельницы.

– И вы там курите, чтобы держать ее подальше?

Он улыбнулся и склонил голову к плечу.

– Конечно же она пришла в ярость, оказавшись на выставке, но что она могла сделать? Потребовав ее закрыть, она признала бы собственную вину. Так что она сидела и кипела молча, и это зрелище доставило мне определенное удовольствие. – Он издал невеселый смешок и расправил плечи. – В любом случае, мне пора сваливать – у нас назначена встреча с Джарвисом и его юристом. Хотите, чтобы я распаковал картину, прежде чем уйду?

– Нет, спасибо, – отрезала я. – Но если не трудно, спрячьте ее за ту дверь.

Он кивнул, а потом вынул из кармана бумажный пакет.

– О, чуть не забыл – я нашел это в прикроватной тумбочке Серены. – Я открыла пакет и обнаружила маленькую бутылочку и шприц все еще в стерильной упаковке. Я взглянула на Паскаля, встретила его проницательный взгляд и услышала: – Не буду притворяться, что не знаю, для кого это предназначалось.

Глава 32

На следующее утро я вышла из банка с толстым конвертом, полным наличности, и направилась в кафе на противоположной стороне улицы, где меня ждал Марко. Я даже не притормозила рядом с ним, чтобы поздороваться, а направилась сразу к стойке, где заказала ему кофе и печенье. Поначалу Марко не соглашался браться за предложенную работу, но когда я пообещала оплату в тройном размере, он согласился нырнуть в самые мрачные глубины даркнета, к которым законопослушные граждане не должны приближаться даже на расстояние выстрела. И там он нашел его – сайт, на котором Карла купила мой экземпляр Datura stramonium. Много времени дальнейшее не заняло, Марко сделал скриншот фотографии растения, притворился покупателем и выяснил, что дурман уже продан. Выразил заинтересованность в покупке за очень щедрое вознаграждение любого другого ядовитого растения, которое появится в доступе. Удочка была закинута, мне оставалось расслабиться и ждать результата.

Когда некоторое время спустя я шла вниз по холму, к дому, мой телефон завибрировал, и я прочитала на экране: «Мы взяли Карлу». Сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди, я развернулась, обшарила глазами улицу и во второй раз в жизни вскинула руку, подзывая такси.

Инспектор Робертс ждал меня в дежурном помещении, по-видимому, чтобы помешать мне помчаться в допросную и наброситься на Карлу. Признаюсь, по дороге я предприняла попытку метнуться в сторону, но инспектор Робертс преградил мне путь своим могучим телом и препроводил в комнату для наблюдения. Однако же, когда я посмотрела сквозь стекло, оказалось, что в допросной никого нет, и я не могла взять в толк, к чему были все эти танцы с бубнами, чтобы не пустить меня туда.

– Как вы нашли ее? – спросила я. Инспектор Робертс подтащил для меня стул и поставил его перед стеклом.

– Ее несколько раз замечали на юге Франции. Французская полиция разослала ориентировку, но никак не могла обнаружить ее. Судя по всему, она проматывала деньги Серены Кармайкл – в основном в пятизвездочных отелях в Ницце, Сен-Жан-Кап-Ферра и Больё-сюр-Мер, – пока они не закончились. И вчера паспортный контроль сообщил, что она вернулась в Великобританию. – Он водрузил свой зад на стол, заслонив мне обзор, уперся руками в край столешницы и вытянул ноги. – Ее родители поначалу были не особо разговорчивы, но в итоге сообщили, что она остановилась у какой-то подружки в Килбурне. Мы повязали ее полчаса назад, сейчас на нее оформляют дело.

Я наклонилась в сторону, чтобы заглянуть в допросную, он тоже наклонился, закрывая мне обзор своей тушей.

– Почему вы меня туда не пускаете?

– Потому что дело с вероятностью дойдет до суда, а мы не хотим, чтобы запись допроса пестрела вашими громкими заявлениями.

– Я буду молчать.

– Нет, не будете – вы не умеете, и даже в таком маловероятном случае одного вашего убийственного взгляда хватит, чтобы она проглотила язык.

– Но что, если у меня возникнут вопросы?

– Юстасия, этот допрос проводится не ради вас. Пусть вы хотите бросить ей в лицо обвинения в предательстве, или воззвать к ее совести, или призвать к ответу, сейчас для всего этого не время и не место.

Я глубоко вдохнула через нос.

– Ладно. Но вы можете задать ей один вопрос от моего лица?

– Зависит от вопроса.

– Серена сказала, что ей показалось – у Карлы и Аарона была какая-то история в прошлом, и я тоже чувствовала, что за их неприязнью друг к другу стоит нечто большее. И вот я задумалась: а может Карла хотела не просто заставить Борщевика замолчать? У меня возникло ощущение, что она затаила в сердце обиду гораздо раньше.

– Ну вот – вы снова заговорили о каких-то ощущениях.

Я взглянула на него.

– Прошу прощения?

– Вы сказали, что у вас есть ощущение. Но вы же сами постоянно громко жалуетесь на безосновательные фантазии и беспочвенные выводы.

– Это означает, что вы зададите Карле мой вопрос?

Инспектор Робертс бросил взгляд через плечо.

– Возможно. Ладно, похоже, мы готовы начинать. Оставайтесь тут и наслаждайтесь зрелищем.

В наблюдательной комнате находились не только мы, еще двое полицейских сидели каждый за своим столом и тактично не обращали внимания на наш разговор. Когда я взглянула на них, они быстро отвели глаза и застучали по клавиатурам, однако вскоре наше внимание переключилось на допросную, поскольку в дверь вошли Карла в сопровождении адвоката, а за ними по пятам следовал инспектор Робертс. Все заняли места, была нажата красная кнопка, но, к моему разочарованию, Карла выбрала тактику молчания и отказывалась отвечать на вопросы. Должна признаться, с каждой бегущей минутой меня все сильнее раздражало ее поведение. Мне причиталось объяснение, причиталось извинение – пусть даже мы находились по разные стороны одностороннего зеркала.

Я встала и со словами «возможно, она хочет воды», вышла за порог. Полицейский у дверей замялся, когда увидел меня с бумажным стаканчиком в руках, но, когда я сказала, что должна передать чрезвычайно важное сообщение из наблюдательной комнаты для инспектора Робертса. Оказавшись внутри, первым делом подошла к Карле и выплеснула воду ей в лицо, поскольку, на мой взгляд, следовало привести ее в чувство. Она завопила, инспектор Робертс и адвокат вскочили на ноги, а я сложила руки на груди и сказала самым профессорским голосом:

– Полагаю, юная леди, вам пора объясниться.

В ответ на эти слова Карла разрыдалась, а инспектор Робертс грохнул по красной кнопке и взревел:

– Какого черта вы себе позволяете?!

– Привожу ее в чувство, она же почти заснула, взгляните на нее.

– Профе…

– Карла, – строго произнесла я, – ты прилежный, упорный ученый. Перед тобой маячила блестящая защита степени. Ты была исключительной лаборанткой, не знаю, как бы я справлялась без тебя весь прошлый год. Но почему ты поставила все это на карту, чтобы производить нелегальные токсины?

Карла всхлипывала, уронив голову на грудь, но все-таки выговорила:

– Из-за Аарона.

Инспектор Робертс тут же нажал запись.

– Что вы имеете в виду – «из-за Аарона»?

Карла судорожно вздохнула и подалась ко мне, словно наконец решила выговориться.

– В прошлом году, когда мы пошли на степень, нас поставили в одну связку. Я не хотела работать с ним, меня от него жуть брала, но хотя у нас были разные темы, мне не разрешали ни с кем поменяться, поскольку у нас было одно научное направление. Наши исследования были готовы уже на восемьдесят процентов, все образцы отлично росли. Я уехала на Европейскую конференцию по биоразнообразию, а Аарон остался, поскольку нашим образцам требовался, понимаете ли, каждодневный уход. – Я одобряюще кивнула, и Карла кивнула в ответ. – В любом случае, после возвращения с конференции мне пора было начать систематизировать результаты, но когда я вошла в теплицу, то обнаружила, что все образцы погибли. Аарон не появился там ни разу за все время моего отсутствия, он просто бросил их умирать. Пропали результаты целого года усилий. Я была раздавлена, хотела его убить!

Адвокат красноречиво покашлял.

– В переносном смысле, – добавила Карла, взглянув на него. – Но Аарон исчез, его никто не видел целую вечность, а когда он наконец объявился, то уже плотно сидел на наркоте. Он даже двух слов связать не мог, не то что объяснить, почему загубил наш проект. Я бушевала, но ему было наплевать, что мы вернулись на начало, когда до конца оставалось совсем немного. Ему было до лампочки, что мне придется подать запрос о дополнительном времени на подготовку и начать все заново. Его так штырило, что ему было наплевать совершенно на все.

Я вздохнула: вот и объяснение, почему Аарон целый год терроризировал меня этими черенками – он пытался наверстать упущенное.

– Дело в том, профессор, что я не могла тянуть с получением степени еще один год, мне были нужны деньги – не работа по знакомству с частичной занятостью, а нормальные деньги. Я могла позволить себе целиком отдаться диссертации, только занявшись синтезом токсинов, а положение вашей ассистентки и доступ к лаборатории позволили бы наверстать время. – Она подалась вперед сильнее, положив закованные в наручники руки ладонями на стол, вытянув шею, широко распахнув глаза, каждой клеточкой тела умоляя войти в ее положение. – Ведь вы понимаете меня, правда?

– Аарон исчез, потому что какие-то школьные задиры столкнули его брата со строительных лесов и он погиб. – Карла продолжала смотреть на меня огромными глазами, словно мои слова до нее не доходили. – Аарон тяжело это воспринял, – продолжала я. – Я бы даже осмелилась заявить, что он был раздавлен.

Карла по-прежнему не отрывала от меня взгляда, рот у нее то открывался, то закрывался, словно она безуспешно подыскивала слова.

– Я… я не знала, – наконец выговорила она и обмякла.

– А теперь его родители лишились обоих детей.

Я ожидала, что Карла будет защищаться, но она просто сложила руки на коленях, легла щекой на стол и закрыла глаза.

Инспектор Робертс прокашлялся.

– Мисс Оливер, мы бы хотели, чтобы вы рассказали, что произошло в день гибели Аарона Беннетта. У нас уже есть показания мисс Кармайкл, и мы хотели бы услышать вашу версию. – Он уселся поудобнее. – Давайте начнем с того момента, когда Аарон Беннетт подслушал ваш разговор касательно Чарли Симмондса в университетской лаборатории. Вколоть ему дурман было идеей Серены Кармайкл?

Карла не пошевелилась и, не открывая глаз, сделала судорожный вздох и на выдохе ответила:

– Да.

Тогда я направилась к дверям, поскольку уже знала все, что Карла собиралась сообщить.

Глава 33

Мне нестерпимо хотелось увидеть Матильду. Мы уже довольно давно не встречались, и, должна признаться, я ужасно по ней соскучилась.

Соскучилась по ее веселому смеху, по крепким объятиям, поцелуям в щеку; мне не хватало ее прекрасных темно-карих глаз, ее абсурдно громкого голоса. Но сначала нужно было заглянуть на Бедфорд-авеню, где я договорилась встретиться с мистером и миссис Беннетт.

Я взобралась по ступенькам ко входу в дом, нажала вызов квартиры Борщевика, и мгновенно в динамике сквозь треск раздался знакомый голос. Оказавшись у нужной двери, я испытала не самые приятные чувства: воспоминания о том, как нашла мертвое тело Борщевика, были еще слишком свежи, но я заставила себя постучаться и даже умудрилась коротко кивнуть в знак приветствия, когда дверь распахнулась и, загораживая весь проем, передо мной возник мистер Беннетт.

– Проходите, – сказал он, отступая на кухню и давая мне дорогу. Миссис Беннетт стояла на пороге гостиной, робко улыбаясь. – Хорошо, что вы приехали, профессор Роуз. – Он жестом пригласила меня в гостиную. – Хотите чашечку «Эрл грей»?

– Благодарю за любезность, – ответила я, входя и садясь в одно из кресел, – но нет, я здесь ненадолго. Я просто хотела сообщить вам последние новости по делу Аарона.

– По делу Аарона, – эхом повторил мистер Беннетт. – Вы не представляете, какое мы испытали облегчение, когда услышали, что его открыли повторно, и наверняка благодарить за это мы должны вас.

Я склонила голову в знак подтверждения.

– Мы схватили преступников – судмедэксперты провели анализы повторно и нашли улики против Карлы Оливер и Серены Кармайкл. Они обе сейчас под стражей. – Миссис Беннетт опустилась на кушетку, явно обессилев от облегчения, и мистер Беннетт втиснулся рядом с ней, взяв ее руки в свои. – И вы должны знать – они не хотели его убивать, – продолжала я. – Они хотели заставить его забыть один разговор, который он подслушал. Галлюциноген, который они ему ввели, в качестве побочного эффекта вызывает амнезию. Они хотели стереть из его памяти всего один день. Однако не знали, что токсин вступит в реакцию с лекарством, которое он принимал, и что это сочетание его убьет.

Миссис Беннетт выпрямилась.

– Лекарством?

– Да, лекарством от тревожности. Он принимал прегабалин.

Она повернулась к мужу.

– Ты знал, что он принимает лекарство от тревожности?

– Нет, – покачал тот головой.

С нашей прошлой встречи они оба заметно изменились: мистер Беннетт растерял децибелы и надменность, миссис Беннетт, похоже, пала духом и ушла в себя, как будто ей теперь было все равно. Я вгляделась в них обоих, вгляделась по-настоящему, и увидела двух вызывающих глубокую жалость людей, опустошенных горем, поддерживающих друг друга, измученных, потерянных, оглушенных, еле живых. Тогда я глубоко и решительно втянула воздух носом и сказала:

– Я говорила с ним по телефону в тот день, когда он умер.

Они подняли головы.

– Правда?

– Вы знаете, почему его исключили?

Они кивнули.

– Он напал на вас, – мягко сказала миссис Беннетт. – И мы искренне сожалеем об этом.

Я коротко помахала рукой, я не напрашивалась на извинения.

– Пока мы разговаривали, он сказал, что с того момента, как его исключили, он посещал психотерапевта, чтобы научиться справляться с гневом. У него хватило храбрости обратиться за помощью, и за это вы можете им гордиться, правда? – Миссис Беннетт расплакалась, а вслед за ней и мистер Беннетт, и я добавила: – Потому что я им горжусь.

* * *

Я не знала точно, где найду Матильду, но подозревала, что в библиотеке, поскольку там она проводила большую часть времени. Я была совсем не против прогуляться и оказаться в библиотеке, поскольку она располагалась в Сенат-хаус, а Сенат-хаус был моим любимым зданием во всем университетском комплексе, его башня в стиле ар-деко неизменно наполняла меня благоговением. Остановившись, чтобы полюбоваться его застывшей красотой, я подняла сумку и направилась ко входу, намереваясь последовать каждому слову из совета Сьюзен. Как и ожидалось, я услышала Матильду задолго до того, как увидела, что означало, что мне просто следует идти на ее голос, доносившийся из боковой, обшитой деревянными панелями, комнаты, где она занималась с каким-то студентом. Заметив меня в дверях, Матильда, кажется, удивилась, потом покачала головой и нахмурилась, отчего я опешила, поскольку обычно она бросалась мне навстречу, заключала в объятия и целовала в щеку. Возможно, такое поведение показалось ей ненадлежащим в присутствии студента, и, полагаю, это была веская причина.

– Профессор, я подойду к вам через пять минут. Может, вам будет удобнее подождать снаружи?

Я оперлась о косяк и улыбнулась ей.

– Что вы, мне очень удобно и тут.

Я не обманывала – никогда не видела Матильду за работой, и мне было интересно взглянуть на ее преподавательские методы.

Она все еще смотрела на меня, поджав губы. Я взглянула на студента – он тоже смотрел на меня. У меня возникло ощущение, что они оба от меня чего-то ждут.

– Юстасия, тебе будет удобнее снаружи.

Я отлепилась от косяка и отступила назад, в коридор.

– Ну ладно.

Прошло не пять минут, а семнадцать, но я не возражала, поскольку находилась внутри своего любимого здания и сидела на кожаном диване, в окружении книг. Одна из них – «Грозовой перевал» – лежала, раскрытая, на моих коленях. Я прочитала первую страницу, но ее содержание полностью ускользнуло от сознания.

– Извини, что заставила ждать. Тебе надо было прислать сообщение и предупредить, что придешь, – сказала Матильда, садясь рядом.

Я улыбнулась.

– Я хотела сделать тебе сюрприз.

Она приподняла брови, ожидая объяснения, значит, мне следовало объясниться, но сперва следовало расспросить о ее жизни.

– Как жизнь?

– Что?

– Как жизнь? Твоя. Надеюсь, все хорошо?

Она тяжело вздохнула и покачала головой.

– Прямо сейчас мне очень грустно.

Я нахмурилась – не такого ответа я ожидала. Думала, она скажет, что все прекрасно, и мы перейдем к следующим пунктам.

Матильда взглянула на меня.

– Ты не хочешь узнать почему?

Честно говоря, я не хотела, поэтому улыбнулась еще шире и подняла пакет, показывая ей.

– Что ж, возможно, это поднимет тебе настроение.

Она взглянула на пакет.

– Что это?

– Пирог.

Она распахнула глаза.

– Ты принесла мне пирог?

– Я купила нам пирог. Подумала, мы можем отпраздновать…

– Юстасия, – оборвала меня Матильда, – я рада, что ты пришла, потому что хотела кое-что тебе сказать. На самом деле я уже не первый день пытаюсь с тобой связаться, но ты не отвечаешь ни на звонки, ни на сообщения. – Она замолчала и отвернулась. – Я решила вернуться в Португалию.

Я вопросительно наклонила голову.

– На каникулы?

– Нет, моя дорогая, я приняла предложение преподавать в Лиссабонском университете. В конце месяца я уезжаю. Уезжаю из Лондона навсегда.

Я уставилась на нее. Странное чувство поднималось у меня в груди, словно на меня накинули аркан, уронили наземь и потащили за лошадью в клубах пыли, выбивая весь воздух из легких…

– Но… я думала, ты – мой человек.

Она взяла меня за руку.

– Ох, Юстасия. Я хотела быть твоим человеком, хотела всем сердцем, но из нашей дружбы ничего не вышло, правда?

– Разве?

– Мне очень жаль это говорить… но нет. За последние несколько месяцев я узнала о тебе кое-что важное – ты исключительная личность, но просто… у тебя есть проблема с гиперфиксацией. Как только какой-то предмет захватывает тебя, всё вокруг становится неважным. Все вокруг становятся неважными.

– Но это не совсем правда, – сказала я, решив, что должна предпринять хоть какую-то попытку защитить себя.

– Это правда, моя дорогая. Ты вся ушла в это дело, стала им одержима и, только раскрыв его, нашла время для меня. Но я не хочу, чтобы ты уделяла мне время только тогда, когда тебе больше нечем заняться. Я хочу присутствовать в каждом дне твоей жизни. Хочу, чтобы ты каждый день интересовалась моими делами, чтобы скучала по мне. Чтобы не забывала пожелать доброй ночи и сладких снов.

Я подняла взгляд на книжные полки у нее за спиной.

– Мне такое никогда не было свойственно.

Матильда отпустила мою руку.

– Да, теперь я это знаю.

Когда я была маленькой, отец сказал однажды, что большинству прекрасных вещей суждено исчезнуть. Однако я же не всегда должна слушаться отца?

– Но я хочу измениться. И изменюсь. Прямо с этой минуты! – жизнерадостно заявила я, усилием воли встретившись взглядом с Матильдой. – Так что можешь позвонить в Лиссабон и сообщить, что передумала. – Я снова подняла пакет с пирогом. – Я знаю, что пропустила день рождения Сьюзен, и очень-очень об этом сожалею, поэтому я заехала за тобой, чтобы мы отправились к ней в гости и устроили запоздалое празднование.

Я улыбнулась ей, а она смотрела на меня блестящими глазами.

– Юстасия…

– Что? – спросила я, не переставая улыбаться.

– Слишком поздно.

– О, я уверена, она не будет возражать, если мы отпразднуем на несколько дней позже.

– Нет. Слишком поздно… для нашей дружбы.

Глава 34

Цифры на моих электронных часах мигнули, показав шесть утра – я это заметила, потому что уже не первый час таращилась на табло. С усилием подняв верхнюю часть тела, я повернулась и села на краю кровати. В шторы бил яркий, пронзительный утренний свет, а это значило, что лето подходит к венцу. Лето… я даже не заметила, как оно наступило. Моя – как там сказала Матильда – гиперфиксация привела к тому, что я почти ничего вокруг не замечала. И однозначно не замечала, что происходит в жизни моих друзей, знакомых, близких. Моего самого близкого человека… моего прекрасного Душистого Алиссума… Я все еще не до конца понимала, что сделала не так. Люди приходят и уходят. Отец однажды сказал мне, что стоит трезво смотреть на подобные вещи и не разводить сантименты. В самом деле, через мои руки прошло так много студентов, что мне полагалось давно привыкнуть к тому, что каждый из них – преходящий элемент в моей жизни. Но мне требовалось прикладывать много усилий, чтобы общаться с людьми, сближаться с ними. Очень много усилий. И когда студенты покидали меня, кажется, я ощущала их отсутствие гораздо острее, чем свойственно обычным людям. У меня возникало чувство, что все вложенные мной силы пропали впустую. Что меня предали.

Я встала, вся одеревеневшая, и побрела в ванную. Вставать так рано не было необходимости – семестр закончился неделю назад, – но от старых привычек так просто не отделаешься. Взглянув в зеркало, я наклонила голову и разделила волосы, чтобы осмотреть рану. Доктор оказалась права – щетина отрастала быстрее, чем отваливались пластыри, но и из тех остался только один. Я зажала его между пальцев, потянула и отклеила. Рана под ним была чистой и лишь слегка припухшей, само воспаление спало, и я облегченно выдохнула: меньше всего на свете мне улыбалось бегать за рецептом на антибиотики. Я покачала головой, и волосы упали на место.

Без бриолина и пробора я выглядела непривычно – хотя нет, я выглядела так, как всегда выглядела до того, как стала использовать бриолин и делать пробор. Я вздохнула, включила воду для ванны и отправилась на кухню готовить овсянку, теряясь в догадках, чем убить целый день.

Я очень давно не выходила на пустошь[2]. Я бродила по уединенным тропам среди древних рощ, когда была расстроена, или раздражена, или злилась, и мне требовалось очистить голову. Отец в этом случае говорил, что я «отправлялась на поиски равновесия», но с тех пор, как я вернулась в университет, мое время мне уже не принадлежало: если я не читала лекции, то давала факультативные уроки, проверяла работы или составляла новые курсы. На прогулки просто не оставалось времени. Но семестр закончился, а с ним и мои преподавательские обязанности, так что, по крайней мере на несколько недель я могла располагать своим временем как пожелаю.

Я оставила кашу булькать на плите и отправилась обратно в ванную, остановившись по дороге у фотографии отца.

Вот он, сидит за длинным столом на нашей кухне в Оксфорде, читает древнюю книжку в бумажном переплете, словно ему ни до чего нет дела, и при взгляде на него мне снова захотелось стать ребенком, играть с его камерой (случайно сделав эту самую фотографию) и пребывать в своем зачарованном мире, словно мне больше ни до чего нет дела. Я глубоко вздохнула и решила, что после ванны и завтрака обязательно пойду прогуляюсь по пустоши.

Однако ни до какой пустоши я не дошла, а прежде чем успела сообразить, оказалась перед дверью Сьюзен. Как туда попала, я совершенно не помнила. Я толкнула дверь, рассчитывая, что там, как всегда, не заперто, и озадачилась, когда та не шелохнулась. Я постучала, но не получила ответа, заглянула в окно – и не увидела никакого движения, что было еще более странно, потому что Сьюзен всегда находилась дома. У меня уже мелькнула мысль сломать дверь, чтобы убедиться, что с Сьюзен все в порядке, а уж когда я и кулаком постучала, и покричала в щель для писем и никто не откликнулся, мое и так расстроенное душевное состояние начало перерастать в неприемлемо отчаянную панику.

И тут я услышала голос Сьюзен у себя над головой:

– Ты что творишь? Ты же так эту чертову дверь с петель снесешь, – сказала она, возникнув на идущем вдоль дома тротуаре.

– Сьюзен, ты в порядке! – воскликнула я, шмыгая носом и вытирая глаза.

– Конечно я в порядке, – ответила она, осторожно спускаясь по ступенькам. – Надо было просто купить кое-что по мелочи.

Я бросилась к ней и забрала сумку, пока она копалась в поисках ключей в оттопыренном кармане домашнего платья.

– Это ты оставила пирог у меня на пороге?

– Да.

– Я так и подумала. А чего не занесла его в дом, мы бы вместе съели.

– Я… была немного расстроена и хотела просто вернуться домой.

Сьюзен открыла дверь, но прежде, чем войти, повернулась ко мне.

– Это из-за Матильды? Она звонила вчера вечером, и я никогда в жизни не слышала у нее такого расстроенного голоса. Пошли, милая, глотнем чайку.

– Я не знаю, что сделала не так, – призналась я, падая на стул.

– Да ладно? Тебя просветить? – уперла она руки в боки. Я помедлила с ответом, потому что на лице Сьюзен читалось, что легко я не отделаюсь. – Моим советом ты не воспользовалась, так ведь? – продолжала она, не дожидаясь ответа. – Ты не стала носиться с ней, не показывала, как ее ценишь, не делала комплиментов. Ты продолжала оставаться все тем же сухарем, что и обычно, и ей это осточертело.

– Сухарем, – повторила я. – Отец иногда звал меня сухариком.

– И ты настоящий сухарь… иногда. – Сьюзен поставила на стол пирог, две тарелки и вручила мне нож. – А иногда ты бываешь милой. Вот почаще показывай Матильде свою милую сторону.

Я уставилась на нож и положила его на стол.

– Слишком поздно.

– Да ничего подобного. Она еще не уехала в Португалию. Вам двоим надо просто сесть, поговорить и разобраться во всем.

– Но она сказала, что все кончено!

– А ты этого хочешь?

– Нет! Совершенно не хочу! Нет-нет-нет.

– А ей ты это сказала? – Я ничего не сказала Матильде. Я сбежала от нее, ничего не видя вокруг, и даже не попрощалась. – Не сказала, так?

Я закрыла лицо руками.

– Сьюзен, нужно признаться, мне никогда не удавалось строить отношения с людьми. На самом деле, если честно, я исключительно невезучая в этом вопросе. Меня всегда бросают.

Но потом, под закрытыми веками, я увидела отца, который качал головой, как бы говоря: «Соберись. В этом доме у нас не принято жалеть себя, уж простите великодушно». Я громко шмыгнула носом, расправила плечи и добавила:

– Но это пустяки. Последние двадцать лет я прекрасно прожила в одиночестве. Я не скучаю в собственной компании, у меня полно работы, я провожу серьезные и интересные исследования. Мне не нужен кто-то еще.

Сьюзен долго молчала, что было ей не свойственно. Я взглянула на нее и заметила выражение то ли неверия, то ли жалости, то ли раздражения. Наконец она открыла рот и произнесла:

– Двадцать лет… господи… ты знаешь, в чем твоя проблема?

Я пожала плечами.

– Ты так давно живешь отшельником, что даже не понимаешь, как одинока. И теперь предлагаю тебе засучить рукава и исправить все, что ты наворотила.

– Я уже сказала – она говорит, что все кончено.

Сьюзен вынула телефон из кармана и взглянула на часы.

– Я знаю, но, к счастью для тебя, есть возможность убедить ее в обратном. Я пригласила ее на бранч, так что она появится с минуты на минуту.

Мое сердце пропустило удар, я ахнула, встала, села, снова встала, заозиралась в ожидании Матильды – и, словно по сигналу, она возникла в дверях. Взглянула на меня, на Сьюзен, снова на меня и спросила:

– Сьюзи, ты что тут затеяла?

– Дорогая, я тут совершенно ни при чем! Я возвращаюсь домой из магазина и вижу, как она пытается взломать мою дверь. Но раз уж вы обе здесь, я побегу сделаю себе ноготочки.

С этими словами она исчезла за дверью, а я стояла там, уставившись на Матильду, на мой Душистый Алиссум. У меня перехватило горло, пересохло во рту, бешено колотилось сердце – и я не знала, с чего начать.

– Юстасия…

Но потом тело решило за меня – или, возможно, сердце, – и я ринулась к ней, схватила в объятия и поцеловала в щеку. Я впервые в жизни поцеловала Матильду сама и почувствовала, в каком она шоке, но потом ее тело расслабилось, она обняла меня и рассмеялась.

– Юстасия, – пробормотала она невнятно.

– М-м-м?

– Сойди с моих ног.

Месяц спустя

Полагаю, программное выступление профессора Хатчинса на симпозиуме по экотоксикологии в Имперском колледже Лондона прошло успешно. Во всяком случае, в необъятном конференц-зале то и дело кто-то согласно кивал – я не особенно следила, поглощенная битвой на смайликах с Матильдой. Она в итоге все-таки отправилась в Лиссабон, но мы договорились, что на праздники и каникулы она будет приезжать и гостить в моей квартире в Хампстеде.

Я все еще не до конца была уверена, что готова делить свое жилище с другим человеком, но если выбор был – мириться с разбросанными повсюду журналами и газетами, с хаосом на кухне после готовки, с постоянно занятой ванной и мокрыми полотенцами на полу, с разбросанной повсюду косметикой или потерять Матильду навсегда, – я выбирала первое.

Матильда прислала уморительную комбинацию смайликов, вызвавшую у меня приступ особо громкого хохота в самом неподходящем месте доклада профессора Хатчинса, и я решила, что лучше пойду. В конце концов, я не обязана была высиживать до конца, я не вела репортаж для СМИ и не видела в зале никого, с кем бы хотела обсудить сотрудничество или написание общей работы – у меня и так забот хватало. Так что я выскользнула из конференц-зала, вышла из здания и направилась к автобусной остановке.

Я сошла с автобуса посреди Хаверсток-хилл и заметила ее на скамье около метро. Меньше всего я ожидала ее увидеть здесь и замерла буквально на полушаге. Она была последним человеком на земле, с которым я хотела разговаривать, но путь домой пролегал мимо нее. У меня уже мелькнула мысль о том, чтобы прыгнуть обратно в автобус – лишь бы не встретиться с ней. В итоге я перешла через проезжую часть и свернула на улицу, которая вела к пустоши. Раз я не могу попасть домой, пойду прогуляюсь.

Я отошла уже на приличное расстояние, когда услышала:

– Юстасия, подожди!

Я прибавила шаг, но можно было и не торопиться – она никогда бы не угналась за мной со своей больной ногой.

Оказавшись у входа в парк, я немного задержалась у прудов, где какая-то старушка кормила лебедей, гусей, уток и лысух. Они обступили ее плотной беспокойной толпой, и я уже опасалась, что два особо драчливых гуся собьют ее с ног, и гадала, не стоит ли мне идти на выручку, когда старушка что-то строго им сказала, крепко приложила по головам, и они пошли прочь, как нашалившие дети.

– Очевидно, что она не первый раз так делает – если бы они ее не знали, они бы ее клюнули.

Я резко повернулась и обнаружила ее рядом со мной. Как она умудрилась так быстро меня догнать, понятия не имею.

– Давай выпьем по чашечке чая? Там есть кафе.

– Нет, спасибо, я тут гуляю.

– В поисках равновесия?

Меня передернуло.

– Прошу прощения?

– Ты, должно быть, расстроена, Юстасия. Ты запуталась, возможно даже злишься. Наверное, у тебя есть куча вопросов, но ты не хочешь их задавать. Ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Ты хочешь, чтобы я ушла. И все это выбивает тебя из равновесия.

Я заморгала, сначала глядя в землю, потом подняв голову к небу.

– Старик сказал, что водил тебя гулять, когда ты была расстроена. Он говорил, что только так удавалось тебя успокоить.

Я моргала все чаще и чаще, потому что что-то, похоже, попало мне в глаз.

– Пойдем, давай выпьем чаю.

Кафе располагалось прямо через дорогу. Я настояла на том, чтобы сесть за столиком снаружи, чтобы в любой момент иметь возможность уйти. Она улыбалась – я это знала, хоть и не смотрела на нее. Официант нес наш заказ целую вечность.

– Позволишь мне похозяйничать? – спросила она, беря чайник в руки.

И тут же на меня обрушилось воспоминание о том, как год назад в другом кафе я задала этот же вопрос женщине, которую назвала Психо. Не знаю, почему тогда так сказала, я в жизни ни разу не произносила эту фразу и не слышала ее от отца.

Я взглянула на нее, пока она наливала чай.

– Будучи малышкой, ты любила, когда я задавала этот вопрос. И каждый раз подчеркивала, что это шутка, поскольку я уже была хозяйкой в доме. Твоей мамой. Каждый раз.

Она пригубила чай и спросила:

– У тебя есть ко мне вопросы? Я отвечу на любой честно и от всего сердца. – Она подождала моего ответа, не дождалась и продолжила: – Юстасия, мне от тебя ничего не нужно. Я не пытаюсь силой ворваться в твою жизнь, хотя мне было приятно время от времени с тобой встречаться.

Я не отрывала глаз от горизонта. Она сидит тут, рядом, почему бы и не задать ей вопрос? Я кинула не нее быстрый взгляд.

– Ты меня бросила?

Повисло короткое молчание.

– А ты чувствуешь себя брошенной?

Я обдумала вопрос.

– Не думаю. Должно быть, я была слишком маленькой и не помню этот эпизод. У меня точно нет никаких воспоминаний о мыслях и чувствах, которые во мне вызвал факт, что меня бросили. К тому же я считала своей матерью другую женщину.

– А теперь такие мысли и чувства появились?

Я взяла свою чашку.

– Не особо.

Непонятно почему, она рассмеялась после этих слов.

– Хочешь узнать, почему я ушла?

Я решила, что ответ может оказаться интересным, и пожала плечами.

– Когда я была студенткой, у меня с твоим отцом случился короткий роман, который закончился, когда я выяснила, что беременна тобой.

– В то время, как он был женат?

– Да, в то время, когда он был женат. Именно поэтому я ничего ему и не сказала. Решила, что смогу и тебя вырастить, и закончить университет. Я думала, что справлюсь, но это оказалось слишком тяжелым испытанием, потому что… м-м-м, потому что ты оказалась особенной малышкой, которой требовалось много заботы, и внимания, и времени, и энергии. А я ужасно, ужасно уставала. – Она перевела дух. – В конце концов… я сделала то, чего поклялась никогда не делать – накануне твоего третьего дня рождения я попросила твоего отца о помощи. – Она отпила чаю. – Чего я не ожидала, так это его реакции. Я не ждала, что он придет в такой восторг при известии, что у него есть дочь. Да он просто прыгал на месте от счастья! Его жена… была далеко не так рада. Она пришла в ярость. Они не позволяла нам появляться в их доме и запрещала твоему отцу навещать нас. И угрожала по-всякому.

«Или она уйдет, или я». Видимо, тогда она и произнесла эти слова. Теперь я ясно вспомнила, как она произнесла их. Должно быть, после этого она и ушла.

– Мы никогда не приходили в его дом, но он приходил ко мне в квартиру. Очень часто приходил. Он просто не мог долго оставаться без тебя, был околдован тем, какая ты умненькая, как схватываешь все на лету. Он обожал эту твою черту, и с ним ты менялась – становилась умиротворенной, расслабленной, его голос тебя успокаивал. Ты понимала его личные границы и никогда не расстраивалась по этому поводу, как бывало, когда их выставляла я. Он был уже в возрасте и оставил мысль, что у него когда-то появится ребенок. И все сложилось как нельзя лучше – он занимался с тобой, а я занималась учебой и смогла наконец получить степень.

Воцарилось молчание, пока она заново наполняла наши чашки.

– И вот тогда Джарвис – отец Серены – предложил нам с тобой переехать в Нью-Йорк, чтобы я могла получить степень магистра в Колумбийском университете. Он сказал, что на те два года, что это займет, мы можем жить во флигеле его дома и все расходы о ребенке он возьмет на себя. Его семья была очень богата, и тот флигель, на целых три спальни, окнами выходил на Центральный парк. Как я могла отвергнуть подобное предложение? Я подала заявку в университет, и меня приняли. Я оформила паспорт на тебя, расторгла договор аренды на квартиру и собрала вещи.

Она снова замолчала и молчала так долго, что я посмотрела на нее – она глядела куда-то на пустошь, глаза у нее затуманились, словно она мысленно унеслась в другое время. Потом что-то заставило ее очнуться, она слегка качнула головой, едва заметно улыбнулась, и продолжала:

– Но твой отец не захотел тебя отпускать. Даже когда я рассказала ему о флигеле, и о Центральном парке через дорогу, и об оплаченных расходах. Он сказал, что лучше ты будешь жить с ним в сельской местности в Оксфордшире, чем в чужой стране с чужим человеком, который тебя не понимает. Он даже заявил, что оставит преподавательскую деятельность ради тебя.

Она откинулась на спинку стула с таким видом, что я поняла – она сказала все, что хотела, и теперь моя очередь говорить. Я медленно вдохнула.

– И ты меня оставила.

– Да. Я оставила тебя с отцом. Который любил тебя. Очень сильно любил.

– Ты оставила меня с человеком, которого я не знала, когда мне было всего три года.

– Ты знала его. Ты много времени проводила с ним, когда он навещал нас. Думаю, он тебе даже нравился. К тому же я оставила тебя не только с ним, но и его женой.

Я покачала головой.

– Нет, она ушла от него.

– Ты права, она ушла от него, но не сразу, она продержалась год.

– Нет, неправда, я отчетливо помню, как она сказала отцу «уйду или я, или она». Это было на кухне в Оксфорде, я играла у камина, отец вытирал мои руки и лицо и заметал пепел обратно за каминную решетку. А она стояла рядом и сказала: «Уйду или я, или она».

Джессика Паркс долго молчала, потом подалась вперед, положила руки на стол и произнесла:

– Она говорила о тебе, Юстасия.

Когда я обнаружила, что женщина, которую я считала матерью, ею не является, я расстроилась. Когда некоторое время спустя я обнаружила, что она поставила перед отцом выбор между собой и мной, я расстроилась еще сильнее. А когда вдогонку к этому я обнаружила, что настоящая мать оставила меня в три года и ни разу не вернулась, я… оставила далеко позади понятие «расстроилась». Хотя нет, я ошиблась – я вспомнила, что она приезжала к нам пару раз, когда я была ребенком, но была лишь одним из сотни лиц, которые превращали наш дом в площадь Пикадилли. Но я имела в виду – она так и не вернулась, чтобы забрать меня.

Я поднялась, решив, что не нуждаюсь в этом человеке, в этой вечно далекой однажды-матери. Мне было хорошо и одной, без нее. И я подобрала для нее растительное прозвище – Паслен сладко-горький, Solanum dulcamara, многолетний ползучий кустарник, который оплетает другие растения и душит их. Для детей он может оказаться смертелен.

– Погоди минутку, – окликнула она, когда я повернулась, чтобы уйти. – Я хочу кое-что тебе отдать. – Она покопалась в сумке, вынула конверт и передала мне. – Необязательно открывать его прямо сейчас.

И я положила его в карман и ушла.

Переступив порог своей квартиры, я сразу направилась в ванную, вытянулась перед зеркалом и пристально вгляделась себе же в глаза. Мой отец – такой любезный, благовоспитанный, словно явился прямиком из периода Регентства, крутил роман со студенткой. Со студенткой! Я покачала головой. И отец не только крутил роман со студенткой, но еще и прижил с ней ребенка. Но весь ужас на этом не закончился, поскольку, чтобы сделать страшную историю еще жутче, этот ребенок привел его брак к краху. Я застонала и закрыла лицо руками – это все моя вина, моя вина…

И тут сквозь свои терзания я услышала голос отца: «Что же теперь поделаешь, Свет очей. Что сделано, того не воротишь. Не стоит жить прошлым. Вперед и вверх!»

Громко шмыгая носом, я отняла руки от лица. Возможно, он прав. Сделанного не воротишь. Я уж точно ничего не могу исправить.

Еще раз шмыгнув носом, я открыла баночку бриолина, взяла отцовский черепаховый гребень, зачесала волосы назад, а потом сделала аккуратный пробор. И когда я это сделала и взглянула на себя снова, то кивнула, потому что передо мной снова стояла профессор Юстасия Амелия Роуз, глава кафедры токсикологии растений Университетского колледжа Лондона.

«Вперед и вверх, Свет очей. Вперед и вверх!»

Тогда я направилась к своему рабочему столу, вынула чистый блокнот, взяла ручку и начала писать.

* * *

Я просидела за столом весь день и весь вечер, в малейших деталях описывая все повороты истории и события, которые привели к печальной кончине Чарли Симмондса и Борщевика. Я уже подходила к заключению, когда меня заставил вздрогнуть вызов домофона. Я взглянула на часы – полдвенадцатого. На миг я озадачилась, кто бы это мог быть, но существовал только один ответ и один человек, на чьи звонки по телефону или в дверь в такой поздний час я зареклась отвечать.

Я вздохнула, поднялась и пошла к дверям.

– Да, – сказала я в домофон.

– Это Ричард. Можно к вам?

– Уже поздно.

– Вовсе нет, самое время, они как раз скоро начнутся.

– Кто?

– Персеиды. С вашей крыши будет отличный вид.

Персеиды! За всем происходившим в последние дни я совершенно забыла об этом метеоритном дожде – самом эффектном в году, когда за одну секунду в небе может пролететь сотня падающих звезд. Но хотела ли я наблюдать за ним вместе с инспектором Робертсом? Однозначно да. Без дальнейших разглагольствований я нажала кнопку домофона, открыла дверь в квартиру, вышла на площадку и перевесилась через перила.

– Поторопись, приятель, через минуту начинается.

В ожидании инспектора Робертса я взглянула в глубь квартиры, на блокнот на столе, потом на автоответчик, и хотя я просидела рядом с ним несколько часов, я только сейчас заметила мигающую красную лампочку. Я снова заглянула в лестничный колодец – лысеющая макушка инспектора Робертса приближалась необычайно медленно, он добрался только до второго пролета, – так что я рванула к автоответчику, нажала кнопку прослушивания, и по всему моему телу пробежала волна предвкушения, когда глубокий голос произнес:

– Рыба клюнула. Жду ваших указаний.

Сказать, что меня охватил восторг, значит ничего не сказать, но сейчас, когда на моем пороге вот-вот должен был возникнуть инспектор полиции, был неподходящий момент, чтоб давать Марко инструкции.

Я вернулась к входной двери и обнаружила, что инспектор Робертс добрался до предпоследней площадки, и заодно разглядела причину его столь медленного передвижения.

– Я с подарками, – объявил он, демонстрируя бутылку виски в одной руке и горшок с фикусом бенджамина – в крайне плачевном состоянии – в другой. – Вы стали снова похожи на себя, профессор, это здорово.

– С какого перепугу вы принесли мне растение, которое со всей очевидностью скоро погибнет?

Он взглянул на фикус.

– Ну пока-то он живой.

– Процентов на десять. Даже на три, – парировала я.

Он приступил к медленному штурму последнего пролета.

– Он из секретариата. Я увидел его, когда уходил с работы, и подумал, что если кто и сможет вернуть его к жизни, так это вы.

– И как вы предлагаете мне это сделать?

– Я не знаю, это же вы ботаник. Забирайте его на крышу и используйте свою магию. – Инспектор Робертс остановился. – Помнится, когда я в прошлом году пришел проинспектировать ваш сад, вы уверяли, что ни один из того леса черенков не вырос достаточно, чтобы вырабатывать токсины. – Я смотрела на него сверху вниз, он на меня – снизу вверх. – Поправьте меня, если это не так, – добавил он.

Я ни на секунду не замешкалась с ответом:

– Вы не правы. Давайте ваш фикус, посмотрим, что с ним можно сделать.

Он вручил мне горшок, я отнесла его на кухню, плюхнула на стол, и все листья разом опали со ствола.

– Я еще и виски принес, – сообщил инспектор Робертс, входя за мной на кухню. – Взамен того, который я выпил в прошлый раз.

– Зачем приносить то, что я не пью? – заметила я.

– Так это не для вас.

Я моргнула, ошеломленная подобной парадоксальной логикой, взглянула ему в лицо и увидела, что он широко улыбается. Это тоже озадачивало.

– Где тут у вас стаканы?

Налив себе, он уже собирался лезть на крышу, когда его взгляд привлек предмет, засунутый за кухонную дверь.

– Что это?

– Картина.

– Только не говорите, что это картина Мартаньё.

Ну раз попросили не говорить, я и не стала.

– Да откуда у вас деньги на картину Мартаньё?

– Это подарок.

– Подарок? – прогремел инспектор Робертс, отставляя стакан и направляясь к свертку. – Можно взглянуть?

– Пусть лучше остается как есть.

Но он уже развязывал веревку.

– Вы брали у Мартаньё взятки? Что еще вы от меня утаили? – Я возмущенно фыркнула. Инспектор Робертс бросил на меня испытующий взгляд. – Юстасия, я серьезно. – Но тут он улыбнулся и продолжил разворачивать упаковку. – Да ну нет, да боже мой, я поверить не могу, что он подарил вам картину. Вы вытащили счастливый билет.

Когда последний клочок бумаги упал на пол, инспектор Робертс сделал шаг назад, и мы оба вгляделись в изображение.

– О… – сказала я.

– В самом деле, – отозвался он.

Паскаль внес в портрет некоторые порадовавшие меня изменения – глаза утратили пугающий зеленый цвет, и шприц у шеи исчез.

– Что ж, мне стало спокойнее на душе, – сказала я. – Не могу сказать, что мне было интересно разыскивать спрятанные шприцы.

– А шприц никуда и не делся, просто передвинулся.

Я взглянула на инспектора Робертса.

– Куда?

Снова эта улыбка.

– Я не скажу.

– Да ну бросьте.

– Расслабьте глаза – и увидите.

Я попыталась следовать этому указанию, но в итоге только раздраженно фыркнула и направилась к лестнице.

– Лучше пойду наблюдать Персеиды.

К счастью, луна была не особо яркой, так что видимость была хорошая, а заодно садик был окутан темнотой, так что я почти не видела сидевшего рядом инспектора Робертса, прильнувшего к окуляру телескопа. Правда, слышала я его отлично – и как он присвистывает носом на вдохе, и как прихлебывает виски.

– А нельзя ли потише?

Я почувствовала, что он взглянул в мою сторону.

– Но я ничего и не говорил.

– Да и без этого от вас шуму не оберешься.

– Ну простите, что дышу в вашем присутствии, – и он нарочито громко отхлебнул и проглотил виски. Я недовольно цокнула языком и запихнула руки в карманы… и нащупала конверт, о котором совершенно позабыла. Вытащила и повертела его в руках.

– Что это? – спросил инспектор Робертс.

– Я не знаю, темно.

Он включил фонарик на телефоне и посветил в мою сторону. Я разорвала конверт и вынула поздравительную открытку на день рождения.

– Не знал, что у вас день рождения.

– Он еще не скоро.

На развороте было написано от руки:

«Поздравляю со всеми днями рождения, которые я пропустила, и посылаю самые горячие пожелания всего наилучшего. С днем рождения, моя дорогая, драгоценная дочь. Люблю и целую. Мама».

Я смотрела на эти слова, на эти маленькие закорючки, и не понимала, почему у меня жжет и расплывается в глазах.

Инспектор Робертс сидел достаточно близко, чтобы тоже прочитать это послание. Глубоко вздохнув, он уточнил:

– Женщина с длинными белыми волосами?

Я кивнула, хлюпнула носом, услышала, как инспектор Робертс закряхтел, поднимаясь на ноги, а потом как он закряхтел, вставая рядом со мной на колени. Одной рукой он обнял меня за плечи.

– Знаете что? – ласково сказал он. – Мне кажется, этой ночью вам полагается загадать кучу желаний за все те дни рождения, когда вашей мамы не было рядом. – Он отключил фонарик. – Взгляните наверх, Юстасия.

Я подняла голову и увидела сотни ярких черточек, пересекающих небо, белых, желтых, голубых. Разумом я понимала, что это стремительно несущиеся метеориты разлетаются в атмосфере на кусочки и создают краткое, но эффектное зрелище, но душой… душой я понимала, что ничего прекраснее в жизни не видела. Слезы обожгли мне глаза, но я не мешала им литься – все равно никто не увидит. А потом я загадала желание, и еще одно, и еще одно, и еще. Все желания за те годы, что я жила без матери. Все детские желания из того детства, которого у меня не было.

– Ричард?

– Да, Юстасия?

– Есть еще кое-что, последнее. Один вопрос, который меня мучил все это время.

– Это какой же?

– Чем занимаются хипстеры?

– М-м-м?

– В ту ночь, когда нашли Чарли Симмондса, ты сказал, что клубные тусовщики ходят в клубы. А куда тогда ходят хипстеры?

Ботанический глоссарий

Дурман обыкновенный, Адские колокольчики, Трубы дьявола (в русской традиции) – Datura stramonium

Семейство: Пасленовые

Род: Дурман

Происходит из Центральной Америки, используется в медицине и как наркотик галлюциногенного ряда.

Степень токсичности: смертельно опасен.

Очанка обыкновенная, Свет очей – Euphrasia nemorosa

Семейство: Заразиховые

Род: Очанка

Маленькое цветущее растение, используется в традиционной медицине при болезнях глаз.

Степень токсичности: не смертельна.

Борщевик – Heracleum mantegazzianum

Семейство: Зонтичные

Род: Борщевик

Многолетнее ядовитое растение; если его съесть, вызывает ожоги и опасное раздражение.

Степень токсичности: смертельно опасен.

Тополь – Populus

Семейство: Ивовые

Род: Тополь

На свой пух собирает пыльцу цветущих злаков и тем самым вызывает аллергию.

Степень токсичности: не смертелен.

Рудбекия волосистая, Черноглазая Сьюзен – Rudbeckia hirta

Семейство: Сложноцветные

Род: Рудбекия

Многолетний цветок, уроженец Северной и Центральной Америки. Опушенные стебли, листья и цветки вызывают небольшое раздражение.

Степень токсичности: не смертельна.

Лобулярия приморская, Душистый алиссум – Lobularia maritina

Семейство: Капустные

Род: Лобулярия

Низкорослое одно- или многолетнее растение с душистыми цветками, растет на песчаных пляжах и дюнах.

Степень токсичности: не смертельна.

Аконит, Борец пестрый – Aconitum vareigatum

Семейство: Лютиковые

Род: Аконит

Многолетнее цветущее растение, уроженец Северного полушария. Все части крайне ядовиты.

Степень токсичности: смертельно опасен.

Ужовник обыкновенный – Ophioglossum vulgatum

Семейство: Ужовниковые

Род: Ужовник

Папоротник, чей побег отдаленно напоминает змеиный язык. Произрастает в тропических и субтропических регионах.

Степень токсичности: не смертелен.

Мимоза стыдливая – Mimosa pudica

Семейство: Бобовые

Род: Мимоза

Многолетнее травянистое растение со сложными листьями, которые складываются при прикосновении или тряске. Уроженец Карибского бассейна, Южной и Центральной Америки.

Степень токсичности: не смертельна.

Паслен сладко-горький – Solanum dulcamara

Семейство: Пасленовые

Род: Паслен

Многолетний полукустарник, чьи стебли используют для лечения экземы у взрослых. Все растение ядовито для детей.

Степень токсичности: смертельно опасен.

Барбарис – Berberis thunbergii f. atropurpurea

Семейство: Барбарисовые

Род: Барбарис

Листопадный кустарник с шипами на ветках, маленькими пурпурными листьями и ярко-красными плодами. Олени обходят его стороной. Уроженец Японии и Восточной Азии.

Степень токсичности: не смертелен.

Ипомея белая, Лунный цветок – Ipomoea alba

Семейство: Вьюнковые

Род: Ипомея

Уроженка тропических и субтропических регионов, чьи цветки открываются вечером и закрываются с первыми каплями утренней росы.

Степень токсичности: не смертельна.

Благодарности

Я в неоплатном долгу перед моим первым читателем – Каспером Палмано, который неизменно дарит мне вдохновение своими комментариями и советами… и иногда мне кажется, он знает профессора Роуз лучше, чем я!

Огромная благодарность команде в Black & White – Кэмпбеллу Брауну, Али Макбрайду, Томасу Россу, Клем Фланаган, Рэчел Моррелл, Тонье Хефте, Ханне Уокер, Лиззи Хейс, Лео, Пипу, Фрейе и Бинсу.

Спасибо всем невероятным агентам литературного и киноагентства «Понтас» – Карле Розелл-Кастеллс, Каролине Мартинес, Анне Солер-Понт и особенно Карле Брайнер – за вашу непоколебимую веру и сердечную поддержку в процессе написания этой книги. Карла, ты чудо.

Спасибо снова и снова огромному таланту Люси Картрайт, иллюстратору, которая подарила мне очередную изумительную обложку к книге.

Снова выношу благодарность моему очень старому и потрепанному экземпляру «Энциклопедии растений и цветов». «Адские колокола» без него бы не состоялись. И благодарю новичка в моей коллекции – «Полный травник» за авторством Терри Бревертона: с каким удовольствием я в него закопалась!

И наконец, спасибо моим любимым людям: Касперу, Пэрис, Белль, Сью, Шован, Биллу и Элисон. Спасибо за ваши неиссякаемые поддержку и любовь.

Примечания

1

Инспектора Робертса зовут Ричард, сокращенно Дик (Dick). Dicky (Cystopteris dickieana) – разновидность папоротника, растущего на Британских островах.

2

Хампстед-Хит (англ. Hampstead Heath, букв. «Хампстедская пустошь») – лесопарковая зона на севере Лондона между районами Хампстед и Хайгейт. Эта холмистая местность площадью в 320 га – не только самый обширный парк на территории Большого Лондона, но и одна из самых высоких его точек.

Content

Джилл Джонсон
Адские колокола

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Месяц спустя

Ботанический глоссарий

Благодарности

Примечания