Лев Данилкин

Палаццо Мадамы: Воображаемый музей Ирины Антоновой

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Научный консультант: Наталия Дядюнова

Редактор: Юрий Сапрыкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Татьяна Соловьёва

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Рудницкая, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Лев Данилкин, 2024

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

I

Ян Вермеер

Аллегория Живописи. 1666/1668

Холст, масло. 120 × 100 см

Музей истории искусств, Вена

Картина вырисовывается следующая.

Внутри – зритель снаружи, четвертой стены нет – двое. Художник изображен со спины, рассевшимся на табурете; выглядит скорее гофмалером, нежели ремесленником в домашней мастерской; Веласкес в «Менинах» и тот оделся поскромнее. Миниатюрная модель – тронутые улыбкой губы, театрально потупленные, будто ей велели симулировать Благовещение, глаза – укомплектована «неслучайными» аксессуарами и задрапирована в складчатую, многозначительно округляющую талию ткань, из-под которой торчит повседневное, в пол, платье.

Вермеера – за «лучезарный свет» и способность рисовать «как будто жемчужной пылью» – очень ценил Б. Р. Виппер – и ставил выше него из голландцев разве что Рембрандта. Вермеерофильство ему удалось привить и ученикам, и благодаря их усилиям в Пушкинском перебывало столько «Дам» и «Девушек», что, соберись они все вместе в Белом зале, следовало бы закрыть границы, лишь бы оставить там этот сераль навсегда: «Пишущая письмо» – из Вашингтона; «У вирджиналя» – из Лондона; «С лютней» – из Нью-Йорка; «С письмом» и «У сводни» – из Дрездена; «За верджинелом» – из Лейденской коллекции. И все же самым значительным «приобретением» оказалась «Аллегория Живописи» из Вены – натурщицу с трубой и книгой не отпустили даже в Рейксмузеум, на вермееровский «конклав» 2023 года; а вот в Пушкинском она позировала целых два месяца.

Приглашенный сочинить буклет к той «выставке одной картины» искусствовед (и, по совпадению, муж директора ГМИИ) Е. Ротенберг подметил (но не разгадал) аномалию, связанную с фигурой живописца: «Если представить ее не сидящей, а в полный рост, то она неожиданно гигантски вырастает, достигая высоты люстры». В самом деле, далеко не архангеломорфный, художник будто надувается от осознания своей способности «сконструировать» героиню, а она – лучится в предчувствии воплощения; бликующая накидка отражает не то свет из окна, не то как раз ее внутреннее мерцание. Живопись, подразумевается, есть непорочное зачатие, чудо, не требующее ни физического контакта, ни слов, ни сложных пластических поз, ни вообще движения. Актеры останутся замершими, пока длится люминесценция и занавес не закроется, – а в звенящей тишине являет свое присутствие антураж, бутафория, декорация: типично вермееровская «озаренная» комната – черно-белый, со знаменательным орнаментом из крестов, пол, светопроводящее, но скрытое полузабранной полихромной портьерой окно, свободный, в ожидании кого-то третьего, стул; маска на столе; на стене подробная карта Нидерландов.

Пушкинский – в высшей степени итальянизированный музей, однако в историческом плане он напоминает скорее один из участков Северной Европы, где за счет предприимчивости обитателей возник небольшой анклав, добившийся процветания: «голландское чудо».

Пушкинский не родился «с серебряной ложкой во рту» – и карты ему изначально были сданы если не посредственные, то во всяком случае далеко не козырные. Игра шла то так, то сяк, гармоничное клейновское здание время от времени пополнялось разными коллекциями, случались и очень драматические приобретения и утраты, однако в какой-то момент здесь стало происходить нечто особенное: кто-то не просто разыгрывал, сообразно расчету и везению, доставшиеся ему карты – но ставил словно бы именно на заветную комбинацию, «тройку, семерку, туз». «Квантовый скачок» – когда к середине 1980-х Музей, не совершив ни одной громкой покупки, обрел международную репутацию, суверенность и идентичность, которую так же непросто разрушить, как идентичность Польши или Эфиопии, и, оставив позади себя таких гекатонхейров, как Третьяковка, Русский, Исторический, открыто притязал на то, чтобы сдвинуть с первого места Эрмитаж, коллекция и архитектура которого едва ли поддаются качественной и количественной ревизии в принципе, – корректнее всего назвать «волшебством»: кабинет диковинок эксцентричного просветителя превратился в национальную институцию, университетская глиптотека – в иконический объект; гипс – в мрамор, набор пронумерованных единиц хранения – в единое полотно, в красочном слое которого изнутри теплится, разгорается, полыхает свет – до сих пор, хоть золотой век уже позади.

Трудно достоверно сказать, кто именно из обитателей этих «нидерландов» на Волхонке знал «тайну трех карт», однако «магия Пушкинского»[1] стала проявляться не сразу – но начиная примерно с последней трети ХХ века, когда владычицей этого зачарованного острова стала Альцина по имени Ирина Александровна Антонова. Ей редко приходилось объяснять, кем именно она является, – и, когда все же требовалось, ограничивалась фамилией, как в известном анекдоте про себя[2].

Да и как, собственно, она должна была представиться? Так, на «Аллегории Живописи» мы интуитивно – даже и не понимая, как именно следует расшифровать атрибуты натурщицы, – чувствуем, кто перед нами: само свечение, которое она источает, указывает на ее «должность». «Директор Пушкинского, умудрившийся продержаться на своей позиции более полувека»? Формально верно, но путаница между биографией и Книгой рекордов Гиннесса нежелательна. Распорядительница «Декабрьских вечеров», «инициатор учреждения Международного дня музеев 18 мая», «организатор многих знаменитых выставок»? Так же в молоко, как «талантливый искусствовед», «доверенное лицо Путина» и что там еще написано о ней в «Википедии» и газетных некрологах. «Муза Музея»? ИА без видимого неудовольствия присела на этот колченогий трон, однажды любезно подставленный ей А. А. Вознесенским, – и едва ли оказала серьезное сопротивление, если бы кто-то озаглавил книгу о ней именно так; но это все равно как если бы «Аллегория Живописи» называлась «Олицетворение красоты» – заведомое уплощение вермееровской трехмерной иллюзии.

⁂

Ближе к финалу своего жизненного пути ИА стала задаваться вопросом, насколько полно соответствует ее самоощущению слишком простое определение – не была ли она чем-то большим, чем «директор Пушкинского»? «Антонова», да – но в чем суть феномена «Антонова»? Не оставив откровенных, на манер Альмы Малер, дневников и не написав, к сожалению, настоящие – в духе «Моя жизнь в искусстве» – мемуары или программную автобиографию, где была бы изложена политическая история ГМИИ, она все же приложила значительные усилия, чтобы создать свой собственный «большой нарратив», и охотно публиковала материалы для будущего плутарха, чья задача – описать прогресс и моральное совершенствование одной замечательной личности, которой удалось изменить мир. Рассчитывая, небезосновательно, на добрую долгую память о себе, ИА представляла, надо полагать, будто однажды – скорее рано, чем поздно – некое также очень значительное, соответствующее масштабу ее личности творческое лицо, находящееся в поиске идеальной героини, найдет ее и, воспламенившись, возьмется рисовать ее аллегорический портрет. Он с кистью, палитрой и муштабелем – она в голубой тунике и лавровом венке, с книгой и медной трубой; он Офицер – она Смеющаяся Девушка, он Джентльмен в шляпе, она – застенчиво улыбающаяся Женщина; он Кавалер – она Дама с бокалом; комбинация типовых ролей: она – и некий «он», такой же блистательный, одаренный, рафинированный, особенный, как Рихтер, Шагал, Эренбург, Мальро, а лучше бы как все сразу…

Многие, однако ж, наши чаяния разбиваются о реальность; что-то, а по правде сказать, всё, пошло не так.

ИА принадлежала к закрытой статусной группе профессиональных искусствоведов, где происхождение вашего интеллектуального капитала, источник образования и репутация имеют решающее значение; где привилегия десятилетиями созерцать ауру абсолютных шедевров наделяет вас особенной осанкой, благодаря которой ваше сходство с гротескными аристократами из гринуэевского «Контракта рисовальщика» приближается к полному; где попытка того, у кого выявляется хоть малейшее отклонение от евгенического стандарта, войти в этот мир с черного хода, вызывает такую же четкую реакцию, как у музейных смотрителей, обнаруживших, что экскурсант тянет руку к картине и вот-вот дотронется до полотна. В теории идея обеспечить подобие объективности при рассмотрении столь «противоречивой» фигуры за счет «симплициссимуса» – автора, максимально удаленного от искусствоведческой среды, – не так уж и дурна; но книга про Антонову в исполнении человека, который вчера окончил НЕ ТОТ факультет, сегодня не отличит офорта с акватинтой от сухой иглы, завтра спутает, пожалуй, Тинторетто с Каналетто, а послезавтра, неизбежно, и Венецию с Винницей? Абсолютно постороннего, чьи познания в искусствоведении в лучшем случае аналогичны талантам рок-исполнителя, которые демонстрируют участники чемпионата по игре на воображаемой гитаре?

Кроме того, есть еще одно, видимо, наиболее вопиющее обстоятельство, состоящее в том, что автор этой книги – у которого было несколько десятилетий, чтобы хотя бы шапочно познакомиться со своей будущей героиней, – скандальным образом упустил эту возможность.

Все это абсолютно неприемлемо – и, как часто бывает в жизни, никого не остановило.

Судьбой, не сказать проклятием, биографа – который, так никогда и не увидев ИА вживую, влюбился, что называется, по портрету – было воспринимать свою героиню словно, как сказал бы профессор Б. Р. Виппер, «через морскую воду»: не напрямую, но при посредничестве плотной промежуточной среды. Надежда на то, что среда эта, насыщенная излучением искусства, даст особую светотень и что, несмотря на неизбежность искажающего эффекта, такая оптика позволит сделать из ее портрета нечто большее, нежели точную фотографию, разрушилась при столкновении с сопротивлением третьих лиц, чьи свидетельства могли бы дать автору твердую опору в его намерении заново написать образ ИА – в самом что ни на есть лучезарном свете, исключительно жемчужной пылью. Предупреждения держаться подальше от этих торфяных болот, поступавшие автору от сотрудников Музея – социального организма, напоминающего кроссовер «Имени розы» и «Театрального романа», – звучали очень недвусмысленно: (мхатовским шепотом) «Заклинаю вас, осторожнее! (россиниевским крещендо) Фигура ТАКАЯ!..» Такая – страшная, что может уничтожить даже с того света: одно неточное, недостаточно почтительное слово о ней – и весь мир тебя проклянет и забудет о твоем существовании. Такая, к которой применим только один переходный глагол – «боготворить»; «каждый ее осколочек, каждую пылинку», как сказано у Куприна. Бо́льшую часть проинтервьюированных автором – чей статус движущегося по странной траектории «одиночного посетителя» вызывал подозрения уже на самой ранней стадии общения – мемуаристов объединяет, как выяснилось, не столько любовь к искусству, сколько наличие в их организме специальной пружины, способной мгновенно захлопнуть створки раковины уже при приближении кончика носа того, кто при исполнении арии «Какой чарующий портрет!» позволял себе хотя бы одну ноту с интонацией, отличающейся от официального канона.

Впавший в меланхолию от осознания, что этой черепахе никогда не догнать Ахиллеса, автор много раз мечтал о том, чтобы ИА явилась ему хотя бы во сне или галлюцинации – как, пожалуй, Богородица св. Бернарду (который, как известно, сочинял ее жизнеописание и однажды настолько «изнемог», что его героиня возникла перед ним и «поддержала»); тщетно, несмотря на то что у ИА были все основания заметить признаки насущной необходимости такого рода визита. Однако ж, не сочтя нужным вмешаться напрямую, именно она, со своей одержимостью Мальро и его «воображаемым музеем», навела в конечном счете автора на мысль, что лучший способ точно воспроизвести историю – идеи, социального явления, стиля или чьей-либо жизни – представить ее «метонимически», через несколько неслучайных вещей, выстроенных в определенную структурную последовательность. Эта биография ИА есть не что иное, как посвященный ей «воображаемый музей» из 38 арт-объектов, осенивших своим, хотя бы временным, присутствием Пушкинский.

Контактные – хранящие в себе воспоминания о прямом соприкосновении с ИА – реликвии отобраны автором таким образом, чтобы указать при их посредстве на различные аспекты биографии героини и черты ее характера; некоторая гротескность – или даже карикатурность – портрета, «написанного», на манер арчимбольдовских, другими картинами и скульптурами, иногда курьезными и несущими в себе заряд экспрессии, – неизбежна; и все же есть шанс, что, прогуливаясь в том или ином направлении по этой несуществующей галерее произведений искусства[3], читатель сможет не только получить представление о том, как на протяжении почти ста лет взаимодействовали друг с другом физическое тело ИА, ее государство, ее базовая институция, ее общество и ее искусство, но и, фигурально выражаясь, сунуть свой нос внутрь картины или даже, проникнув туда целиком, усесться, пожалуй, на лишний – как знать, не его ли как раз и поджидающий, – стул, углядеть, что происходит за не попавшим в кадр окном, подслушать, о чем молчат эти двое, и уразуметь, что за театр здесь творится – и что за актриса в нем играет.

II

Сандро Боттичелли

Клевета. 1495/1497

Дерево, темпера. 62 × 91 см

Галерея Уффици, Флоренция

Боттичеллиевскую «Клевету» – одну из «базовых» картин Уффици; чтобы убедить хозяев выдать ее хотя бы ненадолго, вы должны сочинить нечто экстраординарное – показали в Пушкинском в 2005-м на «России – Италии. От Джотто до Малевича», в компании с рафаэлевской «Донной Велатой», «Головой женщины» да Винчи, «Старухой» Джорджоне и еще сотней шедевров категории «никому-кроме-Антоновой».

На картине девять существ, большинство очень боттичеллиевских: фигуры и лица ни с чьими не перепутаешь. Странная или даже сумбурная – в огороде бузина, а в Киеве дядька – композиция: три клубка персонажей. Ладно скроенная – родная сестра Венеры с «соседней» уффициевской картины – Истина зачем-то оттеснена на фланг картины. Косишься на нее, но заглавная – и центровая – Клевета: миловидная дева в бело-синих одеяниях, с факелом – в огне которого теоретически должна сгореть Истина. Другой рукой она хватает за волосы мужчину, изображающего жертву; при этом ее собственная голова привлекает внимание Вероломства и Обмана, которые намерены то ли помочь ей с укладкой прически, то ли как следует оттаскать ее.

На Истину с недоумением или завистью смотрит Старуха в черном – а справа от группы вокруг Клеветы разворачивается сцена с Царем в компании с Невежеством и Подозрением; судя по ослиным ушам, у власти здесь явно не тот, кто может объяснить, что здесь творится.

Серия сцен производит впечатление если не хаоса, то чрезмерно сложной системы балансов, взаимозачетов, сдержек и противовесов – здесь динамично взаимодействуют друг с другом злодеи и жертвы, господа и слуги, лжи и правды, добродетели и пороки. Несмотря на то что картина выглядит пророческой аллегорической карикатурой на главную героиню этой книги и некоторых ее антагонистов, сходство двух историй про обман, вину, власть, глупость, гнев, зависть, невежество, подозрение, ярость, вероломство, покаяние, коварство и обиду наверняка мнимое. Смысл «Клеветы» крайне неочевиден; в сущности, это картина-загадка, на манер джорджоневской «Грозы» или беллиниевской «Озерной Мадонны». Возможно, он состоит в том, что очевидный магнетизм абсолютной истины – иллюзия и предполагаемая клевета на ее месте – ничуть не менее привлекательна.

4 апреля 1991 года в американском The Art Newspaper[4] была опубликована статья Spoils of war: The Soviet Union's hidden art treasures.

В ней утверждалось, будто бы многие из шедевров, считавшихся утраченными в ходе Второй мировой войны, на самом деле стали военными трофеями СССР и на протяжении десятилетий прятались в спецхранах. В 1945-м в Москву прибыли вещи из разных собраний – причем далеко не только государственных вроде «Дрездена», берлинского Altes Museum или Бременского кунстхалле; выяснилось, что советские войска систематически вывозили и частные коллекции – при этом, что особенно пикантно, не только гитлеровскую и сименсовскую, но и вещи евреев, пострадавшей стороны, ранее реквизированные нацистами или приобретенные ими при сомнительных обстоятельствах и под давлением или просто хранившиеся в банках стран Восточной Европы; факт, вызывающий нечто большее, чем удивление. Список имен в разделе «живопись» выглядел ошарашивающим: Веласкес, Эль Греко, Моне, Сезанн, Курбе, Делакруа, Дега, Мане, Ренуар и т. д. Затем устами своих чиновников СССР тридцать лет лгал, что все перемещенные культурные ценности возвращены восточногерманскому государству и что особенно неукоснительно в стране соблюдаются законы, запрещающие вывозить в качестве военных трофеев собственность частных лиц, тем более ставших жертвами нацистского режима.

Несмотря на уверения авторов статьи, что в их распоряжении находится полный пакет документов, подтверждающий присутствие упомянутых ценностей в конкретных учреждениях, адреса спецхранов не назывались; однако даже и так складывалось впечатление, что СССР представляет собой подобие колоссальной пещеры Али-Бабы, набитой пропавшими шедеврами.

Текст, подписанный именами «Константин Акинша и Григорий Козлов», стал одним из самых резонансных за всю историю издания – и эталоном жанра: его обсуждали и перепечатывали во всем мире, он получил премии за расследовательскую журналистику; позже на его основе была создана целая книга. Словом, он именно что произвел «эффект разорвавшейся бомбы».

ГМИИ же – никогда не обращающий внимание на клевету и наветы – оказался, похоже, и единственным местом в мире, где осколки этой бомбы были напрочь проигнорированы. Меж тем директора, несомненно, могло бы заинтересовать в этом сочинении многое – и не только финал с упоминанием дворика перед Пушкинским музеем, где летом 1945-го разгружались ящики и, в частности, Пергамский алтарь, который, выяснилось, слишком громоздок, чтобы пролезть в скромные двери ГМИИ (описанная авторами сцена выглядела иллюстрацией более общего тезиса: есть же вот музеи, которые по свойственной им жадности слишком много на себя берут, чтобы в итоге попасть в глупое положение), – но и в особенности то, что текст подписан именем сотрудника ее музея. Вот это было нечто немыслимое: в ее, ИА, коллективе свил гнездо резидент, который устроил мировой скандал, при этом с намеком, что это только анонс и настоящие разоблачения еще последуют.

Теоретически пушкинского «сноудена» уже через десять минут после появления номера американского издания на столе ИА должны были вынести из кабинета директора с обширным инфарктом – и не на Белый пол, где обычно глотали валидол рутинные преступники, а далеко-далеко за пределы Музея, туда, где он должен был умереть в муках от осознания собственной ничтожности.

Странным образом ничего подобного не случилось ни через десять минут, ни через десять часов, ни через десять дней. «Сноуден» остался работать в «ЦРУ». ИА продолжала общаться с ним на совещаниях – как ни в чем не бывало.

Григорий Козлов – историк (с зоркими и цепкими глазами журналиста-расследователя) и искусствовед-популяризатор (с мертвой хваткой: у читателя ноль шансов выскользнуть). Он лауреат премии «Просветитель» и автор как минимум двух выдающихся книг – бестселлера «Покушение на искусство» и, с Константином Акиншей, Beautiful Loot: Soviet Plunder of Europe's Art Treasures, сенсационной работы о судьбе захваченных СССР в ходе Второй мировой художественных ценностях. Его конек – исследования истории циркуляции произведений искусства в обществе и разного рода смежных социальных практик, от мошенничеств и грабежей до аукционов и арт-стратегий диктаторов, одержимых коллекционированием. Козлов очень дотошный знаток послевоенной истории Пушкинского – особенно «альтернативной», ускользавшей от официальных хроник. Об ИА – стань Г. Козлов сам ее биографом, без этой книги, пожалуй, можно было бы обойтись – он говорит с некоторой иронией в голосе, однако она фигура, к которой он относится с почтением: высококлассный бюрократ, умный шахматист, дипломат, политик – но при этом малость, что называется, «с левой резьбой». Речь о ее странном желании быть директором не просто Пушкинского, а Эрмитажа-у-Кремля, «что, конечно, невозможно просто по житейским соображениям»; в силу этого, по мнению Козлова, она часто действовала исходя из «своих собственных целей, и цели эти, как мне кажется, не всегда совпадали с реальными целями музея. Ко всему этому, однако, всегда примешивался идеализм – потому что Антонова, безусловно, была человеком идейным, многие этого не понимали и считают ее абсолютным циником»[5].

В конце 1980-х Г. Козлов был сотрудником готовившегося на тот момент к открытию Музея личных коллекций. Нанимая его на работу, ИА не подозревала о его «скрипке Энгра», как она сама бы выразилась, – втором призвании, однако с самого начала, по его словам, у них «были не совсем такие рабочие отношения, как у других сотрудников»[6]: они познакомились за несколько лет до ГМИИ – потому что он работал в Минкульте, инспектором в отделе музеев и Пушкинский входил в число тех музеев союзного подчинения (Эрмитаж, Третьяковка, Музей Востока), которые он курировал. Это была, по его словам, невеликая должность, однако он, несомненно, представлял организацию вышестоящую, перед которой ИА обязана была отчитываться. «Например – ежегодно готовился план работы, чем тот или иной музей будет заниматься. И прежде чем этот план утверждала коллегия Министерства культуры, его должен был кто-то просмотреть, собрать подписи. Вот во всем, что касается Пушкинского, таким человеком был я. Я собирал все эти бумажки – мы сидели, сопоставляли – что надо, что не надо, и потом все это подписывалось. Я ничего не решал – но я был человеком, который постоянно мелькал перед глазами Антоновой»[7].

Г. Козлов, таким образом, был не просто человек с университетским искусствоведческим образованием, но и ответственный чиновник с бюрократическим опытом; неудивительно, что в тот момент, когда он захочет покинуть свою должность ради чего-то более «творческого», ИА – опрометчиво – сама предложит ему работу; причем, в силу того что он «видел Антонову в совершенно другой обстановке», их рабочие отношения не подразумевали тотального подчинения; это объясняет ее реакцию на выход «пашквиля».

Еще даже до Минкульта – на тот момент молодой сотрудник ВХПО им. Вучетича, готовя порученную ему внутриведомственную выставку к 40-летию Победы, Г. Козлов обратил внимание на странные воспоминания ветеранов, художников и музейщиков, которые как об абсолютно естественном факте рассказывали о том, что после войны в СССР попали не только Дрезденская галерея и Пергамский алтарь, но и сокровищница драгоценностей саксонских курфюрстов Грюнес Гевёльбе, и некие коллекции графики, и ценности из многих немецких городов. Поняв, что набрел на своего рода Клондайк, Козлов попытался найти документальные подтверждения слухам о вывозе арт-объектов, дальнейшая судьба которых неизвестна. Те самые ветераны либо сами участвовали в отправке, либо знали людей, имевших к этому непосредственное отношение.

Уже в Минкульте он обнаружил, что слухи ходят и там. А уже внедрившись в Пушкинский, как-то раз зашел – и это один из наиболее оспариваемых оппонентами Г. Козлова моментов в его показаниях – в Министерство культуры, чтобы по старой памяти отксерить документы для ученого секретаря (в Пушкинском своего ксерокса не было). Зашел и обнаружил, что там был субботник – и сотрудники выбрасывали старые бумаги, ненужные копии. Заинтересовавшись, он с разрешения рабочего, который все это сваливал в кучу макулатуры, принялся их проглядывать – и, вот те раз, наткнулся на разрозненные копии документов, вывозы, приемки и т. д. С этого момента в голове Г. Козлова стала вырисовываться общая картина – поэтому, приступая к сканированию РГАЛИ, он уже точно знал, что помимо общеизвестной есть еще и не фиксирующаяся стандартными радарами часть деятельности музея; именно ее следы и следовало искать. Пазл, что называется, сложился окончательно, когда исследователь рассказал о своих догадках приятелю – однокурснику по МГУ, киевскому искусствоведу К. Акинше, который самостоятельно обнаружил примерно то же самое – в Киеве; а еще тот с 1990 года работал внештатным корреспондентом The Art Newspaper.

Непостижимо, почему ИА выбрала именно эту стратегию: сделать вид, будто она незнакома с публикацией The Art Newspaper, игнорировать участие в ней своего сотрудника и отвечать «нет» на все вопросы журналистов, дежуривших у входа в музей, касательно «награбленного», – но ровно так она и поступила и придерживалась этой перспективной линии на протяжении нескольких месяцев. Это работало вплоть до 4 апреля 1991-го, потому что все «разоблачения», просачивавшиеся в печать ранее, относились скорее к категории публицистики – неприятных вопросов, от которых можно было отделаться пожиманием плеч: мало ли чего секретного и неучтенного есть в СССР; есть, конечно, – почему не быть. 4 апреля 1991 года были предложены ответы, и в какой-то момент об апрельской сенсационной статье Акинши и Козлова раструбили «Известия». Вот тут песок, в котором ИА спрятала свою светлую голову, раскалился – и в кабинете Г. Козлова раздался звонок: вызов к директору.

Чувствовал ли Г. Козлов, что рано или поздно ему придется не только подвергнуться допросу в КГБ в связи с подозрением на разглашение гостайны, но и оказаться один на один именно с ИА, которая наверняка обвинит его в вероломстве и «предательстве»? Понимал ли он, что протест против незаконных действий СССР приведет его к охоте именно на своего директора – просто потому, что из всех на тот момент живущих она была лучшим претендентом на то, чтобы оказаться воплощением этой проблемы? Пожалуй, нет; и наверное, когда публикации только появились, даже и сама ИА не предполагала, что ее фотография во дворе Пушкинского, среди ящиков с немецкими надписями, станет «иконической». Штука в том, что никто другой на тот момент просто не мог привлечь к себе нежелательное внимание: в Киеве и других республиках все и так начинало шататься: сенсации там были покрупнее музейных; в Эрмитаже как раз только что умер Б. Б. Пиотровский, и никакой крупной фигуры, с которой можно связать в общественном сознании «укрывательство краденого», там не было. Оставалась Антонова – которая легко могла сойти за идеального монстра.

Объясняя причины своего поступка, Г. Козлов настаивает: «У нас была иллюзия, что есть люди старшего поколения, которых мы уважаем, и они могут что-то такое сделать, чего мы сами не в состоянии… Это сейчас звучит как тотальный идиотизм, но в то время [1991 год] казалось единственно возможным решением: мы считали, что после публикации статьи мы на себя возьмем ответственность перед партийно-государственными органами, а настоящие толковые люди – к которым мы причисляли и Антонову тогда – воспользуются этой ситуацией и, используя свое влияние, от этого утаивания шедевров избавятся. Откроют их миру. А нас – возможно – возьмут в сотрудники для того, чтобы мы просто рассказали им то, что мы уже собрали. Вот я шел на встречу с Антоновой – с надеждой, что она мне скажет: "Молодец! Всю жизнь мы не могли сказать, а вы сказали. Слава тебе господи, и давай работать над тем, чтобы эту историю разрулить"»[8].

Уже в 1995-м авторам Beautiful Loot было ясно, что Антонова – не просто ноунейм-чиновник, представляющий вляпавшуюся в нехорошую историю институцию, но фигура, любопытная сама по себе; и поэтому Козлов охотно рассказывал интервьюерам (включая автора этой книги) об обстоятельствах этой «кошмарной» встречи, да и в их собственной книге есть целая сцена с Антоновой. Всего таких встреч у него было две, обе без участия третьих лиц, и мы знаем о них только со слов Г. Козлова – который публиковал их содержание; ИА ни разу не выразила свой протест.

Итак, «она выгнала всех из своего офиса и, усевшись за свой массивный дубовый стол XIX века, немедленно приступила к обвинениям. Любопытный штрих: за ее спиной висел трофейный гобелен XVII века «Времена года»[9]. «Это невозможно: вы сотрудник советского музея. Как можно сотрудничать с зарубежными СМИ? Как вы посмели написать о трофейных произведениях искусства, когда вы не имеете никакого отношения к ним, – да еще в иностранном журнале?» – спросила она. «Вы знаете о государственной важности этой проблемы и о вашей ответственности – не распространять информацию об этом»[10].

Так она знала уже, что именно им известно?

«Когда Антонова начала со мной разговаривать, она читала пока только выжимки» – и, видимо, полагала, что ей придется вразумлять сотрудника, который, как и много кто в последнее время, слышал звон про «сокровища Третьего рейха», да не знает, где он. «И вот когда я начал говорить об именах, о справках, – у нее было такое лицо, как будто я проник в ее тайные мысли. Она была очень сильно потрясена, это было видно», потому что перед ней сидел человек, ее собственный сотрудник, который, среди прочего, не просто знал, что в Пушкинском находится золото Шлимана, но и указывал также и на конкретный документ, доказывающий, что принимала «Шлимана» в 1945-м именно сама И. А. Антонова[11], – и, получается, очевидным образом годами – десятилетиями! – публично лгала, отрицая факт его существования.

Подождите: правда – сама ИА в 1945-м? Именно ИА? С какой, собственно, стати – она и работала-то в Пушкинском всего несколько месяцев? Правда: она была в музее в тот момент, когда позвонили с Внуковской таможни и сказали, что прилетел самолет с какими-то ценностями из Берлина, которые не учтены, с ними надо разбираться, и это она поехала туда – и расписалась: «Ее подпись стоит под этими документами, и она была первым человеком в стране – от судьбы не уйдешь, – который принял золото Шлимана в СССР. Hoch persönlich, как говорят немцы – ни убавить, ни прибавить, ни придумать, ни забыть. И дальше эти легендарные археологические находки оказались в Пушкинском музее, у них была своя судьба – но именно она их приняла»[12].

Раскрыв друг другу карты, собеседники вовлекли друг друга в спор, касающийся морально-этической подоплеки их поступков. Козлов заметил, что «согласно кодексу Международного совета музеев – неэтично для музея сознательно хранить объекты, незаконно перемещенные из другой страны. Если такие работы обнаруживают в коллекции, предполагается, что музей должен уведомить законного владельца. "Это не ваше дело, – сказала Антонова. – Это ответственность руководства музея. Чего вы думали добиться своей статьей?"»[13] – «Я хочу сказать правду», – ответил Козлов. «Это демагогия!»[14] – воскликнула Антонова. Демагогия?! Но ведь «среди трофейных произведений искусства есть шедевры мировой культуры, которые спрятаны, украдены из мировой цивилизации. И мы лжем, когда говорим, что эти вещи не в СССР»[15].

Затем они вступили в дискуссию о жертвах войны – чьей кровью было заплачено за трофейные произведения искусства: «Есть разные правды». – «По-моему, правда только одна». – «Есть дурацкие правды и умные правды, и ваша правда глупая. А еще есть справедливость. Вы молоды и неопытны. Вы не видели сожженного Петергофа, а я видела. Немцы совершили чудовищные преступления в нашей стране, и высшая справедливость на нашей стороне. Нам не нужно оправдываться, мы можем сами диктовать условия»[16][17].

Разумеется, эти двое так ни о чем и не договорились. Под конец ИА дала понять Г. Козлову – осознававшему, естественно, что поставил ее и Музей в трудное положение: проблема трофеев была уже близка к разрешению и публикация в американском журнале нанесла ущерб Музею. А главное – вот там, наверху (она указала на потолок, как если бы этажом выше был кабинет Горбачева), – «они благодаря вам – вы могли их спровоцировать! – все отдадут. Начнут бояться и возвращать все немцам бесплатно, как это было уже один раз»[18].

Она проявляла все большее беспокойство. Наконец Козлов предложил написать заявление о своем немедленном увольнении, которое она отвергла[19].

Почему он – как любой другой выживший после визита к Минотавру – не обнаружил себя в Склифосовского, с трубочкой, торчащей из ноздри? ИА не кричала на него? Он пуленепробиваемый? Или министерское прошлое давало ему иммунитет, защиту от нее? «Нет, никакого иммунитета, просто в наших отношениях были… Она знала, что я ее… <не боюсь> Она никогда не разговаривала со мной на повышенных тонах – ни разу. Никогда не кричала в наших разговорах»[20]. (Кричала, вспоминал Г. Козлов в интервью немецкому Die Tageszeitung в середине 1990-х[21].) «А у нас в рамках такого – "личного" – общения зрителей не было. Она публичного разноса не устраивала – еще раз повторяю, она не знала, чем эта история для нее обернется. Она оказалась в ситуации непонимания… Если б это произошло в настоящее советское время, мои дни были б сочтены в течение 15 секунд. Но ситуация была неясна. 1991 год, вильнюсские события… Это все произошло прямо накануне путча. Как будет разыграна эта история с трофеями, кем будет разыграна – она не знала»[22].

«Несколькими днями позже Ирина Антонова проводила совещание с главами отделов, чтобы обсудить вопрос будущего Г. Козлова. Некоторые его коллеги потребовали его крови, другие предпочли сохранить нейтралитет и промолчать. Одни опасались разговаривать с ним, другие намеренно демонстрировали дружелюбие»[23]. В целом «поступок Козлова» в Музее воспринимали скорее с сочувственным интересом: с одной стороны, Козлов не давал подписку о неразглашении – и формально не нарушал ничего. С другой – Музей – артель, живущая на взаимном доверии, и, конечно, то было некомандное, противоречащее корпоративным нормам поведение; Козлов не мог не осознавать, что репутации Пушкинского это не сулит ничего хорошего. Неудивительно, что, помимо восхищавшихся его поступком, появились и те, кто воспринял его как предателя. Л. Акимова, замзавотделом археологии, к которому относился «Шлиман», впрочем, сухо замечает: «О Г. Козлове не помню никаких разговоров, это не обсуждалось, по крайней мере в той среде, где работала я. Никакой оппозиции у Ирины Александровны не было и быть не могло. Она не терпела инакомыслия»[24].

Настроенным радикально коллегам ИА заявила, что уволить Козлова невозможно, потому что министр культуры Николай Губенко запретил это: «Не надо использовать эту ситуацию, чтобы ее раздули иностранные журналисты, постараться как бы спустить на тормозах»[25]. Кроме того, в тот момент общественное мнение, несомненно, было на стороне «правды»: так, «совесть нации» академик Д. Лихачев, еще даже точно не зная, о чем именно идет речь, уверенно заявил, что все трофеи следует возвратить, «устроив предварительно выставку, как это было с Дрезденской галереей», и уж только потом, очистившись, можно пытаться требовать у иностранных партнеров возврата чего-либо в Россию.

Официально Пушкинский не имел к трофейному искусству после Дрезденской выставки 1955 года никакого отношения: увезли – слезами горю не поможешь, – работаем дальше. На практике все было «не так однозначно», и об этом знала ИА, знал главный хранитель, знали хранители отделов, к которым приписывались те или иные вещи. Хуже того, задним числом большинство сотрудников Пушкинского утверждают, что они всегда прекрасно понимали, что в Музее – внизу, на лестничке, рядом со входом в экскурсионное бюро, за небольшой дверью – есть «кое-что еще»: спецхран.

Понимали странным образом как раз потому, что в Пушкинском Антонова никого внутрь не пускала под страхом смерти – тогда как, например, в Эрмитаже, где нравы были менее строгими, могли по знакомству и трофейного «Графа Лепика» Дега показать, да еще пожать плечами: а чего вы так далеко-то ехали – у вас у самих там, поди, не меньше. К концу 1980-х даже и «тайна золота Шлимана» стала секретом Полишинеля, и дверь рядом с экскурсбюро показывали друг другу как курьезную достопримечательность: нарисованный очаг в каморке у папы Карло, – причем все догадывались не только о существовании театра – но и что в этом театре за репертуар.

Дело в том, что мимо экскурсбюро время от времени шествовала группа с весами и прочим оборудованием, и все знали, что, согласно музейным правилам во всем мире, если есть золотые вещи, хранителям надо их регулярно взвешивать. Г. Козлов рассказывает, что «существовал специальный старичок – хранитель этого особого фонда» (видимо, речь идет о Юрии Емельяновиче Чистякове, чью деятельность контролировали главный хранитель и специальный сотрудник Комитета финансового контроля), «он и главный хранитель осматривали его регулярно, Антонова при этом присутствовала. Они подписывали некий особый протокол – и все закрывали обратно: по инструкции полагалось определенное количество просмотров»[26]. «Тайну золота Шлимана» в Музее соблюдали (не из-за подписки о неразглашении; это считалось естественной этической нормой – и для тех, кто знал наверняка, и для тех, кто «просто» шушукался), но рано или поздно кто-то должен был рассказать; вопрос был в том, свои или иностранцы.

Козлов продолжал меж тем выполнять свои обязанности и встречаться с ИА на общих собраниях. «Я приходил и делал доклады по своей текущей музейной работе. Она сидела, слушала, в присутствии всех остальных делала мне замечания. Я готовил все это во много раз более тщательно, чем обычно. Я не собирался уходить из музея. Чтобы вы понимали степень идеализма – мы тогда верили, что все изменится к лучшему и что наше поколение будет это лучшее строить. Как она меня воспринимала? Может, считала меня странным, не от мира сего. Мне трудно сказать»[27]. Самый простой, очевидный и убийственный козырь Козлова состоял в том, что он в любой момент мог объявить, что «золото Шлимана» находится в Пушкинском. «Во время наших разговоров я увидел, что она совершенно точно понимала серьезность собранных фактов». ИА, похоже, действительно предпочитала сохранить плохой статус-кво, чем оказаться в эпицентре еще большего скандала, но проблема в том, что и без Г. Козлова дела обстояли неважно: 26 июня в «Литературной газете» – многомиллионным тиражом – вышел разоблачительный текст «Военнопленное искусство»; тот факт, что такого рода публикации появляются теперь не за рубежом, а непосредственно в СССР, шокировал ее.

В Музее ходили слухи, будто на самом деле у Козлова было противоядие: Антонова чем-то грозила ему, а он якобы записал этот разговор на портативный диктофон, и поэтому ей пришлось отыграть назад. К. Акинша опровергает этот слух – и без диктофона репертуар возможностей ИА был очень ограничен: «Выгнала бы – у нее сразу бы на пороге стояли "Московские новости", "Огонек", "Независимая газета"»[28]. Это был тот момент, когда деятельность Антоновой квалифицировалась общественным мнением как причастность к сталинским преступлениям. «И Антонова понимала, что забьет она сейчас Козлова – и завтра это превратится в общесоюзный скандал; одно дело от немцев отбиваться, а другое от тогдашней "Независимой газеты"»[29]. К счастью для обеих сторон, внешнеполитический фон, во-первых, отвлекал от Пушкинского внимание, во-вторых, служил катализатором развития событий.

Как выглядел дальнейший сценарий – и чем должен был завершиться конфликт прогрессивных искусствоведов с представителями старой школы? «Мы были уверены, – говорит К. Акинша, – что должны лишь подтолкнуть власти – пусть они сами скажут; это при том, что нас пытали немцы – где что находится. Но мы долго придерживались именно этой позиции: пусть сами скажут. Нам казалось, что есть легальные возможности: в этой ситуации начнутся серьезные переговоры, которые могут привести к миллиарду решений – и будут позитивны для советских музеев: вернуть, получить определенные компенсации за это. В каком состоянии были эти музеи в 1991 году – даже вспоминать не хочется. Решений была масса. И казалось, новый перестроечный Советский Союз все это разрулит и конфликт сойдет на нет в течение полугода»[30].

Очень скоро – возможно, из-за конкретных коллег, возможно, почувствовав, что тучи сгущаются, – Г. Козлов понял, что «оставаться дальше было невозможно», и подал заявление об уходе[31].

⁂

Уже позже, зная как всю историю трофеев в деталях, так и эволюцию своей бывшей патронессы, Козлов реконструировал, с чем был связан ее политический выбор – и почему после долгих колебаний она в конце концов выбрала именно сторону «партии войны».

Пушкинский исторически очень серьезно связан с «трофейной историей», и началось это еще до того, как ИА устроилась туда на работу, в первые месяцы 1945-го, когда сотрудники музея или крупные фигуры в мире искусствоведения – создатель картинной галереи ГМИИ В. Н. Лазарев, многолетний сотрудник ГМИИ – ученый секретарь и главный хранитель особого фонда А. Чегодаев, директор ГМИИ в 1950-е А. Замошкин, – призванные офицерами, стали выезжать в Германию, чтобы разбираться там с сортировкой трофейных арт-объектов. «Ведь все эмиссары, – подчеркивает Козлов, – которые вывозили искусство из Германии, были москвичами. Чегодаев, Замошкин, Дружинин, Белокопытов! – все. А Эрмитаж только принимал эти вещи, да для экспертизы послал профессора Доброклонского. Трофеи – это московская история, центральная история, политическая история, а не искусствоведческая. И так это развивалось с самого начала»[32].

Когда из Германии в 1945-м шли эшелоны художественных ценностей, главным хабом – и первым местом, куда они поступали, – был именно Пушкинский, потому что (как, опять же, с документами доказали соавторы) академик И. Грабарь и директор ГМИИ С. Меркуров еще задолго до окончания войны предложили ЦК создать на базе ГМИИ мегамузей мирового искусства, часть соседнего грандиозного Дома Советов, включив в него немецкие трофеи. Таким образом, дело даже не в техническо-логистических преимуществах Пушкинского (Москва, центр, близко, компетентный персонал, способный каталогизировать объекты), а в идеологии: в столице должен быть советский Лувр: везем все сюда. Именно поэтому в крохотных, по сути, помещениях Пушкинского (а не в Эрмитаже, где было больше места и сотрудников) оказались величайшие сокровища, отчужденные Советской армией в Германии: Дрезденская галерея, Пергамский алтарь (почти), золото Трои, исчисляемые тысячами ювелирные работы из дрезденского Грюнес Гевёлбе.

ИА видела все это изобилие – огромный приход, горы ящиков, визуализированный и овеществленный триумф, победу, добычу; средневековые соборы разве что не стали вывозить – именно в тот момент, когда этот поток захлестнул Пушкинский, и, как бы дальше ни развивалась ее карьера, сам момент «золотой удачи», который бывает раз в жизни, конечно, запомнился ей и не мог не повлиять на ее поведение в дальнейшем. Собственно, ровно поэтому мечты о создании колоссального музея мирового искусства на Волхонке едва ли когда-либо казались ей маниловщиной – она уже видела его у себя во дворе, оставалось только распаковать ящики. Пережив триумф 1945 года, ИА – согласно психологической реконструкции Г. Козлова – всю жизнь стремилась вернуть все это к себе во двор: любой ценой.

Те события наложили свой отпечаток на судьбу и репутацию как музея, так и самой ИА – которая не принимала участие непосредственно в вывозе объектов из Германии, но принадлежала к кругу, где были распространены определенные мнения; и у нее было достаточно времени и возможностей проконсультироваться с теми, кто наполнил двор ее музея трофейными ценностями, осознать, с чем она / «ее» музей имеет дело, – и выработать (предсказуемую) эмоциональную позицию на этот счет.

В этом смысле любопытны опубликованные письма[33] из Германии американиста Чегодаева – для которого только что поверженный рейх был Ассирийским царством, родственным тому своей дикостью, жестокостью и манией величия, – и поделом разгромленным. «Эта чудовищная страна», «я бы выселил немцев из этой земли всех вон». «Германия – отвратительна, быть в ней – тяжело и противно… уродливая, выродившаяся культура, которая – если ее не истребить до самых корней – может быть только источником разложения и одичания для других народов и стран. Немцы связаны круговой порукой; Германия столько награбила по всей Европе, что люди жили здесь до самого конца припеваючи и даже не подозревали (тупые немецкие башки!), что кому-то от войны плохо»[34]. Знакомство с этими неполиткорректными сочинениями (просвещеннейшего, вестернизированного искусствоведа) помогает понять, почему документально подтвержденные расследования Козлова и Акинши выглядели для ИА (и многих ее коллег) клеветой, а сама идея о том, что после войны «мы» что-то должны – «им», – казалась абсурдом.

III

Ганс Грундиг

Карнавал. 1935

Холст, масло. 100 × 81 см

Галерея новых мастеров, Дрезден

Родившийся в 1901 году немецкий художник Ганс Грундиг был одним из тех авторов, чью судьбу хорошо иллюстрировала (великая антоновская) выставка «Москва – Берлин»[35] (1996). Экспрессионист-сюрреалист, член Компартии Германии, он угодил, разумеется, в 1937 году в списки художников-«дегенератов», затем отсидел несколько лет в Заксенхаузене, после освобождения присоединился к Красной армии, в 1945-м приехал в Москву, учился в Центральной антифашистской школе, вернулся в Дрезден в 1947-м – став ни много ни мало ректором тамошней Академии изобразительного искусства.

Неизвестно, были ли они знакомы напрямую с ИА, но он наверняка принимал участие в передаче дрезденской коллекции из ГМИИ, а она наверняка общалась с его женой – потому что в 1959-м в Пушкинском прошла выставка[36] Ганса и Леи Грундиг (тоже художницы; в домашней библиотеке ИА была ее автобиографическая книга «Между карнавалом и Великим постом») – 300 экспонатов, в том числе знаменитый триптих «Тысячелетний рейх».

В Дрезденской галерее новых мастеров он и сейчас на почетном месте, рядом с отто-диксовским триптихом «Война», главным сокровищем этого музея. Даже и при таком соседстве он выглядит впечатляюще; особенно левая часть – «Карнавал» (1935). На фоне пылающего, с багряно-оранжевыми альтдорферовскими облаками неба полощутся зловещие черные флаги. Ниже – силуэт очень «немецкого» на вид города – возможно, Дрездена, возможно, Берлина, – который пока еще по-карнавальному весел, но уже жуток; очаг будущего разрушения. Сюрреалистический метрополис кишит живностью, комичной и омерзительной разом. В центре – сцена балагана, вокруг – брейгелевские гротескные фигурки в масках, шляпах и бочках. В толпе антропоморфных существ встречаются живые овощи, отдельные, на босхианский манер, части тела (уши), какой-то садовый инвентарь, птицы. Аккуратные бюргерские дома перемежаются не то недостроем, не то руинами, щетинящимися арматурой: зловещие железные прутья, которыми вот-вот будет избита эта разношерстная толпа. В 1996-м именно «Карнавал» привезли в Москву еще раз.

Директор затеявшего «Москву – Берлин» Музея странным образом имела к изображенному Грундигом предапокалипсису прямое отношение.

У появления семилетней ИА, окончившей в Москве первый класс, в Германии летом 1929-го[37] был свой контекст. Активное советское присутствие в Берлине в десятилетие, предшествовавшее 1933 году, – следствие «Рапалло», договора в кулуарах Генуэзской конференции 1922 года, заключенного еще с подачи Ленина, о тайном союзе двух стран-изгоев, которые придерживались полярных идеологий, но тем не менее готовы были извлекать выгоду из контакта в сложившихся обстоятельствах. Советский Союз нуждался в промышленных и военных технологиях. Охотнее всего с Советами имела дела страдавшая от многих запретов, наложенных в рамках Версальского договора, Германия, в частности вермахт и гиганты немецкого ВПК. Закулисное сотрудничество подразумевало, что Советская Россия продавала Берлину в первую очередь продовольствие, изымаемое в ходе принудительной коллективизации у крестьян, и сырье, а получала за валюту оборудование и товары – и бонусом возможности для пропаганды; обе страны тайно вооружались.

По удачному совпадению именно в Германии была самая большая в Европе, под 400 000 человек, компартия, тесно связанная с СССР – и получающая около 6 миллионов голосов на выборах. Именно в этой среде посольство и торгпредство – два базовых структурных элемента тогдашнего советского присутствия в Берлине – рекрутировали надежных сталкеров в неограниченных количествах. Была создана огромная инфраструктура, в значительной степени полулегальная: тесное военно-промышленное сотрудничество противоречило законам демократической Веймарской республики, и поэтому офицеры, инженеры и шпионы выдавали себя за кого-то еще. Словом, Германия была пастбищем, на котором Советы могли беспрепятственно пастись – что они и делали в течение десятилетия, до 1933-го, с феноменальным размахом.

Все это, впрочем, не означает, что Кремлю оставалось лишь покупать своим агентам билет до Берлина, чтобы те забирали у немцев все, что им заблагорассудится.

Не последней проблемой были кадры – хоть сколько-нибудь компетентные и такие, чтобы не разбежались, сверкая пятками, кто куда сразу же после пересечения границы. В этом смысле «старые большевики» – как раз такие, как отец ИА, – подходили лучше прочего (а особенно если к ним прикомандировывались, чтобы уменьшить риск побега или перевербовки, чекисты); а еще всем работникам посольства и торгпредства платили огромные деньги[38]; это был хороший стимул не думать о смене флага. Присутствие семьи по понятным причинам приветствовалось. Владение немецким считалось необязательным.

Семья ИА оказалась в столице Германии за несколько месяцев до биржевого краха, в момент, когда «голдене цванцигер» вспыхнули самым ярким пламенем. Берлин в 1929 году – Берлин Дикса и Гросса, Брехта и Дёблина, Хиндемита и Вайля, Мурнау и Ланга – был, возможно, наиболее примечательным в экономическом (за исключением Москвы, по уточнению К. Ишервуда[39]), культурном и политическом отношении городом мира. Совсем недавно образовавшийся из нескольких соседних поселков мегаполис – прототип грандиозного ланговского Метрополиса – сконцентрировал в себе лучшее и худшее из того, что было в проигравшей войну Германии. Тут бурлила насыщенная экспрессией, эксцентрикой и экстравагантностью – сексом, уличным насилием, истеричным весельем, депрессией, надеждами и отчаянием, наркотиками – жизнь всего и всех чересчур: от настоящих, не коррумпированных властью, готовых умирать за свои идеи прямо на веддингских улицах коммунистов – до фашистов-погромщиков, от молодых калек-ветеранов – до великосветских старух, чьи руки помнили поцелуи Бисмарка.

Берлин не ключевой, но, пожалуй, самый экзотический период в биографии нашей героини; и даже если бы фантастические слухи подтвердились и она в самом деле охотилась в Германии в 1945-м за арт-сокровищами Третьего рейха, – даже и так, эпизод, где она оказывается в фильме «Кабаре» или сериале «Вавилон – Берлин», в кристоферишервудском-брехтовском-фрицланговском Берлине, в шпионском гнезде, в момент расцвета тайных военных и торговых контактов СССР и Веймарской Германии, – выглядел бы не менее интригующим. «Веймарская Антонова» – видевшая, предположительно, и Блутмай, и Жозефину Бейкер в костюме из перьев, и чуть ли не – с немецкими медиа, в поздних интервью, ИА была чуть раскованнее, чем с читателями «мемуаризованной» автобиографии, – самого Гитлера, «показавшегося в окне рейхсканцелярии»; дышавшая одним воздухом с людьми в диапазоне от Тельмана до Марлен Дитрих, – провела детство на том балконе[40], с которого можно было вживую наблюдать наиболее драматичные события эпохи: от первого еврейского погрома на Курфюрстендамм 12 сентября 1931 года до горящего Рейхстага 27 февраля 1933-го.

Особенностью Берлина того времени было и обширнейшее русское «подполье», отчего, собственно, его и называли уже тогда «русским» городом. Русским – в 1929 году в большей даже степени советским, околопосольским, – чем эмигрантским. Советское посольство[41] – к которому отец ИА имел самое прямое отношение – никоим образом не замыкалось на формальной дипломатической деятельности. Странным образом здание на Унтер-ден-Линден между 1927-м и 1933-м пользовалось репутацией светского «модного» места. Там регулярно устраивались приемы, где щедро подавали шампанское, икру, красные вина, осетрину, туда приходили люди в диапазоне от Дьёрдя Лукача до Эрнста Юнгера, то есть «все», кроме совсем уж национал-социалистов. Под присмотром посольства действовало Общество друзей новой России, в котором состояла не какая-то прикормленная шушера, а, например, Альберт Эйнштейн. Весь этот комплекс проектов и мероприятий был нацелен не на членов КПГ, которую Кремль финансировал отдельной строкой, а на буржуазию: нужно было демонстрировать культурную, научную и экономическую привлекательность Советской России – и, разумеется, заодно вовлекать полезных идиотов всех мастей в орбиту советского влияния. Советы вызывали пусть несколько скандальный, но интерес, даже жгучее любопытство. И не только идеология: фотографии жены Луначарского печатали в журналах мод. Осознание, что подоплекой всего этого советского мотовства является шпионаж, – немцы прекрасно понимали, что именно происходит, – придавало всему этому фантасмагорическому симбиозу пикантности.

Дом, где поселилась семья ИА, называли «Советским» – и там жили посол Н. Крестинский, Сванидзе, Аллилуевы, Коллонтай; среда «старых большевиков» – где отец ИА чувствовал себя, надо полагать, в своей тарелке. (И вот уж нет ничего удивительного, что девочка из этого инкубатора 30 лет спустя становится директором Пушкинского музея.)

Любопытнейший набор артефактов – открытки отца ИА, А. А. Антонова, адресованные Полине Эммануиловне Полюшиной, матери Галины Антоновой (сводной сестры ИА)[42][43]. В них фигурирует в качестве обратного адреса (Berlin Kreuzberg, Lindenstrasse 20–25) знаменитый комплекс зданий на Линденштрассе – советское торгпредство, а на самом деле осиное гнездо, где работали люди из НКВД, ГРУ, Коминтерна, которые занимались либо размещением и приемкой заказов военно-технического оборудования, либо, выдавая себя за кого-то еще, промышленным шпионажем и агитацией[44].

Солоневич описывает[45] Линденштрассе, 20–25, как «красивое здание, с характерной для берлинских домов графитовой крышей, рассчитанное на столетия, с толстыми стенами и импозантными антрэ» – и подтверждает, что задачей этого учреждения, в котором числилось от 1200 до 1500 сотрудников, было обеспечение обмена продовольствия, отбираемого у советского крестьянина, на машины и оборудование (помимо собственно сырья, торгпредство искало покупателей еще и на культурные ценности – от картин Тициана до фильмов Эйзенштейна).

Вслух размышляя в своих интервью о том, какую же это «важную миссию» выполнял в берлинском торгпредстве ее отец (помимо статуса «старого большевика» у А. А. Антонова был еще и опыт хозяйственной деятельности – председатель правления Центрального стекольного треста, он во второй половине 1920-х руководил всем советским производством стекла), ИА указывает на его «фотокарточку с известным французским кинематографистом»[46] (увы, неназванным): он, «видимо, исполнял какие-то обязанности в области культуры». И присовокупляет, что «он каждый вечер бывал в посольском клубе» (и мало того что часто водил туда ее, например в кино, – так еще и «перед началом сеансов я часто танцевала в фойе клуба, обожала это делать. Стоило разок попросить, повторять не приходилось. Кто-то из взрослых садился за рояль, и начинался бесплатный концерт»[47]).

Это клуб «советской колонии» Roter Stern, на Дессауэрштрассе, 2; трехэтажное здание, ставшее центром культурной жизни «красного Берлина», где крутили кино (ИА посмотрела там первый звуковой советский фильм «Путевка в жизнь», «Броненосец Потемкин», «Златые горы»; перед сеансами приглашенные из Москвы докладчики читали лекции о международном положении) и устраивали концерты самодеятельности. В «Разговорах между делом» ИА, в целом по обыкновению наводя тень на плетень, вдруг сообщает, что ее отец ЗАВЕДОВАЛ культурной программой – то есть, видимо, как раз этим клубом; в сохранившихся, впрочем, анкетах А.А.А. про клубную деятельность не упоминается.

Из серии пунктирных зарисовок мемуаристки понятно, что ИА если и не родилась той «Антоновой», какой все ее знают – женщиной, не имеющей обыкновения упускать малейшую возможность приобрести новые познания и эмоции, так или иначе связанные с культурой, – то, во всяком случае, превратилась в нее именно в Берлине, городе, где всегда найдется, где скоротать вечер так, чтобы об этом можно рассказывать внукам. Вместе с родителями она ходила в «Комише опер» на «Летучего голландца», в тот самый советский киноклуб на «Голубого ангела» с Марлен Дитрих (пикантная комедия, в которой немалую роль играют школьники), на «Ногами вперед» с Гарольдом Ллойдом, в Пергамон-музей (Пергамский алтарь лет через 15 окажется во дворе Пушкинского), в зоопарк (где, к своему ужасу, в одной из клеток они увидели живых людей, африканское семейство), в мюзик-холлы – на концерты Эрнста Буша и Вертинского. Память и перья одноклассников ИА оказались еще живее; из их мемуаров можно выудить кое-какие детали, позволяющие реконструировать жизнь советских детей из круга ИА в Германии. Ровесница ИА Нина Фридмановна Кривинюк (Вольфсон) рассказывает[48], как перед отъездом им дали талоны на приобретение белья в совнаркомовском распределителе; как, гуляя по Курфюрстендамм, удивлялись, что с лотков продаются бананы и ананасы, нищие на улицах играют на пиле, а полицейские Schutzpolizei переводят через проезжую часть группы младших школьников. Судя по тому, что мемуаристка пошла в первый класс – и там же оказалась ИА, последней пришлось учиться в 1-м классе дважды – сначала в СССР, потом в Германии (это, кстати, объясняет ее чуть запоздалое, в смысле возраста, поступление в ИФЛИ).

Теоретически ИА могли отдать и в настоящую немецкую школу. Так, Кира Аллилуева (племянница жены Сталина) сначала училась именно там, но детей в этом учреждении «муштровали жестко», «учили даже, как руки по швам держать», и однажды, когда она на молитве засмеялась, учительница влепила ей пощечину[49] (тут ее и перевели в советскую школу, к ИА). Скорее всего, немецкий вариант не подошел ИА просто потому, что на момент приезда в страну она совсем не знала язык[50].

В советской школе при посольстве, на Унтер-ден-Линден, где оказалась ИА, «училось человек сто, на каждый из семи классов приходилось человек по 15–20»; Н. Кривинюк перечислила[51] несколько любопытных имен своих – и ИА – одноклассников, в том числе Георгия Арбатова и Киру Аллилуеву. Еще один «кадровый» курьез этого класса состоит в том, что в нем учился Лоллий (Лолка) Владимирович Эйферт, чей отец, во-первых, был замдиректора Государственного Музея нового западного искусства и как раз в начале 1930-х, работая в торгпредстве, одновременно сохранял должность замдиректора ГМНЗИ[52], а, во-вторых, в 1936-м стал на несколько лет – ни много ни мало директором ГМИИ им. Пушкина: будущий директор Пушкинского училась в одном классе с сыном другого будущего директора музея. Еще более курьезным образом ИА, по ее словам, была в школе влюблена именно в него – настолько, что охотно рассказывала[53] об этом много десятилетий спустя, – и сокрушалась, что ее школьный возлюбленный погиб на войне. Старшей пионервожатой в этом классе была женщина по фамилии Ажажа, часто приводившая с собой сына Владимира – который затем станет главным (в смысле по-настоящему знаменитым) советским уфологом.

Очевидно, что это была непростая школа, где училась элита, в том числе резко выделяющаяся и в плане своих финансовых возможностей; круг общения ИА – и социальные связи – формировался уже тогда.

По словам Солоневич, «особый торгпредский автобус разъезжал по утрам по квартирам коммунистов и доставлял их детей в школу». ИА, однако, ездила туда на собственном велосипеде[54]. Она запомнила, что немец, преподаватель физкультуры, научил ее «правильно плавать», углядев у нее «задатки спортивного таланта», – «и пытался их развить» (причем особо отмечал ее перспективность в плавании на спине: «я могу стать чемпионкой») и в целом «привил любовь к спорту»[55]. Также она занималась («летала, делала кульбиты»[56]) на разновысотных брусьях. Несколько сохранившихся открыток немецкого периода семьи Антоновых адресовано в Heringsdorf – курортный городок на берегу Балтийского моря; Кира Аллилуева иронически называет его немецкой Ниццей. По словам ИА, там она «вместе с другими детьми работников советского посольства и торгпредства проводила три летних месяца»[57] (Кривинюк приводит подробности: «…неуютное здание… нелепое двухэтажное сооружение, старое и запущенное, напоминавшее подмосковные дачи») и «писала маме слезные послания: "Забери меня отсюда, больше не могу!"»[58].

Одноклассники ИА наслаждались обществом друг друга, экзотическими для подростков из Советской России обстоятельствами и возможностями, которые сулил Берлин начала 1930-х: от походов на первомайские митинги, где выступал Тельман[59], до совместных празднований на немецкий манер (например, в ночь на 1 января все гоняются за выпущенным из мешка с 12-м ударом часов поросенком, чтобы выявить того, кто окажется самым счастливым в наступающем году). Впрочем, судя по мемуарам, такого рода имитации чужих ритуалов едва ли стоит интерпретировать как попытки культурной интеграции – наоборот, по отношению к аборигенам в этой компании было принято вести себя вызывающе: так, Кира Аллилуева, ощущавшая себя «советской» девочкой, угодившей в буржуазное болото, «собирала ребят во дворе – и мы шли раскулачивать немецких буржуев». Допускались и экскурсии «в чужой сад, и украсть продукты в магазинах – не от голода: "буржуйское" не ели – выбрасывали. Брезговали». «Мы ведь революционный процесс понимали по-своему. Например, сбивались кучей во дворе, где дома образовывали колодец, там все было особо хорошо слышно, и громко по-немецки пели "Интернационал". А немцы кричали нам: "Русские свиньи!" А мы все равно поем! Ужасные озорники были. Настоящая банда человек в пятнадцать»[60].

В том, кто планировал траекторию жизни ИА, определенно есть какая-то предрасположенность к Германии – потому что так или иначе, всю жизнь ее, то так, то эдак, выносило вовсе не куда следует – в Италию или Францию, – а, как в «Пятнадцатилетнем капитане» в Анголу вместо Бразилии, – на немецкий берег. Начиная с самого детства и до поздних многократных августовских поездок на вагнеровский фестиваль в Байройт; от частых директорских визитов в Дрезден и в ФРГ 1970-х с использованием сети контактов ее знакомого, посла и коллекционера В. С. Семенова, – до занявшей более десятилетия подготовки выставки «Москва – Берлин». Особой приязни, однако ж, к этой стране, как, допустим, к Франции, ИА, кажется, не испытывала, несмотря на владение немецким[61], на декларируемую любовь к немецкой романтической музыке, на исключительно глубокие познания в немецкой литературе; если ИА и была «немкой» по характеру, то лишь на уровне самых клишированных представлений об этнических особенностях: вечно поджатые губы, скаредность, педантичность, умеренность. И когда интервьюер задает ей вполне естественный после порции мемуаров о детстве вопрос: «Наверное, Берлин с тех давних пор любимый город?» – ИА отмахивается: «Ни в коем случае. Как говорится, не мое»[62].

И все же Берлин придает и так голливудской, в сущности, биографии ИА особый шампанский блеск; было бы преувеличением сказать, что феномен ИА – порождение «веймарского Берлина», но, несомненно, в ней всегда было «нечто вавилон-берлинское». Эмансипированная, осознающая свои политические права и профессиональные возможности, уверенно чувствующая себя в любом публичном пространстве женщина; условно марлендитриховский стиль – каблуки[63], платья до колен, прямая спина (сформированный на тренировках в открытых бассейнах мышечный корсет), систематическая забота о телесном здоровье, культ физического труда, «шпорт унд активитетен» (от ходьбы по берегам Ванзее до посещения спортивных состязаний). Наконец, ощущение своей уникальности в силу причастности к сильному, молодому, враждебному всем на свете – и безбожно шпионящему везде где только можно – социалистическому государству.

Какими бы «советскими» ни были ее семейная «закваска» и дальнейшее воспитание – она уже тогда увидела, как выглядит альтернатива. Как заметил в своих мемуарах[64] берлинский одноклассник ИА, академик, директор Института США Георгий Арбатов (который в 1980-х, будучи горбачевским советником, помогал ей в споре за здание «Автоэкспорта» на Волхонке), – несмотря на то что в Германию попал в совсем юном возрасте, «многое понимал: семья была очень политизированная, отец, его друзья говорили в основном о политике, я уже знал немецкий язык, что-то читал, слышал по радио, видел на улицах и в кинохронике»[65]. Следующую мысль часто можно было слышать от самой ИА, пусть в других контекстах: «Что дала мне, уже взрослому, эта пятилетняя жизнь за рубежом в детстве? Во-первых, трезвое представление о Западе, а если говорить нашим идеологическим языком – о капитализме. Я на всю жизнь получил иммунитет от двух крайностей. Первая – сугубо негативные представления о капитализме, о западном обществе, включая "обнищание" пролетариата, "имманентно присущее" этому обществу презрение к туманным идеалам и духовности и т. д. И вторая – идиллическое представление об этом обществе как о царстве всеобщего благосостояния, свободы и справедливости»[66]. Берлин начала 1930-х остался в истории тем местом, где демократия не смогла защитить себя, позволив радикалам подорвать систему изнутри. Возможно, некоторое свойственное ИА на протяжении дальнейшей жизни[67] презрение – или снисходительная подозрительность – к демократической системе восходит как раз к событиям 1933 года.

Последние немецкие месяцы, по словам ИА, ее семья прожила то ли (есть две версии) в самом посольстве на Унтер-ден-Линден, то ли в районе аэропорта Темпельхоф – откуда ей приходилось по 40 минут ездить на велосипеде в школу. Маршрут этот в историческом смысле пролегал уже по гитлеровской Германии (канцлерство лидера НСДАП начинается с 30 января 1933 года; конец марта – поджог Рейхстага; 10 мая – первые костры из книг); таким образом, зная современную историю этой страны не только по советским медиа, ИА довольно рано получила возможность задуматься о том, что означает подозрительное сходство двух типов тоталитаризма, проявившееся в архитектуре, кино, живописи; похоже, эта шокирующая мысль[68] занимала ее на протяжении десятилетий – и вряд ли случайно в тот самый день, когда два Берлина превратились в один, она как раз занималась выставкой «Москва – Берлин»; видимо, они много обсуждали эти «параллели» с Майей Туровской, которая, наряду с ИА и Вадимом Полевым, была одним из главных идеологов проекта.

…Дело шло к окончанию длительной отцовской командировки: новый режим не сулил советским гражданам, да еще с еврейской кровью, ничего хорошего.

В Москве – ИА повезло: самое худшее время повальной принудительной коллективизации она провела за границей и не видела ужасов, которые сопровождали эту чрезвычайную урбанизацию, – ее семью ожидала трехкомнатная квартира на Покровском бульваре; не исключено, с приглядывавшей за ней подругой отца в дверях.

IV

Клод Лоррен

Пейзаж с Ацисом и Галатеей. 1657

Холст, масло. 100 × 135 см

Галерея старых мастеров, Дрезден

Почти одновременно с появлением здесь ИА, по странному совпадению, над Волхонкой словно бы затормозила огромная звезда, пространство над зданием вдруг раздвинулось – и в проём хлынула магия. Со всех сторон к капищу потянулись процессии с подношениями – от Пергамского алтаря и «Сикстинской Мадонны» до сахарного бюста Сталина и майолевских бронзовых обнаженных. Грандиозный исторический катаклизм уменьшил населяющие ландшафт фигуры – но напитал мощью каменный чертог: колонны, держащие драгоценный груз, налились тяжестью, расширились в диаметре, ввинтились в фундамент; не пострадавшие от бомбежки и разрухи полуруины – но окутанный золотистой дымкой и украшенный для великого праздника храм, где происходит епифания, преображение, пресуществление: духа – в плоть, вина – в кровь, камня – в хлеб, гипса – в мрамор. Наступает короткий Золотой век.

«Золотым веком» Достоевский называл клодлорреновский «Пейзаж с Ацисом и Галатеей» – еще одну, кроме «Сикстины», дрезденскую картину, доводившую его до полуобморочного состояния; эти его «визуальные оргазмы» (как выразился бы экс-директор Метрополитен-музея Т. Ховинг) вылились в несколько похожих друг на друга экфрасисов, где он упоминает «голубые, ласковые волны, острова и скалы, цветущее прибрежье… солнце… колыбель европейского человечества… земной рай… чудный сон, высокое заблуждение человечества… мечту самую невероятную из всех, какие были, но за которую люди отдавали всю жизнь свою и все свои силы»[69].

Помимо пейзажа с колыбелью, здесь изображена еще и грустная история нимфы Галатеи и юноши Ациса: счастью любовников не суждено продлиться долго – ревнивый циклоп Полифем, полагающий себя «хозяином» девушки, наблюдает за купающейся в нежности парой и готов отомстить. Трагическая коллизия, мечта о рае и «Дрезден» – место, где можно ненадолго узреть рай, чтобы, выйдя из галереи, навсегда утратить возможность исцелиться от меланхолии, – уже в XIX веке слились в русском культурном сознании воедино.

В этом смысле стоит ли удивляться, что цепь последующих событий оказалась роковым образом запрограммирована в самом сюжете Лоррена: дрезденская коллекция – прибытие которой в 1945-м вызвало массовый синдром Стендаля и эйфорию у всех, кто поверил, будто колыбель европейского человечества отныне находится в Пушкинском, – очень скоро была утрачена, обернувшись таким же миражом, как и сам Золотой век, главным свойством которого остается недолговечность; миражом – и напоминанием, что никакие слезы, мольбы и посулы не вернут его никогда.

Первый контакт ИА с трофейным искусством зафиксирован на не менее знаменитой, чем «Поцелуй на Таймс-сквер», фотографии 1945 года: статная молодая женщина энергично «принимает» в свой Музей крупноформатные, наводящие на мысли о старинных полотнах в золотых рамах, ящики; не то во дворе Пушкинского, не то «где-то в Германии». «Классический» слух, касающийся ИА, состоит в том, что она в 1945-м – инкогнито, под прикрытием – самолично вывозила добычу из логова поверженного противника. Правда в том, что в Германию она тогда не попала (ИА всегда заявляла, что если бы она все-таки была там в 1945-м, в любом из чинов, то никогда не скрывала бы этого, а, наоборот, гордилась, и в ее исполнении это звучит правдоподобно), но в ящиках действительно трофеи – Дрезденская галерея[70].

На протяжении всей своей профессиональной жизни ИА настаивала на формуле «мы спасли Дрезденскую галерею»; после появления расследований К. Акинши и Г. Козлова формула была поставлена под сомнение – при всем несомненном благоговении, которое сотрудники Пушкинского испытывали к прибывшим на Волхонку «святыням», спасение заключалось главным образом в бережном хранении – и обеспечении наилучших условий в не лучшем, однако ж, образом приспособленном для этого помещении[71].

Первая часть операция по «спасению»[72] вовсе не закончилась летом 1945-го. Новые эшелоны – и новые ящики – явились весной 1946-го. Рабочий день в эти недели был официально продлен до 22:00[73].

Собственно физическое перемещение вещей в музей (например, 28 марта ИА работает на приемке на железной дороге и затем сопровождает автомобили с грузами) было только началом: дальше надо было не просто аккуратно распаковать вещи и найти для каждой свой угол, но и составить карточки – и ладно бы только на «Сикстинскую Мадонну» и «Святую ночь» – на десятки тысяч (34 548) предметов Особого фонда. А затем регулярно сверять памятники с инвентарными книгами, убеждаясь, что ничего никуда не запропастилось и все содержится в надлежащем состоянии. Это было нечто среднее между золушкиными заданиями и сизифовым трудом – работа, которую заведомо невозможно выполнить наличными силами и особенно в текущих условиях. Хуже прочих приходилось – и в следующие десятилетия в связи с расширением требований эта проблема только усугубится – нумизматам: десятки тысяч предметов, которые крайне сложно идентифицировать и описать – справочников-то нет; поэтому они вечно не выполняют план, тормозят показатели, плетутся в хвосте и всё «теряют», – хотя бы всего лишь по документам. Впрочем, не легче было с крупноформатными произведениями, которые невозможно просто ссыпать в какую-то коробку и забыть о них на время; поэтому весьма значительную часть рабочего времени сотрудники посвящали попыткам организовать расстановку скульптур наилучшим образом: «Необходимо предложить Античному отделу заменить Аполлона Савроктона – Гермесом, а также поставить Мелеагра, или слепок с Менады, так как Скопаса показывать на голове раненого воина – трудно и неправильно»[74]; протоколы заседаний дирекции изобилуют такого рода свежими идеями.

И все же, судя по мемуарам, самолично ощущать действие невидимого магнита, каждый день притягивающего в Музей новые сокровища, было воодушевляющим опытом. За несколько месяцев в «музее слепков» материализовалось такое количество прежде невообразимых здесь вещей, что даже аналогия с Лувром при Наполеоне не показалась бы обитателям Волхонки гиперболой. Вспомним тот каталептический транс, в который 90-летняя ИА впала после приобретения в коллекцию Музея одного портрета Хальса, – и, возможно, хотя бы отчасти поймем ее состояние в 1945–1946-м.

Ощущение, которое испытывали от «глядения» на «Дрезден» сами искусствоведы, – особенно неленинградские, изучавшие мировое искусство в лучшем случае по черно-белым диапозитивам, а чаще просто по описаниям людей, которым удалось посетить несколько западных музеев пару десятков лет назад, – а теперь вдруг погрузившиеся в «бездну духовного богатства» – причем прямо здесь, «в нашем музее, где лишь однажды был показан Рембрандт, привезенный на выставку из Эрмитажа»[75], – напоминало им, по выражению А. Каменского, «умственный запой». Собственно, именно в момент, когда в ящиках обнаружились Рафаэль и Боттичелли, Пинтуриккьо и Тинторетто, ИА, надо полагать, и поняла, что она никуда из этого места не уйдет – и что ей повезло найти «работу мечты» в лучшем из музеев.

Никто не сомневался, что «Дрезден» в Пушкинском – навсегда, и поэтому для живописи сразу же, в 1945-м, расчистили весь второй этаж и стали развешивать картины. «Сикстинскую Мадонну» поместили между колоннами в апсиде, чтоб она была видна сразу от лестницы, и пока на все это богатство приходили смотреть обладатели разного рода привилегий по спецпропускам и приглашениям, – но предполагалось, скоро «Дрезден-на-Волхонке» откроется и для широкой публики. Летом 1946-го, однако, вышел приказ о сворачивании большой экспозиции; следовало отобрать лишь наилучшие вещи и развесить их всего в двух залах – и попасть в этот «музей-в-музее» было уже сложнее, и всего раз в неделю. Официальным хранителем сливок «Дрездена» – 225 картин – стал как раз муж ИА (поэтому «я Дрезденскую галерею рассматриваю как свою собственную»[76]; впоследствии Е. Ротенберг напишет, в соавторстве с И. Даниловой, книгу о галерее); он же, в качестве ученого секретаря, утверждал списки посетителей и водил персональные экскурсии: «Я перевидал огромное количество людей известных и менее известных, но важных, которым мне приходилось давать объяснения» – в диапазоне от маршала Жукова до режиссера Эйзенштейна[77]. Так продолжалось еще три года, но в 1949-м – в связи с развертыванием «Подарков Сталину» – захлопнулись ставни и на этом окне: вещи сняли со стен, разместили в запасниках, заштабелировали, законсервировали. Все это вызывало у сотрудников вопросы: раз это «честные трофеи» – почему их нужно прятать? Не преступление ли это – замуровать «Сикстинскую Мадонну»? И сколько продлится это заточение? Почему нас принуждают быть похожими на воров, ожидающих, пока скандал уляжется?

Ответы на свои вопросы они так и не получили, но через некоторое время после смерти Сталина дело вдруг сдвинулось с мертвой точки.

1955-й стал годом трагедии, ярости и ликования.

Вернуть сокровища Дрездена в недавно образовавшуюся ГДР, по политическим соображениям[78], было инициативой В. С. Семенова – бывшего коменданта Берлина, затем посла в ГДР, впоследствии хорошего знакомого и делового партнера ИА. Он высказал свои соображения на этот счет еще в 1953-м, но ход им дали только два года спустя, причем вдруг зажегшийся зеленый свет оказался слишком ярким: Семенов просил немецкое руководство оставить что-нибудь «в знак благодарности» – не то что даже «Сикстину», а хотя бы лиотаровскую «Шоколадницу», – но тщетно.

О том, что Полифем забирает у Ациса Галатею, в Пушкинском узнали из газет в марте 1955-го; затем потерявших дар речи сотрудников проинформировали, что перед репатриацией нужно будет организовать выставку.

Б. Р. Виппер принял решение: из 750 вещей покажут только 600 – остальные «либо второстепенные, либо повторяют одного и того же художника. Ту часть, которая в силу больших размеров сняты с подрамников и хранятся на специальных круглых валах, тоже не покажут»[79]. На выставку выделили 13 залов на первом и втором этажах – на практике в них удалось вместить только 515 картин. За несколько недель нужно было убрать постоянную экспозицию в запасники, развесить сотни вещей, подготовить каталог, буклеты, экскурсоводов.

8 сентября 1955 года ИА приказом замминистра культуры Кеменова включена в очень небольшой список (директор Третьяковки Лебедев, Виппер, Губер, Корин, И. А. Кузнецова, Чураков) членов комиссии по оформлению передачи картин Дрезденской галереи, она уже тогда была важной и влиятельной фигурой; наверняка опять сыграло свою роль знание немецкого языка.

Со 2 мая по 25 августа 1955 года Музей работал без выходных с 7:30 утра до 11 вечера. На «Дрезден» ломились десятками тысяч в день, всего его увидели миллион двести тысяч человек. В этот момент ИА впервые, видимо, столкнулась с феноменом массового интереса к своему Музею – и не к курьезным подаркам Сталину. Лето 1955 года позволило ей понять не только что такое выставка-блокбастер – но и как демонстрация высокого искусства из рода «досуговой активности» может превратиться в коллективном сознании в событие, с которым увязываются триумф и трагедия нации.

Вместе с Виппером и И. А. Кузнецовой ИА отвечала за верхние залы, где размещалась дрезденовская «Италия»: водила экскурсии, читала лекции, по три в день; намекая на то, что жизнь была в те времена не слишком богатая, она упоминает, что ей даже удалось за эти месяцы заработать на первый в семье холодильник.

А. Каменский – уже тогда выдающийся искусствовед – вспоминает, что «сопровождал экскурсоводческим лепетом эту экспозицию и ее сокровища»[80]. Вряд ли стоит преувеличивать и степень подготовленности на тот момент самой ИА – и едва ли публика ожидала от нее лекции о том, почему, собственно, Рембрандт с Саскией разыгрывают притчу о блудном сыне и что именно за письмо читает вермееровская девушка. Судя по написанному Губером, при участии Виппера, сценарию фильма[81] о Дрезденской, главным трюком просветителей – и экскурсоводов – было обнаруживать в обликах разного рода библейских и мифологических персонажей современных автору «простых людей»: «в обличье Андромеды Х изобразил простую крестьянку». Это «расколдовывание», «демистификация» – всюду находить реализм: ох ты, батюшки, и здесь! – был, конечно, не основным, как говорили злые языки, но широко распространенным приемом советского искусствоведения.

По письму А. Каменского[82] можно понять характер «ажиотажа вокруг экспозиции, билеты на которую распределяли через райисполкомы»: «Паломничество в Дрезден не ослабевает, в день музей посещает более 10 000 человек. На музейщиках уже лица нет, что будет к концу выставки, трудно себе представить. В залах – чистое метро, толпы, шум, духота несусветная, грязища, которую то и дело наносят. Но, конечно, все это искупается…

Разумеется, масса смешного. Многие люди впервые видят не только западную, но и вообще живопись, передать их восприятие невозможно. Обалдевшие смотрительницы несут ахинею»[83].

Л. Парфенов в своем парадном, к 100-летию Музея, фильме, формулируя идентичность Пушкинского, сделал упор на Щукине – Морозове и Пикассо, однако существует и альтернативная версия. Важнейший ключ к будущему музея – «Дрезден»: обладание, утрата и дальнейшая травма, которая определит характер и аппетиты ИА (а возможно, и того типа государства, которое отчасти обязано ей своей идеологией).

Она принимала «Дрезден», она была замужем за хранителем «Дрездена», она во многом построила на этой коллекции – здесь были несколько огромных картин Веронезе – свою научную карьеру (к ней, по сути, приехала тема будущей книги и, потенциально, диссертации), она участвовала в ученом совете, составлявшем план экспозиции 1955 года, она писала сопроводительные буклеты к выставке, она «передавала» вещи властям ГДР… Сам шок от присутствия при чуде и десятилетнее пребывание в зоне излучения вещей «мирового класса» превратили летом 1945-го вчерашнюю студентку в «Ирину Антонову»: будущую владычицу того Пушкинского, который вровень с первыми музейными институциями мира.

Ничего более грандиозного, чем «Дрезден», в Пушкинском не было; даже сейчас волосы на голове шевелятся: что такое был бы этот музей, если бы в нем прижились Мантенья, ван Эйк, Вермеер; особенно в комбинации с «основной» коллекцией. Все периоды «закрыты», полная история искусства; а как заиграли бы «свои» Пуссены и Рембрандты в компании с дрезденскими. А оранжевые танцовщицы Дега – с «пушкинскими» голубыми…

По существу, с таким активом, да еще под зонтиком такого искусствоведа, как Виппер, Пушкинский не слишком нуждался в какой-либо международной выставочной деятельности в принципе: можно было бы на десятилетия затвориться от окружающего мира и наслаждаться декамеронными пирами.

4 ноября все было кончено.

Все экспонаты[84] уже упаковали в ящики, и остался последний, № 100, для «Сикстинской Мадонны». Он оказался мал, поэтому пришлось его подпиливать; но даже и после этого картина не помещалась, и «все стояли и смотрели, и у многих текли слезы», и кто-то, запомнила Нора Элиасберг, сказал: «Она не хочет уезжать от нас».

Чем больше утекало времени с 4 ноября, чем отчетливее осознавались масштабы упущенных возможностей, чем яснее было, что этого фатального решения могло и не быть, тем сильнее терзали сотрудников демоны прошлого – и тем больше утрата «Дрездена» стала восприниматься как своего рода аналог Sacco di Roma – события, катастрофического не только для специалистов, но для всего общества в политическом смысле, вызвавшего духовный кризис и запустившего механизм посттравматического невроза. Внешне все осталось по-прежнему – отправили ящики и разошлись, но на самом деле в опустевших залах слышался плач, люди – ощутившие себя изгнанниками из клодлорреновского рая, иовами, у которых было все и которые, по какой-то божественной прихоти, оказались нищими и нагими, – царапали себе глаза, глядя на голые стены, – стены, которые и сейчас, кажется, кровоточат, оплакивая утрату сокровища; мир никогда уже не будет таким, как раньше.

Такого рода вопросы считается для официальных лиц не вполне приличным обсуждать в открытую, но those, скажем так, in the know сообщали автору, что было два момента, когда можно было легализовать – объявить своими и открыто выставить – дрезденские трофеи – «и никто бы не пикнул»: сразу же после войны, в 1945-м, и (если бы они остались в музее) в 1989-м, после официального согласия Горбачева на объединение Германии.

ИА, кажется, никогда не высказывалась открыто, что решение «вернуть» «Дрезден» было ошибкой и категорически ей не нравится. Она ограничивалась категоричными заявлениями о «спасении» галереи Красной армией, уклончивыми покачиваниями головой и мемуарами в лирическом ключе. Однако, во-первых, ИА десятилетиями требовала от немецких коллег выдавать Пушкинскому вещи на временные выставки, особенно на юбилеи Победы, а к концу жизни стала откровенно «сталкерить» Дрезденскую, всеми способами добиваясь коротких свиданий и не стесняясь напоминать о давнишней советской щедрости, благодаря которой формальные хозяева могут наслаждаться своими сокровищами – лишив такой возможности хозяев подлинных. Все это чем дальше, тем больше производило на директоров самой галереи – которые всегда поддерживали с ИА контакты, но, видимо, были наслышаны о ее неуместной Sehnsucht, – отталкивающее впечатление, и, кажется, они всё более предпочитали общаться с ней исключительно на формальных основаниях и с поджатыми губами. В Музее говорят, что в 2004 году ИА перешла все красные линии, чтобы раздобыть к грядущему 60-летию Победы «Сикстинскую Мадонну»: об этом, якобы с ее подачи, просил Шрёдера сам Путин во время визита в Германию[85], но Дрезден вежливо отказал и этим двоим, сославшись на мнение хранителей. В 2012-м, на столетие ГМИИ, галерея расщедрилась на «Менаду» Скопаса, а в 2015-м, к 70-летию «спасения», – на пуссеновское «Царство Флоры».

В то время как самой ИА, занимавшей пост директора, некорректно было рассуждать о «трагедии» вслух, – она закусила губы и пошла работать дальше, – ее муж Е. И. Ротенберг, не скованный такого рода условностями, мог выразить свою досаду – которую, можно предполагать, разделяла его семья – публично: «С моей точки зрения, отдавать не надо было ни в коем случае, потому что те разрушения и злодейства, которые творили немцы в нашей стране, не поддаются никакой компенсации. Передача галереи нам – планировалось, что это будет оставлено у нас, – была хотя бы частью моральной компенсации. Но вот отдали. Даже нескольких картин не оставили. Хотя бы как память, как дар… даже этого не сделали. Топорная работа…»[86] Компромиссная идея оставить «несколько картин» – так, чтобы ни одной стороне не было «окончательно» обидно, – похоже, особенно сильно терзала многих сотрудников: зачем немцам ДВА Вермеера и ДВА Гольбейна? зачем СТОЛЬКО Тицианов? зачем Веронезе в таких несуразных количествах? Рассказывают, будто ИА – тоже на протяжении всей жизни испытывавшая ощущение сенсорной депривации от утраты «Дрездена» – охотно принимала участие в этих фантазийных «сортировках».

Нет ни малейшего сомнения, что «отъем» «Дрездена» искалечил жизнь ИА; вопрос только в том, была ли вся ее дальнейшая (общественная) деятельность попыткой компенсировать обиду от утраты «Дрездена» – или только часть. Судя по отдельным ее высказываниям, в основе ее позиции относительно «возвращения перемещенных ценностей» в 1990-е лежит не только убежденность в «нашей» правоте, но и досада на мелочность «партнеров»: мы даже это вам отдали за здорово живешь, чего вам еще нужно… Факт тот, что история с «Дрезденом» (включавшая в себя, среди прочего, и эволюцию официального немецкого дискурса: от дежурного «спасибо-вы-нам-очень-помогли» до «они у нас его забрали, варвары») стала тем негативным прецедентом, из которого она извлекла политический урок: что бы ни случилось, ничего возвращать нельзя, отдашь палец – так мало того, что добро потом не вспомнят – еще и руку откусят; любые плохие последствия отказа от реституции на круг гораздо менее значительны, чем преимущества от владения.

Возможно, единственный светлый момент в этой трагической истории состоит в том, что ИА так и не стала политическим деятелем – потому что, доживи она до своего столетия, с учетом ее неослабевающего интереса к разного рода проектам воссоздания разрушенных музеев, наверняка поддалась бы соблазну воспользоваться иммунитетом, который предоставляют солидные юбилеи, – и выступила бы на очередной прямой линии с инициативой вернуть Дрезденскую галерею туда, где ей следует находиться «по справедливости»; тем более что ее собеседник как раз специализируется на такого рода светлых идеях, а политический контекст весны 2022 года как нельзя больше располагал к тому, чтобы предложение было рассмотрено и принято в первом чтении. Перефразируя mot М. Гаспарова об А. Жолковском, ежели Ирина Александровна захочет чего вернуть, то вернет всенепременно.

V

Доссо Досси

Пейзаж со сценами из жизни святых. 1530

Холст, масло. 60 × 87 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

Одна из бесценных, но почему-то малоизвестных ренессансных вещей Пушкинского – «Пейзаж со святыми» (конец 1520-х – начало 1530-х) Доссо Досси: образец живописи феррарской школы. Сине-зеленое, всех оттенков, марево: в волшебном, джорджоневском «прозрачном тумане» проглядывают несколько отдельных деревьев и рощ, скала, водоем, некие постройки, водяная мельница, силуэт города вдали, крепость, вздымающаяся гора, небо. Там и сям, одновременно, разворачиваются несколько сцен с участием человеческих фигур – как будто некая повседневная жизнь, но соответствующая скорее «религиозным», чем пасторальным моделям: можно разглядеть, как св. Христофор на плечах несет Христа, св. Георгий бьется с драконом, святую Екатерину вот-вот начнут мучить на колесе, какая-то женщина переходит вброд не то ручей, не то озеро…

Все фигуры некрупные, даже мелкие – это именно пейзаж со святыми, а не святые на фоне пейзажа, и даже несмотря на то, что они явно заняты какими-то важными делами, «важность» нивелируется маревом; они тонут в ландшафте, – по правде сказать, на них и не сразу-то обратишь внимание.

Особое любопытство – праздное, спортивно-искусствоведческое, потому что никаким ключом к картине она не является, – вызывает фигура «неизвестной святой»: кто она? Может быть, св. Женевьева[87], а может быть, Маргарита Антиохийская[88], а может быть, и кто-нибудь еще.

⁂

Официальная история – всегда histoire événementielle: хроника, которая пишется на основе пунктира из Больших Событий; если Пушкинский – то вот первая выставка Пикассо, вот «Джоконда», вот «Москва – Париж», вот «первые показали Бойса». Есть, однако ж, – даже если это биография директора Музея, чья карьера зависит от количества и качества крупных Событий, – еще и микроистория: повседневные взаимодействия людей в одном и том же общественном пространстве, причем не обязательно имеющих отношение к государству, вечности, идеологиям.

Странно, что никто до сих пор, кажется, не снял сериал, на манер «Моцарта в джунглях», про амбициозного и гиперответственного директора небольшого музея: как он добывает, у коллег, в церквях, у частных лиц, правдами и неправдами, объекты для выставки; как сочиняет заведомо бесперспективные – не имея права на провал! – предложения «для безвалютного обмена художественными произведениями»; как хватается за голову, узнав, что в картине – на которую несколько лет назад уже протекала крыша – пропороли дыру грузчики; как отчитывается перед смотрящим из органов, почему твои сотрудники[89] приводят в музей иностранцев; как разнимает двух вдов одного художника, затеявших драку из-за наследства – картин – непосредственно в кабинете директора; как ругается с министерством, послом и атташе, требующими выдать на выставку картину, которую выдавать по каким-то причинам не хочется или нельзя, а в случае невыдачи ему грозят тем, что музей никогда и ничего из этой страны больше не получит[90]; как сбегает посреди концерта с собственных «Декабрьских вечеров» после звонка министра, углядевшего в английской и голландской прессе, что на аукционе якобы выставлены несколько штук графики из спорной коллекции Кёнигса, – чтобы срочно вскрыть запасники и посмотреть папку с хранящимися там листами, не украли ли, все ли на месте[91]; как кричит на олухов, которые, зная, что вы договорились с типографией о печати каталога, сегодня последний дедлайн и, если не сдать тексты, выставка откроется без каталога, ничего не написали (или, хуже того, написали, а там крамола, из-за которой выставку сразу же закроют, а переделывать некогда); как спасает своих Ренуаров, Ван Гогов и Гогенов, которых повезли на выставку в швейцарском Мартиньи – и которые вдруг, в количестве 55 штук, страховой стоимостью более 1 млрд долларов, оказались арестованными, прямо в фургонах, по запросу имеющей претензии к РФ фирмы[92].

Неудивительно – когда у вас и склад художественных ценностей, и секретная кладовая для военных трофеев, и площадка для дипломатических ритуалов, и гнездо диссидентов, и детская студия, – что здесь все время, помимо запланированных событий, случается что-то не то. Сохранившиеся и доступные объяснительные записки в Минкульт, а также протоколы дирекции описывают целые букеты происшествий: «20 января 1960 г. в одном из экспозиционных залов ГМИИ им А. С. Пушкина при ремонте электроосвещения над стеклянным потолком упало стекло плафона, осколки которого повредили один из экспонатов и только по счастливой случайности не задели никого из посетителей (в это время в зале находились 4 детских экскурсионных группы)». «К сожалению, у нас было несколько грубейших нарушений хранительской дисциплины. Акимова – взяла музейный экспонат домой. Гагарина – отправила с багажом» (выступление ИА на дирекции, 11.01.1990). «Вчера 8 августа в 17 часов 3 минуты в зале греческой выставки "Акрополь 1975–1983. Изучение, исследование, восстановительные работы" самопроизвольно рухнула подставка под мраморной скульптурой "Нижняя часть шестой кариатиды Эрехтейона" (инв. № 7163), в результате чего памятник упал на мраморный пол и несколько фрагментов подлинного мрамора и часть догипсовки откололись». «7 октября 1985 года в 14:00, проходя по колоннаде, где размещена экспозиция картин выставки объединения "Млода польска", посетитель выставки Газаров Л. С., споткнувшись о подиум, упал и при падении зацепил сложенным закрытым зонтом и прорвал картину В. Хофмана "Концепт"».

Весьма значительная часть рутинной деятельности директора – ведение корреспонденции. Вы месяцами переписываетесь с организациями-смежниками – о заказе к Олимпиаде ковровой дорожки для Розовой лестницы и форменных костюмов для сотрудников (в отделе рукописей есть целая папка документации на этот счет); с компетентными органами – о проникновении в здание музея постороннего человека в ночное время и об усилении охраны; с девочками-семиклассницами, ставшими жертвами синдрома Стендаля при посещении выставки – и присылающими директору деньги с просьбой купить на них букет цветов, чтобы положить перед картиной Мантеньи («Дорогая Наташа, меня очень тронуло Ваше письмо. Как хорошо, что Вы так точно и верно понимаете искусство. И не только искусство, но и задачи более общего порядка, которые ставит Музей, организуя выставки. Посылаю Вам каталог и желаю доброго здоровья и счастья Вам и Вашим близким. Цветы, как Вы просили, мы положили на ящик с картиной Мантеньи. С уважением, Ирина Антонова»); с собственным отделом кадров – самолично утверждая стажировки сотрудников, корректируя премии и сочиняя характеристики для личного дела; с «Аэрофлотом» – который относится к перевозке произведений искусства небрежно, постоянно повреждает музейные грузы и при этом отказывается пускать сопровождающих на летное поле; с изобретателями и рационализаторами – которые придумали новейшее устройство для очистки подошв обуви и разумно пришли к выводу, что ГМИИ – идеальное место для его внедрения; с сумасшедшими, склочниками и просто обладателями большого количества лишнего времени. Особая статья – ответы на жалобы и сочинение их; посторонним трудно представить, до какой степени музей – бездонный кладезь материала для доносов. Вот ИА отвечает своему начальству в Минкульте на полученные Музеем восемь писем и открыток от гражданина США Филипа П. Томпсона, который «был весьма удивлен, что в музее экспонируются полотна только одного американского художника Рокуэлла Кента…» (вердикт ИА: «Тон писем дает основание считать, что их автор психически неуравновешенный человек»). Вот отвечает на пятистраничное письмо въедливого посетителя о том, почему это по этикеткам ничего нельзя понять, а детям на их вопросы, с какой стати «тут все голые», никто не может ничего сказать; вот объясняет, что висящие в залах Музея картины Буше – не порнография, а напротив… Вот сама ИА жалуется (1980-е) замминкульта П. И. Шабанову на Московский горкомбинат гардеробного обслуживания – странным образом музейные гардеробщики работали в другой организации и плевать хотели на специфику учреждения: «…подрывают авторитет Музея. Являются на работу в нетрезвом виде, сквернословят, некорректно относятся к посетителям, в числе которых немало зарубежных гостей». Что же делать? «Нужно 28 гардеробщиков штатных – своих». И тут же – экономическая подоплека дела: «Средняя норма крючков на 1 гардеробщика – 110 шт. Количество номеров в гардеробе Музея – 1500. Зарплата в месяц – 70 р.»[93].

Любой большой музей был бы прекрасным материалом для голландских жанровых картин, вроде стеновских или тенирсовских, иллюстрирующих, что бывает, когда «хозяйка дома уснула и все пошло кувырком»; Пушкинский – если не «в особенности», то уж точно «не исключение». Несмотря на то что, в представлении обывателя, Музей – бесперебойно функционирующая машина, все винтики которой должны соблюдать регламент, на деле, во-первых, «люди искусства» игнорируют правила по рассеянности или общей неорганизованности, а технические работники – потому что государство им недоплачивает, во-вторых, как те, так и другие часто заняты не тем, чем должны бы, – и, случается, вместо того, чтобы заполнять карточки для каталогов, флиртуют, отмечают праздники и бегают по магазинам, в-третьих – наступают моменты, когда вместо безупречного порядка воцаряется хаос.

Эталонным в этом отношении оказался день 9 марта 1965 года – когда выяснилось, что из ГМИИ украдена бесценная (ориентировочная стоимость в официальных документах – 110 000–120 000 рублей) картина Франца Хальса «Евангелист Лука»[94]. Позже в документах возникнет неприятная формулировка – «халатное отношение работников», которые во время планового обхода осматривали зал номер 7, но, что вместо картины висит одна рама с вырезанным холстом, – прозевали, и обнаружилось это лишь на следующий день. Штука в том, что в Музее был санитарный день и сотрудницы по инерции отмечали 8 Марта.

По сообщению И. Голомштока, замять скандал не удалось: «…не звонили во все колокола – но все равно утекло, и по Би-би-си сообщили»[95].

ИА припоминала историю с Хальсом нечасто и неохотно – возможно, еще и потому, что самой ее в момент кражи не было в Москве, и, судя по тому, что спустя 19 дней после происшествия кабинет директора по-прежнему пустовал, она находилась где-то достаточно далеко; если свериться с известным календарем ее поездок – в Японии, где показывали «Шедевры современной живописи из СССР», ГМИИ то есть и Эрмитажа.

Впрочем, в архиве ГМИИ хранится документ, где зам по административно-хозяйственной части предлагает отозвать ее из «отпуска» (там же, кстати, есть сообщение, что в течение года в Пушкинском произошло три кражи: похищена бронзовая статуэтка, украдены три монеты (о чем не сообщалось милиции) – и вот теперь вырезана картина). Все это не могло не заинтересовать компетентные органы. Расследование длилось много месяцев – и едва ли благоприятствовало продолжению директорской деятельности ИА: недоброжелателям не надо было прилагать особых усилий, чтобы представить происшествие как прокол руководителя. Особенно болезненным для ИА и ее коллег стало то, что преступление совершил кто-то из своих: посторонних в Музее не было – так что на допросы таскали в основном сотрудников.

К счастью, осенью похитителя удалось отловить – им оказался действительно официально числившийся реставратором ГМИИ с 1963 года В. Волков.

23 февраля 1966-го (после суда) ИА устроила общее собрание сотрудников, реконструировала, в качестве прелюдии и в манере Пуаро, полную картину преступления – после чего прочла пространную лекцию про бдительность и трудовую дисциплину, в особенности про процедуру приема новых сотрудников: отныне только с железными рекомендациями.

В список пострадавших вошел непосредственно похититель Волков (лишившийся возможности продолжать реставрационную деятельность в Пушкинском из-за вступившего в силу приговора – 10 лет лишения свободы), дежурная по залу (которую сняли с работы) и уличенная в вязании на посту, пока не было посетителей, музейный смотритель с говорящей фамилией Стороженко (переведена в уборщицы плюс строгий выговор с взысканием).

Удачный финал детективной истории, выглядевшей как голубая мечта Петровки, 38 (уголовщина в храме искусства, попытки сбыть шедевр иностранцу, реставратор с двойным дном, герметичный детектив – преступление в запертом помещении), навел вышестоящие профильные организации на идею использовать этот сюжет как рекламу правоохранительных органов: хорошее государство – не там, где не воруют, а там, где преступников находят и наказывают. Сразу же после суда в Музей полетели поддержанные Минкультом и МВД запросы о возможности съемки художественного фильма о краже в музейных декорациях. Последнее, чего хотелось бы ИА, – ассоциироваться со скандальной историей, которая и так уже была растащена прессой по косточкам. Но как бы ни желал ГМИИ побыстрее свести это пятно со своей белоснежной репутации, как бы ни требовал убрать из сценария все детали, по которым можно догадаться, что речь именно о Пушкинском, кинематографистам пришлось открыть дверь, а консультантам с Петровки – улыбаться пошире. «Возвращение св. Луки» продемонстрировали на больших экранах уже в 1970-м; динамичный сюжет, а также артисты Санаев, Дворжецкий и Басилашвили обеспечили фильму порядочную аудиторию; директора Музея среди персонажей, по счастью, не оказалось.

Происшествие, которое полвека спустя воспринимается как анекдотический случай, в 1965-м стало жестоким испытанием для всех сотрудников. Реставратор Чураков занимался восстановлением сильно поврежденного красочного слоя «Луки» два года. О. Никитюк в своих мемуарах несколько раз вспоминает[96], что середина 1960-х была особенно тяжелой эпохой, – и упоминает про допросы на площади Дзержинского и про гипотетическую связь смерти <старейшей сотрудницы Музея> К. Малицкой с потрясениями от кражи Хальса; видимо, чтобы добиться результата, сотрудникам хорошо потрепали нервы. ИА в тот момент еще не стала той Антоновой, чей грозный характер был известен всей стране, – но на нее давили Фурцева с чиновниками и МУР – и от нее, конечно, сильно доставалось сотрудникам, особенно главному хранителю, порекомендовавшему Волкова в качестве реставратора.

«Евангелиста» снова привезли в Пушкинский в 2000-е – на выставку «100 картин из музеев Украины», которую ИА разрешила назвать «Возвращение св. Луки». В кратком вступлении к каталогу ИА, не вдаваясь в подробности, заметила, что название «далеко не случайно»: в него «вынесено название популярного фильма, который запомнился миллионам советских людей. Это символично не только потому, что на выставке представлены хранящиеся в Одессе две легендарные картины Франца Хальса, с одной из которых связана захватывающая детективная история».

В Музее вспоминают еще один похожий момент. Дело было в самом начале 1980-х: дежуривший в тот день искусствовед Виктор Мизиано, совершая вечерний обход, обнаружил в одном из залов, на щите, где висела небольшая деревянная итальянская икона XIV века, пустое место; смотрительница задремала и пропустила момент исчезновения. Мизиано забил тревогу; охрана вызвала милицию. ИА узнала о наступившем армагеддоне из телефонного звонка; не задумываясь, она наказала закрыть музей, никого не выпускать, заблокировать всех, кто там находился. Сотрудники понимали, что в принципе это незаконно и директор может ответить за свое самоуправство, – однако исполнили распоряжение, «под ее ответственность». Выскочив из своей квартиры на Ленинском, она села за руль и буквально через несколько минут, промчавшись по городу на огромной скорости, была в Музее. По громкой связи, с глебжегловским металлом в голосе, она объявила растерянным посетителям: похищен экспонат, и если через 15 минут его не предъявят – например, поставят где-то на видное место, – то я лично обыщу каждого, кто сейчас в залах; вы окружены, сопротивление бесполезно, сдавайтесь. Милиция, что характерно, отказывалась проводить такого рода фильтрацию, ссылаясь на отсутствие права обыскивать граждан без санкции суда. ИА настаивала – «я отвечу». По словам мемуаристов, ей удалось настроить смотрителей таким образом, что те согласились задерживать и проверять всех посетителей лично – и уже едва ли не принялись заглядывать в сумки тех, кому не посчастливилось оказаться в Музее в этот день. «Однако она это настолько убедительно сказала, что через 15 минут икона стояла на лестнице; ее вернули, подкинули»[97].

На вопрос автора, свидетельствует ли этот эпизод о том, что ИА была хорошим директором, завотделом искусства и археологии античного мира В. П. Толстиков усмехается: «Это хорошая черта. Смелость хорошая черта. Но и бандиты бывают смелые. И грабители бывают очень смелые и дерзкие. Вот у нее было сочетание такое, да: воля, смелость – и безжалостное отношение к людям – абсолютно»[98].

VI

Эжен Фромантен

В ожидании переправы через Нил. 1872.

Холст, масло. 79 × 111 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

В ГМИИ есть панорамная французская картина[99] в ориенталистском духе – группа экзотических существ в колоритных одеждах, один верхом на дромадере, озаренные не то закатывающимся солнцем, не то восходящей луной, флегматично вглядывается то ли в другой берег, то ли в приближающуюся к ним лодку. ИА запомнила[100], что Ирина Евгеньевна Данилова, ее «личный друг» и однокурсница, первую свою работу в семинаре, где их обучали описывать памятники, посвятила именно «Переправе через Нил» – еще не зная, разумеется, что через 27 лет станет замдиректора по науке того самого Музея, где хранится эта вещь. Эти две энергичные женщины не только дождутся своего парома, но и сами наведут множество мостов; на протяжении многих лет они будут дублировать друг друга – как у Фромантена оранжевый диск небесного тела на горизонте дублируется цветом фески покоящегося в египетской «позе писца» мужчины.

⁂

Окончив школу[101], ИА собиралась на мехмат (или, по другим сведениям, физический факультет) МГУ – или куда-нибудь на театроведение; однако летом 1940-го она поступает (преодолев конкурс в 25 человек на место, охарактеризованный газетой «Правда» как «нездоровый ажиотаж») на искусствоведческое отделение филфака ИФЛИ: Института философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского. Выбор специальности описывается мемуаристкой как род чуда, эффект действия скрытого магнетизма «шедевров», которые сами «призвали» будущего директора служить им, так что ей осталось лишь склониться перед неизбежным. ИА – якобы – оказалась на искусствоведении спонтанно, согласившись на не звучавшее особо всерьез предложение подруги Флоры Сыркиной (притом что представить себе подругу, которая оказывала бы на ИА хоть какое-то влияние – и тем более обладала бы силой гипнотически воздействовать на нее – сложно). Та впоследствии на протяжении многих лет будет работать в Музее сначала бок о бок, а затем под руководством ИА – но, очень тактичная женщина, никогда публично не станет указывать на свои (подувядшие после 1961 года) особые отношения с ИА.

Однако ж и версию о том, что ИА была не столько подвержена чужим влияниям, сколько знала, что ИФЛИ – именно то место, куда следует поступить девушке с ее склонностями и в ее социальном статусе, тоже нельзя сбрасывать со счетов.

ИФЛИ сформировали по результатам I съезда писателей СССР в 1934-м, когда государство очень всерьез взялось за развитие сферы гуманитарных наук – и ее систематическое насыщение идеологией. Созданный в порядке эксперимента «вольный» вуз просуществовал недолго; парадоксальным образом его расцвет пришелся на годы Большого террора. ИА удалось заскочить в пресловутый последний вагон, в 1940-м. ИФЛИ пользовался репутацией лучшего гуманитарного вуза за всю историю страны, расхожей стала аналогия с Царскосельским лицеем – хотя она очень неточная; ИФЛИ был гораздо демократичнее – и меритократичнее. Так или иначе, в этом проекте вошли в резонанс старорежимная школа передачи знаний и экспериментально-творческая постреволюционная, поствхутемасовская среда, в рамках которой преподаватели могли избавиться от наследства ортодоксий XIX века и опереться на модернистский канон века ХХ, а студенты – научиться интерпретировать историю искусства в соответствии с политическим ландшафтом современности.

Здесь учились «все» (от Твардовского до Давида Самойлова и от А. Зиновьева и Льва Копелева до В. Семичастного) – и преподавали «все» (от Б. Виппера до Г. Лукача и от М. Лившица до Г. Винокура) и «всё» (очень много истории и философии, политэкономия, иностранные языки, на искусствоведческом отделении – введение в искусствознание, теория искусств, история русского искусства, история восточного искусства, история западного искусства, теория и история театра и кино); идеальная, «девяносто шестой пробы», среда для формирования влиятельного интеллектуала. В воспоминаниях бывших ифлийцев часто звучат почти экзальтированные нотки – и описывается нечто среднее между Касталией и Телемской обителью. Оказаться здесь было подарком даже не судьбы, а – сказочной феи: бессрочный абонемент в ложу, откуда открывается лучший вид на сцену, где разыгрывается представление всей мировой культуры. И преподаватели, и студенты – лучшие гуманитарные силы эпохи, «молодые и вдохновенные» – были не только страстными в широком смысле искусствоведами, сколько – в еще более широком – артистами[102].

ИФЛИ располагался в лесу, в Сокольниках, от метро пять остановок на трамвае; по проницательному замечанию К. Кларк[103], сама эта отдаленность от центра была преимуществом, потому что обеспечивала ИФЛИ определенную автономию. ИФЛИ – очень быстро обнаружила ИА – не был ни версией пресловутого «факультета невест», ни клубом любителей искусства и литературы, ни бронированной башней из слоновой кости, где поэты и искусствоведы укрывались от тягот внешнего мира. Сама учеба здесь была не зубрежкой, а «эмоциональным переживанием сродни горовосхождению»; всякий вечер студенты всласть сидели в библиотеках до закрытия (23:00 или даже 23:45). Лилиана Лунгина заявляет, что «именно в ИФЛИ обрела какое-то настоящее видение и мира, и людей, и культуры… мир мой расширился. Это все подарило мне, в общем, доступ в мировую культуру. Я почувствовала себя там дома»[104].

ИФЛИ был последовательно марксистским учреждением[105]: марксизм ценит гуманитарные знания, поскольку они позволяют человеку возвыситься над буржуазными утилитаристскими представлениями; ренессансный культ красоты воспринимается как культ человека – который последовательно освобождается от разного рода ложных идеологий посредством самосовершенствования. Ифлийцы знали, что именно революция сделала возможным появление их институции, высоко ценили это событие – и, намереваясь оказаться полезными своему революционному государству, экспериментировали, как правильнее использовать мировой ресурс искусства, как пересоставить иерархию культурных ценностей – так, чтобы она соответствовала новой эпохе. Постоянно оттачивая полемические навыки – дискутируя в аудиториях, клубах, общежитиях, библиотеках, – они не укрывались от бури, а строили ветряные мельницы. Они участвовали и в актуальной политике, и в актуальном искусстве – а не изучали их абстрактно, как в «обычных» вузах. Это отличие ИФЛИ – способность из всех возможных способов изучения объекта выбирать тот, который может подчеркнуть его актуальность для здесь-и-сейчас.

Именно в ИФЛИ ИА увидела возможность успешного симбиотического сосуществования диктаторского режима и коммуны «художников» (в широком смысле): обе стороны чувствуют необходимость друг в друге, верят в свое предназначение – и сознательно пользуются преимуществами от сотрудничества.

О нюансах отношений между властью и одним из самых ярких ее проектов можно судить по эпизоду 1937 (!) года, когда на первомайской демонстрации колонна ифлийцев появилась перед Мавзолеем Ленина с макетами книг, где были не только красные «Маркс», «Ленин», «Сталин», но и синие макеты: «Гельвеций», «Фейербах», «Аристотель» и «Гегель». Увидев это, Молотов не растерялся и прокричал в микрофон: «Да здравствует советское студенчество, смело изучающее источники марксизма!»[106]

Несмотря на то что формально существование ИА в этом экстатическом модусе продлилось недолго, она безусловно оставалась «ифлийкой» на протяжении всей жизни, в том смысле, что в Сокольниках сформировался ее «ифлийский характер» – ощущение своего интеллектуального превосходства, принадлежности к господствующему – не только эстетически, но и политически – классу. Такого рода «закалка» – в сочетании с идеологическим программированием – предполагала не просто усвоение набора полезных профессиональных навыков, но и осознание миссии, выполнению которой следовало посвятить жизнь. Именно в ИФЛИ ИА изучила не только собственно техники идеологического анализа произведений искусства, но системный подход – восхищавший тех, кто видел, как ИА применяет его на практике[107]. Именно в ИФЛИ она усвоила представление о том, что человек не сумма страстей и странностей, а находящаяся на известном расстоянии от идеала личность; соответственно, ему можно и нужно навязывать гуманистические ценности – раз уж советский гуманизм есть, по сути, продолжение ренессансного гуманистического проекта. К этому же набору идеологем восходит и антоновское квазирелигиозное фетишистское преклонение перед «шедеврами» – не (только) потому, что они «красивы», а потому что это искусство помогает переживать темные времена (отсюда же, если на то пошло, и внутреннее недоверие «поздней» ИА к контемпорари-арт, сложившему с себя просветительские полномочия, – а также склонность ставить «знак равенства между этой новой коммерциализацией и современным искусством в принципе»[108]).

Именно к ИФЛИ относятся самые главные знакомства в жизни ИА: Е. И. Ротенберг, Б. Р. Виппер, И. Е. Данилова. А еще ИФЛИ был той социальной группой, принадлежность к которой наделила ее известным высокомерием – аналогичным тому, что было свойственно британским и французским колонизаторам, смотревшим на объекты своего имперского цивилизационного воздействия сверху вниз. Она знала, что благодаря «происхождению» сумеет обыграть тех, кто был сильнее, крупнее и богаче ее в формальной иерархии. ИФЛИ – позволявший своим студентам усвоить вкус «подлинного советского» – того, ради чего делали революцию, – наделял выпускников иммунитетом к претензиям «обычных» советских чиновников, пусть даже начальства; воспринимая их как нелепое препятствие, они чувствовали себя белой костью – и, формально соблюдая все официальные процедуры, знали, как игнорировать малограмотных руководителей и делать то, что сами считали нужным[109].

Собственно, никто другой, кроме ифлийца, и не должен был стать директором Пушкинского двадцать лет спустя.

Е. Зингер вспоминает, что в коридоре литературного факультета висел мало, казалось бы, уместный здесь призыв «По коням!» – который, однако, не воспринимался как фальшивая стилизация: «…в нем дышала естественная потребность ощутить свою связь с героикой 1920-х годов». Ифлиец, подразумевается, – всадник революции[110] (и это тоже в какой-то степени объясняет «кавалеристские» нюансы характера ИА).

Поскольку эмоциональная связь ифлийцев с государством, созданным поколением их отцов, не была фальшивой, когда началась Финская, а тем более наступил июнь 1941-го, студенты не отлынивали от обязанностей защищать его – и добровольцами уходили со старших курсов на фронт. Так же и сама ИА – которая 21 июня 1941-го сдала последний экзамен за первый курс (историю искусства Древнего Египта; его принимал выдающийся египтолог В. В. Павлов, который уже тогда служил завотделом Древнего Востока ГМИИ – и доработал там до директорства своей бывшей студентки) – уже 23 июня явилась в институт узнать, чем она может быть полезной. Сначала она со своими однокурсницами оказывается на заводе в Сокольниках, где они в течение двух месяцев грузили – «надрывали животы», «жуткая для девочек работа»[111] – тяжелые ящики со снарядами. Затем на сельхозработах – под Каширой, в совхозе Тарасково. С осени учеба возобновилась, но с перебоями.

16 октября 1941-го, в дни московской паники, матери ИА предложили эвакуироваться вместе со своим наркоматом в Куйбышев. ИА отказывалась, но занятий в ИФЛИ уже не было, и мать убедила ее, что нельзя оставаться там, где вот-вот могли начаться уличные бои; ИА видела, как на Покровке, прямо на газонах, стоят танки, – и, возможно, уже знала, что в ночь на 14 октября из-за разорвавшегося рядом снаряда обрушилась стеклянная крыша Пушкинского.

Они провели три холодных месяца в чрезвычайно депрессивной обстановке: «…спали на полках в купе, обедали в какой-то столовой, умывались прямо на станции ледяной водой. Несколько раз ходили в баню в городе. Очень суровая была жизнь»[112]. ИА «не работала, ужасно томилась, очень хотела уехать, вообще это была целая драма, мое пребывание там»[113].

В середине января наркомат начал возвращаться в Москву, но, чтобы попасть туда, требовалось разрешение – которое было у матери ИА, но не у нее: «страшная трагедия». Идея и дальше жить на станции одной, без матери, даже под обещание, что ее не выгонят из вагона, показалась ИА неприемлемой: «Я сказала, что покончу с жизнью, если не уеду с ней вместе»[114]. На свой страх и риск ИА пробралась в поезд на Москву, где было место у матери, и легла на третью, багажную, полку; затем ее заставили чемоданами. Дорога заняла несколько суток. Квартира на Покровке оказалась открытой – в ней кто-то побывал, но не украл ничего ценного. Было 20 января 1942 года. «Дикий холод, январь, нетоплено, трубы все замерзли. У нас была кухонька, пять метров, и мы туда втиснули маленький диванчик и два года с мамой вместе спали на этом диванчике. Отапливалась кухня газовой плитой. Так мы жили»[115].

По приезде выяснилось, что ИФЛИ расформирован, но уже 26 января открылся университет, где собрался весь ее курс – те, кто остался в Москве. Институт официально слился с филологическим факультетом МГУ; но собственно «отделение искусствоведения» появится там лишь в начале 1943-го, и приписана ИА окажется уже к истфаку – который и окончит. В этот же момент с первого и второго курса филфака стали призывать комсомолок в действующую армию – в зенитную артиллерию. Так в начале 1942-го в армии оказалась, например, одногруппница ИА Е. Зингер[116]. Она же приводит страшную статистику: из этого поколения – родившихся в 1922-м и окончивших школу в 1940-м – из мужчин выжил один на сотню погибших[117]. Если бы ИА призвали, она вернулась бы в лучшем случае весной 1945-го, через три года солдатской жизни.

ИА намеревалась пойти на фронт еще в июне 1941-го; теперь (поработав «некоторое время на фабрике "Буревестник" на конвейере»[118]) она записалась на курсы медсестер[119] – причем работа в госпитале началась сразу и дальше шла параллельно учебе. Окончив весной 1942-го («с хорошими отметками») курс в звании младшего сержанта медицинской службы, ИА на протяжении нескольких лет работала в госпиталях: сначала в пересылочном эвакогоспитале на Красной Пресне[120], потом на Бауманской[121].

В университете знали о нагрузке ИА. В стенгазете «Комсомолец музея» за 1948-й (№ 6) упоминается, что «Ирина Антонова – одна из лучших комсомолок Музея, во время войны окончила курсы медсестер и работала в военных госпиталях. Эта работа требовала от нее большой чуткости, выдержки, исключительного внимания. Ира ухаживала за ранеными бойцами и командирами, отдавая все силы для восстановления здоровья и бодрости вверенных ей людей. Ночную работу в госпитале она совмещала с учебой в Университете».

Учеба, по словам ИА, была в 1942-м урывочная; и поскольку здание университета не отапливалось, они собирались «то в квартире у Михаила Васильевича Алпатова, то у Виктора Никитича Лазарева в Зачатьевском переулке»[122]. В качестве курьезной детали ИА вспоминает, что – видимо, в некий праздничный день – они играли в живые картины, и великий искусствовед В. Лазарев изображал мятущуюся княжну Тараканову, а великий искусствовед (и, можно предположить, не менее великий артист) М. Алпатов – полчища крыс.

Бесстрашная и рисковая, несколько раз ИА попадала под бомбежку, особенно ей запомнился эпизод октября 1941-го в остановившемся поезде: надо было выбежать из вагона и залечь в перелеске. Но рядом с ИА оказалась беременная женщина, которая не могла спрыгнуть с подножки – и была очень испугана; ИА осталась с ней – и все время, пока продолжалась тревога, утешала ее, подвергаясь смертельной опасности[123].

Видимо, ИА ушла с работы в госпитале не раньше середины 1944-го.

На отделении были две кафедры – истории русского искусства (под руководством И. Грабаря) и общего искусствознания (под руководством Б. Виппера), где и оказалась ИА. По словам О. Никитюк (один из ведущих сотрудников ГМИИ на протяжении нескольких десятилетий; чуть моложе ИА, но того же поколения), на первом курсе, когда изучалось советское искусство, студенты – ученики <директора Пушкинского в середине 1920-х> Н. И. Романова, «воспитанные на полной свободе и откровенности суждений об искусстве… критиковали портреты А. Герасимова и образы крестьян С. Герасимова»[124].

В апреле 1945-го учеба заканчивается, и, судя по траекториям сокурсников ИА, Распределяющая Шляпа предлагала искусствоведам – выпускникам МГУ довольно широкий выбор – от МИДа и НКВД до Пушкинского. ИА могла бы, сочиняя мемуары, выстроить первую сцену своего музейного жития в духе караваджевского «Призвания св. Матфея»: в лоб занятой своими конспектами студентки вдруг упирается перст профессора Б. Р. Виппера – и тут же сквозь подвальное окно ударяет ослепляющий свет истины и красоты: это ты, ты, тебя я выбрал своим апостолом. По каким-то причинам, однако ж, она предпочла отказаться от такого рода драматизации задним числом – и скромно заявляла, что оказалась в музее почти случайно: ей «дали два адреса: или Пушкинский музей, или ВОКС – Всесоюзное общество культурной связи с заграницей»[125] (предшественник нынешнего Россотрудничества: инструмент советской «мягкой силы»).

Меж тем, учась на искусствоведении, ИА не могла, конечно, не осознавать, что ГМИИ – наилучшее из возможных для выпускницы ее отделения место – каких вряд ли было много; как пишет в своих воспоминаниях ленинградская ровесница ИА Н. Ю. Бирюкова про Эрмитаж, «попасть [туда] всегда было так же трудно, как в Царствие Небесное, хотя в Царствие Небесное путь, пожалуй, был легче»[126]. Можно не сомневаться: чтобы вознестись в Пушкинский (даже при том, что весной 1945-го Итальянский дворик был залит водой и что вообще это был прежде всего музей слепков: из оригиналов – несколько сотен картин из Румянцевского, Эрмитажа и юсуповских дворцов, причем пока еще в ящиках, только-только из эвакуации), следовало предпринять очень серьезные усилия, поскольку игольное ушко в Москве, пожалуй что, и поуже, чем в Ленинграде.

В августе 1944-го, проходя в Пушкинском практику[127], ИА могла убедиться, что это удобное для нее место работы (хотя и не предполагая, что на всю оставшуюся жизнь): всего на какой-то километр дальше от Покровки, чем университет: туда, допустим, чтоб побыстрее – четыре остановки на метро, обратно – Волхонка, вокруг Кремля – и вверх: Лубянка – Маросейка – Покровские ворота, минут сорок энергичным шагом.

Судя по выбору, который она сделала следующей весной, маршрут показался ей вполне приемлемым.

Приказ о зачислении ИА с 10 апреля 1945 года научным сотрудником, на основании направления Комитета по делам искусств за № 189 от 28 марта 1945 г., подписан директором-распорядителем Музея А. Мстиславским и датирован 31 марта 1945-го; похоже, еще до официальной защиты диплома в МГУ.

VII

Тициан Вечеллио

Портрет папы Павла III. 1545/1546

Холст, масло. 98 × 79 см

Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

В высшей степени деятельное существование, которое вела ИА, подпитывалось, по мнению многих, ее гипертрофированной амбициозностью – не исключено, граничившей с тщеславием; однако возможности представить ее характер через комбинацию нарочно подобранных «вещественных знаков невещественных отношений» в духе vanitas крайне ограничены; честолюбие в ее случае шло рука об руку с аскетизмом. Какие, собственно, ассоциирующиеся с ней предметы можно было б изобразить на этом тематическом натюрморте? Пожалуй, «стол Антоновой» – у нее действительно был антикварный, еще цветаевский, директорский стол; тот самый, за которым она отчитывала Козлова; но чем заполнить его поверхность? Нитка жемчуга, причудливая стеклянная ваза авторства ее сводной сестры, череп Рихтера, брошь Ilias Lalaounis, разбитые очки для плавания, тронутая молью шаль Дорлиак, засохший фломастер Тышлера, отцовские наручные часы, треснутый валдайский колокольчик и нотная рукопись с автографом Моцарта с «Декабрьских вечеров», электробигуди, раскрытая книга – непременно с дарственной надписью: «Пур мадам Антонова» – или даже «шер Ирина» – «авек лез оммаж…» – и завитушка – Марк Шагал, Илья Эренбург или, допустим, Андре Мальро. Сама ИА всегда оживлялась, когда в ее присутствии произносили эту фамилию: «Мальро? Кстати, я была с ним знакома, у меня даже есть его книжка "Воображаемый музей", подписанная мне. Он посещал нас и потом прислал книгу»[128]. Они познакомились, видимо, в 1965-м, на выставке Пушкинского – Эрмитажа в Лувре: министр культуры Франции Мальро открывал ее; через три года она полтора часа сама водила его по Пушкинскому.

«Некоторые идеи Мальро, несомненно, очень близки Ирине Александровне, в этом смысле она не просто была с ним знакома, но в какой-то степени даже воспринимает себя преемницей ряда его идей, в том числе понимания им искусства как "антисудьбы". ‹…› Ирина Антонова часто цитирует слова Мальро, что "искусство существует благодаря тому, что помогает людям избежать их удела"»[129]. Укрепило ли знакомство духовную близость – или обнаружило ее, мы не знаем, но, так или иначе, через несколько десятилетий после смерти своего автора, казалось бы, увядшая идея «воображаемого музея» вновь дала зеленые ростки – и ИА стала именовать этим квазиискусствоведческим термином целый жанр или даже тип излюбленных Пушкинским выставок – «диалогов в пространстве культуры».

Осенью 2016-го, к «Декабрьским вечерам», открылась выставка «Голоса воображаемого музея Андре Мальро», где предполагалось реконструировать воображение самого Мальро и воспроизвести именно музей в его представлении – с «Джокондой», пьероделлафранческовским «Бичеванием Христа», «Женщиной, взвешивающей золото» де Хоха – и «Женщиной, держащей весы» Вермеера и т. д.: грандиозный план. Крупные, однако ж, музеи – владельцы вышеуказанных шедевров, получившие список запросов от ИА, по большей части проигнорировали их: то ли потому, что не испытывали особого пиетета к Мальро, то ли потому, что ИА действовала уже не в качестве директора, то ли потому, что 2014 год подотбил у европейцев охоту делиться с российскими коллегами вещами из первого ряда. Искусствовед М. Свидерская упоминает о попытках найти уже хоть какого-нибудь Пьеро делла Франческа, который стоял для Мальро чуть ли не на первом месте; выдача урбинского «Бичевания» была такой же заведомой химерой, как идея заполучить «Джоконду»[130], однако даже и «длительные переговоры» с Музеями Берлина о предоставлении пьероделлафранческовского «Св. Иеронима» тоже закончились ничем; та же история вышла и с луврским «Астрономом» Вермеера. И даже при том, что Прадо все же дал «Колосса» Гойи, а Орсе – лотрековскую «Клоунессу Ша-Ю-Као», выставка, которую готовили три года, выглядела не столько воссозданием пантеона Мальро, сколько иллюстрацией истории одной идеи на подручном материале[131].

Любопытнее, что, затеяв эти «диалоги», ИА сама не уклонилась от кураторского выбора, как в 2002-м («Диалоги в пространстве культуры», где ИА осталась автором проекта и «куратором кураторов»), – и «срифмовала», во-первых, гмиишного Рембрандта, «Артаксеркса и Ко» с веласкесовской «Сценой в таверне» (там трое, и тут тоже), а во-вторых, «свой» же рембрандтовский «Портрет старушки» – с тициановским «Портретом Папы Павла III» из Эрмитажа.

«Воображаемый музей» 2016 года оказался последним в карьере ИА – однако у ее многолетнего увлечения «рифмами», «ассоциациями» и остранениями была долгая история, начавшаяся, возможно, в 1946-м, когда молодой Е. И. Ротенберг, муж ИА, вместе с С. Эйзенштейном переворачивали вверх ногами картины из Дрезденской галереи; а возможно, в 1972-м (что характерно, после смерти Б. Р. Виппера, который, есть подозрение, отнесся бы к идее, будто высшая степень компетентности искусствоведа – способность улавливать некие «отзвуки», с некоторым недоумением), с выставки «Портрет в европейской живописи XV – начала ХХ в». Тогда на Волхонку не просто свезли полтораста портретов со всего европейского соцлагеря (в том числе давинчевскую «Даму с горностаем» из Кракова и «Портрет мальчика» Пинтуриккио из Дрездена), но показали их в «драматическом столкновении» с отечественными картинами из Третьяковки и Русского. Нехитрая вроде бы идея – повесить серовскую «Девочку с персиками» рядом с ренуаровской «Жанной Самари», «Антуана Пруста» Эдуарда Мане – с репинским Победоносцевым, пикассовского Сабартеса – с серовским Горьким, «Портрет Волара» – с «Дамой в лиловом» Врубеля, а Анри Руссо – с Пиросмани, то есть показать (в широком смысле) русское искусство не как уникальную эндемику, затворившуюся в скитах Третьяковки и Русского, а как часть единого европейского художественного контекста, – выглядела едва ли не революционной; очевидно, именно к этой концептуальной «матери всех выставок-диалогов» восходят все дальнейшие фирменные антоновские спектакли такого рода. Подсмотрела ли ИА (или ее зам по науке И. Е. Данилова, которая как минимум «тоже» была куратором выставки) что-то подобное за границей – или изобрела жанр сама, мы не знаем.

Негласно считалось, что при прямом сопоставлении русское искусство проигрывает, и «западные» вещи воспринимались как символы культурного превосходства. ИА же заявляла, будто была «одержима мыслью, что наше искусство недостаточно ценится за рубежом», поэтому «решила его продвигать» (в переводе на сегодняшний язык, ИА и И. Данилова – на самом деле, не первые в Пушкинском; до них Алпатов и Пунин, – превратив академический музей в «креативную лабораторию», экспериментировали с конструированием национальной идентичности, использовав искусство в качестве инструмента) и показала так, что выяснилось – не то что не проигрывает, но, наоборот, может утверждать культурную гегемонию.

«Это была своего рода очная ставка двух мощных портретных традиций, – вспоминает художник Борис Орлов, – ‹…› она, наверное, впервые так ясно поставила русское искусство в один ряд с европейским»[132]. Выставка запомнилась не «обилием шедевров», которое к началу 1970-х стало для Пушкинского нормой, а как раз реализацией этой эффектной идеи[133].

Впоследствии предвкушение участия в разного рода «затеях» с неожиданными «сближениями» превратится в один из важных ингредиентов «магии Пушкинского».

Искусствовед А. Каменский – в итоговой статье «Уроки одной экспозиции»[134] – называет выставку одним из центральных событий московского художественного сезона 1972–1973 годов; другие присяжные критики, после продолжительной дискуссии, просто ли это «игра» или «провокация», потерев виски и побарабанив по столу пальцами, сошлись на том, что такого рода затеи в любом случае «дают пищу для размышлений».

Пища эта пользовалась бешеным успехом – посмотреть на «Портрет» явились более 300 000 посетителей, – и ее в разных вариациях методично включали в «меню» на протяжении всей последующей истории Музея: отобранные с помощью передовых научных методов вещи «перекликались» и «кивали друг на друга», в пространстве и времени, формами, сюжетами и символикой, образуя «дуэты», «диалоги», «параллели» и даже «дуэли» (оказавшиеся «в паре» объекты могут не только обнажать неожиданные сходства художественных манер, но и подчеркивать не очевидные для обывателя – один портрет, другой тоже портрет – различия; представьте, к примеру, что рядом экспонируются два разных портрета Саввы Мамонтова, Врубеля и Цорна: на одном – «сгусток творческой воли, могучий и демонический вершитель судеб», на другом – «преуспевающий делец»; и вот уж просто-соседство оборачивается драматическим конфликтом: там «гениальное откровение» – а тут «поверхностный салонный шик»).

Историк Пушкинского А. М. Беляева квалифицирует[135] такого рода выставки как «компаративно-аналитические» – и относит к ним «Античность в европейской живописи» (1982), «Натюрморт в европейской живописи XVI – начала ХХ в.» (1984), «Лики истории в европейском искусстве XIX века» (2009), «Се человек» (1999), «Зримую музыку» (2000), «Вавилонскую башню» (2004 – про «идею башни»), «Маски. От мифа к карнавалу» (2006). Добавим сюда «Москву – Париж» и «Москву – Берлин», где, по сути, запараллеливались вещи одной эпохи, «Музеи мира – партнеры ГМИИ» (1998), где «соположили» Брюллова с Курбе и Гойю с Аргуновым, «Россию – Италию» (2005), где тропининского «Пушкина» «срифмовали» с «Портретом Уго Фосколо» Фабра, а «Неаполь в лунную ночь» Сильвестра Щедрина – с «Ночным праздником в Венеции» Ипполито Каффи[136].

ИА удалось заразить этой идеей и следующее поколение сотрудников Пушкинского: отсюда, по сути, громкие «Бывают странные сближенья» 2022 года, в основе которых все та же презумпция существования материала, «так и просящегося к сопоставлению»; в 1990–2010-х – эпоху постмодернистского массового увлечения «интертекстом», предположение, будто два поставленных рядом произведения вступают в некое взаимодействие, «остраняют» друг друга и позволяют обнаружить ранее неведомые лазы между вроде как изолированными друг от друга отсеками мирового искусства, – такого рода «эксперименты» казались «актуальными». По правде сказать, степень научности «метода», посредством которого выявляется много общего «в близости ощущения жизни», по-прежнему оставалась под вопросом[137] – но «сопоставления» с каждым годом выглядели все глубокомысленнее, а искусствоведы самой высшей квалификации, жонглируя терминами, держали в воздухе по нескольку предметов одновременно – обеспечивая очевидность электрической дуги между заявленными «парами». В духе, опять же, времени, когда субъективный взгляд зрителя на произведение ценился едва ли не выше, чем видение автора, такие выставки становились все более персонализированными. Особенно ярким проявлением «кураторского трансисторизма» стали уже упомянутые «Диалоги в пространстве культуры» (2002), где 13 приглашенных самой ИА посвященных – чьи натренированная интуиция, насмотренность и знаточеская способность к «вчувствованию» показались директору достаточно развитыми, чтобы поверить им на слово, – получили карт-бланш на любые «сопоставления». «Авторские» пары включали в себя: Дипилонскую амфору и Эйфелеву башню (Вадим Полевой), египетскую косметическую ложечку и «Девочку на шаре» (Марина Свидерская), один из фаюмских портретов – и голову Брута Микеланджело (Евсей Ротенберг), пуссеновский «Пейзаж с Геркулесом и Какусом» – и «Вид на гору св. Виктории» Поля Сезанна (Татьяна Прилуцкая), вангоговский «Пейзаж в Овере после дождя» и «Беление холста под Харлемом» (1675) Иоганна ван Кессела (Ирина Данилова), «Бивуак» Ватто и Павла Федотова (Дмитрий Сарабьянов). Все это изрядно впечатляло – и порядочно озадачивало зрителей[138]; однако даже у самой скептически настроенной части публики оставалось мало шансов усомниться в том, что эти «сопоставления-диалоги… достаточно неожиданные… оказались на поверку глубоко содержательными, сущностными»; особенно при очередной итерации – в скудном 2016-м, когда за теоретическую часть отвечала М. Свидерская, чья феноменальная эрудиция позволяла ей сопроводить проект трудноверифицируемыми, однако выглядевшими достаточно монументально – чтобы навести критика на мысль, что спорить с такого рода утверждениями себе дороже, – цитатами из поднаторевшего в производстве парадоксов Мальро: «…в мире без ценностного ядра живопись может спасти одиночка, который сделает ее саму ядром для себя»[139].

Трудно сказать наверняка, почему эта идея – особенно в версии, освященной авторитетом французского министра, и с названием «воображаемый музей» – вызывала у ИА такой энтузиазм – и как именно, в ее представлении, выглядел идеальный вариант ее реализации (на Мальро в качестве гуру ориентироваться было трудно: сам он устроил такого рода выставку лишь однажды, в 1973-м, но, судя по словам знатока вопроса Д. Булатова, то был гораздо менее претенциозный проект: ни о каких диалогах, перекличках, полифонии и проч. речи не шло – скорее просто набор ценимых им арт-объектов, его именно что личный воображаемый музей); похоже, воображаемый музей был для нее чем-то вроде луврского «Сельского концерта» Джорджоне/Тициана – когда две пары существ находятся внутри одной картины, в одном пейзаже, при этом сами они из разных миров и едва ли имеют представление друг о друге; однако для зрителя они – одна компания, они «вместе», несмотря на загадочность их соположения, и он ощущает электричество в воздухе, улавливает линии разлома – и странные нарождающиеся связи, видит гармонию и слышит «полифонию». Или (еще одна «напрашивающаяся параллель», как сказала бы ИА), пожалуй, «Бичевание Христа» Пьеро делла Франчески, где тоже в пространстве одной картины изображены две совершенно вроде бы разные сцены, которые, однако ж, каким-то манером намекают друг на друга – и содержат в себе некую общую тайну, которая и должна быть разгадана[140].

Возвращаясь к выбору самой ИА: Рембрандт/Тициан, «Портрет старушки» – и «Портрет Папы Павла III». Почему она вспомнила именно эти две вещи – и что она хотела сказать этим «сопоставлением»? Размышляла ли она над тем, что тициановский пурпурно-красный (в обеих картинах бросается в глаза цвет: красный цвет, доминанта, суть и ключ образа) в сравнении с теплым багряно-коричневым рембрандтовским помогает отличить человека, наделенного властью, от обычного – который светится будто изнутри? Над тем, как разительно отличается сутулая фигура властителя – источающего величие, наполненного знанием тайн и готового к действию – от согбенной заботами и живущей воспоминаниями фигуры простой женщины? Не двойной ли это портрет, раз уж речь зашла об «искусстве как антисудьбе», ее самой – той, рембрандтовской, какой она могла бы быть, – и той, тициановской, какой стала на самом деле?

Не было ли это «сопоставление» завуалированной попыткой сочинения «художественной автобиографии»?

⁂

Похоже, ИА почувствовала, что интересна посторонним людям в качестве «замечательной личности», далеко не сразу. Не то что звездой – даже и просто «медиаперсоной» – ИА сделалась только в начале 1980-х, а на протяжении первых 20 лет своего директорства – по сути, до запуска «Декабрьских вечеров» – оставалась в глубокой (медиа)тени: ее редко интервьюировали, никому в голову не приходило называть ее музей «антоновским» – и культа ее никакого не было. Никого, кроме ее коллег, не беспокоило, дружит ли она с Рихтером – или влюблена в него; поехала ли она в 1974-м в аэропорт за «Джокондой» – или отправилась поплавать в бассейн «Москва»; хранит ли она в музейных потайных кладовых нечто не вполне легальное с точки зрения международного права – и какова динамика, показывающая процентное соотношение инфарктников с инсультниками после посещения ее кабинета в моменты, когда она пребывает в дурном настроении.

Соответственно, и она сама, кажется, была не из тех, кто фетишизирует «память», помешан на собственном прошлом – и готов реконструировать его малейшие детали. Да, ИА охотно отвечала на вопросы журналистов относительно своего бэкграунда – и даже сама инициировала такого рода микросеансы погружения в личную историю, однако всегда очень дозированно. Любопытно, что с самого начала все мемуарные фрагменты в ее интервью разворачивались по созданному ею самой типовому сценарию: уезжаю с отцом в Германию – развешиваю Дрезденскую галерею в Москве – открываю выставку Пикассо – привожу «Джоконду» – решаюсь на «Москву – Париж» – встречаю Шагала – делаю «Москву – Берлин»; вы что-то еще хотели спросить? До свиданья.

Вплоть до последних лет чужое прошлое занимало ИА больше, чем свое; собственная история заинтересовала ее, скорее, в тот момент, когда она поняла, что это легальный способ закрепить за собой символический капитал – который в противном случае рискует оказаться распыленным или присвоенным кем-то еще. Этот ее новый аппетит к истории проявился в полной мере в начале 1990-х – в ситуации, когда статус Пушкинского подвергся ревизии и вот-вот должен был быть пересмотрен; следовало не просто принять свою природу как должное, но сконструировать идентичность.

Продуктом осознания этой необходимости стала официальная, однако ж едва ли авторизованная автобиография: то, что издано под поразительно изобретательными названиями – «Воспоминания. Траектория судьбы», «Воспоминания. Территория любви», «Об искусстве и жизни. Разговоры между делом», «Ирина Антонова. О себе, музее, искусстве…», – представляет собой – или, по крайней мере, похоже на – серию записанных и затем расшифрованных бесед с президентом ГМИИ. Не всегда ясно, кто именно был ее собеседником, в каких он состоял с ней отношениях, надежный ли он ретранслятор, успел ли он заверить эти беседы у ИА до ее кончины – а главное, почему эта «лакированная» автобиография так мало отличается от дежурных интервью, которые она раздавала на протяжении многих лет и которые сложились в ее «парадный нарратив», и почему этот многоликий «Х» не задавал ей хоть сколько-нибудь неудобные вопросы, – и, соответственно, выдерживает ли эта конфабуляция критику, – ни по одному из этих пунктов ответов нет.

Автобиография ИА напоминает маску – за которой видны, несомненно, именно ее живые глаза, но еще больше она похожа на инструмент анонимизации (в этом плане ей повезло: «Ирина Антонова» – удобная негуглящаяся фамилия, подходящая для директора советского учреждения, идеальная чадра для женщины, склонной к манипуляции с биографическим материалом и с ситуативными идентичностями).

Таким образом, ей нужно было не только «сыграть Антонову», но и «скрыть Антонову» – ту, которая спряталась за этой маской[141]. Автобиографический нарратив ИА состоит не только из изданных отдельными книгами «мемуаров», но из многочисленных теле–, радио– и бумажных интервью. Это небесполезный для того, кто интересуется событийной канвой ее жизни, материал, позволяющий понять, что самоидентификация ИА проходит через романтизм в музыке, через чувственный реализм – «Анна Каренина» – в литературе и через Высокий Ренессанс в живописи. Что ее собственный артистизм и вкус к исторической драме рождались не в художественной галерее, а в театре, состязательный дух – в спортивных мероприятиях, а элегантность – в балете. Что больше, чем политику, она всегда ценила творчество, и когда требовалось сделать выбор из двух зол – жертвовала политикой, но не искусством.

Все эти сообщения подтверждаются многочисленными альтернативными свидетельствами – и все же ее официальная автобиография похожа на операцию по рассеиванию внимания, а ее опубликованные «мемуары» – на выставку в Белом зале Пушкинского: эффектное, но сложное пространство, расштрихованное линиями-колоннами, за которыми, если вещь крупная, целиком ее не увидишь. Но на это, разумеется, мало кто обращает внимание – потому что «искренность» есть, факты – поразительные, и отсюда – «впечатление»: героиня – с вермееровским, мечтательным выражением лица, немного не от мира сего, смотрит то ли в невидимый бокал, то ли сквозь зрителя; «колонны» кажутся не пробелами, а частью интерьера в зале героини, они тоже работают на «впечатление» и кажутся очень кстати.

Зная, как завораживающе действует «искренний» тембр голоса, ИА рассказывает, например, о детской травме, связанной с параллельной семьей своего отца, – крайне интимные подробности; однако что такое, собственно, был ее отец – и как именно «судовой монтер в Кронштадте» за несколько месяцев превратился в директора Обуховского завода, а потом много лет руководил одним из направлений легкой промышленности СССР, объяснить нужным не находит. Тем не менее, после озадачивающей откровенности первых глав «взрослая», директорская часть по инерции воспринимается столь же пронзительно.

Каркас «автобиографии» – набор примечательных, но подзаезженных историй: про бонмо Эренбурга на выставке Пикассо, про «джокондер» и, вечнозеленый шлягер, про то, как директор Третьяковки отказался от «Москвы – Парижа» – «только-через-мой-труп». Труп этот к концу директорства ИА так поистаскался, будто его все эти годы возили в багажнике; о том, что история Х, Y и Z не нова, знала и она, и очередной явившийся за откровениями журналист, так что ей приходилось исполнять их, прибегая к каким-то уже совершенно гоголевским, гротескным интонациям: «узнаю́, что пролетает «"Джоконда"… Понимаю, что пора действовать… Звоню (инначуриковское закатывание глаз: наверх) ‹…› Выезжаю в аэропорт… Развешиваю…»

По сути, ее автобиография представляет собой нарядный, обильно инкрустированный саркофаг; не то что совсем кенотаф – нет, там есть ИА, но в виде событийного скелета, – по которому можно понять, какой она хотела бы остаться в памяти. Прототип (и «параллель» к) антоновской автобиографии – древнеегипетские, пожалуй, портреты, служившие, как писал Виппер, не столько зрителю, ищущему точности воспроизведения черт характера и событий биографии, сколько самому «покойному» (пока еще живому) – который осознаёт, что могила близка, и который, заказывая портрет, по сути, осуществляет сеанс магии – чтобы двойник умершего смог узнать свое тело и вернуться в него после скитаний в загробном мире.

Как бы то ни было, несмотря на откровенную пунктирность – и благодаря пунктирной откровенности – этих мемуаров, ИА вполне преуспела в том, чтобы сконструировать свой «большой нарратив» – и транслировать в массы идею о том, что она была радетельница, инноватор, дока, экспериментатор и патриот своего отечества; возвышенное, одухотворенное, героически приподнятое – как всякая Личность, вступившая в борьбу с Судьбой, – существо; верховная жрица музея, где происходит таинство Просвещения: власть становится либеральнее, культурная элита – возвышеннее, массы – информированнее и одухотвореннее. Места, где встречаются Рихтер с Путиным, Марта Аргерих – с Майклом Джексоном, Зильберштейн – с Эренбургом, Куснирович – с Лоренцо Лотто, а Усманов – с королем Испании. Так это должно было выглядеть в глазах читателя ее биографии: парадный – и в то же время вполне интимный – портрет: эдакая Форнарина – которой десятилетиями восхищался коллективный Рафаэль и теперь, задним числом, по памяти, пишет ее портреты в виде Мадонны с бутафорским ключом и архитектурной моделью Музея в ладони…

Несмотря на то что ИА так и не предоставила публике настоящий аффидавит о своей жизни – и предпочла умереть с картами, плотно прижатыми к груди, сразу же после ее кончины рынок наполнился разного рода квазимемуарами и расшифрованными лекциями – популярность которых стремительно приближается к лунгинскому «Подстрочнику». На специально созданном сайте размещено житие – по которому ясно, насколько удачной оказалась операция по внедрению авторизованного нарратива[142].

Процесс «мавзолеизации», однажды запущенный, не остановить.

Нет ни малейших сомнений, что рано или поздно в ГМИИ появится и монумент ИА – вопрос лишь в том, какую форму обретет художественное воплощение «легендарного директора»: гигантской ли беломраморной фигуры – в тоге, со свитком и лирой, на манер Клио и Эрато; конной ли композиции – вроде Гаттамелаты или Коллеони, с ИА как вторым седоком, намек на ее знаменитый мотопроезд с Джереми Айронсом; грозной ли Минервы, простирающей длань в будущее – туда, где Пушкинский уже вобрал в себя все прочие музеи мира и сияет вечным величием; парной ли скульптурной группы, в которой ИА окажется запечатлена, на манер Раннаи с Аменхотепом, вместе с великим жрецом ГМИИ Б. Р. Виппером; мощей ли в нише за тусклым стеклом в основании лестницы, рядом с правой ногой Давида, в Итальянском дворике – или более современного «объекта»: свернувшегося клубочком воскового манекена, завернутого в прозрачный целлофановый пакет, на колоннаде – ожидающего (понарошку, конечно), пока его заберут – то ли в пункт утилизации, то ли в музейную раку.

Какой бы из этих вариантов ни реализовался, бесспорно, что ИА была из глыбы настоящего мрамора – и одним из важнейших ее свойств была «антихрупкость».

Возможно, ровно поэтому, вместо того чтобы следовать официальному, парадному, сотканному самой героиней нарративу, тому, кто создает ее модель, следует заботиться не о портретном сходстве, но о том, чтобы подчеркнуть в монументе именно это свойство ИА, – и затем непременно проверить получившуюся версию на прочность – не из «страсти к очернительству», а чтобы наглядно продемонстрировать разницу между гипсом и мрамором, природную цельность и неуязвимость того произведения искусства, каким была ИА. Или, говоря словами Микеланджело, «всякая статуя должна быть так задумана, чтобы ее можно было скатить с горы и ни один кусочек бы не отломился».

VIII

Якопо Тинторетто

Освобождение Арсинои. 1555/1556

Холст, масло. 153 × 251 см

Галерея старых мастеров, Дрезден

В октябре 1946-го в ходе двухчасовой экскурсии по перемещенной в Пушкинский Дрезденской галерее, показывая режиссеру С. М. Эйзенштейну не самую известную вещь Тинторетто, будущий муж ИА Е. И. Ротенберг «признался, что иногда "играет" с картинами: для того чтобы понять, совершенна ли композиция, он переворачивает произведение вверх ногами…» Небо внизу – вода наверху, «диагональ при переворачивании сохраняет свою активность», возникает эффект «парения». «Режиссеру очень понравился такой творческий эксперимент»[143]. Посетитель с экскурсоводом принялись крутить вверх ногами и другие картины, убеждаясь, что подлинные шедевры композиционно устроены таким образом, что в «невесомости» не только не теряют свои эстетические свойства, но, наоборот, проявляют их по-новому. Впоследствии Эйзенштейн записал у себя в дневнике несколько наблюдений, касающихся «гармонии, которая ощущается не в сюжете, а в композиции», и соображений относительно того, как художник, создавая мир, лишает его тяжести, гравитации, изображает мир в «парении», – после чего принялся составлять собственный список картин, которые выдерживают испытание переворачиванием вверх тормашками – и сохраняют «гармонию с миром» («Восстание» Домье, «У сводни» Вермеера, «Девушка, читающая письмо» Вермеера, «Страшный суд» Микеланджело и т. д.). «На определенной стадии вдохновенности… – замечает Эйзенштейн, – зрительный образ достигает в разрезе композиции всесторонней (круговой) устойчивости. Буквальной "внутренней" гармонии – через создание "своего" собственного, нового самостоятельного "мира", подобного планетам и земле, имеющего свой внутренний центр кругового притяжения для всех слагающих его частей. ‹…› А не прикованный к некоему "низу" – "земной" опоре…»[144].

«Освобождение Арсинои» (другой вариант «Похищение Арсинои») – крайне недооцененная картина; даже в Дрезденской галерее она висит на втором уровне, сильно выше уровня глаз, и ее не так-то просто не то что «покрутить» – просто разглядеть; силуэты черного рыцаря и башни сливаются, и глаз зрителя поневоле фокусируется только на светлых участках – телах двух женщин.

Четверо в одной лодке. Две голые – одни цепи на бедрах – девушки и двое мужчин: рыцарь в доспехах и, на корме, юноша, одетый в обычную венецианскую (венецианскую – потому что на лодке видна forcola, особой формы уключина для весла, позволяющая управлять гондолой) одежду. Фон – башня-тюрьма: наверх тянется веревочная лестница – и море, довольно бурное. Кто именно персонажи картины – и в каких отношениях друг с другом они находятся – остается только гадать; принято считать, что женщины – это (заточенная Цезарем в башню посреди моря) Арсиноя, сестра Клеопатры, со своей служанкой, тогда как (предположительно вызволяющий их) рыцарь – это Ганимед (не тот, который виночерпий у Зевса и который висит через несколько залов, изображенный Рембрандтом в виде увесистого младенца в когтях Зевса-орла, – но наставник Арсинои, евнух), а юноша – его оруженосец/паж. Эта в большей степени озадачивающая, чем что-либо объясняющая интерпретация только усиливает эффект картины – усугубляя его своей «загадочностью».

«Главная» женщина и рыцарь смотрят в глаза друг другу, а вот паж и «камеристка» сосредоточенно разглядывают свои ноги. Поза рыцаря – двусмысленная: рыцарь не то пытается обнять Арсиною – не то отпрянул от нее: уж не собирается ли она столкнуть своего спасителя в воду, во всем его тяжелом вооружении? Возможно, спаситель сам нуждается в помощи; возможно, это момент, когда лодка качнулась на волнах – и Арсиною просто бросило на рыцаря, а он пытается поддержать ее, стесняясь обнять; а возможно, они вдруг посмотрели друг на друга – и их, против воли, примагнитило друг к другу. Силуэт Арсинои зеркально повторяет формы лодки. Женщины выглядят «античными», мужчины – «средневековыми». Словом, тайна, секс, тревожность, замкнутое и открытое пространство, странная встреча двух эпох в одном кадре; надо полагать, в Пушкинском – который в конце 1940-х тоже был своего рода гондолой, пришвартованной рядом с башней-тюрьмой, причем покачивало ее на волнах так, что отдельных персонажей, бывало, бросало друг на друга, – «Арсиноя» производила очень глубокое впечатление. Как следует трактовать все эти гармонии и консонансы? Есть ли к картине какой-то ключ, который просто утерян, – или она намеренно создана как машина интерпретаций, провоцирующая зрителя?

⁂

Круг занятий молодой сотрудницы с очень высокой долей вероятности подразумевал контакт со скульптурой, то есть слепками – которые считались главным достоянием Музея, великой ценностью, ни малейшего пренебрежения: наоборот, вокруг них ощущалась аура «культовости», какой сейчас обладает разве что статуя Давида. Именно в этом сегменте ИА и делает мгновенную карьеру – во всяком случае, к началу 1946-го она уже старший научный сотрудник и хранитель скульптуры Запада. Сама она вспоминает об этом периоде (продлившемся до конца весны 1946 года) «накопления визуального и тактильного опыта» с некоторой самоиронией в голосе: «У меня был список с инвентарными номерами, и я должна была быть уверена, что статуи на месте и что с ними ничего не случилось»[145], – подразумевая, что в ее ведении оказались, ни много ни мало, среди прочего «Давид», Коллеони Вероккьо, донателловский Гаттамелата и прочие ОЧЕНЬ крупные слепки.

Тактильного опыта на тот момент было, пожалуй, даже побольше, чем визуального: сотрудникам, и женщинам в том числе, постоянно приходилось что-то перетаскивать: месяц за месяцем, год за годом, в здание, и так довольно плотно укомплектованное цветаевскими, голенищевскими и румянцевскими коллекциями, заносят то возвращающиеся из Новосибирска и Соликамска, после эвакуации, ящики, то Бородинскую панораму Рубо – а затем еще и «Оборону Севастополя» Рубо же, то половину разоренного ГМНЗИ, то подарки Сталину…

Во всем этом изобилии было нечто абсурдное – радушный прием новых поступлений подразумевал, что в этой ситуации нет ничего экстраординарного: Музей занимается своим обычным делом – консервация, реставрация, экспозиция. На деле же консервировать в таких количествах – невозможно, показывать было – негде, а чтобы отреставрировать одну только присланную из Европы живопись, потребовались бы десятилетия, не говоря уж про скульптуру и декоративно-прикладное искусство, особенно фарфор, гобелены, ковры, оружие, мебель и костюмы.

Поскольку после обрушения стеклянной крыши здание было закрыто сверху скорее условно, там и сям случались протечки – на экспонаты в том числе; надо было регулярно выявлять очаги аварийности, расставлять на чердаке ведра – и не только днем, а и ночью, раз в три часа, дозор – научный сотрудник в компании пожарного, электрика и милиционера – обходил весь музей. Работников в ГМИИ было немного, и закрытый для посетителей Музей походил на пуссеновские пейзажи: поросший быльем ландшафт, в котором тонут небольшие фигурки людей, ведущих странную полупризрачную жизнь на фоне почти руин.

О повседневной жизни героини сразу после поступления на службу в Музей можно судить по первому известному конфликтному эпизоду с ее участием: в конце августа 1945-го исчезла сургучная печать ГМИИ, которой опечатываются на ночь хранилища. 30 августа по факту утери учреждена проверочная комиссия, установившая невиновность ИА: инструмент пропал уже после того, как «начальник внутренней охраны Музея т. Исаев получил его в 7 ч. 30 мин. от ответственной дежурной по Музею тов. Антоновой И. А.». Исаеву вкатили строгий выговор.

Уму непостижимо, каким образом здесь, во-первых, несмотря на внешний бардак, поддерживался не то что порядок – орднунг, действовали строгие регламенты проверок, правила учета и хранения, соблюдались профессиональные ритуалы – и виновных в нарушениях штрафовали и увольняли; а во-вторых, как все эти хрупкие крупномеры втискивались в малогабаритное здание, в котором, кстати, по-прежнему, кроме собственно экспозиционных залов и служебных помещений музейных сотрудников, располагались жилые квартиры – с детьми, домашними животными, гостящими родственниками, друзьями и так далее. Некоторые жильцы – которых теоретически вот-вот должны были переселить куда-то еще, – работали в Музее: смотрителями, реставраторами, телефонистками, завхозами-комендантами; но были и совсем посторонние.

Разумеется, вся эта масса из людей и произведений искусства время от времени вступает в неуправляемую – хотя и предсказуемую – реакцию: так, например, 1 апреля 1946 года дети проживающей в Музее семьи Шкаликовых «разожгли костер возле помещения, где хранятся строительные материалы во дворе музея» – и едва не спалили все здание (цитата – из принятого сразу же после описанных событий противопожарного указа).

Для ИА и ее коллег пребывание и рабочее функционирование в этом пространстве, где даже по Итальянскому дворику можно было пройти, лишь как следует втянув живот, было, надо полагать, еще и школой стоицизма: существования одновременно в немыслимом богатстве, с «Сикстинской Мадонной» и «Венерой Урбинской», – и в абсолютной бедности и разрухе[146]. В Музее не было ни внутренней телефонной связи, ни элементарного противопожарного инвентаря, ни регуляторов влажности, ни кондиционеров, ни даже туалетов на первом этаже (их по распоряжению Меркурова оборудовали только в 1946-м, а вот на настоящий гардероб так и не расщедрились: только вешалки, где склонные к неоправданному риску гости оставляли верхнюю одежду). Каждый квадратный миллиметр пространства использовался под запасники. Картины стояли рядами, скульптура – даже мелкотравчатая – вперемешку с XXL, без шкафов; а еще ранней весной и поздней осенью здесь не работало отопление и резкие перепады температуры убивали экспонаты; сотрудники сбивались с ног, чтобы обеспечить хотя бы минимально допустимые условия хранения шедевров и заодно не запускать научную деятельность.

Энергичность ИА, меж тем, явно произвела на дирекцию должное впечатление, и уже 8 октября 1945 года она – в компании с будущим мужем и еще двумя коллегами – становится старшим научным сотрудником, с окладом 800 рублей в соответствии со штатным расписанием; помимо собственно денег, время от времени хорошая работа вознаграждалась ордерами на дефицитные промтовары: ботинки, полуботы, калоши, отрезы шерстяной байки. В Измайлове выделяли землю под коллективный огород[147].

Могла ли ИА, придя работать в Музей, мечтать о том, что когда-нибудь возглавит его? В этой сфере, как и в большинстве других, было множество ярчайших женщин[148], однако доминировали мужчины, и никто никогда не слышал, чтобы директором музея такого уровня становилась женщина.

Закрытый – но вовсе не заколоченный – Музей был укомплектован не только гипсовыми статуями, но и живыми людьми самого крупного калибра, в диапазоне от будущего мужа ИА выдающегося искусствоведа Е. И. Ротенберга до скульптора Меркурова, одного из авторов проекта Дворца Советов, того самого, с колоссальной статуей Ленина наверху. Казалось бы, на фоне Меркурова, Виппера, главного хранителя Губера, Чегодаева[149] карьерные перспективы ИА выглядели не особенно лучезарными; и все же знаменитая фотография 1945 года, с трофейными ящиками, – уже как будто из директорского портфолио: в какой еще должности можно столь энергично руководить обновлением музея за счет новых поступлений? Видимо, «омузеивание» ИА произошло в считаные месяцы: едва попав на Волхонку, она моментально преобразилась – и раз и навсегда превратилась в ту Антонову, которую все знают: эй вы, это тащите сюда, а это ставьте вот здесь! Ее жизнь до музея кажется странной, эфемерной – что эта улитка на протяжении 23 лет делала без своей раковины?

Интенсивная подготовка к «перезапуску» закрывшегося в войну Музея стартовала с весны 1946-го. Выяснилось, что сотрудники потеряли навыки практической работы со зрителями (или не успели получить их вовсе). Начальство в экстренном режиме устраивает семинары, прежде всего по античному искусству (методы научного описания памятников, чем отличаются оригиналы от слепков, а греческие оригиналы от римских копий, как рассказывать об античных вазах и терракоте) и принципам экспозиции.

3 октября 1946 года открылись десять залов (далеко не все: Греческий дворик, «Северного Возрождения», Белый – по-прежнему заняты под запасники); озадачивающим образом в выгороженных помещениях показывают не только основную коллекцию, но еще и выставки: так, в 1947-м вся Москва ходила сюда смотреть на искусство югославов (впрочем, потом Сталин окончательно поссорился с Тито, и югославы почтительно испарились).

ИА пока еще не водит экскурсии: предварительные «прослушивания» начались поздней осенью 1946-го, подготовленность аспирантки ИА Комиссия проверила 11 ноября, и ее – в отличие, к примеру, от будущей заведующей всей пушкинской египтологией Светланы Ходжаш – сразу допустили «к зрителю». (Как и Е. И. Ротенберга, который в 1947-м стал ученым секретарем Музея.) Уже 2 декабря 1946-го на методическом совещании с коллегами «т. Антонова» делится своим опытом: она «ведет экскурсию не меньше 2 ½ часов, причем на античный раздел уходит ровно час ‹…› В показе она старается найти то ударное слово, которое давало бы точную характеристику вещи, выделяя ее из других вещей, и не отходит от этой вещи до тех пор, пока не почувствует, что группе она стала понятной. В частности, когда она дает Карраччи, она показывает одновременно портрет [кисти Франческо] Франча, чтобы они поняли, что этот портрет лучше и что он чисто ренессансный. Она считает, что важно им доказать принципиальную разницу между этими двумя картинами, показать, почему Карраччи хуже, дать сравнительный анализ, чтобы они поняли, что маленький портрет Франча лучше, они должны ощутить, что Карраччи уже не ренессанс».

«Почему Карраччи хуже», можно объяснять так и эдак: каждая экскурсия – школьная, общеобзорная, углубленная – оплачивалась по своему тарифу[150]. Ежемесячная индивидуальная норма экскурсий для сотрудников – 28; но для ИА – меньше, всего восемь; и все потому, что с весны 1946-го она прежде всего аспирант, а не сотрудник экскурсионного отдела.

Дело в том, что – сущий теремок – в 1946-м на Волхонке, 12, разместилось еще и учебное заведение: аспирантура, позволявшая получить степень по искусствоведению.

Это был первый опыт Пушкинского по части предоставления образовательных услуг такого уровня; странным образом то, что для всех было только музеем, для ИА оказалось еще и «вторым университетом» – причем буквально.

Судя по сохранившейся в архиве Музея записи о том, что 1 сентября 1945 года ИА на 15 дней берет отпуск – «для сдачи вступительных экзаменов в аспирантуру МГУ», изначально она планировала идти в университет. Не сдала ли она какой-то экзамен (маловероятно, судя по ее другим оценкам) – или отказалась от учебы на Моховой, получив заверение, что аспирантура при Музее перспективнее, мы не знаем. В любом случае, если в университете продолжали изучать эволюцию образа св. Себастьяна в итальянской живописи по черно-белым диапозитивам, то ИА могла сделать несколько шагов – и увидеть не то что цветные фотокопии, но оригиналы Антонелло да Мессины, Лоренцо Коста и Аннибале Карраччи; от такой возможности и учащиеся, и преподаватели испытывали, надо полагать, приступы головокружения.

Первые аспиранты появились – по результатам экзаменов – в марте 1946-го: десять человек, среди них ИА, С. Ходжаш, А. Каменский, Н. Сидорова. При поступлении ИА – «русская, член ВЛКСМ, место работы: хранитель скульптуры отдела Запада ГМИИ» – сдавала три языка: немецкий, итальянский, французский. В конце апреля 1946-го, уже в статусе аспирантки, она оставляет должность и сдает фонды преемнику; с этого момента ей больше не нужно раз в месяц дежурить по ночам.

В индивидуальном учебном плане ИА записано: специальность – западноевропейское искусство, научный руководитель – проф. Б. Р. Виппер, тема диссертационной работы – Паоло Веронезе. На протяжении трех лет в аспирантуре изучали два иностранных языка, диалектический и исторический материализм, историю философии, эстетику и, весьма углубленно, историю искусства: например, коллоквиумы по западноевропейскому искусству назывались «Изображение толпы у Донателло», «Что нового дал Веронезе в композиции», «Каналетто – Гварди». В курс обучения входили также семинар по музейному делу и музейная практика – в первые два года 100, в третий 300 часов: ведение экскурсий, хранение и учет, составление экспозиции, составление карточек научного каталога. В отчете о музейном практикуме, помимо проведенных 80 экскурсий, ИА запишет себе изучение реставрации и консервации, а также командировку в Ленинград для работы над темой диссертации.

Окончив аспирантуру «с табелем Володи Ульянова» («из латыни пять, из греческого пять»)[151], ИА вошла в тройку выпускников 1949 года, официально направленных на работу в ГМИИ: она сама (отдел Запада), С. Ходжаш (Древний Восток), Н. Сидорова (античное искусство) – и была зачислена на должность старшего научного сотрудника в отдел (научной) пропаганды. Ее оклад составляет 790 рублей (для сравнения: директор Слоневский – 2000, Виппер, зам. директора по научной части, – 800 (полставки), главный хранитель Губер – 1500, С. Ходжаш, тоже старший научный сотрудник, но уже с кандидатской диссертацией, – 1000, подсобные музейные рабочие, у которых на тот момент огромные неоплачиваемые переработки из-за выставки подарков Сталину, – по 400).

⁂

«Ученица Виппера» – важнейшая часть идентичности, «ипостась» и часть харизмы ИА; в уже довольно позднем интервью[152] она отметила Бориса Робертовича как одного из двух наиболее повлиявших на нее людей, аттестовав его как «очень крупную и максимально зажатую личность» («зажатую» – потому что жившую «под дамокловым мечом ареста, поскольку про его папу очень плохо написал в свое время Ленин»).

Борис Виппер, несомненно, самый значительный ученый за всю историю отечественного искусствознания, величина калибра Роберто Лонги и Бернарда Беренсона; его «Введение в историческое изучение искусства», двухтомник «История итальянского Ренессанса», «Проблема и развитие натюрморта» столько же произведения искусства, сколько материализованные идеи.

В 1943-м директор Пушкинского Н. Романов позвал его замом по науке; на протяжении почти четверти века именно Виппер был главным сокровищем Пушкинского – которому очень повезло, что этот ученый и писатель выбрал именно его в качестве своей башни из слоновой кости. Здесь вокруг Виппера сформировалось научное сообщество, плеяда учеников, и в этом смысле название знаменитых научных чтений Музея – «Випперовские» – выбрано безупречно; по большому счету и Музей можно было назвать Випперовским.

Борис Робертович старше ИА примерно на два поколения – на 36 лет. Он родился в профессорской семье, был учеником и затем коллегой Ивана Цветаева, Николая Романова, Владимира Мальмберга; университетские учителя ИА М. Алпатов и В. Лазарев в молодости – его студенты. После революции Випперы уехали из России – и осели в Латвии, но после 1940-го по приглашению Сталина, ценившего отца, крупного историка, переехали в Москву. Б. Р. Виппер, уже тогда автор нескольких книг – что важно, успевший объездить Европу и увидеть то искусство, которому он посвятит жизнь, не в плохих фотокопиях, а своими глазами, – пошел преподавать в ИФЛИ, где стал завкафедрой истории искусств – практически в тот момент, когда туда поступила ИА. Она вспоминает анекдотические слухи о приезде латвийского профессора, очень строгого: девушки, трепетавшие перед сдачей зачета, объявляли себя беременными, лишь бы тот смилостивился. И в ИФЛИ, и позже в МГУ Виппер читал годичный курс введения в историческое изучение искусства.

Именно Виппер не просто дал ИА базовые представления об истории искусства и навыки сравнительно-исторического искусствоведения (условно: как Афродита Книдская «превратилась» в Венеру Джорджоне, та в Урбинскую, та – в «Олимпию» Мане и так далее), не только познакомил с базовыми иерархиями, не только привил вкус и способность самостоятельно, «вслепую» отличать шедевр от средней вещи, но, можно сказать, вдохнул в нее жизнь, как в Адама: научил наблюдать за светом и воздухом, внутри которого живут изображенные фигуры и предметы, «слышать… красочную звучность картины», видеть в ней разные виды света: «свет, отражаемый поверхностью, и глубокий, внутренний свет. Первый свет динамичный, но бескрасочный; второй – горит цветом, проходя через несколько красочных слоев»[153]. Виппер не преподавал «знаточество», но «намагничивал» своих учеников, наделяя способностью улавливать этот объективно существующий, материальный свет, горящий там, внутри полотна; и ИА сама позже, в своих лекциях, именно это «випперовское евангелие» и ретранслировала – показывая, как горит этот свет, и объясняя, что его не разглядишь ни в самой лучшей копии, ни через экран и что в нем и состоит отличие великой картины от средней[154].

Виппер был уникальной и счастливой комбинацией большого ученого и большого писателя. «Тинторетто первый из итальянцев от освещения пришел к свету. Он бросил на шумящую арену своих картин десятки световых ударов, водопад мигающих огней. Вместо нежного, разглаживающего, пластического сфумато он добивается света ударного, света-движения, света живописного, в ярких контрастах с тенью, в богатстве борьбы теплого с холодным. ‹…› Если так можно сказать, Тинторетто изобрел какое-то новое естество для предмета, некий божественный состав, из которого он лепил вещь. Его облака, его бокалы и сосуды, его фрукты и ткани сделаны из света, из какой-то неведомой, серебристой, фосфоресцирующей материи. Они живут изнутри, своей трепетной энергией, сцепляясь из атомов краски и снова разлагаясь»[155]. Многие его экфрасисы суть сами по себе шедевры: настоящие стихотворения в прозе – причем далеко не импрессионистические, как большинство эссе такого рода; Виппер выписывает свои искусствоведческие натюрморты с той же изумительной точностью, что Виллем Кальф – срезанную спиралью лимонную цедру, а Питер Клас – отражающийся на серебряных сосудах тусклый комнатный свет; не было и нет никого, кто умел бы на русском сочинять об искусстве так, как Б. Р. Виппер.

Несмотря на продолжительность взаимоуважительных отношений, ИА не была, похоже, ни «любимой ученицей», ни близкой подругой, ни тем более «дщерью царёвою»; Виппер, судя по отчетам мемуаристов, неизменно оставался человеком закрытым, и чьи-либо претензии на то, чтобы воспринимать его в качестве эрзац-отца или хотя бы, метафорически, «Зевса», из чьей головы рождаются афины, вызвали бы у него недоумение. Наиболее интимно-лирическим из всей – скудной – антоновской випперианы остается ее рассказ о том, как они с мужем ездили на дачу к Випперам в гости: «подружились до такой степени» (потупив глаза, ИА замечает, что была ему интересна скорее в качестве жены Евсея Ротенберга, чем как самостоятельная личность), разговаривали там об искусстве и футболе (Виппер был заядлым болельщиком и даже несколько раз, когда сам не мог пойти на матч, предоставлял ИА и ее мужу свой абонемент на стадион, расспрашивая потом, «как сыграл Бабашкин»; фраза, превратившаяся в семейный мем).

ИА, похоже, ни на миг не забывала о курьезности ситуации, в которой Борис Робертович Виппер является ее заместителем; они проработали вместе в этих должностях почти семь лет. Утрата Виппера, 78-летнего патриарха, осознание своего одиночества и меры личной ответственности могли подтолкнуть «молодого директора», осознающего тотальную ограниченность своих возможностей, к идее «мыпойдемдругимпутем»: сделать из ГМИИ Музей-площадку, «фабрику выставок», получающую дивиденды от управляемой легитимизации запрещенного искусства, – и за счет этого превратить его в музейную институцию номер 1 в стране, несмотря на весьма скромную, по сравнению с соседями, коллекцию.

⁂

Помимо «аятоллы» – или даже «скрытого имама», функции которого в антоновском Пушкинском исполнял Б. Р. Виппер, в Музее был еще и своего рода «великий визирь», колоритнейшая личность – и, возможно (Г. Козлов, живо интересовавшийся прошлым своего музея и заставший в конце 1980-х несколько старожилов, приходит, с их слов, именно к этому выводу), одна из ключевых фигур в жизни и карьере ИА.

Андрей Александрович Губер (1900–1970) преподавал Ирине Александровне в ИФЛИ, потом в МГУ[156]; в Пушкинский он пришел в 1945-м, практически одновременно с ИА, и через несколько месяцев занял должность главного хранителя, в его случае – музейного éminence grise.

Именно А. А. Губер, на протяжении многих лет – непосредственное начальство ИА, а затем ее правая рука, стал первым сотрудником Музея, плотно интегрировавшимся в международную деятельность: в 1956-м и 1958-м он занимался советскими выставками в Италии, в 1958-м работал комиссаром советского павильона на Венецианской биеннале, затем отвечал за советское участие в выставках в Нью-Йорке и Сан-Паоло. И именно Губер – напоминает Г. Козлов – был самой авторитетной фигурой в советском комитете Международного совета музеев (ИКОМ), занимая пост заместителя председателя, и именно он «пробил все ходы в эту систему взаимоотношений с западным музейным миром»[157].

Известно[158], что он был из обрусевших немцев, помещиков и промышленников, что воевал в Гражданскую – в Красной армии; что, занимаясь с пленным итальянцем, хорошо выучил язык и переводил труды Леонардо да Винчи; что в молодости имел репутацию «авангардного искусствоведа», приятельствовал с М. Булгаковым и Г. Шпетом. Т. Прилуцкая, сначала учившаяся у Губера в университете, а затем работавшая с ним в ГМИИ, описывает его как музейного «рыцаря» – и тоже упоминает о впечатлении, которое он производил: «иностранец среди иностранцев», «какой-то не советский»; «умный», «красивый», «обаятельный»; «Он был такой "немец": высокий, красивый, элегантный, отутюженный и заштопанный всегда весь. Он приходит на работу в костюме всегда, в белоснежной рубашке. Мы ходили – в 9 утра, вешали номерки. Навстречу идет Андрей Александрович, а рядом маляры с ведрами, а он в костюме вот так несет стремянку. Вот он весь в этом! Всегда здоровался за руку. Замечательный! Обожали его. Очень воспитанный». «И с Антоновой прекрасные отношения. Но Антонова могла сделать так, чтоб человек отправился на тот свет». Намеренно? «Случайно, конечно. Она его любила больше всех»[159][160].

Г. Козлов тоже уверяет, что и Виппер, и Губер были «музейные немцы»[161]: очень специфические, «штучные» люди, которых занесло в Музей по разным причинам, – но именно они создали там атмосферу, в которой Антонова выросла из «обычной» аспирантки в директора, который выглядит «как английская королева». По мнению Г. Козлова, для карьеры Антоновой в Музее из этих двоих гораздо важнее был Губер, и даже то, что в Музей ее привел Виппер, не столь важно: «В музей ее мог привести кто угодно, но когда она стала работать в музее, от Виппера в музее по-настоящему ничего не зависело. Как говорила одна из старых музейных сотрудниц, Виппер сидел в своем кабинете и писал теоретические труды, а музейная жизнь шла вне стен этого кабинета». «Андрей Губер и был фактическим директором – скрытым – Пушкинского»[162].

Во всяком случае, если в научном плане репутацией места, где все всегда в полном порядке, Музей обязан Б. Р. Випперу, то в техническом, хранительском – педантичному Губеру. Состоя в должности главного хранителя, тот руководил всей практической деятельностью – и при С. Меркурове, и при А. Замошкине, и в первое десятилетие антоновского царствования; и именно он сумел превратить не им устроенный бардак в «идеальный город». «Губер был бог, он был главный человек, он вообще все определял», принимал решения. «Это был зубр колоссальный». По словам Г. Козлова, основная заслуга Губера состояла в том, что тот, со своей «немецкой» педантичностью, написал очень четкую инструкцию по хранению произведений искусства; «вещь в музейном деле, которую уважали эрмитажники»[163]. Более того, по мнению Г. Козлова, в начале 1960-х, устав от чехарды с директорами, именно Губер, прежде всего, выбрал Антонову «в качестве политической ширмы… не увидев в ней человека, способного его отодвинуть». И именно Губер, опять же по ощущению Г. Козлова, в первые годы директорства ИА занимался всеми важными, по-настоящему ответственными делами: «Вся выставочная политика. Все, что связано с трофеями». – «Не Виппер, именно Губер?» – «Поверьте, все важнейшие документы по поводу трофейной истории подписаны не Виппером, а Губером. Справки, доклады, предложения, протест (написал Губер, когда отдавали Дрезденскую и Пергамский алтарь) – вот это подписывал он». И лишь после десяти лет, в течение которых «она подросла», – избавилась от опеки Губера[164]. Губер же стал одним из тех, кто в какой-то момент столкнулся с антоновским айсбергом – и, несмотря на все свое великолепное оснащение, пошел ко дну. (Правдоподобно звучащая – в силу обилия бытовых подробностей – музейная легенда гласит, будто в кабинете главного хранителя нужно было провести трубу, пробить для этого стенку – однако то ли из-за сложенных там ценных вещей, то ли еще по каким-то причинам это было совершенно невозможно, о чем А. А. Губер и уведомил ИА. Та, по одной версии, кивнула и холодно сказала, что, несмотря на все сопутствующие сложности, будет сделано так, как и следует сделать, по другой – «наорала на него»: «через мой труп», якобы ответил Андрей Александрович – вышел из антоновского кабинета, огласил Белый пол матерной тирадой, которая произвела глубокое впечатление не только на научных сотрудников, но даже и на рабочих, и так благоговевших перед ним, и, провожаемый уважительными взглядами всего коллектива, ушел домой и умер: сердце). Прощались с ним тут же, в Итальянском дворике.

Из сохранившихся в архиве документов видно, что А. А. Губера раздражала идея преобразовать Музей, ядро которого – замечательная коллекция слепков, во что-то еще – например, в «картинную галерею с выставками». Притом что Губер прекрасно знал, что матиссы и дерены стоят в запасниках; ну и что. Судя по тому, что настоящие перемены начались именно после смерти А. А. Губера, первое десятилетие царствования ИА можно квалифицировать как – с оговорками, разумеется, – эпоху регентства[165].

Собственно, видимо, именно в связи с позицией Губера так надолго – до начала 1970-х, на десять лет, – затянулась реализация проекта выноса слепков.

IX

Микеланджело Буонарроти

Давид. 1501/1504.

Копия, гипс.

Высота: 517 см (с постаментом)

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

Царь Давид прожил долгую причудливую жизнь, но Микеланджело запечатлел его молодым – и настолько «окончательно», что теперь сложно соотносить этого юношу со взрослым мужчиной, наблюдающим сверху за купающейся чужой женой Вирсавией, и тем более – с нелепым стариком, скачущим с арфой в эйфории от удачного переноса Ковчега. Все вокруг обветшает и раскрошится, но только не он, вечно 18-летний – вобравший в себя всю классическую череду образов абсолютной мужской красоты – и поликлетовского Дорифора, и Аполлона Бельведерского, и «Давида» же Донателло. Тени предшественников Давида тоже обитают в Пушкинском, но лишь в статусе копий – тогда как Давид, хотя тоже слепок, безусловно, один из ценнейших экспонатов ГМИИ, тот гипс, с которым Музей очнулся из небытия, ключевой компонент «атмосферы Пушкинского».

ГМИИ, надо отдать ему должное, стабильно удивительное место в том плане, что никогда не знаешь, на что именно тут наткнешься – особенно если давно живешь на белом свете: то ли на Тутанхамона, то ли на Билла Виолу, то ли на подарки Сталину, то ли на холм из детских колыбелек, то ли на Дрезденскую галерею, то ли на «Джоконду», то ли на спектакль-перформанс о гигантских растениях… Единственное, что здесь никогда не меняется, главная константа Музея, смысловая ось, вокруг которой вращается весь этот удивительный мир, – Давид[166].

Такой же привычный, как статуя Ленина на площади, он, однако, не выцветает до статуса «слепого пятна», его невозможно проглядеть – даже опостылевший, он все равно остается доминантой и импульсом легкого шока – слишком обнаженный, слишком большой, слишком пропорциональный, слишком грозный. Задающий тон, очерчивающий территорию, осеняющий собой живопись, скульптуру, архитектурный декор, музыкальные концерты и искусствоведческие конференции – он здесь покровитель искусства в целом, Давид, так сказать, Мусагет. Подлинный «директор» этого пространства; ну или символ директора.

В своих популярных лекциях, когда речь заходила о скульптурах Микеланджело, ИА упоминала одну их, подмеченную еще современниками художника, особенность: «"terribilità", то есть грозность, ощущение концентрированной силы, способность к подвигу, к деянию».

Чтобы ощутить эту силу в наиболее расхожем образе Микеланджело, не надо быть патентованным искусствоведом. Давид грозен, в нем – при всей его «тонкости» – чувствуется мощь, и даже его нагота выглядит как доспехи; вам дозволяется созерцать эту наготу – но горе тому, кто позволит себе интерпретировать ее недолжным образом. Готовый к насильственной трансформации действительности, Давид самим своим видом оказывает давление, прессинг, подавляет чужую волю; героический, цельный характер, он одинок – но не отделен от мира, в нем виден потенциальный вождь коллектива.

Эта «террибилита», присущая многим микеланджеловским объектам, была свойственна и самой Антоновой, «в ней это было». Страшно элегантная, лучащаяся светским обаянием, она одновременно источала силу – и в любой момент могла посмотреть не «сквозь» вас, как обычно, а НА вас взглядом горгоны (отсюда слово «парализовала», которое используют, чтобы описать чувство иррационального страха перед ней[167]).

Как и Давид, ИА служила «шерифом», «осью» своего музея – и какие бы поразительные, драгоценные и замысловатые объекты, одушевленные и неодушевленные, в нем ни экспонировались, все они так или иначе были осенены нависающей над ними тенью. Это «грозное присутствие» называли по-разному: «шаги командора», «антоновская поступь», иронически: «вы слышите, грохочут каблуки» и т. д. – но все понимали, что подразумевается одно и то же: опасение встретиться с ожившей статуей, внушающей иррациональный страх силой, появляющейся там, где ее не должно быть, – но она есть. Собственно, это же ощущение – словно ультразвук, нервирующий и заставляющий инстинктивно тревожиться, – и до сих пор заставляет сотрудников Пушкинского приосаниваться, ощущая свою причастность к этой силе, – или поеживаться, в тех случаях, когда кто-то затевает в Музее что-то не то: «При Антоновой, – качают головой, – такого бы не случилось». Как не без удовлетворения заметила искусствовед К. Коробейникова, «ее до сих пор боятся. Дама была высочайшего класса. Правильно делают, она и из могилы достанет»[168].

Проявления эффекта этой «террибилиты» могли выглядеть по-разному. «Фобическое восприятие фигуры директора» (В. Мизиано) совершенно не обязательно было связано с угрозой наказания (увольнения, штрафа и т. п.); иногда само появление ИА в том или ином помещении Музея вызывало что-то вроде паники и благоговения; такое испытываешь в присутствии существа, чья природа и возможности непостижимы, иррациональны и с высокой степенью вероятности враждебны. Рассказывают – преувеличивая, конечно, – будто «обычные» сотрудники могли инстинктивно броситься врассыпную, когда ИА вдруг подкатывала на своей «девятке» к колоннаде, – хотя и не делали ничего дурного: просто курили, «не работали». (Как школьники? «Да, как школьники от учительницы. Или от очень строгой мамы, бабушки. У нее были такие прозвища – Мама, Бабушка»[169].) «Да, очень сложный человек, да, с ней было непросто, – говорит очень тепло относившаяся к ней О. Негневицкая. – Ее боялись на всех уровнях. И стояли перед ее комнатой. Я стояла – меня трясло, физически: я боялась. Я ничего плохого не сделала – но боялась. Это страх перед человеком, который выше меня во всех направлениях, во всем – искусстве, дипломатии… Речь, память, языки, знание стран. То есть скорее благоговение – не физический страх. Страх общения – смогу ли я ответить на ее вопросы, буду ли я соответствовать. А когда входишь – она как-то располагает, сначала спросит про детей – про семью, потом задаст свой вопрос – и обсуждение идет на нормальном… И выходишь оттуда – выжатая как лимон от напряжения, но страха нет… Ты его любишь – он тебе и страшен»[170].

Архитектор Ю. Аввакумов, описывая «эффект Антоновой», упоминает о реакции сотрудников охраны Музея: «Я помню, как проходила в 5-й подъезд (служебный вход в Музей, справа от колоннады. – Л. Д.) Ирина Александровна. Она только появлялась в тамбуре – а милиционер на посту, в форме, срывался с места, преодолевал за секунду пять метров между постом и входом, открывал перед ней дверь, она, не сбавляя шага, не топчась, проходила к турникету, и там он успевал открыть перед ней калитку… Это, конечно, харизма»[171].

«Грозное присутствие» ИА ощущалось далеко за пределами Итальянского дворика. Так, В. Мизиано рассказывает анекдот о том, как однажды, в 1980-е, он оказался в Центре Помпиду, где болтал с приятелями-сотрудниками и вдруг услышал странно знакомый звук, в котором узнал грозный стук антоновских каблучков. Он не нарушал никакие правила, но, по его словам, почувствовал тревогу. Курьез в том, что этот характерный стук был идентифицирован как de madame Antonova и другими сотрудниками Помпиду, французами – которые, моментально ощутив себя отлынивающими от дела, принялись в экстренном порядке тушить окурки – и едва ли не бросились по своим рабочим местам. Самим своим существованием ИА, если можно так выразиться, источала долженствование: я не прошу, а требую; я работаю – и вы тоже обязаны не филонить; не просто болтаться в Музее – но выполнять миссию, каждую секунду ощущать ответственность, демонстрировать выправку в соответствии с планкой, которую задают хранящиеся здесь шедевры, и уровнем государства, которое музейные работники в конечном счете представляют.

«Террибилита» ИА представляла собой не только самостоятельный психофеномен, но еще и почву, на которой прорастали – и, возможно, культивировались – еще более сильные чувства, которые, говорят, различались у разных сотрудников Пушкинского по степени интенсивности в зависимости от их возраста: так, поколение, пришедшее в Музей чуть позже ИА – в конце 1940–1950-х, «смертельно боялось» ее, тогда как следующие поколения – «просто боялись» – или даже «опасались»; как раз они и прозвали ИА Бабушкой – и воспринимали ее строгость уже скорее как экстремальную форму требовательности.

Сотрудники эмоционально неустойчивые могли прятаться от ИА «за колоннами» – чаще всего тоже «нипочему», как бояре от эйзенштейновского Ивана Грозного (в ИА была, говорят, «черкасовская» суровость, театральность, одержимость тотальным контролем, трудоголизм, перфекционизм, подозрительность: «я вам не доверяю!»), просто чтобы лишний раз не столкнуться с ней. Те, у кого порог тревожности был повыше, завидев ее, не сворачивали – однако даже они, когда их вызывали в антоновский кабинет, просто на разговор или на «дирекцию», шли туда словно на голгофу, и, согласно недостоверным источникам, всякий день, уже к обеду, когда первая кровавая жатва была собрана, площадка перед дверью в приемную оказывалась усеяна трупами и полутрупами; Белый пол был аналогом каприйской скалы, с которой сбрасывали в море тех, кто осмелился перечить или ослушаться императора Тиберия.

«Ах вы знаете?! – доносился изнутри женский голос. – Ну и Я тоже кое-что знаю! Уж извините – Я здесь директор! И решать буду Я, это моя ответственность!» Доктора наук, втянув головы в плечи, откупоривали припасенные пузырьки с валидолом – и, пытаясь унять дрожь, снова приставляли ладонь к уху. «Что значит "просто двадцатый век"?! Нет, вы меня обманули! Это депрессивное искусство, а не "просто"! Я вам не доверяю! Вы мне не нужны!»

Свойственный ИА «императивный» стиль общения подразумевал, что она могла повышать голос; по словам свидетелей, обычно она контролировала себя – и словно намеренно усиливала духовую группу так, чтобы звенело в ушах даже у глухого; а иногда «могла даже не кричать – так сказать, что умрешь; сказать, что ты никто»[172]. Гнев ИА мог быть наигранным; ей достаточно было произнести что-нибудь вроде «Это музей, а не ресторан, моя дорогая»[173]; а мог быть безудержным и неукротимым[174].

Посторонним «ужас» подданных перед своей хозяйкой мог казаться комичным; однако, качает головой М. Каменский, «она в своем гневе не была комична. У ИА была определенная психофизиологическая особенность, которая заставляла людей ее бояться, трепетать. С помощью страха она манипулировала большим коллективом. Даже на тех немногих, кто имел иммунитет к этой ее термоядерной ярости, а себя я отношу к их числу, – как розетки бывают на три штырька, а есть на два, на меня ее крик и злоба не действовали, – ни для кого это не проходило бесследно»[175].

Высокочастотной единицей повседневной жизни ИА в музее были так называемые дирекции – иногда расширенные или усеченные, в узком кругу замов, – во многом носившие, по свидетельству некоторых участников, воспитательный характер: необходимо соблюдать график работ… уделить пристальное внимание… проявить особую бдительность в том, что касается… обеспечить безусловное выполнение ранее намеченного. Иногда она ограничивалась короткими репликами по делу (разнос за чью-либо нерасторопность или обнаруженную на рабочем месте пепельницу с окурками: нарушение противопожарной безопасности), а иногда – произносила пространные фиделькастровские монологи, которые характеризуются отдельными свидетелями как образцы агрессивной, театральной, аффектированной, иногда экзальтированной речи, направленной одновременно на подавление воли – и на понуждение к действиям, выходящим за рамки обыденных[176].

Коллеги ИА выслушивали их «всегда с похоронными лицами. Страх обуревал. Боялись. Она вещала – как пифия»[177][178].

Разумеется, можно было бы проигнорировать – как не имеющие юридической ценности, самоироничные и гиперболизированные – воспоминания жертв и ошеломленных наблюдателей о тех бойнях, которые устраивались внутри ее кабинета и перед ним. Однако всякий раз, когда автор переспрашивал – в надежде услышать, что все это скорее комическое преувеличение, что, наверное, в моменты своего «гнева» ИА все же должна была выглядеть скорее смешно, чем страшно, как Раневская в комедийных ролях, ну или хотя бы как хрестоматийный демагог, на манер Фомы Опискина, – следовал ответ: в ней не было ничего комичного. Нет, она не была похожа ни на Раневскую, ни на Фому Опискина. Ирина, гнев Божий, она была грозна и внушала ужас.

Известны – со слов двух и более свидетелей – два совсем особых случая, когда манера ИА повышать голос, похоже, привела к трагическому исходу. М. Каменский рассказывает, «как она накричала на сотрудницу Музея личных коллекций Н‹…› Т‹…›[179], которая организовала выставку к 100-летию "Мира искусства". Причиной недовольства стало то, что одна из сотрудниц Третьяковки, сверстница ИА, авторитетный историк искусства, но никакой эксперт, обиделась, что с ней не проконсультировались. Она пришла к Антоновой в кабинет и говорит: "Ир, что ж такое, со мной даже никто не посоветовался, не спросили, а мне кажется, целый ряд картин поддельные". Антонова, особо не разбираясь, имела с Н‹…› жесткий разговор»[180]. «И ИА ее просто "отхлестала", – говорит другая свидетельница. – Не каждый человек обладает внутренней стойкостью и силой противостоять тому, что сильнее его – и формально, и эмоционально»[181]. Коллеги рассказывают о последнем звонке Н‹…› Т‹…› после разговора с ИА: «Она меня уничтожила». Переживая услышанное о себе, она умерла «молодой, красивой и очень хрупкой»[182], ей было сорок с небольшим лет. Но она умерла после разговора с ИА – или вследствие? «Понимаете, – отвечает ее коллега, – все ранит, последнее убивает. Это процесс, не единичный случай. Как мне сказала врач на похоронах, "у нее прямо голова взорвалась". Может быть, исподволь было и нервное состояние, угнетенность… Н‹…› не выдержала. А поскольку у нее больное сердце, это кончилось трагически. Были еще случаи, которые кончались именно трагически»[183].

Вторая громкая и известная со слов нескольких свидетелей история с похожим сюжетом – про то, как ИА «свела в могилу» (вариант: «сначала выпила из него кровь», а затем «буквально убила его») одного из своих замов: «…она ему сказала – я вас увольняю, вы не будете больше работать, я с вами работать больше не буду, и никогда, ничего не изменится. Я вас считаю никем. И он этого не вынес». Так или иначе, скончался он в 2016-м, а принужден был уволиться за несколько лет до того; автору этой книги частным образом рассказывали, что ИА над гробом извинялась перед близкими этого человека за свою резкость.

Следствием необычных особенностей директорского характера стало то, что, по мнению некоторых наблюдателей, в Пушкинском – точнее, в верхнем управленческом слое – к концу 1980-х сложилась, выражаясь в манере нежелательных организаций, корпоративная культура с элементами токсичности: с занимавшей центральное положение абьюзивной личностью, подвергавшей своих сотрудников постоянным «психосоциальным рискам» и практиковавшей психологическое насилие над теми из подчиненных, кто, как ей представлялось, не соответствовал ее заведомо завышенным требованиям; ощипывала то есть, в переводе на русский язык, тех, кто послабее.

Можно ли квалифицировать правление ИА как диктатуру? Сама ИА (осознавая, что ее характер вырабатывался под давлением конкретных исторических обстоятельств: Пушкинский как институция существовал в основном при авторитарных и тоталитарных режимах, под почти постоянным, так или иначе, давлением государства – или во взаимодействии с ним) не протестовала против этого термина слишком энергично[184]; если диктатура – «высшая форма ответственности»: я отвечаю за все и с меня весь спрос, – то почему нет.

Была ли она в таком случае безжалостным тираном на манер Сталина – или бархатным диктатором, как Мугабе? Провоцировала ли она своим «гневом» тех подчиненных, кого полагала «морковным кофе» (вялыми, недостаточно инициативными), чтобы побудить их к коллективному обсуждению и добиться от них оригинального альтернативного мнения, – или смысл заключался в том, чтобы сотрудники лежали на земле и не думали о том, чтобы поднять голову? Были ли ее рутинные тирады на тему «я одна здесь работаю, а вы все ни черта не делаете» всего лишь безобидным ворчанием – или артикуляционными разминками Салтычихи, которая вот-вот примется втыкать булавки в груди своих крепостных? Можно ли квалифицировать случаи учинявшегося ею «психического насилия» как единичные, несистемные и, по сути, безобидные – или должно признать, что «Антонова правила с помощью психологического террора»? Всякий, кто, намекая, что с Антоновой «не так все просто», прибегает к эвфемизмам вроде «противоречивая фигура» или «неоднозначная личность», вынужден столкнуться с тем, что эти заградительные экраны слишком легко крошатся в пыль посредством reductio ad absurdum: а Кали с гирляндой черепов на шее – «противоречивая фигура»?

Судя по всему, неплохую метафору антоновского Пушкинского представляет феллиниевский фильм «Репетиция оркестра», где в какой-то момент ворчание дирижера на свой оркестр тоже постепенно переходит в истеричный крик – и более того, уже даже не по-итальянски, а по-немецки; от непогрешимого жреца искусства, подразумевается, до Гитлера – один шаг; любопытно, что автор этой книги несколько раз слышал сравнение (гиперболизированное, естественно) манеры ИА самозабвенно и аффектированно ораторствовать на своих дирекциях именно с гитлеровской – и не только от заведомых хейтеров ИА, но и от вполне лояльных ей людей, воспринимавших «гнев Антоновой» или «крик Антоновой» скорее с интересом антрополога – как своего рода объект нематериальной культуры; везде, похоже, все то же самое, и везде зрителя подстерегает мысль о том, что диктатура «дирижера» – единственный способ избежать возникающих по объективным причинам какофонии, бунта, революции и проч. Именно так можно истолковать «Репетицию оркестра» – и историю отношений ИА со своим коллективом. Гнев ИА, в рамках этой интерпретации, был вполне просчитанным инструментом давления и реализации своей власти. Своей – но полезной в конечном счете для всех: разве «уникальный творческий коллектив», состоящий из людей, воспринимающих себя очень всерьез (пусть даже существенная часть их работы состоит в том, что они пьют чай с бисквитом и обсуждают очередные выходки своего директора), не требует авторитарных методов управления, которые «оправданы», потому что работники обычно недостаточно четко осознают, что их миссия – совершать чудо, превращать вино в кровь – обязательна к исполнению?

В этом смысле особенно тонким кажется замечание математика и реставратора О. Негневицкой[185]: в музее больше, чем где-либо еще, должна соблюдаться иерархия – потому как это организация, состоящая из экспертов гуманитарного профиля. Если в учреждениях, связанных с точными науками, можно доказать, что такая-то математическая задача решается так-то, и тот, кто ее решил, тот и профессор, а тот, кто пока еще нет, – его зам, то в условном музее все строится на мнениях, которые, по сути, недоказуемы – и против одного мнения всегда может быть другое: это Боттичелли! Нет, это НЕ Боттичелли! Чтобы избежать вечного хаоса, должна быть четкая иерархическая структура – в рамках которой мнение директора по поводу авторства той или иной вещи или схемы развески картин на выставке априори ценнее, чем мнение заведующего отделом. Тут важно соблюдать неписаные договоренности – кому и при каких обстоятельствах можно выдать объекты из фонда хранения, кто решает, включать ли статью в каталог, какова ответственность за соблюдение дедлайнов и так далее. Диктатура или не диктатура, но ведь факт, что Музей «при Антоновой» представлял собой сложный византийский механизм – который функционировал должным образом.

Антонова-ферштееры, похоже, преобладали в количественном отношении над травмированными и инакомыслящими, иначе с какой стати году в 1990–1991-м, когда в кои-то веки можно было уловить в паруса ветер исторических перемен и сбежать из плена Пушкинской Цирцеи, сотрудники Музея предпочли опустить глаза – и так и не решились выбрать себе нового директора? В конце концов, к тому времени ИА «унижала» их уже тридцать лет – и уж раз все было настолько плохо, можно было указать ей на дверь. Ничего подобного в действительности не произошло.

Совершенно не удивительно, что неплохо разбирающиеся в практическом искусствоведении дамы с репутацией сильных женщин, сами имеющие опыт руководящей работы – Л. Кантор, Е. Деготь, – не склонны осуждать ИА за «авторитарные» особенности ее характера: музейное хозяйство вести – не лапти плести, тряпкам на этой должности делать нечего; и потом – она ведь была «человек своей эпохи». В Москве и Ленинграде было несколько успешных очагов «интеллигентности», где тон задавали авторитарные руководители (Григорович, Любимов, Товстоногов), – видимо, тип, выдвигавшийся в конкретных исторических условиях в ходе естественного отбора. Как заметил с горькой иронией один из долго проработавших в Музее собеседников автора, «была у нас такая сотрудница, которая говорила: "Я советскую власть не люблю за то, что она из таких людей, как Антонова, делает таких людей, как Антонова". Это правильно. Потенциал ИА был огромен. И ее бы можно на базы вражеские сбрасывать, на страх агрессору, – а можно было его как-то получше применить…»

X

Поль Дельво

Пленница (Заброшенный город). 1942

Холст, масло. 89,5 × 99,7 см

Частное собрание

Будто грезящая наяву женщина, обнаженная, – похоже, сомнамбула – не то застыла с поднятой вверх рукой, не то все же движется вдоль портика с колоннадой, по источающему тревожность пространству, напоминающему декириковские ночные площади, отчетливо итальянские: с палаццо, колоннами, башнями, черепичными крышами и конной статуей; городской/«метафизический» ландшафт, странным образом одновременно плотно заполненный классицистскими объектами – и как будто «пустой».

«Пленница» далеко не единственная картина бельгийского сюрреалиста Поля Дельво, где появляется эта обнаженная – то ли живая женщина, то ли раскрашенная кукла: завороженная, зачарованная, забывшая укрыть от посторонних глаз свою сокровенную сущность. Возможно, приняв ее в свой «Воображаемый музей»–2012, ИА разглядела в ней собственный сон, который она охотно рассказывала всем желающим ее выслушать: он приснился ей в 1950-е, когда она была в своем музее хранительницей итальянской скульптуры. Во время ночного обхода она видит, как вероккьовский Коллеони (один из двух конных кондотьеров Итальянского дворика, тот, что чертами лица вылитый Кински в «Агирре, гнев Божий») уезжает из музея – а она бежит за ним; затем через дверной проем он уходит в небо. Много лет спустя, оказавшись на той самой венецианской площади Санти-Джованни-э-Паоло, где припаркована конная статуя, ИА нарочно искала – и обнаружила именно тот ракурс, с которого она видела «своего» Коллеони в финале сна.

Весь Пушкинский, основная среда обитания ИА, – довольно ирреальное, онейрическое пространство.

Снаружи это очень «московское» здание, городская усадьба на стероидах; но, явившись на работу по адресу Волхонка, 12, сняв шубу и отряхнув снег с сапог, вы оказываетесь ни в какой уже не в Москве, а во Флоренции на Виа дель Проконсоло, 4.

Итальянский дворик здорово дезориентирует обычного, «с мороза», посетителя: тот обнаруживает себя то ли в палаццо, то ли в соборе, то ли на площади, то ли на кладбище, то ли в лобби отеля, то ли в замке Майкла Джексона. Лошади, львы, надгробия, епископский трон, засасывающая воронка готического портала, памятная доска Антоновой, «Дщери Иерусалимские» – и голый великан; ощущение, будто здесь перевернулась фура, перевозившая антиквариат – много, очень много антиквариата. Расставленные по периметру карлики в доспехах и гиганты чередуются в непредсказуемом порядке, и от попирания законов естественной перспективы подкруживается голова.

Однако и хаос, и «сюрреализм» – мнимые; так партитура для не умеющего читать нотную грамоту человека кажется набором крючков; для искусствоведа же випперовской школы «кортиле» в Пушкинском – собранный вручную оркестр, исполняющий «симфонию», программа которой – эволюция искусства в Европе на рубеже Средних веков и Возрождения; многослойный и многомерный мир, где каждый объект тщательно отобран и настолько хорошо знаком, что уже «близок», будто родственник.

И все же опыт пребывания на протяжении многих десятилетий в этом эклектичном, фантасмагорическом, радикально отличающемся от обычного офиса не то что даже антураже, а скорее хронотопе, несомненно, сказывался на той личности, которая занимала в этом пространстве центральное место. «Дворик» моделировал свою «хозяйку», задавал ей паттерны поведения, границы возможного, ожидания и представления о собственном статусе.

Невозможно понять, как сформировалась «королевская осанка» ИА, не увидев те стены «свободной копии» Барджелло, в которых она пребывала (так же, как невозможно понять, как была устроена голова ИА, если не получить представления о нескольких базовых книгах ее жизни, вроде вазариевских жизнеописаний и випперовской двухтомной истории итальянского Ренессанса).

Дверь в музей, и особенно в сам кабинет ИА, вела не просто «на работу», но была порталом в 1500 год, в параллельный мир, где вы могли ощущать себя и советской чиновницей – и Симонеттой Веспуччи или Элеонорой Гонзага, хозяйкой Флоренции, Венеции или Рима, Ириной Медичи; коварной, милостивой, грозной и интригующей, излучающей милость и внушающей ужас подданным. И если ИА в самом деле, как говорят про нее, всегда ощущала в себе нереализованный потенциал великой актрисы – и стремилась выдать свой Музей за какой-то еще, то Итальянский дворик был готовым сценическим пространством, чтобы разыгрывать в нем обширный репертуар историй. Про могучую властительницу, которая не нашла в себе сил вовремя расстаться с властью и теперь, когда часы судьбы тикают все громче, осознает, что любой, кто окажется на ее троне, пока она жива, предаст ее – и примется мстить ей за унижения самым жестоким образом. Про снедаемую гордыней рыцарственную даму, которая ведет заведомо обреченную борьбу за абсолютную власть с более могущественным конкурирующим кланом с севера, – рискуя потерять все в водовороте времени и контринтриг. Про медленное угасание насильно принужденной отречься от престола, лишенной власти и почестей, униженной и уязвленной старицы, единственное утешение которой – сын – одновременно является ее же проклятием.

Какими бы театральными, «барочными», «постмодернистскими» ни были эти страсти, сколь бы нелепым ни казался человек, ведущий себя так, будто он хозяин Барджелло или Палаццо Медичи-Риккарди, в сущности, никоим образом им не являясь, – главная героиня проживала свою «ренессансную» жизнь всерьез и не выглядела в этих декорациях ни ряженой, ни сумасшедшей. Конечно, в ощущении пребывания в двух мирах одновременно есть нечто шизофреническое, и некоторые аберрации поведения были неизбежны, но никто никогда не говорил, что она командует армией гипсовых копий, – и не смеялся над ней.

Этот «режим двоемирия» был свойствен, разумеется, далеко не только самой ИА. Многие люди из ее ближнего круга ориентировались в топографии Флоренции, Венеции и Рима, может быть, лучше, чем в Москве (притом что совсем не обязательно когда-то бывали там физически). Погруженность в Италию была одним из родов распространенного в обществе эскапизма, способом экранироваться от советского повседневного абсурда – и домашних обстоятельств; помимо этого, музейные «итальянофилы», каждый день проходя через микеланджеловский зал, ощущали, что в них формировался тот же нравственный стержень и горел тот же огонь, что в титанах эпохи Ренессанса, – огонь, требующий великих деяний, преобразования мира в более гармоничную и прекрасную форму. Сама духовная принадлежность к этому закрытому «итальянскому» клубу предполагала, что спину следует держать прямой, а подбородок – чуть приподнятым, как на пьераделлафранческовских профильных портретах герцога и герцогини Федериго да Монтефельтро и Баттисты Сфорца из Уффици.

Зачарованность или даже одержимость Италией (в самых разных аспектах: ренессансная и маньеристская живопись, опера – от Монтеверди до Нино Рота, архитектура, литература, кино, мода и т. п.): на протяжении всей жизни она вслушивалась в звучание этой речи, всматривалась в эти картины, в эти пейзажи (в последние годы она несколько раз проводила отпуск в гостях у художника Аттилио Стеффанони), в эту архитектуру, в эти статуи – важная часть «культурной идентичности» ИА. Жизнь ИА была пронизана, детерминирована и осенена Италией далеко не только в духовно-неуловимом плане: итальянское Возрождение было ее научной специализацией, ее муж был автором монографии об Италии XVI века; она – как и, напрямую или косвенно, несколько поколений пушкинских искусствоведов – была ученицей великого итальяниста Б. Р. Виппера.

Теоретически ГМИИ – национальный музей мирового искусства в целом; главной ценностью Пушкинского всегда были французы XIX–XX веков; базовыми для коллекции – картины Рембрандта и Пуссена; однако с момента воцарения ИА (которая перед своим назначением на пост директора занималась тем, что на музейном жаргоне называется «хранить Италию») душа у этого Музея стала, безусловно, итальянская и сама жизнь в Музее превратилась в продолжение сна об Италии. Музей – во всех аспектах, от дизайна главного зала до неизбывного идеологического шлейфа «Москва – Третий Рим» – был чем-то вроде лазерной голограммы обетованной Италии, которая проецировалась на территорию в районе Волхонки. Италия, подразумевалось, – оригинал, эталон и (художественный) камертон, сообразно которому организовано не просто даже просвещение публики, а именно «итальянизация нравов» – каковой, собственно, и занималась ИА в своей лекторской ипостаси: привитие, скажем так, «Москве» вкуса к изящному, чувства прекрасного, умения жить в красоте и наслаждаться гармонией. Антоновский Пушкинский был своего рода аналогом «Мертвых душ», «Последнего дня Помпеи» и «Явления Христа народу» – сугубо национальным феноменом, «главным символом» страны, созданным, однако, в Италии.

В практическом плане эти «духовные узы» проявлялись в том, что Италия, начиная с 1950-х, соперничала с Францией за статус главного партнера Музея и неиссякаемого источника для разного рода выставок. Удачным образом в Италии после войны орудовала сильная коммунистическая партия (что способствовало налаживанию контактов и делало поездки туда менее затратными); так, начиная с лета 1961-го и до конца 1980-х – когда этот художник, особенно в качестве автора «героических» картин, стал выглядеть уже малость démodée, – в Пушкинском регулярно устраивались выставки Ренато Гуттузо; делаем выставку Гуттузо – но по дороге присматриваемся, можно ли привезти Караваджо[186]. Однако подлинно золотым веком Пушкинского стали 2000-е – среди прочего, в связи с теплыми отношениями Путина – Берлускони: именно благодаря политической поддержке президентов, министров, послов, культурных атташе из Италии в ГМИИ рекой текли самые крупнокалиберные шедевры – в рамках «диалога культур» и «перекрестных годов». В этом смысле характерна, во-первых, выставка 2005 года «Россия – Италия. Сквозь века. От Джотто до Малевича», куда приехали «Клевета» Боттичелли, «Донна Велата» Рафаэля, «Женская головка» Леонардо, «Старуха» Джорджоне, «Святой Георгий» Мантеньи, фреска «Святой Юлиан» Пьеро делла Франчески из Сансеполькро, «Мадонна» Антонелло да Мессины… плюс Караваджо, Караччи, Гвидо Рени, Тьеполо, Гварди, Беллотто. Во-вторых, вещи, которые показывали на протяжении Года Италии, – завораживающую «Голову Медузы» Бернини, «Афину Палладу и Кентавра» Боттичелли, плюс, опять же, пресловутый Караваджо 2011–2012 года – все из Италии.

⁂

Сейчас кажется, что выставки – естественная и неотъемлемая часть деятельности музея, но так было не всегда.

Трансформация Пушкинского из музея слепков в Пушкинский-нового-типа – открытую миру выставочную институцию – произошла в течение каких-то десяти лет, но сопровождалась судорогами и сопротивлением.

«Дрезден» 1955 года показал, что в стране есть огромный спрос на искусство – и что сами такого рода мероприятия выглядят очень современно, в них «ощущается дух эпохи» и «за ними будущее».

В мае 1956-го, в самый разгар оттепели, открылась французская выставка «От Давида до Сезанна»; среди прочего на Волхонку привезли спецрейсом ни много ни мало «Свободу на баррикадах» Делакруа; на нее явились почти четверть миллиона посетителей – рекорд. Осенью того же 1956-го – года ХХ съезда и ввода советских войск в Венгрию – ГМИИ рискнул устроить выставку Пикассо, а Эрмитаж – Сезанна. В том же 1956-м – параллельно с визитом Хрущева и Булганина в Англию – выставка английского искусства. Затем «Рембрандт и его школа» (с «Данаей», «Блудным сыном» и шестью картинами из Голландии), японское искусство, бельгийское искусство, колоссальная «Искусство Мексики»; практически нон-стоп, марафонский темп. Собственно, с этой серии 1956 года и начался легендарный «антоновский» музейный бум 1960–1980-х: стремление к свободомыслию и социализация в качестве «современного человека» подразумевали посещение «дефицитных» столичных выставок.

Как всегда бывает с хорошими идеями, намерение Пушкинского стать выставочной Меккой породило не только апологетов, но и противников. Далеко не все сотрудники понимали (и понимают: ведь средства на организацию выставок и «светской жизни» можно потратить на публикацию каталогов, научных сборников и проведение научных конференций), почему недостаточно просто показывать и изучать свою коллекцию и зачем тратить время на суету. Разве вещи не должны стоять каждая в своем музее, как это и предполагалось изначально? Зачем их возить – обрекая на стресс и сами произведения, и их хранителей?

Судя по протоколу заседания, состоявшегося в 1957 году у директора А. Замошкина[187] и посвященного плохой посещаемости, к партии консерваторов присоединился А. Губер: «…устраиваемые у нас в Музее выставки не столько приучают к Музею, сколько отучают от него, так как зрители начинают рассматривать музей только как выставочное посещение. Организация выставок носит бесплановый характер, Музей заранее не знает, какие выставки ему будут даны. Организация выставок в Музее приносит ему огромный ущерб, в жертву каждой выставке приносятся многие интересы музея, в частности, для выставок часто приходится изымать части постоянной экспозиции, вещи от частых перемещений подвергаются опасности порчи». Эта позиция сохраняла доминирующий характер на протяжении еще полутора десятилетий; даже в середине 1970-х в музейных стенгазетах, в разделе «Новогодние ожидания», часто писали: «Поменьше выставок!»

Выставки, таким образом, казались всего лишь опцией, далеко не обязательной программой, консервативное большинство сотрудников ненавидело авральные мероприятия[188]; стратегия «блокбастеры-нонстоп» была далеко не очевидной.

⁂

Выступая против выставочного бума, А. Губер нарочно, надо полагать, игнорировал политический контекст, в котором разворачивался финальный отрезок его жизненного пути и в рамках которого ИА вышла на финишную прямую к должности директора Пушкинского музея, чтобы приступить к реализации своей, «антоновской» политики. Начиная с 1954–1955 годов происходит тонкая, очень дозированная, неровная, но и не обвальная либерализация общества сверху – перемены постепенно, через наиболее подверженные прямому воздействию статусные группы, растекаются по всему социальному организму и готовят его к новым условиям. Далеко не во всех областях – но в культуре скорее да, чем нет – Советский Союз активно ищет себе новых партнеров в мире; изоляция и полная опора на собственные силы воспринимаются Хрущевым как повестка прошлого царствования, от которой следует отталкиваться. Культура – удобная платформа для возможной конвергенции, и Музей используется властями как один из инструментов если не либерализации, то десталинизации.

ИА была научным сотрудником отдела Запада, когда в декабре 1953 года – за семь лет до ее назначения директором – в залах музея на Волхонке впервые повесили картины «французов» из ГМНЗИ, и то, что еще год назад могло бы показаться подсудным нонсенсом, теперь уже было приемлемо. Затем наступила пора международных проектов – тоже немыслимых еще пару лет назад. Формальное объяснение необходимости проведения той или иной выставки непременно включало в себя словосочетание «в целях расширения культурных связей с Х». Связи стали ценностью, а не проблемой – однако лишь те, которые контролировались.

В этом смысле излюбленный самой ИА эпизод из ее жизни – как они, или даже «мы», «мы с Эренбургом», открывали первую выставку Пикассо в Пушкинском и кто-то опаздывал, и тогда Эренбург сказал: товарищи, мы ждали этой выставки двадцать пять лет, подождите теперь спокойно двадцать пять минут – может внушить ложное представление о характере происходившего. Выставка эта – сколько бы почитателей Пикассо ни сконцентрировалось на Волхонке (скорее всего, немного) – практически наверняка не была инициативой Пушкинского, который – такой интернациональный, амбициозный и одновременно неискушенный – играл роль своего рода «салона независимых», но, похоже, вслепую: уже свобода, уже все устали от консервативности и умеренности – и уже умирают от желания сделать что-то особенное и лелеют надежду, что скоро «все изменится», – но никто здесь пока еще не знает, как именно «надо» вести себя, чтобы закрепить свои привилегии.

Закопёрщиком выставки Пикассо – и, по сути, идеологическим куратором – стал друг художника (и, похоже, хороший знакомый семьи ИА) Илья Эренбург, обладатель острого политического чутья и председатель Общества друзей науки и культуры Франции; в этом качестве он и предложил привезти картины ВОКСу; повод – 75-летие художника[189]. ИА в тот момент, конечно же, была пока еще не слишком важной фигурой в своем Музее – и вся эта коллизия разворачивалась не на ее уровне; однако впервые в жизни она увидела, что контемпорари-арт в состоянии провоцировать эмоции аудитории не хуже «классики», и поэтому «современный директор» не может игнорировать его как заведомо «не сравнимый по качеству».

С Пикассо или без, но результаты ГМИИ 1956 года впечатляют: вместо запланированных 600 экскурсий – фактически 4013, общая посещаемость 623 000 человек, хотя по плану предполагалось всего 425 000[190].

⁂

Моменты «упоения свободой», однако, чередовались с декларативными репрессиями – так, сразу после окончания выставки Пикассо, в декабре 1956-го, ЦК распространил закрытое письмо «о беспощадной борьбе с вражеским охвостьем» – антисоветской интеллигенцией.

Именно в этот момент главной добродетелью эпохи становится чувство «баланса», способность найти «художественный компромисс». ИА прекрасно осознавала – во всяком случае, ретроспективно – политическую суть этих процессов: так, в беседе с Г. Кизельватером она говорит[191], что музеи сыграли большую роль в воспитании новых поколений и формировании раскрепощенного оттепельного сознания в 1950–1960-е. Ее собственный вклад в этот процесс имеет документальное подтверждение[192].

⁂

Причастившись под влиянием Б. Р. Виппера к культу итальянского Ренессанса, ИА, как и большинство советских искусствоведов, могла погружаться в свой материал исключительно при посредстве книг, репродукций и диапозитивов. Однако если до середины 1950-х среди холмов Тосканы и Умбрии бродил исключительно дух ИА, то в 1956-м ей удалось соприкоснуться с той реальностью, о которой она грезила еще с ИФЛИ, подошвами, материальным образом.

В архиве Музея есть письма директора А. И. Замошкина в Минкульт с просьбами обеспечить сотрудников возможностью выезжать по турпутевкам в профильные страны: им это необходимо для профессионального роста. Сам Минкульт тогда же обращался в ЦК с предложением отправить «наиболее одаренных студентов в творческие командировки в ГДР, Францию, Италию». С той же идеей выступал и МОССХ. ЦК не поддержал – и все же какие-то калитки все равно распахивались.

Еще одно письмо А. И. Замошкина содержит в себе просьбу дать возможность посетить 28-ю венецианскую «выставку» итальянистам Музея – Губеру, И. А. Смирновой (завотделом популяризации), И. А. Антоновой, М. Я. Либману (завотделом репродукций), Э. И. Ларионовой (завлекторием): «Все эти товарищи ведут также большую работу в области популяризации итальянского искусства». Уточняется, что Антонова «специализируется по венецианскому искусству эпохи Возрождения. Она является автором альбома "Венецианской живописи в Дрезденской галерее" и ряда статей по итальянскому искусству. В настоящее время сдала в печать монографию о Веронезе. Тов. Антонова – автор сценария научно-популярного фильма о венецианском искусстве».

В итоге лучшая комбинация карт оказалась у ИА и Губера и в Италию полетели именно они – хотя и в разных статусах. Из разных источников следует, что в 1956-м по Италии курсировали несколько советских «делегаций», так или иначе связанных с искусством: люди, занимавшиеся участием СССР в 28-й Венецианской биеннале, где один из преподавателей ИА, Г. Недошивин, был комиссаром, а главный хранитель Музея А. Губер – вице-комиссаром, плюс еще один научный сотрудник ГМИИ, В. Прокофьев[193], – членом команды, которой предстояло реанимировать построенный еще Щусевым павильон СССР после 30 лет запустения.

То, что сама ИА задним числом называла «зарубежной туристической[194] поездкой от Академии художеств по Италии», куда она была включена «за знание языка», оказалось настоящим гран-туром: Рим – Венеция – Флоренция – Неаполь/Помпеи. Двенадцать дней ИА провела в компании – надо полагать, существенно обогатив свою телефонную книжку, – из нескольких советских художников, крем-де-ля-крем советского академизма, по большей части из тех, чьи работы собирались выставить на биеннале в советском павильоне. Среди прочих там были[195] Борис Иогансон (через год его изберут президентом Академии художеств СССР, какое знакомство для потенциального директора Пушкинского!), Сергей Герасимов (через два года станет первым секретарем Правления Союза художников СССР, еще один ценнейший директорский контакт), Аркадий Пластов, Семен Чуйков, Татьяна Яблонская, Куприянов, Крылов и Николаев (Кукрыниксы) и, из интересного, выдающийся график А. М. Лаптев, недавно создавший свои великие иллюстрации к первому тому николай-носовского «Незнайки»; с ним ИА, видимо, оказалась на достаточно короткой ноге – во всяком случае, тот позволил себе, сочувственно комментируя ее чрезмерное увлечение городскими прогулками в чересчур новых туфлях, преподнести ей стихи собственного сочинения: «Апофеоз любви и воли ее кровавые мозоли». «Я думала, что двенадцать дней – это так мало, но, когда я уезжала, я была счастлива, потому что я чувствовала, что я закончилась, я исчерпала свою возможность восприятия. Я помню, когда я осмотрела всю Флоренцию и собралась в капеллу Медичи, то, оказавшись внутри, возле творений Микеланджело и других великих скульптур, я почувствовала, что мне уже нечем все это воспринимать, и я просто заплакала»[196]. «Оттого что нечем воспринимать больше, все рецепторы будто бы стерлись. Сижу как болванка какая-то, как пешка, сижу и ничего не понимаю – да, Микеланджело, но не могу воспринимать, ощущение исчерпанности возможностей»[197].

На саму биеннале – где было на что взглянуть, от де Кирико до Джакометти, и где Губер с Прокофьевым, судя по их отчетам о господстве «бесстыдного шарлатанства» и «разлагающегося месива красок американских ташистов Виллема де Кунинга и Джексона Поллока», ощущали себя в щусевском павильоне как в осажденной крепости (куда, впрочем, по их словам, пришли укрыться все 188 000 посетителей биеннале) – делегация, в составе которой путешествовала ИА, попала в финале своего тура.

После 1956 года ритм международных вояжей ИА становится по-настоящему напряженным. В ноябре 1957-го она курирует полуторамесячную выставку советского искусства в Чехословакии[198], в 1959-м назначена комиссаром советской художественной экспозиции на VII фестивале молодежи и студентов в Вене (за организацию которой отвечал тогдашний первый секретарь ЦК ВЛКСМ, а впоследствии председатель КГБ Семичастный), в 1959-м съездила в Грецию (именно в этот момент ее застает только что пришедшая работать в Музей Т. И. Прилуцкая: «Я, помню, пришла в библиотеку – и там же Антонова, огромный стол, села и стала рассказывать, как она первый раз в жизни попала в Грецию. Она все говорила: я итальянист, для меня Италия… я люблю Италию – но Греция лучше всего… Тогда была очень открытая. Молодая была, плотная такая… волосы с перманентом – и потрясающе рассказывала»[199]), а в 1960-м отправилась все же в Венецию – на полгода, комиссаром советского павильона на 30-й биеннале.

Кандидатуру на комиссарскую должность предлагал Минкульт из своего кадрового резерва, а утверждал ЦК. К 1960-му ИА была хорошо зарекомендовавшим себя профессионалом, членом партии, с как минимум (известным нам) четырехкратным опытом выездов, дипломированным искусствоведом со знанием итальянского, автором опубликованной книги о Веронезе, старшим научным сотрудником, хранителем коллекции старого итальянского искусства, преподавателем со стажем, замужней женщиной, матерью пятилетнего ребенка и – возможно, самое существенное – обладала опытом кураторской работы.

Сама ИА редко рассказывала о той роли, которую сыграла на VI Всемирном фестивале молодежи и студентов 1957 года (настолько значительном для СССР событии, что директор ГМИИ А. Замошкин счел возможным написать в министерство письмо с просьбой – в связи с наплывом интуристов – временно «усилить коллекцию», после чего в Пушкинский привезли едва ли не пол-Эрмитажа): «Приехало много художников из других стран… я была тогда молодая… Но события фестиваля пережила в полном объеме»[200]. Подтверждение тому: в изданном отдельной книжкой каталоге фестиваля – «Международная выставка изобразительного и прикладного искусства» (Москва, 1957) – редактором значится ИА. Помимо небезынтересных соображений общего характера («Подлинная задача передового искусства – быть светочем, озаряющим путь борьбы за человека, поэтому настоящее искусство всегда гуманно») обращает на себя внимание список «молодых художников 30 стран», особенно его советская часть, в которой присутствуют Эрик Булатов («У источника. Индия»), Илья Глазунов («Сумерки»), Виктор Голявкин (тот самый, который еще и детский писатель), Павел Никонов, Таир Салахов («Ночь»), Олег Целков («Натюрморт с молочником»). Редактором же этой книжицы она стала в силу того, что была куратором («главным экспозиционером») отделения ИЗО на Международной выставке молодых художников в нескольких павильонах ЦПКиО им. Горького: там показывали вещи, которые сложно вообразить себе в Москве 1950-х, – от японского сюрреализма до итальянского неореализма, от мексиканских муралов в духе Риверы до исландских абстракционистов, от Поллока до Рокуэлла Кента. (А экскурсоводами работали другие сотрудники Пушкинского, например И. Голомшток – который впоследствии называл фестиваль ключевым событием эпохи, «разбудившим» множество художников».) При выставке действовала еще и международная студия молодых художников, которую тоже курировала ИА, и золотую медаль на конкурсе – жюри возглавлял Сикейрос – получил 26-летний Анатолий Зверев (который, по словам Голомштока, насмотревшись, как какой-то американский последователь Поллока прямо перед московской публикой разбрызгивает на холсты краску из банок, сам стал «фигуративным ташистом»), а другие награды – Эрнст Неизвестный и Оскар Рабин[201]. Все это к вопросу о том, ограничивался ли кругозор тридцатипятилетней ИА исключительно Веронезе и Тинторетто – и знала ли она о существовании «неофициального искусства» 1960–1970-х.

Вышеописанный букет достоинств героини удачно гармонировал с тем фактом, что прошлыми биеннале – в 1956 и 1958 годах соответственно – занимались люди из ее ближайшего круга коллег, старшие товарищи – Герман Недошивин и Андрей Губер – и более-менее ровесники и приятели – Виталий Прокофьев и Вадим Полевой, которые в состоянии были дать ИА компетентные консультации относительно любых нюансов: где лучше снять гостиницу, как везти валюту и найти местных рабочих, которые должны будут технически обустроить павильон.

В. Горяинов, несколько раз выполнявший функцию комиссара уже после ИА, объяснял[202], что комиссар «был не то, как сейчас куратор: давайте мне Дейнеку, Сарьяна, и все тут. Комиссар ходил на хранилище, выбирал вещи, иногда мог запросить у художника что-то, и после этого все опять согласовывалось с ЦК и с Министерством культуры». Сама ИА, впрочем, уверяет[203], что она «не имела никакого отношения к выбору произведений. Где-то было принято решение послать в Венецию работы Татьяны Яблонской, Александра Дейнеки, Георгия Нисского и так далее. Мне предложили быть комиссаром. Когда я приехала, павильон был в ужасном состоянии – протекла крыша, стояли колом полы. Но на ремонт были выделены деньги, я заключила договор с итальянской фирмой. Я приехала в конце мая, и в середине июля мы открыли павильон – ремонт был сделан быстро, в течение двух недель, и очень качественно». Итальянский язык, заметим, был третьим языком ИА, и вряд ли коммуникации протекали совсем уж беспрепятственно; так, мы знаем, что уже в следующем, 1961, году, после пяти месяцев в Италии, ИА оказывается на музейных языковых курсах в средней группе.

Эмигрировавшая в Великобританию «эрмитажница» Лариса Салмина-Хаскелл, оказавшаяся комиссаром в 1962-м[204], утверждает, что иметь какое-то отношение к официозным советским выставкам[205] было клеймом на репутации хорошего искусствоведа – и что лично она согласилась на это только потому, что, пока раздумывала, наступил момент, когда уже нельзя было отказаться; однако, что касается ИА, судя по ее ностальгическим воспоминаниям, для нее на тот момент это была не просто синекура, а «работа мечты» – которая и спустя много лет наводила ее на широкие обобщения и образные ассоциации. «Я была счастлива оказаться в Италии и объездить 22 города». «У меня произошла переоценка ценностей. Я родилась в Москве, но так же, как мой муж, который родился в Туле, я считаю, что мы родом из Рима»[206]. «В свободное от работы на выставке время я объездила всю Италию[207]. Очень помог посол СССР Козырев, <который> побывал в нашем павильоне в Венеции, после чего пригласил меня в Рим, где познакомил с женой и дочерями. И мы стали путешествовать по стране женской компанией, осматривать достопримечательности. Иногда я выступала в роли гида, но это было не в тягость, напротив, мне доставляло удовольствие рассказывать о том, что знала. Ездила я и сама. Шла на вокзал Санта Лючия, садилась в поезд и через полтора часа выходила в Триесте или Парме…»[208]

Среди прочего ИА припоминает свои визиты в мастерские разных художников, в тот момент живших в Венеции, особенно ей запомнилось знакомство с замечательным художником-реалистом Григорием Шилтьяном, из «русских итальянцев» – он эмигрировал после революции. «Портретист Шилтьян был прекрасный, да и вообще – очень славный человек. Я могла часами сидеть у него в мастерской прямо на берегу канала и смотреть, как он рисует… Он писал какого-то мальчишку. А я сидела и смотрела, как он пишет, смотрела на Венецию из окна, читала книжку».

⁂

Приблизительно к моменту возвращения ИА после пятимесячного комиссарства в Венеции относится известие о том, что с ее сыном Борисом – несмотря на рано проявившийся музыкальный талант и феноменальную память – не все ладно. Она очень переживала за его здоровье, но знала, что может черпать силу в других членах своей семьи: матери и муже. Подругам, которые были посвящены в это печальное обстоятельство ее частной жизни, она говорила: ну нет, я не дам, чтобы это сломало мою жизнь.

XI

Джованни Ланфранко

Давид с головой Голиафа. Ок. 1617

Холст, масло. 74 × 98 см

Собрание Фонда Роберто Лонги, Флоренция

Локомотивом и магнитом большой выставки «Караваджо и последователи. Картины из собраний Фонда Роберто Лонги во Флоренции и ГМИИ им. А. С. Пушкина» (2015), естественно, была принадлежащая фонду версия «Мальчика, укушенного ящерицей» – однако здесь засветились еще несколько десятков любопытных вещей «с тенебризмом», и среди прочего «Давид с головой Голиафа». Джованни Ланфранко (1582–1646) работал примерно в том же сегменте арт-рынка своей эпохи, что и его земляки болонцы Гверчино и Гвидо Рени, при этом никогда не был записным караваджистом вроде Валантена де Булоня или обоих Джентилески. Однако в его большом наследии есть вещи, по технике, теме, композиции, настроению, краскам и особенно свету напоминающие караваджевские, – что позволило Лонго причислить его не только к современникам, но и к последователям автора «Укушенного мальчика».

Впрочем, что касается ланфранковского «Давида», то по части композиции он скорее антагонист караваджевского – того самого, из Боргезе, с автопортретом-головой Голиафа, где Давид смотрит на голову в своей вытянутой руке одновременно с брезгливостью, состраданием и ужасом; его как будто сейчас стошнит то ли от крови, то ли от омерзения, то ли от самого себя.

Давид, угодивший на Волхонку из Фонда Лонги, – интенсивный свет заливает ему плечо, загривок и румяную, резко контрастирующую с бледностью жертвы, щеку; он молод и прекрасен скорее женской, чем мужской красотой – явно наслаждается своим триумфом. Подавшись вперед, в манере бурлаков-на-Волге, он волочит куда-то за волосы тяжеленную головищу Голиафа: она ему выше колена. Поодаль видно свежеобезглавленное тело, вокруг горы мертвого мяса хлопочут пигмеи-израильтяне. Осенний, в коричнево-буро-красных тонах ландшафт придает сцене должную торжественность и какую-никакую мрачность: все ж таки чему тут особо радоваться – человека убили.

⁂

Отношения с отечественными партнерскими институциями всегда были важной частью деятельности ИА; стоит ли говорить, что совершенно особое место среди них занимал Эрмитаж – бескорыстно передавший в 1920-х в ГМИИ сотни выдающихся картин старых мастеров, освободивший в 1948-м Пушкинский от необходимости хранить у себя всю целиком коллекцию бывшего ГМНЗИ, бессчетное количество раз любезно предоставлявший Москве вещи для временных выставок – и внушавший директору дома на Волхонке трепет, почтение и смиренное осознание ограниченности собственных возможностей: «Главный музей может находиться и не в столице. И в данном случае главный музей России находится – это, конечно, Эрмитаж… И наш музей, и Эрмитаж – это музеи мирового искусства, но есть огромная разница, которая заключается просто в масштабах Эрмитажа, это музей-левиафан, есть такие музеи в мире, и он среди них. Наш музей во много, много раз меньше…» Однако даже и сквозь это смирение нет-нет да и прорывались сполохи ее добродушного юмора: «Хотя, конечно, мы с Эрмитажем никогда не пытались конкурировать. Помню, на одном из юбилеев Эрмитажа я так и сказала, что мы по отношению к ним – как Ева, созданная из ребра Адама. Они ведь передали нам когда-то часть своей коллекции. На что, правда, их директор заметил: "Знаем мы эту Еву!"»[209]

О нет; не знали. То есть знали, конечно, – но не до конца.

25 апреля 2013 года ИА оказалась в телестудии на прямой линии с Путиным и в прямом эфире предложила ему подписать указ о «воссоединении»: изъять у Эрмитажа несколько сотен ключевых для его коллекции картин – для передачи в планируемый восстановленный музей ГМНЗИ.

Это предложение – и более чем реальная угроза его осуществления – вызвало шок в Эрмитаже. Несомненно, 2013-й стал худшим моментом за всю историю отношений двух музеев, которые на самом деле никогда не были безоблачными – а с некоторых пор, в силу факторов, связанных с личностями конкретных директоров, сделались откровенно натянутыми; у 2013-го своя долгая история. Однако – хотя у скандала с прямой линией, несомненно, был свой зачинщик – не стоит, конечно, сводить его и, шире, «антагонизм» Пушкинского и Эрмитажа исключительно к двум фигурам, которые персонифицируют эти музеи. Каков бы ни был масштаб обоих директоров, Эрмитаж сильно больше Пиотровского, а Пушкинский – ИА (впрочем, последнее менее очевидно).

В основе этих отношений всегда лежало неравенство естественного характера. Эрмитаж – колоссальный музей, и он упивается своей самодостаточностью и своим вневременным, экстраординарным статусом: первое, о чем осведомился директор этой империи Михаил Борисович Пиотровский у автора, узнав, что тот пишет книгу об ИА (а не о нем), – давно ли он (автор) был в Эрмитаже: «думаю, для книги это важно»; это, без всякой иронии, очень мудрое соображение – потому что иначе как изнутри Эрмитажа невозможно понять степень несоразмерности московского и петербургского феноменов. Пушкинский – музей сравнительно небольшой (и по объему коллекции, и по площади, и по штату научных сотрудников), уязвленный своим неизбывным положением «младшего сына», которому при рождении достались крохи, – и полностью зависимый от возможностей обменов (прежде всего, опять же, с Эрмитажем).

У двух музеев разный вес в искусствоведении: мнения сотрудников Эрмитажа в мировой научной иерархии котируются выше. В ГМИИ после Виппера всходило много звезд – от М. Бессоновой до А. Даниловой, однако никаких газовых гигантов – какими, условно, в Эрмитаже были А. Костеневич и А. Ипполитов, – кроме, конечно, самой ИА, звезды sui generis, – не зарегистрировано. В Эрмитаже лучше, похоже, – по крайней мере, первое время – понимали, как обращаться с щукинско-морозовской коллекцией, – и вряд ли случайно, что именно эрмитажница Изергина перед смертью, в 1969-м, курировала выставку Матисса в Пушкинском.

Однако ж – и вот тут баланс смещается уже в другую сторону – начальство всех мастей на протяжении последних ста лет находится в нескольких сотнях метров от Волхонки – и далековато от Дворцовой площади; поэтому энергичный и оборотистый директор (каковым сама жизнь вынуждает быть любого руководителя Пушкинского), имеющий кураж играть против директора Эрмитажа, может за счет удачного соседства нивелировать разницу – и даже получить некоторое преимущество.

Важный нюанс состоит еще и в том, что наиболее свободно конвертируемые и востребованные «на экспорт» в хороших объемах, ударными порциями, коллекции Эрмитажа – это странным образом не Рембрандт, Рафаэль и Каспар Давид Фридрих, а скифское золото и в еще большей степени Матисс с Пикассо. Щукинско-морозовские по происхождению, они воспринимаются как часть одной с Пушкинским коллекции – и в силу этого Эрмитаж на протяжении десятилетий оказывался (унизительным для себя образом) чем-то вроде сиамского близнеца ГМИИ – тогда как последний, обнаружив себя в такой перспективной позиции, получал возможность не просто наслаждаться именитым соседством, но и доминировать и навязывать отношения абьюзивного характера. А теперь представьте себе, что в Пушкинском музее к власти приходит директор с макиавеллическим типом личности, – и вообразите, какие перспективы по этой части перед ним открываются в связи с вышеописанными обстоятельствами.

Наконец, еще один штрих, также моделирующий трагикомическую историю отношений двух музеев: у них разная корпоративная культура. К примеру, на запрет демонстрировать кому-либо трофейное искусство в Эрмитаже смотрели сквозь пальцы: хранители показывали своих Дега и Курбе хоть своим сотрудникам, хоть их знакомым, приезжавшим из того же Пушкинского. В ГМИИ золото Трои за полвека видели примерно полтора человека. В целом странным образом при Борисе Борисовиче Пиотровском, в 1960–1980-е, Эрмитаж был гораздо более децентрализован, чем Пушкинский, – судить об этом можно по перестроечным годам, когда, например, между ББП и его замом Сусловым существовали разногласия, о которых в начале 1990-х даже писали в ведомственной газете; немыслимая для ГМИИ при ИА прозрачность и демократия. В Эрмитаже в 1989-м был создан совет трудового коллектива, там были выборы; по сравнению с Эрмитажем антоновский Пушкинский – тоталитарная секта: монолитная и под авторитарным управлением.

Что касается «лиц» обоих музеев – директоров, то их очевидная принадлежность к одному кругу единомышленников и публичные декларации не отменяют и серьезных различий. Да, как ИА, так и Пиотровский (в любой из своих версий – как Борис Борисович, так и Михаил Борисович) – «государственные люди» (независимо-от-политического-режима-служащие-не-преходящему-а-вечности), гаранты защиты наследия и традиционных ценностей, надежные, солидные, рассудительные, умные, имеющие развитые навыки придворного общения; и теоретически между ними должен был быть идеальный мэтч – царь Соломон и царица Савская. В действительности, однако ж, в силу разного рода нюансов история этих отношений имела несколько другой референс: и не надо обладать особенно больным воображением, чтобы увидеть в них нечто вроде антагонизма Голиафа и Давида (чье изображение, обитающее в Итальянском дворике, пожалуй, не так уж и случайно стало символом Пушкинского).

Характерно, что еще в 1961-м ни о каком антагонизме речи не шло; его контуры проявились только с середины 1960-х – когда ИА и назначенный в 1964-м директором Эрмитажа ББП оказались равноправными партнерами по многим экспортным и импортным выставкам: обстоятельство, не позволяющее директору крупной институции игнорировать коллегу из институции меньшего калибра.

Именно в силу этого у ИА на руках оказались козыри, позволяющие системно конкурировать с Эрмитажем (идея, нелепость которой была очевидна слишком многим) и которые она методично разыгрывала. Многим мерещилось, будто в ее соперничестве с Пиотровским-старшим ощущалось еще и нечто личное: ведь ИА по всем параметрам – от возраста до положения в научной иерархии – оказывалась в роли «младшей», «ученицы академика».

Была ли ИА важным персонажем во вселенной Бориса Борисовича Пиотровского? «Она важный персонаж в музейной вселенной, российской и мировой. На самом деле очень много выставок делалось вместе… <про коллекцию Щукина – Морозова> говорят – "разделенная", но все время обе коллекции показывали вместе. <Так что> это одна вселенная. Но Борис Борисович с ИА был немножко в разных сферах. Он занимался наукой, а, допустим, деятельность музейных международных организаций – то, что так любила ИА и где она действительно блестяще действовала, – его не интересовала. То есть у них никаких возможностей конфликтации и не было. Ну вот Борис Борисович не любил ездить во Францию – в частности, потому, что он не очень хорошо знал французский, – а с французами трудно, когда не знаешь блестяще язык. А ИА любила все это французско-ИКОМовское, Париж, Франция, Латинский квартал, она сына привозила, водила по Латинскому кварталу… А англосаксонская среда ей была более чужда, как я потом уже наблюдал. Для Бориса Борисовича скорее германско-англосаксонский мир был ближе – ближе по науке, скажем так. Он археолог, а Ирина Александровна – это больше интересы музейно-светской жизни. Поэтому они понимали разницу друг друга и избегали ситуаций, которые могли бы создавать конфликты. Но вокруг всегда было много желающих такие ситуации создавать»[210].

Из разного рода опубликованных реплик ИА складывается впечатление, что она, в общем, дружила с Борисом Борисовичем: нет? «Они, действительно, были знакомы, она много лет директор – и Борис Борисович, соответственно, много лет директор Эрмитажа, и, действительно, я помню ее с детства, и в доме она у нас всегда бывала, и с мамой она моей очень хорошо была знакома, и с моей женой»[211]. Но это скорее неформальное общение коллег – или такого рода «дружба», чтобы вместе, допустим, в отпуск ездить? «Нет, вместе в отпуск… У нас немножко не тот стиль в общении. Но это была хорошая музейная дружба коллег, очень ценящих, хорошо знающих друг друга и понимающих – (сейчас опять перейду на такую… высокомерную шутку), – что между ними и многими другими есть большая разница. Когда меня назначали замдиректора Эрмитажа, после смерти Бориса Борисовича, ИА меня поздравила по-французски: мол, она очень рада, что я на эту стезю ступил. Это был такой уровень дружбы – и все. "Свои люди"»[212].

Различались ли ИА и ББП стилистически – как условно «московское» и «петербургско-ленинградское»? «Различие в стилях очень большое. У Бориса Борисовича – и в Эрмитаже тоже, можно сказать, – был стиль, не привязанный ни к советской, ни к российской эпохе. Не то что высокий – но рассчитанный на некую международность. Наука – она международна всегда, понимаете; даже археология. Искусствоведение – оно немножко менее международно, потому что связано с разного рода политикой. Потом, Ирина Александровна была, конечно, очень советским человеком». Использует ли Михаил Борисович этот термин в данном случае как синоним «вульгарности»? «Нет, просто другой тип человека. Где-то недавно про Артамонова, директора Эрмитажа до Бориса Борисовича, говорили, что он был советский вельможа – и поэтому позволял себе высказывать собственное мнение. А Борис Борисович – несмотря на то, что он был коммунист и все прочее, – был своими корнями увязан с традициями Эрмитажа, Академии, поэтому он не создавал конфликты. Для него… это тоже будет звучать очень высокомерно, но это тоже свойственно самому Эрмитажу: эта эпоха, эти люди – все это преходящее. Мы из прошлого и уходим в будущее, потомственные дворяне…» Вот как; а ИА? «А Ирина Александровна <была> все-таки человеком "нового мира", притом что она была блестящим интеллектуалом и сделала в значительной мере музей таким салоном для московской интеллигенции – она все-таки была советским человеком. И Ирина Александровна, как это принято в столице, использовала для возвышения музея наличие административного ресурса, ну и, соответственно, Эрмитаж это могло всегда обижать – мы же, конечно, главные, но только потому, что они в Москве, – какой-нибудь подарок пойдет туда, а не сюда? Но, опять же, Борис Борисович был большой дипломат, и у них было некое внутреннее ощущение, что есть сферы, где можно сталкиваться, – но не надо. Поэтому все время были благополучные прекрасные отношения. Но… Борис Борисович любил так сказать: "Ну, музей слепков…" Все понимали»[213].

Понимали, безусловно; однако к началу 1980-х эта дипломатичность (плюс, возможно, «настоящая петербургская интеллигентность»: говорят, Борис Борисович, который в качестве академика летал бизнес-классом, оказываясь на одном рейсе с ИА, пересаживался из солидарности в эконом) привела к утверждению картины мира, где – замечает Зельфира Трегулова – именно «ИА была музейный директор номер 1. Борис Борисович Пиотровский был очень серьезным исследователем и музейным директором, но ИА с точки зрения публичности была фигурой номер один. Она первая показала импрессионистов, первая стала привозить вещи из зарубежных музеев, первая выставила импрессионистов в постоянной экспозиции. Пушкинский музей был самым продвинутым – это было общее ощущение»[214]. В итоге Пушкинский с Эрмитажем выглядели как на известной карикатуре ровно той эпохи – где на пьедестале стоят два спортсмена в майках СССР и US, и советский стоит на цифре 2, но при этом 2 выше, чем 1, – и «двойка» поглядывает на победителя-американца не то что даже снисходительно, а буквально – сверху вниз.

М. Б. Пиотровский корректен: «наличие административного ресурса» позволяло ИА выступать с проектами, в которых приходилось волей-неволей участвовать и тем, кому ее музей не был ровней; по сути, это было косвенное принуждение к партнерству – обычно очень осторожное, с тысячами отвлекающих маневров, никоим образом не подлежащее артикуляции. ИА не давала ни малейшего формального повода придраться к себе – и просто обыгрывала Эрмитаж, как в шахматы.

Г. Козлов, работавший в начале 1980-х в Минкульте и по должностным обязанностям курировавший дела Пушкинского, очень выразительно рассказывает («Вот перед вами реальный свидетель, я видел это и слышал!»), как ИА – применяя свои отточенные годами макиавеллианские техники – извлекала пользу для своего Музея за счет того обстоятельства, что «никаких прямых заграничных выставок из Русского музея и Эрмитажа не существовало, все это было жестко централизовано»[215]. «Я увидел это все в расцвете. Основная затея в чем? Пушкинский музей находится в МОСКВЕ, он находится в двух шагах от Кремля. Минкульт находится через бульвар – переходишь и попадаешь в Минкульт. А Эрмитаж находится – в Ле-нин-гра-де. Задача была проста: как использовать эрмитажные богатства для укрепления позиции места под названием Пушкинский музей». «Она увидела – не она первая, – как это все работает, а потом стала мастером использования этой ситуации. Она ее не создавала, она ее использовала. И в этом тоже секрет антоновского успеха – она эту систему изучила и взяла на вооружение. Зарисовка: идет заседание управления изобразительных искусств и охраны памятников. В кабинете – Генрих Павлович Попов, начальник управления и член коллегии Минкульта, Виталий Суслов, первый замдиректора, серый кардинал Эрмитажа на протяжении 25 лет, и Антонова. И они обсуждают сетку важнейших зарубежных выставок. "Блокбастеров". И в какой то момент Суслов – а он был такой апоплексического типа человек, белая голова седая, и очень краснел, когда волновался, такой потрясающий эффект – начинает кричать: "До каких пор вы, Ирина Александровна, будете в своих подковерных играх использовать Эрмитаж, чтобы протаскивать свои тут дела?! Сколько это можно терпеть! Вещи наши – а вы тут их под это дело!.." Антонова не произнесла ни одного слова! Она сидела с каменным лицом, так иронически на него смотря, а он выскочил из кабинета, хлопнув дверью. Совещание прервали. Второй вам пример. Кто уж это придумал – американцы или Раиса Максимовна <Горбачева> или кто-то еще… Звонят в Министерство культуры, а я сижу со своими бумагами в кабинете Кутузовой. Она берет трубку, ей говорят: нам нужна картина, чтоб она была… из Эрмитажа. И Кутузова тут же набирает по телефону и разговаривает со старшим Пиотровским. "Борис, вы подберите там картину – нам нужна тут картина", и я слышу в трубку голос Пиотровского: "Пускай Антонова дает!" И Кутузова ему говорит: "Борис, ты брось, тут такие дела, не до расчетов. Давайте!" Смысл в том – что они ничего поделать не могли»[216]. «Мону Лизу» показывают в Пушкинском – в Эрмитаж она не попадает, – но потом за это платит Эрмитаж, давая свои вещи на выставки во Франции. Это один пример, а их было много! «Выставка называется – "МОСКВА – Париж". Какой Ленинград, какой Эрмитаж. Хоть ты тресни!»[217] (Или, из более недавней практики: за «Аллегорию Живописи» в 2000-м «платили» венскому Кунстхисторишес Пуссенами «из Эрмитажа и ГМИИ» – вот только у Пушкинского в коллекции два Пуссена, а у Эрмитажа одиннадцать, и в Эрмитаж Вермеер – не поехал.)

Помимо этого живого свидетельства, некоторое представление о характере манеры ИА безупречно вежливо выкручивать если не руки, то, по крайней мере, пуговицу на пиджаке партнера, добиваясь исполнения того или иного своего желания, может дать сохранившийся в архиве ГМИИ документ – письмо ИА к ББП, касающееся подготовки к выставке, посвященной 70-летию Музея (1982). «Еще раз благодарю Вас за согласие предоставить 14 картин из Государственного Эрмитажа на нашу выставку… чтобы не допустить снижения ее идейного и художественного уровня. В связи с этим я беру на себя смелость вернуться к нашим прежним переговорам о картине Рембрандта "Флора". Отказ предоставить ее на выставку был мотивирован тем, что после нескольких зарубежных выставок картина нуждается в длительном хранении у реставраторов. Полностью понимая Ваши доводы, я хотела бы все же попросить Вас сделать на этот раз исключение и ввиду необычайной важности для нашей выставки Рембрандта разрешить его экспонировать у нас. Я надеюсь на то, что мои просьбы найдут у Вас понимание, как не раз находили в продолжение долгой истории нашей с Вами совместной товарищеской работы. С нашей стороны Вы всегда встретите готовность сделать все возможное, что мы доказали на деле совсем недавно, послав в Эрмитаж на выставку все живописные произведения Пикассо, в том числе и такие, которые никуда не выдаются. И такие, которые после многократных поездок на выставки остро нуждаются в длительном периоде реставрационного наблюдения (как, например, портрет Волара)».

Борис Борисович Пиотровский скончался 15 октября 1990 года, а 22 октября министр культуры Н. Губенко утвердил его заместителя В. Суслова на посту директора Эрмитажа.

Теоретически в этот момент ИА могла бы сама занять его место[218] – наверняка столкнувшись с неприятием и саботажем трудового коллектива, для которого варяжка из Москвы, да еще с диктаторскими замашками, вряд ли оказалась бы приемлема. Конечно, ИА очень «московская», конечно, ее собственный музей в те годы был на пике своей славы – и с чего бы, собственно, ей покушаться на Эрмитаж? Однако, когда вы вспоминаете ее семейную историю – к примеру, отца, который в 27 лет стал директором крупнейшего военного завода в России, по странному совпадению буквально в нескольких километрах от Дворцовой площади, чуть выше по Неве, – мысль об «Антоновой в Эрмитаже» перестает казаться совсем уж нелепой.

При этом собственно способность – необходимый характер и компетенции – ИА выполнять роль директора Эрмитажа не вызывает у большинства опрошенных автором экспертов ни малейших сомнений: «влегкую».

В одном из немецких некрологов ИА меж тем было написано, что М. Б. Пиотровский с тем же успехом мог бы быть директором любого мирового музея – хоть Лувра, хоть Метрополитена, тогда как ИА – все же директор только своего музея, «музея Антоновой». Согласен ли он с такого рода представлением о ее «неконвертируемости»? «Это не неконвертируемость… – качает головой МБП. – И дело не только в Пиотровском. Дело в Эрмитаже. Потому что Эрмитаж – мировой музей, универсальный, энциклопедический, и он предполагает уровень сотрудников: его сотрудники должны быть вполне пригодны к тому, чтобы работать в любом другом музее мира; так было и в советское время тоже. Все было: и знание языков, и умение общаться, и общий подход. И всегда, когда гости приезжали, побывавшие в Москве, – попадая в Эрмитаж <они говорили>: вот теперь-то мы понимаем, что Россия – это часть Европы. С другой стороны… Конечно, ГМИИ – музей, созданный советским временем, как бы между музеем слепков, – когда МБП произносит словосочетание «музей слепков», в его голосе звучит оттенок брезгливого сострадания, как будто слепки – это что-то напечатанное на 3D-принтере, – и музеем подарков Сталину. Но из этого всего Ирина Александровна его вытащила в музей с репутацией. Она его создавала, создавала ему репутацию, и он связан с ней теперь всегда – но точно так же и она связана с этим музеем. При этом она была еще международным функционером, ИКОМ: и это ей очень шло… Это разные вещи немножко. Вот я мог бы быть директором любого музея – это точно, и меня иногда звали, но я бы не смог быть функционером Международного союза музеев. Есть Музей – и есть много разных музеев. Иногда у большого Музея свои критерии, особые. Это не высокомерие, но это ощущение немножко другой категории. Не выше-ниже – сбоку. И такое бывает. Когда я стал директором, на какой-то конференции, куда я поехал, меня не выбрали ни в какие органы ИКОМовские – я был вообще никто для ИКОМ. Но я был директор Эрмитажа – и именно директор именно Эрмитажа им не годился. Эрмитажный директор – это больше человек мира, не всего музейного сообщества, а семьи. Есть музейное сообщество, а есть музейная семья. Все маленькие музеи входят в музейное сообщество, а в музейную семью входят большие музеи (смеется)»[219].

Некоторые предполагают, что, когда Пиотровский-старший умер, ИА была одним из тех, кто рекомендовал Пиотровского-младшего на должность директора. По мнению Михаила Борисовича, с ней советовались? Она ему давала, может быть, это понять? «Я уверен, с ней не советовались»[220]. И даже притом, что у нее были очень хорошие отношения с министром Губенко в тот момент? «Губенко не был в восторге. Он был с ней в хороших отношениях. Он вообще был славный человек. Но это ее не касалось. Она в этом не участвовала. Немножко другие линии… Примаков говорил папе: посмотрите у себя в семье. Это решалось… Притом что Эрмитаж был безусловно выше Министерства культуры и всего. И в новом Минкульте Ирина Александровна в этот момент не была влиятельной фигурой. Но она действительно была рада, что меня назначали. Искренне – что интеллигентный человек. Что мы хорошо друг друга знаем». «Поскольку она для меня была свой человек – и в этом мире тоже свой, понимаете, она мне говорила по-французски – что вот, наконец пришел приличный человек… И когда мне мои коллеги говорили: "Ну вы что с ней, с ней невозможно работать, обманет на всяких переговорах", я: "Ну нет, зачем, мы дружим и будем дружить, нормально"»[221].

Ни сам МБП, ни даже его прозорливые коллеги, привыкшие к тому, что полагали паразитизмом Пушкинского, однако ж, не могли предположить, что ИА когда-нибудь станет претендовать не на временное пользование эрмитажными фондами, но на то, чтобы забрать кое-какие вещи навсегда.

Она ведь знала МБП с детства и называла его по имени, да? «Абсолютно так. Она меня всегда называла Мишей. Даже на одной из последних встреч, где ошеломила меня. "Миш, устройте мне, пожалуйста, встречу с Путиным, я хочу просить, чтоб нам вернули Музей нового западного искусства". Я говорю (смеется): "Ирина Александровна, во-первых, это не мой ресурс – устроить встречу с Путиным, во-вторых, вы что, с ума сошли? Как я могу защищать эту безумную идею? Не знаю, зачем она вам пришла в голову". Поэтому да, все время <так> было, и называла всегда Мишей, последний раз, когда вручал ей знак Союза музеев России, тоже называла меня "Миша", хотя у нас уже были такие отношения… внешне очень обостренные. Я вообще до сих пор не очень понимаю, что ее подвигло на все это (попытку лишить Эрмитаж принадлежащей ему части щукинско-морозовской коллекции. – Л. Д.)».

Что подвигло – не великий секрет. Переводя ситуацию на язык политики, можно сказать, что ИА, с ее амбициями сделаться хозяйкой сверхдержавы, оказалась в классической ситуации стран полупериферии, вступивших на мировую сцену с запозданием; так, чтобы соперничать с «ядром» – Британией и США, – Японии или России нужна была форсированная «догоняющая модернизация» любой ценой. Соответственно Эрмитаж в силу самой несметности своих сокровищ исторически обречен был (среди российских музеев западного искусства) на роль в лучшем случае гиганта среди карликов, а при неудачных для себя обстоятельствах – Голиафа при Давиде. Естественная стратегия для Пушкинского – вечного «младшего сына», страдающего от естественного майората, – демонстрировать гиперактивность; а поскольку никакой другой возможности подпитки коллекции и, соответственно, развития, кроме того, чтобы заставить Эрмитаж раскошелиться, – нет, здравая мысль о том, что сконцентрированные в одной точке сокровища Эрмитажа по-новому заиграют где-нибудь еще, просто не может не прийти директору Пушкинского в голову. Особенно в нулевые, когда второй важнейшей проблемой ИА – помимо войны за директорство с собственным возрастом – было системное отставание от Эрмитажа, которое грозило обернуться потерей даже и второго места: Третьяковка и Русский очнулись после летаргического сна и могли обогнать Пушкинский уже на ближайшем повороте. Неудивительно, что после стольких лет удачных набегов в какой-то момент эта отчаянная голова додумалась до плана ограбления века: взять и забрать у старшего брата валюту – которая позволила бы за счет обменов устраивать блокбастеры четыре раза в год и превратила бы ГМИИ в сияющий аналог Орсе, храм супершедевров, а Эрмитаж, напротив, в зарастающий пылью склад антиквариата.

Мало того: со второй половины 1990-х министерство перестало контролировать нюансы выставочных договоров отечественных музеев с зарубежными, и расплачиваться за привозные выставки в Пушкинском эрмитажными «скифами», русско-третьяковским советским авангардом и русской религиозной живописью – находилось все меньше охотников (ровно поэтому громкая выставка «Roma Aeterna» из Пинакотеки Ватикана – которой, казалось бы, самое место в ГМИИ – оказывается в Третьяковке).

Осознав, что в новых условиях никто больше не в состоянии навязывать Эрмитажу Пушкинский в качестве нагрузки, МБП быстро усвоил все приличествующие случаю народные мудрости – в диапазоне от «с другом дружись, да за саблю держись» до «садишься обедать с дьяволом, запасайся длинной ложкой» – и принялся отгораживаться от Пушкинского, точнее – отодвигать его на безопасное расстояние.

Четверть века, на протяжении которой ИА изобретательно и эффектно действовала против Пиотровских на манер мышонка в «Томе и Джерри», подошла к концу. «Том», не потеряв в размерах, стал гораздо, гораздо более влиятельным – и в случае чего напрямую звонил по номеру телефона, которого у «Джерри» с Волхонки не было и в помине. И когда в 2013-м «Джерри» пошел ва-банк и попытался оттяпать у «Тома» полдома, тот разозлился не на шутку; мышонку прищемили хвост – после чего закатали в пусть золотую, но все же клетку.

Михаил Борисович задумывается: «Она все время приезжала – на все заседания президиума Союза музеев России, на юбилей Эрмитажа… даже в последнее время, притом что мы вроде в сложных отношениях, но мы всегда ее приглашали… я думал, она не будет, а она приезжала и говорила гадости, на каждом заседании выходила и повторяла, как "Карфаген должен быть разрушен": восстановить Музей нового западного искусства… И еще призывала, как в 1930-е годы, раздать часть коллекций центральных музеев в "провинцию"»[222].

Теперь уже он похож на Давида – но именно караваджевского, разглядывающего побежденное им существо с брезгливостью, состраданием и ужасом сразу.

XII

Карл Брюллов

Сон молодой девушки перед рассветом, между тем как за окном пастух трубит в рожок. 1830/1833

Картон, акварель, лак. 19,7 × 25,2 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

Тонкий-тонкий, брызжущий жизнью акварельный рисунок Карла Брюллова – одна из неочевидных жемчужин Пушкинского: идиллический образ счастливой юности, наполненной грезами о будущем, – под сенью добросердечных родителей и эгидой сверхъестественно прекрасной феи. Парящая под потолком помещения полуобнаженной, в одном накинутом газовом покрывале и венке из роз, та осыпает лепестками и бутонами нижние этажи многофигурной композиции. Спящая юница такая млечно-белая, пейзаж за окном такой пронзительно итальянский, звук свирельки в руках прикорнувшего на завалинке пастушка настолько нежный, а сама вещь настолько приторна, что выглядела бы почти автопародией – если бы…

Если бы в залитой патокой иконке не обнаруживалось что-то не то, нечто лишнее; между потерявшей вес феей и пока еще подчиняющейся законам тяготения юницей обретается не только пара родителей, но и некое третье прильнувшее к ним белокурое существо: ангел, некогда принесший благую весть о скором рождении дочери? Вряд ли: с чего бы отец стал так ласково приобнимать официальное лицо. Скорее уж, блондинка выглядит как сестра брюнетки на ложе – возможно, сводная.

Сулящие грядущую земную славу розовые лепестки и бутоны, разбрасываемые феей, вот-вот достигнут чела безмятежно спящей главной героини – и, открыв глаза, ей, похоже, придется ответить себе на вопрос, почему родители пригрели у себя на груди не ее, а кого-то еще, – и почему этот кто-то вклинился между ней и счастливым будущим.

Отравленный венок. Ядовитые розы. Мнимая идиллия.

Rosebud.

⁂

Первые годы своей жизни ИА провела странным образом в «Дрездене» – в здании гостиницы с таким названием; она располагалась там, где сейчас ресторан «Арагви»: с окнами на Тверскую (Скобелевскую, Советскую) площадь, на монумент Советской Конституции, – «в большой комнате, где был отделен уголок для кухоньки, жили я и мама»[223]. Судя по тому, что в детский сад ИА не ходила, у нее была няня; «папа к тому времени нас бросил – кажется, во второй раз. Мы долго, года четыре, жили без папы, тогда я была еще совсем маленькая».

Загадочная фигура отца, несомненно[224], осеняла собой жизнь ИА – так на пикассовской «Девочке на шаре» присутствие атлета с геометрически квадратной спиной дает дополнительную устойчивость миниатюрной героине.

Чтобы понять, в широком смысле, происхождение ИА – не только «генетику»[225], но в первую очередь тот очень значительный символический капитал, который она получила по наследству, – весьма полезно представлять себе, кем были ее родители, и если в матери ИА мало загадочного («умнейший человек, дореволюционной формации»[226]; за исключением своего впечатляющего долголетия, она вполне вписывается в шаблонные представления о среднестатистической советской женщине ее круга), то фигура отца заставляет зрителя прищуриться; его биография, даже судя по скудному документальному материалу, уж никак не менее замечательна, чем у его дочери.

«Суровый», «строгий», «собранный», «молчаливый», отец ИА был то, что называется «непростой человек», про которого еще в 1960-е в Музее ходили слухи, будто он «мог ногой в кабинет Ленина дверь открывать»; появившийся в «Известиях» прочувствованный некролог[227], подписанный среди прочих М. Фофановой – той самой, с квартиры которой Ленин в октябрьскую ночь 1917-го отправился с подвязанными зубами в Смольный, – и М. Сулимовой – той самой, в квартире у которой Ленин скрывался в июле 1917-го, – укрепили знатоков генеалогии в их мнении о корнях могущества директора. В любом случае биография отца ИА – пресловутая «подводная часть айсберга», к которой следует отнестись с должной серьезностью.

ИА, чаще прочего упоминавшая о том, что ее отец работал электромонтером[228] на кораблях в Кронштадте, затем директорствовал на заводе, а потом трудился в стекольной промышленности, знала об отце гораздо больше – и даже в весьма поздние годы продолжала интересоваться деталями его биографии; она приезжала на Обуховский, расспрашивала о нем сотрудников заводского музея и даже «говорила, что хочет написать книгу о своем отце» (неудивительно).

«Потомственный рабочий» и «профессиональный революционер», Александр Александрович Антонов (далее – ААА) родился 6 декабря 1891 года в Петербурге, в семье перебравшихся в столицу из Смоленской губернии ткачей Торнтоновской фабрики: самой, наверное, крупной и самой передовой в России; к ее рабочим – то есть соответственно к деду и бабке ИА – обращается первая (1895) сохранившаяся листовка Ленина, тогда члена «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», – с призывом бастовать и дать «дружный отпор хозяйской прижимке». ИА утверждает, что тот ее дед «несколько раз приезжал в Москву из Ленинграда; ‹…› такой крестьянский типаж, с окладистой бородой»[229].

Примерно году в 1902–1903-м, очень рано, ААА – «в связи с увольнением отца и матери с фабрики и их долгой безработицей»[230] (видимо, опять отпор прижимке) – бросает школу и поступает на механический завод «Вестингауз» электромонтером[231]. В 1905-м он вступает в протопрофсоюз – Союз металлистов; там он и попадает в «революционное движение»[232] и, по свидетельству ИА, уже в 1906-м[233] вступает в партию. В мае 1906 года он – таким очень мало кто может похвастаться – присутствует на историческом митинге в Народном доме Паниной, где Ленин впервые выступил публично под фамилией Карпов. В 1908-м поступает в Смоленскую вечерне-воскресную школу для рабочих – где лет за десять до этого преподавала Крупская – и оканчивает ее в 1912-м.

В 1912-м ААА призвали в армию, но из-за некоей приключившейся год спустя травмы он демобилизован и, очень кстати перед войной, освобожден от воинской службы. Теперь он поступает электромонтером на петроградский Обуховский завод: крупнейшее в России оружейное предприятие. ИА упоминает, что ее отец работал «на кораблях в Кронштадте»; важнее, однако, для его дальнейшей карьеры, что его деятельность каким-то образом связана с производством оптических приборов.

Там же и тогда же он официально[234], уже с партбилетом (№ 1870138) вступает в РСДРП, именно к большевикам; входит, от Невского района, в городской комитет партии, ведет работу в больничной кассе и кооперативе завода, выступает на митингах и собраниях, печатает на гектографе листовки[235].

С февраля 1917-го для ААА наступают его золотые дни. Его избирают депутатом от большевиков в Невскую районную и в городскую думу. Он один из организаторов майского митинга на Обуховском – где выступил Ленин, и именно ААА встречал его и сопровождал на заводе (годы спустя такого рода детали, свидетельствующие о подлинной причастности к узкому кругу «старых большевиков», окажутся решающими во многих ситуациях). В конце августа он становится депутатом Петросовета (которым руководил Троцкий), председателем Обуховского районного совета и президиума Невского райкома, входит в состав Петербургского комитета РСДРП; это верхушка, боевая элита растущей в тот момент как на дрожжах большевистской партии. В момент Корниловского мятежа ААА организовывал «боевую дружину» Обуховского района и Красную гвардию; эти навыки придутся ему очень кстати через несколько недель – в момент собственно Октябрьской революции, в практической подготовке которой он участвовал непосредственно: «От имени обуховцев Антонов заверил 15 октября Петербургский комитет большевиков: "Завод безусловно выступит по призыву Петроградского Совета"»[236].

За четыре дня до непосредственно Journée назначенный «военкой» (Петроградским Военно-революционным комитетом) Троцкого – Подвойского – Антонова-Овсеенко комиссаром Обуховского завода (чтобы взять под контроль отпуск оружия с завода – по сути, главного арсенала города; особенно важны были артиллерийские орудия), он 24 и 25 октября оказывается в Смольном – а еще через несколько дней, представляя в новой стране новую власть, сам отправляет на фронт пушки, пулеметы и патроны[237].

Директором крупнейшего завода в стране ААА становится в несколько этапов. Сначала он «председатель комиссии рабочего контроля» – от Совета рабочих депутатов завода; но пока там еще есть начальник завода В. В. Чорбо. Постепенно ААА оттирает его от власти; с конца ноября он уже «председатель коллегии по управлению Обуховским заводом». Проблема в том, что в конце декабря 1917-го, после издания декрета «Об аннулировании военных заказов», завод, лишившийся подрядов, остановился, а еще через месяц все 12 000 рабочих получили расчет. Однако через 2,5 месяца правительство, только что переехавшее в Москву и заключившее Брестский мир, поручает демилитаризовать предприятие – и перейти на производство тракторов (туда прислали трактор Holt; чертежей не было, поэтому пришлось разобрать его и копировать детали) и ремонт паровозов. Снова наняли 4000 человек – и вот тут уже старого начальника завода отстраняют, а председателем Комиссии по Управлению – то есть уже, по сути, директором – становится большевик ААА.

Самым сложным для него, надо полагать, было лето 1918-го – когда в момент убийства Володарского большевистская власть висела на волоске и переход на сторону контрреволюции такого крупного предприятия мог направить историю страны в другое русло; нужно было запрещать митинги против правительства, не позволять рабочим, которым авторы листовок предлагали поддерживать Учредительное и топить большевиков в Неве, увлечься агитацией эсеров. Это был в высшей степени боевой опыт по-настоящему кризисного управления – со взятием заложников и привлечением для поддержки матросов с кронштадских судов[238]; опыт, по сути, локальной гражданской войны в городе.

Отец ИА проработает в должности «первого красного директора» больше года – с марта 1918-го по апрель 1919-го; именно при нем, в конце июня 1918-го, Обуховский будет национализирован и перейдет в ведение Наркомата по морским делам; таким образом, прямым начальством Антонова стал Троцкий, и вот эти контакты двадцать лет спустя могли быть интерпретированы уже не в его пользу.

С 1919-го Александр Александрович Антонов откомандирован воевать на южный фронт. Известно, что он был – это лишь одна из его должностей – военкомом арт-инжснабжения 14-й армии. Именно там, на войне, в Харькове, ААА знакомится с будущей матерью ИА – 19-летней Идой Михайловной Хейфец, работавшей секретарем.

В 1921-м, после официальной демобилизации, петербуржец ААА и харьковчанка Ида Михайловна Хейфец переехали в Москву (где в марте 1922-го в больнице им. Лепехина у Покровских ворот родилась ИА) – и там ААА работает на заметных советских, партийных, профсоюзных и хозяйственных должностях. В справочнике «Москва–1927» он фигурирует среди прочего как председатель правления гостреста «Гусь-Хрустальный комбинат» (куда входят текстильные, стекольные и хрустальные фабрики и заводы во Владимирской, Рязанской и Московской губерниях – всего 12 000 человек).

В 1928-м, когда ИА было лет шесть-семь, отец снова вернулся к ее матери – и они переехали в Златоустинский (Комсомольский) переулок, между Лубянкой и Китай-городом.

В 1929-м[239], когда трест ликвидировали, ААА перешел на работу в ВСНХ РСФСР в качестве директора Металлодиректората и уже с этой должности был направлен партией на работу в Берлин.

В этом контексте берлинская должность отца ИА – бывшего директора Обуховского завода (который в какой-то момент – чтобы не было иллюзий, что именно там производилось, – назывался «Петроградский Орудийный Оптический и Сталелитейный завод»), ныне зарабатывающего на жизнь «среди прочего продажей наших фильмов за рубеж»[240] (и затем пишущего в анкете, что по направлению партии работал «в Торгпредстве СССР в Германии – директором по импорту»), – вызывает определенные «подозрения», особенно притом что примерно половина объема мемуаров ИА о жизни в Германии – ее уверения в том, что она имеет крайне слабое представление о подлинной сути работы своего отца; по правде сказать, все это наводит на мысли не только об импорт-экспортных операциях, но и непосредственно о военно-промышленном шпионаже (во всяком случае, сотрудники Пушкинского, склонные к конспирологии, еще в 1970–1980-е пытались интерпретировать скелеты в семейном шкафу своего директора среди прочего и таким образом). Строчка в автобиографии «1930–1933 – Завфотокиноотделом в Торгпредстве» (хорошо коррелирующая с воспоминаниями ИА о том, как ее отец «обсуждал покупку французами фильма Эйзенштейна "Броненосец Потемкин"») предположительно означает: а) он как раз занимался освоением средств, полученных от продажи выбитого из крестьян зерна, – договариваясь о приобретении за валюту техники для, в широком смысле, индустриализации; б) его интересовала военная оптика – для судов, артиллерии, самолетов, танков и т. п.; в) это была деятельность, в которой переплетались военное и культурное сотрудничество, шпионаж, пропаганда и контрпропаганда. Судя по часто меняющимся адресам отправителя открыток – от Лондона до Кракова, от Парижа до Праги, – Берлин для отца ИА был лишь гнездом: он постоянно находился в командировках, перемещаясь по Западной и Центральной Европе: там три-четыре дня, здесь неделя. «Но никаких подробностей о его работе в Германии, чем он там занимался, я не знаю»; для тех, кто подсчитывал, что у ИА было тридцать лет, чтобы порасспрашивать отца, это звучало практически как признание в том, что она – дочь разведчика[241].

После отзыва из Берлина его назначают замначальника главного управления стекольно-фарфоровой промышленности Наркомата легкой промышленности СССР. В качестве руководителя Комиссии по изучению механизации производства стекольных изделий и закупке оборудования он едет в командировку в Англию, а в сентябре 1934-го – в Америку, которая недавно признала СССР: повод для разного рода «обменов». Заданием отца, уверяет ИА, было привезти «технологию производства простого стекла, так как в стране не хватало даже стаканов, и комнаты были завалены папками с чертежами машин, которые изготавливают простое стекло. Вообще, наш дом всегда был переполнен стеклом»[242][243]. С 1935-го ААА – директор Государственного экспериментального института стекла. Судя по имеющейся в архиве ссылке на «Рационализаторское предложение т. Антонова А. А., Метод изготовления зеркал путем покрытия их сернистым свинцом взамен серебра», он занимался не только административной, но и инженерно-научной деятельностью.

Короткий арест, по косвенным свидетельствам, произошедший в самом конце 1937-го[244], никак не отразился на радарах, но карьеру перечеркнул. Следующее появление ААА в доступных документах датируется январем 1938-го. В анкетах он писал: «…никаких колебаний по партийной линии не было, в оппозициях не участвовал, партвзысканий не имею». Возможно, ему повезло попасть в промежуток между волнами террора – в пользу этого предположения играет постановление как раз январского пленума ЦК «Об ошибках парторганизаций…»

Факт тот, что с 8 января 1938-го он больше не директор – его назначают начальником отдела капитального строительства Главстекло Наркомата легкой промышленности СССР, и уже в этой должности он проработает до пенсии.

Видимо, почти сразу после начала войны ААА оказывается в армии; уже осенью 1941-го, во всяком случае, когда ИА с матерью пытаются эвакуироваться, его нет в Москве – «призвали»: «Он был уже немолодым человеком – за пятьдесят, и он служил в интендантских войсках. Я знаю, что его командировали с фронта в Сибирь, он привозил эшелоны какого-то оборудования»[245].

Любопытно, что, согласно рассказам ИА, когда летом 1945-го она сообщила отцу о планирующейся командировке в Дрезден, тот ответил, что «тоже едет в Дрезден, его снова командируют». Вряд ли, однако, его там интересовали Вермеер – или даже технология изготовления бокалов для вермееровских «девушек»: скорее, Дрезден в данном случае подразумевает цейссовскую фабрику оптики – оборудование с которой в качестве репараций вывозили в подмосковный Красногорск; «снова» подразумевает, что поездка не первая – и, видимо, ААА понимал обстановку на месте, так что слух, будто это он, узнав о предстоящей командировке дочери, подключил свои связи, чтобы помешать ее участию в слишком опасной миссии, выглядит вполне правдоподобно.

История отца после войны в изложении ИА[246]: демобилизовавшись, он продолжил работу в Министерстве легкой промышленности, «с Косыгиным»; речь идет, видимо, о конце 1940-х – начале 1950-х; так что председатель Совета Министров Косыгин, получивший в 1974 году письмо от директора ГМИИ с просьбой помочь с ремонтом здания, понимал, надо полагать, чья она дочь.

В известинском некрологе упоминается, что на пенсию ААА вышел в 1956-м – в статусе «персонального пенсионера» (а в одном из документов мы находим размер пенсии: 400 рублей, как и оклад директора Пушкинского); именно в эти годы он написал компактные шаблонные мемуары о своем героическом комиссарском прошлом («24 октября. Почти весь день я в Смольном. Кто-то кричит от телефона: "Юнкера захватили типографию "Рабочего пути"!"») – и время от времени выступал на разного рода публичных мероприятиях с устными повестями о встречах с Лениным.

Если политическая биография отца могла вызывать у его дочери исключительно гордость, то его личная жизнь – судя и по словам людей, с которыми ИА считала возможным делиться своими воспоминаниями, и по ее мемуарам – была для нее постоянным источником невроза.

Манера отца то жить вместе с матерью ИА, то уходить от нее[247] привела к тому, что они так и не расписались – не то что в 1920-е, но и позже; до этого дошло лишь в 1960-е. Во второй половине 1920-х у ААА появились вторая семья и вторая дочь, Галина[248]. «Мама очень много плакала, и я ей очень сочувствовала».

Несмотря на теплые воспоминания, относящиеся, видимо, к периоду, когда семья только вернулась из Германии – как отец таскал ее в директорскую ложу Большого театра, а она засыпала у него на коленях, и он на руках нес ее домой, – ИА, задним числом, явно не испытывала особых иллюзий относительно характера своих отношений с отцом. «Отношения у нас были безо всякого сентимента. Папа был, в отличие от мамы, человек очень суровый, строгий. Он был молчалив, никогда не ругался, я от него не слышала ни одного бранного слова, он ни разу не повысил голоса ни на маму, ни на меня – мама покрикивала, а папа нет; он был собранный. Он относился ко мне вроде бы нормально, но я безумно боялась его суровости, его молчаливости, отсутствия ласковых слов. Я никогда не слышала от него "Ирочка, девочка моя", – у него не было этих слов совсем, эти слова я слышала от мамы»[249].

В 1948-м – когда отец в очередной раз уходил-возвращался – она сама, уже на тот момент замужняя, попыталась прогнать его: «Папа, уходил бы ты от нас совсем! Мама так мучается. Уходи совсем!»[250]

Трудно сказать, что доставляло ИА бо́льшие страдания: природная суровость отцовского характера или присутствие сводной сестры; если верить ИА, он больше любил именно ту, другую, и, в сравнении с ней, она чувствовала себя несчастной, нелюбимой, «недолюбленной»; ей приходилось постоянно соревноваться с сестрой за его внимание[251]. «Иногда я видела, как он ласково смотрел на Галю, он, может быть, ее жалел. Он был хороший человек, мой отец, но от него не шла доброта»[252].

Так или иначе, до самой его кончины у ИА с отцом сохранялась тесная эмоциональная связь; подтверждение тому – новогодний эпизод 1965-го, когда, оставив (с его согласия) отца, попавшего в больницу с сердечным приступом, она сидела вместе с сыном на представлении в цирке в Ленинграде, «было очень интересно, клоуны, акробаты, тигры, и вдруг я начала безудержно плакать, я захлебывалась от слез, просто наваждение какое-то, и Боря недоуменно на меня посмотрел и спросил: "Мама, а чего ты плачешь?" Я сказала: "Я не знаю, может быть, я устала". Потом вернулись в гостиницу, и тут раздался звонок. Это звонил муж, и он сказал: "Знаешь, Ира, возвращайся в Москву". Я только спросила: "Что-нибудь с папой?" – и он ответил односложно: "Да"»[253].

XIII

Витторе Карпаччо

Философ в студии, занятый геометрическими измерениями. 1502/1507

Перо коричневым тоном, по наброску черным мелом. 16,9 × 21,6 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

Нарисованный пером и чернилами рисунок венецианского художника Витторе Карпаччо «Философ в студии, занятый геометрическими измерениями» из коллекции Пушкинского («альбом Долгорукова») – двухсторонний: на одной стороне философ и на другой тоже – но разные.

Интересно, что и на выставке «Пять веков итальянского рисунка» в 2012-м, и на сайте ГМИИ демонстрируется только одна сторона – тогда как, судя по книге итальянского искусствоведа Карло Гинзбурга «Загадка Пьеро», любопытнее другая, оборотная: «Философ с пером в руке, склонившийся над фолиантом» – где философ изображен в фас и выглядит несколько иначе, а на правой стороне вместо книжного шкафа видны дверь и контуры лестницы. Карпаччевские «Философы» – подготовительный цикл к его картине, именуемой то «Св. Иероним в кабинете», то «Бл. Августин в кабинете», то «Видение бл. Августина» (состоящее в том, что бл. Августин писал письмо Иерониму – и вдруг узрел неземной свет, после чего с ним вступил в контакт из загробного мира непосредственно сам его адресат, св. Иероним), которая находится в венецианской Скуола ди Сан-Джорджо-дельи-Скьявони.

Дело в том, что по этому рисунку косвенным образом можно проследить циркуляцию и прояснить смысл одной из самых известных картин в мире – «Бичевания Христа» Пьеро делла Франчески[254], траектория перемещений которой на протяжении ее «темных веков», между XVI и XVIII веками, неизвестна. Интерьер, изображенный на рисунке Карпаччо, очень напоминает (Гинзбург, обративший на это внимание, перечисляет несколько сходных элементов – наклон потолка, статуя, два источника света) интерьер «Бичевания», что пусть косвенно, но свидетельствует о том, что Карпаччо знал о «Бичевании» и вдохновлялся им через посредничество, по Гинзбургу, Луки Пачоли, который очень ценил Пьеро и читал лекции о математике в Венеции – для Карпаччо, среди прочего. Тот рисунок – где видна «одна из двух дверей крытой галереи, внутри которой происходит бичевание Христа, – точнее, открытой двери, позволяющей увидеть лестницу Пилата, явно различимую на рисунке» – подтверждает это; Гинзбург настаивает, что это «точная цитата». Мало того, возможно, это окошко в «Бичевание» проясняет еще и личность одного из троих таинственных мужчин на переднем плане картины Пьеро: бородатого, который, не исключено, есть св. Августин. Не самая приметная вещь, «Философ» – настоящий «кохинор» Музея, ключ к шедевру шедевров.

Такой же, в сущности, глубокой, многослойной и чрезвычайно значительной личностью был муж ИА, выдающийся ученый, доктор искусствоведения и тоже в своем роде философ.

В 2008-м, оказавшись в Москве на очередном фестивале «Черешневый лес», итальянский режиссер Франко Дзеффирелли, давно знакомый с ИА и за четыре года до того даже делавший в Пушкинском нарциссическую выставку, совершил довольно бестактный жест: не то «в шутку», не то «образно» заявил, что они «с Ириной Антоновой были женихом и невестой, нас в Кремле благословили Путин и Берлускони. Берлускони представлял невесту, Путин представлял жениха»[255].

Теоретически вообразить себе рядом с ИА хоть Дзеффирелли, хоть Шагала, хоть Джереми Айронса, хоть Бориса Гройса не составляет особого труда; почему, собственно, нет; другое дело, что для нее вряд ли была в том нужда – на протяжении многих десятилетий она состояла в браке, и, похоже, счастливом[256], с не менее занимательной личностью, чем любая из перечисленных. Пусть Евсей Иосифович Ротенберг (1920–2011) не гремел, как кимвал бряцающий, однако в своем роде был и знаменитость тоже; так, к примеру, в Институте искусствознания скорее ИА воспринимали как жену Ротенберга, чем его – как мужа Антоновой, и ей самой это, кажется, нравилось.

Евсей Ротенберг, может быть, не главный ключ к характеру и образу ИА – но надо осознавать, что при ИА – пусть малоощутимо для остального мира – постоянно находилось очень значительное «небесное тело», чья гравитация, несомненно, на протяжении десятилетий воздействовала на ее жизненные траектории.

Они познакомились еще в ИФЛИ, в 1940-м: «Нам, – вспоминает ИА, – устроили встречу с самым лучшим студентом-искусствоведом, третьекурсником. Сказали, что он сталинский стипендиат, а это такое дело было – особое. Пришел розовощекий парень. "Молочничек" мы таких называли. Волосы светлые, барашком вьются, в очках. Ужасно застенчивый. Он нас страшно стеснялся, но ему дали задание, и он пришел. Он нам сказал интересную вещь: главное – не читайте книжек. Мы вытаращили глаза. "Листайте книжки и смотрите репродукции. Смотрите, смотрите везде. Неважно – хорошее, плохое. Развивайте зрительный аппарат. Большинство же не умеет долго смотреть". И у меня это намоталось»[257].

Они оба пришли в музей в 1945-м.

Именно Ротенберг, несмотря на молодость, получил должность хранителя экспозиционной части «Дрездена» и стал главной экскурсоводческой звездой по трофейной коллекции – в тот год, когда ее еще пусть далеко не всем, но показывали, по спецпропускам; он водил по ней людей от маршала Жукова до режиссера Эйзенштейна, и его запоминали: «…стоя перед картиной, словно профессор, раскрывал тайны живописи… Худощавый юноша, с очень серьезным лицом и нежным девичьим румянцем, в серой, много раз стиранной, но хорошо отглаженной рубашке, казался нам существом возвышенным…»[258]. Он и сам знал, что у него есть этот талант, который раскрывается именно в прямом «контакте с художественным произведением»: рассказывать о картине, стоя непосредственно перед ней. «Фактически все в один голос говорили о том, что Е. И. Ротенберг обладает в высшей степени развитой "синтетической интуицией", которая, по словам Э. Панофского, подобна интуиции врача. Она позволяет уловить принципы создания художественного образа уже после того, как произведен формально-стилистический и иконографический анализ»[259]. «Разбор художественного произведения для слушателей, непосредственно имея перед собой подлинник, Евсей Иосифович считал "звездным часом" каждого искусствоведа-профессионала, подлинной демонстрацией его мастерства, "высшим пилотажем" и одновременно раскрытием возможностей его науки, ее назначения и оправдания»[260].

На протяжении года с лишним он водил экскурсии по «Дрездену» и хранил западноевропейское декоративно-прикладное искусство, затем сдал его в 1947-м и, когда галерею перестали показывать[261], был назначен ученым секретарем Музея[262]. В том же 1947 году они поженились.

Судя по рассказам ИА, в ранние годы их брак напоминал часто встречающиеся в североевропейской живописи аллегорические жанровые сцены: юноша и девушка, озаренные уютным светом лампы, разглядывают слепок с какой-то античной статуи, например голову Венеры.

В дальнейшем, когда проявился резкий контраст темпераментов, эти двое – в высшей степени энергичная дама, которая всегда бьется до конца, и «неконфликтный», склонный к созерцательности, вечно погруженный в свою науку, несколько не от мира сего искусствовед – стали карикатурным образом напоминать о другой паре интеллектуалов: Маргарите Павловне и Хоботове; особую пикантность этой – вызывающей у тех, кто часто видел их вдвоем, нечто среднее между ухмылкой и фырканьем – ассоциации придает то, что Антонова и Ротенберг как раз в 1950-е жили ровно там же, где разворачивается действие одноименного фильма, – у Покровских ворот. И все же сходство разве что формальное – и годится лишь для тех, кто вознамерился бы описать эти отношения в сатирическом ключе. Комичное впечатление, замечает М. Каменский, эта пара не производила: «…да, Ирина Александровна деятельная, властная, командирша. Да, Евсей Иосифович интроверт – но она не Маргарита Павловна, а он… Нет – острый, четкий, наблюдательный, глубокий. Настоящий большой ученый. Волевой: исследовательская воля, огромная эрудиция. Но от бытовых вещей отстранялся»[263].

В отличие от ИА, ЕР на дух не переносил светскую жизнь и среди прочего театры и концерты, так что в Большой и консерваторию ИА ходила с кем угодно, но только не с ним. При этом, настаивает М. Каменский, «Евсей Иосифович был погружен в себя, но его интровертность не носила характер патологии, он совершенно нормально общался, я неоднократно был свидетелем того, как в ходе вернисажей он проводил блестящие экскурсии для толпы собравшихся вокруг него знакомых»[264].

И действительно, сохранившиеся стенограммы заседаний ученого совета Музея (в состав которого ЕР входил в 1960–1970-е, наравне с Алпатовым, Замошкиным, Лазаревым, Чегодаевым и др.; не потому, разумеется, что он был муж директора, а потому что он сам был видным сотрудником Института искусствознания) свидетельствуют, что он деликатно, но вполне уверенно отстаивал свое мнение. Об этом же Свидерская: «Он умел быть твердым и даже жестким (крайне редко). Так, меня потрясло, когда однажды он сказал об одном известном искусствоведе, что тот в трудные времена сделался "прислужником у палачей"».

Что это за палачи, ЕР знал не понаслышке – и именно муж, кстати, по словам ИА, открыл ей глаза «на систему, на мир, на режим… он всегда говорил, что я немножко… у меня есть такой кретинизм. Здоровый, но кретинизм, как он говорил, торжественность такая идеалистическая… – так и отец был старым большевиком. Я долго была заражена уверенностью в том, что, если что-то происходит, это товарищ Сталин не знает, а делают какие-то злые силы. И только когда "космополиты"…»

В 1949 году, когда в Пушкинский приехали «Подарки Сталину», ЕР вышвырнули из Музея – именно что как обладателя чересчур космополитично звучащего имени и потенциального еретика; с этого момента начинается, похоже, самый трудный в бытовом отношении период этого долгого брака.

Любопытный эпизод: на поминках мужа ИА произнесла небольшую речь, и в частности рассказала, что Евсей Ротенберг, «человек отрешенный и с самой студенческой поры погруженный только в науку, всегда, однако, старался сам зарабатывать на жизнь, но был момент, когда его как еврея не брали никуда. И вот, наконец, в 1953-м он смог устроиться простым научным сотрудником в Институт теории и истории изобразительных искусств Академии художеств – где служили разные люди, в том числе и такие, которые были чрезвычайно щепетильны в отношении приема на работу таких, как Евсей. И была такая Нина Васильевна Баркова, впоследствии она работала секретарем секции искусствознания и критики МОСХ, которая, как активная комсомолка, не давала ему возможности пойти младшим научным сотрудником, но как-то его все ж взяли. И вот Баркова, узнав, что Евсей принят, публично сказала: "Как? Ротенберг? В штат? Зачислен?! Все-таки просочился!"»[265]. ИА врезалась эта фраза в память, она и 60 лет спустя ее помнила. «Это слово, "просочился", – отражение общественной атмосферы тех лет. Ротенберг, яркий талантливый ученый, не мог, не умел "просачиваться". Он пришел, его оценили по достоинству и взяли, а она про него – "просочился"»[266].

М. Свидерская пишет, что еще раз та же проблема всплыла в 1960-е, когда академик В. Н. Лазарев «предложил Евсею Иосифовичу прочесть спецкурс на кафедре истории зарубежного искусства истфака МГУ. Но предложение уважаемого академика, ученого с мировым именем не было принято. Препятствием стала национальность рекомендуемого ученого, печально известный "пятый пункт" анкеты, сыгравший также свою роль в конфликте Евсея Иосифовича с руководством Академии художеств и лично с В. С. Кеменовым, оказавшимся неспособным смириться с отсутствием категории "реализм" в написанной Евсеем Иосифовичем характеристике европейского искусства XVII века для соответствующего тома "Памятников мирового искусства" (1971)»[267].

ИА была дочерью еврейки и женой еврея, но сама публично не акцентировала внимание на этом (иногда приобретавшем политический оттенок) нюансе – и уж точно не в 1940–1950-е.

Есть недостоверные – и несколько анекдотично подтверждающиеся экземпляром «Евгения Онегина» на идише в домашней библиотеке ИА – сведения о том, что она знала этот язык. Архитектор Ю. Аввакумов рассказывает, что был знаком с музейно-выставочным менеджером Давидом Хасаном, евреем из Хельсинки, который «с восторгом рассказывал, как шел впервые на встречу с Ириной Александровной, трепеща: нужны были какие-то картины из Пушкинского на выставку в Финляндии, могли отказать, но увидел ее и по наитию заговорил на идиш – а Антонова ответила. Так он получил картины»[268]. Между прочим, в мемуарах, где ИА довольно подробно описывает свое увлечение театром, среди прочего названы «Король Лир» и «Фрейлахс» в ГОСЕТе, которым руководил и где играл Соломон Михоэлс (а декорации делал уже тогдашний знакомый ИА художник Тышлер): «Я очень много посещала еврейский театр… ГОСЕТ был очень сильным театром в Москве тогда. Парадоксально, что в центре Москвы на идише играли Шекспира, и вся Москва ходила, понимала текст или нет. Но, мне кажется, все-таки многие понимали! Народ грамотный был, читали много»[269]. Подразумевают ли эти «многие» и ее саму – судить читателю. Так или иначе, все это продлилось лишь до гибели Михоэлса, и после 1948 года тема стала токсичной, а разного рода культурная продукция попала под запрет; не то что «Фрейлахс» – в Большом театре свернули готовившуюся постановку сенсансовского «Самсона и Далилы», чтобы не было «стимулов для разжигания сионистских настроений среди еврейского населения».

Прожив всю жизнь в обществе, где исторически глубоко укоренен антисемитизм, сама ИА, насколько известно, никогда не дискриминировалась по национальному признаку – и в 1949-м под кампанию борьбы с космополитизмом не попала; однако существует огромное количество фактов, свидетельствующих о том, что и дальше, на протяжении 1950–1980-х годов, евреи в СССР воспринимались как статусная группа, по природе своей настроенная антисоветски, – и поэтому их деятельность в сфере руководства, идеологии и высшего образования должна ограничиваться, сдерживаться и пресекаться; и даже если вас надлежащим образом звали «Ирина Александровна Антонова» и в графе «национальность» в анкетах вы писали «русская», но при этом у вас была еврейская мать, то подозрений в том, что природное злонравие будет подтачивать вашу идеологическую лояльность и в конце концов возобладает над ней, избежать было сложно.

Судя по многим признакам, идентичность у ИА была не национальная, а некоторым образом наднациональная, интернациональная. Она была, во-первых, не русская и не еврейская, а «советская», во-вторых, «ситуайен дю мон», и только в-третьих, в самом ближайшем родственному кругу, – советская еврейка, которой не столько некомфортно слышать оскорбления и «разговорчики» на эту тему, сколько стыдно за то, что в послереволюционном обществе по-прежнему продолжают жить дикие предрассудки.

Впрочем, где угодно, – только не в Музее, тем более – когда она стала там директором.

Т. И. Прилуцкая, пришедшая в ГМИИ в 1950-е, вспоминает, что в Музее – вопреки развязанной государством антисемитской кампании – было много евреев и «это были талантливейшие блестящие люди»: «музей был прибежищем», и «в то время, когда все преследовали космополитов, в музее ты не был космополитом – ты был специалистом»[270]. Таким образом, несмотря на увольнения 1949 года, внутри Музея антисемитизм исключался.

В конце 1980-х – начале 1990-х несколько сотрудников Пушкинского, в том числе две важные для Музея семьи искусствоведов, Канторы и Либманы, уехали в Израиль. Реставратор О. Негневицкая рассказывает, как это происходило в ее случае: «Было принято перед отъездом скрывать <свои планы>. И вот я пришла к ИА: я уезжаю, понимаю, что надо уходить, могу прямо сейчас написать заявление. Она гордо вскинула голову: "Я директор Пушкинского музея. Я другой директор, нежели другие какие-то директора были или есть в разных музеях, и я разрешаю вам работать столько, сколько вы хотите. Вы можете всем рассказывать, что вы уезжаете. Вы знаете, что я еврейка? Ну вот. Я мечтаю быть в Израиле. Когда-нибудь я приеду, всех соберу, и мы встретимся", – сказала она и исполнила свое обещание»[271]. ИА в двухтысячные несколько раз бывала в Израиле; она никогда не собиралась туда эмигрировать, но очень всерьез подумывала о том, чтобы перевезти туда сына, чтобы после ее смерти там за ним ухаживали.

Кстати – возвращаясь к Евсею Ротенбергу, – именно он, благодаря тому что у него был абсолютно непохожий на ИА темп жизни и режим, много – вместе с матерью ИА[272] – проводил времени с сыном, занимаясь его здоровьем и образованием. (Замечания ИА: «муж по натуре очень сильный пессимист, он смотрит на вещи так…»; «мрачноват»; она уточняет, что это связано со здоровьем сына – «это его очень прибило в жизни».)

Классический кабинетный ученый, он работал «из дома», выбираясь оттуда в основном в библиотеку (раз в неделю – непременно в ГМИИ; наблюдательные сотрудницы замечали, что ИА то ли в шутку, то ли всерьез ревновала мужа к своим коллегам с яркой внешностью, с которыми ее муж проговорил больше пяти минут)[273] и на собрания в Институте, ученые советы и защиты диссертаций.

«Евсей, – пишет искусствовед И. Каретникова[274], – был человеком уникальным. Его знания, ум и память потрясали[275]. Так, работая над книгой о Рембрандте и никогда не быв ни в Голландии, ни в Амстердаме, он видел этот город в своем воображении настолько точно, что мог рассказать, где, как и по каким улицам Рембрандт шел в церковь, где они с Саскией венчались»[276].

Ученик Виппера и Губера, ЕР написал у первого диссертацию по голландскому искусству[277] (и особенно Вермееру), а затем создал множество фундаментальных трудов – от многотомной «Всеобщей истории искусств» (вклад Ротенберга в этот компендиум искусствоведческой мудрости колоссален) до буклетов к выставкам, по которым видно его умение самому «мыслить культурой в целом» и способность научить других, как найти точное место конкретного произведения «на абсолютной художественно-эстетической шкале»[278]. Его проницательность – например, когда он обращает внимание и пытается найти причины диспропорции фигур персонажей на «Аллегории Живописи» Вермеера – по-прежнему производит впечатление, а его «учение о стиле» представляет собой если не перспективную, то до сих пор вполне рабочую систему координат. Однако обладатель несомненного таланта систематизатора и общепризнанной харизмы экскурсовода и лектора, ЕИ был лишен того уникального литературного дара, которым столь щедро природа наделила его наставника Б. Р. Виппера: его научные и популяризаторские тексты плотны, но суховаты, на них быстро скапливается пыль, и читать их ради «чистого удовольствия» не станешь – не бельканто, так сказать.

У ИА был свой – исчерпывающий – штамп, которым она неизменно пользовалась, когда ее спрашивали о муже: «Евсей – мой второй университет». «Он широко образован, умен, у него удивительный масштаб мышления. Он не сможет обмануть, не может схалтурить. Он ничего никогда не сделал contrecoeur – против своего понимания, что хорошо, а что плохо. И если я сегодня что-то начинаю понимать в искусстве и в жизни, то это его заслуга». «Кто мне больше всего дал, кто сформировал меня как личность – это мой муж, Евсей Иосифович Ротенберг». Именно он, рассказывают в Музее, мог «забраковать» ту или иную картину, даже не считающуюся обычно спорной, – просто руководствуясь своей интуицией: «Ну какой это Рембрандт!» – и ИА транслировала его мнение.

При этом формально ИА, однако ж, всегда четко блюла границы и демонстрировала свою научную суверенность. Несомненно, она могла бы попросить мужа «помочь» ей, ради карьеры, написать и кандидатскую, и докторскую – однако, публично декларируя, что ей было бы некомфортно стоять на той же академической ступени, что и ЕР, предпочла не срезать путь и остаться «просто директором», чьи научные тылы защищены наилучшим из возможных образом, – и пользоваться интеллектуальным потенциалом мужа, как Антей землей – восстанавливая силы от самого факта соприкосновения.

XIV

Александр Тышлер

Портрет девушки. 1950-е

Акварель, хромэрзац. 39,8 × 32,9 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва, отдел личных коллекций

Таких «женских образов» с фантастическими конструкциями на головах у Тышлера много; вообще-то, это были портреты ее подруги, но ИА, видимо, узнавала в этих рисунках и себя саму, «молодую Антонову»: donna angelica, романтическая хранительница ренессансных шедевров, однажды примерившая Музей как элегантную шляпу и тут же сросшаяся с ним насовсем и безвозвратно – а в награду за вечное обременение получившая сказочную должность.

Тышлер не похож на ту живопись, с которой в массовом сознании ассоциируется ИА, – а между тем она любила его и охотно брала в коллекцию Музея; в ГМИИ огромное его собрание, сотни вещей. ИА познакомилась с художником – и, видимо, бывала у него в мастерской – во второй половине 1940-х, а в марте 1966-го устроила ему в своем Музее персональную выставку, которая впоследствии стала одной из важнейших для ее самоидентификации, событием, как предполагается, озарившим «первые годы ее директорства», вымостившим дорогу к будущим триумфам; спустя 50 лет, к «юбилею», в ГМИИ даже сделают специальную выставку о выставке.

Александр Тышлер (1898–1980) – оригинальный, с узнаваемой манерой художник – очень европейский, «не советский»; совсем огрубляя – «советский романтический сюрреализм»; он много чего насочинял в жизни, но особенно прочно в истории искусства закрепилась его фантазийная, из области воображаемого и завирального, графика: океаниды, дриады, кариатиды, кентаврессы и клоунессы, женщины с за́мками, скворечниками, ковчегами и кораблями на головах – головах, которые явно наполнены планами то ли уплыть куда-то, то ли построить такое уютное гнездо, куда не сможет проникнуть «советский» мир с его идеологиями и ограничениями.

Сейчас сложно объяснить, что именно с Тышлером в 1966-м было не так – почему, собственно, ИА описывала эту выставку так, будто ей удалось показать Базелица или Дали. Тышлер не был в советской арт-среде изгоем. Заметили его еще в конце 1920-х, его покупал для разменов Терновец в ГМНЗИ, на него обратил внимание в Москве будущий директор нью-йоркского MoMA Альфред Барр – побывавший у него в мастерской и углядевший сходство с де Кирико[279]. С Тышлером приятельствовал Эренбург (с подачи которого, среди прочего, ИА и сделала выставку) – и писал «о счастье увидеть мир иным, чем в иллюстрированном еженедельнике, о приснившихся ему раз и навсегда красавицах, у которых на голове не шляпы, а свечи, скворечники, самовары и даже крепости и города». Он делал декорации для Большого, для Щедрина, и каждая такая коллаборация считалась крупным событием; он участвовал в роковой, 1962 года, выставке – и, кстати, даже Хрущев не нашел к чему придраться: ну театральные декорации. В газетах его называли «мечтатель», но скорее сочувственно – мол, не судите строго, малость зарапортовался наш Тюбик; даром что с каиновым клеймом формалиста, Тышлер никоим образом не был беззащитным гением, которого могла спасти от погружения в летейские воды лишь ухватившая его за шиворот в последний момент мартааргериховская ручка ИА.

По сути, к 1960-м годам он был отчасти маргинализованным, но мэтром, чью моновыставку можно было устраивать в любом (советском) музее, где в принципе показывают нечто современное.

Можно – однако ж их не было: на советский соцреалистический стандарт, задававшийся Академией художеств, в любом случае непохоже; сплошные гиперболы и метафоры, чересчур много иронии, слишком много театральности, «артистизма»; чувствовалось нечто эскапистское – эстетически несовместимое с советской идеологией. Одно только рисование фломастером уже выглядело вызовом системе; ну и в целом – сам факт, что Тышлер не то чтоб напрочь игнорировал рабочих, колхозников и военнослужащих – но изображал их не так, как «принято»; однако даже если б его океаниды вручали друг другу кодекс строителя коммунизма – все равно эти идиллические картины сложно было бы выдать за прославление партии и правительства, словно был в его рисунках какой-то встроенный виджет, препятствующий идеологизации материала.

Поэтому на сборных выставках – да, но отдельную, в столичном большом музее – в принципе можно, но молодому директору, планирующему делать хорошую советскую карьеру, – не стоит.

У проекта ИА была и еще кое-какая подоплека. Во-первых, по странному совпадению художник Тышлер был мужем ее близкой подруги детства и юности – и сотрудницы музея – искусствоведа Флоры Сыркиной, чьих портретов второй половины 1940-х, один краше другого, в коллекции Пушкинского десятки (со временем она подарила Музею личных коллекций 145 вещей художника). Во-вторых, штука в том, что в 1966-м МИД купил тышлеровскую картину «Пейзаж Вереи» для подарка высокопоставленным итальянским коммунистам; кроме того, намечалась – под эгидой Французской компартии – выставка Тышлера в Париже (и это, кстати, далеко не первый интернациональный его успех). Сама ИА тоже нет-нет да и припоминала эти детали: «Потому что его должны были <везти> вещи во Францию, и кто-то сказал – ну надо в России хотя бы один раз показать – иначе вообще непонятно, как он поехал во Францию. Его пригласили. И решили, что музей, которому нечего терять, – это, конечно, не Третьяковка, а музей Пушкина». Пропуская мимо ушей шпильку в адрес ГТГ, отмечаем, что, таким образом, Минкульт (где профильным отделом заведовал Николай Нерсесов, бывший однокурсник и тогдашний начальник ИА – а также большой поклонник Тышлера) если и не был стопроцентным инициатором выставки, то, во всяком случае, целиком и полностью ее заранее одобрил.

Отсюда, собственно, и «статусность» выставки – она была устроена непосредственно в главном здании, в нескольких залах, что для такого – «не в орденах» – художника выглядело не вполне обычно.

И несмотря на то что в прессе, по словам тышлероведа А. Чудецкой, выставка «была окружена стеной молчания» – ни слова, для «светской публики» это было событие[280]. «Пришли Эренбург, Майя Плисецкая», – вспоминала ИА. Пришла министр – собственно, не для того, чтобы устроить разнос, а потому что выставка была «модной», резонансной – событием; укоры, о которых вспоминала ИА («Потом ко мне подошла Фурцева – что ж вы делаете, вы ссорите меня с московской интеллигенцией! – я запомнила формулировку»), только добавляли директору веса, а ситуации – пикантности; по замечанию К. В. Безменовой, «Ирина Александровна была умный человек и понимала, где скользко»[281].

Задним числом ИА любила делать акцент на том, что выставка не сулила ее карьере ничего хорошего – и была чудовищной авантюрой, особенно в условиях перманентного фурцевского террора («Когда мы с Фурцевой поднимались по нашей лестнице, один чиновник даже присел на корточки за колоннадой, не хотел попасться на глаза Фурцевой, боялся ее негативной реакции»), и охотно рассказывала, что ее «спасло» лишь вмешательство добродушного Президента АХ Иогансона, который, услышав, как Фурцева возмущается, взял министерку под локоток и с улыбкой объяснил ей, что Тышлер вполне приемлем: полноте!

Подвох, конечно, во всех этих «девушках с домиками» был – и зрители, не дураки, тоже его чуяли; «Художник балаганит», – писали они в отзывах. Весьма вероятно, что так оно и есть – но не балаганил ли и директор? Скандал, самодеятельность – или все заранее обговорено и застраховано?

Та выставка – модель антоновских директорских стратегий: предварительно пощелкав костяшками счетов, ИА пришла к выводу, что ее корабль аккуратно, но все же может эффектно пролавировать между тышлеровскими океанидами, не наткнувшись ни на какой айсберг. Это, не подвергая риску ее должность, позволит сорвать аплодисменты всех заинтересованных сторон и увеличить ее «социальный капитал»; баланс найден.

Листая вместе с многочисленными читателями энциклопедию своих свершений на директорском посту, ИА обычно начинала с главы, действие которой разворачивается в сентябре 1961-го, – с «бехтеевской» выставки: истории о том, как, едва приняв бразды правления, она сразу решила показать городу и миру, что наследие 1910–1920-х годов всегда было для нее одним из приоритетов и именно она та весталка, которая хранила очаг в храме, возведенном Фальком, Фаворским, Чекрыгиным, Бехтеевым, Бакстом – великими художниками недавнего прошлого, которые «не изменили себе» и «пронесли сквозь эпохи».

Стремительно мчавшийся к своему 90-летнему юбилею В. Г. Бехтеев был крупный мастер, в молодости примыкавший ни много ни мало к «Синему всаднику», а затем к «Бубновому валету»; аттестация самой ИА – «хороший художник-график, к "Евгению Онегину" делал иллюстрации»[282], – мягко говоря, очень сдержанная. Крайне высока вероятность, что и запланировали выставку еще до ИА, при Замошкине: пару раз в году в Музее показывали относительно современную отечественную графику. Тем не менее в устных мемуарах ИА этот эпизод зафиксирован как момент острого персонального кризиса: «Как меня за нее разнесли», – причитает она. «Я до сих пор не могу понять, какая бы ни была затхлая точка зрения на понимание искусства. Но Бехтеев-то чем не угодил?»[283] Разносили, видимо, кулуарно – потому что никаких особенно разгромных рецензий на выставку не обнаруживается, да и с чего бы? К началу 1960-х Бехтеев, в какие бы бездны формализма он ни погружался в прошлом, никоим образом не был ни диссидентом, ни подпольщиком, его выставку организовывал Минкульт, показали ее не только в Пушкинском, но и в Эрмитаже, а вступительную статью к каталогу написал респектабельнейший Чегодаев. Даже и спровоцировав потоки криптохулы на голову директора, Бехтеев тем не менее не унывал и, напротив, зачастил в обласкавший его Музей – чтобы буквально через несколько месяцев оказаться героем еще одного важного эпизода в жизни ИА: в присутствии министра Фурцевой он бухнулся перед директором на колени и, поцеловав ей руку, заявил: «Какое великое дело мы сделали, что показали Леже».

Дело было даже не в том, что художник продемонстрировал неуважение министру, выбрав в качестве адресата своего куртуазного поступка ее подчиненную, и не в эксцентричности жеста (распространенного в прежние времена гораздо шире, чем сейчас: Брукнер падал на колени перед Вагнером, Нейгауз – перед Рихтером, а Марлен Дитрих – перед Паустовским, который обнаружился в зале на ее концерте в ЦДЛ), а в имени.

Леже.

Фернан Леже, даром что помоложе Бехтеева, был птицей более высокого полета, и выставка его, впоследствии ставшая одним из важнейших для самоидентификации ИА событий, воспринималась как последняя битва между добром и злом – поскольку буквально только что, полтора месяца назад, в декабре 1962-го, Хрущев скандальным образом разнес на выставке в Манеже все, что не было похоже на фигуративный реализм; это событие так наэлектризовало общественную атмосферу, что вся современная жизнь представлялась не чем иным, как сражением между соцреалистами (Герасимов, Серов, Иогансон и т. п.) и абстракционистами (в диапазоне от Неизвестного до Фаворского и едва ли не Бехтеева с его непозволительно изысканными книжными иллюстрациями к Пушкину и Лермонтову).

Соответственно, сам факт допущения Леже в стены советского Музея оказывался (политическим) манифестом (эстетическая оттепель – несмотря ни на что, не свернута) и синим платочком надежды – раз можно Леже, значит, еще немного – и можно будет и Пикассо с Матиссом, причем не из-под полы и не по праздникам, а постоянно: (парфеновским голосом) ин-сти-ту-ционально.

Леже, чьи лучшие годы пришлись на второе и третье десятилетия XX века и который скончался за семь лет до описываемых событий, оставался для доминирующего в советском искусствознании идеологического дискурса эстетической проблемой: слишком формалист, слишком нефигуративен. Притом что по всем прочим параметрам он должен был быть «проходным» – изображение жизни рабочего класса, «индустриальная поэтика», модернистский культ «машины», искаженная, но все ж таки фигуративность: не Кандинский и не Миро. Формализм, бесспорно, – но «наш»: прогрессивный, точно не упаднический, жизнерадостный, с огоньком. Хотя, конечно, были и свои очевидные contra – объекты очевидно деформированы; скорее карикатура на реализм, чем реализм; скорее комикс, чем монументальное искусство. Вряд ли Леже был любимым художником ИА (да и вообще чьим-либо, кроме его собственной жены: глыба, никаких сомнений, – но попробуй влюбись в такое. «Строители» по-прежнему висят в Пушкинском на почетном месте – впечатляя, озадачивая, настораживая; но какую-либо сердечную связь с этим объектом установить затруднительно).

Так или иначе, Леже – уже мертвый и не способный брякнуть вдруг, в разгар выставки, в прессе что-нибудь «не то» про СССР – был приемлемый вариант для директора, желающего попрактиковаться в искусстве достижения балансов; и для ИА этот сложный материал оказался гироскопом, который сам предотвращал лишний уклон Музея куда-то «не туда» – и выравнивал в нужную сторону, за счет должного набора произведений. Действовать, однако, следовало «ювелирно»: не провоцируя – но лишь приглашая к совместным размышлениям о природе искусства и не давая повода сместить себя, подставив под обвинение в пропаганде чуждых ценностей.

Сама ИА описывает организацию выставки как смертельно опасное приключение – и нечто вроде увертюры к будущей «Москве – Парижу»: что, если бы генсек снова пришел туда – и опять, без особых усилий обнаружив там кубизм, конструктивизм и абстракционизм, принялся бы кататься по полу, изрыгая потоки фиолетовой пены?

Хрущев, однако, упустил эту счастливую возможность – а если б даже и пришел, сложно понять, что именно могло грозить директору, который не был даже инициатором выставки; заказчиком и автором вступительной статьи к каталогу являлся Морис Торез, тогдашний секретарь компартии Франции, фактической «хозяйкой» работ – подруга министра культуры Фурцевой Надя Леже, а на собственно открытие заглянули пропустить стаканчик замминистра культуры СССР А. Н. Кузнецов, посол Франции в СССР М. Дежан и первый секретарь правления Союза художников СССР С. В. Герасимов.

Более того, у выставки Леже был еще один неявный «куратор» – в данном случае в обоих смыслах этого слова.

Г. Козлов, в 1980-е состоя в должности сотрудника Музея личных коллекций, успел поговорить с давно работавшими в Пушкинском коллегами; по его словам, многие упоминали о том, что именно зять Хрущева (а также член идеологической комиссии ЦК и «медиаменеджер» – главный редактор сначала «Комсомолки», потом «Известий», основатель «Недели») А. Аджубей был тем человеком, который обратил внимание на молодого директора в качестве перспективного проводника оттепельных настроений – и «начал выстраивать с ней отношения»: для него музей был еще одной площадкой, где можно было экспериментировать с либерализацией режима, – «и <именно благодаря контактам с Аджубеем> Антонова поняла, как открывают дверь в политику высокую». Г. Козлов утверждает, что все эти три года, между 1961-м и 1964-м, до снятия Хрущева, «Аджубей активнейшим образом занимался делами музея и активнейшим образом Антонову всюду за собой водил»; между ними наладилось тесное сотрудничество, и «именно он сыграл очень большую роль в выводе Антоновой на другой уровень»[284]. Когда и при каких обстоятельствах они познакомились, мы не знаем, но можно предположить, что медиатором выступал Эренбург, который был накоротке и с Музеем, и с Аджубеем.

В мемуарах самого Аджубея – при Брежневе прекрасно осознававшего свою токсичность и не желавшего задним числом скомпрометировать бывших партнеров – нет никаких указаний на то, что их отношения можно было бы квалифицировать как патронаж: ИА там звонит (с «дружеской просьбой приехать для консультации и, возможно, помощи») не ему, а в «Известия», а дальше он описывает свою влиятельность с долей самоиронии: «Ирину Александровну беспокоили некоторые абстрактные полотна Леже. Только что в Манеже Хрущев разнес своих абстракционистов, а тут еще и француз с его непонятными полотнами. Мы проходили зал за залом, я, выступая в роли судьи-инквизитора, поскольку присутствовал на экзекуции в Манеже, отвечал на вопросы Антоновой: "Как это полотно?", "А этот гобелен?" При всей серьезности ситуации в нашей озабоченности было что-то нелепое. Недаром говорится, что от трагического до смешного – один шаг. Не хотелось ни Ирине Александровне, ни мне доставлять таким шагом радость искусствоведам особого рода. Что-то решили упрятать в боковые отсеки, что-то убрать. Однако изъять все "опасное" из ретроспективной выставки Леже было просто немыслимо, как немыслимо было и отменить ее»[285].

Второе важное (настолько, что именно его гнева опасалась ИА, у которой была опция просто убрать с экспозиции все, что могло бы вызвать раздражение у советских чиновников, и оставить в Белом зале нелепый «Шагающий цветок» плюс несколько нейтральных гобеленов, мозаик и керамических блюд) действующее лицо, имевшее прямое отношение и к этой выставке, и ко многим другим международным проектам ИА тех лет, – Надежда Леже: вдова и правопреемница художника, русскоговорящая француженка и в целом женщина из самых колоритных[286].

Несмотря на полный комплект драматических обстоятельств, в итоге – как и чуть позже с Тышлером, и чуть раньше с Бехтеевым – все участники загадки про волка, козу и капусту остались сытыми и невредимыми. Н. Леже, по воспоминаниям ИА, каждый день являлась в Пушкинский в новой норковой шубе – наслаждаясь шоком нищих сотрудниц ГМИИ, которые качали головами, отмечая, что такого рода богатство напоказ «плохо вязалось с пролетарским происхождением самой Надежды» («большого», однако, «друга нашей страны», пользовавшегося расположением Фурцевой). Выставку посетили более 200 000 человек – но среди них счастливым образом не оказалось не то что Хрущева, но даже и Суслова; никого не уволили – да и пресса была в целом весьма сочувственная. Главный редактор либеральной тогда «Литературки» Чаковский отметил, что – формалист, конечно, Леже все же вырос в капиталистическом мире, однако, раз уж он, «пройдя через Дантовы круги социальных, религиозных и всяких иных заблуждений», оказался в итоге под тем «единственным знаменем, под которым только и достоин жить и умирать настоящий человек», – мы все это только приветствуем.

Успех – или, точнее, тот факт, что, казалось, неминуемая буря так и не разразилась, – означал, что ИА могла не то чтобы безнаказанно экспериментировать с любым материалом – но, скажем так, продвигаться примерно в том же направлении.

Постепенно смешиваясь с воспоминаниями о второй половине 1950-х (прежде всего о первом большом показе Пикассо), рассказы о нескольких ярких выставках первой половины 1960-х – Бехтеева, Фаворского, Тышлера[287] – сложились в официальный биографический нарратив ИА. Первые десятилетия директорства ИА в его рамках – сплошная череда эксцессов, перманентная гроза; она «пробивала» и «защищала», она устраивала в доставшемся ей «маленьком музее слепков» «салон отверженных», она раз за разом выбирала волну повыше – и устремлялась наперерез и наперекор, рискуя потерять все: бурная эпоха обязывала.

Нарратив этот создан по большей части самой главной героиней, склонной чрезмерно драматизировать исторические события со своим участием; однако в нем есть своя правда, и не следует думать, будто в феврале 1961-го Фурцева с Виппером раскатали перед ИА красную ковровую дорожку и усыпали ее дорогу к директорской славе белыми розами. Полностью прогнозировать реакцию начальства на то или иное фрондерство было невозможно – даже если само начальство проявляло вменяемость, на то или иное событие мог поступить донос (явление крайне распространенное, и в оттепель, и в застой тоже), и тогда оно обязано было реагировать; и вот тут директор, особенно молодой и не успевший примерзнуть к своему креслу, выглядел удобной и очевидной жертвой; поэтому иронизировать из будущего над абсурдной осторожностью ИА следует с известной аккуратностью.

У нее действительно были амбиции, не сводившиеся к успешной демонстрации старинного, одобренного всеми вкусами и лишенного политического подтекста искусства. Она хотела показывать вещи, которые часто не соответствовали идеологической и эстетической доминанте ее эпохи. Однако подлинная стратегия ИА состояла никак не в протесте или систематическом уклонении от разного рода навязываемых ей проектов – но в вовлечении начальства в торги, основанные на представлении о необходимости «баланса», превратившегося в фетиш, аналог ренессансного золотого сечения: показали кого-то «прогрессивного» – а к нему прицепом что-то «буржуазное»; привезли «формалистов» – и в соседнем зале дали небольшую персональную почетного члена Академии художеств; пусть никаких «прорывов» – но ведь и наверху должны понимать: если в музее останутся только польский социалистический плакат и венгерская липовая скульптура, то интеллигенция найдет себе адреса поинтереснее, чем Волхонка, 12, – и «пасти» ее будет сложнее.

Если уж на то пошло, это было похоже на джорджониевскую «Грозу», персонажи которой, как известно, озарены довольно мягким светом; пусть очень недолго длящимся – но никаких яростных вспышек; Она и Он одновременно присутствуют в едином меняющемся и насыщенном электричеством пространстве. Примерно так же дела обстояли и с Пушкинским, который, конечно, вовлечен был в катаклизмы эпохи – но скорее статично покачиваясь на волнах, без особого трения; искры из глаз? нет, нет.

Столь же неочевидно и, в обратную сторону, его собственное влияние на эпоху. Выставки Музея, постепенно аккумулировавшего репутацию очага вольнодумства, несомненно, были частью оттепельно-либеральной культуры, однако не настолько яркими, чтобы войти в официальные, парадные истории 1960–1970-х на тех же правах, что публикация «Ивана Денисовича», процесс Даниэля – Синявского или бульдозерный погром в Беляеве. Практически дематериализовавшиеся, они, как далекие зарницы, вспыхнувшие – беззвучно, никакого грома – где-то далеко-далеко у горизонта, оставили после себя разлитое в темном небе свечение; но, чтобы понять природу этого мерцания сейчас, нужно вооружиться довольно сильной оптикой.

Как одно из последствий выставки Леже – а также, судя по упоминанию МоМА, недавнего американского гран-тура ИА – можно, видимо, трактовать ее любопытное обращение к коллегам на одном из советов 1963 года – которое похоже на первую задокументированную попытку концептуализировать создание Музея современного искусства в рамках Пушкинского: «Все мы знаем, что буржуазные теоретики… тратят много сил с тем, чтобы тенденциозно представить пути развития искусства ХХ века. Так же поступают и музеи многих капиталистических стран. Тщетно было бы искать в Музее современного искусства в Нью-Йорке произведения Рокуэлла Кента, Граппера, Сайеров и Ч. Уайта; в Музее современного искусства в Риме не показываются картины Ренато Гуттузо, Мукки, Пиццини; в Музее современного искусства в Париже напрасно искать Таслицкого или Фужерона. Где же, как не в Москве, столице СССР, собирать современное прогрессивное искусство, работы передовых художников нашего времени?! На Музей изобразительных искусств падает ответственность и почетная миссия – создание в Москве такой коллекции, которая давала бы подлинную, а не искаженную картину развития искусства в ХХ веке».

В переводе на русский язык: директор осознает, что одна из главных функций ее институции – контакты с иностранцами, даже в тот момент, когда глава государства орет, причем на профильном мероприятии, художественной выставке: «Все иностранцы враги!»; что (ее) Музей, несмотря на классицистический антураж и способность выжить на одних вечнозеленых мумиях, не должен оставаться музеем только старого искусства, – и она полагает перспективным нацелиться и на современное; разрешите (и дайте средства), а уж мы сделаем качественную контрпропаганду, идеологически выдержанную – и сумеем показать «Мертвых шахтеров» и «Спящих батраков» так, чтобы сагитировать публику в нужном направлении; так, как мы показали Леже, – соблюдая «баланс» между «формализмом» и «реализмом». Еще важный момент: желание собирать новую коллекцию изъявляет директор музея, у которого нет места даже на то, чтобы выставить собственных Ван Гогов и Матиссов; таким образом, декларация подразумевает еще и готовность к чистке – избавлению от тысяч слепков.

Результаты деятельности нового директора – с тремя иностранными языками и способностью быстро перемещаться по миру (уже к середине 1960-х карта мира, где отмечены передвижения ИА, пестрит красными флажками, от Японии до Америки[288]; Дж. Норман в своей книге об Эрмитаже посчитала, что Б. Б. Пиотровский «посетил около 40 разных стран, выступая в роли культурного посла»; у ИА должна быть похожая статистика) – проявились особенно отчетливо примерно года через четыре после воцарения на троне.

В 1965-м – следствие визита ИА и Б. Пиотровского в Бордо и Париж – в Пушкинском настоящий блокбастер, привлекший на Волхонку четверть миллиона посетителей: «Картины из Лувра», от Жерико до Мане. Яркие иностранные выставки из исключительных событий становятся в хорошем смысле рутиной; никто больше не сравнивает, как когда-то М. Алпатов, москвичей с Платоновыми пленниками, которые сидят в пещере и видят лишь «тени»; благодаря Антоновой, город кишит «осязаемыми», «живыми телами», «плоти» здесь – как на потолках барочных церквей в Риме.

1966-й, по нарастающей: «Роден и его время» (72 скульптуры из Лувра и музея Родена), графика-керамика Пикассо к 85-летию (мало экспонатов – и очень много публики) и Хокусай.

1967-й – скромный год: продолжается ремонт плюс сплошное празднование 50-летнего юбилея Революции (художник Комар однажды точно охарактеризовал такого рода моменты как «барабанные» годы, когда случалось перепроизводство советской идеологии, – и в Пушкинском это чувствовалось буквально, реклама социализма и единственно верной версии исторического нарратива буквально заняла собой весь Музей, снова, как при «Подарках Сталину», превратившийся в депо для машины сакрализации): торжество соцлагеря плюс выставка цветных репродукций шедевров мировой живописи, подаренных музею Надей Леже; странный на нынешний вкус, но для своего времени приемлемый «просветительский» проект.

В 1968-м – снова «густо» и тучно: «Сокровища Ирака», «10 картин из Дрездена» и – большущий хит, больше 400 000 посетителей, – «Живопись французского романтизма из музеев Франции».

1969-й – огромная выставка Матисса (с хорошей для ГМИИ новостью о «Марокканском триптихе» – разлученные в 1948 году «Зора на террасе» и «Вид из окна. Танжер» воссоединяются с эрмитажным «Входом в касбу»).

Кстати: чтобы понять тактику ИА в отношении доставшихся Пушкинскому «французов» (она выставит их в постоянной экспозиции, как только у нее появится необходимое пространство), надо учитывать, что щукинско-морозовские картины, такие бесспорные, хрестоматийные и безобидные сейчас, в 1950–1960-е были сухим порохом, провоцировавшим у разных статусных групп свои аллергии. Речь не об «обычных» людях, шокированных тем, что «Портрет Воллара» не похож на лактионовское «Письмо с фронта». «Странная» живопись модернистов вызывала приступы ярости у отдельных руководителей Академии художеств и Союза художников – по мнению ИА, осознававших, что их собственные вещи рядом с Сезанном и Матиссом выглядят архаично и если не примитивно, то доморощенно[289]. Надо сказать, сама эта коллекция «французов» – которая и до 1974 года, так или иначе, то и дело оказывалась в залах то в рамках обмена французским искусством между Москвой и Ленинградом, то к какому-нибудь крупному юбилею (100-летие Матисса) – превратилась в «самосбывающееся пророчество» и тащила Музей «в сторону Запада», притягивая к себе в первую очередь «западников», в диапазоне от Эренбурга до Синявского. Да и в целом ядром Музея, хоть ты тресни, был отдел Запада, и полностью избавиться именно от этого идеологического вектора было невозможно. В силу такой комбинации факторов в том процессе идеологической поляризации интеллигенции, который разворачивался в 1960-е на всех художественных «фронтах» – и в литературе, и в кино, и в искусстве, и в искусствоведении, – Пушкинский, даже притом что в его витринах были выставлены всего лишь гипсовые копии античных статуй и не имеющие ни малейшей политической подоплеки «рембрандты», автоматически выносило на «либеральную» сторону. ИА могла шарахаться от любой политики, демонстрируя публике каменное лицо, а начальству – лик советской женщины, всегда выбирающей исключительно правильную, благонамеренную, прогрессивную сторону; однако десталинизация, модернизм, вестернизация, разрядка – именно этот набор смыслов, а не, например, «возрождение национальных традиций» и плач по умирающей русской провинции, ассоциировался с Музеем. Соответственно, даже самые «невинные» и нейтральные выставки – современных художников Исландии, примитивистов Югославии, Рокуэлла Кента (не говоря уже об израильской графике) – поневоле «окрашивались» и выглядели как маркированные особым «свободомыслием» антоновского Пушкинского.

Да и как было заслониться от политики: иногда она требовала от директора расширения существующих окон и дверей – буквально. Так, гигантские мексиканские каменные головы для «Искусства Мексики с древнейших времен» – которые даже и в двери-то Пушкинского не пролезли, так что пришлось им коротать несколько месяцев во дворе на морозе[290] – приезжают в 1960-м в Москву не потому, например, что Кнорозов недавно расшифровал письменность майя, а потому, что Микоян, первый зам Хрущева, за год до того посетил Мексику с официальным визитом; видимо, чтобы сдвинуть баланс на весах международных отношений в нужную сторону, потребовались по-настоящему весомые гири. (Очередная) выставка Пикассо устраивалась на самом деле не потому, что искусствоведы ГМИИ вознамерились отметить юбилей контемпорари артист номер 1, чьи работы удачным образом оказались у них в коллекции, или чтобы помочь реабилитации их сотрудника Голомштока, написавшего о художнике книгу, тут же признанную крамолой, – нет. И если советские власти обычно умалчивали, что табу на «формализм» снималось именно в целях, имеющих отношение к дипломатии, – то «временный поверенный в делах Франции в СССР М. Фонтэн, перерезая ленточку», на голубом глазу «заявил, что открытие выставки работ Пикассо совпало с важным событием – визитом главы советского правительства А. Н. Косыгина во Францию»[291].

Музей ИА, конечно, был инструментом внешней политики – в разных аспектах: и как дипломатическая площадка, и, надо полагать, как «шпионский мост» (то есть структура, дававшая возможности для обмена информацией), и как орудие контрпропаганды. Выпавший из глобального хода вещей в 1917 году, Советский Союз с середины 1950-х вошел в обратную фазу – и аппаратура, обеспечивавшая процесс «возвращения в цивилизацию», была сложной и многоуровневой. Любой процесс перемещения ценных объектов культуры – с Запада на Восток или обратно – требовал взаимодействия и, хочешь не хочешь, сотрудничества. ИА занималась «наведением мостов», «готовила почву», «зондировала» и «способствовала» – и ее Пушкинский был своего рода «касабланкой», где тестировались и закреплялись сложные политические сделки.

Поскольку «перемены» подразумевают уступки, которые всегда могут быть рассмотрены как проявление слабости, ничего не делается прямо – только через смещение балансов, косвенные подвижки, сокращение дистанций. Деятельность ИА способствовала тому, чтобы этот маневр совершался на обоюдоприемлемых условиях, и ей, хочешь не хочешь, приходилось «договариваться» – и соглашаться на «сотрудничество». Ни подтвердить, ни опровергнуть сейчас такого рода «поручения» невозможно – но и полностью исключать такую вероятность как заведомо нелепую тоже неправильно: в конце концов, в СССР было не так уж много абсолютно выездных и абсолютно лояльных людей со знанием многих языков и безупречной репутацией[292]. К счастью для ИА, все это функциональное многообразие подразумевало осознание необходимости инвестировать в ее Музей – в здание, в коллекцию, в людей.

Политический аспект деятельности институции осознавала и ее директор – по крайней мере задним числом. «Мы были выбраны для этой миссии. Состоялись ведь хельсинкские соглашения (в 1975-м. – Л. Д.), стали необходимы контакты в каких-то сферах. Это большая политика, ее не мы придумали. Было очень важно начать отношения на какой-то почве с Вашингтоном, Мадридом, Парижем и Веной. Где показывать выставки? Третьяковка – цитадель национального реализма. Академия художеств тоже таких выставок не брала. Петербург тогда был на провинциальном положении. Наш музей казался безобидным, к тому же западного искусства. Мы говорили на языках, мы знали искусство. Политики чувствовали, что найдут у нас понимание»[293].

Собственно, это и есть кратчайшая история успеха ГМИИ в авторском изложении.

В 1970-е в Пушкинском, еще даже чуть раньше, чем официально объявленный «детант» (когда в 1974-м Никсон приезжает в Москву на встречу с Брежневым), начинается своего рода «чинквеченто». Антоновская звезда взошла над всем миром, и Метрополитен-музей, Лувр, Дрезденская, Прадо, Альбертина, Барджелло, Помпиду, Британский музей, как волхвы перед вифлеемскими яслями, выстраиваются в очередь, чтобы одолжить Пушкинскому своих вангогов, микеланджело, леонардо, уорхолов и модильяни.

Воспоминания о том, «что в Пушкинском творилось в 1970-е», вызывают прилив ностальгии – и даже в голосах самых безупречно сдержанных сотрудников слышатся нотки экзальтации: ни один музей мира такого не мог; Антонова выжала из своего статуса вице-президента ИКОМ все что можно, Антонова – потрясающий переговорщик, таких шедевров в таких количествах невозможно достать в принципе – но она доставала; такого больше никогда не будет[294].

Разумеется, подобного рода вулканическая активность не объясняется исключительно личностью директора и обусловлена еще и конъюнктурой на внешних политических рынках. Детант (вплоть до ввода войск в Афганистан СССР и США соперничают с улыбками) наложился на эпоху удешевления (благодаря пока еще копеечной нефти и вводу в эксплуатацию «Боинга–747») авиапутешествий; туризм впервые в истории сделался массовым – и практически одновременно в мире начался музейный бум. И обменные выставки-блокбастеры, и вообще походы в музеи стали нормой и вошли в моду; и в ГМИИ к этому моменту была выстроена абсолютистская вертикаль, отлаженно взаимодействовавшая с профессиональной министерской бюрократией. В итоге Пушкинский оказался готов к интернациональному музейному буму – и в СССР он произошел синхронно с Западом. ИА была достаточно чуткой, чтобы одной из первых в мире расслышать скрипы миллионов раскрывающихся дверей, – и не мешкая принялась действовать; так что нынешний «современный» – у кого повернется язык назвать этот «энциклопедический» музей архаичным или старомодным? – вид Пушкинского есть прямое следствие масштабной реновационной деятельности ИА (и ее коллег, которые инициировали изменения снизу).

XV

Леонардо да Винчи

Мона Лиза (Джоконда). Ок. 1503/1519

Дерево, масло. 76,8 × 53 см

Музей Лувр, Париж

В искусствоведческом сообществе история о «героической "авантюре" И. А. Антоновой», перехватившей «Джоконду» «на пути ее возвращения из Японии в Париж»[295], циркулирует в качестве золотой легенды; о ней упоминали и в каждом некрологе – и удивительно, что забыли выбить золотыми буквами на мемориальной мраморной доске. Даже самые темные, самые безграмотные интервьюеры – и те знали, что надо обязательно спросить о том, как она в 1974-м «показала советским гражданам… "Мону Лизу"» – ведь «это вообще был прорыв, вживую ее и до того, и после видели лишь в Токио и Вашингтоне. Настолько сильно Антонову уважали в международном музейном мире»[296]. Уже сама ось «Париж – Вашингтон – Токио – Москва» выглядела грандиозно.

Поразительно устойчивый, длящийся многие десятилетия интерес именно к этому эпизоду из жизни ИА – шлейф того массового психоза, скорее усугубленного, чем спровоцированного экстатическими завываниями журналистов, поэтов и искусствоведов в советских медиа – который охватил общество в связи с 45-дневным пребыванием «Джоконды» в Москве. На «Джоконду» была бы очередь при любом политическом режиме, но в Москве 1970-х явление картины, обладающей, как представлялось, чудодейственными, целительными, оберегающими «душу» свойствами, воспринималось как квазирелигиозное событие: на манер явления иконы Казанской Божьей Матери или привоза Пояса Богородицы. Соответственно, поход «на Джоконду» – подразумевающий стояние в многочасовой очереди – оказывался родом паломничества: возможностью «причаститься», «очиститься» и «пережить озарение». Согласно точной формулировке сочинившего о «Джоконде» в Москве едва ли не целую монографию Ю. Безелянского, «"Мона Лиза" для нашего брата никакой не вампир, никакой не сфинкс, никакая не демоническая химера, а икона, на которую надо молиться и благоговеть перед ней»[297].

Для самой ИА история о том, как она узнала, что «Джоконда» полетит из Токио через Москву – и, молниеносно приняв единственно верное решение и задействовав все доступные рычаги, добилась того, чтобы картина оказалась в Пушкинском, – была среди прочего способом прозрачно намекнуть на свои особые отношения с рядом компетентных организаций и лиц, в диапазоне от директора Лувра до японского императора. Министр культуры СССР Фурцева выглядит ее марионеткой: «Когда я ей предложила привезти в Москву картину Леонардо да Винчи "Мона Лиза", она задала только один вопрос: "Думаете, это будет интересно?" Я ответила, что будет: "Очень знаменитая вещь". Всего за один месяц (!) она получила разрешение правительства Франции привезти в Москву главный мировой шедевр»[298]. Нередко ИА давала понять, что ей известна и более пикантная подоплека этой расторопности министерки – поясняя, что в ту был влюблен французский посол, который и взялся помогать ей с организацией выставки: «лично» (довольно тонкий комплимент Е. Фурцевой: в 1974 году той было 64, причем жить ей оставалось несколько месяцев).

Вокруг этого события соткался особый – тоже ставший практически обязательной структурной единицей в каждом интервью ИА – «джокондовский» нарратив, включавший историю о том, как французы потребовали соблюдать некие «невероятные, сложнейшие условия»; как прилетел специально зафрахтованный японский боинг; как в нем стоял «огромный сейф, весом в четыре с половиной тонны, обтянутый плотной зеленоватой тканью»; с огромной же «бронированной дверью, серебряной, с золотистыми ручками, похожей на деталь космического корабля», внутри которого – «серебристый контейнер из светлого металла – простой маленький ящик» (по другим сведениям, «250-килограммовый синий контейнер»); и уж только в нем – «самая знаменитая женщина мира», в раме. Как тихонечко – не растрясти! – следовал по расчищенной Лениградке эскорт из милицейских «волг» с мигалками[299], как провожали его взглядами замершие на цыпочках, стонущие от предвкушаемого восторга сурикаты-москвичи, как затребованные французской стороной комплекты пуленепробиваемого стекла лопались один за другим – и когда отчаяние охватило всех присутствующих, ИА приказала достать самый последний – который, о чудо, подошел; как перед отправкой обратно специально прилетевший директор Лувра Пьер Коньям – которого корреспондент «Огонька» Долгополов описывает как «высокого, стройного человека, очень похожего на знаменитого Атоса» – самолично, на протяжении полутора (версия 1982 года) или даже трех (хронометраж нулевых годов) часов рука об руку с ИА исследовал картину «джокондером» – специальным инструментом, позволяющим измерить состояние полотна по миллиону параметров, – и как оказалось, атмосфера Пушкинского целительна для картины, «ей у нас понравилось». Как Антонова и Коньям «осторожно положили» на крупнотоннажный контейнер «две розы – алую и белую. Ирина Александровна Антонова показывает Пьеру Коньяму письмо, написанное одним из многочисленных почитателей «Джоконды»: «Уважаемые товарищи! Когда вы будете отправлять в обратный путь "Джоконду", прошу вас, купите две розы и положите их вместе с ней. Пускай она едет домой с цветами… Ольга Миренко».

Глаза Пьера Коньяма на миг стали влажными. Он немедля сел за стол, попросил лист бумаги и написал: «Мадам! В момент, когда "Джоконда" покидает Москву, я хочу Вам сказать, как я тронут Вашим жестом. Эти две розы, которые Вы посвятили Моне Лизе, я обещаю Вам, будут сопровождать ее в Париж. От всей глубины своего сердца и от имени Лувра я Вас благодарю! Пьер Коньям. 29 июля 1974 года».

Событие превратилось для ИА примерно в то же, чем для Гагарина было 12 апреля, краеугольный камень автобиографического нарратива, а рассказ о нем – в подобие «Хабанеры», арию-шлягер; и хотя про «узнали заинтересованные лица» и «родился план задержать ее» все слышали уже миллион раз, никто не жаловался: кто станет вычеркивать из интервью Гагарина реплики про «Поехали!» и «Какая же она красивая!»

Другое дело, что с годами монолог ИА об этом событии приобретал не столько гагаринский, сколько хлестаковский характер. «Невероятные, сложнейшие условия». Стекло: выяснилось, что «в России» такого стекла не производили. «Только на Украине. Мы и заказали. Екатерина Алексеевна распорядилась через Хрущева». Эпизод окутывался своего рода «сфумато» и в сознании немолодой уже ИА претерпел ряд изменений – чтобы превратиться в совсем уж фантастический конклав «донаторов» – фигур, сыгравших важную роль в ее жизни.

Чем более ИА отдалялась от 1974 года, тем разреженнее становилась атмосфера, в которой развернулись драматические события. Ближе к десятым годам XXI века уже и говорить ничего не надо было – все всё и так знали, и эпизод превратился в подобие сцены из вестернов, когда герой в одиночку выходит на железнодорожные пути против мчащегося на него локомотива, – и, вуаля, в следующем кадре он уже шагает навстречу солнечному диску, с картиной под мышкой.

По сути, так все и было, плюс кое-какие нюансы. О том, что «Джоконда» полетит в Японию и на обратном пути самолет будет останавливаться для дозаправки в Москве, узнал советский посол во Франции. Так «появилась идея» – в МИДе, что хорошо бы показать картину и в Москве. Министр иностранных дел Громыко пошел к предсовмину Косыгину, тот – к Брежневу, тот связался с французским правительством, которое не возражало[300]. Уточнение по принимающей стороне: по словам М. Костаки[301], первой услышала о маршруте «Джоконды» и предложила попробовать «стопануть» ее именно Алла Александровна Бутрова, которая работала в тот момент в Минкульте, в отделе внешних связей, отлично говорила по-английски, много читала – и действительно находилась в хороших отношениях с ИА (через несколько лет она перейдет в Пушкинский и станет замом ИА, одним из самых надежных за всю историю музея). Затем идея укоренилась в умах сотрудников МИДа. Была – видимо, экспромтом – придумана схема переговоров: где, когда и как можно показать картину и кто и чем будет платить за это французам. Правильно – Эрмитаж; и тут самое время произнести то, о чем ИА никогда не считала нужным упоминать: «Джоконда» была предоставлена Францией вовсе не безвозмездно, а в обмен на (состоящую из эрмитажных вещей) выставку «Сокровища скифских курганов». На тот момент археологическое золото было на пике популярности, и древние скифы, картинно выковыривающие друг у друга дорогостоящие зубы, воспринимались с тем же энтузиазмом, что и Тутанхамон, золото инков или золото Монтесумы.

Помимо живых денег, осевших в билетных кассах, Пушкинский на десятилетия обеспечил себе символический капитал. ГМИИ оказался среди трех музеев, куда Лувр когда-либо отдавал «Джоконду», и определение Пушкинского как «того музея, где показывали "Джоконду"» (и речь не о помещении, об ауре; Музей Ленина на Красной площади или даже пустой Манеж для «Джоконды» не годятся, для нее нужен палаццо-«храм») по-прежнему остается актуальным; именно с этого момента идентичность сотрудников ГМИИ отчетливо строится на ощущении принадлежности к музею номер один если не в стране, то уж точно в Москве. (Да, Третьяковка ломится от сокровищ, но ей суждено век куковать в лаптях и принимать колхозные экскурсии: у нас тут «Джоконду» показывают, а у вас чего? «Аленушку»?)

Кто бы из трех дам, имевших отношение к «визиту "Джоконды"», – Антонова, Фурцева или Бутрова – ни выиграл на самом деле суд Париса, «показала» картину именно ИА.

К этому моменту ее триумфа со дня смены в Музее директора прошло тринадцать лет.

⁂

Представление о том, будто история назначения ИА носит несколько сказочный/опереточный характер – музейная Золушка, вытиравшая лужи в Греческом зале и водившая по десять экскурсий в день, вдруг превращается в Директора, – не вполне соответствует действительности.

Золушка к февралю 1961 года была значительной фигурой в «элитном» музейном подразделении – отделе Запада: старшим научным сотрудником, хранителем коллекции старого итальянского искусства; да, без формально защищенной диссертации[302], однако автором изданной монографии о Веронезе. С 1957-го она, по предложению А. Замошкина, вошла в состав ученого совета Музея, где заседали исключительно «старшие карты» – Виппер, Губер, Павлов, Бритова, Малицкая, Либман, Леонович; а подруга ИА египтолог С. Ходжаш, например, – нет. Она успела побыть комиссаром трех выставок современной советской живописи. У нее опыт не просто участия в организации выставок, но и руководства этим процессом; она явно в состоянии работать самостоятельно и инициативно. Она окончила лучший по своей специальности вуз в стране и аспирантуру. Она была членом партии с семилетним стажем, замсекретаря парторганизации, дочерью очень старого большевика, красного директора. Тридцативосьмилетняя, замужем (за бывшим ученым секретарем своего Музея, на тот момент работающим в Институте теории и истории ИЗО АХ), с ребенком, активная и инициативная, умевшая «блеснуть манерами» – и с ярко проявленными «лидерскими качествами», она числилась на хорошем счету в Минкульте, МГУ, Академии художеств, Институте истории искусств и прочих смежных инстанциях. Никакая не Золушка, никакой не «человек ниоткуда», ничья не марионетка – но яркая, как раковина, которая неизбежно привлекает к себе глаз первой среди прочих объектов.

ИА – в отличие, например, от своего предшественника А. Замошкина – свободно говорила на трех европейских языках[303]: очень кстати в момент, когда мир становился компактным, а границы – проницаемыми. Множество стремительно деколонизирующихся после Второй мировой стран Третьего мира оказались левее СССР, превратившегося к началу 1950-х в оплот консерватизма и подрастерявшего свою былую революционную харизму, – и чтобы те сделали на исторической развилке правильный выбор, СССР вынужден демонстрировать свою привлекательность и «прогрессивность»: в этом смысле возвращение Дрезденской галереи, всемирное турне Гагарина, Фестиваль молодежи и поощряемый интерес к зарубежному искусству – звенья одной цепи. Помимо исторических обстоятельств, СССР подталкивали к выходу из изоляции (и по крайней мере имитации открытости) еще и собственные успехи в космосе («Спутник–1» – 1957, Белка и Стрелка – 1960, Гагарин – 1961); возник дефицит «свободно конвертируемых» специалистов – одного дипломатического корпуса было недостаточно, а «старые кадры», вроде коллеги ИА А. Губера, сходили со сцены по естественным причинам; отсюда и назначение на должности, предполагавшие перспективу международных коммуникаций, лиц, выглядящих «по-новому». Статус директора Пушкинского, еще несколько лет назад подразумевавший в первую очередь исполнение хозяйственных обязанностей, резко менялся. Музей-хранилище превращался в площадку, на которой можно было обеспечивать условия для «потепления отношений». По сути, ГМИИ оказывался одним из элементов гироскопа, позволявшего СССР удерживать глобальный баланс в отношениях с «Западом» и «Третьим миром» – противостоя одним, играть роль (культурного) маяка для других; а заодно канализировать энергию «домашней» интеллигенции, посылая ей сигнал, что жизнь в СССР меняется к лучшему, сулит неплохие перспективы и лояльность строю будет так или иначе вознаграждена. И мы увидим, как ИА смогла воспользоваться открывающимися возможностями лучше, чем любой другой директор в СССР, а может быть, на тот момент, и в мире.

Реконструируя обстоятельства назначения, было бы неверно предположить, что ИА стала бенефициаром Второй мировой войны: выбито поколение, появились вакансии; нет – искусствоведение не было выжженной пустыней, и в борьбе за директорство у ИА могли оказаться самые разные конкуренты из поколения ее учителей и старших коллег: от самого Виппера до Кеменова, от Лазарева до Алпатова, от Губера до Чегодаева – и это мы называем лишь искусствоведов, а ведь были и просто харизматичные бюрократы. Но судя по тому, что более яркие и опытные кандидаты не претендовали на должность, она не казалась им синекурой или даже выглядела отталкивающей – скорее технической позицией, подразумевающей прежде всего решение текущих организационных, кадровых и хозяйственных затруднений: 24/7 заниматься изучением вопроса, как найти оптимальный способ удалять пыль с нескольких тысяч распиханных по помещению гипсовых статуй; то есть работать грамотным – не путающим Гегеля с Бебелем – завхозом, а уж искусством заниматься, если руки дойдут. Для ИА, однако ж, похоже, в хозяйственно-хранительской деятельности не было ничего унизительного. ИА была воспитана в рамках парадигмы, где центр и фетиш в музее – произведение искусства, «шедевр», причем свой, часть твоей коллекции; это твой «материал», «твои вещи», которые позволяют себя исследовать, обеспыливая, – и обеспыливать, исследуя: то есть хранение и есть наука. Именно «свои шедевры» и обеспечивают идентичность музея, и задают основной фронт работ: силы тратятся на их качественное хранение, изучение и экспонирование.

В. Г. Захаров, министр культуры СССР во второй половине 1980-х, весьма трезво объясняет, как ИА могла стать директором: Пушкинский в 1961-м «был – ну средний музеец. Не ключевой»[304], и только поэтому женщина с малопримечательной биографией и партийной карьерой могла его возглавить. Третьяковкой бы заведовать, или Русским, или тем более Эрмитажем – никогда б не назначили. Каково бы ни было точное место Пушкинского во внутримузейной советской иерархии, факт, что в начале 1960-х Музей был далеко не такой важной институцией, как сейчас, когда персона, назначенная новым директором, автоматически попадает на первые полосы газет. Пушкинский ассоциировался с мумиями и голым итальянским гигантом в главном зале плюс был площадкой, вроде нынешнего Манежа, где показывали подарки Сталину и Дрезденскую галерею. Сами директоры музеев абсолютно не были «иконами» – как та же ИА в XXI веке, когда само присутствие в Музее такого потрясающего существа оказывает на зрителей магнетическое воздействие.

Существенный момент связан с гендером нового директора. Разумеется, это в значительной степени черта хрущевской эпохи, демонстрация «прогрессивности». До известной степени назначение женщины в Пушкинский было отражением/дублем – на более низком уровне иерархии – назначения Фурцевой, которая сменила Н. Михайлова на посту министра культуры всего за несколько месяцев до того (но в момент официального представления ИА на коллегии Минкульта даже не знала, как выглядит новый директор[305][306]).

И все же, несмотря на множество рациональных причин, это назначение по-прежнему заставляет мемуаристов искать «что-то еще», скрытую подоплеку: в диапазоне от весьма, в сущности, «правдоподобного соображения» – «ИА была майор НКВД, и поэтому ее назначили директором кураторы из органов» (тележурналист Познер, кстати, не постеснялся, как бы в шутку, но на деле с подвохом, спросить ее об этом в одном из поздних интервью) – до совсем уж гоголевских вопросов: а не имел ли с самого начала кто-нибудь – Хрущев? Аджубей? Фурцева? – на нее некие далеко идущие «планы» политического характера: условно, создать новую институцию, Эрмитаж-на-Москве-реке, который стал бы площадкой для взаимодействия СССР и Запада? А не являлась ИА посаженной на доходное место папиной дочкой? То, что некролог ее отца в 1965-м был напечатан в самых центральных газетах, было замечено коллективом – однако никаких сведений о том, что ее воспринимали как блатную «царицу полей», не существует. Теоретически возможно, что ее назначение было подобием сюжета «Молодого папы»: убедив враждующие партии в Музее или министерстве – каждая из которых полагала, что ею будет легко управлять, – назначить себя на должность, она, дистанцировавшись от всех партий разом, превращается в реформатора. Но были ли в Музее, довольно камерной организации, свои «партии», желающие и способные интриговать друг против друга? Судя по воспоминаниям – и ее собственным тоже, ИА воспринималась прежде всего как креатура зама по научной части (Б. Виппера) и главного хранителя (А. Губера), которым, когда А. Замошкин собрался уходить, естественно было попытаться заблокировать эту должность для посторонних, «варягов» – и обеспечить себе прочную защиту в лице бывшей студентки/аспирантки, обладавшей целым букетом достоинств. И очевидно, что назначение ИА оказалось аппаратной победой Губера и Виппера – для которых хуже была бы внешняя интервенция, тем более подразумевающая идеологическое давление.

Что касается реакции «круга» (вполне конкретных людей – Сарабьяновы, Каменский, Валерий Прокофьев, искусствоведы и литераторы, вместе отдыхавшие в Коктебеле и Малеевке), то, по словам М. А. Каменского – сына человека, чья однокурсница стала директором Пушкинского, – это назначение совершенно не казалось сенсационным и выглядело само собой разумеющимся: да, Антонова состоит из двух половин – партийно-комсомольская и «наша», но воспринималось это без каких-либо подозрений, а «как часть общего процесса». «У нее были гомологи – тождественные ей фигуры – в других художественных мирах. Например, в театральном – Волчек, Любимов, Ефремов, – ну, Любимов радикальнее значительно. Это были люди, которым была поручена важнейшая для того времени миссия наладить диалог между партийной и либеральной интеллигенцией. И она была одним из самых талантливых, умных, просвещенных и результативных жрецов этого советского культа бытия… – и его порождением. Эта роль – сверхпозитивная. Ирина Александровна была коммуникатором. Она помогала сглаживать углы, грани, острые ситуации между интеллигенцией – и властью»[307].

Одна из самых давних сотрудниц Музея К. Безменова объясняет[308], что в назначении ИА не было абсолютно ничего странного. Что у нее был «замечательный глаз. Она самостоятельно видела хорошего, плохого и среднего художника», при этом была «приземленный человек» и сама «знала цену людям»; уже тогда было ясно: это хорошее сочетание для директора Музея.

В подчинении у ИА оказалось 287 человек: пестрый коллектив, в составе которого были потомственные дворяне, ветераны войны, геи, сотрудники спецслужб и убежденные диссиденты. Большинство было настроено умеренно скептично по отношению к режиму, и все были себе на уме; да сама ИА, собственно, при всей вечно вменяемой ей «советскости», фигурирует в мемуарах сотрудников как та, кто снабжал коллег экземплярами полуподпольного шпенглеровского «Заката Европы»[309].

Главной достопримечательностью Музея был великий искусствовед ХХ века. «Остальные» – это девять десятков научных сотрудников, экскурсоводы (отдел популяризации), смотрители, реставраторы, слесари, электрики, кровельщики, истопники, садовник и т. д. Несмотря на статус престижного «оазиса искусств», за год из Музея ушли 79 человек – в основном смотрители в залах: за зарплату в 33 рубля 50 копеек категорически воспрещалось заниматься чем-то еще, кроме собственно присмотра, даже вязать, даже в выходной день, когда нет посетителей. Мало того, смотрителей могли еще и прорабатывать на собраниях – например, «поставить на вид» за грубость по отношению к хранителю.

Раз уж речь зашла о зарплате, сама ИА начиная с марта 1961-го, согласно штатному расписанию, получала директорские 400 рублей – «новыми», после реформы; это были большие деньги, подразумевающие среди прочего и материальную ответственность за 2658 произведений живописи, 8409 скульптур, 8,5 килограмма золота, 9,6 килограмма жемчуга, 4 бриллианта, 12 рубинов, 1 сапфир и 3 изумруда. Для сравнения: базовая зарплата майора Гагарина как старшего инструктора-космонавта в 1962-м составляла 450 рублей, с надбавками – 640; зарплата первого секретаря ЦК КПСС – 800 рублей. Зарплата главного хранителя в Пушкинском – 200, ответсека ИКОМ – 100, ученого секретаря – 100, научного сотрудника – 79 (на такой зарплате, довольно неконкурентной даже в 1960-е, многие оставались в Музее десятилетиями), завотделом – от 150 (Востока) до 130 (графика и искусство Запада), в зависимости от научной степени.

ИА досталось «иконическое» здание в 500 метрах от Кремля, щукинско-морозовские «французы», посещаемость в более полумиллиона посетителей в год (по разным данным, за 1960-й Музей посетили не то 550 000, не то 768 000 человек; учитывая то, что половина залов в тот момент были закрыты, это означает, что в Музее всегда – независимо от выставок – было толкотливо). По-прежнему в одном из залов лежала, словно туша кита, Бородинская панорама, по-прежнему часть Музея использовалась как жилой фонд. В Музее текла крыша, и никто не знал, что делать с катастрофическим повышением влажности, когда снег тает во двориках. Вся эта библейская нищета была не лучшей почвой для космических амбиций молодого директора – и выглядела удручающей даже и для обычных советских посетителей; в один из первых годов директорства ИА некий гр. Колмановский накатал в «Правду» письмо, называющееся «Варвары», о том, как в Пушкинском относятся к произведениям искусства: жара, сухость, ванночки для увлажнения воздуха прямо в залах – «безмозглые варвары», «порча картин», «необдуманные действия», «к строгому ответу надо призвать варваров». ИА пришлось отвечать, письменно и очень-очень вежливо; ну а кому еще? Виппер переписывался с зарубежными коллегами о подлинности музейного Боттичелли.

Никакой особой процедуры интронизации не было – министр не приехал представлять нового руководителя и у ворот на Волхонке 13 февраля журналисты не дежурили. Согласно музейной легенде, приоткрыв перед ИА дверь в кабинет у Итальянского дворика, Б. Р. Виппер – который, состоя в должности замдиректора по науке, еще и «немножко шил», то есть занимался административными вопросами, – предупредил ее о директорском проклятии: «Но только вы наукой заниматься больше не будете – и друзей у вас больше не будет». («Ну, так все и получилось», – констатирует Т. Прилуцкая[310].)

Сама ИА, судя по отзывам заставших первые годы ее директорства, «пока еще не забронзовевшая», с готовностью играла по предложенным правилам и с присущей ей энергичностью реализовывала свои амбиции скорее в решении хозяйственных, управленческих, технических проблем, чем в изобретении для музея прорывного бизнес-плана или некой новой идеологии. Даже проект «вывести музей на уровень Эрмитажа», высказанный ИА, по словам Т. Прилуцкой, в 1962-м, связан скорее с ее идеей, пользуясь советской одержимостью датами, выжать как можно больше из 50-летия музея; в итоге никаких особых внешних средств привлечь, похоже, не удалось и подготовленная к юбилею выставка выглядела камерной; впрочем, «к празднику» на сотрудников было выделено еще и 100 метров жилплощади – на 287 человек.

Из XXI века ГМИИ начала 1960-х кажется идеальной средой для быстрой модернизации, «лабораторией будущего», которая при талантливом руководителе, способном воспользоваться энергией десталинизации, просто не могла не стать «вторым Эрмитажем»; однако это лишь экстраполяция сегодняшних знаний на прошлое.

Сам факт назначения ИА на должность вряд ли поначалу воспринимался как судьбоносное решение – ни в самом Музее, ни за его пределами. М. Б. Пиотровский в ответ на вопрос об обстоятельствах назначения ИА пожимает плечами: «Честно говоря, никогда не обсуждали. Вообще, много ее не обсуждали. Особенно и не принято было мыть людям кости: ну, стала и стала… Тогда ведь музей не был таким, каким она его сделала. Она стала директором музея слепков, потом подарков Сталина, и все. С петербургской горы – кто там станет директором этого музея, все равно. Потом уж она стала его форматировать, так что он стал важным, и она сделалась важной в этой номенклатуре. А тогда, я думаю, это было не настолько существенным, чтобы вызвать раздражение, споры, разговоры. Это не было событием для бурного обсуждения. Хорошего человека назначили – и ладно»[311].

Власть принадлежала ей и формально, и практически, однако практика подразумевала двоякие истолкования; Т. Прилуцкая описывает их следующим образом: «Когда научным директором был Виппер – если бы Антонова придумала какую-то абсолютную глупость, то Виппер бы ее остановил» (один из собеседников автора, который слышал об этом эпизоде от очевидца, рассказывает, что на одном из ученых советов при обсуждении некой публикации, когда директор встала и заявила, что, конечно же, нужно в статье указать на ведущую роль пролетариата в искусстве XX века, Виппер прервал ее: «Сядьте, Ирина Александровна, надоели с вашим пролетариатом». Тема пролетариата на ученом совете больше не обсуждалась). Не смущало ли сотрудников такого рода двоевластие? «Нет, это не двоевластие, каждый занимается своим, и научный директор не будет вмешиваться в финансовые дела. Как в театре есть худрук, а есть директор»[312]. И даже если вернее отражает характер происходившего мнение К. Безменовой[313], согласно которому Губер и Виппер – да, были важными фигурами, но верховодила все же именно ИА, в тесном тандеме с Губером, – в коллективном сознании в 1960-е ГМИИ точно не был «музеем Антоновой».

Судя по газетным вырезкам того времени, касающимся Музея, вообще никому в голову не приходит связывать Пушкинский с фамилией Антонова. Характерный момент: в газете «Ленинское знамя» за 25 июля 1965 года (ИА занимает должность уже больше четырех лет) директором музея назван Губер – и он же в материале говорящая голова: видимо, потому что похож на директора, говорит как директор – и, не исключено, по сути им и является. Даже когда есть торжественный инфоповод, где упоминание директора оправдано – например, Надя Леже подарила Музею 500 репродукций, – на фотографии в газете Леже, Фурцева и Губер, но не ИА (вообще не факт, что в 1960-е в газетах опубликована хотя бы одна ее фотография). Впрочем, до общемирового «музейного бума» начала 1970-х директора музеев ни в одной стране не были поп-звездами: публике не приходило в голову интересоваться, кто именно отвечает за сохранность коллекций, планирование выставок и поддержание экспозиционных площадей в надлежащем состоянии. Должность была публичной разве что в официальном аспекте: да, директор присутствовал на открытии мероприятий, принимал послов и мог рассказать профильному изданию вроде «Советской культуры» о насущных нуждах своего учреждения.

Кроме того, видимо, эта ее манера держаться в тени связана просто с самим фактом присутствия рядом великого Виппера; каким бы необъятным ни было природное честолюбие ИА, как бы уникальны ни были ее компетенции, рядом с таким кормчим она обречена была на статус технического директора.

Именно поэтому, видимо, не следует сводить историю ИА к хронике выставок в Пушкинском – пусть даже уже «ее», «антоновских» – начала 1960-х: насколько на самом деле именно она была их инициатором, насколько ей принадлежал общий план?

1962-й: громкая и успешная, 140 000 посетителей, моновыставка скульптора Ивана-«Булыжник-орудие-пролетариата»-«Девушка-с-веслом»-Шадра. Главный хит, однако, – выставка шедевров из Эрмитажа, в том числе давинчевских и рафаэлевых Мадонн; крупные выставки даже из «своего» Эрмитажа были диковинкой, Леонардо привезли в Москву впервые(!). 1963 год: по сути, единственный громкий проект – Леже. В конце 1964-го из Америки привезли выставку Бабушки Мозес (незадолго до того умершей в возрасте 101 года «наивной художницы», чья живопись в 1950-х стала международной сенсацией) и сделали огромную персональную, с 900 экспонатами, выставку Фаворского (который, к несчастью, скончался через месяц после вернисажа – что, очень кстати, автоматом перевело его из полуопальных «формалистов» в разряд советских классиков и экспоненциально увеличило количество посетителей).

Но до осени 1964-го на протяжении долгих месяцев основная экспозиция музея была закрыта «в связи с аварийным состоянием здания и его капитальным ремонтом». Не наглухо, жизнь теплилась; но ИА видела, что само здание настолько обветшало, что привезти в него что-то очень ценное было просто рискованно – либо штукатуркой заляпают, либо осколок стекла с плафона, рикошетом от пола, вонзится куда-нибудь не туда. Неприятнее всего, что закрывать приходилось залы не со слепками, плохо приспособленными для переездов, а с подлинниками, которые в Пушкинском более компактны. Сотрудникам, которые чаще прочих натыкались в своем музее на этикетку «РЕМОНТ», оставалось лишь иронизировать в стенгазете[314]: «Дорогие москвичи и гости столицы! Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина сообщает, что осуществилась полувековая мечта хранителей музея. После Нового года закрывается Египетский зал, очередь за картинной галереей. Наконец-то шедевры мировой живописи и оригинальная скульптура не будут мешать настоящему восприятию подлинных слепков! Пользователи могут пользоваться туалетами на Гоголевском бульваре и Арбатской площади. Проезд от музея троллейбусами 15 и 31 от ст. метро "Арбатская". Спешите посетить музей!»

В целом, как видим, первая половина 1960-х оказалась довольно скудна – по сравнению со вторыми половинами 1950-х и 1960-х – на выставки-блокбастеры: финальная стадия оттепели обернулась для Пушкинского чем-то вроде прозябания (по крайней мере, учитывая гипотетические ожидания «московской интеллигенции» – которая, предположительно, хотела б, чтобы Музей выполнял функцию валидатора современного западного искусства и институции, способной легализовать модернизм): вместо ожидаемого – краем глаза увиденного на Фестивале молодежи в 1957-м – «настоящего» современного искусства Музей, однако ж, расщедривался больше на мастеров румынской скульптуры, финских промышленных дизайнеров, экспонировавших «изделия из металла и пластмассы, предназначенные для обычной повседневной жизни», польских социалистических плакатистов да плодовитого лидера итальянского неореализма Ренато Гуттузо, задаривающего ГМИИ техничными портретами суровых безымянных рыбаков; можно, конечно, сказать, что ИА просто опережала свое время – по нынешним временам ценятся как раз румынские скульпторы, – но тогда подозрительно правдоподобно выглядящие рыболовы вызывали по большей части вежливые улыбки. Единственный настоящий привозной выставочный успех первого года директорства ИА, комическим образом – Херлуф Бидструп, чрезвычайно популярный впоследствии в СССР, вплоть до конца 1980-х, датский карикатурист. («Зритель увидит "Маленький доклад", за время которого у докладчика вырастает огромная борода».)

Ее собственный крошечный – всего-то несколько десятков страниц – доклад, прочитанный в рамках ритуала представления вождем образа будущего, включал в себя впечатляющие соцобязательства, среди которых – открыть к началу работы XXII Съезда КПСС Греческий дворик, провести 20 лекций сверх плана на фабриках и заводах Москвы, устроить День открытых дверей для колхозников и школьников Подмосковья; в нем же зафиксирован впечатляющий (но уже и так достигнутый) прирост поголовья посетителей – около 50 000 человек в год.

Любопытно, что в этой каватине полностью отсутствуют обещания или даже призывы сфокусироваться на организации крупных громких выставок; авторитетные «бояре» – чьи мнения новый директор в самом начале царствования не мог игнорировать – не испытывали на этот счет особого энтузиазма. К последним принадлежали не только Виппер и Губер, но и Ирина Александровна Кузнецова, Ксения Михайловна Малицкая, Нина Михайловна Лосева, Татьяна Алексеевна Боровая, Наталья Николаевна Бритова, Всеволод Владимирович Павлов и другие (на 1961 год 24 научных сотрудника достигли пенсионного возраста), поселившиеся в Музее едва ли не при Цветаеве; разумеется, ИА не могла воспринимать их как коллективную моль в шкафу, содержимое которого ей предстояло как следует перетряхнуть. Эти старорежимные дамы и джентльмены, которых в позднесоветских фильмах могли бы играть Рина Зеленая и Юрий Катин-Ярцев, прожили сложную жизнь; особенно им досталось в войну – когда они спасали свой разрушенный музей; их забавно – однако с уважением и без тени карикатурности – описывает в своих мемуарах Голомшток. Это была наученная советской жизнью – но все ж скорее белая кость, чем красная аристократия – с обширными сетями знакомств, без посредников контактировавшая с фигурами в диапазоне от Пастернака до Феллини и от Шагала до Эйзенштейна. Многие из них наблюдали салтыков-щедринскую чехарду директоров в 1930-е – и на фоне того парада фриков назначение ИА уж точно не выглядело эксцентричным; несмотря на формально пролетарское происхождение и относительную молодость, у нее было достаточно оснований чувствовать себя в этом закрытом клубе своей – и благодаря ИФЛИ, и благодаря отцу, и благодаря мужу. О том, чтобы «старухи» смотрели на нее как старшие сестры на Золушку, и уж тем более как на парвеню, и речи быть не могло (похоже, в Музее вообще не было принято третировать «своих» – многие говорят о словно бы семейном характере предприятия и общей атмосферы; нередко сотрудники оставались в Музее на всю жизнь[315] – даже притом что, например, в Академии художеств зарплаты были втрое больше).

Благодаря им Пушкинский оставался местом, где идеологическое давление государства уравновешивалось особой атмосферой, которую сотрудники ощущали как защитный купол или даже кокон. Советские корпоративные нормы предполагали обязательное участие в разного рода совместных ритуалах приобщения к коллективу – довольно пестрому: на одном ряду или даже в одном президиуме здесь могли оказаться вдова архитектора Кляйна, диссидентствующий искусствовед Голомшток, антропософ и орнитолог Леонович, выдающийся египтолог Павлов (который «почти каждое свое утверждение об особенностях древнеегипетской культуры завершал неизменной фразой: "А впрочем, как знать"»), секретарь парторганизации, завотделом рукописей А. А. Демская (у которой в подчинении состоял реставратор-переплетчик Л. Турчинский, снабжавший пол-Москвы самиздатом всех мастей, разумеется при попустительстве начальства). Формально вся идеологическая компонента выглядела превосходно – проводились комсомольские собрания, выпускались стенгазеты, сотрудники устраивали выставки плаката из стран народной демократии, в красные дни все, кому следует, выходили на митинги (а все, кому лучше лишний раз не мелькать перед глазами начальства, тихо сидели по домам с томиками Шпенглера), а в экскурсиях напирали на отражение в искусстве классовой борьбы, транслировали зрителю и «историзм», и «народность» – но, по сути, все это был скорее набор ритуальных уловок, помогающих отгородиться от внешнего мира – и не столько бороться за политические права, сколько переживать определенную «взволнованность», «беспокойство души». Т. И. Прилуцкая, всю жизнь державшаяся от членства в партии подальше, замечает[316], что, даже когда ИА вела собрания идеологического характера, ей не было стыдно за своего директора: та относилась к «советскому» очень серьезно, но умела транслировать необходимые тезисы «не позорно», «с достоинством», и за нее не краснели даже «цветаевские старухи», относившиеся к советской идеологии без восторга.

Найти «баланс» – подразумевало сохранить «пушкинскую» атмосферу и при этом выстроить с сотрудниками адекватные директорскому статусу отношения: не допустить саботажа и принудить давних знакомых соблюдать новые границы. Те, кто намеревался продолжать – ну хорошо, не называть ее «Ирка», но относиться к ней как к «Ирке», – должны были осознать, что не смогут сделать успешную карьеру и пользоваться теми привилегиями, которые дает должность научного сотрудника ГМИИ. (Насколько известно, исключением в этом отношении оказалась лишь хозяйка «восточного» сектора Музея С. И. Ходжаш, которая – и то только в личных беседах, не при посторонних, которые, впрочем, постоянно слышали эти, на повышенных тонах, разговоры даже сквозь закрытые двери: «Ирка!» – «Светка!» – осталась верной своей студенческой манере, никоим образом, однако, не подвергая сомнению директорские полномочия ИА.)

Помимо природной харизмы, у ИА были и другие инструменты обеспечить осознание и соблюдение иерархии: распределение работы – организация заведомо громких выставок, заказ статей в каталоги; затем, даже самые вольнолюбивые сотрудники зависели от визы директора при оформлении тех или иных льгот, особенно вожделенных поездок за границу. В 1960-е у ИА было не так много возможностей отправлять своих сотрудников туда напрямую – «с вещами» (ближе к 2000-м это будет называться на профессиональном жаргоне «слетать в Париж с картинкой») и тем более на долгие стажировки, но все время, так или иначе, что-нибудь подворачивалось; так, завотделом античности Н. Н. Бритова впервые попала в Грецию в 1967-м – в 66 лет – от общества «Знание»; трое сотрудников отдела Запада слетали в Италию от горкома партии; в архиве Музея попадаются документы, свидетельствующие о довольно экзотических возможностях – например, просьба к Музею от Минкульта рекомендовать три-пять искусствоведов для возможной работы на срок шесть месяцев в аппарате ЮНЕСКО в Париже.

Похожая стратегия применялась ИА и по отношению к высокопоставленным или статусным сотрудницам из ее ровесниц. Постепенно вчерашние подруги превратились во фрейлин, – которым дозволялось светить отраженным светом.

«Нет, ее всерьез воспринимали», – уверяет Т. И. Прилуцкая. Более того, почти все заставшие «раннеантоновский Пушкинский» работники согласны, что практически с самого начала своего директорства ИА была фигурой номер 1 в их внутренних разговорах: ее постоянно обсуждали – что она сделала, как она посмотрела, кого не удостоила приветствия, откуда вернулась и т. д. Ничего подобного в других музеях, утверждает М. Б. Аксененко, не было, и, чтобы объяснить, что именно это значит, рассказывает историю, как, работая еще до ГМИИ смотрительницей в Третьяковке, подняла крик, обнаружив, что «какой-то мужик внаглую переступил через заграждение». Нарушитель оказался директором, но она его никогда не видела и понятия не имела, как он должен выглядеть[317].

Представить себе, чтобы кто-то в Пушкинском не знал, как выглядит ИА, – немыслимо.

⁂

Не доживший, увы, до явления «Джоконды» в своем музее Б. Р. Виппер, пытаясь постигнуть характер «отношений между фигурой и фоном», замечает, что «фантастический, скалистый, словно увиденный сквозь морскую воду пейзаж… обладает какой-то другой реальностью, чем сама ее фигура. У Моны Лизы – реальность жизни, у пейзажа – реальность сна. Благодаря этому контрасту Мона Лиза кажется такой невероятно близкой и ощутимой, а пейзаж мы воспринимаем как излучение ее собственной мечты… Чудо Моны Лизы заключается именно в том, что она мыслит; что, находясь перед пожелтевшей, потрескавшейся доской, мы непременно ощущаем присутствие…»[318] Как и «Джоконда»[319], ИА к концу своей жизни стала иконой поп-культуры, чья холодно-любезная «улыбка Антоновой» уже почти так же узнаваема; она вызывала у своих «поклонников», и далеко не только у интеллигентных дам с халами и кандибоберами, восторг и благоговение; на ее лекции ходили за причащением и благословением.

Быстро и остроумно мыслящая, излучающая загадочность и обаяние женщина, с которой интересно и даже, пожалуй, волнующе было бы оказаться в одной комнате; много чего знающая (об искусстве) – ну или делающая вид, будто знает нечто такое, чего не знают все остальные, – «Джоконда» была на Волхонке как бы в двух смыслах – была «с визитом», на выставке, и была в музее, «хозяйничала» там, царствовала и осеняла своим присутствием; присутствием «существа, наделенного разумом, существа, с которым можно говорить и от которого можно ждать ответа»[320].

XVI

Рембрандт Харменс ван Рейн

Артаксеркс, Аман и Эсфирь. 1660

Холст, масло. 73 × 94 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

Рембрандтовская троица «Артаксеркс, Аман и Эсфирь» – самая ценная, пожалуй, картина Пушкинского, не только по рыночной стоимости. Гвоздь не только любой выставки, но и постоянной экспозиции, это настоящая икона – и не потому, что на ней изображен библейский, ветхозаветный сюжет[321]; она вызывает религиозный, можно сказать, восторг. На красно-золотистых тонах позднего Рембрандта тренируют глаз несколько поколений университетских искусствоведов и московских коллекционеров, нуждающихся в камертоне для поддержания инстинкта подлинности; это «намоленная» вещь, поклонение которой превратилось в часть ритуала духовного причащения к Музею.

Именно ее непременно «разыгрывают» в пародийном ключе сами сотрудники Музея на своих капустниках и предновогодних вечеринках: «царю» наматывают на голову нечто «персидское», тюрбаноподобное, а на плечи накидывают чью-нибудь потертую шубу, женщину для позиции справа одевают во что-то яркое, парчовое, переливающееся, а слева сажают какого-нибудь заведомо нелепо выглядящего в псевдоориентальном облачении замдиректора по хозчасти, который, услышав «комментарий», под хохот умирающей со смеху публики, горе-искусствоведа – «и вот Аман, понимая, что его обвиняют в коварстве…», – судорожно хватается за трубку установленного на столе красного телефона… ИА в разные годы изображала то Артаксеркса, воплощение власти, то склонную к рискованным поступкам иудейскую красавицу Эсфирь; и для того, кто захочет разглядеть в этой картине зашифрованную отсылку к еще одной истории из жизни этого директора – из самых увлекательных, – тоже открываются самые широкие возможности.

Р. Клейн создал «редчайшее по монументальности», как писали музейные инженеры в челобитных начальству о выделении денег на ремонт, «сооружение ХХ века», однако именно что подложил под него атомную бомбу, умудрившись построить музей без помещений для запасников. А поскольку запасы – сформировались, коллекция – пополнялась, а выставки – тоже надо было где-то проводить, Музей представлял собой нечто вроде коробки для игры-головоломки, содержанием которой было перемещение отдельных элементов внутри замкнутой структуры с целью оптимизации пространства и создания необходимой здесь и сейчас конфигурации (или, попросту говоря, «пятнашки»). Чтобы провести выставку чего-нибудь, вам нужно было предварительно вынести что-нибудь еще – причем желательно туда, откуда нечто только что перенесли на выставку. С учетом того что музей, вообще-то, был спроектирован для демонстрации скульптуры – и этих самых скульптур, страшно хрупких, не мраморных, здесь обитало несколько тысяч – в том числе колоссальных размеров, вроде Давида или Фарнезского быка (и материальная ответственность директора за них была соответствующая), – трудозатраты на их бережное перемещение по горизонталям и вертикалям без преувеличения следует назвать циклопическими; попробуйте поднять не то что ольмекскую каменную башку, а хотя бы одну пустую стеклянную витрину по Розовой лестнице – с ее уклоном, напоминающим о мексиканских пирамидах, – и поймете, почему деятельность музейного работника на практике не вполне совпадала с представлениями о «работе мечты».

В начале 1970-х, когда политическое окно возможностей приоткрылось настолько широко, что не воспользоваться им для изменения самого статуса Музея было бы очень недальновидно, тревожность директора относительно плана дальнейших действий усилилась до такой степени, что в ее мемуарах относительно этого момента звучат почти истерические нотки: «Все закипало – надо было показывать. Да я вам проще скажу – дальше просто неинтересно было работать!»[322]

Золотой мечтой – не только директора, но и всех сотрудников и друзей Пушкинского – было новое отдельное здание картинной галереи. Об этом толковали на ученых советах, давали наказы отправляющимся на аудиенции в Минкульт и ЦК ходокам, болтали в курилках. ИА принялась строчить алармистские записки о срочной необходимости выделения здания с 1964 года – и к 1971-му в ее коллекции насчитывалось уже три обращения; вопрос рассматривался на коллегиях министерства. Музею не отказывали – все видели, что ИА нисколько не преувеличивает – и в конце 1960-х таки бросили относительно жирную кость: полузаброшенную 800-метровую церковь Антипия в соседнем переулке, куда после чрезвычайно трудоемкого ремонта теоретически можно было сложить по крайней мере находки из ближайших археологических экспедиций; а еще за будущим зданием картинной галереи даже будто бы закрепили место между «цветаевским» корпусом и Ленинкой; за счет этой «Сибири» Пушкинский должен был прирасти – в лучшие времена. Проблема в том, что у Минкульта не было возможностей вести несколько мегапроектов одновременно, и после завершения строительства цирка на Вернадского и нового здания МХАТа на Тверской первой в очереди на расширение стояла Третьяковка, и теперь, пока новой недвижимостью не обзаведутся они, Пушкинский мог кипеть сколько угодно – тщетно: так ответила ИА Фурцева, отказавшаяся «в этой пятилетке» выходить с вопросом на Совет Министров; нужно другие сначала закончить. Все знали, что это означает в переводе на русский язык – раньше, чем через 10–15 лет, к строительству приступить не удастся.

Собственно, оставалось либо показывать картины в палатках, разбитых в скверике перед цветаевским зданием, – либо как-то избавиться от той части коллекции, которая почему-то себя скомпрометировала – но по инерции занимала выставочные площади. От какой – все знали.

Мало кто помнит сейчас об этом, но в 1970-е по Москве ходили гротескные слухи: будто бы ненавидящая цветаевские слепки и желающая любой ценой превратиться из директора музея копий во «владычицу морскую» Антонова чуть ли не нарочно сама уничтожает мерзкий гипс.

Считается, цветаевские слепки очень высокого качества, что для создателя классического музея в начале ХХ века то был единственный способ насытить пространство экспонатами – потому как поздно начали, рынок антиквариата оскудел – и в любом случае состязаться в приобретениях оригиналов с богатой Америкой было невозможно. Объективно цветаевский «поздний старт» в целом оказался неплох – для своего времени. Но времена поменялись – а с ними и отношение к ценности слепков; возможно, они прекрасны как учебные пособия – но оставлять их в музее вперемешку с «шедеврами», не обман ли это зрителя и не пережиток ли азиатчины, в музее-то западного искусства?

С другой стороны, чисто технически, слепки не просто красовались в залах, но и разрушались – по миллиону объективных причин, первая из которых состоит в том, что они далеко не мраморные.

А еще, хочешь не хочешь, в этом «ожидании перемен» слышались уже и политические обертоны: не нуждается ли и сам СССР, слепок с великой идеи, такой обветшавший и такой неуклюжий (по сравнению с Кубой и Вьетнамом), в коррекции вектора развития, в возвращении к (революционному) оригиналу, в очистке и перезапуске, в модернизации, по крайней мере в масштабе одного музея?

Наконец, процесс постепенной замены слепков на оригиналы разворачивался не только в Москве – и был связан с изменениями в понимании самой функции музея. Да, в XIX веке музеи были своего рода культурными «диснейлендами», где выставлены реплики «грейтест хитс» мирового искусства, позволяющие составить представление об общей картине его развития; но когда в экстрамузейном мире появились техники тиражного воспроизведения чего угодно, «учебные образцы» стали восприниматься как обременение; ровно поэтому и Британский музей, и Лувр дистанцировались от них – ради оригиналов, которые привлекали зрителей не только совершенством формы, но и аурой уникальности. Правда ли, что слепки – произведение искусства? А если напечатать такой на 3D-принтере – тоже? А где проходит грань?

Другое дело, что у Британского музея имелись среди прочего мраморы Элгина, а у Лувра – египетская коллекция Наполеона: там было что показывать и без слепков. Но что – спрашивали московские мудрые головы – собирались показывать в Пушкинском? Шесть Рембрандтов и два Пуссена, ну допустим; а дальше что – итальянских, немецких и голландских ноунеймов плюс всю эту пикассовщину, серьезно?

Задним числом, выстраивая автобиографический нарратив, ИА охотно сама транслировала и претензии к себе фом всех мастей, не веровавших в потенциал ее Музея, и анекдоты об абсурдных препонах, которые ей пришлось преодолеть на пути к прогрессу, и даже готические побасенки о своем ночном вандализме; однако понять по ее воспоминаниям, в чем именно состоял – и как развивался – драматичный конфликт московского «Амана» с пушкинской «Эсфирью», так же сложно, как угадать в картине Рембрандта фигуры конкретных ветхозаветных персонажей без минимального пояснительного комментария.

К счастью, в архиве ГМИИ сохранилось несколько протоколов ученых советов, которые в состоянии пролить свет на подлинные причины событий и явлений той эпохи; и напряженность в них истинно рембрандтовская.

ИА хорошо подготовилась к выступлению на совете 1971 года – потому что понимала: начиная эту кампанию, она ставит на карту свое директорство. Судя по всему, ИА и ее зам по науке И. Данилова планировали атаку на слепки довольно давно – но, по-видимому, их останавливал авторитет главного хранителя А. А. Губера, который крайне скептически относился к реформаторским идеям; в июне 1970-го он скоропостижно скончался, однако в Музее остается мощное консервативное лобби – не желающее менять статус уважаемого просветительского учреждения с университетскими корнями, музея «с уникальным мемориальным собранием гипсовых слепков», на непонятный «музей картин, где проходят разные выставки», особенно недолюбливающее выставки-блокбастеры, саботирующее проект «перетряски» экспозиции, – и чтобы сломить его, ей нужно было готовиться к серьезному конфликту. Для начала ИА объяснила, что новых помещений ждать не приходится. Что в сегодняшней постоянной экспозиции «много принципиальных недостатков», которые «с каждым годом приобретают вопиющий характер» – поскольку «очень грубо нарушены пропорции развития мирового искусства как в отношении к самому этому процессу, так и к реальному составу – то есть к коллекции». Беда в том, что «Музей непропорционально широко показывает античное и прежде всего греческое искусство, причем этот показ осуществляется в основном на слепках с римских копий, причем с определенного круга памятников, которые отражают науку об античном искусстве периода XIX–XX вв.». Более того, «мы не показываем хороших подлинников античного искусства». «Зритель в ряде случаев вводился в заблуждение – он не может разобраться, что ему показывают – муляж, копию, подлинник». При этом «мы систематически не показываем искусство ряда национальных школ – Англии, Германии, Италии». Одних итальянских картин можно было бы показать около 200. Наконец – и вот это производит убийственное впечатление даже сейчас – попробуйте найдите музей, который держит в запасниках Пуссена, восемь Гогенов, три Матисса, шесть Пикассо, четыре Сезанна, четыре Боннара, четыре Марке, два Дега, три Дерена, три Редона, а еще Снайдерса, Фрагонара, Курбе, Коро…

Наконец, слово сказано: «Мы предлагаем частично уменьшить показ коллекций слепков – показывать их меньше, чем сейчас, – за счет второстепенных вещей. Приблизительно 50–60 слепков уйдут в запас, 300–310 картин будут выставлены».

И под конец залакировать: «Я хочу подчеркнуть то особое значение, которое сейчас приобретает подлинник, уникальное произведение искусства. Во всем мире идет такая переоценка, и этот музейный взрыв, который наблюдается во всем мире, это желание увидеть подлинное, уникальное».

Кто, спрашивается, во всем мире мог поднять голос против этого блестящего плана?

Находчивый академик, завкафедрой истории зарубежного искусства в МГУ и, что существеннее, человек, который на протяжении 15 лет, между 1924 и 1938-м, практически безраздельно властвовал в ГМИИ – в качестве главного хранителя, заведующего картинной галереей и замдиректора по науке, – В. Н. Лазарев начинает с контрвопроса: «А почему французы сделали в Париже музей слепков?»

«Но они, – парирует ИА, – не внесли слепки в Лувр! Я была в этом музее, и там ходили я и еще один человек. А в Лувр ломились очереди!»

«Директор… и большинство коллектива считают, что надо зажимать слепки и разворачивать картинную галерею», – Лазарев бывал в Лувре гораздо, гораздо чаще ИА, знал, что эта фонтанирующая прогрессивными идеями 50-летняя женщина – всего лишь его бывшая студентка, знал, что прав, – и пошел в атаку с открытым забралом: «Но есть и другая точка зрения, в частности та, на которой я стою: мне кажется, что это собрание слепков настолько ценное, настолько систематично и хорошо подобранное…» – что «ужимать» его, да еще «сразу так, с бухты-барахты», да еще ради того, чтобы «развернуть картинную галерею и ужать собрание слепков»?!

Кстати, припомнив опрометчивое замечание И. Е. Даниловой, заявившей на прошлом ученом совете, что «эти слепки можно прекрасно раздать по художественным училищам», В. Н. Лазарев схватился за сердце: «Если замдиректора говорит такую вещь, то честно скажу, что мне становится страшно за судьбу части этого Музея, то есть за собрание слепков, которые здесь находятся: просто страшно становится. ‹…› Можно ли вообще, в принципе, строить новые культурные ценности за счет разрушения старых ценностей?»

«Музейный бум»? «Переоценка»? А знают ли Антонова и Данилова, гнул свою линию Лазарев – сам, слава богу, пока эти две женщины еще пешком под стол ходили, отбиравший картины для выставочного фонда ГМИИ, – что сказал директор Н. Романов своему заму по науке А. М. Эфросу, который, когда в 1930-е ГМИИ получил картины из Эрмитажа, попытался проникнуть «с картинной галереи на второй этаж»? Что? «Он сказал: "Мы получили в наследие такую уникальную коллекцию слепков. Как же мы будем сами ее разрушать?"»

Что следовало бы усвоить его бывшим студенткам (и вот с этого момента возникает ощущение, что дискутирующие намеренно пародируют ренессансный paragone) – так это что Пушкинский «существует как музей для скульптуры»: «здесь соответствующее освещение, здесь соответствующий размер залов, здесь соответствующая высотность, и эти большие залы для экспонирования живописи не годятся, живопись в них будет теряться». И превращать этот Музей «в картинную галерею такого масштаба» неправомерно и неуважительно по отношению к полученному наследию – которое принадлежит далеко не только ИА.

Чей план, стоит заметить, не только невежествен – но и стратегически беспомощен. Сначала вынести слепки, а уж потом настаивать, чтобы ей дали здание под картинную галерею? «Уверяю вас, все очень быстро успокоятся, вы сами успокоитесь очень быстро – и получится так, что вы уже никогда никакого здания для картинной галереи не сумеете получить. Для меня это просто аксиома».

Вердикт: «Простите, Ирина Александровна, но вы действовали как фокусник. Когда вы говорили о разворачивании экспозиции в тех залах, где стояли слепки, то было непонятно, куда слепки уходят… Вы их загоняете в запас, а зачем? Чтобы сделать картинную галерею, "которая будет в целом оставлять любительское впечатление"».

Финальный обмен мнениями напоминает трибунал над Жанной д'Арк в Пуатье, где В. Н. Лазарев играет роль епископа Кошона:

ВНЛ: Ирина Александровна, вы согласны, что музей при постройке новой картинной галереи будет музеем скульптуры?

ИА: Абсолютно!

ВНЛ: Если вы согласны, вы не должны все, что сделано в этом плане, разрушать.

ИА (похоже, уже с истеричными нотками в голосе): Виктор Никитич, моя жизнь в музее – иллюстрация к тому, что я стремлюсь не разрушать!

Трудно сказать, удалось бы ИА избежать мгновенного приговора и мучительного сожжения заживо на костре в скверике перед музеем, если бы не более умеренные коллеги, которые не то чтобы защищали ее, но, по крайней мере, владели риторическим мастерством в достаточной степени, чтобы снизить накал страстей – и объяснить намерение директора разрушить привычный уклад не только гордыней и другими личными причинами. Доцент И. А. Смирнова – завотделом популяризации в ГМИИ, уважаемый искусствовед, вице-президент общества «СССР – Италия» – заверила собравшихся, что «дирекция» не испытывает к слепкам «тайного недоброжелательства» и не покушается на классические шедевры. Искусствовед В. Прокофьев здраво подмечает, что проблема объективная: «…есть три музея, судьба их свела или запихала в одни стены. Один из этих музеев – а именно картинная галерея – должен расти, чтобы жить». Академик М. В. Алпатов, наиболее открыто выступающий за ИА по всем пунктам, включая болезненный «вынос Парфенона», цитирует Андре Мальро: «Что такое античное искусство? Это те залы, в которых никого нет. Вот этого не должно быть».

Следующую битву ИА начинала с других позиций – и коллегам по очередному ученому совету пришлось вплотную столкнуться с тем, как выглядит антоновская политика fait accompli: «лишние» статуи к тому моменту уже вынесли. Из римского зала пропал «ряд голов» – которые, по новым данным, оказались не античными, а XVI века, когда для коллекционеров изготавливались вещи в древнеримской стилистике. Убрали – манкурты! – Фарнезского быка, ансамбль метоп Парфенона – после очень долгих обсуждений, где ИА уполномочили снять одну метопу, «чтобы посмотреть, как она смотрится», – урезали до нуля, ликвидировав, по сути, сам зал Парфенона.

Волюнтаристская авантюра ИА сдвинула баланс ее сторонников и противников в опасную сторону: к последним, возглавляемым непримиримым Лазаревым (чью позицию сформулировал он сам: «Карфаген должен быть разрушен – а Парфенон должен быть восстановлен»), примкнули профессор Колпинский (тот самый, который еще в ИФЛИ водил к этим самым слепкам студентку Антонову) и переметнувшиеся на сторону консерваторов доктор искусствоведения В. Прокофьев, И. А. Смирнова и другие: грозная сила. Так, отвечая ИА, сулящей взамен убранных слепков насытить Музей памятниками археологических раскопок из запасников, И. А. Смирнова резонно заметила, что «эти слова заставляют заподозрить, не хранится ли у нас в запаснике Британский музей… Зачем же дезинформировать общественность?» Ах, значит, новые залы нужны для модернизации экспозиции? То есть будем вешать картины, как сейчас принято, в один ряд. Но ведь музей – «не резиновый», и катастрофические результаты уже налицо: «в элегантном и красивом зале Египта не нашлось места для фаюмских портретов, для мелкой пластики. Тем самым теперь появилась возможность оплакивать судьбу шедевров».

Риторика выступающих, как говорится, накаляется – и вот уже в бой за жену бросается Е. И. Ротенберг, обращающий внимание на неуместность «ламентаций»: вообще-то, дирекция могла осуществить реэкспозицию и не вынося вопрос на обсуждение, как во время ремонта 1963 года, когда залы просто закрывали, «и я никогда в прессе не прочел: "Откройте нам зал Фидия, мы без него жить не можем!"»

М. В. Алпатов, объяснив заклание Фарнезского быка («Какое право мы имеем выдавать за Грецию вещь, которая является короной Соломона, которую сделали одесские ювелиры? Я думаю, что бык должен быть у нас на заметке, и не только потому, что он съедает пространство, а потому, что он портит вкус у нашей молодежи»), переходит к более широким обобщениям: «Скульпторы… Они выдвигали теорию, что музей – это кладбище, в котором не нужно передвигать памятники. Я думаю, что сотрудники музеев не очень хотят быть заживо погребенными на кладбище…» – и предлагает смириться с тем, что «есть какие-то стадии музея: был Цветаевский музей, потом был Романовско-Лазаревский музей, теперь музей Антоновский».

Слово произнесено – и все знают, что Алпатов по-своему прав: не чувствовать, кто в этом музее хозяйка, невозможно, ее отпечаток лежит здесь на всем.

Так что – Антоновский?

Нет, не Антоновский. Да, «ИА находится во власти своего желания во что бы то ни стало перекроить музей, – у микрофона В. Н. Лазарев, – она меня, конечно, слушать не будет, но я все-таки скажу». «В связи с планом вашей экспозиции мне вспоминается один отрывок из французских мемуаров XVII века. Людовик XIV засадил в тюрьму какого-то герцога, причем герцога этого взяли из большого замка, где он жил, сунули в сырую, грязную маленькую камеру, и тюремщик, который втолкнул его туда, сказал: "Ну вот, ваше высочество, вам здесь будет очень хорошо, уютно". Примерно такое же отношение у вас к этим слепкам. Которые вы собираетесь рассовать по всем залам»

«Виктор Никитич, этот процесс, неизбежный для музея, начали вы».

«Вы повторяете то, что я уже слышал. Это не ново. Ваше решение неверное, и оно принесет величайший вред нашей художественной пропаганде. Почему? Потому что греческая классика – это греческая классика. Ее никакие Леже и Пикассо, как бы вы его ни любили, не заменят. Эти вещи, которые обладают различным удельным весом в плане художественном… Хотите ломайте, я буду против этого протестовать и буду против этого голосовать».

Но проголосовать ИА не дала.

Виктор Никитич ушел оскорбленным и побежденным – но не сломленным.

Как и все политики, ИА знала, что итоги военных столкновений закрепляются не только на поле боя, но и в публичном пространстве, – и поэтому сделала все возможное, чтобы посвященный результатам все той же роковой реэкспозиции январский ученый совет 1975 года выглядел не как очередная дискуссия непримиримых оппонентов, подрывающая авторитет директора, а как съезд победителей, который зафиксирует, что Пушкинский – благодаря настойчивости Антоновой, которая не побоялась! – превратился из музея провинциального в музей столичный и даже мировой.

В ее собственном микродокладе реэкспозиция преподносится как триумфальный («Меня не оставляет ощущение праздника») итог преобразований Музея, начатых еще в 1964-м – когда Музей оказался «в состоянии небытия, в состоянии ликвидации». Она апеллирует к самым травматичным воспоминаниям, которые только смогла отыскать в истории музея: «Вы помните, как пять лет у нас хотели отнять все ЭТО здание под Госконцерт?.. Он <Музей> был практически ликвидирован, не существовал практически с начала 1964 года. Если был открыт – то один зал, то другой. Мы все понимали это состояние… И вот он открыт. Это огромный праздник».

Времена поменялись: оппозиция ликвидирована, лидеры обезврежены и изолированы (характерно, что В. Н. Лазарев, по-прежнему член ученого совета, отсутствует: болеет), более сговорчивые нашли в себе силы перевоспитаться, и даже кровавые побоища 1971 и 1972 годов выглядят теперь как «конфликт хорошего с лучшим» – так что спустя четыре года уже совершенно невозможно понять, о какой такой травле Музея упомянет ИА в своем заключительном слове: за что, собственно?

Жить стало если не веселее, то явно лучше: «Что касается новой экспозиции, – замечает под не упомянутые в протоколе аплодисменты собравшихся Н. Яворская, – мне кажется, что она вывела музей в ряд мировых музеев. Потому что действительно: такой второй этаж где еще вы увидите в мировых музеях? По-видимому, нигде нет. Если раньше доминировали слепки и живопись была в виде отростков, то сейчас это производит очень сильное впечатление».

«Всякая реэкспозиция во благо. Вещи не могут висеть на одном месте, все время они должны менять свои места. Новое место, новое живописное окружение их меняет. Тем самым они живут, так же, как люди, – подтвердив свою репутацию прогрессивного ученого, Е. И. Ротенберг победительно подмигивает жене: – Женщины знают, что без моды не проживешь!»[323]

В целом широкая публика и пресса если и не осознали, что Музей вышел на мировую или даже вселенскую орбиту, то, безусловно, одобрили антоновские инновации; на протяжении нескольких месяцев вокруг Музея стояли очереди в два кольца – и не ради выставки, а ради коллекции, импрессионистов и постимпрессионистов на втором этаже.

Но, как всегда, обнаружились и исключения.

Газета «Московский художник» была периодическим изданием столичного отделения Союза художников, председатель правления которого, Гелий Коржев, обвинил Музей в целом и директора в частности в «ниспровержении реализма», «разрушении основ гуманистического воспитания», «уничтожении отдела античного искусства» и «преступном пути». 13 февраля 1975-го здесь напечатали очерк Р. Бадовой «Еще о музее», где утверждалось, что «Парфенон не стоит – скорее "сброшен" в Греческий дворик. Как же надо не любить скульптуру, чтобы лучший зал музея так истребить», что «экспонаты за годы ремонта пострадали больше, чем во время войны… "Горы" разбитых фигур, залитых грязью, краской, водой… во время войны спасли от бомб, от ремонта не смогли», что «азарт "обновительства" не унимался. Вместе с водой выплеснули и ребенка» и что в музее промышляли изготовлением муляжей со слепков – нанося ущерб цветаевским «оригиналам».

И ладно бы только Р. Бадова. Против выноса слепков, судя по ее упоминанию в письме ИА, выступила даже Анастасия Ивановна Цветаева – которая, естественно, желала, чтобы все осталось как в добрые старые времена, при ее отце. Она отправила возмущенное письмо самой ИА – а затем и в газету (хотя в Музее не была много лет)

Столкнувшись с недовольством мнимых и подлинных внешних экспертов, весь 1975 год ИА вынуждена вести оборонительные бои: организует сбор подписей сотрудников против преследования Музея («оставить как было при Цветаеве» означало бы выкинуть из Музея Рембрандта и Пуссена, Матисса и Ван Гога) и рассылает по всем известным ей адресам – министру культуры, в отдел культуры ЦК КПСС, в газеты – гневные письма: что «Музей глубоко возмущен статьей», что никаких муляжей со слепков в антоновские времена никто не делал, что «газета ведет организованную травлю Музея и меня лично как директора Музея» и т. д.

Финалом эпопеи со слепками стало заседание отдела культуры ЦК, где присутствовали партии как Амана – обвинившие ИА в нанесении ущерба Музею президент Академии художеств скульптор Томский и вице-президент Кеменов, – так и Эсфири: сама ИА, ее верный личарда респектабельный М. В. Алпатов и несколько минкультовских бюрократов, среди прочих Вадим Полевой, однокурсник и старый друг ИА, очень влиятельный человек, замначуправления культуры ЦК и муж Стеллы Базазьянц, главреда «Декоративного искусства СССР». В нашем распоряжении нет протокола этой встречи, и мы не знаем, как именно ИА сумела обеспечить себе стратегическое преимущество и направить гнев Артаксеркса (заведующего отделом ЦК В. Ф. Шауро) на противников прогресса: «Кто это такой и где тот, который отважился в сердце своём сделать так?» – однако в какой-то момент маски с окопавшихся в руководстве академии мракобесов были сорваны («И сказала Есфирь: враг и неприятель – этот злобный Аман»), и решение было принято в ее пользу: реэкспозиция с увеличением доли подлинников одобрена, все остается так, как есть, на этом эксперименты пока прекращаются, ничего больше не менять и не трогать, «травлю» отменить.

Проигравший битву с Эсфирью коллективный Аман насупленно помалкивал.

Несмотря на декларированное ИА «ощущение праздника», до традиции отмечать «пурим» в честь спасения от амановских козней дело так и не дошло. Даже среди самых отъявленных энтузиастов «нового западного искусства» находились понимавшие, что претензии на то, будто ГМИИ – музей, где «все есть», – это «ложь абсолютная» и на деле «вытащено было все, без качества»: «Он не Лувр и не Эрмитаж». Знали они и про то, что выселенные слепки погибали в неотапливаемом запаснике в Загорске, – и не могли воспринимать это иначе как трагедию: «И вот если Цветаев на нас смотрит сверху!» Впрочем, ИА постоянно – протоколы дирекций подтверждают это – укоряла своих хранителей в том, что те «годами» не ездят в загорский запасник: ну а что ездить-то, слезы, нельзя хранить этот гипс на морозе.

Вторая часть исхода слепков из здания на Волхонке – так до сих пор и не завершившегося – произошла в 1990-е; они попали в Цветаевский музей при РГГУ и в Бакулевский институт сердечной медицины.

«Вынос слепков» привел к упрочению независимости ИА от научных элит, связанных с Университетом (круг В. Н. Лазарева), и завершил процесс «обрезания пуповины», соединяющей ИА с поколением «учителей», а также оформил окончательную «секуляризацию» имущества и пространства, по инерции (в 1912 году Музей открывали «при Императорском Московском университете») воспринимавшегося как «бывшее университетское», – в пользу и к выгоде Музея.

Трудно определить, в какой именно зоне застыла фигурка, изображающая ИА, на шкале, измеряющей степень недовольства искусствоведческого сообщества ее деятельностью, – от простого «осуждения» до «остракизма»; однако в Университете курсов по музееведению директор ГМИИ больше не читала. То, что с Университетом «не посоветовались», воспринималось как обида (притом что обе стороны понимали, что Университет сказал бы, что не надо ничего менять; им неприятно было, что «разорена университетская память»[324]). Как заметил один из собеседников автора этой книги, «Виктор Никитич Лазарев, человек с мировым именем, сделал ИА нерукопожатной. Не знаю, пожимал ли руку – но общаться не хотел и здороваться не желал с ней. Был кремнем». Еще говорят, что он запретил ей приходить на свои похороны (и к этому запрету своего учителя она отнеслась с должным уважением).

По мнению некоторых, если «травля» и была, то устроили ее не Антоновой, а наоборот: это она «довела до ручки» Лазарева. Ученица В. Н. Лазарева, крупный искусствовед О. С. Попова, рассказывает, что тот «боролся, сколько мог. Ходил к министру, просил, к ректору, просил, очень просил, чтобы слепки остались. Но это было невозможно. Антонова была сильнее и современнее. Когда там узнавали, что у нас есть подарки личные от Пикассо, от Леже, конечно, все таяли: Пикассо подарил…» Попова обвиняет ИА в двуличии – обладая отменным вкусом, та вешала «барахло», подаренное Пикассо, – зная, что это барахло. «Но это было нужно – прославление картины…»[325]

Сама ИА впоследствии воздерживалась от воспоминаний о своем достаточно скандальном, по меркам этого сообщества, конфликте с В. Н. Лазаревым – и предпочла сфокусироваться не на столкновении Музея и Университета, а на том раздражении, которое вызвала у художественной номенклатуры предпринятая ею попытка легализовать в СССР западноевропейский «модернизм»: «повесить импрессионистов».

Официальный, созданный задним числом нарратив, касающийся этой истории, выглядел так: в 1974 году исстрадавшаяся от абсурдных ограничений ИА понимает, что ее терпение лопнуло: люди должны видеть коллекцию Щукина и Морозова немедленно – даже если ради этого скрепя сердце придется освободить несколько залов Музея от морально устаревших слепков. Почему главным противником Великого Обновления стали Академия художеств и Союз художников – понятно: они просто боялись, что Матисса и Сезанна переведут в открытый доступ: «Там были реакционно настроенные люди, прихлебалы разные. Как всегда, опасность шла от своих, тех, кто понимал в искусстве, а не от партийных работников»[326]. И – логично: раз не от партийных – она пошла прямо в ЦК с ультиматумом (а также с заранее написанным заявлением по собственному желанию в кармане, мало ли: либо выносим нечто второстепенное и показываем Матисса, либо я ухожу. Было нелегко, кресло под ней шаталось, руководство Академии художеств организовало в газетах отвратительную травлю и распускало дикие слухи – но она выдержала и победила.

Победила ли?

Существенным аспектом «триумфа» оказалась неприязнь, которую в течение как минимум десятилетия испытывало к ней старшее поколение профессиональной элиты. Академиком Академии художеств в ближайшие четверть века ИА – чья деятельность на посту директора Пушкинского вполне могла бы быть увенчана этим статусным званием – так и не станет; далее, сама ИА об этом никогда вслух не упоминала, но многие связывают вынужденный уход Е. И. Ротенберга из Института теории и истории изобразительных искусств Академии с конфликтом ИА и вице-президента А. Х. Кеменова. Формальной причиной была критика (нелепый спор о категории «реализм») работы ЕР для очередного тома «Памятников мирового искусства», колоссального проекта, в котором принимал участие весь цвет советского искусствоведения; «подлинная» – в конфликте жены ЕР из-за «выноса слепков». К счастью, скоро ЕР нашел любимую работу – в Институте искусствознания, у Чегодаева.

Кроме того, само намерение ИА избавиться от обременения в виде слепков подставило ее под прожектора наблюдателей с психоаналитическими наклонностями; намекая на ее амбиции, Г. Козлов цитирует «гениальное», по его мнению, название одной коммерсантовской статьи об ИА: «Жажда подлинности»; вот что, по его мнению, терзало и гнало ее: «Она хотела быть директором Эрмитажа в двух шагах от Кремля»[327]. Что верно, то верно: несмотря на рекомендации Г. Козлова («не стыдиться слепков, а понять, что это уникальный ресурс, своеобразная википедия изобразительных искусств в версии XIX века» и столкнуть цветаевские скульптуры с «новыми технологиями вроде голограмм, компьютерных реконструкций и даже игр, подключить современных художников и дизайнеров, заменить академический показ инсталляцией») – она определенно предпочитала быть директором «настоящего», а не игрового музея.

Явно запомнив пророчество В. Н. Лазарева, узревшего в своем хрустальном шаре руины Пушкинского, который варварской реэкспозицией вычеркнул себя из будущего, – ИА с середины 1970-х принялась с удвоенной силой атаковать министерство с требованием выделить отдельное здание для своей картинной галереи; сразу затащив на Волхонку сменившего Фурцеву министра П. Н. Демичева, она даже сумела добиться от него пусть туманного, но все же обещания помощи в строительстве и «подыскании новых зданий» среди доступного фонда.

Поначалу намерения ИА в этой области носили глобальный, не сказать наполеоновский характер – она «ставила вопрос» об аннексии не только строений, видных из окон Музея (минобороновский детский сад, дом Стуловых и проч.), но и ни много ни мало комплекса Провиантских складов (тогда принадлежавшего Минобороны, сейчас это Музей Москвы), старого здания Университета на Моховой (!), усадьбы Трубецких на улице Усачева и нескольких крупных флигелей в районе «Кропоткинской». Мало того, ИА зарилась на еще не достроенное здание Картинной галереи Советского Союза, которое должно было открыться на Крымском валу к 1980 году и эксплуатироваться, согласно ее идее, совместно с Третьяковкой: нельзя ли, осведомлялась она в министерстве, отвести там Пушкинскому что-то вроде особого сектора, где разместилась бы часть коллекции Музея – по соседству с запасниками Третьяковки, что в совокупности служило бы примером удачной синергии зарубежного и русского искусства? (Ответ: нет, нельзя.)

Ближе к 2000-м годам в связи с изменением политического ландшафта аппетиты ИА в этой области несколько изменились, и теперь сознанием директора завладела идея – того же характера, что вечная озабоченность ее соседей, засевших в крепости красного цвета, приращением соседних территорий и гарантиями «нерасширения НАТО на восток»: отобрать у нынешних владельцев все здания, окружающие ее музей по периметру; в случае с Ириной Александровной НАТО наступало со всех четырех направлений – и противопоставить ему можно было только единую Волхонку под ее твердым владычеством.

XVII

Сергей Лучишкин

Шар улетел. 1926

Холст, масло. 69 × 106 см

Государственная Третьяковская галерея, Москва

Над трапецией из белесого неба и серой земли сдвигаются Сциллой и Харибдой охристые дома; в проеме – запирающий линию горизонта забор, линейка обобранных догола, мертвых деревец; в одном из окон – другая смерть: висельник. Между двумя домами-айсбергами затерта крохотная девочка; она как будто не дает им сомкнуться окончательно, поглотить остатки неба – похоже, ценой отлетевшей души-шарика.

Вещь странным образом мрачная, до отчаяния, и одновременно как будто оптимистичная, «с юмором»: дома – бюрократический абсурд, давление надзорных структур, страх принять фатально неправильное решение – «доминируют», но девочка за счет какого-то трюка с композицией, перспективой и цветом все равно выглядит неподвластной всем этим серым крупным сущностям; она держит баланс – и поэтому обнадеживающе свободна от гравитации.

«Шар улетел», или просто «Воздушный шарик», – впечатляющий образец не то «преодоления конструктивизма», не то, скорее уж, сюрреализма, в духе Магритта и Танги – нарисовал в 1926 году Сергей Лучишкин (1902–1989), член Общества станковистов в компании со Штернбергом, Дейнекой, Пименовым и Лабасом; картина оказалась в коллекции ГТГ, и в 1981-м ее показывали на «Москве – Париже» в Пушкинском.

⁂

Возьмите любую биографию ИА – от книжки до абзаца в пять строк – там непременно, как огурец на картине Кривелли, будет фигурировать словосочетание «Москва – Париж»: серьезный претендент на звание «апофеоза ее директорской карьеры». Cама ИА придерживалась, похоже, того же мнения и успевала проговорить мантру «мыпоказалимосквупариж» даже тем, кто случайно оказывался с ней в одном лифте; причем чем больше проходило времени с 1981 года, тем выше поднимался статус события – ставшего едва ли не главным в послевоенной мировой истории[328]: и тем более явствовало, из рассказов ИА, что, устрой ты хоть выставку акварелей Гитлера и одновременно второй концерт Pussy Riot в ХХС, все равно общественный шок, вызванный «Москвой – Парижем», был гораздо, гораздо сильнее.

Комментируя степень директорского риска, связанного с организацией выставки, ИА описывала процесс выбора Минкультом площадки как своего рода драматичный «аукцион наоборот». Один из ее коллег – иногда, демонстрируя высшую степень доверия к собеседнику, ИА открывала страшную тайну: то был директор Третьяковки, почтенный, на целое поколение старше ее самой, Поликарп Лебедев – в ответ на предложение сделать у себя «Москву – Париж» побледнел, схватился за сердце, попятился и замахал руками: «Только через мой труп!» История известна только в довольно поздней версии самой ИА – которая не объясняет, почему Лебедев, собственно, так сказал – ведь это предлагало ему не ЦРУ и не разведка НАТО, а советское министерство, уже договорившееся с французской компартией[329]. По правде говоря, сложно представить, у какого еще советского директора, кроме ИА, были шансы заполучить эту выставку.

⁂

Ее практический опыт взаимодействия с французским культурным истеблишментом восходит как минимум к 1965 году: в мае она открывает, вместе с Б. Б. Пиотровским, выставку французской живописи из собрания Эрмитажа и ГМИИ в Бордо и, в отличие от старшего коллеги, произносит свой спич на французском[330]. Из Бордо выставка в сопровождении обоих директоров переехала в Лувр, и с тех пор ИА бывает в Париже – на заседаниях ИКОМа, встречах «Группы Бизо», открытиях выставок, переговорах с коллегами и коллекционерами – настолько регулярно, что именно этот ее маршрут следует обозначить как «самый частый»: десятки раз, по нескольку раз в год.

«Франция» – довольно крупная компонента, не сказать «ядро» коллекции ГМИИ[331], и сама национальная принадлежность этой «валюты» Пушкинского программировала вектор географической экспансии Музея и подталкивала директора развивать свою сеть контактов именно в этом направлении. Удачным образом после 1945 года коллекция Пушкинского вступила в резонанс с актуальным для СССР политическим направлением: голлистская Франция, вышедшая в 1966-м из НАТО и не препятствующая деятельности большой Компартии, всячески привечалась СССР – у которого сложились с этой страной классические «особые отношения»: взаимная приязнь двух недавно союзничавших в войне, хорошо развитых, довольно эффективных, отлаженных бюрократий[332], которые в состоянии договариваться на самом высоком уровне: например, чтобы защитить коллекции «пушкинских французов» от исков бывших владельцев, вы должны были иметь надежную гарантию не то что даже Компартии – но самых первых лиц Франции. Пушкинский охотно пасся на луврских (до второй половины 1980-х Лувр и Орсе не были разделены) тучных пастбищах, получая в ходе обменов вещи (в диапазоне от «Джоконды» до «Свободы на баррикадах» Делакруа) и целые выставки вроде блокбастера 1978 года «От Ватто до Давида»; в какой-то момент ГМИИ стал, такое ощущение, прообразом Лувра Абу-Даби, выносным филиалом главного музея мира, – а Париж превратился в территорию, на которой встреча с ИА оказывалась почти неизбежной: это ее деловое (не «домашнее» – эту роль играла скорее Италия) пространство, расширенная версия ее кабинета. Ровно поэтому, когда в Музее знали, что «Антонова уехала», подразумевалось, что, скорее всего, «Мадам»[333] «опять в Париже».

Франция была для ИА комфортная во многих отношениях среда: с понятно устроенной государственной бюрократией, с налаженными рабочими контактами, под надежной защитой советского надзора и с «легким» языком[334].

К началу 1980-х ИА благодаря своей коммуникабельности и энергичности, похоже, была хорошо интегрирована во французскую культурную жизнь – и как директор крупного музея с внушительными «золотовалютными резервами», и как зампредседателя ИКОМ, и как добрая знакомая галеристки Нади Леже, которая стала ее вторым, после Л. Делекторской, парижским «сталкером»[335]; у нее были знакомства в среде директоров музеев, галеристов, кураторов, чиновников Минкульта, дипломатов, русских эмигрантов, художников, коллекционеров и т. п.; и даже истории из серии «с Шагалом нас познакомил директор Лувра в своем кабинете» в исполнении ИА вовсе не кажутся хлестаковскими.

⁂

«Москва – Париж» затевалась как демонстрация крепкости культурных связей России и Франции – и намек на возможность новой антиамериканской антанты – через голову «оккупированной» Вашингтоном Германии.

Вещи для совместного проекта советского Минкульта, Центра Помпиду и ГМИИ собирали несколько лет: от Орсе и Музея Виктории и Альберта до маленьких частных коллекций. Московская часть – где официально «автором концепции и генеральным комиссаром выставки» заявлена ИА – состоялась в 1981-м, но первая, парижская, – в 1979-м. Большинство историков искусства согласны, что автором идеи был один из величайших кураторов ХХ века и первый директор Центра Помпиду Понтус Хультен.

Жан-Юбер Мартен (наравне с С. Задорой и А. Халтуриным один из комиссаров, отвечавший за секцию живописи и скульптуры) утверждает[336], что изначально выставку планировалось просто перевезти после пяти месяцев в Париже в Москву – и монтировать ее точную копию, «зеркальное отражение»; и даже работы у музеев запрашивались сразу для обоих проектов. Однако «принимающая сторона не была готова. ‹…› И ее надо было собирать с нуля».

Сейчас сложно уловить, почему ИА рассказывает о «Москве – Париже» так, будто это был ее прыжок через горящий обруч: в чем, собственно, состоял идеологический риск – если выставка абсолютно санкционирована и на нее ожидается протокольный визит генсека. Однако же изрядную часть оригинальной выставки составлял русский авангард, а в начале 1980-х не то что Малевич и Филонов – Петров-Водкин и тот числился в списке «полупроходных»; выставка – со «Смертью комиссара» – за десять лет до этого в Русском воспринималась как прорыв и глоток свободы. Публика – и «просвещенная» в том числе – либо не подозревала о мировом масштабе и статусе «русского авангарда», либо не знала о существовании этого художественного феномена вовсе. Это «незнание» было связано с искусственными ограничениями, в основе которых лежали опасения идеологического характера.

Вся «авангардная» живопись воспринималась властью не просто как эстетически неприемлемый проект, «антиреализм», «дегенеративное искусство», вызывающее у квалифицированных зрителей из Академии художеств судороги отвращения, но как потенциально деструктивный для текущей официальной картины мира материал. Во-первых, глядя на «Красную конницу» Малевича, «Красную мебель» Фалька и «Красного коня» Петрова-Водкина, слишком легко было предположить, что у советской монохромности были впечатляющие альтернативы – и, возможно, официальное искусство выбрало не самый перспективный путь развития, во-вторых, усилия власти по маргинализации «авангарда» сами по себе оказываются свидетельством намеренных фальсификаций и недобросовестной конкуренции.

Собственно, подозрительно долгий, двухгодичный, зазор между двумя показами (вылившийся в необходимость собирать в 1981-м все вещи заново) связан с тем, что все эти нюансы, связанные с русским авангардом, нервировали советских кураторов – и заставляли их откладывать неизбежное. Однако чем дольше оттягивался момент встречи публики с запретным плодом, тем большую потенциальную энергию этот плод накапливал. Видимо, к концу 1970-х идеологам в Минкульте стало ясно, что эту бутылку кока-колы, которую долго держали на жаре, а затем еще и трясли, все же придется открыть самим. Да, даже при очень аккуратном подходе брызги неизбежны – но превратится ли эта бутылка в сорвавшуюся пушку, которая забрызгает все помещение, или только пошипит-пошипит, да и успокоится – зависит от искусства того, кто откручивает пробку и стравливает газ. ИА прекрасно понимала подлинный смысл своей саперской миссии: то, что «дозволено» и «нормально» для коллекционеров Костаки и Семенова, следовало аккуратно вывести на свет из «спецхрана», «легализовать», явив идеологическую безвредность материала. Аккуратно, в рамках инициативы международного сотрудничества, показать, что авангард есть – но в контексте, не «есть», а «был»: пройденный этап экспериментаторства, причем работавшего на той же энергии, что и магистральная, официальная линия советского искусства, – на энергии революции. Гонения и подавление «авангарда» были всего лишь особенностью закончившегося исторического периода – а теперь мы можем отнестись к нему нейтрально и воздать ему должное; иконы революции от этого не пострадают – и даже, наоборот, засияют пуще прежнего. Никакого антагонизма, бизнес-эз-южэл.

Что безусловно, так это что «Москву – Париж» можно и нужно интерпретировать как событие, показавшее, что экстраординарные амбиции, упорство, дипломатичность и склонность к оправданному риску уже тогда выделили ИА из ряда «обычных директоров». «Есть такая партия! – поднялась она в тот момент, когда все ее коллеги, опустив глаза, увлеченно рассматривали свои ботинки. – Я берусь!»

Она действительно – уже тогда – шла к своему пресловутому «одиночеству на вершине».

Другое дело, что в дальнейшем, задним числом, это осторожное, с оглядками, – вовсе не по прямой (как в названии другого фильма про нее, «Я иду по прямой») – путешествие было романтизировано и превращено в подобие монументальной картины Делакруа: ИА с «Черным квадратом», шагающая по мертвых телам не вынесших непосильного бремени коллег-директоров.

Действительность была скорее, ммм, византийской, нежели парижской. Да, она безусловно шла – но скорее «скрестным шагом», боком, сконцентрировавшись не столько на продвижении, сколько на поддержании равновесия, – и, когда можно было, пускала вперед кого-то посильнее, кто мог бы загородить ее от порывов ветра; с другой стороны, если кто-то еще пытался цепляться ей за юбку, то она делала вид, что не замечает, – и все равно продолжала идти дальше.

Если в Париже выставкой занимались непосредственно кураторы, то в Москве над организаторами дамокловым мечом нависал Минкульт, целью и смыслом деятельности которого было не показать материал как можно ярче и систематичнее, впихнув в несколько залов и Филонова, и Малевича, и Гончарову, и Серебрякову, и Фалька, и Редько, а пресечь попытки формирования исторического нарратива, в котором «авангард» доминировал над «традицией». В грозном присутствии многочисленных надзорных инстанций следовало действовать предельно аккуратно, комбинируя «прогрессивное» – с «буржуазным», «реалистическое» – с «формалистическим», безусловно поощряемое – с только-только разрешенным, Александра Герасимова – с Филоновым, Дейнеку – с Лучишкиным, «Ленина на II Съезде Советов» – с малевичевскими квадратами.

«Знаете, как делалась выставка? Утром ровно в 10 звонок из отдела культуры ЦК, я поднимаю трубку. "Ирина Александровна, какой баланс?" Вам не понятно, а мне – понятно. Имелся в виду баланс между формалистами и реалистами. Я отвечала: "Все в порядке"»[337][338].

Этот порядок, однако ж, обходился недешево. В. Мизиано вспоминает[339], как время от времени ИА «охватывали страхи», и рассказывает историю про то, как искусствовед Леля Кантор стояла в очереди в кабинет к Антоновой, из двери вышел Евгений Семенович Левитин, редактировавший каталог выставки, и позвал ее прямо из очереди на помощь. Уже в его кабинете – в отделе графики – та обнаружила верстку, только что доставленную после правки ИА, которая вычеркивала оттуда целые абзацы; под редактурой стояла ее подпись. То есть если сравнить французский и советский каталоги, это будет видно? «Нет, не будет видно, потому что Евгений Семенович и Леля Кантор стерли ластиком все то, что было зачеркнуто на каждой странице, – и оставили только ее подписи». Характерно, что никаким репрессиям со стороны ИА ни Левитин, ни Кантор подвергнуты не были.

При этом складывается впечатление[340], что чиновники из Минкульта предпочитали самолично не показываться в ГМИИ во время монтажа – сбросив все непосредственные и неприятные контакты на директора. Соответственно, выглядело это так, будто «выставку курировала единолично Антонова» (это хороший ответ на версию, будто ИА была всего лишь функционером); и она же пререкалась (Жан-Юбер Мартен использует термин «почти сюрреалистическая борьба») с иностранными партнерами относительно конкретных вещей (притом что в целом «выставки в Москве и Париже были идентичными и содержали одинаковые разделы») и кураторских решений (так, в Москве на закрытии устроили – видимо, воспринимавшееся как прогрессивное – «дефиле с демонстрацией платьев, сшитых из тканей, заново напечатанных по эскизам Поповой и Степановой»: в Париже никаких дефиле не было, и сама идея вызвала у Хультена серьезные сомнения). Выяснилось, что – пример не единственный, что-то похожее происходило из-за Малевича, Родченко, Татлина, но яркий – витрину, посвященную Троцкому (который «поддерживал отношения с Бретоном и был важен для истории западного модернизма»), в Москве показывать не хотят (это вызвало у французов такое сильное раздражение, что Жан-Юбер Мартен и еще несколько кураторов нарочно щеголяли на вернисаже значками с изображением ледоруба[341]). Постоянно возникали стычки – и с начальником управления ИЗО Минкульта Халтуриным, который, по словам Мартена, вынужденно играя роль консерватора и охранителя, на самом деле вполне сознательно рисковал своей карьерой, понимая, что прятать авангард абсурдно, и с ИА, которая якобы «пришла в ярость»[342], обнаружив, что в нише Белого зала оказалась (реконструированная командой музея Помпиду для Стокгольмского музея) башня Татлина. «Между ней и Хультеном началась перепалка, и Понтус кричал: "Если вы переставите башню в другое место, я ее сломаю!"» По словам Мартена, Антонова уступила. Также он полагает, Антонова уволила искусствоведа Светлану Джафарову[343], рассказавшую французам «о работах Малевича в неизвестных нам провинциальных музеях».

Не стоит недооценивать официальный характер выставки – и степень ее лояльности. «Антонова, прикрывшись Лениным-в-Париже, показала весь русский авангард»» – очень краткая версия событий; прикрывалась ИА не только «Лениным в Париже», а Лениным, Минкультом и ЦК. И благодаря «смещению акцентов» (с «буржуазно-формалистического» на «реалистический») и перекомпоновке материала (помещенного в другое, политически иначе заряженное пространство Пушкинского) формально центром экспозиции 1981 года оказался вовсе не «запрещенный русский авангард», а искусство «времени Октябрьской революции» (эскизы оформления массовых празднеств, проекты памятников монументальной пропаганды, «Окна РОСТА», агитфарфор) плюс бонусом спецраздел о Ленине на рю Мари-Роз и в Лонжюмо. Открывали выставку в компании с ИА министр культуры СССР П. Н. Демичев, посол Франции, министр иностранных дел Франции, а перед закрытием на выставку в компании с двумя секретарями ЦК КПСС и завотделом культуры ЦК явился генсек Брежнев – ничуть не пожалевший о визите, судя по теплой записи в книге отзывов; таким образом, «Москва – Париж» была событием международного масштаба – и государственной важности.

К. Акинша иронически описывает «Москву – Париж» как «встречу Брежнева с "Черным квадратом"»[344]; метафорически это именно так, но в практическом плане как раз ровно наоборот – «невстреча». В. Мизиано, уточнив, что реакция Брежнева не была предсказуемой, говорит, что «"Москва – Париж" – выдающийся пример удачной политики ИА, потому что она умудрилась провести Брежнева по выставке так, что тот увидел на выставке яркий мемориал Октябрю и Ленину плюс "дружбу народов" – а не "Черный квадрат"»[345].

В один день с визитом Брежнева в Музее открылись «Випперовские чтения», посвященные «проблемам культуры первых десятилетий ХХ века»; после удачной экскурсии ИА неожиданно для сотрудников «ворвалась» на трибуну, оттеснила выступающего и сообщила, что только что провела по выставке Леонида Ильича и вот какую запись он оставил в каталоге: «Поздравляю сотрудников музея с замечательной выставкой. Такие выставки укрепляют дружбу народов». Всем стало ясно, что: а) затея удалась, ничего им за Филонова с Малевичем не будет; б) нормы допустимого отныне расширены. И поскольку «реагировать позитивно на высказывание Брежнева было невозможно – раздались смешки, хлопки, которые переросли во всеобщие аплодисменты и всеобщий громкий хохот. Вот пример ее удачной политики – не дать Брежневу повод для раздражения и сорвать аплодисменты у интеллектуальной элиты»[346][347].

Судя по многочисленным мемуарным свидетельствам[348], «Черный квадрат» («бубновый черный туз»), выставленный в «музее слепков», произвел на советскую публику (655 000 посетителей за четыре месяца – это очень большая цифра для Пушкинского; ажиотаж) ошеломляющее впечатление: здание на Волхонке, наполненное заветным «авангардом», превратилось в само себя, вывернутое наружу, – как именно что центр Помпиду: все, что раньше заметалось под ковер, теперь выставилось напоказ, и воспринималось это как почти абсурдное «все-наоборот», на манер сюжетов из бунюэлевского «Призрака свободы». Пушкинский стал ассоциироваться не только с «Джокондой», «импрессионистами» и крылатыми быками Саргона II, а еще и с самым что ни на есть «авангардом»[349].

Штатный музейный «специалист по социологическим проблемам научного потребления» С. Стародубцев, проведя «Сравнительное исследование посетителей выставки "Москва – Париж"», обнаружил, что, хотя экспонаты выставки относились к первым десятилетиям ХХ века, 67 % респондентов восприняли представленные произведения как современные[350].

Современные – читай: политически актуальные.

Как и в случаях с Пикассо и Леже, эта «антоновская» выставка стала частью нового политического нарратива – мы часть Европы, изоляция пагубна, мы стремимся обратно в европейский дом. Обнаружение неизвестного великого и конвертируемого отечественного искусства позволило ощутить себя законными наследниками живой национальной традиции – как если бы советские композиторы и меломаны 1980-х вдруг узнали о существовании Стравинского и Шостаковича; это момент, когда Пушкинский явился во всей славе – и не просто как магнит-подиум, как в случае с «Джокондой» или Тутанхамоном, а – равновеликий участник события.

Превращение Пушкинского в оазис свободной мысли и новаторства повлекло за собой трансформацию «обычного директора» в культовую фигуру: предтечу новой оттепели[351], запустившей механизмы разрушения советского идеологического ледника – за четыре года до «перестройки». Кто бы «все это» ни придумал, именно она «пробила» выставку, сумела сохранить почти все вещи и пробормотала над всеми этими картинами и инсталляциями то самое заклинание, которое «официально» превратило их из дегенеративного, запрещенного, чуланного – в приемлемое и, более того, витринное. А кто еще? Не Брежнев же.

Новообретенный символический капитал пришелся в середине 1980-х как нельзя кстати. ИА стала лицом умной, рациональной бюрократии, которую не следует трогать даже при самых радикальных сменах режимов, – и, похоже, на тот момент единственным директором музея в СССР, абсолютно мобилизованным для перехода в новый политический строй.

XVIII

Ман Рэй

Скрипка Энгра. 1924

Желатиносеребряный отпечаток. 31 × 24,7 см

Центр Помпиду, Париж

Многие полагают, будто приязнь ИА к условно «современному» искусству простирается самое большее до выступа Пикассо – Матисс – Шагал, но, уж конечно, это напраслина. Так, она ценила, например, Мана Рэя (1890–1976) – художника и фотографа, который работал в разных жанрах и техниках; любой порядочный зонт мечтал бы попасть на свидание с его швейными машинками, даже наглухо закутанными в холст, а его колючие утюги способны разгладить самые глубокие морщины от столкновения с эксцессами «сюрреализма». В 2013-м ИА устроила в Музее выставку созданных им портретов – где действительно были и Пикассо, и Кокто, и Дали, а кроме того – по-прежнему впечатляющая, несмотря на полное поглощение поп-культурой, – фотография Мана Рэя, где моделью выступила Алиса Прен, Кики с Монпарнаса. Мы видим сидящую обнаженную женщину со спины, которая сама по себе, с природным карамазовским «изгибом», произведение искусства, но под ее лопатками на коже нарисованы два эфа, так что совершенное тело-дека превращается в музыкальный инструмент – скрипку (ну, или, скорее, виолончель, учитывая комплекцию Кики): «звучит». Вещь Мана Рэя, между прочим, называется «Скрипка Энгра» – и дело не только в намеке на энгровскую «Купальщицу».

Это излюбленное самой ИА идиоматическое французское выражение, которое – охотно объясняла она не-франкофонам – отсылает к увлечению художника Энгра игрой на скрипке и используется как синоним словосочетания «второе призвание»: не основная профессия, но больше, чем хобби. В 2005-м, кстати, к «Декабрьским вечерам» была сделана выставка ровно с этим названием: живопись и графика одаренных, но «ненастоящих», непрофессиональных художников – от Гуэрра до Петрушевской и от Рихтера до Дюрренматта.

У самой ИА меж тем тоже была своего рода «скрипка Энгра», и последствия этого обстоятельства огромны; ее Музей превратился в подобие обители св. Цецилии: место, где музыка находится под высочайшим покровительством – и где сначала слушают и только потом смотрят.

Влечение ИА к музыке по своей силе сопоставимо с ее чувствами по отношению к изобразительному искусству. Больше, чем обычная «меломания»: она была «соткана» из музыки, на манер подростков, которые даже ночью не снимают наушники; по-видимому, формирование этих «волокон души» произошло в домашнем пространстве, внутри микробиома матери, пианистки с консерваторским образованием. На протяжении 70 лет (это нижняя планка – потому что, вообще-то, отец водил ИА в Политехнический, на премьеру секстета Шостаковича, с живым композитором, еще в 1935 году, а на балеты Большого так и еще раньше) она ходила на спектакли и концерты (даже если взять по минимуму – дважды в неделю, – то за 70 лет это астрономическая цифра: 7000 представлений, десятки тысяч часов «серьезного» слушания; и это самое консервативное предположение; одних опер ИА видела, судя по разбросанным там и сям упоминаниям, минимум несколько сотен, от Монтеверди до Бриттена и от Паизиелло до Десятникова, в самых разных исполнениях). Азарт (если можно было сходить в оперу или на концерт – она шла, независимо от того, в каком городе находилась, сколько длился ее рабочий день и успела ли она выспаться), компетентное окружение, почти неограниченные возможности и долголетие позволили ИА накопить феноменальный опыт. Как английского поэта и критика Кольриджа называли «последним человеком, который прочитал всё», так, можно предположить, ИА в области классической музыки слышала «всё».

Любые попытки даже просто измерить – не то что охватить, систематизировать и оценить – точные масштабы музыкальной ойкумены ИА заведомо обречены на провал: следует лишь отметить – с должным благоговением, – что она была безграничной.

Инструментом, позволяющим сориентироваться в этих пространствах, могла бы стать фигура Святослава Теофиловича Рихтера (1915–1997); правда, для биографа ИА, берущегося описывать отношения этих двоих, несомненной проблемой будет чрезмерная яркость пианиста[352]: ИА, обычно не страдающая от неумения привлечь к себе внимание, выглядит рядом с ним будто на засвеченной пленке (притом что в долгосрочной перспективе «эффект Антоновой», пожалуй, гораздо более длительный, чем рихтеровский, в силу естественных причин – великих музыкантов больше, чем великих директоров музеев, – тускнеющий со временем).

Описывая во вступительном слове к одному из концертов на «Декабрьских вечерах» реакцию Шумана на знакомство с Паганини, ИА заметила, что тот «был поражен его демонической личностью и исполнительским гением»; реконструируя ее собственную первую встречу с Рихтером, можно, без особого риска ошибиться, приписать ей похожие эмоции. В 1949-м, вспоминает ИА, его партнер певица Нина Дорлиак «позвонила в музей и сказала, что Святослав Теофилович хотел бы у нас поиграть»: «конечно, на это откликнулись с радостью»[353]. Предложение такого рода поступило и на следующий год – и затем повторялось – иногда по разу, иногда по два-три за сезон. Рояль устанавливали там, где указывал самоприглашенный гость («Каждый раз он очень внимательно записывал, в каком именно зале играл, даже переспрашивал: "Французское искусство какого века, значит? Ага, значит, XVII века, понятно"»[354]); иногда он даже «выбирал» себе какую-нибудь картину и просил поставить ее на пюпитр рояля, иногда сам что-то рисовал, усевшись перед картиной в зале – а вечером к ней специально подкатывали инструмент – и Рихтер играл для сотрудников и специально приглашенных людей, а те благоговели, завороженные и осчастливленные); в какой-то момент ИА – ага, понятно – подметила, что он «играл многое из того, что через некоторое время появлялось в Большом зале консерватории. То есть считал нашу аудиторию вполне подходящей к проигрыванию готовящихся программ»[355]. Такого рода «партнерство без обязательств» длилось на протяжении примерно двух десятилетий; прото-«Декабрьские вечера» выглядели скорее как сольные концерты, чем как сложно устроенные гезамткунстверки 1980–1990-х. Теоретически можно было бы предположить, что, пуская Рихтера в Музей, ИА действовала из тех же побуждений, что ее коллега, директор Метрополитен-музея Ховинг, который сажал в зал шахматиста, чтобы тот сидел и громил любителей[356], – для усиления вау-эффекта: у нас мало того что мадонны и мумии, но еще и живой гроссмейстер в роли шикарного тапера, чья виртуозная игра позволяет проветрить напитанную пылью музейную атмосферу. Однако Рихтер не относился и не мог относиться к дополнительному функционалу, служить «подсветкой» для других шедевров; все видели, что он не просто исполняет то или иное произведение, но вступает в род ритуального «взаимодействия» – на манер Лонгина, погружающего свое копье в чашу Грааля. Эти перформансы, весьма адекватно, воспринимались администрацией и публикой как самостоятельные, отдельные произведения искусства, такие же как рембрандтовские и матиссовские картины; Рихтер излучал свет[357], и его сиятельное присутствие в Музее было чем-то вроде епифании.

Еще до первых «Вечеров», в марте 1978-го, в ГМИИ устроили выставку «Музыкант и его встречи в искусстве» – где «музыкант» был тот самый музыкант; на ней экспонировался образ Рихтера – посредством портретов авторства от В. Серова до Пикассо с «подписями-новеллами к каждому»[358].

Как минимум с начала 1970-х ИА попадает в число тех, кого Рихтер удостаивает лестного приглашения вступить в свой ближний круг. В кратких дневниках, где фиксируется, кто посещал его домашние[359] концерты, она возникает несколько раз (благодаря этим записям мы можем понять состав компании, в которой ей нравилось коротать свои вечера: «1972. Симфониетту С. Прокофьева на Николиной горе – слушали: С. П. Капица, Д. М. Краснопевцев, С. Ф. Нейгауз, О. Каган, Н. Гутман, внук Прокофьева – и И. А. Антонова»); иногда прописанная довольно официально, с указанием занимаемой должности: «достойный директор Пушкинского музея».

По некоторым данным, приятельствовала с Рихтером изначально не сама ИА, но И. Е. Данилова, ее зам, – которая и «свела» их (и которая, по уверению, например, Н. Сиповской, слышавшей это от самой ИА, и затеяла устраивать «Декабрьские вечера» – тогда как ИА, наоборот, придумала «научные среды» в Пушкинском, считавшиеся «даниловскими»). Некоторые мемуаристы называют ИА и Рихтера «друзьями»; в самом деле, оба наделены были природным даром чувствовать возвышенное, склонны к «фетишизации гармонии» – и уже этого было достаточно, чтобы ощущать некоторый магнетизм; и все же слово «друзья» используют не все; сама ИА, кажется, предпочитала не фокусироваться на терминах: prima la musica, poi le parole. Так или иначе, «Декабрьские вечера» притворялись «домашним музицированием», концертами, которые устраивают люди, друг другу близкие. Рихтер и ИА, помимо своих основных функций – хедлайнера и продюсера фестиваля, – иногда выполняли роль соведущих – и даже обычное объявление номера на «Вечерах» выглядело не официальным анонсом, как в Консерватории или Зале Чайковского, но как экспромтная (полукомическая) сценка: а сейчас, улыбалась ИА, Святослав Теофилыч сыграет нам Blumenstück Шумана – сыграете ведь? Святослав Теофилыч! (Тот прячется за занавеской.) Нет ответа. (Рихтер за крышкой рояля.) Святослав Теофииилыч! Ау. Ну где же вы?

Домашний театр в чистом виде.

Именно «особая атмосфера», антураж, колорит этого места – Белого зала – и «вибрации», шедшие конкретно от Рихтера и Антоновой, – были не менее ценными компонентами «Вечеров»[360], чем музыкальная и выставочная программы, – и на это обращали внимание даже много чего повидавшие гости и посетители: вот обычно весьма сдержанный Даниэль Баренбойм говорит, что на него произвела впечатление «обстановка» (и качество звучания оркестра); вот Кристоф Эшенбах, который мог бы отделаться стандартной вежливой улыбкой, считает нужным отметить, что на «Декабрьских» «гораздо интимнее, чем на Зальцбургском фестивале».

Музыкальную программу всегда предлагал Рихтер: «давайте поставим "Альберта Херринга" Бриттена» или «пусть это будет три Ш – <Шопен, Шуман, Шуберт>» – а вот выставку (чтобы создать «созвучие пластических искусств и музыки»[361]: например, камерная музыка Бетховена – и, в качестве «пластического эквивалента», офорты Рембрандта) он просил сделать ИА.

ИА охотно упоминала, что Рихтер (чьими любимыми композиторами были Вагнер, Шопен и Дебюсси) очень сильно скорректировал ее вкусы и стратегии в качестве слушательницы. По его совету она трижды ездила на фестиваль в Байройт, где ей удалось услышать девять из десяти канонических вагнеровских опер (все, кроме «Тристана и Изольды»). Мнения Рихтера в сфере изобразительного искусства также имели для ИА значение и вес. По заверению всех, кто имел возможность обсудить с ним эту тему, Рихтер глубоко понимал живопись (во-первых, сам рисовал, был даже учеником Фалька, во-вторых, был «немножко» коллекционером; все принадлежавшие ему ценные вещи – Кокошка, Бакст, тот же Фальк – впоследствии попали в Пушкинский и теперь общедоступны). Об оригинальности Рихтера (и в этом плане тоже) можно судить по одному из эпизодов в воспоминаниях И. Каретниковой[362]: разглядывая некий краснопевцевский натюрморт – с несколькими черными вазами и одинаковыми, вывернутыми наружу белыми горлышками, – пианист сравнивает его с портретом гарлемских регентов в черных камзолах с белыми ломкими воротниками; замечание, и сейчас производящее впечатление тонкого и остроумного. Рихтер же, похоже, научил ИА ценить не только Краснопевцева, но и его предшественника в жанре «философского натюрморта» и, видимо, вдохновителя – Моранди.

Неясно, можно ли назвать Рихтера ее «духовным наставником» (хотя такого рода социальные амплуа были распространены тогда шире, чем сейчас, и ИА при всем своем рационализме не могла не сталкиваться с разного рода мистическими культами; в конце концов, директор Музея С. Меркуров, взявший ее на работу, был двоюродным братом Гурджиева), но, так или иначе, он – тот уникальный, по ее меркам, человек, к которому она была психологически привязана – и не скрывала своей зависимости от его мнений, настроения и намерений; абсолютно не свойственная во всех других случаях роль для ИА (которая, разумеется, сформировала себя абсолютно независимо и, несомненно, сделала бы свою карьеру и сумела бы развить свой вкус и без знакомства с Рихтером).

Обоим, помимо уверенности в своей уникальности и осознания своей системной зависимости от прозаической советской бюрократии, была свойственна выдающаяся, гораздо выше среднего, физическая выносливость и сила. При этом «энергия» у них была разная – у Рихтера, судя по рассказам его знакомых[363], она проявляется непостоянно, всплесками, чередуясь с депрессиями; у ИА – более-менее постоянно на зашкаливающем уровне; возможно, ему была любопытна ее психическая стабильность – способность всегда поддерживать высочайший уровень мобилизованности и никогда не поддаваться приступам меланхолии – или умение «подпитывать» себя за счет одной странной особенности организма.

Все это лишь заведомо сомнительные «предположения» – и вообще Рихтер был человеком плохо предсказуемым, что называется с норовом, и ретроспективно судить о его подлинных чувствах затруднительно. Причуды его (коллега Рихтера А. Гаврилов утверждает, будто тот намеренно лелеял образ «заоблачного юродивого» – и это производило впечатление на советских чиновников, которые, во-первых, сталкиваясь с непонятным паттерном поведения, пасовали перед гением с закидонами, а во-вторых, испытывая дефицит ярких впечатлений, симпатизировали ему) далеко не исчерпывались личной жизнью, реконструировать которую здесь неуместно, – однако сама ИА была хорошо осведомлена о ней и относилась даже к самым нестандартным обстоятельствам с подчеркнутым уважением.

Рихтер был перфекционистом, причем, если что-то шло не по его сценарию, отказывался делать вид, будто все в порядке. Он устраивал на концертах, перед тем как усесться за рояль, что называется, представления, швырялся букетами (а вот нечего дарить в целлофане!) – бывало, что и в лицо дарителю/нице, срывал неудачно начавшиеся, по его мнению, выступления – для него это был вселенский позор, от которого можно было только убежать; ходил пешком от Черного моря до Москвы (буквально), перемещался на автомобиле на колоссальные расстояния – например, во Владивосток, ненавидел летать на самолете и требовал, например, чтобы перед полетом в Японию его усыпили – под общим наркозом. Приступы хронической депрессии побуждали его все время держать при себе пластмассового омара – с которым он, к счастью, перед выходом на сцену имел благоразумие расставаться. Склонность идола ИА к девиантному поведению подтверждают воспоминания[364] о том, как на бал у вдовы Булгакова они с Ростроповичем «вырядились крокодилами – и «вползли» в квартиру, через две разные двери, «встреченные воплями восторга и ужаса»; сложно представить, кто мог бы помешать этим двоим – приди им в головы подобная мысль – вползти и в Пушкинский. Любопытно, что, в отличие от ИА, Рихтер лошадиными порциями употреблял кино (согласно его записям, в некоторые месяцы по 40–50 фильмов; судя по репертуару – «Заводной апельсин» и «120 дней Содома», – вкусы у него были не ортодоксально «советские») и в гомеопатических дозах живопись: являясь на огромную выставку, которая в принципе ему страшно нравилась, он смотрел по четыре-пять картин – и тут же уходил.

Судя по тому, с каким удовольствием ИА припоминает эти и другие детали (как, например, на репетициях «Поворота винта» он изображал привидение), ей нравилось, что он «театрализовал свою жизнь» (и не только свою: например, на «Вечерах», посвященных романтикам, Рихтер потребовал пропускать без билетов дам в бальных платьях: их рассаживали в креслах на сцене, за ними выстраивались мужчины в смокингах, и всех их тут же рисовал салонный художник); ИА сама ощущала себя «актрисой» и с явным удовольствием подчинялась прихотям режиссера даже в «своем» пространстве.

«Чудачества» и эксцентриады Рихтера наблюдались с такой регулярностью, что их регистрировали даже в советских газетах (которые ни боже мой не рассказывали ни о каких скандалах, так что страшно подумать, что там творилось обычно, раз даже в печать что-то просачивалось). Так, статья в «Неделе» за 1985 год описывает вечер, посвященный Шостаковичу: «Отзвучало трагическое трио 1944 года, посвященное памяти И. И. Соллертинского. После этого играть было уже ничего нельзя. Овация, однако, требовала продолжения. И тогда Рихтер мгновенным, резким и донельзя выразительным жестом сорвал ноты с пюпитров». ИА тоже удостаивает читателя своих мемуаров историей такого рода: «В конце одного из концертов "Декабрьских вечеров", когда музыканты вышли на поклон, новая слушательница в зале, не зная порядка, включила свет, а Святослав Теофилович не разрешал этого делать до определенного момента. Это привело его в такое неистовство, что он спрыгнул с довольно высокой эстрады и через центральный ряд выбежал из зала. Он выбежал не только из зала, но выбежал из музея и пошел к метро. В концертном костюме и без пальто. А ведь это зима, декабрь месяц. Его догнали и вернули. Для меня было ясно, что это выплеск огромного напряжения, внутренняя разрядка»[365]. А. Гаврилов утверждает[366], будто Рихтеру, помимо общей эксцентрики, были свойственны приступы не то что даже гнева, но бешенства; по счастью, пианист не увидел наступления эпохи мобильных телефонов, потому что наверняка закончил бы свои дни в заточении за совершенное в состоянии аффекта убийство несчастного, забывшего перед началом концерта отключить звук звонка.

Рихтер был, кажется, единственным, кто мог откровенно грубить ИА[367], – и она спускала это с рук.

То едва ли не физически ощущавшееся окружающими «сияние», которое исходило от Рихтера, напитывало своими «фотонами» и ИА.

Существуют записи, на которых видно, как она, усаженная маэстро перелистывать ему ноты, замерев от волнения, косится – подошел ли? – на созданный ею мягкий постамент[368] и любуется совершенными руками Рихтера; игра пианиста, технически виртуозная, выглядит настолько естественной, что возникает иллюзия, будто у него, как у Сикста на дрезденской Мадонне, не пять, но шесть пальцев.

Сколь бы сердечным ни казалось согласие, установившееся у ИА с этим пламенеющим, бесконечно артистичным интеллектом, – эти отношения не были равными. Любопытно – в качестве иллюстрации, – что Рихтер узнал о курьезном факте: у них с ИА совпадают дни рождения, 20 марта – лишь в середине 1990-х, буквально за пару лет до своей кончины. То есть ИА всегда поздравляла его, присылала блюменштюк, но на протяжении десятилетий это была улица с односторонним движением, Рихтер за всю жизнь даже не поинтересовался, когда родилась «достойный директор Пушкинского музея». Разумеется, можно объяснить это нарциссизмом и прочими нейроотличиями, однако, похоже, – при всей «близости» и уважении – он все время заботился, чтобы определенная им дистанция не сокращалась. Рихтер, при всем подчеркнутом уважении и джентльменстве, «снисходил», тогда как ИА, при всей своей харизме и terribilità, была «интоксицирована» им – и испытывала романтическое томление. Он именно что играл, а она именно что переворачивала ноты – и пыталась всегда, похоже, предстать перед ним самой лучшей стороной, мобилизуя для этого все свои – и актерские тоже – способности. Синоптики, описывающие ИА в моменты, когда в Музей приходил Рихтер, используют для характеристики своего директора слово «ангелический».

Уместно, раз уж зашла речь о днях рождения, привести здесь два обнаруженные автором в архиве ГМИИ (где, вообще-то, хранится полная переписка ИА с Рихтером, которая наверняка однажды будет издана) факса с поздравлениями.

20.03.1996: «Дорогой, очень любимый Святослав Теофилович! Поздравляю Вас с днем рождения и безумно горжусь тем, что это и мой день. Чудный подарок судьбы. Каждый день думаю о Вас и мечтаю увидеть в Москве. Откровенно говоря, очень тяжело пережила не встречу (подчеркнуто) в Италии. Так готовилась. И машина была заказана из Москвы, не успела ее отменить. Вдруг показалось, что Вы не захотели меня видеть. А это черный ужас! Знаю, что это не так, но было странно. Готовлю факс с новостями о Д. В. Обнимаю Вас. Ваша ИА».

20.03.1997: «Дорогой Святослав Теофилович, почтительно обнимаю и целую Вас по случаю Дня Вашего рождения… Что бы там ни было, жизнь прекрасна! Будем наслаждаться ее дарами! Отбросим всякое уныние – Вы все еще грустны, не веселы? Уверена: Вам необходимо общение с обожающими Вас соотечественниками. Если бы Вы были с нами, сколько бы идей и предложений мы бы "обрушили" на Вас. А вы бы нами руководили, давали "указания", ужасались нашей глупости, но в конце концов прощали бы нам. Жду Вас в Москве. Надоедать не посмею. Но разочек-другой ведь можно будет повидаться? Ваша Ирина А. Нина Львовна! Наилучшие пожелания!»

Имевшие возможность годами наблюдать за этой никоим образом не парой используют оборот «она очень любила его», те, кто читал их переписку полностью, утверждают, что по ней «совершенно ясно», что ИА была «влюблена» в него. Вступая в очередной раз на столь зыбкую почву, что к ней по большому счету не следовало бы даже и приближаться вовсе, мы могли бы предположить, что ИА ощущала себя – в высшем смысле и метафорически – чем-то вроде рихтеровской «Кики»: тем инструментом, который в состоянии обеспечить абсолютный тембр звука – взыскуемый ее (осененным благодатью) партнером. Однако и это режущее слух сравнение неточно. Аналогия между отношениями ИА с Рихтером (осознание непреодолимой дистанции, ученичество, апостольство и жертвенность) и Марии Магдалены с Христом кажется откровенно нелепой и шокирующей, и все же она явно точнее, чем предыдущая. Между ИА и Рихтером – с ее, по крайней мере, стороны, если судить по немногим доступным документам, где она обращается к своему партнеру почти аффектированно, что в целом скорее ей несвойственно, – была «небесная» любовь; она испытывала по отношению к нему род благоговения – как к «дымке, сквозь которую просвечивает лучезарный лик божества», как сказал бы Бальзак. «Совершенно солнечная душа. Недаром друзья называют его Свет», – приводит реплику ИА искусствовед И. Каретникова[369].

Подлинная природа и характер отношения к ИА[370] самого Рихтера остаются неизвестными: ощущал ли он – имевший огромный опыт выстраивания отношений с властью в самых разных ее проявлениях – контакт с ней прежде всего как полезное и уместное в его социальном статусе знакомство с чиновником высокого ранга – или в самом деле дружил, нуждался в ее оценках, ценил советы и испытывал эмоциональную зависимость от ее присутствия и мнений?

Он, несомненно, понимал, что способность хорошо ориентироваться в разных плоскостях мировой художественной культуры и по умолчанию осознавать существование связи между, условно, Изенгеймским алтарем и хиндемитовским «Художником Матисом» или рафаэлевским «Обручением» – и листовскими «Годами странствий», – полезная характеристика для хозяйки музея изящных искусств и куратора фестиваля. Он, несомненно, видел, что его, рихтеровский проект синтеза искусств был для нее не пустой химерой романтического сознания, – и что она была нечто большее, чем «насмотренный» и «наслушанный» участник викторин – который, уловив авторские отсылки и заметив все «пасхалки», первым щелкает пальцами: ага, знаю; она не просто знала, но (сама) воспринимала художественные объекты как род «программы» (в музыкальном смысле), про-образы, позволяющие художнику выцеживать «пенящийся нектар духа» даже из самых чахлых и затоптанных толпами ростков.

Соответственно, роль ИА в «Декабрьских вечерах» не сводилась ни к обеспечению домашнего комфорта в духе миссис Хадсон, ни к присутствию благоразумного филистера при эксцентричном гении; ее талант по своей природе был схож с рихтеровским: как он мог обнаружить самую точную манеру интерпретации чьего-то еще произведения, так и она умела выявить в пространстве ту самую точку, в которой шедевр – живописный, музыкальный, литературный – будет излучать свет наилучшим из возможных способов. Она «тоже» была великой исполнительницей – и, несомненно, «облигатным инструментом» для фестивального оркестра.

Рихтер, перфекционист, не мог не понимать, что ему крайне повезло с партнером.

⁂

Видимо, как раз в связи с увлеченностью ИА Рихтером – и увеличением значения «Декабрьских вечеров» для публичного имиджа ГМИИ – с начала 1980-х Музей стал совершать своего рода боковой маневр – так, что фасадной стороной его теперь оказался скорее «великосветский салон»[371], чем «фабрика просвещения»; и именно этот маневр позволил ИА – прежде всего в качестве полноправной хозяйки Белого зала, а не назначенного чиновника-директора – стать «иконой интеллигенции» и увеличить «статусность» Музея как площадки для встречи элиты.

(Немногочисленные) «Антонова-скептики» обращали внимание на то, что само словосочетание «Декабрьские вечера» в какой-то момент оторвалось от собственно фестиваля в Пушкинском и превратилось в синоним утонченного «столичного» времяпрепровождения, «салон Шерер», в рамках которого культурная элита общается в своем кругу и экспонирует себя (по телевизору) «обычной» интеллигенции; удельный вес в московском обществе того или иного человека в середине 1980-х оценивается по тому, в каком ряду он сидит в Белом зале.

В самом Музее, однако ж, мало кто жаловался на то, что директор растрачивает силы – свои и коллег – на эту, формально, непрофильную деятельность. «Нет, – качает головой В. Мишин. – "Декабрьские вечера" не светская жизнь, а явление культуры. За этим стоит идея расширения территории культуры. Музей как культурная институция расширяет сферу своего действия – и это, конечно, благо. На этой территории кипит жизнь, связанная с культурой»[372]. «Вечера» явным образом стимулировали ИА – и она год за годом придумывала что-то такое, ради чего требовалось прыгнуть «выше головы» – и «достать» настоящую золотую ветвь. Доживи Рихтер, например, до «Декабрьских»–2000 – с «Искусством живописи», – он наверняка сказал бы ей то, что произносил крайне редко: «Это тонко проработано, чувствуется настоящая культура, хороший вкус… Результат радующий»[373]. Помимо творческой стороны, была и утилитарная. Все видели, что «Вечера» давали ИА контакты, позволяющие добывать те или иные блага для испытывающего хронический дефицит всего – от площадей до лампочек – музея (судя по многим воспоминаниям, билеты на эти концерты превратились в подобие криптовалюты, которую выпускал сам Музей – и которой пользовался в операциях символического бартера).

⁂

Свет, источаемый великим музыкантом – настоящим «ренессансным человеком», реинкарнацией тех, «старых» гениев, которых ИА знала по их шедеврам и вазариевским очеркам, – «моделировал» ее в самых разных аспектах.

Своим «эмоциональным», временами эксцентричным поведением Рихтер мог косвенно поощрять ее тоже вести себя особенным образом, не так, как «обычный директор обычного музея».

Рихтер воспринимал свое искусство – и культ своей «божьей искры» – с чрезвычайной серьезностью, без малейшей, похоже, (само)иронии. Уверенность в своей уникальности приводила к определенным метаморфозам личности.

Неспособность сдерживать – или по крайней мере скрывать за той или иной маской – гнев и так не была смертным грехом в моральной системе той эпохи, когда ИА стала руководителем. Агрессивный – и повышенный – тон считался приемлемым в официальных переговорах; в конце концов, ИА стала директором в стране, руководитель которой – пусть даже нерегулярно – самолично стучал туфлей в ООН и благим матом орал на художников на столичной выставке. Однако в интеллигентской среде сдержанность ценилась выше, чем в чиновничьей: у Виппера и Сарабьяновых орать и топать ногами было не принято. Рихтер с его приступами ярости (как, кстати, и другой деловой партнер ИА – И. С. Зильберштейн, также славившийся своими «особенными» коммуникативными манерами[374]) в каком-то смысле наделял ее «индульгенцией». Осознанно или нет, намеренно или нет, она входила в резонанс с ним; «подыгрывала» ему – демонстрируя, что особое излучение того искусства, которое она «исполняет» у себя в Музее, деформирует и ее личность тоже. Что она не исчерпывается своей должностью, партийной принадлежностью и административными талантами. Что она тоже «не такая, как все» – и заслуживает исключительного внимания гения.

XIX

Леонид Соломаткин

По канату. 1866

Холст, масло. 50,5 × 77,3 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

Девушка в бело-синем платье грациозно – как Мадонна по облаку – ступает по натянутому канату; единственная преодолевшая гравитацию – в толще грузной, налитой тяжестью материи, сотканная из мелких различий – над безликой толпой, цветная – внутри вылинявшего пейзажа, живая – в царстве сковавшего здесь всё и всех дурного закатного сна. Солнечный свет вот-вот померкнет – и, если героиня не успеет дойти с последним лучом, сумрачная чащоба поглотит ее навсегда.

В воображаемом музее ИА картина Леонида Соломаткина (возможно, главное сокровище русской коллекции Пушкинского) – аллегорическое напоминание о том, как всю свою директорскую жизнь ИА качалась над пропастью, компенсируя рискованные уклоны с помощью невидимого шеста.

Воображаемая – и прочно закрепившаяся в коллективном сознании как единственно возможная – ИА всегда искусствовед, открывающая вернисаж, распоряжающаяся, как лучше подсветить картину, высматривающая «своего» Караваджо на стене итальянской церкви. Разумеется, она была «еще и администратором», однако «большой антоновский нарратив» предполагает, что ее отношения с властями – это неизбежная реализация романтической коллизии: Артист, скованный цепями цензуры, страдающий от чиновничьей манеры перестраховываться и углядывать в любом проявлении творческой свободы намек на политические мотивы, – все же идет наперекор обезличивающей его государственной машине: с кротостью во взоре, но непреклонно.

Сама ИА экспонировала эту закулисную часть своей жизни очень дозированно – в виде серии обкатанных историй о том, как она, амбассадор демократической интеллигенции, вынуждена была, ради спасения произведений искусства от забвения и изоляции, тратить драгоценные силы прирожденного первооткрывателя на бесконечные переговоры с бюрократическим монстром – который вечно заставлял ее заботиться о «балансе».

Именно в этих, однако ж, повседневных взаимодействиях ИА превращалась в того, в ком личный талант и заложенная еще в студенческие годы идея прогресса и преодоления старого мира соединяются с силой государства. Именно государство организует сложный процесс хранения и демонстрации искусства – то есть в широком смысле просвещения, и, чтобы этот процесс разворачивался в должном масштабе и на должном уровне, ему нужны компетентные служащие. В этом смысле и Антонова-администратор, и ее партнеры/«антагонисты» из министерства были не только прослойкой, ограничивавшей, в ущерб общественным интересам, свободный доступ к музейным ресурсам, но еще и важным элементом просветительской деятельности государства.

Среди прочего слово «советский» означало для нее причастность к сложному, по-византийски устроенному аппарату, который для нее, инсайдера, представлял пространство для маневров и манипуляций. Да, Минкульт со всеми своими подотделами был обременением, веригами и проявлением (кафкианского) абсурда – однако не только: еще и (вполне макс-веберовской) рационализированной институцией, основанной на формальных процедурах и юридических правилах.

ИА лучше прочих, по-чемпионски, умела пользоваться этим аппаратом (осознавая, естественно, что одна из его функций – подавление инакомыслия) и модерировать отношения между ним и «интеллигенцией», основной своей аудиторией. Не в последнюю очередь благодаря этому таланту своего директора ГМИИ стал площадкой, где представления о границах дозволенного, приемлемого, «одобренного» медленно, но методично расширялись.

Сохранившаяся в архиве ГМИИ переписка ИА с Минкультом дает представление о том, насколько драматичными были – для обеих сторон – обстоятельства, при которых это расширение происходило.

Вот она пререкается с Генрихом Поповым (своим непосредственным начальством, которого знакомые с ним люди характеризуют как умного, «прожженного» – словом, достойного – противника ИА); М. Каменский рассказывает об их с ИА многолетнем «соперничестве» – подразумевая основанную на взаимном уважении аппаратную борьбу. «Он пытался продвинуть ИА на должность заместителя союзного министра культуры, чтобы самому занять ее кресло»[375]; ИА приходилось все так или иначе с ним согласовывать – однако в ее распоряжении были и рычаги, позволяющие давить на Попова сверху: поэтому, когда тот дает ИА указание устроить в ГМИИ выставку искусства Индии, она отвечает ему, что в целом идея отличная, но в данном случае речь идет о 60 скульптурах из камня и рельефах, огромный вес которых, увы, не позволяет разместить эти вещи в залах музея, так как там отсутствуют специальные приспособления для подъема монументальной скульптуры, да и небольшие по размеру залы не рассчитаны на показ экспонатов такого рода; и это не говоря уже о том, что фундаменты и все здание музея находятся, прямо скажем, в аварийном состоянии, которое наверняка лишь усугубится при экспонировании предлагаемой скульптуры. Кстати, раз уж зашла речь… как раз на это время в ГМИИ уже запланирована выставка «Шагал, "Век Просвещения"»… Словом, «в связи со всем вышеизложенным считаю проведение в ГМИИ выставки искусства Индии невозможным». А вот выставку польского плаката – да, конечно, сделаем. Как подлинный «код» да Винчи – по замечанию М. Свидерской – «состоял в открытии "сфумато"», так «подлинный код Антоновой», не исключено – открытие «политической» светотени, позволяющей директору музея с загадочной улыбкой не то чтобы саботировать указания содержащего музей государства, но, демонстрируя лояльность и понимание, топить их в собственных намерениях.

Также переписка с Минкультом хорошо иллюстрирует, до какой степени важно для устроителя выставок искусство вести переговоры, «торговлю»: выбить себе побольше и получше – и отказаться от невыгодного и навязанного. Мадридский музей Прадо, уведомляет ИА начальство, просит всех наших Гогенов – допустим, что-то им можно дать, но тот список вещей, которые они предлагают в качестве ответного жеста, неприемлем – много слабых картин второго плана; мы согласны, только если они дадут… (список прилагается). Лондонская национальная галерея – да-да-да, на все согласны, хотим то-то и то-то, это вряд ли получим, но без вот этого точно не согласимся.

ИА была общепризнанно искусным переговорщиком – никто из тех, кто имел с ней деловые контакты, не сомневался, что если бы ей что-то понадобилось от фонарного столба – то через пару недель давления с разных сторон фонарный столб жалобно заморгал и подписал бы для нее бумагу с резолюцией «согласен».

Успех Антоновой-просветителя в очень значительной степени связан с компетентностью и инициативностью Антоновой-бюрократа, сделавшей из ГМИИ образцовое учреждение (все работает как часы, все спущенные сверху указания выполняются безукоризненно, любая фронда имеет свои четкие границы, демократия – только управляемая, строгая вертикальная иерархия, но при этом с особой корпоративной культурой, в которой допустимы как расчет сотрудников на некоторые положенные им привилегии, так и авторитарные «перегибы»[376] и даже некоторая эксцентричность руководителя; именно «некоторая» – так, чтобы из министерства это не выглядело как мания величия).

О масштабах контроля[377] за деятельностью управляемого ИА Музея можно судить по письму, которое ИА и Губер отправили в свое министерство летом 1961-го: «Музей ставит в известность, что 1 июня с. г. во время уборки запасника в Отделе Древнего Востока подломилась ножка у шкафа и в результате часть слепков и подлинников оказалась поврежденной. 27 июля с. г. в Отделе Античного искусства при работе хранителей обвалилась полка, и в результате три вазы разошлись по старым склейкам», на таких-то и таких-то (список) «наложены взыскания».

Дело, однако ж, как часто бывает, в нюансах. Чиновником, на имя которого направлялись эти извещения, был однокурсник ИА, а также муж завотделом в ГМИИ; его должность называлась «заместитель начальника Управления изобразительного искусства и охраны памятников Минкульта СССР». В мемуарах ИА сочла даже нужным сообщить – неожиданная откровенность, – что советовалась с ним, принимать ли ей предложение стать директором: «Один человек неожиданно ускорил принятие мною решения… Он был искусствоведом, работал в музее, там же работала его жена». «Коль, а я даже не представляю, что делать»[378]. Этот «Коля» как раз и есть Николай Яковлевич Нерсесов, муж Иды Тарасовны Нерсесовой, проработавшей в Музее с 1953 по 2014 год; она скончалась в 2022-м – и, пока ее муж состоял в должности, на протяжении многих лет была хорошей подругой ИА – которая на голубом глазу отсылала на имя замначупра ИЗО депеши с просьбой, к примеру, дать согласие на поездку Нерсесовой Иды Тарасовны – не упоминая, естественно, что она просит своего однокурсника и товарища по музейной юности дать разрешение на выезд его собственной жене – и, кстати, парторгу ее музея. Вадим Полевой, инструктор в отделе культуры ЦК, тоже был однокурсником ИА – и именно он представлял ее интересы и, по словам инсайдеров, прикрывал ее, когда она «принимала важные решения», в ключевом для нее учреждении – перед В. Ф. Шауро, заведующим отделом культуры ЦК КПСС (1965–1986). Именно через В. Полевого, по-видимому, к середине 1980-х у ИА установились прямые – и хорошие – отношения, в рамках все той же организации, с «прогрессивным» секретарем ЦК А. Н. Яковлевым.

Начальником Управления изобразительных искусств и охраны памятников Министерства культуры был Александр Георгиевич Халтурин (тот самый, который в 1970-е искал в Русском и Третьяковке Малевича – для обмена на ленинские письма, и директор Пушкарев прятал от него картины, а тот посылал разыскные комиссии; тот самый, который присутствовал при остеклении «Джоконды» – на грани сердечного приступа; которого хорошо запомнил куратор «Москвы – Парижа» Жан-Юбер Мартен как представителя начальства, который в ходе подготовки выставки беспрестанно требовал соблюдать «баланс» и в то же время сам помогал добывать редчайшие вещи для выставки в частных коллекциях на окраинах СССР) – очень крупная фигура в чиновничьей иерархии; но для ИА – старый знакомый.

Директор, заручившийся поддержкой обеих инстанций – отдела культуры ЦК и Управления ИЗО, – может делать все, что угодно; если только одной, высшей, – может интриговать, с негарантированным успехом.

Собственно, подлинное искусство быть директором как раз и состояло в ловком маневрировании между этими инстанциями, умении манипулировать ими и соглашаться на неуместные предложения сверху таким образом, чтобы на деле отказываться. С ранней юности наизусть знающая книгу Вазари ИА охотно пользовалась – в тех случаях, когда к ней в музей являлись непрошеные знатоки тонкостей экспонирования из министерства, – изложенной там тактикой Микеланджело, который в ответ на недовольство флорентийского чиновника, принимавшего «Давида» и заявившего, что у того как-то великоват нос, полез на стропила, набрал по дороге мраморной пыли и крошки, сделал вид, будто ударил несколько раз по носу резцом, сбросил вниз горсть пыли – и, спустившись, услышал: «Ага, вот теперь совсем другое дело, так гораздо, гораздо лучше».

Штука в том, что «высшие инстанции» – несмотря на то, что причиняли ИА множество неудобств, – вовсе не были абсолютным злом для нее – и даже наоборот.

Очень часто ИА разыгрывала именно минкультовские, по сути, подачи: «Москва – Париж» и пресловутая выставка Тышлера – из самого очевидного. Именно бюрократическая структура, в которую она была глубоко интегрирована, являлась источником легитимации власти ИА – и обеспечила ей рекордный срок директорства: классический случай, когда харизматический лидер, опираясь на бюрократический аппарат, бесконечно длит свое авторитарное правление, – и единственный кризис, который ему неизбежно грозит, это ситуация выбора преемника. Именно в контакте с ведомствами Нерсесова, Халтурина, Полевого и Хорошилова ИА выковывала свой музей, обеспечивая ему возможности, отодвигая конкурентов и принуждая их делиться с собой вечно дефицитными ресурсами. Г. Козлов утверждает, что отношения с вышестоящими инстанциями, особенно с министерством, – ключ к подлинной биографии ИА: «Вы ничего про нее не поймете, если не поймете, как это было устроено по-настоящему»[379].

ИА повезло – или корректнее: ее особой привилегией было то, что благодаря нескольким удачно выбранным пунктам в своем карьерном маршруте она, заняв кабинет директора, оказалась не просто на руководящей позиции, но с тылами, укомплектованными неглупыми компетентными людьми.

Сами чиновники – получавшие свою порцию уважения и любезности – воспринимали Пушкинский не просто как обычного «подведа», но и как свой собственный, до какой-то степени «меценатский» проект: символический капитал, причастность к управлению которым была частью их карьерного престижа. Доказательство тому – та охота, с которой люди из министерства и его подструктур меняли свою комфортную, хорошо оплачиваемую бумажную работу по предложению ИА на хлопотную, нервную в Пушкинском – ради возможности заниматься чем-то поинтереснее и ощущать себя причастными к успешной статусной группе. Именно так в ГМИИ попала А. Бугрова – много лет служившая в министерстве в должности начальника отдела стран Западной Европы, Америки и международных организаций, то есть руководившая управлением внешних связей, а затем возглавившая международный отдел в Музее, именно оттуда пришли М. Вертоградова и М. Залетова (работала в союзном Минкульте при Губенко, у ИА стала замом по выставкам). Этот «кадровый симбиоз» свидетельствует о том, что ИА, несмотря на естественный антагонизм двух институций, воспринимала министерство и как партнерскую платформу, и как кадровый инкубатор.

Возможно, в массовом сознании 1960–1970-е зафиксировались как эпоха грубого, не сведущего в вопросах культуры начальства – и действительно, Хрущев орал на Неизвестного, Фурцева путала Гоголя с Гегелем, книги Голомштока и Синявского о Пикассо изымались из свободной продажи, а выставки сносились бульдозером, но – с другой стороны – первой половине «эпохи Антоновой» в ГМИИ соответствовала эпоха Минкульта, в котором работали компетентные чиновники, умевшие контролировать и подстраховывать организацию сложных выставочных проектов[380] – пусть даже вытягивая жилы из своих подчиненных. Как работы подготовили к отъезду или к прибытию в СССР? От каких неожиданностей следует уберечь их в дороге? Вовремя ли музей передал оценки для оформления страховки и государственных гарантий? (Вопрос о государственных гарантиях для ценных арт-объектов и в СССР, и за рубежом рассматривался на самом высоком уровне.) А план – для всех этапов – предоставили? На местах экспонирования – сценарий уже выстроили? Или, как водится, «картинки по стенкам – скульптурка на подставочках»? Тексты каталогов, буклетов, речь на церемонии открытия, сопроводительные – достаточно ли хороши? Дух зрительский – захватывает? Или герань вянет и мухи дохнут, так как слова вязнут? А с прессой как – снова привычные тонны неточностей, а то и откровенного невежества? Что насчет иллюстраций для каталогов, буклетов, афиш, пригласительных билетов? Имеются ли у владельцев слайды хорошего качества, или лучше прислать своего фотографа и отснять заново? А может, прикупить парочку качественных? Именно так, въедливо и дотошно, курировали подведомственные им выставки чиновники Минкульта[381].

Несомненно, очень значительная часть директорской деятельности ИА – это рутинные контакты с контролировавшими ее деятельность организациями, которые разрешали или запрещали ей те или иные действия – от реформы экспозиции до позволения пойти на прием в то или иное посольство. Любые инициативы следовало согласовывать – и тогда как громадное большинство музеев предпочитали сохранять статус-кво и работать в рамках уже спущенных инструкций, ИА все время пробовала начальство на прочность: что еще в какой-то мере возможно – а что ни в коем случае нельзя.

В этом смысле ее формально «субмиссивные» отношения с министром Е. Фурцевой – и постоянное якобы балансирование на грани увольнения – лишь часть картины. У ИА были стиль, такт, знания – все то, чем, не исключено, хотела бы обладать скорее сметливая, чем хорошо образованная Фурцева. Возможно, со стороны это и выглядело как безусловное подчинение[382], – но, если взглянуть на историю Пушкинского из будущего, это больше похоже на то, что именно «вассал» манипулировал своим «сюзереном».

Степень независимости ИА от, в широком смысле, начальства была напрямую связана с выслугой лет и внешними обстоятельствами. Да, в конце 1960-х она могла написать через голову министра Фурцевой письмо премьеру Косыгину с просьбой помочь с ремонтом Музея, но это было событием исключительным и, по-видимому, на тот момент ее аппаратной ошибкой: должно будет пройти двадцать лет, чтобы такого рода грубые нарушения иерархии перестали быть рискованными для ее карьеры.

Безупречная лояльность и неукоснительное подчинение начальству – если то приказывало не проводить выставку, не рассказывать что-то посторонним или не устраивать мероприятие, она так и поступала – парадоксальным образом наделяли ИА «антихрупкостью»[383]: что бы она ни натворила, никто не мог усомниться в абсолютной надежности директора Пушкинского – поступая так или иначе, она представляет интересы государства. ИА сознательно культивировала представления о соразмерности своей личности и Музея, изоморфности Музея и Государства – один представляет второе в миниатюре; она вписана в него, как круг в квадрат, а тот, в свою очередь, еще в один круг, в свою очередь являющийся частью декоративной розетки, и так далее; гармоничная структура и небесная – не случайная, заложенная «изначально» – симметрия элементов.

И похоже, во вторую часть своего царствования[384] ИА была для своего министерства непростым клиентом и в случае конфликта довольно опасным противником. Ни один чиновник, курировавший ее деятельность, не пробыл на своем посту и половину ее собственного срока, среди прочего это означало, что если она почему-то не находила общего языка с Х, то могла апеллировать к непосредственному начальству этого Х, обвиняя последнего в некомпетентности и отказываясь с ним работать. Надо ли объяснять, кто получал камнем в лоб и уползал в ближайшую дверь, а кто с невозмутимым видом оставался в Итальянском дворике с пращой на плече?

В действительности могущество ИА простиралось гораздо дальше непосредственно профильного министерства. Публичная фигура, одна из старейших служащих во всем чиновничьем в самом широком смысле корпусе, она могла пригрозить «обратиться к общественности» – да, той самой, которую она глубоко презирала и фыркала после каждого тычка в свой адрес: «ЭТА общественность, другой у нас нет», – то есть в переводе на русский язык устроить грандиозный скандал в газетах, такой, после которого даже в самой тоталитарной стране мира любому министру пришлось бы уйти в отставку по собственному и с позором.

Автор этой книги спрашивал нескольких сведущих в этом вопросе людей, правда ли, что ИА, по сути, пользовалась иммунитетом от давления своей профильной организации – и при желании легко могла сама занять должность министра культуры – или все же была лишь «самым высоким карликом», которого в любой момент можно поставить на место?

Я. К. Саркисов, хорошо представляющий устройство российской бюрократии, на вопрос, мог ли министр культуры уволить ИА, однозначно отвечает: нет. «Сковырнуть могли, что в итоге и сделали, но снять не могли. Так же, как не могут "просто" снять директора Большого театра – потому что он назначается правительством при согласовании с Администрацией Президента. А она была личностью такого масштаба – что нельзя просто уволить… не зря министр Авдеев писал письмо премьер-министру, что надо ее на покой». А кто по факту был более влиятельным в спорных вопросах? «Она, конечно. Ну а кто из министров культуры может сравниться? Демичев, Губенко – какие искусствоведы, вообще смешно. Ее авторитет был незыблемым»[385].

М. Е. Швыдкой объясняет, что в России есть несколько учреждений культуры, руководители которых по своему статусу не уступают посту министра, да и по длительности пребывания в должности там значительно более «пролонгированные» условия[386], – на практике это означает, что министра, с которым у директора не сложились отношения, всегда можно просто «пересидеть». И для министра культуры выстраивать отношения с директорами таких институций, как Большой театр, Эрмитаж, Пушкинский, Мариинка, – необходимость, это не просто подчиненные, но партнеры: «…потому что иначе – если у него нет контакта и понимания, поддержки, то он недолго сможет…»[387]. Несмотря на то что именно министр культуры назначает директора Пушкинского музея и подписывает с ним контракт, у этого министра есть одна «очень тяжелая» проблема. Ни один руководитель крупного госпредприятия не может попасть на прием к премьер-министру, минуя профильного министра. Тогда как Антонова, Пиотровский, Гергиев – могут, потому что они звезды. Более того, если по протоколу сам министр культуры должен запрашивать аудиенцию у премьер-министра сильно заранее – то Антонова и еще несколько людей ее калибра запросто могут позвонить напрямую. «Это очень важный момент»[388].

Разумеется, ИА хорошо чувствовала нюансы различия между «государством вообще», конкретной властью (режимом) и ее эманациями (генсек/президент, секретарь ЦК по идеологии, министр культуры, советник президента и так далее). И если по части отношений с государством вообще ИА, можно сказать, была человек принципиальный (в смысле Граучо Маркса: «Ну знаете, если вас не устраивают мои принципы – у меня найдутся другие!»), то в отношении непосредственно тех или иных «режимов» ИА всегда держалась любезно – однако ж без «административного восторга»: женщина не из тех, кто, взяв телефонную трубку, привстает, когда на другом конце провода оказывается «значительное лицо». По словам ее коллег, в этом плане «за нее никогда не было стыдно или неловко». Она умела кланяться кому следует с настолько прямой спиной[389], что даже ее дипломатичность выглядела как несгибаемость, – и если и соглашалась на что-либо абсолютно неприемлемое, то лишь при условии, что ее репутация «Мадам Нет» останется непоколебленной.

XX

Эдуард Мане

Олимпия. 1863

Холст, масло. 130,5 × 190 см

Музей Орсе, Париж

«Олимпию» Мане никогда не выпускают из Орсе: это привлекающий толпы «якорный арендатор» – и поэтому стратегический резерв, даже для тамошней, не имеющей конца и края коллекции. Почти никогда: она ездила однажды в Италию, однажды, в 2023-м, – в Нью-Йорк и однажды, в 2016-м, – в Россию. Есть фотография, где компактная ИА в своем музее оглядывает гигантскую «Олимпию», – будто смотрится в увеличительное зеркало; в самом деле, это один из тех классических женских образов, соотнесение с которыми обещает дать код – или метафору – для расшифровки разных свойств ее личности. Героиня Мане излучает гордыню, суверенность, самоуверенность, холодное социопатическое бесстыдство, власть; это мыслящее – в том смысле, в котором Виппер говорил о «Джоконде», – существо, осознающее свою уникальность и аттрактивность. Даже голая, даже притом, что общеизвестные правила игры подразумевают: независимость обнаженной – в лучшем случае «условная», она не выглядит ни доступной, ни беззащитной, ни тем более покорной тому, кто явился воспользоваться ею, – ровно наоборот. Нагота – оружие и броня, и разглядывающая визитера женщина знает о своей безграничной способности к «нарциссическому обольщению»; и это зритель парадоксальным образом чувствует себя перед ней будто голым. Это она, обладательница совершенного тела, здесь выбирает – не ее; она может предъявлять претензии, а «покупатель» – нет; любая попытка обратиться к ней с приказанием кажется заведомо вульгарной, как взятка, – как можно отдавать приказания Олимпии?

Присутствие «Олимпии» в ИА, некоторым образом, ощущало ее окружение – как ближайшее, так и дальнее, как вассалы, так и сюзерены.

Разумеется, ИА не принимала посетителей в своем кабинете на манер героини Мане, и вообще сам жанр – «лежащая обнаженная» – имеет значение в качестве «подкидной доски» для Мане, но не для нашего «воображаемого музея»; «нагота» здесь подразумевает акцент вовсе не на «безудержной сексуальности» модели; эксгибиционизм метафорически – форма декларирования суверенности, изъявление презрения и, возможно, протеста против мужского доминирования. Любопытно, впрочем, что в один из праздновавшихся в музее Новых годов «у ИА в кабинете висела копия тициановской обнаженной (видимо, имеется в виду «Венера Урбинская», оригинал которой, кстати, в конце 2000 года тоже привезут в Пушкинский, из Уффици. – Л. Д.) – и туда пускали только мужчин и только при условии, что они никому не скажут, что они там увидели»[390]. Пусть сугубо карнавальная, но все же ассоциация хозяйки кабинета с Венерой – даже кажущаяся заведомой натяжкой или нелепостью – едва ли случайна. ИА, несомненно, излучала ощутимую «благородную» красоту – красоту как власть над чужими телами в силу некоего врожденного, биологического преимущества.

Многие описывают ИА как харизматичную, жесткую, обаятельную лишь тогда, когда нужно было «включить обаяние»; и, похоже, эти приписываемые ей свойства – существенная часть «социальной магии» Антоновой, которой она умела пользоваться по-разному: от поддержания стандартной «ледяной ауры» до организации своего рода театральных представлений, к которым, к примеру, относятся ее знаменитые публичные, под замирающими от восторга взглядами подчиненных, звонки директору Орсе: «чего ж уже две недели на письмо не отвечаете? Нам нужна именно эта вещь, и мы не можем больше ждать!» Кто еще, спрашивается, будет так звонить директору Орсе – кроме Олимпии. Чей еще профиль в этот момент можно чеканить на монетах? Чьи еще лекции будут вызывать неподдельный восторг у массового зрителя – который играл роль и различимой-то далеко не сразу темнокожей служанки, который обращался к ней разве что не «Ваше Величество» и которому было, в общем, все равно, что она говорит, – лишь бы ее сиятельное присутствие не прерывалось, лишь бы она продолжала расточать свои драгоценные слова.

О том, что «ледяной холод» – важная, очень существенная часть ее личности, свидетельствуют многие коллеги ИА: кто-то реагировал на этот «эффект Антоновой» легким поднятием брови, у кого-то столкновение с ним оборачивалось тяжелой психологической травмой.

«Антонова уникум, – говорит Е. Савостина[391]. – Она заполнит любое пространство. Любая ее черта – непревзойденная». Рафинированный искусствовед, в период между 1998 и 2002 годами – замдиректора по науке, к чьим мнениям ИА относилась с огромным уважением, В. А. Мишин замечает, что «Ирине Александровне не просто важно было пребывать в центре событий, в широком смысле, но нужно было оставить печать своей личности на всем – так, что ее эго расширялось до границ музея в целом; и она могла бы, на манер известного короля, сказать "музей – это я"»[392]. (Это подразумевает не только собственно «отправление власти»; она чувствовала, что музей – ее ответственность во всех аспектах, что она и есть музей, – как моллюск, чья раковина является, по сути, его наружным скелетом, не просто временной собственностью, но неотъемлемой частью тела.)

Свойственная ИА манера апеллировать к своему личному опыту – и уверенность в том, что это платформа, позволяющая принять любые ответственные решения, пусть даже спорные, – проявлялась иногда анекдотически. Так, например, на вопрос интервьюера, не боится ли она, устраивая выставку Шанель, упреков в рекламе бренда «Шанель», она заявила: нет, не боится, так как своими глазами видела квартиру Шанель и поняла, что «все, что ее окружало, – это действительно мир искусства». Точка; следующий вопрос. Впрочем, задавать вопросы предпочитала она сама; когда кто-то из сотрудников, собравшийся посмотреть нечто полезное для развития его профессиональной компетенции за границей, явился испросить позволения на поездку, она бросила ему: «А зачем вам туда? Я это уже видела!»

«Иногда удивляло стремление ИА оставить последнее слово за собой, утвердить свою правоту даже в тех случаях, когда никому не приходило в голову оспаривать ее суждения и вообще ее превосходство», – размышляет В. Мишин, предлагая, впрочем, взглянуть на эту особенность под другим углом – «и интерпретировать ее как род обостренного, но в основе своей благородного честолюбия – ведь не зря в Древней Греции и Риме честолюбие воспринималось как добродетель: человек стремился достойным образом запечатлеться в сознании своих сограждан. Так и ИА, видимо, была человеком, который стремится запечатлеть свое эго во внешнем мире, в истории и идентифицирует себя как историческую личность»[393].

В самом деле:

«– Мне всегда хотелось вас спросить, кто ваша героиня в жизни?

– Жанна д'Арк (без запинки)»[394]

Ни больше, ни меньше.

Все эти курьезные нюансы характера объективно приносили свои плоды для ее Музея – явление «Олимпии» в 2016-м тому хорошее подтверждение. Обратная сторона феномена состояла в том, что «ИА, умевшая ценить достоинства и способности коллег, обычно старалась этого не показывать; редкие похвалы в ее устах звучали несколько нарочито»; она «держала сотрудников ближнего круга "за узду": чтоб не зазнавались». В целом «мало кого из сотрудников ИА воспринимала как своих соратников в полном смысле этого слова»[395] – и многие сетовали на то, что ИА обращалась с ними как с «просто исполнителями», – но не соавторами, вместе с которыми она изначально разрабатывает идеи, чтобы затем вместе осуществлять их: ей казалось, что идеи рождаются у нее в голове, а затем она собирает круг людей, которые способны их воплотить; все достижения, жалуются «жертвы» ее эгоцентричности, записывались на ее счет, а все ошибки – на счет сотрудников. Такого рода «приватизация» плодов коллективного труда вызывала у (некоторых) сотрудников ощущение, что с Антоновой, при всей ее вызывающей безусловное уважение «мощи», связана еще и какая-то базовая несправедливость; как будто она выиграла в какой-то генетической лотерее, а все остальные вынуждены молча и регулярно есть землю, принимая свое поражение. Некоторые даже употребляют, описывая ее отношение к ним, слово «челядь» – и вспоминают об ее манере, заходя в полную людей комнату, где должен был находиться кто-то, кто ее в данный момент интересовал, смотреть «сквозь» и, не обнаружив искомое существо, громко, в манере актеров Малого театра, констатировать: «Никого нет!» – после чего покидать сцену без дальнейших комментариев, оставив потрясенных этим визитом коллег размышлять о том, что для Антоновой люди в Музее, видимо, всего лишь антураж, стаффажные фигурки, назначение которых – подчеркнуть величие и величественность ее самой.

«Мне кажется, у нее было довольно низкое мнение о человеческой природе вообще. Единственное, что оправдывало человека в ее глазах, – это творческое начало. Отсюда ее ориентация на творческую элиту. Ей было комфортно общаться с Рихтером, Ростроповичем и другими людьми такого масштаба. Она чувствовала себя наравне с ними. Все, что ниже этого уровня, – ей было неинтересно. Разумеется, это не исключало сознания своей просветительской миссии – "нести свет культуры простым людям", – но это совсем другая тема…»[396]

О несколько ином аспекте характера ИА говорит Л. И. Акимова: «Про ИА не могла бы сказать ничего такого "эмоционального", потому что в общем и целом – с птичьего полета – она никого не любила. Для нее все сотрудники, независимо от рангов, были лишь материалом для реализации ее собственных планов и амбиций»[397]. Еще резче суждение другого сотрудника, долго работавшего одним из замов ИА: «Дело в том, что она людей использовала как инструмент». Что, и никакой химии у нее не устанавливалось в отношениях? «Человек был инструментом. Вот отбойный молоток. Пока тебе нужно снять асфальт – он тебе нужен. Ты снял асфальт – молоток не нужен, его можно выбросить на склад или выбросить вообще. Вот такое было отношение». «Тех, кто в какой-то момент становился ей бесполезен, она выгоняла – часто оскорбительным тоном: "Ты бездарь, пошла вон". «Люди – инструменты, люди – гвозди». Наблюдатели со стороны интерпретировали эти особенности ее поведения в психологическом ключе: «Она любила делать из людей нечто вроде тряпки – отжать так, чтобы человек превратился в полностью бесформенное создание – и мог потом принимать любую <нужную ей> форму»[398].

Эпизоды разные, по-разному озадачивающие, однако ж «референсом» остается скорее именно героиня Мане, а не персонажи из кинокомедий о зарвавшихся администраторах; поведение ИА не вписывается в параметры «нормального» и легкообъяснимого: а она черствая! Или – вот бывают же такие ворчливые люди! Или – ну типичный эгоист! Не просто «черствая». Не просто «ворчливая». Не просто «эгоист».

По замечанию египтолога В. Солкина, «у Антоновой была вещь, которая отличала ее от музейных гранд-дам, – абсолютная эмоциональная холодность. Стандартно холодна, стандартно недовольна. Немножко опущенные уголки губ. Очень холодная. Как Снежная королева»[399].

31 мая 2012 года, в день 100-летия музея, перед торжественным официальным концертом в Большом театре ИА собрала коллектив в Белом зале, чтобы произнести юбилейную речь. Существует фотография, на которой видны ИА и Я. К. Саркисов, ее зам. Последнего поразило, что ИА говорила о музее долго, минут сорок, но ни разу не сказала спасибо коллективу. «А затем она вернулась на место президиума – где сидела она одна: так она захотела»[400]. Саркисов говорит, что он прошел мимо нее и сел на одну из ступенек, и ему вдруг «стало так стыдно» – за нее, что он буквально схватился за голову. Так и получился тот снимок: «Она сидит на сцене: королева, седая грива, величаво взирает, без улыбки, как лев на паству – которая пришла: съешьте меня, я, я буду первым! А внизу, на притулочке, сижу я – лица не видно, схватившись за голову». В апреле 2015 года, покидая музей, он подарил ей на память эту фотографию, а на обороте написал: «Человеку, который никогда никого не любил», и роспись.

Какова же была ее реакция? «Прочитала – ничего. Не возмутилась, не заплакала, не бросила. Это отвечая на ваш вопрос: а что она? Вот так вот она».

Феномен «ледяного холода» – сама природа процесса очерствения, кристаллизации живого теплого вещества, превращения в сухой крошащийся камень и его генезис – занимал как сотрудников ИА, годами ломавших голову над «теорией Антоновой», так и ее саму.

Некоторые мемуаристы используют для обозначения этого, предположительно терзавшего ее, «демона» словосочетание «антоновская гордыня»; так, один из тех, кому повезло наблюдать за ИА в Музее на протяжении нескольких десятилетий, утверждает, что «ее сжирала одна страсть. Страсть страшная и греховная: гордыня. Гордыня, гордость, суть одна: нежелание примириться и смиренно принять хоть что бы то ни было. Вот как ее взаимоотношения с богом. Думаете, она была человеком, который не верил в существование бога? Она прекрасно знала, что бог есть. Но она не желала иметь с ним дела. Она была на него обижена. За сына». Некоторые подразумевают нарушение традиционных моральных табу, «грех», и указывают, что даже и сам Музей всегда был лишь тем «пьедесталом», на котором демон утверждал свое неизбывное присутствие. Осознавая абсолютную ненаучность этого термина, автор приводит его исключительно в качестве цитаты.

Любопытный пассаж, возможно проливающий свет на некоторые нюансы, находим в «Разговорах»[401]: ИА (пояснив: «…я все-таки занимаю какое-то положение в обществе») замечает, что у ее родителей не было (точнее, у отца сначала было, а потом сошло на нет) «естественного лидерства», а у нее оно есть. Это сформулировано следующим образом: «…не было не то чтоб агрессивности или настойчивости, а… естественного лидерства»; таким образом, агрессивность и настойчивость, в ее понимании, – если не смежные, то отчасти сходные свойства личности, обладающей тем, что дальше она называет «лидерским началом».

Именно уверенность в том, что «в ней это есть» и что она «пришла на свое место»[402], и позволяла ей пресекать любые попытки несанкционированного спора с собой и уж тем более бунта – при помощи грозной формулы «Я здесь директор». На самом деле это абсолютная противоположность как плюшкинскому ироничному «Да ведь хозяин-то – я», так и самодовольному луи-каторзовскому «Государство – это я». «Я здесь директор!» – с ударением на «я», произносится с вызовом, надменно и зловеще, с той интонацией, с какой это могла бы сказать мученица, убежденная в том, что заслужила право так говорить, и готовая как умирать, так и казнить за него.

Правда ли, что – ради создания лучшего музея в мире – нужно не просто выставлять лучшие экспонаты в лучшем порядке, но еще и демонстрировать «естественное лидерство», так, чтобы весь мир, от зама по науке до последнего гардеробщика, прислушивался к стуку ваших каблуков на лестнице – и мог расшифровать эту морзянку единственно возможным образом? И какой именно месседж ИА на самом деле пыталась транслировать, глядя сквозь своих подчиненных бесцеремонным, агрессивным, антигуманным «взглядом Олимпии»?

И если на первый вопрос можно лишь покачать головой, то ответить на второй не так уж сложно: видимо, тот самый – посылаемый многими руководителями компактных амбициозных коллективов, в диапазоне от Ленина на 2 съезде РСДРП до соррентиновского Ленни Белардо на конклаве кардиналов. «Хватит с меня верующих в искусство "по совместительству", на полставки. Хватит тех, кто забыл о преданности и приходит в храм за суррогатом веры. Не ждите от меня открытости, толерантности и компромиссов. Мне не нужно вашей дружбы, уважения или сочувствия. Я – та, кто пребывает в особых узах с искусством. Мне нужны ваши сердца, но я им не доверяю – потому что сейчас они пусты, а мне нужны фанатики, я хочу абсолютную, религиозную любовь и самоотречение и буду поступать несправедливо, иррационально и непостижимо. Непостижимость рождает желание, а желание – любовь, и то, что мне нужно, – это сотворить великую историю любви, которая и есть – Пушкинский».

XXI

Ханс Арп

Крылатое создание. 1961

Бронза

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

Некое не столько геометрическое, сколько плотское, «биоморфное» тело то притворяется застывшим, то, совершенно очевидно, пребывает в движении, метаморфозе, кручении, извиве; он, она, оно – то ли подрасплавившаяся палеолитическая венера, то ли зародыш женщины с модильяниевским вытянутым силуэтом, то ли декириковский манекен для одежды, то ли нечто лингамоподобное, то ли поднятый средний палец, как на монументе перед Миланской биржей; с такими объектами сложно совладать даже математику-топологу, – а уж обычный наблюдатель, сколько ни гадай, что же остается неизменным во всех этих бесконечных деформациях, – все равно увязнет в бесконечных «как посмотреть» и «с одной стороны – с другой стороны».

Ханс Арп оформлял еще цюрихское «Кабаре Вольтер» и, возможно, пересекался там в 1916-м с Лениным. Flügelwesen, «Крылатое создание», – довольно поздняя, начала 1960-х, скульптура: скорее уже абстрактная, чем дадаистская, хотя, опять же, как посмотреть. Художник умер в 1966-м, а в 1987 году Фонд его имени преподнес «Создание» М. С. Горбачеву – который через несколько лет передарил эти килограммов сто бронзы, больше метра то ли в длину, то ли в высоту, в ГМИИ. Уже в 1990-м вещь показывали в Пушкинском на выставке «Ханс Арп. Скульптура и графика», среди 150 других работ.

В одном из своих совсем поздних интервью[403] ИА – похоже путая то ли даты, то ли мысли – утверждала, что работу Горбачев передал в 1994-м и вместе с Раисой Максимовной они стояли в Белом зале и Горбачев произнес проникновенную речь, а она слушала его и думала о том, что надо было попросить его вернуть в Москву ГМНЗИ, но отчего-то не попросила. Согласно другой версии, «получилось так, что Антонова была в командировке, а скульптуру Раиса Максимовна решила получить за нее. Было небольшое напряжение…»[404].

В чем бы ни состояла связанная с ним коллизия, «Крылатое создание» наводит на мысль – не воплощенная ли это в бронзе метафора самой ИА: одновременно гибкой и несгибаемой, женственной и мужественной, крылатой и приземленной, обтекаемой и однозначной, консервативной и либеральной, твердокаменной – и ртутной, легко адаптирующейся к самым радикальным изменениям социальной среды.

Археолог Е. Савостина, описывая характер ИА, вспоминает сюжет о море и Геракле – как Геракл столкнулся с необходимостью схватить морского бога Нерея, знавшего путь в сады Гесперид, но его невозможно было удержать, потому что он все время принимал разные формы: так и ИА, которая за сорок минут беседы «может превращаться в самые разные сущности»[405].

Наступали времена, когда это свойство пришлось ИА очень кстати.

Не похоже, чтобы эпоха перестройки вызвала у видавшей виды ИА особенный энтузиазм. Привыкнув действовать в связке с сильным государством, которое в обмен на лояльность квалифицированно обеспечивает условия для поддержания ее «естественных монополий», она вдруг обнаружила, что непосредственно в ее вотчине появились другие способы «делать музей» – доступные теперь гораздо более широкому кругу лиц. Там и сям наклевывались разные варианты и явления, которые в перспективе грозили оттеснить ее и ее Музей на обочину; пусть не прямо сейчас – но в воздухе витала тревога.

Прочная коллаборация с Рихтером и грандиозный успех «Декабрьских вечеров» подтвердили ее принадлежность к элитной статусной группе.

Энергичность ее партнера И. Зильберштейна, вступив в резонанс с ее собственной решительностью, помогла ей пробить идею Музея личных коллекций – и приобрести стратегически важное соседнее здание.

Она поддерживает неплохие отношения с Раисой Максимовной Горбачевой, живо интересовавшейся «нашим наследием» – и некоторым образом курировавшей культурную политику.

Она входит в окологорбачевский пул и несколько раз летает с ним за границу в составе советской делегации, по линии культуры – наводить мосты. Последний министр культуры СССР Василий Георгиевич Захаров припоминает, как наблюдал за ИА, которая торговалась с дирекцией музеев Конгресса США: те пытались предложить «далеко не лучшие свои экспонаты», но «не тут-то было! И. Антонова прекрасно знала возможности именно этих американских музеев и называла конкретные работы художников в обмен на работы из нашего музея… она показала в полной мере свои знания, упорство и логику переговоров»[406][407].

Она достаточно популярна, чтобы организовывать ей «творческий вечер» в Останкино – с трансляцией по центральному телевидению.

И все же – общение с В. Г. Захаровым позволяет уяснить это – несмотря на созданную усилиями ИА феноменальную «вертикальную тягу» Пушкинского и свои прогрессивные выставки, от «Москвы – Парижа» до Шагала, Дали и Хельмута Ньютона, самими архитекторами перестройки и просто участниками политических перемен в качестве флагмана ее Музей не рассматривался: одна из важнейших культурных институций – да, но едва ли даже первого десятка: Эрмитаж важнее, БДТ важнее, Таганка важнее, «Современник», МХАТ, Третьяковка, ЦДХ, Союз кинематографистов, «Новый мир» и «Знамя» и т. д. В. Г. Захаров, сам ленинградский, патронировал Эрмитаж и, по его словам, абсолютно точно не воспринимал[408] в момент своего назначения, в 1986 году, ИА как хоть в какой-то степени конкурента Б. Б. Пиотровского – и вообще как подчиненную, с которой нужно специальным образом налаживать отношения (как это будет делать его преемник Н. Губенко – совершивший к ИА чуть ли не первый свой официальный визит). Собственно, и в последующие годы ИА не сделала ничего такого, что резко изменило бы ее статус в глазах госбюрократии, – однако с каждым годом, медленно и верно, ее значение неуклонно росло[409].

Сложно реконструировать природу отношений – ровных, но явно не теплых – ИА с Раисой Максимовной, но можно предположить, что она относилась к «первой леди» с некоторым если не пренебрежением, то высокомерием (покровительница художника Шилова? Что ж, оччень мило) – а та, надо полагать, это чувствовала; ИА точно не входила в ее свиту – и подругами они точно не были. Это ясно и по мемуарам самой ИА[410], и по тому, что Р.М., подбирая состав своего портфеля символических инвестиций, явно игнорировала идею наделить всеми возможными привилегиями именно Пушкинский. Она «часто приходила в музей, практически на все выставки»[411] – и поддержала идею создания Музея личных коллекций, но больше контактировала с И. Зильберштейном, чем с ИА; и в Советский фонд культуры – по сути, параллельный Минкульт – его взяли, а ИА нет. Затем, Раиса Максимовна очевидным образом благоволила только что открытым ЦДХ и Новой Третьяковке – и со второй половины 1980-х именно там, в здании на Крымском валу, во многом благодаря ее попечительству и под ее эгидой стало происходить нечто несусветное. Пушкинский стал не то что тонуть – но его обходили на всех парусах: километровые очереди на художественную выставку в Москве – и не на Волхонке? Такого раньше просто не было (ну хорошо, если это не Глазунов – но такого рода художественный материал ИА не интересовал, даже если б ей пообещали очередь как на Джоконду). «Задыхающийся» от дефицита выставочных площадей ГМИИ оказался чем-то вроде Брюгге на исходе XVI века, когда канал, соединяющий богатый город с морем, стал мелеть – и в итоге торговля начала утекать в соседний Антверпен.

Теоретически – это была эпоха, когда многие представители творческой интеллигенции, используя накопленные в ходе своей предыдущей карьеры элитные социальные навыки и символический капитал, вступали в конфронтацию со слабеющим на глазах государством и становились политическими поп-звездами или даже настоящими вождями революций[412], – ИА могла бы в этот момент начать не то чтобы делать «сольную карьеру», но разыгрывать карту автономного демократического руководителя, опирающегося на репутацию и статус публичного интеллектуала; сотрудники Музея, замечавшие, что в кабинете их директора телевизор нон-стоп транслирует заседания то XIX партконференции, то I Съезда народных депутатов СССР, очень легко представляли себе ИА участницей этих легендарных мероприятий в компании с ее хорошими знакомыми – Евтушенко, Аверинцевым, Афанасьевым и т. д.

Предприимчивая, прогрессивная и, при желании, инакомыслящая, ИА, однако ж, предпочла консервативную стратегию и – вместо того чтобы расшатывать, как очень многие в ее окружении, решетки на окнах – сделала ставку на продолжение плотной коллаборации с государством. Возможно, наблюдая за довольно интенсивной – где-то искусственной, где-то естественной – перетасовкой директоров крупных культурных учреждений, она ощущала, что сам возраст, 65+, делает ее уязвимой и лишить ее должности, без которой она себя не мыслила, не составило бы для министерства особого труда; лучше наслаждаться идеальным личным делом (четвертьвековой опыт работы на руководящей должности, ветеран партии, в орденах, никаких скандалов в досье, никаких анонимных жалоб, никакой коррупции, назначена еще при Хрущеве, проверенный кадр, через голову министра с начальством не переговаривается, в политику не лезет (хотя могла б, спецфонды хранит как партизан) – и не давать недоброжелателям лишних поводов.

Возможно – доверяла компетентности, оборотистости и договороспособности/управляемости своих министерских партнеров больше, чем митинговым диссидентам. Возможно, это связано с аллергией на демократические процедуры, которые гипотетически могли подорвать ее весьма авторитарное правление[413].

Отказавшись от политической карьеры, директор Пушкинского осталась в комфортной «зоне Златовласки» – не слишком далеко от власти, но и не слишком близко – и, раскатывая по Москве и окрестностям на ржавом жигуле, безбожно ругаясь с гаишниками, штрафующими ее за превышение, продолжала свою погоню за символическим капиталом для своего Музея: накопленный интерес общества к истории, табуированным в советское время именам и вопросам культурного наследия следовало направить в нужное русло – и закрепить в сознании публики право первородства Пушкинского.

Кто «показал авангард»? Правильно: Антонова.

Кто показал Дали? К кому позвали Шагала? Правильно.

Какую выставку ждали давно? Ту, которая, наконец, приехала в Пушкинский, – ту и ждали.

В своей выставочной политике ИА, опытный руководитель, предпочла положиться на проверенную временем стратегию баланса – пользовалась тем, что есть[414], и, не нарушая правила, действовала смело в тех областях, где в принципе была опция «на свое усмотрение».

В результате в ее музее едва ли не одновременно курьезным образом проходят выставки Дали и Налбандяна: один «уже», другой «еще». Впрочем, вспоминает В. Мизиано, ИА, которая активно занималась Дали – и даже сама ездила в Во-ле-Пениль, в Музей сюрреализма, отбирать экспонаты[415], – на открытии Налбандяна объявила о выставке таким образом, чтобы не оставалось никаких сомнений, что она «дистанцирована» от этого проекта: «Уже можно было». Тем не менее злосчастный Налбандян преследовал ее и дальше, и зрители на транслировавшейся по телевидению встрече с ИА в Останкино продолжали клевать ее: а не является ли проведение выставки Налбандяна в ее музее сделкой с совестью: а не плата ли это за Дали? Или, может быть, она показала его как в Центре Помпиду – в качестве китча? ИА поджимает губы, делает вид, что вопрос резонный, и отвечает даже и с некоторым огоньком: «Нам настоятельно предложили. Это его впечатления от заграничных поездок». (Между прочим, в архивной папке переписки с Минкультом есть письмо, где ИА действительно пытается перенести экспонирование картин Налбандяна в какой-то другой музей.)

Выгода от сохранения «брака» с государством состояла еще и в том, что «государство» – по крайней мере, в некоторых своих ипостасях – стало довольно неожиданно катализатором процесса либерализации музейного дела[416].

Во-первых, сразу несколько заинтересованных сторон – Раиса Горбачева и ее окружение, некоторая часть КГБ, неофициальные художники – пытались «перезапустить» рынок искусства, сверху и снизу, разгрести чудовищно зарегулированные авгиевы конюшни. В качестве агентов и инструментов выступали и Минкульт, и ВХПО, и, среди прочего, сам ГМИИ (выставки в котором как минимум повышали цену на объект / имя художника).

Все это, с одной стороны, было любопытно для ИА – и сулило известные возможности; и вот она уже публично заявляет в печати – причем даже не в газетах, а уже в сопроводительных текстах к каталогам, – что «назрела настоятельная необходимость выхода на международные аукционы, организации выставок-продаж современного зарубежного искусства в нашей стране, развития безвалютных обменов с социалистическими и капиталистическими странами». С другой – она теряла свою монополию на право демонстрировать это искусство. Если доступны аукционы, на которых каждый может купить коллекцию не хуже, чем в Пушкинском, – то в чем, собственно, состоит ее уникальность? Новые обстоятельства требовали новой стратегии – но ее не было.

Другой сюжет состоит в том, что в конце 1980-х министерство осознало, что несколько музеев – Эрмитаж, ГМИИ, Русский, Третьяковка – в перспективе могли не только тратить дефицитную валюту, но и сами нести золотые яйца. Оставалось только придумать механизмы контроля министерства за этим устраивающим всех процессом.

В итоге Музею[417] разрешили открыть собственные валютные счета – и, хозрасчет так хозрасчет, самому распоряжаться заработанными средствами.

В ГМИИ вдруг рекой потекла валюта, и отчет ИА на одной из дирекций – точнее, суммы, которыми она оперирует, – производит впечатление даже по нынешним временам. Для обычного «советского человека» (да и для директора музея, вынужденного экономить на лампочках) цифры должны были казаться умопомрачительными – как в сцене из «Хоттабыча», когда на миллионера Гарри Вандендаллеса один за другим падают мешки с долларами: «Музей последнее время начал коммерческие выставки. Выставка в Финляндии имеет зрительский успех. Партнеры довольны. Мы зарабатываем 250 000 долларов. (Речь о конце 1980-х, доллар раз в десять крепче сегодняшнего. – Л. Д.) Нас попросили продлить до 10 декабря. Мы дали разрешение. И там тоже 50 % долларов отчисляется нам. У нас есть вторая коммерческая выставка – в Японии. Она откроется 15 июля 1990 года… За эту выставку мы получим 500 тыс. долларов[418]. Было предложение "Технокультуры". Мы даже перечислили 50 тыс. рублей. Это предприятие лопнуло – несостоятельной оказалась итальянская сторона. У нас есть другое предложение: коммерческая выставка в Америке… "Сокровища Пушкинского музея"… музеи в Лос-Анджелесе, Бостоне, Далласе, Торонто с августа 1991 года готовы принять наши вещи. Их спонсор – VISA… В настоящее время они фиксируют сумму 2 млн долларов. А отчисления сверх того – 70 % нам, а 30 им… Каталоги, афиши, открытки, слайды.

У нас в 1990 году будут хорошие выставки, но не хлебные. Нам, к сожалению, дали большой план. И будет трудно с премиями. Придется провалить один квартал».

И все же – задним числом – кажется, что вторая половина 1980-х в Пушкинском – где рутина выглядит феерично[419], где привозные шедевры показывают нон-стоп, где вот-вот откроется новое здание с частными коллекциями, где на ученых советах доктора наук, оплакивающие отсутствие в ГМИИ «Музея древностей», высказывают светлые идеи «из лучших шедевров музеев создать голограммы» и заверяют, что у них «есть предложения от Британского музея и Лувра менять голограммы на голограммы», – скорее период заката. Увлекшись избытком новых возможностей «показывать шедевры» – от Делакруа до Дали и от «Донны Велаты» Рафаэля до Хельмута Ньютона, – ИА быстро теряла монополию, во всех областях. Ив Сен-Лоран и Раиса Максимовна – на Крымском, Гельмут Коль с Юккером – на Крымском, Бэкон, Розенквист, Кунеллиса, Раушенберг – на Крымском, Дали… Дали – у нее, но в Дали уже не было ничего сверхъестественного; Пушкинский по-прежнему топчется на волхонском пятачке и все с тем же ресурсом, который рано или поздно истощится. В самом деле пышный декаданс обернется для ГМИИ как минимум скудной первой половиной 1990-х: по сути, с 1990-го, после «Вены на заре XX столетия» – до «Москвы – Берлина» и скандальных «Сокровищ Приама», блокбастеров здесь не будет.

Правила, регулирующие социальные взаимодействия, изменились – и сталкиваться с этим приходилось в самых неожиданных областях.

Так, если раньше государственные институции были хорошо защищены законами, то теперь по факту – появились области, где система не просто буксовала, а оказалась полностью недееспособной.

Абсолютно вопиющим в этом отношении оказался для ИА случай с львовским собирателем искусства Островерховым, который пользовался у себя в городе неоднозначной репутацией и, по слухам, собрал свою коллекцию не лучшими способами – и поэтому, не желая оставлять вещи неблагодарным соседям, завещал ее в ГМИИ (причем без лишних условий, то есть можно было взять в основной фонд лучшие вещи, а остальные убрать в запасники; обычно потенциальные дарители настаивают, что их коллекцию нужно выставлять всю целиком). Львов был частью СССР – и вот прямо в СССР публично, в прессе[420], ИА, директора Пушкинского, называли «мародером», а задачей ее музея – грабить награбленное; причем грабеж квалифицировался как колониальный; тогда такие заявления выглядели шокирующими.

В архиве сохранились протоколы заседания дирекции ГМИИ, где ИА обсуждает с коллегами варианты – что делать с имуществом музея, – причем вариантов этих немного: отказаться от наследства и оставить коллекцию во Львове. ИА предупреждает сотрудников о последствиях попытки забрать музейное имущество: «Могут поджечь наш фургон, когда мы будем перевозить коллекцию, акция вандализма может произойти и после открытия экспозиции в Москве». Проблемой была пресса – на дирекции обсуждается, что кто-то заметил во Львове корреспондента телепередачи «Взгляд». ИА упоминает, что она предостерегала «Взгляд» от одностороннего освещения вопроса до разговора с ней – однако оказалось, что и тут руки у Пушкинского коротки. Видно, что она осознает серьезность происходящего, но и уступать за здорово живешь не собирается: когда главный хранитель резонно спрашивает, не отказаться ли в таком случае от наследства – чтобы купить себе репутацию этим широким жестом, ИА отвечает риторическим вопросом: «А не скажут ли нам, что мы соблюдаем свою честь за чужой счет, за счет государства?»

Несмотря на приписываемую ИА жесткость в «такого рода вопросах», наследство Островерхова осталось во Львове.

Все эти сложные нюансы – как понимать возникновение фактически параллельного Минкульта – Фонда культуры, почему Раиса Максимовна приезжает на открытие выставки Дали – но игнорирует вернисаж Налбандяна, как реагировать на обвинения в «грабеже», на что рассчитывать в будущем – притом что музейные планы составляются скорее на годы вперед, в ситуации, когда все меняется каждый день, – явно нервировали ИА («происходило крушение мира в буквальном смысле слова. 1985-й… На меня не могло не произвести глубочайшего впечатления то, что происходило, то, что отвергалось. А какое впечатление производило это на мою маму!»[421]) и требовали консультаций с компетентными – способными «что-то понять в происходящих явлениях» – людьми. Так, в мемуарах ИА упоминает о своем визите к «архитектору перестройки» А. Н. Яковлеву – который, похоже, разочаровал ее, поскольку не сказал ей ничего такого, чего она сама бы не понимала. Возможно, задним числом ИА преувеличивает свою растерянность: члены этой семьи обладали выдающимися адаптивными способностями, расцветали в моменты революций – и уж во всяком случае не терялись и умели распорядиться шансами, которые дает им большая история. В пользу этого предположения свидетельствует история В. Мизиано – относящаяся к 1989 году: «…любопытный момент, когда стала задумываться "Москва – Берлин", которая состоялась в Пушкинском уже в 1990-е годы. Я как куратор и специалист по современному искусству присутствовал на директорате, заседании ученого совета. Они придумывали эту выставку, там был Геннадий Рождественский, киновед Майя Туровская – весь ареопаг. А дело в том, что в отделе работала такая миловидная дама, и у нее в этот момент была связь с западным немцем, за которого она вышла замуж и уехала. И он вдруг ей позвонил на телефон Пушкинского музея и сказал ей: у нас ломают Стену. И я иду в этот кабинет, там говорят о выставке, очень интересные идеи, но все время упираются в факт – как нам выстроить баланс с двумя Германиями. Я пока молчу, потому что это неофициально, носит характер слуха. Но потом я ей говорю: "Ирина Александровна, Х. позвонили из Германии и говорят, что ломают Стену". А она мне: "Очень может быть, я не удивлюсь". Это все же для многих был шок, и чтобы предусмотреть это – надо было иметь очень стратегический ум»[422].

И наблюдательность: она видела, что загодя запланированные обязательные, «нагрузочные», выставки – польского плаката, венгерской графики и болгарской керамики – невозможно собрать: контрагенты игнорируют переданные им списки заданий – как будто им стало не до того, да и ее собственные сотрудники отдела Запада, которые раньше вынуждены были курировать эти выставки, под самыми благовидными предлогами разъезжаются по стажировкам – и заменить их какими-нибудь экспертами по соцлагерю родственного профиля невозможно. Видела, как сотрудники Пушкинского – всегда мечтавшие только об одном: дожить до пенсии, а еще лучше до кончины, не расставаясь со своей коллекцией, своим отделом, своим Музеем, где для них открывались феноменальные возможности (например, М. Бессонову летом 1989 года командируют на месячный «коллоквиум на острове Таити в Полинезии, посвященный результатам исследования творчества Гогена за последние два года музейными специалистами разных стран»), – увольняются и разъезжаются: кто-то эмигрирует, кто-то находит себе другой музей; ИА оставалось только констатировать, что «магия Пушкинского» и «магия Антоновой» перестают действовать, – и поджимать губы: «Подал заявление об уходе завсектором XIX–XX вв. Мизиано. Он хотел уехать в очень сложное время. Положение в секторе очень тяжелое. Два года сектор сопротивлялся предлагаемым кандидатурам. Взяли глубоко больного человека, алкоголика. ‹…› В настоящий момент он находится на излечении. В отделе нет никого, кто бы мог заниматься выставкой "Мир человека". Считаю поступок Мизиано безответственным. Ему оказался безразличен музей, интересы музея. Прежде чем уйти, он обязан сдать плановую работу – списки вещей по "Миру человека"»[423].

Мир человека меж тем претерпевал настолько драматические изменения, что никакие списки вещей все равно не могли помочь сохранить его целостность.

В июле 1988 года в Москве состоялся аукцион Sotheby's – где за шесть вещей художника Гриши Брускина заплатили миллион долларов. По словам В. Дудакова[424], проведение иностранного аукциона в СССР стало возможным благодаря Советскому фонду культуры – и лично Раисе Максимовне. Государство, таким образом, вдруг выступило в не свойственной себе ранее роли покровителя рыночных стратегий – и полностью не только отказалось от идеологической цензуры, но еще и принялось само решать за художников-диссидентов таможенные и финансовые вопросы: как выплачивать им деньги и как оформлять право вывоза. Аукционом занимался давний партнер и старый знакомый ИА по Минкульту Павел Хорошилов, директор Всесоюзного художественно-производственного объединения, куда входила дирекция выставок и хранения собрания Минкульта. «ВХПО довольно ловко все это уладило, отдав право на проведение торгов Sotheby's»[425].

Буквально в один день на глазах у ИА, которая за какие-то шесть лет до того не смогла найти два с половиной миллиона неконвертируемых рублей, чтобы заплатить за Рафаэля, а теперь увидела, что можно заработать на вчера созданном объекте миллион долларов, полностью поменялась иерархия – во всяком случае, отечественных художников, и на вершине статусной пирамиды оказались, условно говоря, Кабаков и Брускин вместо Налбандяна и Иогансона[426].

Фотопортрет Кабакова впервые экспонировался в ГМИИ в мае 1991-го – он был одним из «Лиц современного искусства» на выставке Эдди Новарро. Первая персональная выставка Брускина откроется в Пушкинском в 1993-м.

XXII

Питер Пауль Рубенс

Голова Медузы. Ок. 1617/1618

Дерево, масло. 68,5 × 118 см

Музей истории искусств, Вена

В 1989 году на выставку «Западноевропейская живопись из Музея истории искусств» (Вена) привезли и Хальса, и Рембрандта, и Тициана – но неофициальной «черной дырой» выставки стала жуткая рубенсовская «Голова Медузы». Крупный план: то ли выброшенная на песчаный берег волной, то ли отсеченная здесь же женская голова. Вылезшие из орбит глаза с лопнувшими сосудами, сине-бордовые – цвета дождевого червя – губы, ноздри с багряной запекшейся коркой, кровоточащий обрубок шеи с сонной артерией… Труп и окрестности продолжают жить своей жизнью: прическа кишит змеями, капли крови на глазах сворачиваются – характерно барочный мотив: извивание, изгиб, скручивание – в змеиные тельца, раздваиваются и растраиваются, гады жалят, душат и кусают друг друга – уже не только змеи, но и в изобилии насекомые, угри, гекконы, скорпионы… На фоне виден кусочек неба – предрассветного, коричнево-лазурного, не предвещающего ничего хорошего.

Предположительно, современники Рубенса воспринимали картину не столько буквально, как ужасный «живой натюрморт», сколько в качестве аллегории триумфа дня над ночью, стоицистского разума над врагами добродетели. Ни самого Персея, ни каких-либо еще признаков присутствия Разума что-то, однако ж, не наблюдается; так что и отчетливого желания присоединиться к празднованию победы не возникает.

⁂

Франц Кёнигс был немцем (возможно, еврейского происхождения, но скорее нет, чем да; в данном случае это важно), который перед Второй мировой получил голландское гражданство. Он собирал много чего, но для нас существенна его коллекция рисунков – около четырех сотен: от да Винчи до Дюрера – крем-де-ля-крем старых мастеров, полная история искусства XV–XVIII веков в одной коллекции, своего рода графический аналог Дрезденской галереи.

В 1945-м все это – во всяком случае, бо́льшая часть, за исключением Леонардо, – оказалось на Волхонке: Мантенья, Перуджино, Синьорелли, Веронезе, Филиппино Липпи, Тициан, Тинторетто, Каналетто, Тьеполо, Гверчино, Дюрер, Гольбейн, Кранах, Ватто, Фрагонар, Буше, Пуссен, Лоррен, Рубенс, ван Эйк, Йорданс, Ливенс, Рембрандт…

Дело в том, что в 1939 году владелец продал коллекцию – именно продал, за деньги – немцам, точнее, представителям Гитлера, которые планировали включить ее в состав уже задуманного Музея фюрера в Линце – а пока передали ее в Дрезденскую, чей директор в перспективе должен был возглавить более масштабный проект. Затем, в 1945-м, она была обнаружена советскими войсками. В Пушкинский привезли как саму Дрезденскую галерею, так и коллекцию Кёнигса.

Однако, в отличие от Дрезденской, в 1955-м ее не вернули ГДР; и у СССР были основания оставить ее у себя как собственность Рейха – по крайней мере, если проигнорировать вопрос, насколько добровольно были проданы представителям будущего Музея фюрера рисунки и была ли цена рыночной (есть свидетельства и в ту и в другую пользу, так что под вопросом находится как «безусловность» претензий Голландии на коллекцию, так и право на нее Германии).

По тем или иным причинам СССР хранил эту коллекцию у себя тайно: за несколько десятилетий ее видели всего несколько человек. Первая попытка оценить ее рыночную стоимость относится к 1991 году: комиссия Минкульта заявила о 400 млн долларах «стартовой аукционной цены»; судя по именам, это самая нижняя планка.

Эту коллекцию – в отличие от многих других, считавшихся утраченными во время войны, – искали с самого 1945 года, причем искали именно в СССР; возможно – гадают К. Акинша и Г. Козлов, – это связано с тем, что работавший в составе трофейных бригад советский искусствовед (и университетский наставник ИА) В. Н. Лазарев – полагавший, что, забирая коллекцию себе, СССР скорее крадет ее у Нидерландов, чем компенсирует свои культурные потери за счет Германии, – дал знать голландцам, что коллекция Кёнигса досталась СССР вместе с Дрезденской галереей. «Рисковал Лазарев страшно. Если бы эта информация попала в НКВД, его бы расстреляли за такое предупреждение»[427].

Информация о том, что на территории СССР в запасниках хранятся множество «неучтенных» – или учтенных только в секретных перечнях – арт-объектов мирового уровня, попавших в страну после войны, просачивалась еще в 1950-х; но слухи о том, будто кое-какие скелетцы в шкафу имеются у «серениссимо» Пушкинского, поползли сильно позже, уже в перестройку. В эмигрантской французской газете «Русская мысль» некто, демонстрировавший отменную осведомленность, указывал, что «перемещенные ценности» были вовсе не только немецкие, но и венгерские, голландские, польские, на каком основании – непонятно: и с этим надо что-то делать, потому что просто прятать – аморально; чем тогда музеи отличаются от схронов краденого?

В конце 1980-х голландцы обнаружили точные координаты – и название – места, где хранится «их» Кёнигс; они принялись писать один за другим запросы на Волхонку, а в 1989-м даже издали специальный каталог «Пропавшие рисунки из собрания Франца Кёнигса» – и вручили ее советскому послу в Голландии с просьбой передать эту черную метку: кому? – правильно; видимо, рассчитывая, что такой недвусмысленный намек окажет на ИА психологическое давление и она проговорится. Вместо этого она лишь освоила манеру недоуменно пожимать плечами, и это выглядело уже не слишком прилично. Одна из сотрудниц Музея рассказывает, что «сцены» происходили регулярно: «Один раз при мне – было немного неловко, – когда пришел голландский посол с представителем голландского музея и они спрашивали про рисунки из коллекции Кёнигса, а она <ИА> говорила, что у нас этого нет, это неправильная информация… Они ушли очень злые. А я уже знала, что это есть»[428].

К 1989 же году голландцы добились более-менее официального – туманного, впрочем, – ответа: коллекцию Кёнигса обещали вернуть «в случае обнаружения на советской территории».

В 1991-м, когда пали последние табу, стало ясно, что в «Русской мысли» под псевдонимом писал Алексей Расторгуев, доцент МГУ; в сегодняшней[429] иерархии искусствоведческого комьюнити это не просто крупная и авторитетная фигура, но один из наиболее харизматичных отечественных искусствоведов последних десятилетий. «Перемещенные ценности» – лишь часть его специализации, однако значительная. В основе его сведений о положении дел с трофеями в СССР лежали многолетние разговоры с непосредственными участниками событий 1945 года, знание серого рынка антиквариата и опыт неофициального знакомства с музейными запасниками. Именно Расторгуев установил множество фактов расхищения государственных трофейных коллекций членами трофейных комиссий; и именно он смог выяснить, что в ГМИИ находится не вся коллекция Кёнигса, потому что около сотни вещей было расхищено и попало в руки частников, – и он же обнаружил, что ГМИИ, во-первых, пополнял свою часть «Кёнигса» за счет дарений (пять рисунков из частной коллекции А. Сидорова, который скупал их у других советских коллекционеров), а во-вторых, замешан в (по сути, незаконные) операции с тем, что может быть квалифицировано как заведомо краденый материал (скупка через собственное оценочное бюро). ГМИИ здесь, по сути, подразумевает Антонову – что и позволило А. Расторгуеву в середине 1990-х, на нью-йоркской конференции по трофейным художественным ценностям, во всеуслышание заявить, что директору Пушкинского никогда не отмыться от того, «что она покупала в музей от частных лиц ворованные в Германии произведения!».

Поскольку в распоряжении А. Расторгуева не было никаких конкретных документов – например, о том, что в Пушкинском режут на мелкие кусочки дюреров и вермееров, лишь бы они не достались иностранцам, то его разоблачения быстро утонули в общем гуле перестроечных: ага, и в этой сфере не слава богу; однако, несомненно, эти тексты были замечены; так, в одном из номеров The Art Newspaper А. Л. Расторгуев весьма точно назван «человеком, который стал катализатором недавних событий» (имеются в виду разоблачения К. Акинши и Г. Козлова). Действуя на манер частного детектива, он добывал не столько документы (в такого рода сделках мало что документируется), сколько информацию, позволяющую увидеть общую картину, и чрезвычайно четко формулировал свои соображения относительно того, как именно следует интерпретировать и оценивать установленные им факты; так, это именно он ввел в оборот термин «военнопленное искусство»[430].

Едва ли, когда появлялись публикации такого рода, ИА предполагала, что все они в какой-то момент приведут именно к ней; проблема в том, что больше-то особо было и не к кому. С Киева и других республик спрос был невелик – там и так уже все начинало шататься и наличие трофеев не выглядело великой сенсацией. В Эрмитаже – как раз только что умер Б. Б. Пиотровский, и никакой крупной фигуры, на которую можно было бы повесить ярлык «укрывательство краденого», там пока не было. Оставалась она – идеальная жертва, и каждая новая газетная статья о «трофеях», словно поршень, выталкивала иностранных и советских журналистов к порогу Пушкинского – где их встречала ИА и под диктофоны произносила, перед тем как захлопнуть дверь: «Нет, У НАС в музее такого нет». Эта откровенная ложь, вполне естественная для дипломата, вызывала еще больший гнев А. Л. Расторгуева, который фокусировался теперь уже не только на собственно «краденом», но и на том, насколько соответствует занимаемой должности явно аморальный директор.

Уже в начале 1991-го Расторгуев начал произносить везде, где мог, скандальную мантру: «Кёнигс» – в Пушкинском, Антонова – лжет, тайное хранение награбленного – косвенное признание вины, а значит – усугубление преступления.

Публицистика апеллирующего к благородным традициям Московского университета и к моральному кодексу своих учителей доцента, бичующая привязанную к позорному столбу Антонову, и конкретную, и коллективную, и тридцать лет спустя кажется огненной: «Среди тех, от кого зависит дальнейшая судьба трофеев, пока господствуют представления такого рода: "Наши отцы за это кровь проливали, а мы должны это отдавать?" Но за что проливали? За рисунки собрания Кёнигса? Ведь они принадлежат Голландии! Они стоили жизни подданному этой страны, Францу Кёнигсу, а не русскому солдату. Храня у себя эти рисунки, мы совершаем по отношению к своим солдатам настоящее преступление: мы как бы объявляем их продолжателями дела нацистов, а себя – правопреемниками гитлеровской Германии. Но даже если речь идет о вещах, принадлежавших Германии, – не странно ли признавать за своими отцами право грабителей? Ценности, принадлежавшие ранее государственным собраниям стран, пострадавших от нацизма и не входивших в гитлеровскую коалицию. Таковы рисунки собрания Кёнигса. Никакого права хранить эти вещи наша страна не имеет и никогда не получит, вернуть их следует незамедлительно[431]. Заявление директора Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина И. А. Антоновой западным журналистам о том, что в ее музее нет рисунков из коллекции Кёнигса, – это дело ее совести, но непонятно, как после этого И. А. Антонова может занимать видный пост во Всемирном совете музеев, в уставе которого несколько статей запрещают сокрытие чужих произведений в музеях»[432].

Все эти не такие уж голословные утверждения, ранее понятные лишь специалистам, а теперь, будучи растиражированы Расторгуевым, выглядевшие очевидными для самой широкой публики, ставили ИА не только в нелепое, но и в морально некомфортное положение, – и именно этого добивался автор разоблачений, и сейчас уверенный, что правда (была) на его стороне. «Лгать вообще не хорошо. Просто де-факто»[433].

Но ведь де-факто многие люди врут, и это считается относительно приемлемым в обществе. Или проблема в том, что она директор «храма» и ей негоже? А. Л. Расторгуев качает головой. «Мне кажется, все-таки художественные ценности не являются собственностью музея – она хранитель, но не собственник. Они собственность человечества. Как у Бродского на суде: "Кто вас назначил поэтом?" – "Я думаю, это от бога". То же самое и здесь. Это в собственности всех. А когда она говорит, что их там нет – это значит, что их закроют еще на неопределенное количество времени. Поэтому я обвинил ее лично во лжи»[434].

После сенсационных публикаций К. Акинши и Г. Козлова в The Art Newspaper в травлю включились и отечественные медиа – предоставившие наиболее осведомленному автору зеленую улицу, по которой тот и принялся колесить во всех направлениях. «Не смешно ли, когда на повторные запросы Голландии Министерство культуры СССР отвечает, что рисунки ищут, но не могут найти – а меж тем я, никогда их не видев, знаю, где они находятся – в отделе графики ГМИИ им. А. С. Пушкина», – ехидно отмечал Расторгуев уже в «Известиях» (8 апреля 1991 года). Смешно ли было в этот момент самой ИА, мы не знаем – но, пока она только набирала в грудь воздуха, чтобы ответить, ее Немезида уже публиковала новый фельетон – в «Комсомольской правде»: «В Пушкинском музее хранилась коллекция рисунков Кёнигса, возвращения которой давно требует Голландия. Голландцы силами департамента изящных искусств собрали немало доказательств того, что коллекция хранится в ГМИИ. Они нашли свидетеля, который в письменной форме подтвердил им, что там находятся по крайней мере два рисунка из коллекции. После того как и собранные свидетельства не произвели на директора ГМИИ И. А. Антонову должного впечатления, директор департамента изящных искусств де Хаас обратился с письмом в Международный комитет музеев с просьбой дать всему этому оценку. Руководству Пушкинского музея пришлось срочно спасать репутацию. Коллекцию Кёнигса перевезли. Это сделал один человек. Без охраны. С папочкой под мышкой… чтобы спасти мундир администрации ГМИИ»[435].

Вся эта суета выглядела в глазах тогдашней «общественности» агонией окопавшихся в недрах стремительно демократизирующихся учреждений реакционеров – и вела к поляризации мнений и радикализации позиций.

Пресса, обнаружив валяющуюся на песке голову Медузы – и почуяв вкус крови, организовала кампанию травли, в ходе которой стало ясно, что между теплыми объятиями Европы и неудовлетворенной тоской жителей бывшего СССР по правде, цивилизации и справедливости есть только одна преграда – Антонова, единственное желание которой в этой жизни – причинить максимальный ущерб двусторонним отношениям; после нескольких ее «противоречивых» высказываний сомнения в том, что директор Пушкинского – сталинист пострашнее Макашова и Нины Андреевой, быстро развеялись.

Вспомнили, что человек, принявший ее на работу – директор Меркуров, – не только планировал изваять колоссальную статую Ленина на крыше Дворца Советов, но еще и засыпа́л Маленкова предложениями преобразовать ГМИИ в Музей мирового искусства, укомплектованный трофейными коллекциями; теперь заговор сталинистов открылся со всей очевидностью: один – планировал, другая – осуществила его мечты: Пушкинский – верхняя часть айсберга с гнилым нутром.

За ИА принялись охотиться журналисты западных изданий – в надежде затравить ее и все-таки заставить признаться в том, что она из ненависти к прогрессу много лет препятствовала поискам правды – да и сейчас лежит гнилой колодой на пути демократизации. К. Акинша вспоминает[436] «одновременно смешную и печальную ситуацию, когда на Антонову охотились немецкие журналисты перед музеем – тучи цдфовцев с камерами. И в какой-то момент, когда она выезжала из музея на своем жигуле, этот жигуль заглох. Его тут же окружили телекамеры, и она сидела внутри, не открывая окон, – что тут же было радостно показано по немецкому телевидению». В 1992-м 44-минутный «взглядовский» фильм-расследование[437] про околотрофейную историю показали и по отечественному телевидению. В этом произведении в духе кинофельетонов «Фитиля» про директоров-несунов можно увидеть, надо полагать, наименее парадные за всю историю контактов ИА с телевидением кадры. Двор Музея; напуганная, она явным образом застигнута in flagranti – молча, быстро, нервно посматривая на камеру, садится в немыслимо грязную – бежево-желтую? – «девятку»; камера приближается вплотную к автомобилю, в открытое окно видно, что ИА, как назло, одета чересчур элегантно: дорогой шейный платок, кольцо, пышная прическа; трудно представить, как можно было лучше проиллюстрировать обвинения доцента Расторгуева, выставляющего ее кем-то вроде маркитантки, – само ее желание скрыться от прессы выглядело постыдной уликой.

Году к 1993-му ИА лишилась даже привилегии презрительно фыркать в ответ на касающиеся трофейного искусства замечания «некоего доцента Расторгуева», – поскольку тот обрел официальный статус члена правительственной комиссии, куда входили среди прочего замминистра культуры М. Швыдкой – и она сама; любопытно, что расторгуевский проект включал в себя экзотический план создания музея, где будут экспонироваться вещи, которые Россия не признает своей собственностью; нужно было изыскать способ оставить вещи – не допустив второй «сдачи Дрездена» – и при этом получить возможность показывать их.

Методичность, с которой А. Л. Расторгуев «преследовал» ИА, видимо, навела ее – от отчаяния – на мысль, что тот сам метит на ее место; справедливости ради надо сказать, что видный и авторитетный Расторгуев – ученик Лазарева и Гращенкова, из того же поколения искусствоведов-звезд, что и В. Мизиано, Г. Козлов, Е. Шарнова, А. Савинов, – выглядел в высшей степени пригодным для директорства. Похоже, в какой-то момент он превратился для ИА в объект обсессивной зацикленности, то, что называется bete-noire, – и она, по слухам[438], даже высказывала свои подозрения: так, когда в какой-то момент тот оказался владельцем квартиры в непосредственной близости от Пушкинского музея, она, прознав об этом, заявила на дирекции, что «Расторгуев вот даже квартиру купил, чтобы сделаться директором Пушкинского музея». Сам Расторгуев – который, впрочем, производит впечатление слишком независимого по характеру человека: никакое начальство не назначит его директором потому, что он очевидным образом неуправляемый и будет говорить вам в лицо все, что о вас думает, – расценивает это как «параноидальность». Частным образом они разговаривали друг с другом лишь раз в жизни: в какой-то момент – узнав о себе много чего интересного из его публикаций («И сколько бы эти рисунки ни стоили, как бы ни хотелось уйти за разные дополнительные обстоятельства их истории, как бы ни хотелось получить за них хотя бы деньги, это непристойно. К сожалению, есть все основания полагать, что самые грязные дела в этом отношении еще впереди. За державу обидно») и не раз высказавшись в ответ («Почему это делает господин Расторгуев, я знаю – он просто получает деньги, это доцент университета, который просто оплевывает всех и вся»), – она, заприметив его на одном из публичных мероприятий, сама подошла к нему: «Здравствуйте, я хотела познакомиться с вами – посмотреть в лицо тому поколению, которое продает нашу страну за американские доллары». Ответная реплика известна автору в изложении самого А. Л. Расторгуева – но он слышал о ней и от других собеседников. «"Ирина Александровна, – сказал я, – хорошо, что вы женщина, потому что, если бы вы были мужчиной, я дал бы вам пощечину. А вы можете продолжать". Этот мой единственный с ней разговор – который обозначил достаточно непримиримое несходство»[439].

Непримиримое – но, на самом деле, не такое уж радикальное.

Во-первых, Расторгуев божится, что никогда не настаивал на возвращении картин Голландии и Германии, – но лишь на том, чтобы их экспонировали публично, как сейчас в Эрмитаже выставлены трофейные коллекции Шарфа и Кребса: «…острота вопроса снимается, можно приехать, посмотреть, все на месте. Как раз мы боялись, что опять будет как с Дрезденской – когда не подумали и отдали. А у нас Второй Дрезденки нет». Но ИА не желала разбираться в нюансах. «Антонова, видимо, поняла все это так, что я ставлю задачу вернуть это Германии»[440].

Во-вторых, по Расторгуеву (который, кстати, совершенно не склонен демонизировать Антонову – просто потому, что она кажется ему слишком банальной, одномерной, «неинтересной»; он принадлежит к крайне немногочисленной категории людей, на которых ИА не производила вообще никакого впечатления), вопрос о трофеях не сводится к ошибкам, упрямству и лжи директора ГМИИ; «вся советская история перемещенных ценностей есть одна грандиозная ошибка». «Покойный Виктор Никитич Лазарев, который был нашим дуайеном многолетним, завкафедрой искусствоведения в МГУ, а до этого работал в Пушкинском, говорил, что не нужно было делать того, что мы сделали. Потому что мы сорвали со своих мест бесконечное количество разных архивных коллекций – отчего получилось, что у нас, например, есть в РГАДА (Российском государственном архиве древних актов. – Л. Д.) какие-нибудь городские архивы Любека или Бремена. А зачем они? Они просто не есть часть нашей истории, они нам не нужны. Если бы можно было вернуться в ту ситуацию – надо было сделать крайне неполиткорректное дело. Надо было вообще ничего не вывозить. Но оставить себе только Дрезденскую галерею. Это компенсация ЗА ВСЕ, что с нами произошло». В более развернутой форме: «Нужно вернуть архивы, немецкое искусство, все вернуть третьим странам и частным лицам. Оставить прикладное искусство – фарфор, бронза, мебель, – которое в любом случае трудно установить, откуда именно вывезено. Оставить книги – как компенсацию за советские потери книг. А вот за уничтожение памятников Пскова, Новгорода, Киева, Минска и так далее – "Дрезден"»[441]. Вряд ли можно сомневаться в том, что, если бы такого рода сделка – «на расторгуевских условиях» – была предложена ИА, она бы поставила под договором свою подпись. То, что она не заняла такую же – внятную и по-своему очень рациональную – позицию, говорит лишь о том, что корни ее решений лежали либо в ее характере, либо в обстоятельствах, которые шире собственно вопроса о трофеях.

Любопытно, что «разумный сценарий» разрешения трофейного вопроса, описываемый А. Л. Расторгуевым, в известной мере напоминает в высшей степени рациональную политику, которую проводил в 1990-х М. Б. Пиотровский – в музее которого на момент развала СССР тоже оказалось с избытком трофейного искусства крайне сомнительного происхождения – и даже своя часть «шлимановских сокровищ» была; мало того, именно в Эрмитаж, уже в 1991-м, привезли еще и коллекцию Балдина, к которой государство вообще не имело никакого отношения – и все же сюрреалистическим образом помешало нынешнему владельцу передать ее прежнему, Бременскому Кунстхалле; удивительно, но даже и эта история не разрушила репутацию Эрмитажа – но, наоборот, способствовала скорее ее очищению: потому что Эрмитаж не просто принял привезенную туда коллекцию на хранение и затем ушел в глухую оборону, но неожиданно честно признал, что она у него, – и показал ее; эта открытость выглядела на фоне Пушкинского революционной и умилительной разом.

Но и в дальнейшем М. Б. Пиотровский – которого тоже, как и ИА, подкарауливали на улице западные журналисты и задавали ему неудобные вопросы – устраивал дела Эрмитажа настолько безупречным образом, что Антонова на его фоне казалась классическим советским геронтократом; так, в октябре 1994-го МБП вдруг объявил – очень расчетливо: в интервью The New York Times, во время визита в США, проведя предварительные закулисные переговоры с представителями наследников, предложив им хорошую сделку и заручившись благословением американского арт-истеблишмента, – что Эрмитаж устроит грандиозную выставку «Неведомые шедевры. Французское искусство XIX–XX веков из трофейного фонда».

Для Пушкинского новость оказалась скандалом и шоком: ИА ничего не знала ни об этих планах – ни тем более о том, что Пиотровский сильно заранее заказал своему крупнейшему специалисту А. Костеневичу написать подробный каталог, который должно было опубликовать и распространять нью-йоркское издательство Harry N. Abrams, ни о переговорах Пиотровского с наследниками коллекционеров Кребса, Герстенберга и Кёлера, ни о том, что Эрмитаж заказал оценку своих произведений в Sotheby's, – ни о чем, ни о чем, ни о чем! – и, пока тот готовил свой триумф, она, выбиваясь из сил, в ущерб себе, соблюдала запрет и продолжала твердить, что ничего у нее нет и всё, что пишут в газетах, не более чем слухи. Трудно сказать, когда в действительности показали бы публике трофейную живопись из фондов Пушкинского, если бы не инициатива Эрмитажа. Но факт, что теперь ИА оказывалась во вдвойне нелепом положении – защитницей своей Брестской крепости в момент, когда война-то уже кончилась и бывшие противники распивают друг с другом шампанское на вернисаже. То, что казалось дрейфом, превратилось в регату, в которой нельзя не участвовать, – и Пушкинскому пришлось спешно, на коленке, организовывать конкурирующую выставку 63 «неведомых шедевров», уже осознавая, что пироги да пышки, то есть деньги за 250 000 проданных в Америке каталогов, аплодисменты за инициативность, отвагу и верность идеалам демократии, все равно достанутся Эрмитажу, тогда как синяки да шишки – презрительные комментарии и упреки в многолетней лжи – неминуемо будут адресованы ИА.

Уведомлял ли Михаил Борисович ГМИИ, что Эрмитаж собирается делать большую выставку трофейного искусства? «Мы никого не предупреждали, и нас никто не предупреждал». В итоге, говорит МБП, «наша выставка "Неведомые шедевры" – эти частные немецкие коллекции: Кребс, Герстенберг, Кёлер – прошла на ура, несмотря на то что с немцами, которые изначально были настроены на "реванш" – безоговорочное возвращение вещей в Германию, было очень сложно выбрать верную стратегию поведения; но в итоге мы подали ее так, что получилось, опять же, вопреки немцам – которые сначала говорили "давайте вместе", потом сказали "нам нужно спросить разрешения у своего правительства", и я сказал – да пошли вы с вашим правительством, мы со своим договоримся и с американцами. И устроили мощную пиар-кампанию, каталог на пяти языках, рейсы специальные, людей возили смотреть на выставку. И получилось, что негативный немецкий эффект был снят за счет открытости»[442]. Именно Пиотровскому, несомненно, удалось легализовать в общественном сознании репутационно токсичные для музея вещи трофейных «французов»: заинтересованные лица знали, что директор Эрмитажа всячески демонстрировал уважение в отношении бывших владельцев и договаривался с наследниками; а что Дума потом запретила соблюдать эти договоренности и заблокировала вывоз хоть чего-либо – ну, это ж не его вина; это как раз к Антоновой, она эту Думу науськивала против иностранцев.

Но даже побредя навстречу новой реальности с притворно распростертыми объятиями, ИА все равно не удержалась от того, чтобы вынуть из рукава гигантскую шпильку – и воткнуть ее в грудь тем, кто полагал, будто Антонова капитулировала. В открывшейся – до последнего момента в залы никого не допускали, и картины, уже развешенные, были закрыты бумагой[443] – 27 февраля 1995 года в Пушкинском выставке все было устроено таким образом, чтобы те, кому следует, уяснили себе: нынешние владельцы не стесняются того, что оказались владельцами формально чужих вещей, но гордятся возможностью хранить их – и по-прежнему не изъявляют ни малейшего намерения говорить о какой-либо реституции.

Выставка именовалась «Дважды спасенные» (легкая добыча для англо– и немецкоговорящих газетных острословов, которые, конечно же, называли свои рецензии не иначе как «Дважды украденные», «Дважды спасенные, один раз украденные» и т. п.), и, в отличие от эрмитажного проекта, который показался «пострадавшей стороне» в целом приемлемым, нарратив Пушкинского о «спасении» выглядел вызывающим – так что немцы восприняли выставку примерно так же, как японцы воспринимают визиты российских высших должностных лиц на Курилы – как «провокацию».

Приметливые наблюдатели обращали особое внимание на «другие работы известного и неизвестного происхождения» – и то, как они представлены; по словам К. Акинши, «там одна проблема: это вещи венгерских евреев, которые попали в Нижний Новгород и которые Антонова лихо ухватила там и притащила. И лучшее, что было из живописи на этой выставке (например, "Карнавал" Гойи), – это вещи венгерских евреев… И, естественно, холокостная тема никак не была упомянута – просто как будто ее не было»[444]. Бо́льшая часть картин была снабжена этикетками «Из неизвестного собрания»[445].

На открытии ИА отвергла любые предположения о том, будто решение о демонстрации трофеев было принято под давлением, и не преминула разъяснить так доходчиво, как только возможно, что́ она имела в виду, называя свою выставку подобным образом: немцы – да-да, и вы тоже, нечего отводить глаза! – должны быть благодарны вдвойне: во-первых, советским военным, спасшим укрытые гитлеровцами в сырых шахтах картины, во-вторых, реставраторам Пушкинского, которые их восстановили; мы показываем свое, а не чужое, вы портили, а мы – спасали, вбейте, наконец, это себе в голову. Спич произвел должное впечатление: бесящихся от близости – и недоступности – бывших «своих» вещей немецких журналистов можно было рассаживать на крыше Пушкинского на манер каменных гаргулий; посол Германии Отто фон дер Габленц, обнаруживший, что ни о каком ритуальном обмене любезностями и уж тем более об обещаниях «все исправить» речь не идет, вынужден был прямо на вернисаже встать и возразить: «Мы не согласны с тезисом русских о том, что эти работы были спасены.

Связанные с «практиками реституции» события начала 1995-го – когда два главных музея, оказавшиеся в сложной ситуации и имевшие крайне ограниченный репертуар возможностей, сделали, по сути, одно и то же, но совсем по-разному – не столько дают материал для реконструкции известной коллизии «Антонова – Пиотровский», сколько позволяют углядеть некоторые нюансы характера и склада ума ИА.

Сам М. Б. Пиотровский прекрасно помнит Антонову 1990-х – на глазах терявшую свой авторитет и социальный капитал – и осознает парадокс: ИА постоянно упрекали в том, что она говорит неправду о «своих» трофеях, тогда как ни репутация его отца, Б. Б. Пиотровского, ни его собственная из-за трофеев практически не пострадали.

Так почему же Антонова стала жупелом, а Пиотровские – нет; почему, вместо того чтобы продемонстрировать свою «европейскость» – открытость, хорошие манеры, приверженность принципам цивилизации – и не сказать: «Конечно-конечно, мы и сами давно хотели пригласить вас на вечеринку, посвященную великому возвращению», – она выбрала путь, радикально вредящий ее имиджу; как так?

«Получалось так, что Борис Борисович на <неудобные> вопросы умел отвечать как-то так, что никто не ставил это ему в вину – и никто не мог сказать, что "вы врете" – притом что в Эрмитаже тоже полно трофейного искусства. Наши все шаги как бы получались правильными – потому что они были рассчитаны на общемировое, что ли, понимание, общеисторическое. Не было такой твердости, как у Ирины Александровны, которая, дав подписку о неразглашении, всегда на вопросы, касающиеся этой чувствительной темы, отвечала "нет". Но "нет" можно сказать по-разному. Можно сказать так – а можно сказать резко: да идите вы к черту, нет, и все, оставьте меня в покое»[446].

(Ту же, по сути, мысль еще удачнее сформулировал все тот же немецкий посол, объясняя, почему ему приятнее иметь дело с Эрмитажем, чем с Пушкинским, – притом что получил он от Пиотровского ровно столько же, сколько от ИА: «Der Ton macht eben nicht nur die Musik, sondern fördert auch den Kunstgenuß». Интонация, манера не только создают музыку, но и способствуют наслаждению искусством.) «Я думаю, это была стилистическая разница – в том смысле стилистическая, в каком говорится: "стилистические разногласия с советской властью"»[447].

Почему же ИА – обычно такая дипломатичная, такая обходительная, такая любезная, такая «светская» – в том, что касается «трофейного вопроса», раз за разом выбирала некорректную и нерациональную стратегию?

МБП обращает внимание, что, тогда как и ИА, и его отец давали подписку о неразглашении, сам он – ставший директором в 1992-м – нет, и ему было легче распоряжаться своей долей трофейного искусства: «Документы не были секретными».

То есть он рассказывал о том, что в Эрмитаже хранятся трофеи, до получения санкций Минкульта? «Да постоянно. Это ж было время немножко другое: "А можно я это сделаю?" – "Да и ладно". – "Можно я открою филиал в Амстердаме?" – "Да и ладно". – "Можно я стану деканом восточного факультета?" – "Да будь"»[448].

«Ирина Александровна, – замечает МБП, – знала, что и как делать, когда она поступает правильно, но тут ей приходилось нарушать, переступать через правила, рисковать И она – мне кто-то рассказывал – жаловалась в министерстве: "Что там Пиотровский делает, он же рассказывает немцам, что хранится в спецхране, это нарушает все правила!" Она знала, что это нельзя. А я знал: можно-нельзя, а в общем – надо. У меня этих внутренних тормозов не было. Это вызывало у нее раздражение. И тут трудно ее судить – потому что она знала, что за это бывает»[449].

Разница, по словам МБП, еще и в том, что у него «другое воспитание. Я не стеснялся говорить со всеми». Но ведь и ИА наверняка тоже говорила? Да – но, видимо, «поучительно, командирским тоном». Тут МБП вспоминает, что несколько раз видел, как ИА разговаривает со своими подчиненными, – и, похоже, это произвело на него удручающее впечатление, особенно по сравнению с тем, как вел себя в похожих случаях его собственный отец. «Борис Борисович – мягкое управление, как бы дающее всем возможность расслабиться, и никогда никаких грубых слов»[450]; манера ИА вызывала у него ассоциации с «разговором советского начальника»; «про Орбели, – вспоминает он директора Эрмитажа в 1934–1951-м, – тоже говорили, что он был маленький Сталин… Это черта эпохи. А у меня командирского тона не было. Я в пустынях руководил экспедициями, но там командирский тон другого типа»[451].

Что касается трофейного искусства, то «Эрмитаж сам устраивал пресс-конференции и старался демонстрировать открытость: готовы обсуждать. А она не была готова обсуждать… Она просто стала для многих – не только для журналистов – символом того строя, символом "Советской России"». Виновата ли она сама в этом? «Трудная тема реституции. Это сейчас легко говорить, почему она виновата – что она не нашла способа уйти от ответа, не солгав. Думаю, они ее очень раздражали»[452].

То есть в данном случае ее опыт и возраст, принадлежность к поколению сыграли против нее? «Да, сыграли, наверно, негативно – но при этом она осталась цельным человеком. Она знала, что́ бывает за это – но этим же были сформированы ее принципы: ничего мы этим немцам не дадим – и даже объясняться не надо. Такие принципы – которые вырабатываются в советских джунглях, и затем они становятся частью характера»[453].

Разумеется, МБП не до такой степени сноб, чтобы сформулировать в открытую то, что он подразумевает; однако дает понять: между ним и ИА – при всем уважении к ней лично и ее заслугам, притом что Пиотровские и Антонова, конечно, на протяжении десятилетий были членами одного и того же, очень закрытого, очень привилегированного клуба, – есть непреодолимая разница – в происхождении; и как раз эта разница, в сущности, хорошо объясняет поведение ИА – по крайней мере в кризисных, сложных для нее ситуациях. В ней нет того, что, по мнению МБП, есть в нем и его отце. В какой-то момент, упомянув, что Пиотровские поколениями служат Эрмитажу, науке, Академии – при любом режиме, вне режима, МБП таки произносит слово «дворяне». Тогда как «Ирина Александровна все-таки человек, в этой системе воспитанный. Она была социально по происхождению советской и была частью советской номенклатуры, в которой она умела красиво продвигаться и продвигала музей. Она эти правила игры знала и играла. А Борис Борисович играл по-другому»[454]. Отсюда, собственно, и ее удачи – но отсюда и промахи, ограниченность видения, проявившиеся в трофейной истории.

Про ИА говорят, что в ней чувствовалось нечто не просто даже «советское», но именно «большевистское»: такая комиссарша 1920-х годов, да? «Я думаю, нет, не комиссар, который рвет из кармана пистолет. Это советский чиновник, который умеет вести интригу, который знает цели, ради этих целей пойдет на все… на многое. Но при этом – это уже ее особенность – она человек интеллигентный. Она воспитана в интеллигентной семье, она музыкант, у нее еврейские корни, это тоже важно. Не просто важно – это корни, которые скрывались, она про это стала говорить только достаточно поздно – и восприняла все с таким энтузиазмом, что вот теперь стало можно. Она понимала всю ценность интеллигентности». Советский чиновник? Тогда в чем разница между ней и условно Фурцевой? «Как раз Ирина Александровна была из тех людей, кто сбили Фурцеву с правильного пути (смеется). Из тех, кто приобщил ее к культуре – сначала объяснил, как хороши такие славные вещи, как французские духи и платья, а потом сумел ей объяснить, что целые важные аспекты культуры – особенно те, что творятся в Москве, – нуждаются в опеке. Поэтому Фурцева в свое время перековалась и, в общем, стала не самым плохим министром культуры – в частности, благодаря влиянию Ирины Александровны. Ирина Александровна была, да, очень советским человеком – но одновременно она была в той сфере, где создавался <конкретно> этот очаг интеллигентности, и она в нем была и его создателем, и частью его»[455].

Дискриминировало ли как-то ИА – в глазах его отца – отсутствие у нее весомой личной научной репутации? «Понимаете – нет, потому что… Просто это другие сферы. Было ясно, что Ирина Александровна не ученый, это как бы само собой и записано было. Но это и не значит, что директор ГМИИ должен быть ученым. Директор Эрмитажа должен быть ученым… В этом тоже есть некое высокомерие, но… Понятно, что если что-то обострялось – он <Борис Борисович> <махал рукой>: "Ну что же это ведь музей слепков!" – хотя это давно не музей слепков. На самом деле, это просто разные категории. Она была блестящим музейным менеджером. И это то, что нужно было для ГМИИ. Честно говоря, она никогда и не претендовала. Существуют люди, которые ничего не имеют за душой, а изображают ученых, а Ирина Александровна не претендовала… Она все время и в искусствоведческой сфере выступала – даже когда делала телевизионные передачи… Просветитель. Не экскурсовод, а просветитель, просвещающий – и это ей по душе, это у нее хорошо получалось»[456].

Означает ли это, что в глазах его отца у ИА была скорее репутация «хозяйки салона», чем научного работника? «Скорее не хозяйки салона, а советского директора большого музея. Директора, который культурный, умеет говорить на языках, – это была в Советской России вещь довольно редкая. И умеет говорить с властью – и это время от времени раздражало, потому что всегда можно дружить, но когда говорят, что главный музей в Советском Союзе – ГМИИ им. Пушкина, или намекают на это, и получается, что они на равных, – то иногда это раздражало. Но я бы сказал, что раздражала больше сама <такого рода> ситуация, чем лично Ирина Александровна. Потому что она сама, вообще-то, умела быть обаятельной и потому что ну, опять же, не было особенно близких отношений… У меня было мощное раздражение, когда делали выставку Сезанна и русского авангарда и Ирина Александровна в последний момент сказала, что они не будут платить за каталог (смеется) – а делали вместе, и всякое такое… Но по большому счету отторжения особенно не было. Ну, Бориса Борисовича называли "демократ-аристократ" (смеется)… Словом, были добрые отношения – с пониманием, что не "выше-ниже", а просто несколько разное»[457].

МБП обращает внимание на необходимость реконструировать не только собственно отношения, но и исторический контекст: период, когда, несмотря на внешнюю невозмутимость, ИА была дезориентирована, действовала инерционно и в состоянии шока – и не очень понимала, как сохранить влиятельность и статус, к которым привыкла. «Она себя несколько ощущала немножко не у дел, и она долго не могла сориентироваться в этой ситуации, где все было по-другому – и где, плюс ко всему, начались все эти разговоры о трофеях. С одной стороны, это была политика, к которой она была причастна, с другой – она внутренне не разделяла идею, что с немцами можно как-то договариваться по этому сюжету. Поэтому это был период, когда она не находила себе точки опоры»[458].

Соответственно, эта дезориентация и может служить объяснением ее непоследовательности в «трофейном вопросе», когда она колебалась, как именно ей выгоднее поступить.

А что же коллекция Кёнигса?

В какой-то момент переправленная в Музей Революции, она была-таки продемонстрирована в 1992-м министром культуры Сидоровым голландскому послу[459] – но тайно и под обещание, что тот будет пока держать рот на замке, – а затем вернулась в ГМИИ.

Именно начальство – а не только журналисты и собственные сотрудники – ставило ИА в особенно неловкое положение: не имея опыта управления такого рода ситуациями и сомневаясь в своих полномочиях, оно предпочитало рубить хвост по частям и «признаваться», но постепенно. Схема выглядела так: после каждого визита министра культуры на какое-нибудь иностранное телевидение и любезного согласия стереть налет лжи с картины правды персональное заявление делает и Антонова: покерфейс, да, это у нас тоже есть, скоро покажем, следующий вопрос.

После долгих лет пожиманий плечами, открещиваний и божений – ни-ни-ни! – Минкульт в целом и ИА – опять с вицинским притворным изумлением: «чей туфля?» – признали, что коллекция, кто бы мог подумать, находится в Музее с 1945 года.

В 1995-м – чтобы снабдить рисунки багетными рамками, понадобилось всего несколько лет – ее даже показали на экспозиции «Пять веков европейского рисунка». На открытие прилетел директор Государственной службы изобразительного искусства Нидерландов Роберт де Хаас – намеревавшийся с улыбкой принять уверения в том, что по окончании выставки коллекция будет, наконец, передана в Музей Бойманса в Роттердаме; вопреки его ожиданиям, выставка сопровождалась недвусмысленным предуведомлением: коллекция была продана Кёнигсом ДО немецкой оккупации – и, как бы трагично ни сложились для этого человека обстоятельства продажи и сама его судьба, собрание не было отнято – но перешло в собственность Рейха в рамках действовавшего законодательства, легально; и раз так, это трофей, который больше не относится к нидерландской юрисдикции. Де Хаасу оставалось лишь глотать воздух и найти в себе силы на то, чтобы объявить, что «тайное полувековое хранение коллекции беспрецедентно в музейной практике», после чего улететь в обратном направлении несолоно хлебавши.

Уже в начале 1990-х «трофеи» – изначально «кабинетный», сугубо музейный кейс – попали в публичную сферу и превратились в горячую тему, заинтересовавшую прессу, а затем и широкую публику. Регулярно возникавшие на протяжении следующего десятилетия словно бы из воздуха выставки трофеев – «Дважды спасенные», «Пять веков европейского рисунка», «Археология войны», коллекция такая, коллекция сякая – породили, теперь уже «в народе», представление, будто «запасы Антоновой» бесконечны. Однако, осознавая, что всякое признание грозит иском «альтернативных владельцев», она будет показывать лишь то, что сочтет нужным, – и тогда, когда сочтет нужным, и в любом случае с печкинским дисклеймером «только посылку эту я вам не отдам». Так в коллективном сознании сложился новый образ Антоновой: не светящейся рембрандтовским внутренним светом Василисы Премудрой, извлекающей с любезной улыбкой из нагрудного кармана жакета пригласительный на «Декабрьские вечера», а непримиримой, с грозно сдвинутыми бровями красной фурии, которая будет сражаться на пляжах за каждый черепок, имеющий хоть какую-нибудь художественную ценность. Тогда же разрешился и муссировавшийся с начала 1990-х вопрос о том, каков же подлинный масштаб остающегося в России трофейного искусства: это каморка на цокольном этаже Пушкинского, где пылятся несколько коробок из-под обуви с маловразумительными блестяшками, которые даже и на елку-то повесить – три раза подумаешь, – или, как в «Индиане Джонсе», уходящее под горизонт подземное хранилище, до потолка заставленное гигантскими ящиками с шедеврами калибра Ковчега Завета, «Сикстинской Мадонны» и Пергамского алтаря? Автор этой книги может свидетельствовать, что уже в 2000-х «вся Москва знала», что «Антонова прячет в загорских подземельях» несколько Метрополитен-музеев, Лувров и Эрмитажей, вместе взятых; образ дракона, охраняющего несметные сокровища, определенно придавал пикантность телевизионной картинке с интеллигентной седовласой дамой. Именно она – по крайней мере в коллективном сознании – вцепилась в трофеи, и даже если нечто потенциально подлежащее реституции находилось где-то еще, например в Эрмитаже, – все равно, подразумевалось, эти объекты следовало «вырвать из лап Антоновой»; за ней как бы закрепилась монополия на саму идеологическую позицию, которой она придерживалась – очень последовательно, с начала и до конца.

Эгоцентричные немецкие газеты, для которых вся российская жизнь сводилась исключительно к проблеме трофеев, даже и саму отставку ИА в 2013-м – которая, по их мнению, стала громом среди ясного неба – связали все с тем же: якобы за десять дней до этого Меркель приехала в Петербург на открытие немецко-российской выставки, посвященной бронзовому веку, – где 600 экспонатов были трофейными, о чем она и заявила вслух на торжественной церемонии открытия, – и, видимо чтобы подсластить пилюлю, Путин, который хотел избежать скандала, уволил Антонову (именно такая конспирологическая версия излагается в «Шпигеле»[460]).

Тем более шокирующим выглядит документ, датированный 10 апреля 1990 года, – обнаруженный автором в архиве ГМИИ[461] и, безусловно, заслуживающий того, чтобы быть опубликованным в полном объеме. Это «Письмо директора ГМИИ Антоновой И. А. в Министерство культуры о возврате в Нидерланды коллекции Кёнигса, хранящейся в ГМИИ».

«Заместителю начальника Главного управления изобразительных искусств Министерства культуры СССР т. Андрееву А. В.

Уважаемый Андрей Владимирович,

в ответ на Ваш запрос от 29–03–90 сообщаем, что к настоящему времени в ГМИИ им. Пушкина находится 306 рисунков из коллекции Франца Кёнигса. Из них 288 листов хранятся в музее с послевоенного времени в категории "Особого фонда" (поступили вместе с произведениями из Дрездена); 11 рисунков были приобретены у населения в соответствии с указанием МК СССР от начала 1970-х годов о покупке так называемых "трофейных" памятников. 5 рисунков с маркой коллекции Кёнигса вошли в "особый фонд" собрания ГМИИ в составе коллекции проф. А. А. Сидорова, подаренной нам в 1969 году.

В августе 1989 года, после того как нам в известной публикации "Пропавшие рисунки старых мастеров из собрания Франца Кёнигса", мы обратились в Министерство культуры СССР с предложением о немедленном возвращении имеющейся у нас части коллекции Кёнигса правительству Нидерландов, ее законному владельцу.

Настоящим письмом мы подтверждаем глубокое убеждение в необходимости срочного возврата в Голландию рисунков из собрания Ф. Кёнигса. Текст голландского "Меморандума" лишь углубляет понимание необходимости и срочности подобного акта с нашей стороны. Вопрос о вышеупомянутой коллекции, помимо правового аспекта, имеет и другую, морально-этическую сторону. В последнее время наши зарубежные коллеги, прямо или косвенно, проявляют все более настойчивое желание выяснить судьбу коллекции Кёнигса, обращаясь непосредственно к сотрудникам ГМИИ. До настоящего времени мы были вынуждены скрывать правду. Но теперь, имея на руках веские доказательства об усилиях по розыску коллекции правительством Нидерландов, мы не считаем более возможным компрометировать доброе имя ГМИИ им. А. С. Пушкина, скрывая истину. Вопрос о возврате упомянутой коллекции следует решить в срочном порядке и во избежание случайности, поскольку круг людей, знавших и знающих историю ее происхождения, достаточно широк.

Полагаем, что мы должны последовать примеру ГДР, которой в 1956 году наша страна вернула сокровища Дрезденских музеев и которая в свою очередь в 1987 году официально передала Нидерландам 33 рисунка из Собрания Кёнигса.

Директор музея И. А. Антонова».

Представление, будто ИА родилась драконом и вся ее идентичность постсоветского периода базируется исключительно на ощущении «дрезденской травмы» и «сталинских» теориях политической справедливости, – не работает. И да, она часто разговаривала «командирским» тоном – но далеко не всегда. Как минимум в 1989 и 1990 году ИА не выставляла перед собой в любой непонятной ситуации табличку «Мы никому ничего не должны» – и пыталась действовать не «как Антонова», а как те, кто в следующем десятилетии окажутся ее самыми заклятыми оппонентами. На самом деле и в 1991-м: есть свидетельства о том, что 16 августа, за три дня до путча, ИА написала еще одно письмо в правительство, еще раз пытаясь убедить, что надо показать спецхраны; есть свидетельства и о том, что ИА – так же, как и ее коллеги и предшественники Виппер и, в Эрмитаже, Артамонов и Б. Пиотровский, – много раз, в 1970–1980-е, отправляла письма на имена министров культуры Фурцевой, Демичева, Захарова с предложением открыть спецхраны и показывать трофейные коллекции. Превращение в «дракона» было именно превращением – под давлением прессы, в ситуации глубокой неопределенности относительно необходимости соблюдения давних табу, возможно, от ревности к Эрмитажу, у которого все складывалось глаже некуда, – так что первые попытки отважных рыцарей поразить монстра относятся ко временам, когда она была скорее «принцессой», в чьи служебные обязанности входило выполнение лишь некоторых драконьих функций.

XXIII

Альбрехт Дюрер

Этюды женского костюма и льняного головного убора. 1527

Перо черным тоном, кисть серым тоном, акварель. 19,2 × 27,2 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

На дюреровском рисунке[462] – чрезвычайно высокого качества, того же стандарта, что альбертиновский заяц или, ближе по тематике, «Нюрнбергская модница» – изображена в фас, в профиль и с затылка одна и та же женщина. Она выглядит очень «средневеково», идеально для костюмных фильмов; ее голова упакована в часто встречающуюся на портретах старых мастеров сложную тканевую дизайнерскую конструкцию – не то шлем, не то тюрбан, не то капор, не то чепец.

Льняной головной убор, напоминающий знаменитый многогранник с гравюры «Меланхолия», делает женщину загадочной: вроде бы одна и та же – она, в трех ракурсах, совсем разная – и, с не бог весть какими привлекательными чертами лица, все же «заставляющая себя рассматривать». Женщина одета в высшей степени прилично, почти аскетично, в сущности, этот чехол для головы – нечто среднее между монашеским капюшоном и хиджабом; и все же в нем есть нечто не просто «средневековое», но, пожалуй, декамероновское, почти непристойное: это аксессуар, свидетельствующий не только о соблюдении норм в пронизанном религией обществе, но и тизер, на манер чулок, который скорее подчеркивает, чем скрывает сексуальную привлекательность той, кто наденет эту вещь. Лжесимметрия рисунка – который на первый взгляд можно сложить пополам, и левая часть совпадет с правой, хотя на деле это не так, – подчеркивает эту «порочную особенность» главной героини – да и самого произведения.

⁂

Чтобы объяснить «феномен Антоновой», недостаточно нарисовать стерильный портрет: фигура в белом кубе. Важен и фон, и взаимодействие фигуры с идеологическими ландшафтами эпохи, и то, как отбрасываемая ею тень накрывает меняющийся, по мере продвижения из прошлого к будущему, пейзаж.

Пытаясь понять характер ИА, многие искали разгадку в ее «ментальности», которая, предположительно, была «продуктом и порождением сталинской эпохи»[463]; а уж дальше – углядев «в фас» «женщину сталинской закалки», на автомате дорисовывали еще два «образа» – в профиль: «Сталин в масштабах одного музея» – и с затылка (пока она отвернулась, чего стесняться в выражениях): «отрыжка сталинизма». Этот репутационный шлейф будет волочиться за ней до самой смерти, и даже симпатизирующие ей люди непременно находят нужным опровергать это представление как укоренившееся заблуждение.

Чтобы лучше понять степень адекватности такого рода «простых объяснений», следует попытаться реконструировать на основе доступных сведений опыт существования ИА внутри «сталинизма» – и с учетом этих представлений оценить распространявшиеся в 1990-е клише.

Берлинская одноклассница ИА Н. Кривинюк замечает, что большинство вернувшихся в СССР родителей детей из их класса, в котором было двадцать человек, «арестовали, расстреляли, сослали. Те ехали домой счастливыми, а Сталин их уничтожил»[464].

Сама ИА, никогда не акцентировавшая внимание на своем прямом конфликте со сталинским режимом, видимо, пострадала от «сталинского» в широком смысле (арест отца, изгнанный с работы муж, четыре потерянных года музейной жизни) больше, чем это принято считать[465], – другое дело, что до определенного момента она никогда не выносила свою предположительную травму в публичную сферу. В более поздние годы она, однако ж, сконструировала некоторым образом романтическую, каспардавидфридриховскую версию своей истории «сталинского периода»: застывшая на утесе одинокая молодая женщина, закусив мертвенно-бледные губы, наблюдает, как бушующий океан (сталинизма) пожирает внизу украденное у нее сокровище (подразумевается, все в совокупности: идеалы юности, карьеру мужа и т. д. – но без особых подробностей).

⁂

В конце 1949 года Сталину исполнилось 70 лет, и в адрес юбиляра стали поступать подарки от рабочих коллективов и частных лиц: сотни тысяч вещей. Значительную часть подношений составляли сувениры художественного плана – от ковров до декорированных надписями рисовых зернышек; поскольку в любом случае сам именинник не испытывал желания хранить что-либо из этого у себя в квартире, то решено было выделить под них помещения музеев – Революции, Политеха и ГМИИ.

Начальником всех трех экспозиционных площадок стала А. И. Толстихина, недавно назначенный директор Музея Революции (она продержится на должности 30 лет). Переоборудование Пушкинского под подарки носило авральный характер: во-первых, никто не мог предвидеть, каких масштабов достигнет «задаривание» Сталина, во-вторых, не намеревался давать сотрудникам музея времени на раскачку. Искусствовед Ю. Герчук вспоминает, что еще утром он водил экскурсии, как обычно, а уже к полудню, после блиц-визита некой комиссии, музей закрыли. Из архивных документов следует, что «на протяжении десяти суток весь коллектив ГМИИ готовил совместно с сотрудниками других музеев выставку подарков Иосифу Виссарионовичу Сталину». Вся существующая экспозиция была демонтирована в первые 48 часов: более 1500 скульптур и картин; заодно убрали в запас и «музей-в-музее», два полулегальных зала с Дрезденской. «В последующие дни коллектив музея включился в работу по приему десятков тысяч подарков» и выстраиванию экспозиции. Ни о какой открытой фронде не могло быть и речи – тем более что даже теоретически способный оказать сопротивление новым порядкам некогда влиятельный директор С. Меркуров узнал о «Подарках» едва ли не последним, был выселен из кабинета, «отстранился от дел, перестал появляться в Музее, в сентябре 1950 года подал в отставку»[466], а в июне 1952-го умер. Согласно официальной версии (о которой можно судить, например, по сохранившейся стенгазете), работники Пушкинского были счастливы, что именно их музею оказана великая честь. В действительности вторжение воспринималось как оккупация и оскорбительное введение коня в Сенат. Историк Пушкинского А. М. Беляева приводит несколько случаев горячих конфликтов между «музейными» и «сталинскими»: Толстихина обвиняла аборигенов в «несоветском» и «враждебном отношении», «вредительстве» и тихом саботаже, тогда как хранители музея высказывали претензии сотрудникам «Подарков» за халатное отношение к произведениям искусства и нанесение им невосполнимого ущерба – причем не только слепкам, но и оригинальным мраморным трофейным скульптурам. А. Губер дотошно фиксировал разного рода отбитые конечности – и уведомлял о них вышестоящие инстанции.

В принципе, Толстихина не являлась ни директором Пушкинского, ни прямым начальством ИА. Но перечить ей, похоже, было не с руки: увольняли и за меньшее. Некоторых сотрудников бросили на экскурсии непосредственно по «Подаркам», но это скорее исключение – «там», вспоминает ИА, «был свой, проверенный контингент, который знал, что говорить про все те экспонаты». Саму ИА не привлекли к такого рода деятельности – но Пушкинского в качестве прежнего музея с начала 1950-го не существовало: в цветаевском здании ему оставили несколько залов, при этом на обоих этажах были подарки. На протяжении четырех лет Музей был практически закрыт – и как экспозиционное учреждение, и как научное.

Особенно неприемлемым сотрудникам Музея казалось, что «для приема, учета и сортировки посылок с подарками»[467] – которые сотнями тысяч сыпались из рога народной щедрости – приспособили Итальянский дворик. Искусствоведов принуждали выполнять задания, воспринимавшиеся как унизительные, – например, О. Никитюк с И. Кузнецовой ездили в Музей Революции переводить письма из Франции к Сталину. Хуже всего, судя по воспоминаниям, было осознание, что из храма изгоняется искусство ради того, чтобы заменить его каким-то очевидным не-искусством, хламом. Сейчас мы можем задаваться вопросом, а так ли уж, в сущности, были дурны эти подарки, чтобы огульно квалифицировать их как хлам (четырехметровая фужероновская «Честь и слава Андре Улье», например, несмотря на сталинское «клеймо», осталась в коллекции Музея навсегда, и теперь ее возят по международным выставкам в качестве драгоценности) – тем более что выставка «имела у москвичей невероятный успех. Никогда Музей не видел в своих стенах такого сверхизобилия зрителей, в своем громадном большинстве прежде никогда его не посещавших»[468]; но это мы, знающие, что в 1953-м все закончится, можем позволить себе спросить, не был ли то, по сути, своего рода реди-мейд, который власть-Дюшан пыталась превратить в искусство. Ни 1949-й, ни следующие годы не располагали к иронии: юбилей прошел, а подарки продолжали поступать, десятками тысяч; и четыре миллиона человек на протяжении четырех лет в упоении пожирали глазами псевдомраморный, а на деле сделанный из сахара бюст Сталина. «Будущее музея выглядело беспросветным»[469][470].

Нет ничего удивительного, что сотрудники испытывали перманентную подавленность и разочарование: глаз, натренированный видеть густоту красок и различать типы светотеней, упирался в набор глянцевых, идеологически заряженных объектов. Среди прочего эта травма была и политической: на глазах профанировалось не только искусство, но и сама идея социализма, которая на практике из прекрасного образа народовластия превращалась в гробницу Тутанхамона, апофеоз фараона. Все это позволяет предположить: когда в 1990-е и позже ИА слышала или читала про себя, что она будто бы «сталинистка», то едва ли воспринимала это в качестве комплимента.

⁂

К 1949 году защитное поле чересчур «западного» Музея ослабевает, и туда рекой текут посторонние объекты и явления – а именно «политика». Времена изменились, это видно уже по стенгазете[471], где в статье А. Кантора «Молодое поколение» есть пассаж о том, что «еще недавно учили молодежь формалистической черной магии, обучали бесплодной умственной гимнастике, всевозможной гильдербрандтовской, импрессионистической и сезаннистской премудрости». В статье «За высокую идейность» упоминается о «значительных ошибках», которые допустили комсомольцы Каменский, Кантор, Антонова, – на аспирантской конференции в феврале 1948 года те дали «неверные оценки новым явлениям в советском искусстве». 17 марта 1949 года на закрытом комсомольском собрании ГМИИ им. А. С. Пушкина А. Каменский признал «свои ошибки, выразившиеся в неправильных критических высказываниях по вопросам советского изобразительного искусства»[472] – особенно касательно картины Лактионова «Письмо с фронта», которую он ранее «назвал фальшивой и сознательно замалчивал».

По протокольному отчету сложно понять, искренне ли каются все эти молодые люди, которые через тридцать лет станут элитой советского искусствоведения, – или осознанно валяют дурака, чтобы продемонстрировать свою лояльность и по возможности помочь подставившемуся под неприятные обвинения товарищу. Поучаствовала в ритуальных самооговорах и ИА: «Сегодня вопрос не только о Каменском, но об идейном и общественном лице нашей комсомольской организации. Ответственность за то, что Каменский допустил такие высказывания, лежит и на нас. В нас еще живет эстетство. Это, конечно, вина в большой степени нашего воспитания. Мной также был допущен ряд ошибок в оценке произведений молодых советских художников. В 1947 году на аспирантской конференции я недооценила новые явления в советском искусстве. Ошибки были допущены и в оценке французского художника Домье, которого я считала образцом для советского художника. Взгляды, высказанные мной, товарищи критиковали тогда правильно. Я призываю сейчас всех товарищей продумать свои позиции относительно русского и советского искусства».

В момент смерти Сталина ИА тридцать с небольшим.

Она подписала, в составе небольшой группы из А. Замятиной, К. Малицкой и О. Никитюк, шаблонный и мало к чему обязывающий текст для стенгазеты, где упоминалось, что «гениальные, четко выраженные мысли товарища Сталина дали направление для разрешения волнующих проблем в области искусствознания».

Сотрудники заказали венок из живых цветов в Ботаническом саду – и отправили стоять в очередь к телу делегацию, в составе директора Н. Слоневского, секретаря парторганизации П. Терновской, а также начотдела кадров Н. И. Прохорова, А. В. Косаревой и С. И. Ходжаш. Несмотря на то что ИА комсомолка и, похоже, на хорошем счету, ее на похороны то ли не взяли, то ли она сама не изъявила желания туда ехать.

«Подарки Сталину» продержались в здании до августа 1953-го, когда залы закрыли, а вещи стали вывозить из здания. «Нормальная» экспозиция возобновилась лишь в декабре 1953-го.

В 1954-м ИА вступила в партию – примкнув к крайне немногочисленной фракции музейных диссидентов[473] (И. Голомшток рассказывает, что в 1950-х партсекретарем была одна «очень набожная старушка», и описывает все попытки начальства «осоветить» ГМИИ как заведомо комичные – генерирующие скорее швейков, чем настоящих офицеров революции). После смерти Сталина, подчеркивает она; подразумевается – не для карьеры, а по убеждениям.

⁂

Тема истории политических убеждений ИА – столь же короткой, как ее трудовая книжка, – чаще всего «раскрывается» (на самом деле нет) посредством клише, которое воспроизводят едва ли не все знакомые, как близкие, так и шапочные: директор Пушкинского была «очень советским человеком». Этот вердикт произносится по-разному: со вздохом («жесткий авторитарный человек, наследие советской эпохи»[474]), симпатией («была идеалистична – с юности»[475]), уважением (умное политическое животное, сверхдисциплинированная), пренебрежением, легкой иронией (когда речь идет, например, о характерном для ИА как представителя поколения «людей, воспитанных в советской системе» «колхозном сознании» – манере присваивать хорошие идеи, игнорируя интеллектуальный копирайт: советское, обобществленный продукт[476]), досадой (когда речь о манере замыкать все решения на себя, нежелании делиться полномочиями, административной гиперответственности)[477]; иногда подразумевает отчасти негативный оттенок: «застряла в прошлом»; идеологический «живой труп». Иногда добавляют – «в хорошем смысле»: унаследовала от старшего поколения веру в общество как союз гармонично, всесторонне развитых личностей, успешно взаимодействующих друг с другом при посредничестве государства; ну или – вот ведь, вышло так, что всю жизнь занималась искусством – а с тем же успехом могла б и министром, и первой женщиной в космосе, и директором крупного промпредприятия; «ну такой… красный директор, вы понимаете». Еще вариант: «советским человеком во всем многообразии этого понятия»[478] – и вот тут, как правило, слышны уже и нотки раздражения, которое она вызывала у многих общественных групп; «ИА был свойственен некоторый большевизм» – тут «большевизм» уже, пожалуй, бубновый туз на спину, переход в несколько иное смысловое поле: «ассоциируется с тоталитарным режимом», авторитарная, «вульгарная», «неинтеллигентная», прижимистая, склочная, фурия, мегера; все эти эпитеты автору доводилось слышать от своих собеседников в приватных разговорах об ИА[479].

«Советская идентичность» в случае ИА, несомненно, включает в себя в первую очередь крайне серьезное отношение к обязательствам перед государством – в самом широком диапазоне; от правил, касающихся секретности (наказали хранить трофеи и никому ни гу-гу – надо держать язык за зубами, пока не получено официального разрешения), до полного неразличения моральных обязательств перед «родиной» и перед «государством» (например, судя по некоторым ее репликам, ИА ни при каких обстоятельствах не помышляла об эмиграции – даже когда государство охотилось за теми, по отношению к кому она ощущала эмоциональную солидарность; сбой в системе не дискредитировал для нее саму систему).

Наконец, у приписывающейся ИА «советскости» есть и историко-политический аспект – ощущение принадлежности к мессианскому проекту большевистской элиты (или даже «секты», если использовать терминологию историка Ю. Слезкина)[480]. Вера в «социалистические идеалы» выделяла ИА среди сотрудников Музея – с его значительной концентрацией «бывших» людей, маргинализованных в советском обществе соцэлементов и вообще в среде «обычных искусствоведов»: те относились к официальной идеологии в большинстве ее проявлений скорее скептически и, так или иначе, склонны были дистанцироваться от тем, воспринимавшихся как «политические» (в принципе участвовать в советских идеологических ритуалах можно – но без излишнего энтузиазма: плестись с иронической улыбкой в хвосте, разводя руки, – ну а как еще). ИА же на фоне большинства своих коллег выглядела идеологически «окрашенной».

Далеко не только в советские годы; судя по ее многочисленным высказываниям позднего периода (довольно общего характера – но и довольно недвусмысленным: «Я не буду бросать в революцию камни. Так же как не буду стоять со свечкой под партийными флагами»[481]), «рожденная революцией», она верила, что социальная справедливость в мире устанавливается среди прочего и посредством насильственного переворота: существует понятие права на восстание, которое может быть реализовано как целым народом, так и отдельными личностями (например, одна из них может потребовать перераспределения коллекций по музеям[482]). ИА сохранила верность представлениям о том, что революция 1917 года не была случайностью, что она была предсказана (романтическим) искусством, что она была продуктивным кризисом для искусства – и что это событие, важнейшее для ее (политической) идентичности, не закончилось[483].

ИА, несомненно, разделяла мнение Вальтера Гропиуса о том, что «при всех его пороках большевизм, вероятно, является единственной возможностью создать предпосылки для новой культуры». Установленная в 1970-м в скверике перед колоннадой ленинская стела – в честь нанесенного 1 мая 1920-го визита в Цветаевский музей, на выставку проектов памятника «Освобожденному труду» – оставалась в течение всего правления ИА незыблемой и ухоженной. Несмотря на, мягко говоря, скептицизм многих своих сотрудников относительно «коммунизма» в целом и Ленина[484] в частности, несмотря на то, что в 1990-е такого рода жесты представлялись естественными и заслуживающими поощрения, – никаких попыток «распрощаться с прошлым» ИА не совершила. Наоборот, воспоминания о ленинском появлении в Музее воспринимались директором как символический капитал ГМИИ – такой же, как деятельность Цветаева, факт демонстрации «Джоконды» и посещение Шагала, – а вовсе не как обуза. И в девяностые, и в двухтысячные, вопреки доминирующему идеологическому дискурсу, она продолжала утверждать, что «идея коммунизма – создать величайшие блага для всех людей на земле – не хуже идеи христианства. Когда идеология коммунизма используется для манипулирования массами, то это дурно. Однако я верю в справедливость, которую несет людям социалистическая система»[485].

Все это позволяет сформулировать важное отличие ИА от других хороших директоров, кураторов, экспозиционеров и дизайнеров, а ее Музея – от «обычных» хороших музеев.

В «дизайне», которым занималась она, была политическая компонента.

Смыслом работы ИА было не что иное, как продолжение революции – той самой, которую делал ее отец[486] и которую она «усвоила» в ИФЛИ, где ее научили мыслить исторически – и видеть в революции развитие ренессансного гуманистического проекта.

Видимым последствием Революции было устранение базового классового неравенства и просвещение масс; но подлинной целью Революции было изменение, улучшение человеческой породы; превращение «обычного» – зависящего от низменных инстинктов – человека в свою диалектическую противоположность, раба – в господина. И поскольку механическая перестановка «Шарикова» на позицию гегемона – «профессора Преображенского» – не дает качественного изменения, именно искусство мыслилось важнейшим инструментом, обеспечивающим форсированную трансформацию человеческой породы. «Шедевры» действуют на человека так, что преображают его сущность быстрее, чем при естественном эволюционном процессе. Они излучают энергию, которая как солнечный луч в увеличительном стекле начинает жечь старую духовную оболочку.

ИА не просто знала в теории и верила, что человек есть то, что с помощью искусства поддается улучшению. Она сама была живым доказательством, что такого рода преобразование практически возможно: гражданка государства, созданного победившей революцией, она воспользовалась тем, что сословные ограничения были сняты, а многие блага – национализированы, она осознанно подвергала себя «излучению» искусства – и смогла убедиться в том, что постоянный контакт с ним превратил ее, женщину скромного, абсолютно пролетарского происхождения, – в «английскую королеву»; «выпрямил» (в смысле любимого ИА одноименного рассказа Глеба Успенского – про то, как встреча со статуей Венеры Милосской перепахала рассказчика).

Но ей мало было наслаждаться полнотой жизни в одиночестве, ИФЛИ воспитал в ней, среди прочего, классовую солидарность. Не в качестве благотворительности – а потому что это исторически верное направление движения – она сделала свой Музей не просто «храмом» прекрасного прошлого или настоящего, но хорошо смазанной революционной машиной, обеспечивающей массы возможностью «выпрямиться», преобразиться; в этом состоит его политическая функция. Будущее, причем не утопия, но будущее достижимое – смысл существования этого Музея.

Человек в его наивысшем проявлении – вот что интересовало ИА. Не искусство ради искусства, не недвижимость, в которой можно разместить искусство, не власть ради власти, а – человек.

Выведение лучшей человеческой породы.

XXIV

Винсент Ван Гог

Красные виноградники в Арле. 1888

Холст, масло. 75 × 93 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

«Красные виноградники в Арле» из коллекции Морозова: он купил их в 1909-м за 30 000 франков вместе с «Прогулкой заключенных». ИА испытывала к этой картине – нерядовой для самого Ван Гога: она единственная была продана, как раз в течение тех четырех месяцев, что оставались до самоубийства, за 400 франков – особую приязнь и, видимо когда в начале 1950-х собиралась писать диссертацию по этому художнику, была очарована прежде всего именно ее внутренней экспрессией. Впоследствии ИА несколько раз читала о ней отдельные лекции – и однажды даже, оказавшись в окрестностях Арля, специально останавливалась в той гостинице, откуда открывается вид на этот пейзаж: чтобы полнее «почувствовать» картину.

Судя по лекциям, ей нравилось изображение РАБОТЫ – сбор урожая, жатва, опьянение цветами, красками, солнцем, энергией. На что это похоже? На музей, конечно же: движение, бурление, непрерывный сбор прекрасных плодов – и присматривающая за работой фигура. Следует держать в уме, что для ИА музей не был скучным местом, где осуществляется рутинная деятельность по обеспыливанию пронумерованных объектов: наоборот, это был своего рода «виноградник в Арле». И она каждый день оказывалась внутри этой вангоговской плантации – чем, собственно, и объясняется парадокс: как же так – настолько энергичная женщина, сама как электростанция, – и на десятилетия застряла в музейном янтаре. В том-то и дело, что нет: для нее Пушкинский был мальстрем, громокипящий поток, фабрика искусства, и единственные, у кого там была лицензия на спокойную жизнь, – это статуи.

Картина, однако ж, примечательна не только сюжетом, но и колоритом, действительно очень интенсивным, густым; пожалуй, кто-то мог бы сказать, что этот красный пейзаж напоминает насосавшегося крови комара. «Красные виноградники в Арле» действительно красные, это цвет пылающий, цвет пожара, картина излучает необыкновенную энергию, заражающую и зрителя. «Картина, – замечает ИА, – демонстрирует чисто физическое ощущение жизни, которое передается зрителю с помощью сочного изображения солнца на горизонте. ‹…› За этим, несомненно, стоит опьянение природой и миром, в котором пребывает художник. Это вспышка счастья, озаряющая его сердце, которую он умеет передать в картине. Я должна сказать, что такой картины, как "Красные виноградники", у Ван Гога больше нет»[487].

История искусства знает множество примеров того, как зрители умудряются разглядеть в том или ином произведении больше, чем закладывал в него непосредственный творец; так, допустим, в берниниевском «Экстазе святой Терезы» все кому не лень обнаруживают экстаз далеко не только религиозный, а, например, в «Портрете четы Арнольфини»… В этом смысле сообщение ИА о «Красных виноградниках» тоже представляется любопытным – она видит в них, помимо сцены сельской жизни, кое-что еще: «энергия», «излучает энергию», повторяет она, и мы понимаем, что она нашла в этом пейзажце то, что интересовало ее чрезвычайно.

Точно: это картина, которая напилась крови и теперь, испытывая «опьянение природой и миром», излучает энергию; картина-вампир.

По правде сказать, впервые запеленговав это слово в разговорах об ИА, автор подумал было, что ослышался, и затем, удостоверившись у своих «околомузейных» собеседников, что нет, долго не мог понять, насколько всерьез они употребляют этот термин; в любом случае это, наверное, метафора для внутренней экспрессии, отсылка к коллективному визуальному воображаемому, неким монструозным сущностям, поднимающимся из глубин подсознания людей, слишком много контактирующим с… Нет?

В сущности, последнее, что рассчитываешь узнать в разговоре об уважаемом директоре музея федерального значения, – это что он был…

Кто-кто? Мне что-то послышалось престранное слово…

Вампир?

Шутите? Нет.

Более того, чем серьезнее выглядел человек и чем более высокую должность в Музее он занимал, тем больше вероятность того, что он рано или поздно упомянет о «вампиризме» ИА.

Не исключено, что этот нелепый предрассудок получил столь широкое распространение в силу бросающейся в глаза уникальности организма ИА: а как еще, спрашивается, объяснить полное отсутствие какой-либо естественной возрастной амортизации (она с каждым годом становилась только краше, элегантнее и энергичнее прежнего – притом что все ее более-менее ровесники на глазах дряхлели или сходили в могилу) в сочетании со странными перепадами внешнего облика – от мертвенной бледности утром к пышному румянцу вечером, особенно после сеанса общения с «подходящими» для «донорства» сотрудниками. Все это буквально вопияло об интерпретации – и способствовало зарождению в головах у коллег ИА разного рода паранаучных теорий о природе необычного феномена, самой распространенной из которых является гипотеза о том, будто «Антонова – энергетический вампир», разделяемая, например, З. И. Трегуловой[488]. Проницательные наблюдатели не преминули отметить, что и новый директор Музея в 2013 году, тоже, видимо, придя к тому же выводу, даже скорректировала свой стиль одежды, вдруг начав отдавать предпочтение крупным брошам и ниспадающим балахонам – которые эти самые наблюдатели отнесли к классу магических амулетов, назначением которых якобы было «забирать» и «отводить» предположительно «черную энергию Антоновой»; более того, высказывалось абсурдное мнение, будто главной функцией громких проектов следующего директора – вроде цай-гоцяновских «колясок с березками» во дворе Пушкинского и созданного архитектором Бродским «Кабинета директора» – была на самом деле не демонстрация новых направлений в современном искусстве, но «выкуривание духа Бабушки».

Заведомо отметая даже саму возможность, будто что-либо из этого правда, приходится все же констатировать, что ИА в своей, так сказать, носфератической репрезентации вызывала у многих коллег озабоченность – ну и, разумеется, обостренный интерес, как все загадочное. Вампирская теория, в отличие от других, табуирована в среде сотрудников Пушкинского в наименьшей степени – и даже весьма лояльные ИА мемуаристы могут себе позволить тепло улыбнуться в ответ на очередное «да-как-же-так?!» слушателя и ответить с оттенком добродушия в голосе: «Да она ж у нас вампир была!» – с той интонацией, с которой обычно говорят о своей дальней родственнице что-либо особенно курьезное, вроде «любила опрокинуть рюмочку на старости лет».

«Подпитывалась нашей кровушкой!» – пожимает плечами (ну а что ж: дело житейское) бывший профорг ГМИИ[489]. «Энергетический вампир. Ничего личного – просто она так была устроена»[490]. (Возможно, респонденты употребляют словосочетание «энергетический вампир» в качестве устойчивого выражения и ничего конкретного не значащей метафоры – однако, с другой стороны, «вампир» и «энергетический вампир» все же не столь разные вещи, как «государь» и «милостивый государь»). «Есть разные уровни личности, "вампиризм" (заметьте, не я первый произнес это слово) – это уровень физиологический. Термины этики тут неприменимы, просто такая особенность организма. Ирина Александровна, видимо, собирала, "перекачивала" энергию у собеседника – ей это нужно было самой, чтобы поддерживать себя в хорошей форме. Собеседник как выжатый лимон – а ИА как огурчик»[491]. Неужели и он, В. Мишин, тоже сторонник этой дикой теории? Продолжительная пауза. Ведущий научный сотрудник отдела искусства Европы и Америки XIX–XX веков ГМИИ им. А. С. Пушкина вспоминает, что «разговоры с ИА иногда превращались в своего рода тест на стойкость: потому что она собеседника стремилась с самого начала взбодрить, чтоб он тоже начинал генерировать энергию, а не уходил в себя. В начале разговора обычно находился какой-то повод: за что-то зацепиться, в чем-то упрекнуть, в каком-то упущении. Сделать так, чтоб человек как-то ей оппонировал. Хуже всего, когда собеседник представлял собой, как она выражалась, "морковный кофе": когда человек ни то ни се – не мог защитить свою позицию и начинал "растекаться". ИА же важно было чувствовать в разговоре твердую субстанцию оппонента. Самое смешное то, что часто такие разговоры или заседания завершались в самом благодушном и миролюбивом тоне»[492][493].

«Самое страшное было – я наблюдал в эти моменты за своими старшими коллегами – идти к Антоновой представлять проект. Я лично отпаивал Тяжелова (Венедикт Николаевич Тяжелов (1934–2022), один из старейших сотрудников Музея, завотделом популяризации и методическим отделом. – Л. Д.) валокордином после визита к ней в кабинет. Я видел, как после такого его унижения она была довольная. Румяной нет, не была никогда. Но у нее внутренние мускулы играли: она "пожрала"! Есть такое, было… все этого боялись»[494].

Другой достаточно высокопоставленный сотрудник Музея рассказывает о своем «совершенно иррациональном» страхе перед ИА, с которым он «ничего не мог поделать». Ничего «инфернального» при этом он в ИА не видит: «Она была, попросту говоря, таким энергетическим вампиром». Батюшки; а что ж это значит? Все то же самое: ты приходишь к ней, и если у тебя было хорошее настроение (странное, впрочем, допущение: кто, спрашивается, приходит по вызову к этому директору с хорошим настроением), то она тебя не трогает, даже когда ругает – вяло; ей это неинтересно, потому что у человека с хорошим настроением вытянуть энергию невозможно. Зато если ты давал слабину – то выходил выжатый как лимон, измочаленный и с ощущением страха.

«То, что обладала вампирскими качествами, – ну от чего еще она могла энергию получать? Она очень скромно всегда питалась, не позволяла себе изысков. Ну откуда-то надо получать энергию»[495]. Я. К. Саркисов рассказывает[496], что сам был свидетелем того, «как она на глазах молодела, выпивая кровь. На глазах!». Разумеется, ну уж это точно метафора; развивая ее, он – как и многие другие – высказывает гипотезу, что долгие совещания-разносы проводились только для того, чтобы она могла «подпитаться»: «ей просто нужно это было!» В качестве аргумента мемуарист указывает на то, что к шести часам вечера после такого рода сеансов («уничтожив» кого-нибудь), она выглядела самым наилучшим образом: «Улыбается! Подкрасилась, напудрилась! Прическу навела! Глаза блестят. Блестят глаза!» Ну что ж с того, раз блестят, блестят – так сразу и вампир? «Вампир, да».

Если добровольные доноры отзываются о своем опыте будто о контакте с чем-то неизбежным и, в сущности, не чужеродным – «насосалась Бабушка нашей кровушки», то «потерпевшие», квалифицирующие сеансы «подпитки» и «подкормки» как насильственное вторжение в свой внутренний мир, уверены, что вампиризм этот был совершенно осознанным – и раз так, полагали существенным столь же методично выстраивать линию обороны: энергия-то не казенная.

И что же прикажете делать в таких случаях?

Никто никогда не отваживался организовать акт экзорцизма, однако с техниками «защиты» экспериментировали многие. У кого-то система основывалась на тщательном изучении негативного опыта нескольких поколений сотрудников музея – и выводе, что этот «вампиризм» присутствовал «колебательно» – в зависимости от разных факторов, например времени дня и, особенно, от психотипа (потенциальной) «жертвы».

Нельзя было приходить к «ней» по утрам: «Она была утром зеленая – вот такого (собеседник автора, весьма высокопоставленный сотрудник Музея, указывает на бледно-салатовую стенку. – Л. Д.) цвета. А к вечеру, когда она напьется крови, напьется энергии у людей, – глаза горят, а все ходят такие зеленые вокруг. Я не утрирую, я серьезно. Представьте – она собирает совещание: здоровые крепкие мужики, пятнадцать человек, инженеры из службы эксплуатации, техники, охрана, в основном мужчины, весь кабинет. Она начинает беседу. Никого не спрашивает. Просто начинает говорить – и входит в раж. В начале, когда все только пришли, – она вот такого цвета за столом: как мумия. Начинает говорить – глаза начинают гореть, щеки розовеют. Агрессивно: вы не работаете, вы ничего не умеете! А потом кого-то вызывает, конкретно на кого-то внимание переносит, говорит: вот вы конкретно – почему? Тот начинает оправдываться, а это ей и нужно: чтоб загорелся, стал обижаться, возбухать. Она его "досасывает"… Заканчивается совещание двухчасовое. Открывается дверь – выходит из кабинета вся эта толпа, они вот такого цвета все (снова референтный колер: салатовая стенка. – Л. Д.) – такие сомнамбулы, высосанные, после экзекуции. Она: сидит с горящими глазами. Она вампир была. Она. Была. Энергетический. Вампир. Есть люди вампиры неосознанные, которые интуитивно это делают. Она была – осознанный вампир. Она знала, как это делать – фантастически просто. Сначала все смеялись, когда говорил, потом вдумались».

Некоторые хибакуся охотно делятся методиками экранирования: «Можно в глаза ей смотреть долго, не мигая. Она не выносила долго – начинала суетиться, убирать глаза. А если видела, что ты <дал слабину> – могла напрямую на тебя наброситься. Здесь надо было оставаться очень спокойным. У нее такая фраза: "Вот у нас <имя-отчество>, видимо, НЕ ПОНИМАЕТ чего-то!" Тут надо было либо молчать, сидеть на нее смотреть – либо встать и сказать: "Объясните, что я не понимаю"». А зачем вставать? «Ну подняться. Она ж стоит. Встаешь. Если сидит, то не надо».

Другой рецепт имеет зловещее сходство с некоторыми методиками Хомы Брута (автор его утверждает, что им поделился некий доктор медицинских наук): при беседе с ИА ставить между собой и ей воображаемое стекло – «желательно бронебойное». Скорее всего, она и его прошибет, потому что намного сильнее своего собеседника, – но это поможет жертве продержаться какое-то время.

Справедливости ради надо сказать, о вампиризме считают нужным упомянуть многие, но далеко не все: это теория распространенная, но не общепринятая. Ее разделяет некая часть сотрудников, которые, пытаясь преодолеть психотравму от необходимости сосуществовать с источником «несправедливости» (кричала, присваивала себе победы, вешала на подчиненных провалы, заставляла сотрудников возвращаться раньше из заранее обговоренных загранкомандировок, обвиняла в том, что никоим образом не входило в их сферу ответственности, и т. п.), сначала «экзотизировали» макабрический характер своего директора, снабдили его экстраординарными способностями, создали образ иррационального «зла», от которого недалеко и до «вампира» и «вурдалака». Почему именно вампир, тоже более-менее понятно: вампир – часть современного (коллективного) воображаемого, социальная роль, с которой общество почти свыклось, такая же почти нормальная, как «домохозяйка» или «бизнесвумен».

Предполагалось, что особенно непросто приходилось в этой битве людям психологически не слишком сильным – директор-оборотень будто чувствовала их слабину и нарочно «присасывалась» к ним; получала ли она удовольствие от этих сеансов психологического насилия – или они носили сугубо технический характер, связанный именно с перекачкой «энергии», – известно лишь со слов «жертв», которых едва ли можно назвать незаинтересованными свидетелями[497].

Разумеется, нет и не может быть никакого списка «укушенных» – документально зафиксированных пострадавших от приписывавшихся ИА «вампирических наклонностей».

Факт, не противоречащий текущему состоянию научного знания, состоит в том, что ИА была сложным в психологическом плане партнером для тех, кто находился в ее подчинении.

Что «культ» Антоновой строится не только на подлинных обстоятельствах жизни ИА, но и на особом фольклорном – пусть известном в очень узком кругу – ферменте.

Что образ ИА, который обычно циркулирует исключительно в пространстве высокой, элитарной культуры, оказывается, может быть успешно трансплантирован в пространство поп-культуры; ну или по крайней мере в символистско-экспрессионистско-сюрреалистический контекст: Беклин, Мунк, Мурнау, Кубин, Седлачек, Макс Эрнст; теоретически можно себе представить, что десятилетняя ИА смотрела в Берлине не только «Голубого ангела», но и «Носферату»; ну, или, условно, 60-летняя – в компании с Рихтером, который уважал кино разного свойства. Впрочем, в сознании тех, кто воспринимал ИА в таком качестве, образ увязывался скорее с отечественной традицией, отсюда, в частности, нередко упоминаемая аналогия с «Пиковой дамой».

Что в личности ИА была и иррациональная компонента – проявлявшаяся, по наблюдениям коллег, в гипертрофированном эго – и желании заполнить собой любое пространство; в мании абсолютного контроля; в стремлении к тотальной монополии на информацию и, наконец… Что касается «вампиризма», то – мнимый или подлинный – этот странный финт безусловно превращает любую биографию ИА из «портрета чиновницы» – известной курьезным долгожительством, как физическим, так и профессиональным, – в портрет загадочной дамы (с невидимыми посторонним каплями крови если не на клыках, то на губах), чьи особенности ментального и физиологического склада не менее примечательны, чем социальные функции, которые она выполняла на протяжении жизни.

Само собой, эта загадочность только увеличивает его привлекательность – так за́мки с привидениями, как известно, продаются дороже «обычных».

Как всякий человек, склонный сознательно конструировать «прекрасное», ИА изъявляла свое присутствие и свой статус не только через слова, но и через форму, объем, силуэт. У нее всегда – и особенно в поздние годы – была «портретная»: яркая, не позволяющая себя проигнорировать – внешность, в значительной степени рукотворная; однако происходившие с ее «обликом» метаморфозы не имели никакого отношения к косметологическим операциям, лифтингу, регенерациям кожи и прочим попыткам искусственным образом устранять сбои в устаревающей программе – так же как ее характерная парадная укладка не имела ничего общего с манерой некоторых людей марафетиться до состояния боевой раскраски.

И на относительно ранних – 1960–1980-х годов, – даже на иностранных, французских, своих фотографиях она выглядела хоть и узнаваемо «советской» – с прической в стиле «госженственность» – без малейших намеков на сексуальность; благородство Афины, матери и воительницы, что-то такое, – но очень «смарт»: такой советской, над которой поработал художник по костюмам – и которая точно не хуже, а то и лучше «заграничных»; как есть несколько советских фильмов 1960-х, которые кажутся абсолютно равными в сравнении с Трюффо и Годаром того же периода. Что еще транслировала ее манера одеваться – так это странным образом не-буржуазность; так выглядели – по крайней мере, в теории – советские чиновники, отправленные на работу за рубеж: люди, носящие дорогую иностранную одежду как бы с поджатыми губами, демонстрируя дипломатические навыки, – всегда готовые переодеться обратно в кожаную куртку с портупеей и фуражку.

Важный момент состоит еще и в том, что примерно с начала 1990-х про ИА снова – снова, потому что есть фотографии примерно конца войны, где 22–23-летняя ИА красива прерафаэлитской, россеттиевской красотой, – стали говорить, что она «очень красивая» или что она «превратилась в красавицу» (последнее слово используют слишком многие мемуаристы, чтобы проигнорировать его как неверифицируемое; не факт вообще, что биографу следует фиксировать связанные с внешностью особенности персонажа – важно ли, что Ленин был лысым, а у Маркса была большая борода? – но в случае ИА, видимо, все же следует: это, безусловно, релевантная черта, свидетельствующая об уникальности ее организма. Надо сказать, что работоспособность ИА, ее непостижимая энергичность («она казалась космическим объектом»[498]) и цветущий вид – в девяносто с лишним лет она читала лекции людям «третьего возраста», при этом сама, будучи старше своей аудитории лет на двадцать – тридцать, причудливым, бросающимся в глаза образом выглядела моложе ее – озадачивали сотрудников, которые разделились в этом отношении на три партии: первая объясняла себе ее вечнозеленое, «лавровое» пребывание в прекрасной форме «генетикой»; вторая – мистической «закалкой», полученной ИА в раннем детстве, когда она регулярно окуналась в целительный холод бассейнов и морских купален Германии; третья придерживалась мнения, что все это оборотная сторона и следствие как раз «вампиризма».

Каковы бы ни были причины этого процесса, но вместо того, чтобы превратиться сообразно возрасту, природным данным и социальному статусу из ухоженной советской женщины – в аристократичную старуху, из, так сказать, Олимпии – в «пиковую даму»[499], она не просто «удачно состарилась», как актеры, играющие Джеймса Бонда, – с годами выглядящие еще элегантнее, чем в молодости; она «расцвела» и преобразилась – став «английской королевой», чья красота заключена внутри – и светится, как светятся изнутри краски у Джотто или Рембрандта. Демонстрируя – пусть даже только на публике – «лицо, глубоко страстное, отдавшееся одной бесценной мечте», как сказал Гаршин о суриковской «Боярыне Морозовой», она выглядела не «помолодевшей» – но одухотворенной. Как у большинства пожилых людей, у нее были морщины, седина и пигментные пятна – однако казавшиеся благородной патиной, не недостатком, а преимуществом. Она стала миниатюрнее – но не скукожилась, как мумия, а, как сказал бы искусствовед Лонги, «словно иссушенная пронесшимся суховеем»; превратилась из алебастровой – в мраморную. В ней не появилось ничего от «богини юности» на манер Ренаты Литвиновой или зловещей курьезности, как в Дориане Грее или Бенджамине Баттоне; скорее, сами пропорции ее тела неуловимо поменялись, жесты и мимика обрели легкость, а осанка – царственность; она будто проводила каждое утро в мастерской какого-то скульптора – который день за днем выравнивал природные шероховатости, придавал ее чертам «благородство», методично превращал ее голову в шедевр формы, заостряя и подчеркивая в природном материале все самое живое.

А возможно – трюк, которому ее могли научить Брак и Пикассо, – ИА сама себя «кубизировала» – и затем вновь сделала узнаваемой, похожей на себя… Секрет этой «поздней красоты» едва ли может быть разгадан аналитически – и все же в портрете ИА особенный интерес представляют отдельные элементы, отличающиеся от тех, что присущи «обычным» людям; так знатоки отличают картину мастера от подделки или «школы» по ноздрям, мочкам ушей, фалангам пальцев и т. п.

Надменный, чуть тяжелый подбородок. Сухая аристократичная рука, иногда складывающая в троеперстие пальцы – артистично, с «итальянской» почти живостью – allora! – но несуетно двигающаяся; привлекательная, «молодая» – эффектно контрастирующая с наглухо закрытой областью декольте.

Губы – центральный элемент конструкции и доминирующая черта ее внешности; к ним, как сказал бы Виппер, «стянуты все элементы лица»; то поджимающиеся – демонстрация интеллектуального высокомерия, то дрожащие от подавленной ярости, то растягивающиеся в неискренней улыбке – в диапазоне от обворожительной до презрительной: «Наконец начал кто-то думать», – могла она публично «сыронизировать» над кем-нибудь из своих злополучных замов. Владеющие искусством гасить любое сколько-нибудь пожароопасное высказывание разной степенью натяжения – от гневного «нет» до учтивой улыбки, которая не позволяет сказанной ею тривиальности казаться банальностью, а лжи – ложью.

Б. Мессерер описывает ее как женщину «с изумительными седыми волосами и тончайшими чертами лица»[500]; самый акцентный элемент – голова, всегда в великолепном порядке: укладка, прическа – «царственные седины», – которые, также «лишенные цвета», будто холодные тонкие линии, нарисованные серебряным карандашом, удивительно шли ей; этим волосам даже позволялось казаться пышными, но ровно до той черты, пока им не грозит сходство с карикатурным одуванчиком; видимо, умные живые глаза, небольшой слой румян и отсутствие малейшего намека на растрепанность перечеркивали саму возможность неуместного сравнения. И даже небольшое, в последние годы, подрагивание, аристократичный старческий тик, по умолчанию воспринимается как знак дистанции, телеграфом отстукиваемое сообщение собеседнику – «нет, милочка-нет-нет, дорогой мой-нет-нет, вы так думаете – а я знаю, а потом, конечно, нет, все совсем-совсем не так, как вы полагаете, милочка моя».

Даже в самые «декабрьские» – насыщенные социальными коммуникациями – вечера своей биографии ИА купировала у наблюдателей малейшее желание назвать ее «светской львицей» или «иконой стиля» – видимо, потому что вместо собственно «стиля» в одежде ощущалась «нулевая степень» материального, отсутствие предметности, почти абстракция – идея гардероба. Туфли с небольшими каблуками, минимум украшений – «никто не носит орден Ленина на костюме Chanel столь же элегантно, как Антонова», как, не без яда в голосе, выразился один из директоров Дрезденской галереи[501].

Ее платья и жакеты никогда не наводили на мысли насчет «у граций в отпуску и у любви в отставке», а весьма консервативного дизайна деловые костюмы[502] не казались «старушечьими». В ее поздних журнальных фотосъемках часто встречается кадр, где она сидит на музейной банкетке, заложив ногу за ногу и демонстрируя лодыжки; ровно настолько, чтобы это выглядело «элегантно», ни сантиметра больше и ни сантиметра меньше.

Как пропорции у ренессансных ангелов.

XXV

Витражи Мариенкирхе. Ок. 1360/1370

Стекло, гризайль, свинец.

От 40 × 30 см до 120 × 80 см

Церковь Святой Марии, Франкфурт-на-Одере

Мариенкирхе – одна из немногих «открыточных» исторических достопримечательностей Франкфурта-на-Одере (самый восток Германии, Польша – через реку, в паре сотен метров от церкви): британские бомбардировщики и советская артиллерия драматически изменили скайлайн города. Это красивое готическое здание; внутри ничего особенно сверхъестественного не ощущается, но если пройти насквозь, то за алтарем, в стрельчатых высоких окнах, обнаруживается аккумулятор световой благодати – средневековые, XIV века, витражи.

Боковые декорированы современными, геометрическими орнаментами, а вот три главных – со старинными «картинками». Эти несколько десятков вертикальных панелей – как бы иллюстрированная Библия в кратком изложении: фигурки на ярко-голубом фоне. Левое окно – «Книга Бытия», от сотворения мира до Ноева ковчега, центральное – жизнь Христа, а вот правое – уникальная, даже по германским меркам, история Антихриста, от рождения до казни архангелом Михаилом. Считается, что такой странный выбор темы отражает озабоченность ожиданием конца света; несколько преждевременную – он настал лишь в 1941-м, и тогда украшавшие кирхе с 1367 года витражи сняли – поберечь от войны, а ближе к 1945-му перевезли в Новый дворец в Потсдаме.

Там, в ящиках, их обнаружили советские войска, доставили сначала на сборный пункт в Берлине-Лихтенберге, а потом, в августе 1946-го, на одном из последних поездов с трофеями отправили на Восток. Больше о них на протяжении сорока с лишним лет ничего не слышали.

Первым о том, что витражи из Мариенкирхе хранятся в России, упомянул в одной из своих иеремиад всеведущий А. Л. Расторгуев[503]. Немцы, активно сканировавшие источники в поисках пропавшего, взяли эти сведения на карандаш – и не прошло каких-нибудь шести лет бомбардировки российских чиновников петициями, как немецкой делегации удалось увидеть витражи своими глазами – как и большинству их эрмитажных коллег, которые за последние 50 лет потратили не слишком много времени на изучение этого сегмента военной добычи: витражи никогда не входили в список жемчужин коллекции, и что с ними делать, в Петербурге мало кто имел четкое представление.

В 2002-м немцы, торжественно поклявшись в обмен (именно так: ни о каких жестах покаяния не упоминалось) на возвращение витражей профинансировать реставрацию разрушенной в войну новгородской церкви Успения на Волотовом поле, сумели добиться того, чтобы Госдума РФ сделала исключение из недавно принятого «закона Антоновой» (никому – ничего!) и позволила вернуть их в Германию.

О характере дальнейших событий можно судить по мемуарам[504], которые выпустил в 2010 году аппаратчик немецкого минкульта Герберт Гюттлер, живо описавший злоключения своих брошенных на Восточный культурный фронт соотечественников – которым дали указание не возвращаться без добычи.

«Сначала немецкой делегации предложили немедленно забрать несколько витражей – как есть, без каких-либо контейнеров, потому как в огромном Эрмитаже, где они хранились 50 лет, якобы закончились площади для хранения. Затем Россия вдруг потребовала 500 000 долларов за услуги по хранению; потом они снова передумали». Ранее обговоренная транспортировка витражей в Германию была отложена – потому что Эрмитаж осенила светлая идея самим выставить витражи первыми[505].

В ответ на увещевания директор Эрмитажа заявил: у него нет информации о том, что точная дата возвращения витражей окончательно согласована на политическом уровне, и к нему не поступили никакие инструкции от Министерства культуры – которое, кстати сказать, находится в Москве, «далеко от Санкт-Петербурга». Сам Гюттлер охарактеризовал эти переговоры как триумф «абсурдной, кафкианской и фарсовой бюрократии». Когда, спустя долгие месяцы, дело таки дошло непосредственно до организации вывоза, кафкианскость только усугубилась: «Грузовику, на который следовало погрузить витражи, запретили парковаться во дворе Эрмитажа, а документы, подтверждающие разрешение на вывоз, куда-то запропастились. Министр культуры Швыдкой то выныривал на поверхность, то исчезал из поля зрения, позволив сфотографировать себя на фоне загруженной машины, однако во время благодарственной речи немецкой стороны куда-то испарился»[506].

Но и это, как оказалось, не было финалом; и вот тут мы возвращается к нашей героине.

Еще при первом осмотре эрмитажных витражей немцы поняли, что это, конечно, их вещи – но вещи не все, части не хватает: из Франкфурта-на-Одере было вывезено 117 фрагментов, однако затем шесть из них загадочным образом исчезли – их не было ни физически, ни в инвентарных книгах Эрмитажа (где, кстати, похоже, не вполне понимали, с какой именно церкви эти витражи были сняты; 111 фрагментов были записаны как «композиция с искушением св. Антония»). В тот момент выраженное ими робкое недоумение было квалифицировано как ворчание потерявших остатки совести реваншистов, которое не следует удостаивать даже поднятой вверх бровью.

Меж тем время шло, и в конце 1999 года, в ходе передачи музейных помещений церкви, из Сергиева Посада вывозили хранилища Пушкинского: тут-то и обнаружились шесть утраченных фрагментов (видимо, по ошибке ящик с ними в 1946-м отбился от основной группы – и отдрейфовал не просто в Москву, а именно в Пушкинский. Его содержимое не то озадачило, не то попросту не вызвало интереса у приемщиков: что можно делать с этими непонятными фрагментами? – и витражи уехали в ссылку: в особый Архив художественных произведений при Министерстве культуры СССР в Загорске, в одной из башен Троице-Сергиевой лавры).

В какой-то момент многострадальные витражи оказались в непосредственной близости от главного здания на Волхонке, в превращенной в запасник ГМИИ церкви св. Антипия, – но и тут им не суждено было обрести покой, потому что на церковь стала претендовать Московская патриархия, и после серии плодотворных переговоров дирекции при посредничестве В. И. Матвиенко Пушкинский согласился вернуть помещение – в обмен на другое здание по соседству. Термин «перемещенные ценности» по отношению к витражам следовало бы заменить причастием в несовершенном виде – потому что их опять принялись перетаскивать, и вот тут на них обратил внимание сотрудник отдела западноевропейского искусства Воробьев, который вспомнил, что в Эрмитаже как раз демонстрируют что-то подозрительно очень похожее. Съездив в командировку и убедившись, что его догадки верны, Воробьев сообщил о своем открытии директору музея И. А. Антоновой. Та, однако, услышав предложение по примеру Эрмитажа продемонстрировать обретенное сокровище, не выказала ни малейшего энтузиазма – и, по уверению мемуариста, сказала ему: «Все, мы эту тему закрываем, потому что если мы эти вещи будем показывать или даже реставрировать, то их у нас отберут, а я этого не хочу»[507].

Как всякий болеющий за судьбу искусства музейщик, Воробьев был возмущен – но корпоративная этика и, возможно, воспоминания о судьбе Г. Козлова, вынужденного покинуть Музей с налепленным на спину ярлыком «предатель», не позволяли ему обратиться через голову руководства к прессе; однако уволенный ИА в ходе типичного конфликта директора, держащего сотрудников на коротком поводке, и сотрудника, не желающего жертвовать научной карьерой, в том числе заграничными стажировками, ради прихотей «ополоумевшей старухи», – Воробьев не стал молчать. Уже тогда, понимая уязвимость своей позиции, он особо отметил, что даже не настаивал на «возвращении» – только на том, чтобы рассказать о своей находке. Показать! Зачем скрывать-то? «Это нелепо, это ничего не дает ни в сфере наших отношений с Германией, ни в сфере музейного и культурного сотрудничества, да и самим памятникам это ничего не дает»[508].

Несколько неуклюже названная – «Так они и лежат с тех пор»[509] – статья в «Ъ» сопровождалась иронически звучащим подзаголовком «Пропавшие в 1945 году витражи Мариенкирхе обнаружились в Пушкинском музее» – ну естественно, где еще, спрашивается, они могли обнаружиться: как будто вы не знаете, К КОМУ вам нужно идти, если вы собираетесь искать что-то пропавшее во время войны.

На круг мудрая ИА, естественно, оказалась права насчет «отберут» – потому что немцы оказались внимательными читателями не только «Литературки» 1991 года, но и «Коммерсанта» 2005-го, – и моментально сориентировались, где им следует перегруппировать войска и на каком направлении сконцентрироваться. Недели не прошло, как ИА пришлось включать все имевшиеся в ее распоряжении генераторы сценического дыма на полную мощность: «Теоретически это могут быть, конечно, и витражи из Мариенкирхе, но это, знаете, еще нужно доказать»[510], – задумчиво обмахиваясь веером, заявила она.

Распаленные возможностью заполучить последний фрагмент пазла, граждане ФРГ принялись направлять ходатайства на имя министра культуры Соколова – который, видимо, и дожал-таки Антонову (и, едва ли случайно, удостоился первого места в охотно опубликованном ею через некоторое время рейтинге «нелучших» министров культуры, с которыми ей приходилось иметь дело на протяжении карьеры).

Дума в марте 2008-го приняла специальный закон – на том основании, что для имущества общественных и религиозных организаций, то есть церквей, можно сделать исключение – и уже в ноябре витражи вернули, а в феврале 2009-го явившиеся на мессу жители Франкфурта-на-Одере с благоговением созерцали всю композицию целиком.

Получил ли Пушкинский какую-то компенсацию? Живыми деньгами, похоже, нет.

Симптоматично, что до самого последнего момента хранители были уверены, что, как и было заявлено в документах приемки, на франкфуртских витражах изображена жизнь Христа, – тогда как в действительности их сюжетом является жизнь Антихриста; невозможность различить этих двух персонажей вообще очень характерна для всей этой неоднозначной во многих отношениях истории.

⁂

С золотом Шлимана[511] произошла та же история, что с коллекцией Кёнигса.

На протяжении 1991 года – к этому моменту трое главных сыщиков знали про трофеи практически всё – украинский искусствовед Константин Акинша, корреспондент The Art Newspaper и соавтор Григория Козлова по журналистскому расследованию, регулярно ходил на пресс-конференции Министерства культуры и там задавал министру культуры Н. Губенко один и тот же вопрос: «Где? Находится? Золото? Шлимана?»

Путь К. Акинши к сокровищам пролегал по несколько иным ландшафтам, нежели у Г. Козлова и А. Расторгуева.

Отучившись в середине 1980-х на искусствоведении в МГУ, он оказался в киевском Музее западного и восточного искусства имени Ханенко, где, по его словам, быстро понял, что «две трети коллекции, которые мы не выставляли, не совсем принадлежит нам»: «Однажды пригнали пару грузовиков графики из Дрездена и Берлина, которая валялась в украинском Госстрое, – а туда попала из сталинского комитета по архитектуре»[512]. Акиншевские открытия происходили параллельно козловским: Козлов пришел к выводу, что дело с трофеями нечисто, в 1985-м – и, скажем так, набрел на документы Минкульта осенью 1987-го. К. Акинша вернулся в Москву – в аспирантуру – и устроился работать в Фонд культуры, под эгидой которого Р. М. Горбачева учредила среди прочего семинар, где искусствоведы обсуждали вывезенные ценности. Вместе с Козловым они анализировали свою «добычу» – документы и слухи – под боком у ИА, в тогда еще принадлежавшей ГМИИ церкви Антипия, где, кстати, по четвергам работала музейная экспертиза – и куда частные лица то и дело приносили явно трофейные вещи: приятелям, наблюдавшим за циркуляцией «краденых», по их мнению, объектов, оставалось только закатывать глаза и разводить руками: ну вот, я же тебе говорил! Одновременно Акинша публиковал очерки о своих «догадках» в раннеперестроечной прессе – «Огоньке» и «Неделе», которые обычно вычеркивали почти все содержательное, но тем не менее уже готовы была заявить о существовании проблемы.

Почему он спрашивал министра именно про Шлимана? «Сокровища Шлимана» были понятнее всего широкой публике, и Акинша с Козловым надеялись на то, что такого рода намеки подтолкнут руководство страны признать «правду». И что же Губенко? Губенко – добрый приятель ИА, они, по сути, дружили семьями – неизменно отвечал: мы не знаем, где золото Шлимана, и никаких указаний на то, что оно находится в СССР, нет. У ИА же – которой тоже задавали этот вопрос – был талант щурить глаза так, что, даже если у вас возникали сомнения относительно отсутствия в ее музее неких неизвестных трофеев, вы предпочитали лишний раз не переспрашивать.

Был ли он знаком с ИА лично?

Очень мало – в отличие от Г. Козлова; еще меньше, чем А. Расторгуев. Курьезным образом в конце 1980-х ИА была рецензентом его диссертации в Институте искусствознания («и пришла к выводу, что она прекрасна»), а в 1995-м на конференции в Bard Center of Decorative Arts после его доклада «она почему-то не поняла, что я – это я, и решила, что я американец. И решила вступить со мной в идеологическую дискуссию. И когда на пятой-шестой минуте она все-таки въехала, кто я такой, – или я ей постарался объяснить, перейдя на русский, кто я, – это был абсолютный ужас. Она тихонько отползла – и билась уже с графом Ламбсдорфом, министром иностранных дел ФРГ»[513][514].

В сентябре 1991-го, выждав почти полгода – и не называя места хранения главных сокровищ: в надежде, что Пушкинский и Эрмитаж сами моргнут первыми и выступят с публичными заявлениями; не тут-то было, – Акинша и Козлов опубликовали в The Art Newspaper новую статью – с фотографиями документов, доказывающих, что шлимановское золото Трои, постимпрессионисты из немецких частных коллекций и коллекция Кёнигса в СССР, в конкретных спецхранах: Пушкинском, Эрмитаже, Загорске.

В октябре 1991-го министр культуры Губенко на специальной пресс-конференции выдавил из себя, что по поручению президента Горбачева создана госкомиссия по трофейному искусству – без дальнейших уточнений; Шлиман по-прежнему не упоминался.

В 1992-м Акинша и Козлов напечатали документы, позволяющие проследить путь «сокровища Приама» целиком – от обнаружения в башне в Берлинском зоопарке до прибытия в Пушкинский.

Кабинет ИА наполнился дымом, трезвонила пожарная тревога, с потолка текла вода – но она продолжала как ни в чем не бывало сидеть за столом, игнорируя тлеющие за ее спиной гобелены, – надеясь то ли на какие-то политические перемены, то ли на помощь сочувствующих ей инопланетян.

Ближе году к 1993-му ей приходилось говорить неправду: «Сокровища? Не видала! Не слыхала!» – о трофеях в Пушкинском, особенно о Шлимане, столько раз, что это стало почти рутиной.

Чуть позже ИА снова несколько сменила тактику – и вместо глухого «нет» стала покачивать туфелькой, закручивая седой локон у виска: «Верните нам Янтарную комнату – тогда мы найдем вам сокровище Приама». Ого; это было что-то новое.

Наконец, летом 1994-го министр культуры Е. Сидоров под бой курантов заявил, что золото таки существует и ему самолично удалось дотронуться до некоторых экспонатов.

Чему быть, того не миновать: ИА, гордо подняв голову и глядя поверх затаившего дыхание зала, проинформировала заинтересованных лиц, что в закромах ее музея находится не только сокровище Шлимана, но еще и клад из Эберсвальде. Однако, приняв неизбежное, она продолжала преуменьшать степень собственной осведомленности и вовлеченности; так, в интервью на радио «Маяк» она, не моргнув глазом, заявила, что «как бы принимала, то есть не принимала золото Шлимана, я его никогда не видела распакованным, до момента, пока я не стала директором музея. Но ящики приходили – и на ящиках со Шлиманом есть моя подпись. Но ведь его не распаковывали. Через два дня есть другой акт. Написано – "распаковано" – но там у меня уже нет подписи, я не присутствовала».

Впрочем, ее номера в жанре «я не я, и лошадь не моя» не ограничивались собственно отпирательством – слишком однообразно для нее; почуяв интерес аудитории к своей персоне, она включила в свой репертуар компактный, но разрывающий сердце всякого, у кого оно есть, театральный монолог, включавший в себя серию умело подавленных всхлипов: «Если когда-нибудь господин Коль и наш президент встретятся – и примут какое-то совместное решение… И если мне после этого скажут: "Давай, Ирина, упакуй все как следует – что ж, делать нечего, – пойду и упакую "Клад Приама", так же, как я уже когда-то упаковала Дрезденскую галерею, "Сикстинскую Мадонну" и "Спящую Венеру" Джорджоне. От моего личного мнения ведь ничего не зависит».

Иногда немецкая пресса соглашалась подыграть ИА в ее намерении драматизировать свой образ («Вот она стоит в своем музее у лестницы, ведущей к тому самому месту, которое, по ее мнению, лучше всего подходит для демонстрации "Сикстинской Мадонны". Лучше, чем в Дрездене, гораздо лучше. Она стоит на самом верху, абсолютно одна. Она ждет, она все еще ждет»[515]), однако в целом ее напитанные горечью и смирением фантазии мало кого убеждали. Журналистским клише стало представлять Антонову, во-первых, инкарнацией Сталина (во всяком случае, ее и Сталина упоминают в одном предложении – повсеместно), во-вторых, драконом Фафниром в квазичеловеческом обличье. Очерки-профайлы с претензией на анализ психологической эволюции героини печатались под заголовками вроде Auch Drachen haben einmal als Eidechsen angefangen / «И драконы когда-то начинали обычными ящерками»[516].

К этому времени Frau Antonowa стала в Германии чем-то вроде поп-звезды – и ею только что не пугали детей, которые знали, что в России обитает монстр, превративший в 1945-м году Дрезден в руины, а затем самолично рыскавший по Германии в поисках уцелевших сокровищ. Широкое распространение – и еще более широкое толкование – получила известная фотография 1945 года – ИА у ящиков во дворе музея: музея, уж несомненно, немецкого, – распоряжающаяся, куда и как следует паковать награбленное.

Всякая немецкая музейная делегация, отважившаяся на путешествие в Москву, ощущала себя горсткой смелых гномов-хоббитов, которые должны хотя бы попытаться вырвать у спящего на сокровищах монстра какую-нибудь золотую вещицу – или хотя бы крупицу информации о пока еще неизвестных ювелирных изделиях с клеймом Шлимана.

Против ИА играли нерядовые артисты – директоры крупных музеев и президенты солидных фондов, охраняющих прусское культурное наследие, мастера поправить на носу пенсне и дотронуться до седого виска с озабоченным видом: не так, мм, существенно, где сейчас эти вещи, однако ж – убедительное покашливание – «единые художественные комплексы лучше хранить в том месте, где они были изначально собраны».

В октябре 1994-го небольшой группе светлых умов под руководством профессора Менгина удалось пробраться в волхонское логово – «подтвердить подлинность шлимановской коллекции», а главное, своими глазами убедиться, что украденное у германского народа золото сохранилось в целости – и сияет в ожидании возвращения пуще прежнего. Результаты превзошли все ожидания – и высокая комиссия, расслабившись, тотчас стала напоминать карикатурных немцев из «Индианы Джонса» – о-йа-йакающих, расплывающихся в предвкушающих улыбках и только что не скачущих под кваканье губной гармошки верхом на стульях по Итальянскому дворику вокруг стола с «древними артефактами»: все патины сохранились, ни малейших следов варварской реставрации; йа-йа; боялись, что мафия, все расхищено, а вместо оригиналов – подделки; но, найн-найн, ценных объектов оказалось даже больше, чем они предполагали; не зря они столько месяцев ломились в двери Пушкинского, не зря писали свои протесты, не зря требовали безоговорочного возвращения – и вот день настал. Дело оставалось за малым – упаковать экспонаты, похлопать себя по карманам – документы на месте, проверить крепость замков на чемоданах, присесть на дорожку и в последний раз обняться мит русишен коллеген и, что в данном случае существеннее, русишен коллегиненин…

Менгин знал, что формальности также важны, и, конечно же, предложил помощь и «кооперацию» – совместные показы, смешанные исследовательские коллективы, сравнительный анализ перечней утрат, выезды на конференции и так далее.

Странным образом, однако ж, ИА ответила на эти щедрые посулы поднятием брови: спасибо, мы и сами справляемся.

Осознавшие, что Beutekunst, похоже, остается в Пушкинском, немцы застыли в кататоническом ступоре.

В ответ на прямой вопрос: что же будет с Троянским золотом после выставки – ИА неопределенно пожимала плечами: как знать, может быть, к примеру, Турция, на территории которой все это было найдено, тоже предъявит претензии; все мы не более чем заложники сложной ситуации…

Протесты и требования вернуть или хотя бы одолжить – на выставку – то, что немецкая сторона «юридически» полагала своим, действия не возымели. Тогда же день ото дня набирающийся осторожности министр культуры РФ Е. Сидоров заявил, что «у "золота Шлимана" не может быть "хозяина"… речь идет прежде всего о предметах культуры, а уж потом о праве собственности на них»[517]. Почуяв, что позиция, конечно, у нее не ахти какая, но в принципе небезнадежная, ИА вежливо указывала незваным гостям на выход: так что, граждане, надо еще разбираться, такие вопросы с кондачка не решаются, а у нас тут выставка готовится, не до вас. Прессой поведение Антоновой – в том, что касается общения с немецкими коллегами, приехавшими договариваться о судьбе «своих» ценностей, – квалифицировалось как «пренебрежительное».

Чуя, чем дело пахнет, и зная, что после прошлогодней выставки «Дважды спасенные» главные хиты, вместо того чтобы уехать на Запад, стали «временной частью постоянной экспозиции» ГМИИ, хитроумные немцы затеяли сложную игру. Они предложили заранее выкупить права на печать и распространение будущего каталога московской выставки – «Der Schatz aus Troja» на территории Германии.

ИА не увидела в этом никакого подвоха и согласилась.

Долго ли, коротко ли, за несколько недель до открытия выставки – когда каталоги вот-вот должны были уйти в печать – все тот же профессор Менгин, директор Берлинских музеев и представитель фонда Прусского культурного наследия, написал по собственной (В. П. Толстиков уверен[518], что с подачи немецкого МВД, курирующего фонд) инициативе вступительный текст, в каковом и изложил немецкое ви́дение вопроса о сокровищах. Почему бы, обратился он к ИА, не вставить этот текст в мировой, на семи языках, каталог выставки-сенсации?

Спасибо, нет, ответила ИА; реплика, которая, как оказалось, была пропущена мимо ушей.

Через некоторое время – вот тут-то и выяснилось, что права на немецкую часть тиража были выкуплены не без злого умысла, – из штутгартского издательства, печатавшего немецкую версию, на имя ИА пришла телеграмма о том, что к ним обратился профессор Менгин с просьбой вставить в каталог свой текст, каковой мы и прилагаем; вставляем? ИА убедилась, что это ТОТ САМЫЙ текст, и написала гневный ответ: категорически запрещаю, в случае невыполнения – кары, вплоть до международных судов. Прекрасно; издательство, разумеется, убирает введение. Через неделю, однако ж, приходит еще одна телеграмма, оттуда же: все то же самое, но теперь профессор просит нас вставить в каталог не введение, а заключение – и опять ТО САМОЕ; вставляем? ИА мечет молнии: как вы смеете, это издевательство, мы написали и сами оплатили каталог, наш музей делает выставку – а вы пытаетесь вставить в него свой «ругательный» текст, возмутительно!

В итоге, не имея возможности забрать то, что полагали своей собственностью, немецкие партнеры не нашли ничего лучшего, как устроить в Берлинском музее предыстории и ранней истории – в пику Антоновой, ну и чтобы пощелкать пальцами: халё, владельцы-то зде-е-есь! – Gegenausstellung, контрвыставку: «тоже» золото Шлимана, та часть (широко известная мировой науке), которую в 1945-м удалось укрыть от русских глаз, – видимо, намереваясь внушить публике мысль, что в международной музейной практике нет ничего более обыденного, чем выставки-спойлеры.

Как раз к ней-то и прилагался этот злосчастный каталог: выкупив весь тираж на немецком, коллеги вскрыли пленку и вложили в каждую книжку отпечатанный буклет – да-да, снова с ТЕМ САМЫМ текстом, где указывалось, чьи именно сокровища прятала от мирового сообщества на территории Пушкинского мадам Антонова – а теперь демонстрирует их вопиющим образом, «вопреки международной музейной практике» и «без участия владельца, Фонда Прусского культурного наследия»; также давались указания, куда именно следует их вернуть – чем быстрее, тем лучше. Триста экземпляров были розданы журналистам и дипломатам, остальное – продавалось.

«Это просто пощечина называется», – замечает В. Толстиков; и уж во всяком случае не комильфо – для Пушкинского, который так или иначе, но показывал профессору ценности и в целом вел себя достаточно корректно.

В 1994-м, когда было официально объявлено, что золото Трои – в России, казалось, что это и есть главный военный трофей СССР, Святой Грааль и Ковчег Завета одновременно, важнее недавно объявившихся картин Дега, Гойи и Домье, – нечто грандиозное, вроде золота Тутанхамона или Пергамского алтаря; не зря же Антонова так упорно отказывалась признать его существование – это не может значить ничего другого, кроме того, что в Москве, в Пушкинском, находится самый ценный клад, когда-либо обнаруженный за всю историю человечества.

Когда врата рая распахнулись, сокровища Приама оказались арт-объектами, очевидно ценными – среди них много ювелирных изделий, – однако, чтобы в полной мере оценить значимость этих предметов для мировой науки и культуры, лучше всего быть археологом, желательно античником. Символическая и историческая ценность «золота» в любом случае выше, чем его «зрелищность». «Очень малохудожественная ситуация, вещь малоинтересная, это вам не Тутанхамон, – без особого энтузиазма замечает искусствовед и сам в какой-то степени охотник за сокровищами А. Л. Расторгуев. – Золото Шлимана осталось в СССР только потому, что там было магическое слово "золото". И идиоты из Политбюро воспринимали это как что-то ценное. А что Дрезденская галерея – так это забирайте, мало ли галерей на свете»[519].

И все же – несмотря на драматизм сопутствующих обстоятельств, на то, что желанные экспонаты при свете дня оказались не особенно зрелищными, несмотря на сарказм немецкой прессы (русские посетители не осознают, что именно им показывают: «Какие-то, что ли, крышки от бутылок с водкой?»[520], – цитировала журналистка недоуменное замечание одного из зрителей, явившихся поглазеть на троянские украшения), открывшаяся в апреле 1997-го выставка – на этот раз хорошо подготовленная и продлившаяся целый год – стала сенсацией; ее ждали и на нее ходили «все»; и писали про нее далеко не только в России и Германии. Заведующий отделом искусства и археологии античного мира в ГМИИ В. Толстиков, в целом не испытывающий симпатии к ИА, в том, что касается ее поведения с золотом Шлимана, отзывается о ней сугубо одобрительно: «Когда приказ поступил от министра Сидорова – показать экспонаты троянской коллекции, – она показала, не имея ни копейки денег и не получив на эту выставку ни копейки. Нищета была жуткая – но она нашла деньги и сделала выставку»[521].

Обе стороны, несмотря на серьезность темы, охотно пользовались игривыми метафорами. ИА – у которой на восьмом десятке, совершенно неожиданно для всех, кто знал ее, обнаружилось что-то вроде чувства юмора – шутила, что из-за золота Шлимана «разразилась настоящая Троянская война»; тогда как немецкие журналисты, надеющиеся увидеть падение Антоновой, называли сокровища Приама «троянским конем»: предполагалось, что рано или поздно из золотого соусника выскочит высший судия, который протянет той, кто дискредитировала себя и музей своей бесстыдной ложью, приказ об увольнении с поста директора. Твердыня на Волхонке, однако ж, была подготовлена и к таким сценариям: «конь» был оцеплен спецназом – и всех, кто мог сойти за потенциального диверсанта, заблаговременно выпроваживали в позе «руки за голову» – под одобрительный кивок непотопляемого директора, чья позиция укрепилась еще на несколько десятилетий и чьи закрома пополнились звонкой монетой.

О высоте захлестнувшей Германию волны ненависти к ИА можно судить не только по тому, что журналисты называли ее Irina, die Bärin – Ирина-Медведица, а читатели «Шпигеля» – прямо на страницах журнала – «Räuberbraut Antonowa, разбойница Антонова»[522], но и по «утешающим» репликам разного рода сочувствующих – как правило, в частных письмах. Так, промышленник, меценат, коллекционер, владелец десятка музеев современного искусства, в том числе грандиозного в Кёльне, Петер Людвиг прислал ей в 1996-м в знак уважения письмо (сохранилось в отделе рукописей ГМИИ), извещающее, что «сейчас в Германии разворачивается снова кампания против Вас лично в связи с выставкой "Сокровищ Приама" в Музее Пушкина». «Я хочу уверить вас, что, зная Вас на протяжении многих лет, я высоко ценю Вас – и дистанцируюсь от всякого негативного высказывания, направленного в Вашу сторону. Я знаю Вас как высококультурную даму, которая проделала в Пушкинском музее превосходную работу; даму, которую причисляют к выдающимся личностям, представляющим культурную жизнь России. И расхождение в наших позициях – я немец, Вы русская – не портит наши личные отношения».

В архиве обнаруживаются и послания от «простых немцев» – обычно от «осси», которые подбадривали ее: вы лучшая, так держать и пусть эти фашисты сначала сами синагогам что-нибудь вернут! Еще одно письмо из той же серии – от корреспондента Stern, после интервью (1994) – напоминает начало монолога Германна в спальне старухи-графини: «Позвольте мне, человеку на много лет моложе Вас, сказать: Вы жесткий твердый партнер в переговорах. И я не могу по меньшей мере не симпатизировать Вам. Кто в 72 года еще имеет такую энергию, тот не может использовать ее для дурных целей».

ИА, впрочем, и без этих любезных комментариев от поклонников умела постоять за себя – в самых разных ситуациях.

Она регулярно проглядывала немецкие СМИ – и уже не удивлялась, когда улыбавшиеся до ушей немецкие тележурналистки, сулившие пресс-секретарям представить фрау директорин в образе Хозяйки Медной горы, прекрасной хранительницы драгоценностей, впоследствии монтировали видеоматериал с ней так, что это выглядело как кинохроника 1945 года, где показывают уцелевших охранников Майданека и Треблинки, которые вынужденно демонстрируют победителям свое ужасное хозяйство. Поэтому, когда те, добравшись до ее кабинета, вручали ей – от всей души – Drachenfütter: коробку шоколадных конфет или букетик гвоздик, она, не глядя, перебрасывала их на дальний конец стола – doch doch, мне не нужно, – даже не стесняясь того, что в этот момент на нее направлена камера. В самих интервью она обычно вела себя с подчеркнутой любезностью – но, когда кто-то начинал тыкать ее в «неправомерность» пребывания трофеев в России, она не стеснялась намекать, что спорные моменты можно обнаружить где угодно – например, даже и передача Дрезденской галереи обратно Германии является юридически неоднозначным, не сказать вопиющим о ревизии событием.

Искусствовед и коллекционер В. Дудаков рассказывает[523] о том, как в берлинском Мартин-Гропиус-Бау на открытии выставки «Великая утопия» – в разгар немецкой кампании по возвращению перемещенных ценностей («абсолютно отрицательная атмосфера») – во время пресс-конференции ИА вышла на трибуну, и тут же огромный, человек на пятьсот, зал принялся свистеть. «Свист! Немцы, голландцы – свистят. Клянусь вам, я свидетель этого. Она начинает что-то объяснять – свист. Проходит пять-семь минут, публика успокаивается, она высказывает свою позицию по поводу троянского золота – и аудитория затихает». Говорила ли ИА по-немецки? – «Нет, по-русски. Но проходит минут двадцать – большая речь – и она заканчивает свою речь плохим немецким, цитируя Гёте, несколько строф. Зал встает – весь – и дружно ей аплодирует. От свиста – можете себе представить! – к аплодисментам. Как она всех победила! Клянусь вам. Это для меня было поразительным событием[524], которое я наблюдал собственными глазами». – «То есть она не боялась выступать перед немецкой, заведомо враждебной аудиторией?» – «Да ничего она не боялась. Железная леди. Женщина железной воли. Маргарет Тэтчер».

Любопытно, что многочисленные репутационные клейма (воплощение лжи, сталинизма, реваншизма, национализма, не обязательно именно в этой последовательности) вовсе не мешали Железной Женщине вести активную жизнь на германском направлении: ездить в Эссен на открытие в музее Folkwang выставки Щукина – Морозова (где она произвела впечатление на публику своей впечатляющей «завивкой» и красным платьем), раздавать немецким журналистам интервью (по слухам, за шестизначный гонорар[525] и, опять же по слухам, с условием не поднимать тему трофейного искусства – «чтобы не сердить ее»), не говоря уже об одновременной организации совместного российско-немецкого выставочного мегапроекта «Москва – Берлин».

Не все, разумеется, шло гладко – и репутация ИА в Германии и в более спокойные нулевые оставалась «неоднозначной». Так, в преддверии 60-летия Победы она на голубом глазу заявляла публично, что ее самое большое желание в жизни – это еще раз привезти в Пушкинский «Сикстинскую Мадонну»; к тому времени она уже инициировала договоренность об этом Путина со Шрёдером. Непосредственно в самом «Дрездене», однако ж, к ее желанию отнеслись примерно так же, как к просьбе талибов прислать им на выставку парочку статуй Будды покрупнее, и в ответ ей пришлось выслушать от тогдашнего директора галереи горькую отповедь: «Es gibt im Leben Wünsche, die unerfüllt bleiben müssten» («Есть в жизни такие желания, которым суждено остаться неисполненными»). Сам контакт «этой женщины» с Рафаэлевой Мадонной был нежелателен.

Холодная культурная война продолжалась на протяжении всей второй половины 1990-х, пока официально считалось, что Пушкинский просто хранит золото Шлимана, однако, после того как в 1999-м Дума приняла закон, пресекший все поползновения возвратить кому-либо что-либо, постепенно сошла на нет, просто потому, что стало ясно – никаких рычагов воздействия на Антонову и Ко у иностранцев не существует; золото стало частью постоянной экспозиции музея; смысл кокетничать друг с другом и говорить сладким голосом утратился; реституция постепенно выбыла из списка топ–10 тем, интересующих немецких политиков, осознавших, что особенного политического капитала на ней не заработаешь.

Кроме того, ИА на протяжении всех этих лет методично доносила до мирового сообщества одну простую мысль: хотите, чтобы Москва все вернула Берлину? Что ж, это будет любопытный прецедент – потому что тогда и Лувру придется возвращать полколлекции в Италию, Британскому музею – мраморы Парфенона в Грецию и так далее. Этот антоновский аргумент выглядел настолько убедительным, что никто, кроме собственно немцев, на нее по-настоящему и не наседал.

В теории история упрямой Антоновой, долго не желавшей принять очевидное и неизбежное, должна была оказаться классической иллюстрацией стадиальности известного процесса: отрицание – гнев – торг / поиски компромисса – депрессия/отчаяние – принятие. Проблема в том, что, таков уж был ее характер, ИА никогда не испытывала депрессий и торговалась только в тех случаях, когда у нее был заряженный пистолет, а у продавца – нет, и поэтому на практике она действовала скорее по диалектической схеме, сводящейся к отрицанию отрицания – и принятию «очевидного» на новом уровне, не предполагающем расставания с прежними представлениями; в результате сама она по окончании торговой сессии чувствовала себя еще лучше, чем раньше, – тогда как ее успешные разоблачители, которые намеревались заставить ее платить самую высокую цену, катались по полу, захлебываясь малиновой пеной вот именно что от гнева и депрессии.

Сначала политики, а потом и журналисты, осознав, что с наскока отобрать трофеи не удастся, – стали теребить себя за мочки уха и ратовать за преимущества плана Б: самим инициировать – или охотно соглашаться на – «совместные» выставки трофейного искусства из Пушкинского в России; с целью, видимо, как можно чаще напоминать прессе, что ценности были вывезены из Германии «при неясных обстоятельствах» и согласно международным законам в неопределенном будущем подлежат возвращению; мы будем давать гранты на их часто испытывающие дефицит то того, то другого музеи, а они – когда-нибудь, постепенно – придут к новым идеям на этот счет.

Да и нет ли, задумывались более трезвые головы, в том, что покамест это искусство хранится у русских, своего рода справедливости? Как выразился один немецкий политик[526], оказавшийся по поручению своего Минкульта в Пушкинском, «мы должны понять, что для страны, где бедность и кошмарное существование, когда постоянно приходится чем-то жертвовать, искусство имеет особое эмоциональное значение». «Мне довелось пообщаться с директором Ириной Антоновой, высокообразованной женщиной, которая почти без акцента говорит по-немецки, – и могу лишь снять шляпу перед ее чувством собственного достоинства. Я ведь не знал ее лично, только ярлыки из прессы, – а там обычно тиражируют ее негативный образ. Она мне сказала: таковы уж эти журналисты, они демонизируют меня. Нас вместе пригласили на прием в немецкое посольство, и она произвела на меня впечатление очень умной женщины. Она интернационалистка. В Пушкинском музее она показала мне вещи Шлимана – чтобы продемонстрировать, что хранение осуществляется по самым высоким международным стандартам. Она ни разу не упомянула о своих проблемах с окнами, с отоплением. Она просто хотела продемонстрировать, сколь блистательно преподносятся эти сокровища. Это своего рода культурно-политическая декларация, и я полагаю, в этом присутствует и нечто компенсаторное. Это, помимо всего прочего, способ представить миру русских как цивилизованный народ. И я ощутил: здесь собрано подлинно мировое искусство».

Цивилизованность восторжествовала, накал страстей спал, однако, разумеется, инерция есть инерция, от драматичных столкновений никто не застрахован, так что, когда ИА вызывали исполнить что-либо из «ее» репертуара на бис, она не ломалась. Именно так сложились обстоятельства на международной конференции «Музеи и власть», когда немецкие исследователи принялись со сцены вежливо упрекать русских коллег в том, что поиски пропавших немецких сокровищ идут недостаточно быстро – и почему бы им не показывать так называемое трофейное искусство поактивнее. Там сидели директора всех больших музеев – вплоть до Эрмитажа, но в тот момент, когда в интонации немцев появились какие-то особые нотки – не то намек на претензию, не то упрек в нерасторопности, – весь зал «резко повернулся к Антоновой: все понимали, что кто-то им должен ответить»[527]. ИА в тот момент была уже даже не директором – но «она, конечно, встала. Это была замечательная ария. Очень спокойно, даже снисходительно – что мы-то понимаем, что мы должны. И мы это делаем. И та программа действий, которую вы описали, – она недостаточна. Я вам больше скажу… – и дальше яркая картина, что мы делаем. Но: "вы-то – что ВЫ сделали за это время? Один немец, который вывез икону из разрушенного села – ИМИ ЖЕ И РАЗРУШЕННОГО! – через много лет его потомок эту икону возвращает. И с такими почестями, с помпой, как будто он возвращает и этот музей, и эту библиотеку сожженную. А я могу вам сказать – сколько именно было разрушено, вот цифры. Вы говорите, что вы занимаетесь розыском. Но где это отражено? Где публикации? Вы не ищете! Вы это только декларируете – чтобы побудить нас что-то сделать. Так сделайте это! Вы нас упрекаете, что мы не можем предоставить то-то и то-то. А откуда мы можем – если вы все сожгли? Так занимайтесь, ищите". Тот случай, когда эти исследовательницы предпочли бы, чтобы их не существовало вообще»[528].

Неудивительно, что, когда Пушкинский – сам не демонстрирующий клад Эберсвальде – вывез его однажды в Эрмитаж на выставку про бронзовый век, присутствовавшая на открытии канцлер А. Меркель – которая прекрасно знала об официально предъявляемых Германией претензиях на эти 2,6 килограмма золота и которая могла и должна была задать Антоновой вопрос «Когда вы нам это вернете?» – предпочла не нарываться на отповедь и лишь осведомилась у московского директора, где именно та так хорошо выучила немецкий язык.

Сотрудники ГМИИ также оказывались под стать своему вождю; «все они делают вид, что война закончилась позавчера», по меткому замечанию одного немецкого музейщика о своих коллегах из РФ. В Пушкинском – особенно в ведомстве археологии, к которому приписаны сокровища, – к идее «вернуть Шлимана» действительно относились достаточно скептически. «Никогда не считала, что мы должны все вернуть Германии, – пожимает плечами замзавотделом, один из авторов троянского каталога Л. Акимова. – Сколько помню, у нас в музее никто не придерживался такого мнения»[529].

Лет через десять после казуса с каталогом Шлимана Пушкинскому, однако ж, снова пришлось – или довелось – сотрудничать с берлинскими музеями по части археологии, и в рамках подготовки к выставке «Эпоха Меровингов – Европа без границ» в музей приехала немецкая делегация во главе все с тем же профессором Менингом. По словам принимавшего гостей В. П. Толстикова, когда все участники переговоров уселись за стол, он официально, через переводчика, заявил, что требует от своего коллеги принести извинения за «тот» случай – когда Менгин столь некорректно поступил «в отношении нашего каталога», а в противном случае беседа не состоится. Профессор («оказался вот такой мужик, отличный археолог, медиевист, специалист по мечам. Честный, порядочный, прекрасный ученый»[530]) объяснил, что тогда у него не было другого выхода, но сейчас он осознает, что был неправ, – и извинился.

⁂

Как так получилось, что ИА, долго выстраивавшая новую ось Париж – Берлин – Москва, связанная с этой осью своими базовыми языковыми компетенциями, профессиональными контактами, художественными пристрастиями, – в 1990-е отходит от свойственного ей прагматизма и встает на путь конфронтации, ведущий к далеко не очевидному выигрышу? Что заставило директора музея, который экспонирует зарубежное искусство (деятельность, подразумевающая международную кооперацию на доверии и, можно предположить, приветствие любой политической интеграции) – с ее острейшим чувством «баланса», – поставить на кон свою европейскую репутацию и войти в альянс с теми, кто исповедовал изоляционизм, недоговороспособность и в конечном счете реваншизм?

Азарт – и надежда уберечь лишнее, отказавшись от необходимого?

Обида/ресентимент – оттого, что европейские партнеры не воспринимали ее претензии на создание конвертируемого супермузея всерьез и старались лишь урвать побольше в момент слабости ее государства?

Сложный расчет на то, что, заключив тактический союз с Америкой и «красно-коричневыми», она переиграет Европу и отечественных «либералов» – и выйдет из этого кризиса с прибылью, с репутацией Die Eiserne Lady der russischen Museumswelt, которая все-таки заставила весь мир относиться к своему музею всерьез: а кто проигнорирует это требование, тот рано или поздно простится со своей собственной коллекцией, для которой у нее тоже найдется место?

Какое бы объяснение ни оказалось верным – сам этот сюжет в любом случае свидетельствует о поистине шекспировском характере – и масштабе личности – героини.

Размышляя над историческими событиями, связанными с реституцией, К. Акинша обратил внимание на важнейшую роль «трофейного вопроса» для формирования новой идентичности жителей постсоветской России. ИА стала его «лицом», и именно благодаря ее, вольной или невольной, медийной активности довольно частная проблема реституции, которая касается, по сути, МИДа и Министерства культуры, превратилась в вопрос, надолго задавший вектор внутренней политики страны.

В начале 1990-х ИА была скорее жертвой СМИ, которые ежедневно терзали ее: карикатурная ведьма-сталинистка вцепилась костлявыми руками в чужое добро – отдай, не позорься! То был, видимо, самый болезненный для ИА период за всю ее карьеру – потому что в любой день ее могли снять с директорской должности, просто чтобы успокоить вопящую «распни, распни» толпу. Она, однако ж, удержалась на троне – и, мало того, выбранная ею стратегия страусиного сопротивления – ни в чем не признаваться, ни за что не извиняться – неожиданно оказалась весьма успешной. К счастью для ИА, примерно с конца 1993 – начала 1994 года общественное мнение стало меняться – травмированное «реформами» и подогретое криками из телевизора о том, что «нас опять хотят лишить нашей победы», общество клюнуло на словосочетание «отнять наше» – и теперь уже 80 % населения страны высказывались резко против реституции. Даже регулярно уличаемая во лжи, ИА перестала вызывать отторжение: полное отсутствие каких-либо намеков на личный интерес и коррупцию примиряло ее с обществом, которое с уважением относилось к необходимости держать слово, данное начальству. Комбинация «врет, но сама по себе честная и делает много хорошего» чем дальше, тем больше – на фоне всего остального – представлялась вполне приемлемой; в этом смысле характерна симпатия ИА к Деточкину, персонажу рязановского фильма, с которым она себя ассоциировала – и в известном смысле ориентировалась на него как на ролевую модель.

На самом деле в этот момент, еще не зная, как будут разворачиваться события, она сделала довольно рискованный выбор в пользу альянса с «консерваторами» (речь о конкретном вопросе, а не об общеполитическом выборе: когда 19 августа 1991 года к ней в кабинет явился приписанный к Музею представитель органов и заявил, что надо поддержать ГКЧП, ИА ответила ему: «Закройте дверь с другой стороны»[531]) – и в целом, заняв в 1991-м позицию, придерживалась ее достаточно последовательно. Важно, что у ИА был и другой путь разрешения возникшего в связи с трофеями кризиса – тот, который выбрала ее преемница: сослаться на свое недостаточно высокое место в иерархии и неприятную необходимость руководствоваться не ею писанными законами и искать компромиссы с труднодоступной вышестоящей инстанцией. Возможно, она «не смогла поступиться принципами». Еще более вероятно, что все дело в ее выдающемся – как у Агирре из одноименного фильма В. Херцога – упрямстве и она поступала так, как ей казалось правильным, в ущерб самой себе и всему своему окружению. Возможно, она рассчитала, что комбинация токсинов – возраст, балласт накопленной публичной лжи, недовольство сотрудников нищетой – потихоньку-полегоньку все равно съела бы ее репутацию и привела к увольнению, тогда как статус воюющего с иностранцами, «стойкого», проявляющего «беспримерное мужество» директора в какой-то момент из проблемы может превратиться в преимущество. Директора, чье увольнение вызовет политический резонанс – потому что в нем можно будет легко разглядеть политическую же подоплеку.

Конечно, по сути, это было поведение, рассчитанное на публику, ценящую силу: Давид снова, как в 1945-м, врезал по яйцам Голиафу – и, пока тот воет от боли, может еще несколько лет подпирать стенку с независимым видом, сохраняя абсолютное спокойствие.

Но, так или иначе, в какой-то момент ее (по-своему успешная) оборона Пушкинского от иностранцев в самом деле стала приносить ей очки. Призом, который получила ИА, выиграв битву за Трою, было продление ее ярлыка на княжение. Мысли о том, чтобы снять ее с поста к 70-летию, к 75-летию, да хоть бы и к 100-летию, должны были восприниматься как беспочвенные и заведомо не имеющие ни общественной поддержки, ни перспективы. У кого поднимется рука уволить хрупкую (предположительно) старуху, сумевшую отстоять свой музей? Разве не был ее ГМИИ своего рода аналогом дома Павлова? (И разве случайно министр Губенко называл «битву против реституции» современным Сталинградом?) Жанна д'Арк[532], Александр Невский, Зоя Космодемьянская – никакие аналогии не казались в связи с Антоновой избыточными; да она и сама еще много лет спустя на вопросы, с каким историческим персонажем себя ассоциирует, отвечала не задумываясь[533].

ИА больше не пряталась от журналистов в своей землистого цвета «девятке» – и разговаривала с ними очень самоуверенно, излучая холодное сияние истины.

Апофатические конструкции всегда были ее коньком, и весной 1994-го она сменила свое «у нас ничего нет» на кое-что еще.

В канун 9 мая 1994-го в «Независимой газете» вышла за ее подписью статья-манифест «Мы никому ничего не должны» – формула, позволяющая без боя занимать любую моральную высоту, которая встретится вам на пути. После мини-покаяния («привычка обо всем умалчивать не пошла нам на пользу. Но то было такое время. В свое время я обращалась к нашим министрам – они не дадут мне соврать – с предложениями официально объявить о наличии у нас этих коллекций») и краткого очерка текущих событий (много «откровенно хамских статей, обрушивающихся на наш музей») ИА решительно переходила в наступление: «Я думаю, что хватит нам находиться в положении обвиняемых. Мы ни в чем не виноваты… Я считаю, что страна, пережившая все это, имеет право на определенную компенсацию. Не мы развязали эту войну. Мы понесли самый значительный ущерб в ней. И эта компенсация должна быть предоставлена не колготками, не "Сникерсами", не заводами даже, а именно культурным достоянием той страны, которая развязала эту войну».

Правда ли, что ИА одной из первых почувствовала, что коллективная идентичность постсоветских россиян как нации будет строиться на эмоциональной связи с темой войны и «причастности к Победе»?

Или она просто ощутила, что политическая атмосфера меняется и ее внутренняя приязнь к консервативным «советским» ценностям из диссидентского, раздражающего, неприличного превращается в мейнстримное – пока еще неофициально, на низовом уровне?

Правда ли, что она, автор манифеста о «ничего не должны», в самом деле хотела, чтобы ее четко приписывали к «тому» лагерю?

Удивительным образом – твердокаменность ИА никогда не следует переоценивать – судя по документу, хранящемуся в архиве ГМИИ, сама ИА вовсе не писала этот текст – и вообще не воспринимала его в качестве манифеста: его, оказывается, состряпала журналистка, явившаяся к ней брать интервью о вопросах реституции, – так что, увидев газету, ИА вынуждена была сочинять в адрес редактора В. Третьякова негодующее письмо, в котором охарактеризовала заметку как безответственную и провокационную – и потребовала дать опровержение. Манифест, поразивший ее «литературной беспомощностью» – «нелепый бессмысленный поток разорванных слов», – вызвал у нее протест: ее выставили женщиной, которая пишет в развязном тоне.

Так, чередуя пафосные спичи с гневными опровержениями – где-то перегибая палку, где-то осторожничая, где-то за счет сахарной улыбки, где-то выкручивая руки партнерам, – ИА добилась всего, чего хотела. Никто из ценных для нее людей не поставил на ней крест – Антонова сохраняла отношения и со Швыдким, и с Губенко, и с немцами, и с голландцами, и с Минкультом – и с красно-коричневой оппозицией – и, прогуливаясь по краю пропасти, продолжала, заслуженно, упиваться своей влиятельностью. Аллергия на Антонову стала постепенно спадать даже и в среде вестернизированной интеллигенции, которая смирилась с ощущением, что да, есть Антонова-Джекил, которая делала «Декабрьские вечера» и «Москву – Париж», а есть Антонова-Хайд, которая по ночам пытает немцев утюгом и отбирает у потомков евреев принадлежащие им коллекции; странно, конечно, но тут уж ничего не попишешь. Более того, сегодняшний консенсус – и в обществе, и в музейном комьюнити – состоит скорее в том, что, пожалуй, насчет реституции ИА была права – и мечты о «великом возвращении» следует по очень многим причинам похоронить. На то есть много объективных причин; и неслучайно на конференции 1995 года в Америке представитель России Кулишов здраво заметил, что никакая комиссия по реституции не сможет объяснить обычному русскому человеку, почему у американских собственников Германия выкупает свое трофейное имущество – а на русских просто оказывает давление, чтобы те отдали все бесплатно, в качестве «жеста доброй воли», да еще и извинялись за слишком долгую задержку. Даже много критиковавшая ИА искусствовед Е. Деготь – профессионально связанная с западной музейной средой и в 1990-е занимавшая по этому вопросу крайнюю позицию – и то в целом признает сейчас, что ИА делала то, что и должна была делать в качестве директора Пушкинского[534].

Для нас, однако, сейчас существенны не только приключения идеи реституции в России, но и то, что, так или иначе, фраза, вынесенная в название «манифеста», была отчеканена и осталась в истории именно за ИА – и, несмотря на все свои попытки опровергнуть фальшивку, сама она, похоже, постепенно привыкла к тому, что это и есть ее позиция.

Еще важнее, что манифест вызвал широкий общественный резонанс; текст ИА охотно цитировали с думской трибуны и только что не требовали выложить самоцветами на фасаде Пушкинского. Заголовок, пусть даже поставленный безвестным редактором «Независимой», превратился в неофициальный слоган для определенной части общества. Тем, кто прочел статью или увидел автора по телевизору, импонировало, что Антонова апеллировала не к формальным законам, а к «справедливости»: ведь она представляет уникальную, со сложным травматичным прошлым, имеющую право на особое отношение к себе страну.

Для наблюдателей за политическими аспектами «дела Шлимана» важны были не нюансы антоновской позиции по реституции, но успешный опыт идеологизации вопроса: то, как ИА разыграла кейс с трофеями, продемонстрировало будущим обитателям Кремля, что безоговорочный, практически фетишистский культ государства, а также связанные с памятью о войне обиды и неврозы эффективно мобилизуют нацию – и дают гражданам новую, российскую идентичность: потомки победителей в войне, ничего не забывшие. Для президентской администрации, которая вот уже несколько лет пыталась нащупать объединяющую идеологическую платформу, это выглядело крайне перспективным: особенно если расширить спектр этого самого «ничего» (которое «никому не должны»): например, не должны соблюдать международные конвенции, границы, судебные решения – и проч. По сути, объясняя, что такое реституция, Антонова перевела этот термин как «сдачу», «капитуляцию» – в политическом и даже военном смысле: отцы и деды завоевывали – а мы отдаем. Травма в связи с поражением в войне холодной и культ победы во Второй мировой войне оказались теми педалями газа и тормоза, с помощью которых можно было управлять массовым сознанием, заставляя избирателей мыслить (и двигаться) в нужном направлении.

В результате «государственник» (а в ее «мы» отчетливо слышалось уже не только «мы, музей», а «мы, государство») ИА оказалась не то аналогом А. Проханова[535], не то прототипом персонажей еще не снятого «Брата–2» – «вы мне, гады, еще за Севастополь ответите» – реваншистов, отказывающихся испытывать чувство вины за имперское прошлое. Нет, ничего мы не отдаем: мы считаем это своим – и сами мы никому ничего не должны, а раз не должны, то почему бы и не повторить. То, что начнется четверть века спустя, будет обосновываться примерно теми же аргументами, которые приводила ИА, чтобы оставить у себя в музее несколько формально чужих коллекций: «не допустить реституции».

И полигоном для тестирования этой технологии стал ее Музей.

И вот тут мы возвращаемся к вопросу К. Акинши – вопросу об ответственности Антоновой, которая, вступая на политическое поле, вряд ли рассчитывала на слишком заметный политический резонанс и вряд ли претендовала на нечто большее, чем гарантия сохранения статуса-кво в своем Музее.

Личность директора – ее частная история и ее политические предпочтения, – несомненно, наложила отпечаток на небезоблачные отношения Пушкинского с Германией, в том числе «сиамскую» связь посредством трофейных ценностей – несмотря на явный дискомфорт такого рода соединения для обоих участников.

Но есть и обратная сторона – объективные последствия немецкой агрессии для Музея; ИА была хорошо осведомлена об этом аспекте – и ничего забывать не планировала. Ровно поэтому поведение ИА – которое задним числом кажется недальновидным и безответственным: шаг от «мы никому ничего не должны» к «нам все должны» оказывается очень и очень коротким – все же можно понять; и ее речи (образца 2002 года) – пусть даже они напоминают пропагандистские штампы – не выглядят (исключительно) актерством и демагогией: «Я считаю, что невозвращение немцам какой-то части ценностей – это не компенсация, не око за око. Это вечная зарубка на память, предостережение народам: вы так ничтожны, что не можете без войн, но запомните, будет расплата. Нужно новое международное уложение, касающееся ответственности за нанесение ущерба культурному наследию. Иначе вам сбросят бомбу на Прадо или храм Василия Блаженного. Пока у нас будет золото Трои, они будут помнить, что была война. А то, что мы Дрезденскую галерею вернули, – давно забыли, и табличку там стерли. А за золото Трои музей не держится, если надо, можем его в смоленский музей передать».

Конечно, ИА не была подлинным идеологом нового типа российской государственности. Выступая в качестве морального авторитета государства-нации, она подразумевала, что нация формируется с помощью искусства: «мы» – те, кто сумел распорядиться своим художественным наследием, собрать коллекции величайшего искусства – и ответственно владеть им. Есть музей – есть суверенная нация; вот что она имела в виду; искусствовед, музейный работник – не просто «служитель муз», но «спасатель», «спаситель», уберегающий не только собственно шедевры от разного рода порч, но и – и вот тут разве что чувствуется политический подтекст – потерявшую ориентиры нацию и ослабленное государство. Как многие из нас, она не осознавала возможных последствий – и той легкости, с которой пропаганда превратит ее довольно трезвый ресентимент в дискурс обиды и реваншистскую идеологию.

В отличие от тех, кто воспользовался ее риторикой, в ее собственной позиции не было агрессии – она не размахивала вверенным ее попечению шлимановским топором и не планировала оставаться в памяти создательницей (идео)технологии, мобилизующей нацию на войну за широко понятый суверенитет; она никогда не отказывалась от «диалога», даже когда подвергалась оскорблениям за свою позицию; она вообще не была реваншисткой (и даже если и показывалась в компании с настоящими реваншистами, то только чтобы отбить у оппонентов охоту совать нос в то, что она полагает своей собственностью) – и всего лишь пыталась объяснить, что травмы настолько тяжелы, что не надо их преодолевать и проговаривать; лучше просто сохранить статус-кво в рамках общепринятой мировой практики – что упало, то пропало – и жить дальше, оставаясь при своих мнениях; никакой воинственности.

Однако так уж вышло, что не размахивала – но и зарыть топор войны в землю раз и навсегда не позволила. По мнению К. Акинши, «реституция в цивилизованной форме не состоялась благодаря действиям двух человек – это ИА и Н. И. Губенко». Однако даже сейчас Константин Акинша – никогда не перестававший размышлять над феноменом Антоновой – признается, что «уважает ее как противника – хотя бы за то, что человек по крайней мере не менял своих убеждений». Есть ли, по его мнению, значимые отличия между позициями ИА и М. Б. Пиотровского? «Разницы нет, но люди разные. Пиотровский говорит то, что от него ожидают, и если б сегодня партия сказала бы, что все нужно отдать немцам… А ИА никогда бы такого не сделала. Она бы сожгла у себя в кабинете (смеется). ИА – отпечаток времени. Фигура очень интересная – потому что она диагностическое зеркало, отражающее политические изменения, произошедшие в стране. Она сыграла в этой постсоветской истории удивительно негативную роль – но она ее сыграла, и это тоже немалое искусство. Директор музея, который положил первые кирпичики в фундамент новой полуидеологии, который сыграл огромную роль в формировании – может быть, даже без понимания, что она делает и тех, кто это использовал, – ‹…› путинской мифологии, – это бесспорно заслуживает описания»[536].

XXVI

Рафаэль Санти

Святая Екатерина Александрийская. 1502/1503

Дерево, масло. 39 × 15 см

Национальная галерея Марке, Урбино

Фигуристая – драпировка в несколько слоев ткани больше обещает, чем скрывает, – блондинка стоит на деревянном колесе, на фоне стены, выложенной плиткой: комбинация восьмиугольных звезд и крестов. Те, кто пока еще не догадался, о ком речь, могут обратиться за разъяснениями к хранящейся в Отделе рукописей Пушкинского папке переписки с Минкультом. «В 1982 году посредник гражданки Бельгии ван Лоон, проживающей в Антверпене, – докладывает ИА, – предложил купить Министерству культуры СССР картину Рафаэля "Св. Екатерина"…» Не ту, общеизвестную, которая выставлена в Национальной галерее в Лондоне, но «близкую к ней», возможно авторскую копию; из коллекции умершего в 1955-м графа, фашиста и коллаборациониста Контини Бонакосси. «Владелица картины назначила цену в два с половиной миллиона рублей, причем она согласна получить эту сумму не в твердой валюте, а в виде поставок ее посредникам определенных товаров (нефть, нефтепродукты, шампанское, водка, икра). Названная цена, по оценке специалистов, является умеренной».

Даже по официальным отчетам чувствуется, что ИА изнемогает от желания добыть для своего музея сокровище; реестрик причин, по которым правительство обязано купить «Екатерину», составлен ею таким образом, чтобы отказ выглядел идеологическим вредительством: «Насколько известно, за последние 50 лет предложений о продаже Рафаэля на мировом рынке не было. В этих условиях приобретение картины Рафаэля значительно обогатило бы музейный фонд СССР, продемонстрировало бы заинтересованность Советского государства в пополнении его культурного достояния шедеврами мирового значения и могло бы оказаться удачной пропагандистской акцией в кругах творческой интеллигенции Запада, отмечающей в этом году 500-летие со дня рождения великого живописца».

Насыщенное деталями, свидетельствующими о знакомстве ИА как минимум с азами конспиративной работы, продолжение – или, возможно, начало – этой истории находим в записях сотрудника посольства СССР в Бельгии: «7 сентября [1982 года] к Ван Лоон приехала директор ГМИИ им. Пушкина Ирина Александровна Антонова в сопровождении сотрудника посольства СССР в Нидерландах Александра Лопушинского. Ван Лоон утверждала, что Антонова убедилась в подлинности картины и заявила, что ее музей заинтересован в ее приобретении, однако единолично принять решение о ее закупке она не может. Кроме того, имеются некоторые трудности валютного характера. Далее она якобы заявила, что в случае согласия продать картину Ван Лоон лучше не пользоваться незащищенными каналами связи, а обратиться в какое-то совзагранучреждение. Ван Лоон заявила, что она согласна продать картину на условиях, предложенных И. А. Антоновой, и хотела бы получить возможность приобрести в СССР бриллианты на сумму, вырученную от продажи картины (т. е. произвести своеобразный обмен). Далее она сказала, что хотела бы во время пребывания в СССР с сыном посетить советские музеи и побывать на концертах». (Несомненное эхо рассказов ИА о первых «Декабрьских вечерах».)

В октябре ИА устроила расширенное заседание дирекции музея, пригласив туда и собственно музейных специалистов, и «внешних» – членов ученого совета: А. Чегодаева, М. Либмана, И. Смирнову, Е. Ротенберга и других. Сеньорен-конвент долго мусолил черно-белые и цветные фотографии картины, после чего прослушал баркаролу ИА о том, как в 1945-м она впервые созерцала подлинного Рафаэля, с тех пор имела множество возможностей натренировать глаз – и теперь, единственная из собравшихся, вживую видела оригинал. Вердикта «это точно Рафаэль» вынесено не было: Чегодаев склонялся, что да, Гращенков и Либман качали головой, делая неопределенные жесты в воздухе, Смирнова высказала предположение, не является ли эта «Екатерина» совместной работой Рафаэля и Фра Бартоломео; мнение Ротенберга можно диагностировать по степени увлеченности проектом его жены; так или иначе, докладывала ИА своему непосредственному начальству, – «музей признает высокое художественное качество картины, принадлежащей выдающемуся мастеру эпохи Возрождения».

Чтобы подтвердить гипотезу о принадлежности именно Рафаэлю – чье имя теоретически могло бы оправдать выделение резервов дефицитной валюты, было бы желательно продолжить серьезное изучение вопроса: получить рентгенограмму картины, сравнить ее с рентгенограммами известных произведений Рафаэля – а также организовать отечественным экспертам возможность выезда за границу, чтобы те смогли увидеть картину вживую, или, буде возможно, привезти картину в Москву – и обследовать ее силами уже не одних только музейных сотрудников, но «расширенной рабочей группы, имеющей также специалистов по итальянской живописи Возрождения из других учреждений».

Поскольку коллективный выезд/привоз на смотрины оказался предприятием чересчур дорогостоящим, была заказана экспертиза на месте – нескольким итальянским («ведущим европейским», в другой версии) искусствоведам, которые, надо отдать им должное, не пожалели чернил, расписывая достоинства предложенного объекта.

Официальная «аттестация» датирует картину 1507 годом, характеризует ее как «прелестную», уверенно называет ее Рафаэлевой и удостоверяет, что и классическая, из Национальной галереи, «Св. Екатерина», и «Св. Аполлония» из собрания Хабих (Habich), и эта написаны Рафаэлем, «несомненно», с одной и той же модели («прекрасной девушки») – «в тот переходный период, когда он уже воспринял все, чему могла научить его Флоренция, но еще до того, как под влиянием Рима он обратился к статуарной форме». Напомнив Минкульту, что пальмовая ветвь – знак мученичества, колесо – символ именно этой святой (не сработавшее орудие казни), а сияющее над ней ясное синее небо «тонко завершает аллегорию победы христианской веры», комиссия экспертов погрузилась в пучины чувственного искусствоведения: «благодаря особому выражению нежности эта религиозная картина отмечена чем-то более значительным, чем просто грация и красота», «кажется особенно трогательной», картину «наполняет мягкая печаль без малейшей сентиментальности».

Полное отсутствие малейшей сентиментальности продемонстрировали, однако ж, и чиновники Минкульта, наотрез отказавшиеся давать разрешение на приобретение шедевра, пока его не привезут на экспертизу в СССР. В июле уже 1983 года выяснилось, что владелица – Ван Лоон – в долгах как в шелках и ее не выпускают за границу; судя по протоколу дирекции, ИА дрожащим от возмущения голосом уведомила заинтересованных коллег, что, зная обо всем этом, Минкульт все же не соглашается покупать картину Рафаэля за границей, – только в Советском Союзе.

«Некоторые трудности валютного характера» оказались непреодолимы; ИА вынуждена была застыть в статуарной форме; эшелоны с нефтью, водкой и икрой остались на запасных путях – чего не скажешь о прелестной «Св. Екатерине», которая совершила кругосветное путешествие и в конце концов вернулась в родную гавань: в 1986 году ее приобрели через саудовского дилера (и международного торговца оружием) Хашогги для коллекции филиппинского диктатора Маркоса, который на следующий год умер, оставив ее жене Имельде Маркос, – и в 1991-м «Св. Екатерину» выставили на аукционе Christie's в Нью-Йорке – где за 1,65 млн долларов ее купило итальянское министерство культуры, так что теперь она выставлена на родине Рафаэля, в Galleria Nazionale delle Marche, Урбино (inv. 1990 D 73).

Автор осознает собственную недостаточную компетентность в вопросе – и все же, приложив значительные усилия для того, чтобы увидеть ту самую «Св. Екатерину» своими глазами, с трудом удерживается от того, чтобы выразить полнейшую солидарность с вердиктом главной героини: «Картина выглядит настоящим шедевром и вне всякого сомнения стала бы подлинной жемчужиной в коллекции Пушкинского».

⁂

Директорство ИА вызывало не только восхищение, но и множество самых разных нареканий, и одно из них состоит в том, что в то полстолетие, на протяжении которого она руководила Музеем, коллекции Пушкинского так и не пополнились ничем по-настоящему значительным; что по большому счету правда (за очень немногочисленными исключениями в очень поздний период: Хальс, который, впрочем, тоже производит впечатление больше атрибуцией, чем собственно живописью; «Крещение Христа» Хендрика ван Балена и Яна Брейгеля Младшего, которое запомнилось скорее своей стоимостью для музея – 20 млн рублей, примерно 500 000 евро в ценах 2012 года; и «Обнаженная в гамаке» Биссьера, сильной и любопытной для историка искусств вещи, однако едва ли способной пройти тест на принадлежность к кругу «подлинных шедевров»).

Особенно внятно артикулирует эту точку зрения последовательный оппонент ИА искусствовед А. Расторгуев, полагающий, что проблема в том, что ИА всю жизнь интересовало расширение не столько коллекции, сколько влияния – и публичная демонстрация своего дара заключать сделки в сфере аренды «шедевров мирового уровня». Сфокусировавшись начиная с 1990-х на внешних атрибутах успеха, ИА якобы упустила шанс (прежде всего в 1990-х, когда, по замечанию П. Авена[537], наблюдался «огромный передел рынка, связанный со сменой общественного строя. ‹…› Много людей поменяли свой социальный статус, многие продавали картины, и масса вещей хлынула на рынок; плюс определенная переоценка ценностей происходила, и то, что казалось неважным, стало важным и дорогим, и это тоже стимулировало продажи») сделать из ГМИИ по-настоящему великий музей, потому что была слишком озабочена светской жизнью в Музее, статусом – в ущерб приобретательству. Особенно это касается второй половины ее директорства. «За тридцать лет, прошедших после падения коммунизма, мы уж могли бы обзавестись 30 вещами, которые бы подняли статус музея до мирового. Но мы не сделали этого практически ни разу»[538].

По одному абсолютному шедевру в год – так можно было? (Искусствовед и коллекционер В. Дудаков позже охарактеризует это мнение как нелепое: «В 1990-е годы это было невозможно – ни для нее, ни для Третьяковки, ни для кого. Неоткуда было доставать деньги на шедевры. Не могли музеи конкурировать с коллекционерами. Не было таких спонсоров, чтоб, как Авен, бросить мог пару миллионов». Объясняя свой скептицизм относительно этого «обвинения» против ИА, Дудаков вспоминает «появление в 1992 году аукционного дома "Альфа-арт" и целого ряда мелких аукциончиков, которые регулярно стали промывать рынок искусства, как песок промывают в поисках золота. Поскольку золота мало, естественно, цена золота повышается. Плюс бешеные деньги, которые принесли на рынок искусства "новые русские"»[539].

А. Расторгуев сомневается, существует ли тут готовый алгоритм, но сам он – на месте Антоновой – нашел бы, как поступить: «Прийти к Путину. Я пришел бы к нему босым: знаете, на обувь у меня денег, а нам нужно купить одну вещь. Но она не понимала в этих вещах! Она не разбиралась в этих вещах! Музейщик должен быть вещевиком – до фанатизма. Он должен любить каждую пуговку. Он должен представлять… что сейчас где, в каждой коллекции. Понимаете, для этого надо иметь совершенно другую динамику ума. Для этого надо, чтобы кто-нибудь подсказал ей эту мысль. Но вот масштаб анализа Антоновой… Она бы выбила – но у нее не могло это получиться по одной причине. Она не могла "выхватить" вещь… Что надо сделать, чтобы купить этого Мантенью? Никто из музеев этого сделать не может. Музей год будет согласовывать одни подписи. Как на Западе? Существует фонд благотворительный или антиквар. Звонишь – Джонни, <нам нужна картина> И все! Так это делается. Ничего этого она не могла делать». – «Она была плохой управляющий или плохой искусствовед?» – «Она была плохой искусствовед – и поэтому плохой управляющий. Надо любить и развивать свою коллекцию». – «Но ведь вот Хальса она уговорила Усманова купить?» – «Хальс – это сильно поврежденная вещь, ну и – мало. Ничтожно!»[540]

Расторгуевские претензии могут показаться завышенными, однако что есть, то есть – точнее, чего нет, того нет.

Другое дело, что отсутствие блестящего успеха вовсе не обязательно связано с пассивностью; коллеги ИА рассказывают, что заполучить для Музея хотя бы по одной вещи художников первого ряда из тех, что отсутствуют в коллекции, было для нее чем-то вроде идеи-фикс.

И, надо сказать, история Антоновой-приобретательницы – в высшей степени «боевая». Такая ИА – азартная, толкающаяся локтями – обычно ассоциируется с ее скандальной попыткой прибрать к рукам эрмитажную часть ГМНЗИ, плюс сама она охотно расписывала всем, кто желал ее выслушать, историю своего участия в организации Музея личных коллекций, – однако по каким-то причинам умалчивала об эпизодах, связанных с ее личными методичными попытками заполучить для Пушкинского конкретные произведения; несмотря на несколько закулисный характер деятельности такого рода, это довольно существенная часть ее жизни и профессиональной активности.

С самого начала своего директорства ИА интересовалась не только выставочной деятельностью, и список приобретений Пушкинского, прямо или косвенно связанных с участием ИА, не так уж и короток. Наиболее доступными при ее возможностях были: а) полулегальные трофейные произведения, которые можно было приобретать за деньги в антикварных; б) русский авангард – который был почти нелегален, но который можно было получать в дар от разного рода наследников и коллекционеров – и хранить его, иногда показывая в дальних отделах, в ожидании момента, когда все это будет легализовано – и можно будет выставить его лицом.

Она могла бы рассказать, как в середине 1960-х обнаружила в советском посольстве в Париже пастели Натальи Гончаровой, принадлежавшие А. К. Ларионовой-Томилиной – второй жене художника Ларионова – и подаренные СССР (и устроила, сама став куратором, в самом конце 1968 г. выставку). О рисунке Синьяка, полученном ею в 1977-м в дар от Ж. Синьяк, дочери художника (плюс выдающаяся акварель «Ла-Тюрбаль», купленная тогда же. О тщательно выстраивавшихся на протяжении десятилетий отношениях с Лидией Делекторской – которая регулярно одаривала Пушкинский своими Матиссами (и не только).

Приведем лишь самые характерные сюжеты, заметив, что именно эти эпизоды биографии ИА – пусть даже завершившиеся ее поражением – составляют замечательный материал для – полушпионского/полукомедийного/полудраматического – сериала об азартном и/или одержимом гордыней директоре музея, который, заведомо не имея на то средств, отчаянно стремится сделать из своего хорошего музея лучший в мире.

Cо своих первых приездов в Париж – в середине 1960-х – ИА охотилась за выдающимся собранием французского скульптора и коллекционера, уроженца России Макса Кагановича, который, дожив до глубокой старости, подыскивал для него хорошее место. «Я была у него в доме в Париже, вставала на диван, снимала со стены какие-то вещи, о которых мы говорили (он был уже старенький, ему было трудно)»[541]. В какой-то момент она предложила устроить ему в Пушкинском персональную выставку («Европейское искусство XIX–XX веков из собрания французского коллекционера Макса Кагановича»): «Мы придумывали, как это показывать потом в экспозиции – всё вместе, именно как коллекцию, или перемешать с нашими импрессионистами и фовистами. Но у Макса для Москвы было одно условие: написать в экспликации, что экспозиция посвящена его брату-писателю, арестованному в 1949 г. за "буржуазный национализм" и умершему в лагерном лазарете неподалеку от Воркуты. Тогда министром культуры СССР был П. Н. Демичев. Он был довольно образованным, хотя и не по культурной части, по-человечески довольно милым. Но пришел после Е. А. Фурцевой на должность министра из секретарей ЦК КПСС и в смысле идеологии поблажек не давал. Юрий Любимов и Высоцкий от него натерпелись. И мне не удалось его "пробить". Так что Макс свою коллекцию передал в музей Оранжери, а с открытием музея Орсе в 1986 г. собрание переместилось туда. Идеология помешала нам получить великолепные произведения»[542]. (Помешала, однако ж, не совсем: «Белый дом» Мориса Утрилло, «У окна» Вюйара, «Четырнадцатое июля в Довиле» Дюфи все-таки попали к ИА, а не в Орсе.)

Сколько можно понять, случай с Кагановичем – далеко не исключительный. ИА – особенно во Франции, где сохранялись старые, эмигрантские связи с Россией и где было много немолодых коллекционеров, которые хотели бы, чтобы их коллекции не оказались распылены наследниками, а остались «для вечности», – много общалась с ними, смотрела вещи и пыталась навести хозяев на светлую мысль передать все или хотя бы отборную часть не куда-нибудь, а именно в Пушкинский: что может быть лучше для вещей, чем оказаться в лучшем музее Москвы, в компании с Рембрандтом, Ван Гогом и Матиссом? Разумеется, чтобы сделать такого рода идеи по-настоящему привлекательными, следовало соблюдать довольно сложный алгоритм действий: она могла намекнуть на возможность устроить у себя выставку, благодаря участию в которой ценность объекта увеличивается, – или, еще лучше, дождаться просьбы об этом самого коллекционера. Для начала ИА обычно брала у коллекционеров отдельные вещи для показа на общих выставках, те убеждались, что гарантии директора незыблемы, пылинки – сдуваются, пресса – стоит на цыпочках; затем, иногда, следовало нечто персональное – а затем уже, когда те «привыкали» к Пушкинскому, ИА пыталась настроить их на более существенный «вклад».

На протяжении большей части своей карьеры ИА завязывала и поддерживала долгосрочные отношения не только с владельцами камерных коллекций, но и с обладателями настоящих частных музеев – в диапазоне от Петера Людвига (1925–1996) до барона Генриха Тиссен-Борнемиса (1921–2002). Можно не сомневаться, что в тот момент, когда промышленник-барон, с которым ИА познакомилась еще в 1970-е, объявил о поисках нового помещения для своего собрания, на тот момент крупнейшего среди частных коллекций мира, ИА сделала все возможное, чтобы тот выбрал не Мадрид, а Москву. Неудивительны в свете всего вышесказанного ни кооптация барона в Совет ГМИИ в начале 1990-х (где он выглядел достаточно экзотически), ни подарок, который тот сделал Музею в 1988-м, – картину Маньяско «Пейзаж с монахами и отшельниками».

То же касается и ее деловых контактов с крупными компаниями и отдельными олигархами, которые в идеале еще не являются коллекционерами, но твердо намерены стать меценатами; нет-нет да они все же приводили к определенного рода успехам; так, в 2007-м «Лукойл» купил Пушкинскому замечательное «Вечернее кафе» испанца Эрменхильдо Англада-и-Камараса, а Алишер Усманов – хальсовского «Евангелиста Матфея».

Конечно, нечто новое и без ИА поступало в Музей более-менее регулярно – по самым разным каналам. ГМИИ приобретал вещи через антикварные магазины и напрямую, по четвергам, после экспертизы собственной закупочной комиссии[543], принимал в дар от физлиц, получал конфискат с таможни – и, устраивая выставки, всегда держал заднюю мысль заполучить один из экспонатов в дар, причем не особо стеснялся намекать на свои ожидания. О том, что выставка не только просветительское и светское мероприятие, но и способ пополнения коллекции музея, можно судить по откровению поэта А. Вознесенского, который однажды показывал в Пушкинском, в Частных Коллекциях, свои «видеомы»: «…у Ирины Антоновой такая традиция: если художник делает выставку, то одну из работ он должен обязательно подарить музею». И, будучи наслышанным о, мм, похвальной рачительности ИА, – которая, разумеется, прекрасно понимала, что пребывание арт-объекта в музее уровня Пушкинского увеличивает его стоимость, и поэтому брала за эту «услугу» налог в виде подарка Музею, – можно не сомневаться, что «одну из» подразумевает: одну из таких, которая пройдет пристрастный отбор директора, желающего обладать лучшим. (Вознесенский, кстати, рассказывает о своем печальном опыте нарушения этого сурового закона: «А я схитрил и все работы после выставки быстренько увез. Антоновой сказал: "Ладно, ладно, я вам потом обязательно подарю". И что вы думаете? Через какое-то время часть моих работ пропала»[544]. Что бы ни значила эта последняя фраза, без особых усилий можно вообразить себе живую, очень гоголевскую, сцену на колоннаде, где ИА придерживает полуоткрытую дверь ногой, одновременно закрывая проход корпусом, – и Вознесенского, пытающегося прошмыгнуть с объектами, которые он по наивности полагает своими, – мимо подлинной хозяйки, грозной, неумолимой и готовой заломить руку за спину всякому, кто сделает вид, будто недопонимает правил игры с ее Музеем.)

Впечатляет, что в случае поражений ИА не вешала перчатки на крюк; тот же Хальс был на самом деле вторым подходом ИА к потенциальному благодетелю – потому что в 2007-м ИА уже предпринимала попытку использовать Усманова в качестве своего агента и заполучить через него выставленную на продажу через Sotheby's коллекцию Ростроповича – Вишневской: Брюллов, Б. Григорьев и т. д.; славный куш.

Ей известно было, что предприниматель уже изъявил желание передать свою покупку государству – однако смысл этого маневра она не разгадала и, приняв желаемое за действительное, принялась бомбардировать все начальство, до которого могла дотянуться, челобитными.

7 сентября 2007-го ИА сочиняет письмо ни много ни мало Путину: «Обращаюсь к вам с просьбой оказать содействие в вопросе выбора музея, которому будет передана эта коллекция. И поддержать наше предложение о размещении ее в Музее личных коллекций ГМИИ». В тот же день подписанное ИА письмо уходит самому Усманову: «ГМИИ выражает восхищение Вашим беспрецедентным решением приобрести коллекцию Ростроповича – Вишневской. Узнав о вашем благородном намерении передать государству приобретенную вами коллекцию, мы обращаемся к вам с просьбой передать это собрание в ГМИИ в МЛК».

Одновременно ИА пытается мобилизовать и других своих знакомых, чьи мнения могли бы повлиять на решение Усманова. В архиве ГМИИ хранится экземпляр начертанного от руки, без указания адресата, эмоционального письма за авторством британского коллекционера Нины Лобановой-Ростовской, жены коллекционера же Никиты Лобанова-Ростовского (они, кстати, и сами подарили несколько значительных вещей в ГМИИ, в том числе одну «приписываемую де Кирико», что бы это на самом деле ни значило), от 25 сентября 2007-го: «Конфиденциально. Некоторые соображения о постоянном месте пребывания коллекции Ростроповича – Вишневской». Описав в увертюре зверства других российских музеев, которые всегда рано или поздно разделяют попавшие к ним частные коллекции, авторы переходят к контрпримеру. «Единственный музей в России, который показывает и сохраняет частные коллекции в целости, – это Музей личных коллекций в Москве, отдел ГМИИ. Ирина Александровна Антонова – не только выдающийся и честный директор музея, но великий патриот, который понимает, что частные коллекции являются свидетельствами истории общества. Музей личных коллекций – собрание свидетельств о той материальной культуре, которая существовала в Советском Союзе, и о тех, кто ее собирал, порой сильно рискуя. ‹…› Важно, чтобы коллекция осталась целостной и хранилась в Москве, в столице России» (Нина Лобанова-Ростовская, Лондон, 25 сентября 2007 года). Отдельно стоит обратить внимание на несколько зощенковский по интонации постскриптум: «Хочу заметить: Ирина Антонова уже десятки лет живет в одной и той же квартире и всегда снимала одну дачу под Звенигородом. "Руководители" Эрмитажа все приобрели новые дорогие квартиры и дачи за последние семь лет и поставили своих родственников на ключевые посты в музее»[545].

Попытка подложить огромный топор под компас усмановского корабля с добычей, чтобы направить его в гавань на Волхонке, не увенчалась, однако ж, успехом: дальновидный и не слишком сентиментальный благотворитель передал новоприобретенную коллекцию туда, куда и следовало: в путинскую резиденцию – Константиновский дворец в Стрельне; жестоко просчитавшейся ИА осталось лишь закусить губу.

Что касается именно 1990-х – когда в момент смены политических декораций и жизненного уклада на рынке оказалось множество отдельных ценных объектов и целых коллекций, – то относительная скромность списка приобретений Пушкинского могла объясняться не только недостаточным рвением директора, который слишком много сил тратил на превращение музея в «культурно-досуговый центр», но еще и наличием множества объективных – хотя и неочевидных – препятствий. Государство не давало Музею валюту; заработанное на выставках нельзя было тратить на международных аукционах; всякий раз, когда ГМИИ что-то удавалось купить за рубежом, это «оформлялось специальным постановлением правительства»: именно так в Пушкинский попали «рисунок Матисса, две скульптуры Э. Бурделя». Существенным негативным фактором была галопирующая инфляция. В 1998-м, когда Музей отмечал столетие церемонии закладки первого камня, президент Ельцин выделил Пушкинскому в подарок крупную сумму, на которую можно было приобрести выставленную в тот момент на продажу в качестве принадлежащей кисти Гойи картину. Однако, пока предполагаемый шедевр подвергался скрупулезной экспертизе, курс рубля рухнул вчетверо и владельцы отказались продавать его.

Как бы ни оценивать степень вовлеченности ИА в процесс приобретения новых вещей в 1990-е, трудно отрицать, что она была азартным директором не только по части сохранения существующих фондов и организации светских мероприятий, но и в том, что касается пополнения коллекций.

Нам известны ее попытки раздобыть для своего музея – не на выставку, а навсегда – Рафаэля, Караваджо, Тициана. В 1992 году – когда всем было совсем не до того – она просила выделить 2–3 млн рублей на приобретение «знаменитой картины» де Кирико «Ностальгия по бесконечности»…

Ничего из этого в коллекции нет – тем любопытнее узнать об отчаянных усилиях, которые она все же предпринимала.

В 1970-е – сама ИА рассказывала эту историю, чтобы проиллюстрировать уже известный тезис о «глубоком невежестве руководителей», – она обнаружила, что за границей можно за 600 000 долларов купить «абсолютно безупречного Модильяни». Запасшись цветной фотографией, она пошла на прием к министру культуры Демичеву и попыталась убедить его, что это большая удача и хорошая инвестиция, – тщетно; через несколько недель была получена резолюция: «Нецелесообразно». Много лет спустя после того поражения, в изменившихся исторических обстоятельствах, ИА решила попытать счастья еще раз. У Модильяни есть так называемый «Портрет Маревны»; он находился в японской частной коллекции, и в Музее в 2011 году как раз планировалась выставка «Парижская школа», где недавно выставленный на продажу портрет был бы весьма кстати. Дилеры, пользовавшиеся покровительством Института Модильяни, назвали цену, однако ни на чем не настаивали и предложили думать без спешки: включить картину в экспозицию, повисит, если понравится – купите, владелец согласен. Музею оставалось лишь вывесить картину – и водить к ней потенциальных донаторов, способных выложить заоблачные – по слухам, 9 млн евро – деньги. В какой-то момент, однако ж, стало понятно, что за «Маревной» тянется странный шлейф – ее уже пытались кому-то продать и Модильяни на поверку оказался кем-то еще. Проблема в том, что о вероятной фальшивке стало известно прессе[546] и Пушкинскому – и, что хуже, самой ИА, вслух, под запись – пришлось опровергать обвинения в заведомом «отмывании» поддельного товара, ссылаясь на множество удостоверяющих подлинность документов. Тень на репутации Музея стала еще гуще, когда в Италии арестовали директора «Модильяни Институт – Архив, Париж – Рим» К. Паризо, и одна из претензий полиции к нему состояла в том, что он подсунул ИА заведомо фальшивую картину. Осадок остался – возникала иллюзия, что, будучи предупреждена о вероятности подделки, она все же продолжала держать картину на выставке.

Попытки собрать у себя главные шедевры мира продолжались, и в какой-то момент настал черед Вермеера. Это не тот автор, чьи вещи часто выставляются на аукционах, однако в 2014-м на Christie's появилась – из частной коллекции – «Святая Пракседа» (1655), на которой изображена женщина благочестивой наружности, выжимающая из губки в изящную вазочку кровь некоего святого. Клюнув на имя (не исключено, картину специально привезли перед продажей в том числе и в Москву, в дом Пашкова, нарочно ради ИА; во всяком случае, мы знаем, что об аукционе она узнала не из газет, а предложение сделано было ей персонально), ИА начала консультации: так Вермеер это или не Вермеер, и выяснила, что это выполненная самим Вермеером копия картины другого – итальянского – художника, Феличе Фичерелли; в каком именно зале ее вешать – голландском или итальянском, – оставалось неясным. Зависнув на этой дилемме, Пушкинский упустил свой шанс – картину купил токийский Национальный музей западного искусства, и хотя «Святая Пракседа» визуально выглядит крайне «невермееровской» и возглавляет тройку главных картин Вермеера в разделе «Сомнительная атрибуция», на выставке «почти всех Вермееров» в Рейксмузеуме в 2023-м она присутствовала.

⁂

ИА вращалась в среде коллег, для которых знаточество было не просто научным направлением, но повседневной, естественной практикой – и которые регулярно давали официальные консультации антикварам относительно подлинности, отвечали на письма граждан, полагающих себя владельцами шедевров (и весьма подробно – типичное сочинение такого рода из архива Музея выглядит следующим образом: «Видимо, неверно определен и сюжет картины, присланной Вами. Это не прощание Гектора с Андромахой, а скорее Федра и Ипполит. Если было бы изображено прощание Гектора с Андромахой, то мастер позднего классицизма обязательно бы поместил здесь их сына Астианакта. Более точную атрибуцию по фото сделать затруднительно, так как оно не дает понятия ни о фактуре картины, ни о ее колорите, ни о манере письма»), – и при случае охотно брались установить авторство той или иной вещи. Музей со своей стороны – и до ИА, и при ней, и после нее, – редко имея возможность расширить свою коллекцию за счет приобретений шедевров на аукционах, рад был компенсировать это досадное обстоятельство за счет обнаружения в своих сусеках шедевров самых великих художников – и благосклонно принимал результаты экспертиз[547].

Автор много раз задавал своим собеседникам – скорее из дилетантского праздного любопытства и будучи наслышан, что способность атрибутировать вещь есть высший класс музейного ученого; «музейная работа не сводится к знаточеству, но атрибуция – это действительно квинтэссенция приобретенного в музее опыта»[548] – вопрос о способности самой ИА (никогда не позиционировавшей себя как специалист по атрибуции) найти без подсказки шедевр в куче похожих на него «обычных» вещей. «Нашла бы. Конечно, смогла бы, – уверен именитый сотрудник ГМИИ, пожелавший остаться анонимным. – Потому что она очень много видела. Очень много. Никогда не забывала посмотреть. Может быть, казалось, что она быстро смотрит – но смотрела она так, что запоминала. Она все время листала журналы, альбомы – именно пролистывала, но запоминала. Все это записывалось на подкорку… Людей с врожденным вкусом единицы, это уникумы, но вкус развивается. Так что, безусловно, могла бы… Иногда вещи какие-то помнила – из русского искусства – и говорила с гордостью: "Меня Жидков учил!" (искусствовед Г. В. Жидков, автор учебника по русскому искусству. – Л. Д.)».

Касательно способности ИА практически атрибутировать то или иное произведение искусства – почти все согласны, что у нее были вкус/насмотренность, позволяющие почувствовать «качество», особенно вещей, условно, до 1900 года, – хотя и недостаточно острый глаз, чтобы сделать атрибуцию, то есть, условно, определить, что вот это точно не Тициан – хотя на табличке написано: «Тициан». То есть «нечеловеческая интуиция»[549] – да, но «знаточество», аналог абсолютного слуха, – скорее нет; в спорных вопросах она предпочитала доверяться своим учителям и старшим коллегам.

⁂

Апофеозом приобретательского рвения ИА стала датируемая 2011-м годом история[550] о том, как в Пушкинском чуть не появилась самая дорогая картина мира. По свидетельству В. Э. Марковой, однажды ИА позвала ее к себе, выгнала всех из своего кабинета, заперлась, приобняла коллегу и сказала, что музею предлагают купить… Леонардо да Винчи. Речь шла о «Спасителе мира». ИА была настроена очень решительно – настаивала, чтобы В. Маркова внимательно посмотрела пакет документов; однако та «сразу поняла», что авторство выглядит сомнительно, и сказала, что ее ответ – нет. ИА попросила еще раз очень внимательно проверить все доступные материалы – и даже предложила чуть ли не завтра же вылететь в Нью-Йорк посмотреть на картину; Маркова, однако, сказала, что есть такие случаи, когда необязательно-то и смотреть. В результате Пушкинский так и не купил Леонардо (и Эрмитаж тоже не купил; ему тоже предлагали). Польстился на предложение коллекционер Рыболовлев, и теперь, после продажи саудовскому принцу, это самый дорогой арт-объект в истории: 450 млн долларов. Разумеется, ИА понимала, что – подделка это или оригинал – объект в любом случае «иконический» и обладание им – если сопроводить его продуманной рекламной кампанией – стало бы не просто шагом, но гигантским скачком вверх по лестнице, ведущей Пушкинский в клуб топ-музеев мира; что бы ни думала про это ее коллега. Утешением ИА – и, надо полагать, немалым – послужило открытие[551], что аналогичный саудовскому «Спаситель мира» ученика Леонардо Джампетрино из коллекции английских королей Карла I и Карла II – который с 1924-го находится в Пушкинском, – видимо, более подлинный (за счет королевской монограммы на обороте), чем то, что было продано в Саудовскую Аравию. Картину эту[552] – между прочим, на протяжении всего XIX века приписывавшуюся самому Леонардо и крайне ценимую за суггестивные свойства ее предыдущим владельцем, – недооценивают, а между тем это крупная по любым меркам рыба – заслуживающая того, чтобы прийти в Пушкинский специально ради нее.

XXVII

Николас Берхем

Старшина купцов, принимающий мавра. Ок. 1660/1680.

Холст, масло. 100,5 × 126,5 см

Галерея старых мастеров, Дрезден

Искусствовед О. Д. Никитюк (1925–2010), вознесшаяся в Пушкинский всего тремя годами позже ИА, рассказывает в своих неопубликованных мемуарах об одном музейном переполохе, случившемся в 1955 году, при подготовке Дрезденской выставки. Дамы из отдела Запада сверяли списки, по которым картины принимались десять лет назад, с официальным каталогом, и «в какой-то момент в отдел вбежала страшно возбужденная Ирина Александровна <Кузнецова>. Она сообщила, что не может найти картину под названием "Продавец моркови". Ни на одной из картин никто и ничего не продает. Она думает, что картина пропала»[553].

Ein Handelsherr, am Hafenpalast einen Mohren empfangend (1665) – малоизвестная и неизбежно меркнущая в такой коллекции, как Дрезденская (там она висит в рембрандтовском, торцевом зале, справа от «Ганимеда с орлом», вторым рядом, тусклая и неотчищенная), картина Николаса Берхема – художника, принадлежавшего к кругу голландцев, долго живших в Риме. Возможно, аллегория, но скорее жанровая сценка, в духе «бамбоччат» («нечто вроде измельчавшего отголоска караваджизма, переведенного в кабинетный формат и в область мелкофигурных композиций на пейзажном фоне», по исчерпывающему замечанию всеведущего Б. Р. Виппера). Описательное название, видимо, – позднейшая этикетка, не гарантирующая, что автор имел в виду именно то, что указано.

Пожалуй, здесь изображена ситуация, действительно связанная с какими-то переговорами – то ли о некоей сделке, то ли уже о цене; но чего? Перед нами пестрая компания в выглядящем как «итальянский» антураже – скорее во дворике при храме или дворце, чем на базаре: колоннада, лестница, гигантский, обильно декорированный, на манер Вазы Медичи, вазон, увенчанный живым павлином; развалившийся, нога на ногу, человек с внешностью Джека Воробья; дама в нарядном платье; на лестнице – музыкант с лютней. Слева – заморские гости, темнокожие, в тюрбанах – но совсем не такие, как в «Поклонении волхвов»: руки в боки, голова вперед, ни о каких подарках не может быть и речи. Ощущение, будто мы застали спор, обе стороны которого относятся друг к другу без лишнего пиетета. Все замерли, павлинище наверху изогнулся в три погибели – приглядывается, обезьяна пристроилась у ног «Джека Воробья» – прислушивается к лаю собаки; «гость» смотрит на «старшину», «старшина» – на «гостя», «дама» – на «старшину»; неясно, чем кончатся эти гляделки: то ли сейчас начнется драка, то ли вся компания ударит по рукам и отправится праздновать.

Аллегорией чего бы могла быть эта картина? Что это за солидная – с колоннадой, лестницей и целой коллекцией выставленных напоказ произведений искусства – институция, представленная элегантной дамой (над которой нависает павлин, символ гордыни), небольшим оркестром и их начальством, явно ощущающим себя всесильным? Попали ли мы на рынок – или скорее на площадку для коммуникации, пятачок, где встречаются разные культуры? И если все же смысл этого контакта – заключение выгодной сделки, то где та морковь, которой они торгуют?

Чтобы разгадать таинственную пропажу, тогдашняя завотделом западного искусства Ксения Михайловна Малицкая послала Ольгу Дмитриевну Никитюк в помощь забившей тревогу коллеге – в запас, на розыски картины. К счастью, вещь нашлась: помогло сопоставление инвентарных номеров. Подлинное название – «Старшина купцов, принимающий мавра в прибрежном палаццо»: сотрудники Пушкинского перепутали два немецких существительных, с умляутом и без: die Mohren – die Möhren. «Таким образом, – разводит руками мемуаристка, – мавр превратился в морковь»[554].

Метаморфозы, происходившие с Музеем в конце 1980-х, были не менее причудливыми – и потребовали от его хозяйки, пользовавшейся репутацией серьезного переговорщика и стратега, мобилизовать оба своих таланта. Вопрос, до этого момента казавшийся разом абстрактным и праздным, вдруг встал ребром: каково подлинное отношение Музея – и его Старшины – к тому, что называется контемпорари-арт? Верила ли она в эстетическую перспективность и долгосрочную рыночную ценность произведений, выглядевших эфемерами и радикально отличавшихся по всем параметрам от «шедевров», – или подозревала, что рано или поздно общество осознает свою ошибку и все это «искусство» исчезнет так же, как никогда не существовавшая дрезденская «морковь»?

Дело в том, что с радикальным изменением политического контекста Пушкинский, за два десятилетия до того отказавшийся от имиджа «музея отличных слепков» – ради фантома энциклопедического музея, который, в соответствии с принципом историзма, коллекционирует и выставляет все хорошее, пропуская все плохое, и позиционирует себя как площадку для встречи со всем «новым», – должен был срочно сделать выбор в пользу некой актуальной идентичности, которая – похоже, теперь уже в обязательном порядке – подразумевала создание в рамках ГМИИ главного в стране хаба по-настоящему контемпорари, не Пикассо и Матисса, искусства.

Этот «вызов времени» был инстинктивно понятен даже сотрудникам «отдела мумий», которые тоже нет-нет да и поднимали головы от своих скарабеев и ритуальных урн – чтобы наткнуться взглядом на очереди, которые теперь выстраивались не только на привычной Волхонке, но и, к примеру, на Крымском валу, где одного за другим показывали Юккера, Фрэнсиса Бэкона, Раушенберга, Розенквиста. Самые распоследние музейные тюрюки и байбаки – и те чуяли: привозных выставок-блокбастеров с вещами из MоMA, «персоналок» буквально еще вчера живых художников, мини-экспозиций в Доме графики с историческим «авангардом», развешенных в самых престижных местах «французов» из бывшего ГМНЗИ, – всего этого вдруг стало совершенно недостаточно. Раз музей энциклопедический, это означало – теперь! – что в нем должно быть представлено искусство от хеттов до Гутова, причем с упором на последнего, и если четко не объявить о скором открытии «пушкинского Помпиду», намеренного и способного интегрироваться в мировую сеть музеев с репутацией «передовых», стать игроком на глобальном рынке именно нового искусства – и нон-стоп показывать то, на чем еще не высохли краски, причем в отдельном здании, желательно не менее помпезном, чем цветаевское, – то мумии навсегда останутся один на один в лучшем случае со школьниками, которые нанесут свой следующий визит в Музей уже в компании со своими детьми, а в худшем – с хеттами.

Вопрос о том, почему наиболее очевидному, отвечавшему всеобщим тайным чаяниям проекту развития Музея так и не суждено было сбыться, есть вопрос о персональных отношениях ИА с современным искусством.

Попытка ответить на него, опираясь на анализ ее многочисленных публичных высказываний, приводит к озадачивающему результату.

По большей части она предпочитала не вдаваться в подробности – и, отводя глаза, складывать руки в смиренном жесте «намасте»: «…современное искусство – не плохо и не хорошо, это просто нечто другое, принципиально иной вид художественной деятельности»[555]. Однако если в парадных интервью она ограничивается этой витиеватой конструкцией, то в неотредактированных версиях (сохранившихся в «антоновских папках» в отделе рукописей ГМИИ) ее монологи производят впечатление цитат из сорокинских писем Мартину Алексеевичу: «…как-то по-другому, вот этот вид деятельности человека, когда он должен поставить 4 чурбачка и там что-то такое про них думать или когда он берет тушу – я видела на Гамбургском вокзале в Берлине – тушу свиньи, помещает ее в раствор, тут такой огромный типа аквариума, и показывает как экспонат. Страшное дело. Дурно становится. Он рассчитывает на то, что вам станет дурно»; или в более короткой, чечеточной, версии: «…три столбика, два столбика, пять столбиков – ни о чем!»[556] (замечание, отсылающее, похоже, к опыту посещения Sensation – берлинской выставки молодых британских художников из Галереи Саатчи в конце 1998 года).

Экспромтные – во включенный микрофон – комментарии относительно творчества конкретных, живых и здравствующих художников всегда были скорее ахиллесовой пятой, чем коньком ИА. Иногда, в ответ на предложение выделить кого-то, ИА неожиданно останавливалась на хлестаковском формате, уместном скорее для светской хроники, чем искусствоведческого комментария («Очень люблю современных художников наших, дружу с ними… И с Наташей Нестеровой, и с Дмитрием Жилинским. И молоденькая девочка-абстракционистка, "Триумф" с моей подачи молодежный…»); иногда, указывая на тщету того или иного художественного метода, она извлекала из кармана лупу своего персонального опыта, чтобы плотно погрузиться в материал («Возьмем, например, концептуализм. Вот я стою перед картиной Эрика Булатова. Что за изделие передо мной? Чего оно требует от меня? Мне это довольно просто понять. Мне задана загадка. Я ее разгадываю быстро. Ах, ты хочешь сказать, что заря на горизонте для человека, которого ты называешь отвратительным словом "коммуняка", – это ковровая дорожка для начальства? Все, я разгадала, а остальное мне неинтересно. Я к этой вещи больше никогда не приду. Это односмысловое, одноразовое искусство, вот как я его называю. Это как плохой спектакль. Я пришла, посидела, забыла. А на хороший я должна ходить постоянно. Вот как я ходила на "У врат царства" с Качаловым. Это меня насыщало, давало мне какую-то внутреннюю жизнь. Я каждый раз рыдала от восторга. Нынешнее искусство не повергает меня ни в слезы, ни в смех. В смех иногда да, но оно не дает мне никакого эмоционального подъема – просто ничего»[557]); другие ее аналитические устные высказывания, касавшиеся деятелей современного искусства, циркулировали – разумеется, в самом узком кругу – в качестве мемов: «То есть он <С. Ануфриев> идет в некий поток, в некую телесность – то, что он видел во Флоренции и прочих местах, он заманивает в круговорот, пестрый и бессмысленный, как крыло павлина. И того более – этот круговорот он разводит пальцем, размазюкивает до самых границ, на полное пространство искусства».

К чести ИА надо сказать, что, даже провоцируемая под камерами, даже прибегая к туманным формулировкам вроде «мы этого не знаем, что там из подворотни лает Кулик», она никогда не позволяла себе вести себя «как Хрущев в Манеже». Отметить неприемлемость для себя некоторых практик («Что во мне вызывает презрение, так это какая-нибудь разлагающаяся акула или боров в спирту. Художник хочет вызвать во мне эмоцию – тошноту, отвращение, – но сам себе противоречит. Он ее вызывает, но это не искусство. Я хожу по выставке, как по кладбищу. Мертвечина»[558]) – да, но не топать ногами, не совать два пальца в рот и не опускаться до хорошо известного ей критического дискурса сталинской эпохи: никакого «блефа», «шутовских кривляний», «уродливых гримас» и т. п.; и уж тем более никаких напрашивающихся прицепом заявлений о «духовном превосходстве» отечественной, реалистической традиции.

И к вопросу о компетентности: несмотря на приписываемую ей слепоту, не позволявшую отличить мертвую акулу от мертвого борова в качестве иллюстрации физической невозможности смерти в сознании живущего, можно не сомневаться, что она прекрасно могла в 1960-х объяснить генезис и природу «фигуративного ташизма» Зверева, в 1970-х – отличить на глаз упакованные предметы Краснопевцева от коробков Рогинского и коробок Купера, а в 2010-е, в ответ на попытку К. Собчак[559] подарить ей альбом Франциско Инфанте с разного рода кинетическими объектами, – фыркнуть «да знаю я все это» не просто от раздражения, с потолка, а потому что колдеровские, до всякого Инфанте, мобили она увидела впервые в конце 1950-х (да еще и показывала их в своем Музее в 1977-м[560]).

С кураторской практики на фестивальной выставке 1957-го и на протяжении всех 1960–1980-х до ИА, несомненно, долетали сквозняки из параллельного мира диссидентского искусства (представители которого нередко с выпавшими челюстями выходили с выставок в ее Музее). Она едва ли самолично присутствовала на «бульдозерной выставке», но теоретически можно вообразить ее и на вернисажах в Измайлове, и в «Пчеловодстве» на ВДНХ; через И. Данилову, через искусствоведов Сарабьяновых, через Рихтера (который, по свидетельству Рабина, бывал в Лианозове – и интересовался) и Шнитке она могла слышать и знать о происходящем. Трудно представить себе ИА в одном кадре с (молодым) Лимоновым (как и его с ней) – но и с ним она наверняка была знакома через одно рукопожатие; и никто бы не удивился, если бы обнаружил в ее гардеробе, среди жакетов из ателье МОСХа на Волхонке, сшитые им брюки.

Официальный – и транслировавшийся ею самой – (исторический) нарратив состоял в том, что мы – наблюдая (с исключающего возможность инфицирования расстояния) за тем, что в ответ на некий культурный запрос общества, возникший в связи с политическими трансформациями конца 1960-х, разворачивается проект, апроприировавший термин «искусство», однако вышедший за рамки художественной европейской традиции и, по сути, не являющийся искусством в том смысле, в каком искусством были Микеланджело, Веронезе и Пикассо, и опираясь на обширную сеть связей, созданную за десятилетия (ее) счастливого правления, – досконально изучили иерархию контемпорари-арт во всех аспектах, включая текущую рыночную конъюнктуру. Именно поэтому «как только стало можно», мы методично принялись «показывать» компетентно отобранное – Уорхола в 1977-м, Дали в 1988-м, Бойса в 1989-м (задним числом эти три выставки превратились в заветную комбинацию карт, позволявшую ей перекрыть любое обвинение в недостаточной «современности»: знаю ли я – Инфанте?! Милочка, мыпервыепоказалиуорхоладалибойса!) и так далее. Апогеем этого «и так далее» стал вошедший в историю мирового акционизма день 9 октября 1991-го: будто ей мало было выставки «формалиста» Генри Мура непосредственно в Белом зале, она позволила прямо там художникам из не обремененной долгой историей группы «Музей» провести перформанс: «Специально изготовленный трехцветный хлопчатобумажный шнур длиной около двадцати пяти метров после непродолжительной демонстрации… был частично разрезан на пятьдесят мелких кусочков (фрагментов). Рядом с гобеленом Мура "Три судьбы" (Кат. 116, тар. 27.) фрагменты Шнура-Мура упаковывались в стерильную посуду – чашки Петри и раздавались всем желающим. Получившие кусочки шнура оставляли свои имена и координаты»[561]. Если это не либерализм и толерантность, то что тогда либерализм и толерантность? Если и после этого называть ее консервативным директором – то кто тогда, спрашивается, прогрессивный?

Не удовлетворяясь статусом апостола добра, курирующего отношения между претерпевавшим сложные трансформации посттоталитарным государством и современным искусством, она пыталась репрезентировать себя как евангелиста последнего: «привезла Бойса и Кабакова» она произносила примерно с той же интонацией, что про дважды спасенную Сикстину, – и не мудрено, потому что, по сути, она дважды спасла и Бойса тоже: сначала обнаружив неведомое чумазое существо в шахтах западного музейного мира и второй раз поместив эту жертву войны против настоящего искусства под сияющие лучи славы Пушкинского. Музея, чье право первородства и монополии на современное искусство в СССР неоспоримо: «Все главные выставки в России вышли из нашего Музея», вот тот азан, который, если бы Пушкинский был мечетью, раздавался б по пять раз на дню со всех минаретов.

Что, по-видимому, предполагает канонизацию ИА в качестве пионера современного искусства – из той же железной когорты, что Андрей Ерофеев, Ольга Свиблова, Иосиф Бакштейн, Виктор Мизиано.

Бытует, однако ж, и другая версия: будто бы на самом деле ее персональный верхний уровень приятия «современности» – это Пикассо, Матисс, Модильяни, Шагал и Тышлер, а все, что «дальше», она на дух не переносила, потому как это казалось ей не столько художественной экспериментальной практикой, сколько родом коммерческой деятельности. Разумеется – энергично посещавшая не только постоянные экспозиции музеев, но и выставки контемпорари-арт (и несомненно получившая представление, среди прочего, о жанрах инсталляции и перформанса), – она знала, что у значительной части арт-истеблишмента станковая живопись, скульптура «как у Фидия и Микеланджело» вызывали ироническое недоумение: не соответствует требованиям «актуальности», мертвечина, часть пропаганды буржуазной, коммерческой культуры, для привлечения толп туристов. Что ж, очень может быть. Очень может быть, что для кого-то художественный язык классической живописи и девальвировался; и не исключено, что этот кто-то вместо старомодных Диккенса и Толстого упивался чтением инструкции для утюга – почему нет, пожалуйста; но здесь, пока она директор, в апсиде Белого зала будут показывать «Джоконду» и «Аллегорию Живописи», что бы ни думали об этом в Нью-Йорке, Дюссельдорфе и Лианозове; и пусть на кого-то перестали действовать цвет, свет, теплота красок, композиция шедевров живописи – о своем персональном опыте потери чувствительности она никогда не рапортовала, зато, наоборот, с каждым годом все охотнее демонстрировала прессе пробирки с образцами своих слез, пролитых перед такими-то и такими-то (настоящими!) картинами.

Соответственно, именно невозможность «установить эмоциональный контакт» с мертвой акулой и сыграла роль подсунутого под компас «топора Негоро», который и воспрепятствовал тому, чтобы Музей лег на единственно правильный на тот момент курс. Если директор потенциального центра современного искусства так относится к профильному материалу[562] – что ж, найдутся партнеры полюбезнее и посговорчивее. Да, время от времени она пускала к себе в музей одного-другого художника «из нынешних»; пускала – но скрывая приступы тошноты и зеленея при малейшей попытке вырвать у нее публичную декларацию о лояльности современному искусству; и с такими ограничениями, которые считывались как недвусмысленные сигналы о недостаточно высоком для ее Музея статусе художника Х. Один такой «икс» – Кабаков – был сослан со своими инсталляциями в Дом графики, другой не был допущен в Белый зал, который просто закрыли наглухо, – и вынужден был ютиться на колоннаде: Уорхол. Ничего не стоило показать его в самом «парадном» месте Музея – но «она в данном случае вошла в абсолютный клинч»[563].

О мучениях Музея при выборе верного пути в сложившихся обстоятельствах и при естественных исторических обременениях можно судить по программной статье двух искусствоведов Пушкинского: специалиста по современному «неофициальному» искусству Сергея Кускова и подлинного бриллианта в короне Волхонской империи, хранительницы «импрессионистов» и создательницы ядра предполагавшегося Музея современного искусства Марины Бессоновой[564].

Никоим образом нельзя трактовать этот текст как крик о помощи или жалобу на директора – и все же из него явствует, что, несмотря на целую гирлянду удачнейших «современных» выставок в 1980–1990-е, от Шагала до Гриши Брускина, они «не были объединены никакой программой и в большинстве случаев принимались в качестве предложений партнеров». Что в недрах Музея тлеет если не потенциальный конфликт, то известное противоречие между некоторыми сотрудниками, мечтающими о более плотных контактах с настоящим, живым контемпорари-арт, – и «дирекцией», которая демонстрирует странную отчужденность от такого рода искусства. При этом, трижды мигают авторы, речь идет не о стандартной советской оппозиции: «консервативное – прогрессивное» и даже не о «каких-либо предвзятостях». Как и многие аналитики – пытавшиеся поразмышлять о Пушкинском в жанре d'où venons nous? que sommes nous? où allons nous? и мерах, необходимых, чтобы оказаться в негласном списке институций, которые «возьмут в будущее», – авторы статьи вынуждены констатировать объективную невозможность выбрать безрисковую стратегию развития, которая гарантировала бы и сохранение репутации «храма» традиционного искусства – и статус главной витрины страны для «контемпорари».

Риск меж тем не просто желателен, а нужен позарез; но раз «дирекция» ничего сама не инициирует и не санкционирует – то та, другая, имеющая сейчас рыночное преимущество сторона попросту перестает воспринимать Пушкинский с его колоннадами и парадными залами как адекватного партнера; пример «невстречи» ГМИИ с Ансельмом Кифером – чья выставка была бы прорывной – в этом смысле очень показателен. Манифест ли это о капитуляции (некоторая разлитая по тексту меланхолия подразумевает возможность и такого толкования) или тревожный набат, извещающий о необходимости немедленной всеобщей мобилизации, сейчас не так существенно; но это серьезная претензия – особенно на фоне успехов конкурентов – Эрмитажа, ГТГ и Русского – по этой части.

Что же все-таки стало причиной потери аппетита к риску – у человека «азартного, не привыкшего упускать что-то хорошее, раз уж оно само шло в руки»?[565]

Не давая лишней пищи тем, кто склонен видеть в поступках ИА подтверждения своих эйджистских и идеологических клише («вьё-шапо», «красный директор»), следует все же упомянуть о наличии поколенческого разрыва – который оказался непреодолимым даже для таких «прогрессивных», незашоренно мыслящих и «насмотренных» личностей, как ИА.

Описывая отношения ИА и ее круга с контемпорари-арт, В. Мизиано употребляет термин «блокировка». «Будучи аспирантом, я присутствовал в Институте искусствознания на докладе о парижских впечатлениях <мужа ИА> Евсея Иосифовича Ротенберга, просвещеннейшего, умнейшего человека. Он вынимал свои блокноты – и, посматривая в них, рассказывал о Париже – очень интересно, очень глубоко. Но когда доходил до современного искусства – он блокировался и говорил очень пренебрежительно. Это было общим местом в Институте истории искусства – это восприятие, этот барьер, который начинался с неоавангарда 1960–1970-х, может быть, с абстракционизма 1950-х. Это разделялось всеми <искусствоведами> – и из Пушкинского, и из Института на Козицком. Великие знатоки художественной культуры от древности до Феллини и Антониони, живые, с хватким умом и, что существенно, "либерально мыслящие" люди, когда речь заходила о 1968 годе, говорили: вы меня извините, наверное, это мракобесие, но мне кажется, 1968 год – это взрыв иррациональности. Это нечто, находящееся за порогом культуры»[566]. По Мизиано, «блокировка» эта связана с интуитивным ощущением либеральных слоев гуманитарной интеллигенции, что у контемпорари-арт, особенно того, что «после 1968-го», то есть искусства заряженного, ангажированного, есть некий идеологический шлейф – и пусть он радикально отличался от набившего им оскомину советского, все равно сама чрезмерная близость «всего этого комплекса идей, этого типа поведения в культуре к какому-то политическому аффекту» по умолчанию заставляла сторониться его. К нему относились «с легкой брезгливостью, некоторой настороженностью, в лучшем случае с индифферентностью»[567].

Именно отсюда – обратная сторона этого недоверия – эскапистская, по сути, интенсивная научная деятельность «наиболее высоких и тонких тогдашних интеллектуалов», связанная с изучением Византии, допетровской Руси, Средневековья, Ренессанса, «связи времен», «странных сближений», «диалогов» – чего угодно, кроме актуальной социальной позиции[568].

Из-за идеологического ли шлейфа, просто ли от аллергии на то, что Б. Р. Виппер называл «полной потерей пластического образа», или в силу вполне понятной тревоги хозяйки Музея, типологически схожей со страхом гоголевской Коробочки («это» скоро кончится, и она останется с грудой мусора, а за потраченные деньги придется отвечать перед государством), но как западное (после 1968), так и отечественное искусство (года после 1977-го) оказывалось за порогом психологически допустимого. Именно поэтому самоотождествление людей «этого круга» с условно «левым МОСХом», пусть очевидно компромиссным, более естественно, чем с концептуализмом и условным же «Кабаковым». И именно поэтому, несмотря на предпринимаемые с 1960-х отчаянные попытки ГМИИ залатать самую крупную свою дыру, XX век (заполучить Леже, Гуттузо, Рокуэлла Кента, Бидструпа, относительно свежий рисуночек – pour le grand Richter – Пикассо c голубком), директор – осознававший, что перспективы такого рода собирательства заведомо ограничены, – продолжал искать золотой ключ в небесный Пушкинский «под фонарем» (В. Стерлигов и Т. Глебова, Т. Назаренко, Н. Нестерова, И. Голицын, Д. Жилинский), а не в неизведанной тьме отечественного современного искусства, где, не исключено, можно было нашарить что-то подобное Флюксусу, арте повера, ситуационизму и концептуализму – и сконструировать на этой базе национальный аналог контемпорари-музея.

Искусствовед и куратор Андрей Ерофеев, собиравший произведения «неофициальных» художников 1970–1980-х годов, был, по его словам, одержим идеей создать в Москве музей современного искусства. Для реализации своего революционного проекта ему требовалась база – и, естественно, наиболее подходящим местом, куда можно было, как он сам выражается, «подбросить коллекцию», казался Пушкинский (где работал его хороший знакомый В. Мизиано). В 1983-м его представили ИА, и, похоже, на словах ему удалось заинтересовать ее: получить нечто вроде благословения, подразумевающего статус внештатного «консультанта». «Художникам я говорил, что музей уполномочил меня выполнить деликатную миссию – тайно собрать неофициальное искусство. А музейщикам – что являюсь представителем художников и от их лица готов передать в дар коллекцию. Никто, естественно, никаких поручений мне не давал. В общем, это был чистый авантюризм, чичиковщина»[569] – на вполне, впрочем, рациональных началах: художники, которые, вообще-то, не слишком хотели отдавать свои работы в обычные музеи, когда речь зашла о Пушкинском, не кобенились – это позволяло им писать в своих CV «работы находятся в собрании ГМИИ»; отдел графики был рад безвозмездно увеличить коллекцию; Ерофеев – оказывался не только радикальным искусствоведом, но и настоящим куратором. Единственная проблема состояла в том, чтобы получить санкцию директора на помещение в закрома уже собранного урожая. Сначала он показывал образцы внутри музея: И. Е. Даниловой, В. Мизиано, И. Левитину, Леле Кантор и другим. Они произвели первичный отбор, указав на самые радикальные вещи, которые заведомо не пройдут, ни в дар, ни через закупку; однако когда сама ИА увидела выборку из «400 работ 35 художников», от Кабакова[570] до «Мухоморов» (только графика, потому что Пушкинский из современного отечественного собирал только графику), то указала самозваному куратору на дверь; по словам Мизиано[571], они пытались мягко убедить ее, однако тщетно.

И все же ключевым моментом для разрешения вопроса об отношениях ИА с современностью – и определении будущего пути развития Пушкинского – стала история о большой сделке с Музеем Людвига.

Петер Людвиг принадлежал к тому же поколению, что сама ИА. Западногерманский «шоколадный король», владелец брендов Lindt и Trumph, он методично покупал искусство – и создавал музейные институции всех мастей всюду, докуда мог дотянуться: собственный музей в Кёльне плюс несколько Домов, Институтов и Форумов искусства в других городах Германии. Среди прочего он приобретал и в широком смысле современное искусство. Пополнялись коллекции по многим каналам – например, русский авангард через галерею Кристины Гмуржинской и через советского посла в ФРГ Семенова, которые, видимо, и познакомили его с ИА. Та наверняка встречалась с ним в 1970-е еще в Германии, а в сентябре 1980-го он приезжает в Москву с намерениями приобрести здесь современное советское искусство; в архиве ИА есть его письмо за этот год с просьбой встретиться – и она любезно отвечает ему, что будет рада.

По каким-то причинам – похоже, скорее из тщеславия, чем по соображениям благотворительности или пропаганды – ему хотелось стать кем-то вроде просветителя, помогающего подключить к современному художественному дискурсу в том числе и советских граждан, и уже с начала 1980-х, одно за другим, он делает ИА предложения – заманчивость которых могла соперничать только с таившейся в них опасностью, так что при всем желании у нее не было полномочий самой ответить на них «да». Так, в 1983 году ИА отчитывается своему непосредственному патрону в министерстве Генриху Попову о том, что «в Музее было рассмотрено предложение П. Людвига временно включить в экспозицию входящие в его собрания произведения современного западноевропейского и американского искусства… Учитывая фрагментарность нашего собрания искусства ХХ столетия, предложение П. Людвига представляется интересным». Впечатляет даже не сам «список Людвига» (Дикс, Марке, Кандинский, Кокошка, Шагал, Арп, Брак, де Кирико, Модильяни, Клее, Миро, Мур), сколько тон ИА: она докладывает об этом предложении с ледяной невозмутимостью, будто ей предлагают коллекцию календариков или пианино самовывозом. Впрочем, и партнер по переписке у нее был того же поля ягода: если какой-то малосведущий культур-бюрократ тут же полез бы в верхний ящик своего стола за орденом Ленина для феноменально щедрого немца, то Генрих Попов, несомненно, понимал, что все они по отдельности – великие художники, но в совокупности не кто иные, как «формалисты» – троянский конь. В 1983-м термин «формалисты» не только продолжал использоваться – но и оставался клеймом. В течение года ИА мурыжили с решением – сначала вроде бы согласились принять выставку под условным названием «Западноевропейское искусство ХХ века из музея Людвига в Кёльне» и уже вроде бы даже предварительно наметили дату, но затем все откладывали, откладывали[572] – пока, примерно через год, не дали понять ИА, что «Управление (изобразительных искусств и охраны памятников Минкульта СССР) отказалось принять выставку».

С наступлением эпохи перестройки переговорный процесс реанимировался, а щедрость немецкого промышленника возросла – и теперь он намеревался не просто выдать Пушкинскому коллекцию на длительное экспонирование, но еще и подарить ее (не целиком, но значительную часть) – вместе, однако ж, с аппетитами: единственным – и, в сущности, таким понятным – его условием было, чтобы эта коллекция разместилась в помещении, которое носило бы название «Галерея Людвига».

Нюанс: из переписки ИА с министерством можно узнать, что Людвиг настаивает еще и на том, чтобы «людвиговской» называлась не только галерея, где показывается собственно его коллекция (50 картин в качестве дара и 100 для долговременного экспонирования), но и все помещение, где ГМИИ планирует показывать искусство ХХ века. ИА, однако ж, сочла «неприемлемой» саму постановку вопроса о присвоении его имени большой части художественного собрания Музея – и уведомила заинтересованных лиц о том, что вынуждена отказаться от переговоров о даре. Трудно сказать, было ли это попыткой «сбить цену» и укрепить свою переговорную позицию – или равнодушием к самому объекту. В целом ИА, безусловно, понимала значение коллекции Людвига.

Из более позднего письма И. Е. Даниловой в Минкульт явствует, что, несмотря на решительную позицию «Мадам Нет» с Волхонки, неистовый шоколатье все же не расстается со своей голубой мечтой осчастливить Музей – и согласен с предложением ГМИИ передать свои шедевры в три этапа: прямо сейчас, в 1992-м, к 80-летию учреждения – 14 картин, еще 36 – к открытию уже почти готового на тот момент Музея личных коллекций при ГМИИ, наконец, 100 картин – «ко времени ввода в строй здания, где будет размещен отдел современного искусства, начиная с ХХ в.». Тут, однако ж, возникает нюанс номер два: строительство «Галереи Людвига в музее им. Пушкина» должно завершиться в пределах десятилетнего срока, в противном случае все картины будут возвращены в Германию. Но кто, спрашивается, в 1992-м мог дать кому-либо какие-то гарантии построить новое здание – при музее, который не всегда в состоянии был найти деньги на замену перегоревших лампочек в витринах? И действительно, НА ТОТ МОМЕНТ размещать коллекцию было негде.

Позиция ИА вызывает уважение своей определенностью, продуманностью и реалистичностью: антоновский музей – это антоновский музей, Пушкина в названии более чем достаточно. А уж навязывать Музею какие-то условия по дедлайнам строительства, угрожая в случае просрочки отменой контракта, – ну, так, возможно, действуют какие-нибудь торговцы морковью или другой снедью, но здесь такого рода продукция едва ли найдет своего покупателя.

Однако ж реальность 1993 года состояла еще и в том, что если Пушкинский (у которого, конечно, была честная, за счет наработанной за тридцать лет репутации самого прогрессивного музея, фора; которому, как показал казус с Андреем Ерофеевым, готовы были отдавать свои работы самые новые художники; который притягивал к себе даже таких декларативно независимых от институций людей, как И. Кабаков) прямо сейчас не объявит о создании своего, флагманского для Москвы и страны, музея искусства ХХ века, то это сделает кто-то другой, и не один – и о доминировании, а тем более монополии в Москве, а тем более серьезной статусной конкуренции с Эрмитажем можно забыть.

Ровно поэтому, отвечая на вопросы журналистов, открытым текстом спрашивавших, не потому ли Пушкинский не создает внутри себя отдельный музей современного искусства, что «замыкается в неких "академических" рамках», ИА шевелит пальцами в воздухе: идея, опять же, «некоего» филиала ее Музея, посвященного этому периоду, не похоронена – и в качестве подтверждения упоминает о своей «работе» с западногерманским коллекционером Людвигом.

И все, кто слушал ее, понимали, что теперь, когда вопрос об идеологической токсичности коллекции был снят, ей – именно ей, ИА, – надо было ответить на прямой вопрос: берет ли она на себя ответственность гарантировать, что в Пушкинском будет отдельный музей искусства ХХ века – не начала ХХ века, а всего, и после 1968-го тоже – вплоть до 1999-го? Готова ли она сама к тому, что ее Музей будет таким – и с таким? Готова ли она отнестись к контемпорари-арт, шокирующему, неприемлемому, непонятному, рискованному, с уважением и серьезностью – или оно так и останется для нее родом коммерческой деятельности, вроде торговли шрёдингеровской «морковью», которая сегодня есть, а завтра, возможно что, и нет, – в отличие от «обычного» искусства, где «шедевры», помимо рыночной, обладают бесспорной и очевидной эмоциональной ценностью?

И она ответила – легла, что называется, костьми, но не отдала ни пяди: назвать зал непосредственно с собственностью Людвига в его честь теоретически возможно, однако идею крещения целого здания именем некоего торгаша следует забраковать как «нецелесообразную».

В 1995-м «Музей Людвига» – с коллекцией, в которой были и Кифер, и Базелиц, и Кунс, и Твомбли, и Лихтенштейн, и Бойс, и Кабаков, и Баскиа, и еще десятки имен, вплоть до старого знакомого ИА Пикассо, – триумфально открылся в Русском музее; а сам благодетель приказал долго жить в 1996 году – отписав Русскому возможность не только владеть и экспонировать, но еще и бесплатно обмениваться шедеврами из других своих музеев.

Что до Пушкинского[573], то здесь все подозрительно напоминало историю с другой немецкой коллекцией: как и в 1955-м, сначала улетучился «торговец морковью», а затем и старшина, и мавр, и все остальные картины из гигантского собрания.

Пушкинский остался несолоно хлебавши – все такой же гордый, такой же трезвомыслящий, такой же прогрессивный, такой же академичный, с той же самой ИА: поджавшей губы, несговорчивой и неприступной, картинно застывшей под огромным невидимым павлином, символом чьей-то гордыни.

XXVIII

Теодор Жерико

Портрет женщины, одержимой карточной игрой. 1822

Холст, масло. 77 × 65 см

Музей Лувр, Париж

В 1822 году по заказу знакомого доктора Теодор Жерико нарисовал десять портретов сумасшедших, пытаясь зафиксировать, как отражаются внутримозговые патологии на внешнем облике пациента. Среди них был портрет старухи – точнее, «женщины, одержимой карточной игрой», в облике которой сплелись безумие и макабр.

В 1968-м портрет из Лувра оказался в Пушкинском на выставке «Живопись французского романтизма» – где, разумеется, всеобщее внимание было привлечено к эскизу «Плота Медузы», «Дерущимся на конюшне арабским лошадям» Делакруа и – противоположная грань заявленной темы – тончайшему энгровскому «Реже, спасающему Анжелику». Тем не менее, рассказывая о выставке в интервью «Советской культуре» от 31 декабря, ИА упоминает в числе главных шедевров, которые произвели впечатление именно на нее, как раз «Сумасшедшую»; в каталоге указывалось, что портреты Жерико «могут быть поставлены рядом с полотнами молодого Тициана и Рембрандта. Своим строгим реализмом они открыли дорогу искусству Курбе, Дега и Мане».

Облик этой женщины и упомянутая в названии ее портрета «карточная игра», в комбинации с обстоятельством места «в Пушкинском», наводят мысли о «Пиковой даме»: еще один образ, с которым почему-то ассоциировалась ИА в сознании некоторых своих знакомых.

«Пушкинский сюжет» в жизни ИА разворачивался в нескольких плоскостях.

В первую очередь коллизия с названием. Она оказалась хозяйкой музея, который с 1937-го, в честь траурного юбилея, стал «имени Пушкина», не имея к Пушкину, по сути, ни малейшего отношения (Пушкин бывал в салоне З. Волконской, с фамилией которой связано название улицы, где обретается ГМИИ; на этом все «связи» обрываются), – и который с этого момента вынужденно вовлечен в нелепую путаницу как минимум с Пушкинским домом, а также с другим московским пушкинским музеем – который просто-Пушкина и которым, еще одно imbroglio, руководил ее однокашник Крейн (где и у которого некоторое время работал сын ИА, знавший, кстати, всего «Евгения Онегина» наизусть); собственно, поэтому иногда, во избежание недоразумений, уточняли: «Тот пушкинский, который Цветаевский, на Волхонке». Ко всему можно привыкнуть, привыкли и к этому; влиятельный искусствовед Чегодаев оценивал присвоение имени Пушкина в 1937-м сдержанно: странновато, но лучше, чем Кагановича, Горького или Ленина, другим вот меньше повезло. Однако у многих это название вызывало вопросы, и в «переходную» эпоху, когда переименования превратились в нормальный инструмент политической практики, тема вновь стала муссироваться. Действительно, почему бы не избежать сбивающего с толку несоответствия формы и содержания – и не переименовать Музей? Академик Лихачев, к примеру, заявил, что неплохо было бы сделать его «Цветаевским». Далеко не только Лихачев – много кто; даже М. Б. Пиотровский вспоминает, что уговаривал ИА осуществить нехитрый ребрендинг, который пойдет музею только на пользу: «Ирина Александровна, зачем вам это название традиционно-номенклатурное – музей Пушкина? Есть Цветаев, есть Музей Цветаева – все просится. Московский стиль, московские галереи – Третьяков, Цветаев, прекрасно, при чем тут Пушкин?»[574] Идея отказаться от того, что и так неплохо работало, – да еще и идеи относительно ее музея, исходившие от кого-то еще, – вызывали у ИА раздражение – и она не собиралась идти на поводу у разного рода провокаторов: «Все читали статью Д. С. Лихачева в "Советской культуре" о переименовании музея, – говорит она на собрании дирекции 11 января 1990-го. – Я не согласна с позицией Лихачева, но этот вопрос надо обсудить… Имя, которое присваивают музею, – это ведь тоже история. Снимать имя можно, только если данное лицо себя опозорило. Безнравственно снимать имя Пушкина в одной компании с именем Жданова. Есть второй ряд аргументации. Цветаев осуществлял идеи пушкинского времени…» Вынужденная проговаривать азбучные истины – Пушкин фигура того же масштаба, что Моцарт, Рафаэль или Гёте, преклонение перед которыми не зависит от текущей политической конъюнктуры, – в какой-то момент ИА приводит если не самый убедительный, то самый понятный довод: «Я не хочу войти в историю человеком, который снял имя Пушкина. Он не Сталин, он не Брежнев. Снять имя Пушкина – в этом есть что-то непристойное, это ужасно».

В ноябре 1992 года ИА – никогда не слывшая эталоном косности, но занявшая в этом вопросе радикально консервативную позицию – написала в Минкульт целое письмо, подробно объясняющее нежелание отрекаться: «Вопрос о переименовании дважды рассматривался на ученом совете Музея, и в решениях было выражено мнение, что переименовывать музей нельзя, тем более что тот Музей, в том виде, в котором его создал И. В. Цветаев, больше не существует. И. В. Цветаев собирал в основном слепки. Нынешний музей с его обширными и разнообразными коллекциями подлинников произведений различных жанров мира искусства сильно отличается от цветаевского – он стал более широким и значительным. Музей – живой организм, сильно изменившийся со времен И. В. Цветаева. Его переименование было бы актом неуважения к истории Музея. Имя Александра Сергеевича Пушкина – собирательное для всей нашей культуры. В связи с вышеизложенным считаем переименование ГМИИ им. А. С. Пушкина нецелесообразным»[575].

Помимо раздражения из-за попыток посторонних давать ей советы, наверное, у нее были и практические резоны, например: узнаваемость бренда Pushkin Museum за границей, где от ребрендинга запросто можно было потерять, ничего не выиграв. Резон менее очевидный, но важный в долгосрочной перспективе: камуфляжное, по сути (как «плохо гуглящаяся», слишком широко распространенная фамилия), слово «Пушкинский» в названии музея – еще и защита от всегда возможного в России идеологического погрома и обвинений в западничестве и космополитизме: у какой власти хватит совести поднять руку на Пушкина? Цветаев в этом смысле выглядит гораздо менее надежным протектором.

Помимо комплекса рациональных причин[576], были, кажется, и другие; по-видимому, между ИА и именем Пушкин существовала некая эмоциональная связь, иррациональная, «духовная» предрасположенность, «особые отношения» – нечто большее, чем то, что «у всех» (понятно, что читала с детства, любила, знала наизусть и так далее). Кроме того, видимо, это была еще и черта времени, «застойно-семидесятническое» – когда «пушкинистика» во всех видах процветала и была легальным способом декларировать свою приверженность «вольнодумству» (от швейцеровских «Маленьких трагедий» до балаяновского «Храни меня, мой талисман», от битовского «Пушкинского дома» до околозильберштейновского литературоведческого дискурса).

Однако и этого мало; было как будто и нечто более особенное, чем «Пушкин вообще», – конкретный пушкинский сюжет: «Пиковая дама». Схему «странных сближений» сложно предъявить «в карточках», однако «нечто эдакое», «диалог в пространстве культур», как сказала бы сама ИА, несомненно, есть; и вряд ли случайно в самом начале фильма режиссера О. Фокиной про ИА «Я давно иду по прямой»[577] звучит тема именно из «Пиковой дамы» Чайковского.

Этот пушкинский сюжет (история про бабушку (покашливание: «Бабушку»!), которой Сен-Жермен открыл тайну трех верных карт, и молодого человека, который пытается давить на нее – но остается ни с чем), некоторым образом, моделировал один из аспектов жизни ИА начиная с середины 1980-х, когда ей исполнилось шестьдесят и вокруг нее стали виться потенциальные преемники.

Курьезным образом, вырисовывалось формальное сходство и самой ИА с пушкинской «графиней», «бабушкой»: достигшая весьма почтенного возраста хозяйка особняка, владеющая чем-то таким, что крайне пригодилось бы и кому-то помоложе и поэнергичнее, расчетливому и с большими амбициями. Да и связанные с этим события развивались, в сущности, по описанному в «Пиковой даме» сценарию – героиня сообщала настойчивому молодому человеку заветную комбинацию карт и все было хорошо – до того момента, пока что-то начинало идти не так и вся выстраивавшаяся годами конструкция вдруг рассыпа́лась, а «сумасшедшая старуха» подмигивала неудачнику – и это он, а не она, оказывался в доме умалишенных.

Это комичное (или даже скорее komische – «странное», «причудливое») сходство двух «старух» ощущалось и окружающими, и самой ИА – которая тоже прекрасно понимала, чего хотят от нее амбициозные «молодые люди» из ее окружения, – и видела их сущностное сходство с пушкинским Германном; не исключено, ей доставляло удовольствие это курьезное «структурное» сходство самой себя с графиней (во всяком случае, ей нравилось, что мультипликатор Ю. Норштейн называет ее Графиня[578] – одно из ее «полуофициальных» прозвищ, которые она позволяла использовать при обращении к себе состоявшимся «в творческом плане» мужчинам, не слишком скрывавшим своего перед ней благоговения). Возможно, Е.В.ВК.ВГ. льстило, что в ее жизни вдруг прорисовывались странно узнаваемые линии, которые оконтуривали знакомую картинку, закручивались в один сюжет, складывались в «пушкинский антураж». Что в какой-то из своих ипостасей она не просто назначенный министерством чиновник, но роковая старуха, знающая нечто такое, чего не знает никто, – и при этом способная, если что, подмигнуть так, что никому мало не покажется. Возможно, она убедила себя, что ее окружение ждет не дождется ее смерти и полагает выжившей из ума – тогда как на самом деле это она, весьма в здравом уме, в состоянии довести до безумия всех, кого потребуется; и тем, кто пытается испугать ее пистолетом у виска, предстоит осознать это. Что, настоящая барыня, она сумела поставить себя таким образом, что любой визит действующего политического лидера воспринимается не как оказанная начальством любезность, а как визит к графине очередного Германна, надеющегося разузнать секрет политического долголетия (что характерно, итогом такого рода саммитов обычно оказывалась смена собственника какого-нибудь очередного здания, примыкающего к Пушкинскому). И что она была та Пиковая дама, которая в состоянии объяснить любому молодому человеку, чем закончатся – по крайней мере, в контролируемой ей сфере – его попытки урвать лишнее, отказавшись выполнять необходимое.

Особенно пострадавших от своей пиковой дамы германнов в Пушкинском было двое (из числа потенциальных преемников): оба, ощутив сначала тайную, а потом и явную недоброжелательность ИА, пришли к выводу, что ее иррациональная подозрительность относительно тех, кто, по ее мнению, пытается оттеснить ее с должности директора, выходит за рамки стандартов, принятых в современном обществе.

Один из собеседников автора – уверенный, что ИА на протяжении многих лет намеренно вводила его в заблуждение, обещая то, что заведомо не собиралась исполнять, – пришел к шокирующему выводу, что его директор «была психически нездоровой»[579] – и, раз так, каким бы вменяемым такой человек ни выглядел в отдельные моменты, в целом абсолютно неправильно, что Музеем, сложной организацией, в которой важную роль играют люди, десятилетиями руководит некто опасный для жизни своих сотрудников.

Разумеется, даже и абстрактная идея выявить, где проходит грань между «сложным характером» и самодурством, требовательностью и психотеррором (или, если угодно, мегерой – и фурией), кажется многим морально неприемлемой, а уж идея обсуждать гипотетические нейроотклонения ИА – абсолютное табу[580]; и все же отдельные респонденты «глубинных интервью» дают понять, что героине, как и другим реализовавшим себя посредством властных отношений людям, было свойственно то, что в (пара)психологии именуется «темная триада личности», для описания нарциссично-макиавеллических черт которой нередко используются – среди прочего! – такие метафорические определения, как «тиран» и «эгоцентрик».

Та же часть сотрудников ГМИИ, что на себе ощутили, каких вотановских масштабов мог достичь гнев ИА, придерживается скорее полусерьезной «готической» версии о «тайном помешательстве»; косвенным образом ее разделяли даже и более широкие слои населения, среди которых, собственно, и распространялись еще в начале 1970-х слухи о том, будто ИА, одержимая идеей стать владычицей собрания исключительно подлинников, по ночам бродит по своему музею и разбивает слепки скипетром; более того, мнимая безумица и сама любила цитировать, в качестве анекдота, эту клевету[581].

Трудно отделить искреннее возмущение от наигранного, но свидетельства видевших признаки психической аберрации в иррациональной подозрительности ИА в отношении любого, кто, по ее мнению, имел шансы сменить ее на должности директора, настораживают. Так, состоявший несколько лет в должности заместителя М. А. Каменский – которого она знала с детства – был однажды обвинен Антоновой в том, что он будто бы агент, засланный в ее Музей ФСБ и «Альфа-банком» и действующий в их интересах; также, в припадке негодования, она называла его «партийным боссом», притом что Каменский и в КПСС-то никогда не состоял.

Не менее озадачивающе выглядит рассказанная Каменским же история об агрессивной реакции ИА на публикацию в «Независимой газете» ее фотографии «в качестве Мадонны»; фоторепортер запечатлел ИА на уорхоловском вернисаже в 2000-м с младенцем М. Каменского на руках – которого, по словам мемуариста, она сама попросила подержать и «очень по-женски» с ним «понянчилась», называя себя «бабой Ирой» (а за несколько месяцев до того, очень тронув его сердце, «звонила и поздравляла его с рождением первенца»). На следующий день после публикации в НГ, подписанной «Директор с младенцем»[582], она вызвала Каменского к себе и – «в ярости, в гневе» – заявила при всех: «Вы это все подстроили! Вы же знаете, что это все для меня значит! Как вы могли! Я уверена – это все специально!»[583]

Размышляя об «особенном характере» ИА, некоторые предполагают, что ее словно бы терзала некоторая сила, противостоять которой она была не в состоянии; «не могла остановиться»; так, Е. Савостина рассказывает[584], как ИА, обидевшись на нее за намерение уйти из Музея, прилюдно договорилась до заявления следующего содержания: я умру и буду лежать в Итальянском дворике, а (она сделала паузу и вытянула руку – которая сначала указывала в некоем неопределенном направлении, но затем, поколебавшись, как стрелка компаса, замерла, указав именно на Е. Савостину) вы – туда не приходите! Директор Института искусствознания Н. Сиповская, перебирая эпизоды «определенного рода», вспоминает аллегорическую историю про скорпиона, укусившего посередине реки того, кто его перевозит: не потому что плохой – а просто в силу своей природы, он не может вести себя иначе[585].

Надо сказать, большинство коллег ИА, столкнувшихся так или иначе с некоторой эксцентричностью поведения своего директора – насколько можно назвать эксцентричными действия корабельной пушки, сорвавшейся во время шторма с лафета и крушащей на палубе все что можно в щепки, – либо сразу прощали ее про себя, полагая, что «виновата» была не обязательно она сама – а стихия (ну и, возможно, кто-то, кто плохо закрепил орудие), либо никогда и не принимали ее дегуманизирующие «выходки» за события, требующие немедленного отклика: скорее уж, они интерпретировались как своего рода арт-брют – творчество людей с особенностями, которое выламывается из общепринятых рамок, – будучи даже и привлекательным, как привлекательна же чем-то хальсовская Малле Баббе – как раз за счет нарушения всех условностей. Кроме того, «все» знали и о вероятной подоплеке как перепадов настроения, так и психологической эволюции ИА – которая еще в конце 1950-х производила впечатление открытой и компанейской: если по ночам у вас сбегает нездоровый ребенок и вы до утра мечетесь по всему городу в его поисках – то, возможно, на следующий день вы явитесь на работу в не вполне адекватном состоянии; а если это будет повторяться неделями, годами, десятилетиями? Если вдруг государство, которому вы служили верой и правдой, вдруг разрушится в считаные месяцы? Если, тяжелым трудом заработав себе репутацию иконы интеллигенции, вы вдруг обнаружите, что вас – всего лишь честно выполнявшую приказ – по телевизору и в газетах представляют патентованной лгуньей? Возможно, вы изменитесь – и не факт, что в лучшую сторону.

М. Каменский, однако ж, – которого, по его словам, ИА называла то «сыном», то «предателем» – полагает[586], что попытки приписать ей те или иные (психологические) аберрации – ложный путь, потому что она поддерживала свою репутацию эксцентричной женщины намеренно, в рамках концепта «романтического гения, который не таков, как толпа».

Еще в ИФЛИ усвоив модернистские представления о всемогуществе науки/просвещения как инструментах социального инжиниринга, ощутив себя демиургом, «пикоделламирандоловской», «ренессансной личностью», а затем получив в 1961-м мандат высшей силы (в виде приказа о назначении директором) на творческое преобразование мира любыми доступными способами, она уверовала в то, что ее жизнь – произведение искусства, утверждающее идею разума, способного «обуздать судьбу» и сотворить новую реальность.

В рамках этой концепции именно ощущаемое ею присутствие в себе «сильной души» и давало ей как право на гнев, чрезмерный драматизм и артистические эксцентриады, так и твердость в намерении идти до самой вершины – видом с которой она будет наслаждаться, разумеется, в одиночестве, без посторонних партийных боссов и агентов «Альфа-банка», как каспар-давид-фридриховский странник на скале – с плещущимся под ногами океаном вечности. Ее власть, подразумевается, зиждилась (не только на административных и политических, а прежде всего) на эстетических основаниях; ей достались искра, свет, «героический характер» и «блаженное наследство»[587]; то была «эстетическая тирания».

XXIX

Алессандро Маньяско

Вакханалия. Ок. 1720/1730

Холст, масло. 112 × 176 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина

Приязнь к Алессандро Маньяско (1667–1749) ИА привил либо Е. И. Ротенберг, либо их общий учитель Б. Р. Виппер, который очень ценил этого итальянского художника, чья экспрессия, настаивал он, носит не барочный, а маньеристский характер. В коллекции Пушкинского есть целых три его вещи, и если вы не проигнорируете их, то наверняка запомните и не столько бродячие, сколько малость будто забродившие сюжеты, и тонкий резкий мазок.

В «Вакханалии» мы видим грандиозные руины – предположительно «античные», но руины чего именно: некой прежней жизни? Густо – как ангелы в барочных церквях – населяющие это пространство существа настолько фантасмагоричны, что иногда сложно различить, кто из них живые, а кто – статуи. Здесь есть несколько прельстительных – и одновременно гротескных – женских тел: чересчур долговязые, чуть ли не двухэтажные – идеальные подружки высоченного монстра-гуманоида, наступающего с правого фланга. Все фигуры, даже лежащие, выглядят динамичными – они устремлены вверх, наполнены «вертикальной тягой», вытянуты и будто «подкручены» вокруг своей оси, «завихрены».

Источник «тяги» – разлитое в атмосфере праздничное воодушевление: то ли от слишком большой добычи, которая не может быть переварена, то ли, напротив, от слишком долгого воздержания – и спиритуальной «возвышенности». Это оргия, однако ирония в том, что одновременно здесь царит дисциплина: они не просто стоят, лежат, кувыркаются и пританцовывают; это барочный балет – все здесь как будто на заранее оговоренных позициях, в предписанных и отрепетированных позах, следуют некоему регламенту; и поэтому живые фигуры здесь такие же произведения искусства, как вазы, колонны и скульптуры; и в этом тоже магия этой картины.

ИА читала про Маньяско научно-популярные лекции: что-то вроде Гойи, объясняла она, но еще более особенное. Родственную душу она нашла в киноведе Н. Клеймане, который разглядел Маньяско благодаря посредничеству С. Эйзенштейна – у которого тот, как оказалось, был едва ли не любимым художником: «Мне Маньяско интересен тем, что, пожалуй, не столько Эль Греко, сколько монахи Алессандро Маньяско стилистически определили облик и движения моего Ивана Грозного – Черкасова…»[588]

Как в работниках Пушкинского, оказавшихся в 1990-х на руинах прежней жизни, стало ощущаться нечто «маньясковское», так в ИА – нечто эйзенштейновско-черкасовское: гневливость, подозрительность к своему ближнему кругу, почти религиозная одержимость своей миссией, резкие смены настроения, даже осанка.

⁂

Судя по свидетельствам министров В. Г. Захарова и М. Е. Швыдкого, если к середине 1980-х ИА – «просто» директор, яркий, но все же пока лишь «одна из», очень крепко сидящая в своем кресле, но в принципе заменимая, то к началу 1990-х, «при Губенко» и «при Сидорове», когда накопился синергетический эффект от партнерства с Рихтером, она переходит в ранг «легендарной фигуры» – которой нельзя просто указывать: подай-принеси, – а надо «выстраивать» с ней отношения. Пушкинский – еще не «Антоновский», но уже – «тот, который антоновский». Именно она выглядит теперь дуайеншей музейного корпуса. И собственно, даже вовлеченность ИА в кейс с трофейными ценностями и последующая демонизация повысили ее узнаваемость: кремень, Жанна д'Арк, с такой – хоть в разведку.

Фоном этих успехов по части стяжания славы стала, однако ж, «смута». И хотя представление о том, будто в начале 1990-х все государственные институции вдруг рассыпались в прах, а люди, потеряв социальную гравитацию, оказались в открытом космосе – поздний, искусственный конструкт, далекий от реальности, – факт, что некогда отлаженные части государственной машины теперь работали с перебоями или ограничениями.

Да, цветаевскому зданию на Волхонке никогда не угрожал вооруженный захват, и гангстеры никогда не похищали ИА, чтобы потребовать за нее три «маньяско» в качестве выкупа, – но поменялись отношения, которые прежде казались незыблемыми. Минкульт/РОСИЗО перестали заниматься централизованно вывозом выставок и передали контроль за решениями о выдаче/аренде арт-объектов самим музеям; в итоге в 1993-м чуть не сорвалась – из-за отсутствия средств на транспорт и страховку – крупнейшая выставка Матисса, совместная с МоМА, Помпиду и Эрмитажем; чуть ли не в последний момент нашли спонсора – французскую фирму Elf.

К рискам, крайне возросшим в связи с утратой государством способности защищать интересы своих институций за границей, ИА отнеслась в высшей степени серьезно. Папка переписки дирекции Пушкинского с заграницей распухает от предложений самых разных организаций, суливших хороший барыш, однако умалчивающих о том, что произойдет в экстренных случаях – например, если где-то по дороге вдруг что-нибудь пропадет. Страховка? Но какая страховка возместит Музею Боннара или Редона? А если оригинал подменят – да еще не сразу спохватишься? А если бы какая-то могущественная юридическая сила возжелала отнять у Пушкинского его машину для печатания денег целиком? В любой момент могло выясниться, что некий наследник Щукина, Морозова или какого-нибудь потомка ограбленного нацистами еврея, чьи коллекции попали сначала в замок Геринга, а потом в качестве трофея в Москву, подал иск о возвращении ему национализированных СССР объектов – после чего власти автоматически арестовывали выставляемое в Европе имущество Пушкинского. (Это не только теория: ровно так и случалось – однажды в Швейцарии, однажды во Франции.) То же самое, впрочем, касалось и российских музеев: возить выставки по стране считалось опасным – отправишь одно, а вернется совсем другое; так что всем, кроме Эрмитажа, Русского, ГТГ, Исторического и Музея Востока, вещи ссужали с большой неохотой. Что касается «владелицы» коллекции, то любая «прогулка заключенных» осуществлялась на ее – а не государства, как раньше, – страх и риск; и случись что-нибудь, потеряет должность она, директор, поставившая на контракт свою визу в погоне за легким долларом.

Историк искусства Г. Козлов, реконструируя жизнь ИА тех лет, склонен сгущать краски. «Впервые после ельцинской революции она оказалась в ужасной ситуации: в 1991 и 1992 годах все ее друзья исчезли из ЦК и партии – за очень короткий промежуток времени они оказались уволены или ушли в отставку. Буквально за ночь в ее телефонной книге не осталось ничего, кроме бесполезных номеров, что, должно быть, подействовало на нее самым ужасным образом»[589]. В самом деле, министр Захаров уехал послом в Сербию. Губенко ушел в Думу[590], Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна – в забвении. Б. Н. Ельцин особого интереса к поддержке крупных выставочных проектов не демонстрировал[591].

Как и большинство ее ровесников, ИА воспринимала «развал» СССР как катастрофу: «чистое безумие, на мой взгляд», «чушь собачья, что было неизбежно». Публичные комментарии политического характера – которые ИА стала позволять себе позже – давали повод заподозрить в ней криптоподписчицу газеты «Завтра» – где, кстати, относились к антоновскому «нарративу обиды» с самыми теплыми чувствами и воспринимали ее как эффективного лоббиста закона о реституции: ту, кто может, пусть опосредованно, утереть нос президенту, и не уволишь ведь – начнется политический скандал. Так, причудливым образом, временно – во второй половине 1990-х – ИА оказалась представителем не только западнической «интеллигенции», но и правоконсервативного крыла общества: не столь уж бесперспективно в стране, где большинство населения разочаровано реформами.

И все же на деле «эрозия возможностей» происходила медленнее, чем могла бы, – и надир был достигнут, видимо, только году к 1997–1998. Тогда как в 1992-м, судя по отчету, сделанному ИА по запросу министерства, Музей и его 70-летний директор наслаждались Goldene Neunzige.

«16 февраля: 4 дня – Австрия, открытие выставки ГМИИ в Вене.

20 февраля: 5 дней – Франция, участие в открытии выставки Матисса в Центре Помпиду, переговоры с Бизо, с руководителями Elf о спонсировании выставки Матисса в Мск.

Ида Шагал: о позволении (далее неразборчиво. – Л. Д.) продолжения ее дарения из архива М. Шагала.

7 апреля: пять дней, Япония – переговоры о возможностях по организации выставки.

10 мая: Париж – участие в заседании Парижского суда по иску на коллекцию Щукина и Морозова. Встречи с адвокатами, внуком С. Щукина.

24 июня: открытие в Эссене, в музее Фолькванг, выставки Щукина – Морозова. Переговоры с представителями Рургаза об открытии выставки в Москве.

6 сентября: Финляндия, Турку и Хельсинки, переговоры с партнерами.

10–18 октября: Греция. Переговоры с издательством Этноси об издании научных трудов музея.

18–21 ноября: Франция, совещание директоров музеев Европы и США, открытие нового крыла Лувра.

Италия, Болонья, работа в жюри».

Не склонная к депрессиям, ИА воспринимала происходящее как деградирующий, но по-прежнему пригодный материал для социального творчества; бушующая буря может принести и порядочную прибыль – если, конечно, в хорошо продуваемых местах вы успеете поставить именно свои ветряные мельницы. И пока другие музеи меняли в витринах очки Чернышевского на пилочку для ногтей Набокова, она сказала: прекрасно – раз вам не нравится та, «советская» – одобренная фурцевским министерством – культура, мы расширим границы приемлемого – сохранив базовые иерархии. Слишком холодный ветер перемен? Вот вам бойсовские войлоки, согревайтесь[592]. Ощущаете себя не в своей тарелке после крушения тоталитарного дискурса? Вот вам Г. Брускин с генеральными инструкциями и Л. Рубинштейн с карточками; нате.

Несомненным конкурентным преимуществом было то, что ИА подошла к Stunde Null с приученным к форсированным мобилизациям, централизованным коллективом, который в плане дисциплины выигрывал у живущего в несколько расслабленном ленинградско-растафарианском стиле Эрмитажа. Как только произошла частичная «суверенизация» – выход из-под идеологического и отчасти организационного колпака Минкульта, – хорошо отлаженный, ухоженный, смазанный бюрократический локомотив встал на новые рельсы – и принялся зарабатывать; впрочем, не столько деньги, интересовавшие ИА только в качестве топлива, – а всё ту же «ци»: репутацию, «авторитет».

Меж тем горизонт фантастических возможностей, открывшийся к концу 1980-х, вкупе с дефицитом средств, необходимых для их скорейшей реализации, подталкивал коллег ИА к экономическим экспериментам с собственными активами. Так, Эрмитаж с приходом М. Б. Пиотровского методично пытается реализовать идею СП: сдавать в долгосрочную аренду часть своей куда как недурно расположенной недвижимости в обмен, к примеру, на обязательство построить отель с рестораном, которые будут давать музею надежный доход. Идеи такого рода – которые если даже и не были мошенническими по сути, то могли бы снабдить противников ИА аргументами против нее – отметались ею, однако ж, с порога. Был ли этот здоровый консерватизм лучшим решением для Музея, вынужденного функционировать в больном обществе? Да, всегдашняя подозрительность ИА и ее чутье позволяли ей отсекать от Музея если не всех, то бо́льшую часть жуликов – и держать марку. Однако сами коллективные представления об этой «марке» претерпевали серьезные изменения. Если во второй половине 1980-х ГМИИ был чем-то вроде катализатора изменений культурного сознания общества, авангардной институцией, то теперь, похоже, воспринимался скорее как некий осадок, оставшийся от бурных реакций советской эпохи; и почему-то избежавший обновления руководства.

Разумеется, то был сложный период для всех госмузеев – ассоциировавшихся с непрестижным/опостылевшим государством, с советской идеологией (пусть даже конкретно в Пушкинском ее, так или иначе, все время пробовали на прочность), с навязывавшимися сверху культурными практиками, – которые вошли в противоречие с социальной реальностью.

Даже и сам длившийся десятилетиями успех ГМИИ задним числом приобрел некоторую токсичность. Как и все институции, транслирующие «одобренные» государством иерархии (это «шедевры» – а это «не искусство»), Пушкинский вызывал подозрения – а не морочили ли тамошние искусствоведы нам голову, злонамеренно демонстрируя, в час по чайной ложке, лишь то, что сами отобрали, – да еще требуя за это политической лояльности? Не нарочно ли воспитывали пассивность[593] – что дадут, то и хорошо, за то и спасибо?

Тот самый «народ» – ради которого и устраивались грандиозные и камерные просветительские, «показать людям искусство», выставки – голосовал против Пушкинского, в том числе ногами.

Зато всюду теперь несанкционированно проникали «посторонние» – не обязательно люди, но идеи, проекты, затеи; социальные иерархии нарушились, и событиями становились не показ Шагала, привоз какого-нибудь невероятного Боттичелли или лекция А. Гуревича – но посещение Музея Майклом Джексоном; пресса, во всяком случае, пишет о такого рода событиях охотнее, чем про «Декабрьские вечера» или уж тем более Випперовские чтения[594].

Фантасмагоричная действительность кишела самозванцами и маргиналами – которые стали главными героями эпохи. Все вдруг эмансипировались: зрители, сотрудники, журналисты перестали всерьез воспринимать «ее» – официальную! – точку зрения на тот или иной предмет, ее вкус, ее выбор – и заговорили о плюрализме мнений, множественных мирах, деконструкции здания и ризоматическом подходе. Ее естественные привилегии пограничника, контролирующего не только передвижение арт-объектов сквозь железный занавес, но и сам вкус аудитории, оказались подорваны или вовсе отменены: раньше (только) она решала, за кого ей бороться с начальством – за Караваджо или за Вермеера и когда кого кому показывать, – а теперь все знали, что при большом желании можно посмотреть хоть Караваджо, хоть Вермеера хоть Брейгеля с Кабаковым – без посреднических услуг Пушкинского.

Наконец, ее оттачивавшаяся десятилетиями политика «баланса», где ключ к успеху – соблюдать равновесие между чаяниями либеральной интеллигенции и идеологическими требованиями Министерства, – перестала быть актуальной. У ИА появились коллеги, позволявшие себе игнорировать устоявшиеся модели поведения: прежде всего, конечно, Эрмитаж (с директором, у которого, видимо, не было антоновского опыта существования в режиме постоянной экономии, на хлебе и воде – и страха потерять все), который, пусть ошибаясь, теряя репутационные очки, обрастая слухами о расцветшей там безудержной коррупции, действовал ярче и размашистее – и, вступая в разного рода рискованные экономические альянсы, иногда казавшиеся авантюрными коллаборации, быстро повышал свою инвестиционную стоимость – и это притом что у него-то было побольше возможностей выжить, просто заперевшись в осажденной крепости.

Возникло «общественное мнение», формируемое прессой – на которую у ИА больше не было управы. Возможно, самым серьезным упущением ИА стало то, что она не смогла наладить хорошие отношения с теми, для кого не составляло труда уничтожить репутацию честного музея – представив его оплотом консерватизма и эталоном убожества – и исключить посещение этого места из числа престижных социальных практик. Даже самые успешные проекты Пушкинского 1990-х – в том числе «Москва – Берлин», «Золото Трои» и выставка к 100-летию закладки камня – «Коммерсант» описывал через губу. «Представленная экспозиция, – вежливо подавляет зевок А. Тимофеевский, заглянувший 5 октября 1996 года на выставку Мондриана, – не слишком интересна и не идет ни в какое сравнение с выставками, прошедшими по Европе и Америке в год Мондриана. Москве достались ошметки – в основном ранние, фигуративные, стертые работы». Над «магией Пушкинского», «очарованием Антоновой», особенно над ее «салонами» – и попытками представить «новое искусство», вроде Мондриана и Эрнста Неизвестного, иронизируют – теперь, когда открылась Европа, приметливому глазу сделалась видна «сельская острота» всех этих затей. «Выяснилось, что пугливая Антонова боялась не напрасно. Собственно, ее мысль состояла в том, что романтизм – это очень красиво. Объединив в одном пространстве Фридриха и Винтерхальтера, она свела напряженную метафизику первого к подкладочному блеску второго. Пепел германского духа был превращен в сплошной алмаз»[595].

Сам наполненный раздражением тон, которым о Пушкинском говорила «прогрессивная» – задававшая в медиасреде 1990-х тон и способная лихо смахнуть пыль с арт-объекта любой степени хрупкости – журналистика, свидетельствовал о том, что ИА по умолчанию приписываются «замшелость», ретроградство, «чисто советское ослиное упрямство» – и не только приписываются, но еще и проецируются на ее музей. Сами антоновско-Пушкинские амбиции быть музеем номер один оказались под тем же микроскопом: не были ли они реваншистским проектом криптосталинистки, одержимой идеей супермузея? Вовлеченная в историю с трофеями, ИА воспринималась как пережиток, «бонза»-геронтократ, не желающая уступить руль кому-то помоложе. Да, многое было сделано хорошо и вовремя, но тридцать лет в музее?! Еще одно Политбюро!

Однако даже притом, что сама «геронтократ» выглядела на тот момент, вопреки всем законам природы, лучше, чем люди, родившиеся через полвека после нее, она была не в состоянии остановить стремительную деградацию социального организма.

Если в период между 1989 и 1993 годами Пушкинский пользовался статусом особо охраняемого памятника, который получили всего пять музеев, и поэтому «в самый тяжелый период мы жили более-менее неплохо. И зарплаты повышали, лучше чем другие»[596], то чем дальше, тем хуже шли дела. Рог изобилия приходилось колотить об стол со всей силы, чтобы из него высыпались хоть пара дойчмарок: самые крупные шоу «Щукин + Морозов» в Германии уже состоялись, самые платежеспособные клиенты уже арендовали у Музея по разу, а то и по два сенсационно открывшихся после падения железного занавеса Пикассо и Ван Гога; цикл завершился, и дальше «сдача внаем» – притом что ИА никогда не собиралась превращать свой великий музей в прокатную контору, это ниже ее достоинства и амбиций – приносила далеко не те прибыли, что раньше.

Грандиозная, планировавшаяся много лет выставка «Человек» разваливается – и вообще сделать какой-то свой, абсолютно оригинальный блокбастер не получается; можно только в партнерстве – как «Москва – Берлин».

М. Б. Пиотровский, часто оказывавшийся рядом с ИА на разного рода мероприятиях, видел, что дела у Пушкинского идут не так блестяще, как раньше: «Денег нет, строительства нет, из-за истории с трофеями международный авторитет упал, в министерстве другие люди… Ирина Александровна, которая была одним из главных в России людей в сфере культуры, перестала быть таковым в глазах и общества, и власти. В конце горбачевского и начале ельцинского периода она очень переживала, что, как советский человек, не вписывается в эту систему, где начинали функционировать деньги. С раздражением говорила, что есть такие музейные <работники>, у которых открываются бумажники – и там лежат много разных карточек. Не про меня – про московских. Время, когда все кинулись и все стали очень активно жить. Оказалось, что все музеи могут очень много делать, что все музеи востребованы. И что у нее больше монополии на общение с миром нет. Борис Борисович был в другой как бы сфере <научной>, а вот у нее была монополия <на международную представительскую деятельность>, и когда стали на конгрессы ИКОМа ездить не два, а сорок музейных директоров из России – это был ужас. Потом, в это время, опять же, Эрмитаж, наоборот, оказался не только безумно востребованным – вдруг стало ясно, когда на мировом уровне решают, кому ЮНЕСКО должно помочь в России: Публичная библиотека, Большой театр, Эрмитаж – это то, что все называют»[597].

«После 1994-го все преимущество пропало»[598]; системность кризиса состояла еще и в том, что Музей терял посетителей – и вряд ли по своей вине: сама ядерная аудитория Пушкинского тает – разъезжается, вымирает, впадает в нищету. Среди прочего это означает, что ни о каком «хозрасчете», основанном на получении прибыли от посетителей музея, не могло быть и речи – по очень простой причине. Согласно нетривиальным опросам музейного, пользовавшегося уважением и расположением ИА социолога С. Стародубцева, в 1994 году около 41 % (!!!) людей, которые пришли в Пушкинский, имели в карманах ноль денег, еще около 30 % – менее одного доллара, 15 % – до шести долларов, 6 % – до 10 долларов, 1 – до 26 и 7 – свыше 26 долларов[599]. Массовое обнищание «современного посетителя» было тем финансовым фоном, на котором ИА выстраивала фундамент новой экономики музея. Мало того, если у потенциального посетителя и заводилась в кармане копейка-другая и при этом он не терял одновременно желания послужить «источником финансовых ресурсов для музея», то многие предпочитали реализовать свою «культурную квоту», ради разнообразия, за границей.

Все эти перемены в комплексе усугубили давний антагонизм Пушкинского – форпоста европейской цивилизации, воплощенной в камне грезы о великой культурной традиции, – и окружающей действительности, в которой доминировал дискурс рыночного лужковского варварства. Здание на Волхонке по-прежнему лучилось – но уже не казалось, как в начале 1980-х, сияющим светом Будущего храмом; то было декадентское, закатное свечение. Люди и предметы словно попали в не вполне естественную для себя среду – и сама эта новая атмосфера вынуждала их «извиваться», скручиваться, «змеиться», причудливым образом.

Многие сотрудники Пушкинского, подвергшись вынужденной пролетаризации, обитали в своих музейных кельях в нищете, на манер не то св. Иеронима, не то св. Антония – и заполняли каталожные карточки больше по инерции. Боясь или не имея сил отказаться от кокона, защищающего их от враждебного внешнего мира, они стали ощущать нечто вроде приступов клаустрофобии: со всех сторон наполненное магией здание осаждали городские джунгли. Вокруг волхонского особняка развелись стаи пусть не львов, но бездомных собак – которых музейные, отчаянно урезая свой рацион, подкармливали – видимо, осознавая, метафорой чего – или кого – эти животные выглядят; собак становилось все больше – а сотрудники, один за другим, в какой-то момент вдруг просто растворялись в наполненном галлюцинациями воздухе, будто персонажи «Пикника у висячей скалы».

Если раньше увольнения по собственному были неслыханной редкостью – в лучший на свете музей приходили на десятилетия, чтобы отправиться оттуда уже на кладбище, – то теперь сотрудники один за другим стали улетучиваться – чаще прочего ради найденных теперь уже ими самими – кель орёр, через голову директора – стажировок или работы за границей. Зарплата ниже прожиточного минимума охлаждала самые пылкие сердца. Кадровый голод сказывался в разных аспектах – от отъезда в Израиль обладающего уникальной компетенцией реставратора средневековых гобеленов до отхода от дел заместителя по научной части. Уходили научные секретари и заведующие самых престижных отделов, отдельные звезды, от Мизиано до Трейстера[600].

Особенно болезненным оказался уход И. Е. Даниловой. Сама ИА не была настолько интегрирована в научную среду, как ее многолетний зам по науке, и прекрасно понимала, что без постоянно сканировавшей академическое пространство Даниловой ей будет трудно разобраться, кто мог бы стать адекватными преемниками – на сцене ее Музея – Лотмана, Аверинцева и Баткина. Лишившиеся звезд такого калибра, Випперовские чтения – доклад на которых почти автоматически оказывался билетом в научное бессмертие – из вселенских соборов превращались в местечковые радения. Разумеется, дело было не только в Пушкинском, гуманитарные науки в целом вызывали у общества иронию и скепсис, а уж фигура искусствоведа казалась скорее социальным амплуа – увы, именно Пьеро и никак не Арлекина. Опять же, участие в конференциях на Потомаке и Бодензее выглядело как минимум не менее привлекательно, чем возможность подышать пылью и перхотью на Волхонке.

Что до ИА, то, возможно, ценой, которую платила она за постоянный стресс при столкновении со всеми этими новыми напастями, стали приступы ярости и проявления «бесчеловечности», которые иногда наблюдали или ощущали на себе ее подданные.

«<Х>, тогда заместитель директора, – рассказывает его коллега М. Каменский, – был командирован в США в качестве курьера, сопровождающего полотно Рембрандта "Артаксеркс, Аман и Эсфирь", на выставку, кажется, в Художественный музей Филадельфии. Грузчики, перемещая картину по территории аэропорта JFK в специализированном ящике, умудрились его уронить, в результате чего картина была проткнута. <Х>, человек в высшей степени аккуратный, внимательный и сосредоточенный, не спускал с ящика глаз, в точности исполняя все курьерские инструкции, но что он мог поделать в этой ситуации? Был вызван представитель страховой компании, составлен акт о повреждении, проведены все необходимые консервативные мероприятия, позволившие в дальнейшем минимизировать ущерб. Вины его не было никакой; все понимали, то были обстоятельства непреодолимой силы, предусмотреть которые он не мог, ведь нес не он, не был пьян, не заснул, не играл Рембрандтом в футбол. Вернувшегося <Х> на созванном директорате ждала чудовищная публичная казнь, вспоминать которую мне и сегодня страшно и стыдно»[601].

Возможно, так проявлялась ее обида от осознания того, что ее – и ее Музея – чары как будто переставали действовать.

Автору доводилось слышать от разных мемуаристов про «эпизод в гардеробе», когда ИА – в ответ на увещевания, что нельзя же платить своим сотрудникам так мало, «в Третьяковке платят в разы больше»[602], – сухим перстом указывала собеседнику на вешалки с одеждой ее коллег: «Вы видели эти шубы?! Это они-то – бедствуют?!» (грудным, «еленаобразцовским» голосом) Пусть их мужья содержат!» (версия: «Одни дубленки! – и все новые! И их никто не заставляет работать в музее, пусть идут работать туда, где им будут платить больше!»[603]) Замечания о том, что «шубы» куплены в секонд-хенде, пропускались мимо царственных ушей. К тому же периоду относится история[604] о том, как за неделю до Нового года министерство выделило нескольким музеям непотраченные бюджетные деньги и предложило поощрить сотрудников. ИА, единственная из директоров, отказалась от щедрого подарка: ее подчиненные только что получили квартальную премию – а теперь еще и за год?! А что они такого сделали? За что им премия? Кто это тут переработал? «Она была уверена, что премия – это за что-то выдающееся. А тут они и так получают зарплату»[605]. Деньги были возвращены обратно в бюджет. М. Каменский до сих пор хранит свою докладную от августа 1998 года: «Прошу премировать… за отличные результаты по подготовке празднования "100-летия со дня закладки первого камня Музея изящных искусств"» – с визой ИА. «Весь коллектив Музея предпринял невероятные усилия, чтобы, невзирая на внезапно наступившее безденежье – на фоне тяжелейшего дефолта, – сделать юбилейную выставку и подготовить вечер в Большом театре своими силами». Каменскому удалось договориться с устоявшими банками и собрать во внебюджетный фонд «приличную сумму», из которой можно было заплатить сотрудникам «праздничную» премию. Виза ИА: «Премии будут назначены в плановом порядке». «Те немногие сотрудники, на кого она подписала приказ, в декабре получили копейки! Это были унизительные подачки, а не вознаграждения!»

Когда в 2008–2009-м все музеи по инициативе Минкульта пересматривали штатное расписание (которое является основой для расчета зарплат; уже дальше возникают разные коэффициенты) – и все музеи его увеличили, ИА не пересмотрела: «из равнодушия». «Я, – вспоминает Я. К. Саркисов, – пытался указать на эту ее ошибку, но она очень болезненно это воспринимала. Потому что она считала – это не главное». И ей было «не интересно заниматься вопросами, касающимися благополучия»[606].

Любопытно: притом что ИА была готова тратить деньги на любые нужды Музея, кроме зарплат сотрудников, черствость не была ее «имманентным свойством». Искусствовед А. Н. Баранов рассказывает, как в те же годы, когда «важно было тогда сохранить для музея кадры – любые, от специалистов до простой уборщицы… однажды мы с Ириной Александровной придумали распределить премию обратно пропорционально зарплате, чтобы поддержать более нуждающихся – и профком брался объяснять коллективу почему. В другой раз премировали нормальным способом: пропорционально окладам и конкретным заслугам. В третий – просто всем поровну… Профком единодушно дал согласие, когда Ирина Александровна договорилась передать с разрешения министерства большие музейные суммы в долг Ленинской библиотеке (тогда она еще так называлась), в которой несколько месяцев не выдавали зарплаты»[607].

Задержка зарплат в Музее произошла единственный раз за все 1990-е – в 1997-м; разумеется, это не обрадовало сотрудников. ИА вызвала главного бухгалтера и попросила ее присылать всех, кто недоволен, к ней: она выдаст из своих, наличными[608].

Таким образом, легендарная скупость Антоновой-директора вряд ли была проявлением ее «скверного» характера – скорее уж следствием принадлежности к аскетическим (и нищим) раннесоветским поколениям, когда буфетный кисель из порошка воспринимался как неплохой обед. Работа в музее – это Служение, вознаграждение – в самой возможности находиться в непосредственной близости к шедеврам. Точка.

Она не давала Музею погружаться в сон, вызванный упадком сил; и до того только лишь отчасти договороспособная, она трясла сотрудников за грудки – просыпайтесь! – и выглядела вернерхерцоговским Агирре, уверенным, что страна его конкистадорских грез вот-вот будет обнаружена; так и ИА – плыла, плыла по реке, текущей неведомо куда, и не бросала якорь только потому, что кто-то рядом с ней не выдерживал[609].

Нищета 1990-х уходила корнями в нищету советскую: неизбывную, от вечного недофинансирования, имевшую множество лиц. Несмотря на то что экономическая модель существования Музея, постоянно устраивающего грандиозные шоу с арт-объектами из заграничных музеев, в принципе подразумевала возможность организации так называемых (этот термин употребляется в документах уже в 1970-х) коммерческих выставок – «с резко повышенной стоимостью билета» (рубль-полтора, по сравнению с 10–30 копейками за вход на обычную экспозицию), проблема состояла в том, что в момент, когда из автомата посыпались золотые монеты, директор мог получить уведомление об увольнении. Увеличение цены за билет никогда не оставалось незамеченным: в разнообразные инстанции, от редакций газет до министра культуры и ЦК, летели жалобы от граждан, привыкших к тому, что высокая культура достается им дешево, почти бесплатно. Кодекс поведения руководителя включал в себя необходимость лично отвечать на письма недовольных (и не только ценовой политикой: тем, кто аргументированно – «потому что отсвечивает и ничего не видно» – предлагал перевесить картину, тоже), адресованные не только напрямую в Музей, но и в другие надзорные ведомства.

То есть ИА, возможно, и рада была бы организовывать таких выставок побольше – и тратить заработанное на, допустим, капремонт; однако и тут – и тут тоже! – следовало «соблюдать баланс» и не слишком высовываться.

Экономическая деятельность никогда не была сильной стороной Пушкинского. Даже в 1977-м – а это самые что ни на есть золотые деньки ГМИИ! – главбух вынужден писать директору докладную записку о том, что концы с концами не сходятся – и все заработанное потрачено на ремонт ветшающего здания и накладные расходы. Одним из побочных эффектов этой неизбывной нищеты была необходимость экономить на издательской деятельности, выставках на своем материале, археологических экспедициях и текущем ремонте – либо просить поддержку у министерства, которое имело право оплатить только капремонт, – но, естественно, не испытывало ни малейшего желания расставаться с деньгами.

Эта вечная нищета наложила свой отпечаток и на поведение директора в 1990-е: даже когда деньги появлялись, она так и осталась «бережливой Агнесой», не научившейся превращать «сокровище» в «капитал».

Разумеется, некоррумпированость ИА[610], резко контрастировавшая с общепринятыми на тот момент социальными практиками, вызывала уважение у сотрудников; однако безупречная моральная стратегия этой одинокой фигуры, застывшей на своем утесе над бушующим морем варварства, подразумевала необходимость – для тех, кто созерцает ее романтическую спину, – вести аскетический образ жизни и наводила на мысли о несправедливости: почему бы, раз уж Музей получал, помимо регулярных бюджетных ассигнований, крупные суммы в валюте за выдачу арт-объектов, достаточные для организации таких пышных выставок, как Chanel и Dior, – которые, по сути, монетизируют общую музейную «атмосферу», – почему бы не пустить приобретенные внебюджетные средства на зарплаты сотрудников?

Объясняя – и в известном смысле поощряя – благородную бедность (и мнимое отсутствие запросов на повышенное потребление) своих сотрудников, ИА время от времени пересказывала байку про опрос среди троих мастеров на одном и том же объекте – чем они занимаются, в ходе которого выяснилось, что один кладет кирпичи, второй возводит стену, а третий – «строит Кёльнский собор»; подразумевая, что работа в ее музее – это не столько ориентированное на извлечение наживы предприятие, сколько осознанное служение.

Над гордыми строителями в дубленках из секонд-хенда, однако ж, случалось, посмеивались посторонние. «Коммерсантъ» – ехидная гаргулья на упомянутом соборе – смаковал подробности, касающиеся того, что Пушкинский «не может скрыть бедности»: «При подготовке выставки… музею пришлось экономить на разнорабочих, передав их функции своим научным сотрудникам… Сэкономить удалось на оборудовании, подаренном англичанами после окончания выставки Генри Мура (постаменты, витрины, стеклянные колпаки), и использовании труда сотрудников в качестве разнорабочих. Однако в будущем от некоторых выставок придется отказаться: один вызов таможенника стоит 1000 рублей, а спецфургон для перевозки предметов искусства обходится в 5 рублей за километр плюс обязательное сопровождение ГАИ. Поэтому музей часто переправляет произведения искусства "с оказией"»[611].

Независимо от того, лежала ли вина на ГАИ или таможенном ведомстве, строительство «Кёльнского собора» меж тем фактически замораживается. «При <министре> Сидорове был ужас, а при Дементьевой еще больший был ужас. Время Дементьевой совпало с празднованием 100-летия со дня основания, и та разводила руками – а что мы можем? Что-нибудь выкроим. Причем перевели деньги под дефолт как раз. Все радости жизни»[612].

Судя по нескольким свидетельствам разного рода деятелей искусств[613], хронический финансовый дефицит[614] вынуждает ИА вести себя не вполне благовидно со своими коллегами – выполнившими свою работу для Музея подрядчиками или потенциальными сотрудниками, которым она уже пообещала место, – особенно с теми, кого она расценивает как фигуры недостаточно крупного калибра. Людей, знавших о ее «кристальной честности», в особенности травмировала как раз манера общения ИА: исчерпав все разумные доводы, она принималась твердить собеседнику, что тому следует перестать «лукавить», – и давала понять, что любая попытка продолжить предъявление претензий приведет его к тотальному краху в жизни. Возможно, такого рода поведение и было в духе времени, но многих коробило от «такой» Антоновой[615].

Предварительные итоги десятилетия выглядят не особенно обнадеживающе – хотя есть и хорошие новости. Ничего из коллекции не пропало – а вполне могло бы. Разыграна карта трофеев – «Золото Трои» оказалось относительно успешным; выжато все, что можно, из «французов»; сделана из последних сил грандиозная «Москва – Берлин». Проект приращения Музея за счет современного искусства потерпел крах: с Музеем Людвига договориться так и не удалось. То, что Эрмитаж перехватил инициативу и ни о какой конкуренции с ним за статус Музея номер один в стране речи нет, – очевидно. Проект расширения Музея – увяз в болоте. По сути, реализован, да и то пока не до конца, только проект создания Музея личных коллекций, а отдельной картинной галереи как не было, так и нет, и после дефолта строить и ремонтировать не на что. Научная работа буксует, денег на издание трудов и каталогов не хватает – и их выпускается мало. Музей, «конечно, внутренне разлагался» – но это «вслух нельзя было произносить»[616].

Нет ни малейшего сомнения, что наиболее трагическим событием десятилетия стала для ИА смерть матери, Иды Михайловны, в 1999 году. Но и весь этот период выглядел как классическая «черная полоса»: в 1996-м ушла из замов И. Е. Данилова, в августе 1997-го умирает Рихтер, в 1998-м выделенные к 100-летнему юбилею закладки первого камня Музея президентские и мэрские 2,5 миллиона рублей, почти 100 000 долларов, перевели на счета как раз перед дефолтом – и в августе Музей теряет деньги, лежавшие на счетах прогоревшего «Инкомбанка».

В сентябре 1998-го ИА и М. Б. Пиотровский оказались приглашены на открытие выставки в нью-йоркской Библиотеке Моргана – Master Drawings From the Hermitage and Pushkin Museums, – и при этом Пиотровскому, просто за ту «любовь, которую вызывает Эрмитаж в Америке», группа American Friends of the Hermitage вручила чек на 100 000 долларов[617] – в присутствии ИА, чей Музей тоже предоставил рисунки – но особого внимания к себе не привлек. «Когда мы с ней открывали выставку в Нью Йорке и надо было говорить речи – ей было нелегко говорить по-английски, и ее это очень угнетало. Она привыкла блестяще говорить по-французски, а в Нью-Йорке по-французски ни к чему. А я, наоборот, по-английски свободно. Ну и многое другое… Поэтому у нее было какое-то такое время… она не осознавала, как быть и как правильно из этого выйти. Постепенно она из этого вышла – я не совсем знаю как. Но был какой-то период – может быть, нехорошо так говорить – у нее дрожали руки. А потом перестали дрожать, она себя излечила, она все преодолела, постепенно выровнялась – и стала снова влиятельной. Замечательное возвращение в новую уже систему отношений»[618].

Видимо, ИА очень отчетливо понимает, что в контексте приближающегося 80-летия, после которого увольнение может оказаться просто технической процедурой, ей нужно демонстрировать новые трюки – и найти кого-то, кто помог бы ей вывести Музей из затяжного кризиса.

Летом 1998-го – когда в Музее идет мощная выставка «Музеи мира – партнеры ГМИИ» и Пушкинский, несколько лет сидевший на диете, снова ломится от стопроцентных «шедевров» – в ГМИИ в качестве заместителей ИА появляются две яркие фигуры – М. А. Каменский и З. И. Трегулова.

Последняя на всю жизнь запомнила, как во время торжественного заседания в Итальянском дворике по поводу 100-летия закладки камня – за 14 лет до настоящего 100-летия Музея – ИА сказала: «Я буду счастлива всех вас пригласить сюда же на празднование своего столетнего юбилея». «И тут в зале повисла тишина – потому что каждый посчитал, сколько ему будет в 2022 году. И кто-то повернулся ко мне и сказал: "Я не доживу". Я была уверена – она доживет. Будут нарастать призраки немощи – но мы отпразднуем ее 100-летие»[619].

Озадаченным сотрудникам, ищущим прецеденты для ситуации, в которой они оказались, оставалось лишь развлекать друг друга историями о том, как Би-би-си заблаговременно организовала группу для съемок похорон Черчилля – участники которой в полном составе успели умереть до его смерти.

XXX

Франческо Убертини «Баккьякка»

Легенда о королевских детях. Ок. 1525

Дерево, темпера, масло. 43 × 155 см

Галерея старых мастеров, Дрезден

Флорентиец Баккьякка, он же Франческо Убертини, был учеником Перуджино, никоим образом, однако ж, не превзошедшим, в отличие от Рафаэля, своего учителя; в коллекции Пушкинского есть одна его «Мадонна» – меланхоличная некрасавица, восседающая скорее на могильной плите, чем на троне; весьма искусно исполненная, но никогда не привлекавшая к себе излишнего внимания. Между 1945 и 1955 годами на Волхонке хранилась еще одна его картина – «Легенда о королевских детях» – тоже не самая известная, она и сейчас висит в Дрезденской галерее в малой анфиладе, несколько на отшибе.

Сцена плотно укомплектована разного рода человеческими фигурами; среди прочих там изображен истыканный стрелами обнаженный мужчина, подвешенный к дереву, – так что картину легко принять за неортодоксальную версию истории св. Себастьяна; на самом деле это иллюстрация сюжета одной средневековой нравоучительной новеллы из сборника средневековых легенд Gesta Romanorum – о короле, отце четверых детей, не сумевшем при жизни назвать имя преемника: сыновья стреляют в труп отца-короля как в мишень, и выиграет тот, кто попадет ближе к сердцу.

Действие разворачивается в экзотических архитектурных и ландшафтных обстоятельствах: очень «перуджиновский» – слишком прекрасный, чтобы существовать в реальности, – храм в центре, не то пальмы, не то пинии, гора в отдалении, большой валун, напоминающий могильный камень, на переднем плане. Зрители наблюдают за исходом состязания, наследники всаживают в мертвое тело одну стрелу за другой, и все же судьи отдают право стать царем четвертому, младшему, сыну, у которого поругание трупа отца вызвало эмоциональный срыв. Разрыдавшись – мы видим его у ступеней храма, с луком на земле – и отказавшись от стрельбы и, соответственно, претензий на трон, он продемонстрировал подлинную любовь к отцу – вместо технического мастерства в рамках юридической процедуры.

Размышляющему о превратностях жизненного пути ИА картина Баккьякки напоминает о той сложности, с которой столкнулась героиня при решении проблемы престолонаследия в Музее, возникшей еще в начале 1980-х, к 60-летнему юбилею директора, когда в Минкульте ей дали понять, что – пусть пока никто не собирается выпроваживать ее на пенсию – она обязана подготовить себе преемника. Вполне законная и естественная рекомендация вступала, однако ж, в противоречие с ее собственными представлениями о том, кто именно должен занимать этот пост, пока она жива.

Разрешено оно было посредством инициации ложного поиска наследника: он изыскивался, процесс очевидным для всех образом запускался, и небезрезультатно: преемник обнаруживался – однако шансов занять само место у него не было, потому что ИА делала все, чтобы его пригодность оставалась лишь теоретической – тогда как в практическом плане он являл собой абсолютную, категорическую катастрофу (во всяком случае, по сравнению с ней самой – которой и следовало оставаться на этой должности вплоть до последнего отведенного ей дня). Сомнительная легитимность такого «имитационного» способа, похоже, не представлялась для ИА сколько-нибудь значимым препятствием. Несомненно, она осознавала, что рано или поздно, как бы «по-королевски» она ни выглядела, она окажется хромой уткой, и если не подобрать кого-то, кто компетентно продолжит ее дело, то кружащие вокруг ее Музея падальщики – чиновники, капиталисты, галеристы – рано или поздно предъявят счета, с которыми ее осиротевшим подчиненным будет непросто расплатиться. И все же, тем не менее, несмотря ни на что: в любой данный конкретный момент она была уместнее на этой должности, чем любой другой человек в мире; и раз этот момент, в течение которого никакого смысла в ее устранении нет, все еще длится – то зачем ради соблюдения нелепой, рассчитанной на среднестатистическое существо формальности принимать заведомо абсурдное решение?

Соответственно, идеальный сценарий наследования должен был сложиться «по-баккьяккевски»: уже ПОСЛЕ кончины директора наиболее родственные покойнице души организуют соревнование, кто больше любил ее, а победить в нем суждено будет даже не тому, кто доказывает свою близость с наибольшей технической изощренностью, – но тому, кто испытывает к деятельности великого директора подлинно сердечную привязанность.

Как бы абсурдно ни выглядел – в теории – этот сценарий, ИА удавалось эффектно реализовывать его – на практике – на протяжении четверти века: со второй половины 1980-х по начало 2010-х.

Недостатка в кандидатах на место наследника не наблюдалось – должность директора Пушкинского, особенно «после Антоновой», была куда как лакома: статус в околокультурной среде, гарантированная медийность и множество бонусов – причем свободно конвертируемых, поскольку социальный капитал такого рода легализуется и «признается» за границей. Идеальный трамплин в почти любую сферу: светская жизнь, наука, близость к Кремлю, богатство; почти любой сценарий – вы можете стать депутатом, художником, коллекционером, клептократом, диссидентом, даже космонавтом, наверное. Эта должность в долгосрочной перспективе лучше, например, должности министра культуры; М. Е. Швыдкой – который, по слухам, и сам был не прочь примерить локтями высоту ручек антоновского кресла – подтверждает, что для почти любого чиновника трансформация такого рода не просто приемлема, но престижна.

На практике, однако ж, обретение заветной должности в период между 60– и 90-летними юбилеями самой ИА предполагало необходимость сначала побыть ее заместителем: статус, полностью соответствующий клише из деловой литературы – «липкий пол, стеклянный потолок». Тебе кажется, что путь на самый верх открыт – хотя на самом деле тебя отделяет от заветного кабинета наверху прозрачный, но пуленепробиваемый потолок, а еще при любой попытке подняться вверх выясняется, что ты приклеен намертво и к полу, и к колонне сзади, – и тебя можно бичевать и использовать как мишень для стрельбы из арбалета столько, сколько потребуется. Характерно, что практически все, кто «пробовался» на эту вакансию, знали от коллег, что ИА одержима своей должностью, что место «расстрельное», проклятое, окаянное; предполагающее опасность столкнуться с ее попирающим представления о справедливости поведением.

Мало того, все знали и о, некоторым образом, физиологической уникальности ИА: в 70 она выглядела лучше, чем в 60, в 80 – чем в 50, и так далее (и даже неотвратимо надвигающийся столетний юбилей, кажется, только стимулировал ее к дополнительной активности).

И все же они сознательно шли на риск – в надежде на приз.

То, что эту гонку невозможно выиграть с поул-позишн в принципе, люди, о которых идет речь в этой части, поняли далеко не сразу, несмотря на все тревожные звоночки; и в этом смысле актерские способности ИА – талант сыграть благочестивую старушку, кроткую вдовицу или даже лань, нуждающуюся в защите от хищников, – пришлись как нельзя кстати.

Важнейшим аспектом ее деятельности стала задача распознать, желательно на ранней стадии, брутов, чьим заветным желанием было сместить ее, – а затем использовать их стремление, соблазняя перспективами и требуя от них самозабвенной работы «на будущее», – чтобы затем низвергнуть в пучину забвения и заменить кем-то еще.

В жизни этот сценарий реализовывался еще «макиавелличнее». Сделав – якобы – выбор, ИА не только водружала на голову счастливца бутафорскую тиару, но еще и посылала «обществу» сигнал, что наследник найден, – и затем выводила своего избранника «в свет», экспонировала его уникальность, параллельно давая понять, что ему предстоит пройти некий тест на профпригодность, – и держала его в состоянии постоянной мобилизованности: надо ведь посмотреть его/ее в деле. Рано или поздно, однако, нечто – необязательно оплошность или медлительность; иногда, наоборот, «чрезмерные» успешность и энергичность – вызывало ее раздражение, разочарование и «потерю доверия»: «Я вам больше не доверяю!» – как она сама выражалась, когда намеревалась инициировать разрыв.

(При этом, разумеется, все выжившие «визири» утверждают, что прекрасно справлялись со своей работой – и ни малейшего повода, кроме ее ревности и фобии, будто Х «метит на ее место», увольнять или выживать их не было.)

Обычно к тому моменту, когда кресло под очередным заместителем принималось зловеще поскрипывать, а на стене его кабинетца начинало мигать «мене-текел-фарес», вся музейная «свита» ИА уже знала, что альянс, который в первые месяцы выглядел свершившимся алхимическим браком, развалился, как гнилой сахар. К сожалению – или к счастью, у нас нет подписанного Антоновой документа, в котором излагается стратегия планомерного истребления всех невинных младенцев, которых черт попутал доползти до ее кабинета и примерить ее корону; однако, судя по известным случаям, стратегия включала в себя возможность использования директором лицензии на убийство.

Cо стороны это не выглядело криминалом – скорее чем-то вроде «музыкальных стульев»: игры, в ходе которой ИА заставляла бегать под музыку множество неглупых людей, – и они годами сбивались с ног, пока она колотила по рояльным клавишам – посматривая, по рихтеровской привычке, для вдохновения, на какую-нибудь картину, иногда бросая проникновенные взгляды в сторону царской ложи, откуда героиню лорнировали, притворно вздыхая, кураторы из Министерства, – а иногда подмигивала залу, который, уж конечно, болел за нее и рукоплескал ее уловкам и ее торжеству.

Для биографа существенно, что эта игра составляла важную часть последней четверти ее жизни; ее «кардиналы» и «визири» были теми людьми, с которыми она взаимодействовала чаще и активнее, чем с кем-либо еще, – и считала возможным демонстрировать им не только нейтральную любезность, но и свои наиболее неприглядные стороны. Разумеется, не все освежеванные Аполлоном марсии дожили до сомнительного предложения исповедаться; однако многие из тех, кем она манипулировала в ходе своего лжеухода, оказались настолько травмированы, обижены и оскорблены, что, в отличие от большинства жертв психологического насилия, оказались готовы поделиться с посторонними своими ценными – и шокирующими – наблюдениями об ее характере.

Этого материала хватило бы на сериал в духе «Наследников»; хотя какие там «Наследники» – количество людей, которым ИА в течение нескольких десятилетий намекала на возможность сменить ее на ставшей слишком обременительной должности директора, заставляет вспомнить скорее о «Войне и мире». Так или иначе, ИА, конечно, играла по этой части в лиге чемпионов – в одной компании с королем Лиром и Логаном Роем. И, кстати, именно в силу того, что ее фобия лишиться своей должности при жизни была настоящей, а желание передать кому-то еще свое кольцо всевластья – изначально мнимым, история приобретает оригинальность – и отличается и от «Короля Лира», и от «Наследников». Она никогда и не собиралась передавать кому-то свое кольцо власти.

Зельфира Трегулова (относительно которой несколько собеседников автора замечали, что, пожалуй, из всех замов она была тем человеком, который больше всего, в плане своих профессиональных достоинств, похож на саму ИА) проработала в ГМИИ два года, между 1998 и 2000-м, – и была изгнана, «выперта из Пушкинского музея», по ее собственным словам. Считается, что недовольство ИА вызвало ее кураторское участие – в свободное от основной работы время! – в международном/гуггенхаймовском (мегауспешном) выставочном проекте «Амазонки авангарда». З. Трегулова, про которую «говорят», будто после своего увольнения она возненавидела ИА, крайне неохотно высказывает резкие мнения – и придерживается линии «вне зависимости от чего бы то ни было, от личных историй, личных конфликтов, объективно ясно, что ИА – великий директор». «Антагонизма не было», настаивает она, однако упоминает, что, когда ИА предложила ей «уйти из музея по причине моей крайней "неэффективности" – а я при этом в 2,5 раза увеличила количество выставок, в которых участвовал Пушкинский музей», для нее «это была сильная психологическая травма». Она дает понять, что «там была неблагополучная ситуация», «отношения внутри музея, атмосфера внутри оставляла желать лучшего»: «было сложно, тяжело, удручающе… Есть руководители, которые сплачивают коллектив. А есть такие, которым нужно разобщенное сообщество. И это была ее стратегия – чтобы никто не чувствовал в другом друга и опоры. Каждый был сам за себя и боялся». «Жесткость и система управления на основе страха». «Страх был одним из инструментов. Я не вступала с ней в пререкания. Но тем тяжелее… Наверно, проще даже, когда на тебя наорут – когда ты пробуешь объяснить, почему ты сделал это и не сделал этого, – но страшно было просто, что на тебя накричат. Когда на тебя кричат – это очень страшно, когда унижают твое человеческое достоинство – это очень страшно. Очень не хочется, чтобы это повторялось. Очень не хочется!»[620]

Повороты сюжета этой драмы выглядели еще более трагически за счет того, что изредка перемежались комическими интерлюдиями. Некоторые сотрудники – особенно знающие, что искренность в вопросах выбора преемника никогда не относилась к сильным местам ИА, – относились к лестному предложению с «продуманной легкомысленностью». Археолог Елена Савостина, прославившаяся тем, что обнаружила в ходе одной из экспедиций Пушкинского «Таманскую стелу с воинами», ныне украшающую собой зал Античности ГМИИ, на протяжении многих лет наблюдала за «протеичным», в ее формулировке, характером ИА – и видела, что происходит с ее замами. Поэтому, услышав (примерно в середине 1990-х) от ИА старинный романс «Лена, я собралась уходить, пока еще на каблуках хожу, и выбрала вас "продолжателем рода"», – тотчас же, с должным уважением, перевела разговор в полушутливый формат – и, похоже, до сих пор очень довольна своим тогдашним решением[621]. Любопытно, что, по версии Е. Савостиной, хотя схема «полгода не трогает, обожает, потом начинает сомневаться и начинает кушать» методично применялась ИА, «сама она не знала про эту схему у себя в голове», то есть действовала не предумышленно, но всякий раз инстинктивно.

В какой-то момент резерв собственно музейных ученых, способных занимать пост замов по науке, был исчерпан; и, последовательно избавляясь от самостоятельных личностей, ИА не могла не обнаружить, что ее свита играет короля не самым лучшим образом: как и обычно в жизни, наиболее преуспевали – в долгосрочной перспективе – осмотрительные и умеющие иронизировать над абсурдом трудоголики, склонные занимать «конструктивную позицию» – и не испытывающие особой аллергии на те проявления ее характера, которые принято относить к «самодурским». Это замечали и посторонние; характерна остроумная реплика архитектора Ю. Аввакумова, который – наблюдая однажды за тем, как ИА перемещается по музею со свитой потупившихся сотрудников, безропотно сносивших все ее безапелляционные замечания касательно отбора и развески материала: «полное превосходство и отсутствие любого сомнения», – понял, на что все это похоже: «вылитая Гингема, окруженная Жевунами в шляпах с колокольчиками, дрожащими от страха»[622].

Поэтому ИА продолжала поиски свежей крови на стороне – среди «приглашенных профессоров» из тех, что пользовались авторитетом в искусствоведческой среде и чья репутация должна была улучшить научный имидж ГМИИ, – вплоть до 2013 года, когда в ее последнем резерве оказались сначала крупный ученый Андрей Владимирович Толстой (который полностью соответствовал всем формальным требованиям – так что, ничего удивительного, отношения и с ним разворачивались по стандартному сценарию: проработав в Музее замом по науке в течение какого-то времени – и сначала экспонировавшийся в качестве фаворита директора, с намеком на возможность присвоения ему статуса преемника, – он угодил в опалу и был вынужден уволиться), а затем декан истфака МГУ Иван Тучков и директор Института искусствознания Дмитрий Трубочкин.

Выдающийся советский искусствовед Александр Каменский учился вместе с ИА в ИФЛИ и в аспирантуре Музея и вплоть до своей смерти в 1992-м публиковал в самых престижных изданиях своего времени значимые яркие рецензии на выставки Музея. Его сын, Михаил Каменский, «приходя еще мальчиком в Музей, всегда был обласкан встречающимися мамиными подругами» – так что уже тогда воспринимал Пушкинский «как родной дом» и относился «к сотрудникам как к членам большого родственного клана, глава которого – Ирина, директор». В 1997-м, продолжает он, ИА «сама предложила нам с мамой устроить в Белом зале небольшую выставку в память об отце. Это было благородным жестом старого товарища, и я благодарен за это Антоновой и Музею»[623].

Каменский не делает секрета из того, что мечтал бы стать директором Пушкинского – обладая для этого необходимыми компетенциями и опытом: профильное образование, работа в Институте искусствознания, директорство в аукционном доме «Альфа-арт», унаследованный от отца символический капитал, наконец, связи в медиа, банковском и аукционном бизнесе.

В 1998-м в его жизни начался новый этап: ИА, вознамерившись «кроме выставок и науки, наполнить консервативные музейные своды ритмами современной жизни», предложила ему стать своим заместителем по развитию. Зная, что он в тот момент работал замгендиректора ИД «Коммерсант» – и сильно терял в деньгах, ИА, «поднявшись из-за стола, положила руки на спинку своего кресла: "Миша, мне уже пора задумываться о будущем. Я хочу вам сказать – прямо сейчас, чтоб вы понимали, – что если вы в качестве моего заместителя по развитию оправдаете ожидания, то это кресло может стать вашим».

Не было ли это предложение шуточным или намеренно «театральным»? «Нет. Она не шутила, сказанное было произнесено без притворства и наигранности. То были слова, сказанные выдающимся директором выдающегося советского музея, теряющего контакт с реальностью нового мира».

Ни с кем из ее заместителей и лжепреемников отношения ИА не складывались драматичнее, чем с Михаилом Александровичем Каменским; и из всех людей, с которыми разговаривал автор этой книги, именно он производит впечатление наиболее травмированного опытом общения с главной героиней. И если уж мы упомянули «Наследников», то продлившееся несколько лет «партнерство» этих двоих настолько напоминает сюжет сериала, что начинает казаться, будто именно они с ИА были прототипами Кенделла и Логана Роя соответственно.

И хотя мы можем реконструировать происходившее только по свидетельствам одной из сторон[624], эта история заслуживает чуть более подробного изложения.

На протяжении четырех-пяти лет тесного сотрудничества отношения этих двоих претерпевали удивительные метаморфозы. «Первый год она меня поддерживала, ободряла, продвигала всячески. Брала с собой на театральные премьеры: так, по-товарищески». Они часто и подолгу разговаривали, и их коллеги упоминают о том, что Каменский действовал на ИА скорее благотворно, она умеряла свой гнев, у нее реже случались «ее приступы экстатической ярости» – и после его визитов заходить в ее кабинет было чуть менее рискованно, чем обычно.

Меж тем, припоминая сцену с предложенным ему директорским креслом, М. Каменский не мог не отметить, что, часто уезжая в командировки, ИА ни разу не назначала его временным местоблюстителем в Музее: «Через некоторое время стало понятно, что ИА боялась создать у окружающих впечатление, что я, даже чисто технически, могу исполнять ее обязанности».

Первоначально он воспринимал эту линию поведения как мудрую и продуманную систему административного закаливания.

«Прошло чуть больше года, и я стал объектом ее несправедливых и беспричинных нападок. Относясь к ней с глубоким почтением, я старался Антоновой не перечить, не спорить с руководителем, который меня в два раза старше, тем более в присутствии сотрудников, для которых она была царь, бог и воинский начальник».

Большинство сотрудников Музея – с которыми Каменский методично выстраивал перспективные отношения на горизонтальном уровне и пользовался их неизменным расположением, – судя по их репликам, раньше него догадались, что ИА водит его за нос, – и, скорее всего, понимали, что рано или поздно его постигнет та же участь, что и других заместителей-фаворитов.

В принципе явно не страдающий от дефицита самоиронии, Каменский тем не менее не слишком скрывает, что эти глубоко абьюзивные отношения не закончились и после его ухода из Музея в 2002-м: он по-прежнему испытывает к ИА сложную смесь любви, ненависти, обиды, уважения и разочарования. «Когда она умерла, и на панихиде, и на кладбище очень многие люди не могли сдержать рыданий. И я в том числе. Хотя вообще, в своей жизни, я не так уж много и плакал. Но вот я рыдал. А потом пытался объяснить себе природу этих слез. Ведь ее роль суровой матери оказалась надумана. Она не была для нас матерью. Потому что ничего "материнского" в ее отношении к любившим и верно служившим ей и Музею сотрудникам, в том числе совсем молодым или значительно моложе ее, не было. Ушел деспот. Диктатор. Ушел очень жестокий человек. ИА настолько была в игре – властной игре, что не задумывалась о судьбах отдельного человека – вообще. За редчайшим исключением – когда дело касалось каких-то инвалидных ситуаций, тяжелых болезней; тогда, очень избирательно, она могла проявить сочувствие, какую-то человечность…»

«Аня Чудецкая рассказывала мне, что как-то раз в качестве председателя профсоюзной организации пришла к Антоновой, чтобы замолвить слово за одну из смотрительниц. Она была пожилая, эта смотрительница, и проработала в Музее на этой должности несколько лет. Она была единственной проработавшей в ГМИИ больше Антоновой. В связи с необходимостью сокращений директор решила ее уволить. Не помню сейчас деталей, но этой женщине для того, чтобы получить пенсию, не хватало двух месяцев. И она обратилась к Чудецкой с просьбой о помощи. Аня, как председатель профкома, изложила просьбу Антоновой, зайдя к ней под конец рабочего дня. Та категорически отказала и, позвякивая ключами, подошла к двери. "Но можно же проявить гуманизм и сочувствие!" – сказала Аня. "Вам ли говорить мне о гуманизме и сочувствии!" – воскликнула Антонова и, вытолкнув Аню из кабинета, захлопнула дверь»[625].

Но ведь она выглядела – на экране, во всяком случае, – крайне любезной и явно умела по крайней мере имитировать социальное обаяние? «Она профессионально входила в излюбленный сценический образ патриарха, преисполненного мудростью деятеля культуры, подхватившего знамя из рук Дмитрия Сергеевича Лихачёва. Но мало кто, кроме людей, знавших ее хорошо, был в состоянии разглядеть удава за утонченным аристократическим обаянием, которым наполнены фотографии этой умнейшей и волевой императрицы. Удав должен обаять жертву – чтоб потом заглотить, а иначе неинтересно, жертва может встряхнуться, сбросить чары, убежать, ускакать. Мне повезло, я успел отскочить». Именно М. Каменскому – из всех, кого довелось проинтервьюировать автору, – удалось создать наиболее многомерную – и наиболее шокирующую – версию психологического портрета ИА; и даже если это мнение чрезмерно субъективно, мы все же можем реконструировать по нему и ощущения других коллег ИА – много лет состоявших «в симбиозе с этой мощной злой волшебницей». «Я думаю, что многие, сами не осознавая того, верили и ждали, что Ирина Александровна под конец своего невероятного жизненного пути, осознав себя на краю, на последней ступени, после которой дорога уходит в вечность, – трезво оценит и осознает себя не только значимой частью государственной машины, которую похоронят под залпы кремлевской роты. Мы ждали от нее трезвой и мудрой оценки соотношения сотворенного ею добра и зла, естественного человеческого желания покаяться и быть прощенной. Желания, чтобы в ней увидели женщину-мать, старуху. Не только победительницу и триумфатора, но и трагического персонажа нашей истории. Желания, чтобы ее кто-то обнял, поцеловал, погладил по седой голове. Чтобы она ощутила себя в кругу не подчиненных, а близких людей. Ведь она без них не смогла бы жить, выкачивая энергию из всех вместе и каждого по отдельности, а если кто-то выпадал, то немедленно подбирала кого-то другого. Многие ждали этого, были готовы поддержать ее своим теплом. Я говорю и про себя тоже. Мы от нее ждали, и нам это было бы очень важно: чтобы она предстала не в знакомой роли жестокой повелительницы, держащей в руках стальной холодный кинжал. И если б она это сделала, то многие, не все, конечно, но многие, простили бы ей те горести, которые она принесла за десятилетия строительства памятника самой себе. Думаю, именно это могло бы возвеличить ее невероятно. Но она этого – не сделала! И многие, прощаясь с ней на Новодевичьем у стены колумбария, под залпы почетного караула, плакали в том числе и от досады – от того, что она не покаялась, не сделала того, что, с нашей точки зрения, сделать была должна. Она просто ушла – села в свою ступу и торжественно улетела. В той же роли и в том же статусе, в котором проработала все эти годы»[626].

XXXI

Анри Матисс

Раковина на черном мраморе. 1940

Гуашь, бумага, вырезки. 42 × 65 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

«Раковина на черном мраморе» выбивается из привычного глазу ряда щукинских и морозовских «матиссов» – и по палитре, где доминирует антрацитный оттенок черного, и по стилистике общего узора; те казались образцами пестрых, странных, но гармоний – а здесь ощущается диссонанс. Тропическая раковина, три яблока, чашка с блюдцем, кувшин и кофейник «расставлены» на «мраморе» хаотично – и в то же время ритмично организованы; так и сяк соединяя их воображаемыми линиями, можно вычерчивать разные геометрические фигуры – треугольники, параллелограммы, овалы. Натюрморт выглядит одновременно плоским – и глубоким; тревожным – и легкомысленным; пуританским – и эротичным; буржуазным – и революционным; объекты «просто лежат» – но, словно гальванизируемые внутренними противоречиями, имеют вид предметов, способных преодолеть гравитацию, – и будто заранее пританцовывают друг с другом, как на знаменитой щукинской вещи. Одна из сильнейших картин в коллекции Пушкинского, «Раковина» меж тем не имеет никакого отношения к «матиссам» из ГМНЗИ – и попала на Волхонку благодаря одной доброй знакомой ИА, которая вживую наблюдала за Матиссом в тот момент, когда он рисовал этот натюрморт.

«Я ворон, кропящий живой водой убитого рыцаря», – представлялась Лидия Николаевна Делекторская[627]. Она покинула Советскую Россию после Гражданской войны и, через Китай добравшись до Франции, сначала стала «музой, другом, секретарем» и натурщицей Матисса, а вторую половину жизни посвятила увековечиванию памяти о своем патроне. С ИА они познакомились в 1965-м: приехав в Москву по турпутевке, Делекторская явилась в музей – и попросила главного хранителя Е. Георгиевскую написать ее – фигурировавшую на одной из этикеток – фамилию правильно: ДелЕкторская вместо «ДелИ»…[628]; та сочла нужным доложить о строптивой незнакомке директору. Непонятно, во что именно трансформировался этот эпизод – в дружбу или скорее в деловой контакт: Делекторская была филантропом[629], потихоньку переправлявшим всю свою коллекцию искусства в ГМИИ: десятки предметов, в диапазоне от блузок и корсажей, в которых позировала художнику, до «керамической мисочки работы Мадлен Борлиашон, которая интересно дополнила коллекцию современной французской керамики в Музее»; среди прочего драгоценный «Корсиканский пейзаж» (1898) и две предположительно изображающие ее саму ню – «Сидящая» и «Лежащая на фиолетовом фоне». ГМИИ и Эрмитажу, если уж на то пошло; и на ее решения о распределении вещей можно было повлиять – но делать это следовало с крайней осторожностью. Очень щепетильная и педантичная в денежных отношениях (она приобретала картины Матисса у художника и его знакомых; «"Обнаженная на фиолетовом фоне" была куплена Делекторской у Матисса за четыре тысячи франков, и у нас имеется расписка Матисса в том, что он эти деньги от Лидии Николаевны получил»[630]; и даже когда Пушкинский покупал у нее Матисса, она не терпящим возражений тоном распоряжалась, чтобы «от суммы, мне предназначающейся, сейчас же отчислить пятнадцать тысяч долларов (а если этого недостаточно, то увеличить эту сумму до двадцати пяти тысяч долларов) – и на эти доллары, тоже сейчас же, заказать издательству ‹…› добавочный тираж <каталог выставки Матисса>»[631]), очень легко ранимая, Делекторская, старше ИА на 12 лет, была женщина еще более «особенная», чем ИА. Е. Ротенберг с изумлением вспоминает[632] эпизод, когда во время совместной прогулки по дворцу Во-ле-Виконт та, в ответ на его замечание, что бронзовый бюст принца Конде экспонируется в неверном повороте, «бросив взгляд вокруг себя и убедившись, что, кроме нас, в зале никого нет, обеими руками ухватилась за тяжелый бюст и повернула его в должное положение»; остается только гадать, что она могла наворотить в залах ГМИИ, особенно притом что в 1982-м ИА снабдила ее бессрочным пропуском, с указанием должности: «научный консультант».

Возможно, ИА нравилось, что «через одно рукопожатие» она оказывается знакомой Матисса (да еще с некоторым оттенком пикантности: никто не знал в точности, что именно подразумевала «атмосфера дружеской близости, которая царила между художником и его моделью») и Шагала (который, уже достигнув «третьего возраста», сватался, по словам самой ИА, к Делекторской). Так или иначе, ИА регулярно встречалась с ней в Париже, а Делекторская наведывалась по приглашениям подруги в Москву (где, говорят, попыталась вступить в должность научного консультанта и давала указания, как именно развешивать Матисса в Пушкинском), однажды они провели вместе отпуск в Крыму, в Доме творчества художников[633]; однако ж, когда в 1998-м она покончила жизнь самоубийством, на похороны ИА не приехала (хотя за много лет до того наткнулась однажды на Сент-Женевьев-де-Буа на ее могилу: выяснилось, что она купила место и поставила себе надгробную плиту заранее).

З. Трегулова называет Л. Делекторскую «абсолютно святой женщиной»[634] – и даже дает понять, что ее дружба с ИА – некоторым образом аргумент в пользу последней: Делекторская – которая, подразумевается, разбиралась в людях, – не могла долго контактировать с дурным человеком.

⁂

Любопытно, что ИА – настоящая, как на ренессансных венецианских женских портретах, bella donna, образец всех добродетелей и в то же время весьма женственная (подчеркнуто – каблуки, укладка, юбка до колен, жемчуга, платья) – не вполне вписывалась ни в одну из стереотипических гендерных ролей: мать, домохозяйка, жена – и ассоциирующиеся с ними «женские образы». Мать – но, в силу своих семейных обстоятельств, не такая, как классические счастливые матери; «фам эмансипэ», умевшая не подчиняться структурам власти, основанным на мужском доминировании, – однако ж скорее покладистая Агарь, добровольно встроенная в «мужские иерархии», охотно сотрудничавшая с ними – и подтверждавшая их «нормальность», чем Юдифь, готовая отрезать голову-другую минкультовским олофернам; «женщина во всем» – при этом сама вполне справлявшаяся со всеми традиционно «мужскими» функциями – и воплощавшая именно патриархальный уклад, мужскую власть.

Объективная реальность состоит в том, что ИА принадлежит к числу самых влиятельных и харизматичных женщин за всю историю советского и постсоветского периода (в нелепой, но оттого не менее объективной компании с А. Ахматовой, В. Терешковой и Г. Вишневской). Она была пионером в своей области, она была, намеренно или нет, политической фигурой, она играла как минимум абсолютно на равных в любой, самой блестящей мужской компании – всегда готовая продемонстрировать, что она сильнее большинства мужчин; ей были свойственны многие качества, традиционно связываемые с мужским характером (храбрость, азарт, склонность к риску; см. историю из ее мемуаров о том, как в 1941-м она остается под бомбами в вагоне с беременной случайной попутчицей – хорошо осознавая, что ей грозит). Она «источала флюиды власти» и одним своим видом пресекала мысли о том, что ее можно угнетать или эксплуатировать, она, благодаря той «осанке», которую неизменно демонстрировала, притягивала к себе восхищение мужчин и женщин; она могла появиться на обложке и «Крестьянки», и «Работницы», и «Форбс», и «Огонька», и «Ньюсвика», и «Итогов» – и мало кто осмелился бы оспорить ее право на это. Не подлежит сомнению, что история успеха (или даже «бунта», припоминая ее метафору об Эрмитаже и Пушкинском: восставшая против своего Адама Ева) ИА оказалась вдохновляющей для многих женщин.

Вопрос об ИА как «субъекте гендерных практик» возникает в связи с тем, что теоретически существовали все предпосылки для того, чтобы ИА стала иконой российского феминизма: не декларируя свое участие в борьбе против гендерного неравенства, она, по сути, воплощала собой феминистский идеал свободной женщины, самостоятельно – и в силу рождения в определенной стране – добившейся реализации всех своих прав, о которых знала и которыми умела пользоваться.

Однако, бросив вызов мужскому доминированию (в своей области) – причем не благодаря «разрешению» мужчин, по «квоте» (как условно В. Терешкова; кстати, если бы ИА в 1962 году отвлеклась от управления музеем и поучаствовала в конкурсе на место первой женщины в космосе, то перспективы Валентины Николаевны выглядели бы далеко не столь лучезарными), а самостоятельно, – ИА никак не проявляла солидарность с борьбой за права всех женщин и не политизировала свой собственный случай. Было бы небезынтересно, отвечая на вопрос – а почему, собственно? – применить к истории ИА пресловутую «новую оптику» – взглянуть на ее биографию с точки зрения «гендера».

Сама ИА, несомненно, понимала, что такое гендерная проблематика, она своими глазами могла наблюдать ту «новую динамику», которую после 1968 года приобрели отношения между искусством и обществом; она, несомненно, знала о том, что в 1974-м, буквально за несколько недель до того, как покинувшая Лувр «Джоконда» оказалась у нее в Пушкинском, токийская фем-активистка Томоко Йонедзу забрызгала картину да Винчи (точнее, защитное стекло) красной краской – выразив таким образом протест против дискриминации людей с ограниченными возможностями и родителей с маленькими детьми, которых не допускали на выставку (женщину судили – а ее товарки протестовали против сексизма уже перед зданием суда, но она таки добилась того, чтобы для вышеописанных групп людей выделили специальный день для посещения «Моны Лизы»); она видела – далеко не только на картинах Артемизии Джентилески, – что женщины все чаще задумываются о новых способах саморепрезентации в мире, где традиционно доминировали мужчины и т. д., однако ее собственные медитации на этот счет ограничивались скорее личным опытом и едва ли включали в себя политические аспекты. Так, ИА осознавала, что гендерная принадлежность несколько раз обеспечивала ее иммунитетом от прямого возмездия за поведение, которое окружающие полагали оскорбительным, – и если один из ее заместителей, услышав абсурдное заявление о своей «работе на Германию», просто колотил кулаками по ее столу: «Да что это вы себе позволяете?!» – то искусствовед А. Расторгуев в ответ на похожее обвинение прямо сказал, что, будь ИА мужчиной, он влепил бы ей пощечину. «Может быть, несколько раз мне не дали за что-то по физиономии только потому, что я женщина. Или, например, Фурцева, страшно угнетавшая своих помощников мужского пола, всегда старалась женщин не задевать. Не из-за феминистского братства, просто она чувствовала, что не надо обижать себе подобных. А мужчинам иногда неудобно было меня отбрить, как какого-то мужичка. Я бы сказала так: легкое послабление на этой почве было»[635].)

«На этой почве», именно что; но едва ли нечто большее. ИА могла в ходе своих лекций обратить внимание аудитории, что на веронезиевском «Браке в Кане Галилейской» из 132 персонажей женщин – всего четыре: да, курьез. Или, размышляя в ответ на вопрос интервьюера об отечественном аналоге модели мужского поведения, именуемой «джентльмен» и «кабальеро», заметить, что это, скорее всего, русский интеллигент, литературный персонаж, но проблема в том, что он слаб духом и в кризисный момент на него нельзя рассчитывать – опереться на него страна не может[636]; однако не приходится сомневаться и в том, что если б ей как директору ГМИИ предложили устроить, например, выставку, по-новому интерпретирующую русскую литературу (инструмент закрепощения женщин; Онегин и Печорин – абьюзивные личности), то она только пожала бы плечами: где угодно, но не в ее Пушкинском.

Важнее, что ИА в силу рождения – как дочь «старого большевика» – принадлежала к привилегированному классу[637] и, благодаря высокому уровню образования и политической культуры, умела защищать себя. Теоретически для женщин той эпохи в той области (музейное дело) существовал пресловутый стеклянный потолок – но она пробила его, благодаря своему таланту, умению оказаться в нужном месте в нужное время и, скорее всего, происхождению, так рано и с такой легкостью, что ни о каком гендерном подавлении говорить не приходится. У нее никогда не было персонального стимула бороться за интересы абстрактной «женщины вообще»; она принимала официальный нарратив, состоящий в том, что гарантом защиты прав женщины – в том числе политических – является государство. По умолчанию предполагалось, что СССР представляет собой общество, где социальная справедливость уже достигнута и классовое разделение отсутствует, а если кое-где и сохраняются пережитки старого уклада, то государство методично борется с ними; в конце концов ее собственная карьера директора тому лучшее подтверждение; и она была уверена, что пенять следует прежде всего на личную силу/слабость, а уж только затем – на несправедливость общественного устройства.

Так или иначе, в качестве марксистки – то есть последовательницы идеологии борьбы с любого рода социальным неравенством – ИА несомненно, по сути, осуществляла феминистскую практику. В ее Музее запрещалось дискриминировать кого-либо по гендерному, национальному или еще какому-то признаку; и даже сама она, «терроризируя» своих сотрудников, была убеждена, что подвергает репрессиям исключительно бездельников, прохиндеев, ленивцев и неумех. Списки руководящего состава и зарплатные ведомости свидетельствуют, что в ГМИИ в последние полвека именно женщины занимали большинство ключевых должностей – хранителей, отделов и секторов; сама ИА, И. Данилова, Н. Элиасберг, М. Бессонова, С. Ходжаш, Т. Потапова, В. Маркова; и это существенная разница по сравнению с музеем до ИА, где в условной первой тройке были только мужчины – А. Замошкин, Б. Виппер и А. Губер. Есть свидетельства того, что в Музее никогда не дискриминировались и квир-персоны и что ИА поддерживала социально неблагополучных работников и проявляла солидарность с работавшими в музее матерями детей с особыми потребностями. Среди прочего это тоже было частью того «кокона благополучия», в котором пребывали – и из которого с таким трудом могли уйти – сотрудники ГМИИ.

⁂

По правде сказать, определенно гораздо больший интерес, нежели к выражению солидарности с другими женщинами, ИА проявляла к поддержанию особой атмосферы в своем Музее; возможно, giocosità была обратной стороной свойственной ей «грозности» – открывавшаяся в те периоды, когда она отвлекалась от необходимости поддерживать иерархические отношения.

По общему мнению тех, кто имел возможность наблюдать за ней много лет, ИА (при всей своей «эмоциональной холодности») была «нормальная женщина» или, в других формулировках, «очень женщина»[638], «человек сильных страстей», имела «вкус к жизни во всех ее проявлениях» – и совершенно этого не стеснялась. («Не предлагаю разнузданности, но влюбленность никогда не помешает!»[639]) Ей были интересны «пикантные» сюжеты (и она с удовольствием рассказывала, что гмиишный «Пейзаж с отшельником» Буше – это на самом деле лафонтеновская история соблазнения с переодеваниями; что в бейкаларовской картине «На рынке» улавливаются эротический подтекст и символы, «такие как темная бутыль или масло, взбитое в кадке»; что лютня и флейта в руках «Лютниста» и «Флейтистки» Харменса ван Бейлерта не что иное, как эротические атрибуты) или даже истории из литературы и жизни «с налетом легкой скабрезности»; она охотно вспоминала о том, как вместе с Делекторской они ходили в Париже на «Эмманюэль» («Я была заинтригована. Посмотрела. Ничего особенного»); она испытывала что-то вроде ревности к женщинам-коллегам – и выделяла некоторых коллег-мужчин, несмотря на очевидную уязвимость такого рода «фаворитизма»; словом, по замечанию одного из собеседников автора, «не мраморная была». Едва ли случайно ИА цитирует в одной из своих лекций фразу художника Греза: «Будьте пикантным, если не можете быть правдивым».

Возможно, это ее благоволение к пикантности связано не столько с ее собственным характером, сколько с контекстом, «гением места»: в конце концов, когда вы годами находитесь внутри пространства, где нагота (экспонатов) скорее норма, чем исключение, то некоторая «вольность» или даже «фривольность» (сотрудников) не выглядит чем-то совершенно неприемлемым; особенно если вы стали директором в 1960-е, с их атмосферой сексуальной революции.

Никто из сотрудников Музея, с кем удалось поговорить автору, не припоминает, чтобы ИА, при всей своей грозности и несмотря на свой вполне викторианский облик, когда-либо брала на себя (пожалуй что, и положенную ей в советские времена, по должности) роль проповедницы викторианской морали в «вопросах личного характера»; напротив, носитель определенной сексуальной идентичности, вынужденный регулировать поведение чужих тел во вверенном ей пространстве, она поддерживала в «своем Музее» довольно толерантную по отношению к проявлению «определенных чувств»[640] атмосферу – и иногда оказывалась в этой сфере либеральнее своих подчиненных. Так, рассказывают (заблёрим имена), что однажды к ИА явилась одна из сотрудниц – жаловаться на то, что к ее непосредственной начальнице X приходит сотрудник Y, моложе ее, и вечно торчит в отделе, причем эти двое явно все время обсуждают нечто сугубо личное, что никак не способствует поддержанию рабочей атмосферы, и нельзя ли, однако ж, ей как-нибудь это запретить? На что ИА якобы ответила: нет, дорогая моя, я не могу: у X это – как у женщины – последняя любовь в жизни, ну как я буду им <X и Y> мешать.

Музей, судя по мемуарам сотрудников разных поколений, и исторически[641], и по крайней мере при «ранней Антоновой» был территорией относительно вольных нравов, где близкие знакомства и отношения в широком смысле и на всех уровнях карались не строже, чем в Античности, если судить о последней по барочным картинам, изображающим приключения существ из свиты Диониса. Не только потому, что залы музея заполняли сотни копий обнаженных человеческих тел, но еще и потому, что здесь (постоянно) присутствовали особенные, не вписывающиеся в советские рамки фигуры; Рихтер мог игнорировать условности, Антонова могла избегать их. И те и те служили, помимо всего прочего, еще и некоторым стимулом к «раскрепощению»: здесь – сигнализировали торсы, темные бутыли, лютни и флейты – вы находитесь на территории, где прекрасные пропорции и вольный дух ценятся выше идеологии, денег и борьбы за права дискриминируемых социальных групп. Интерес к прекрасному телу не казался здесь вульгарностью – и не был табуирован сверху. Ханжество воспринималось как проявление дурного вкуса (носителями которого часто оказывались посетители, являвшиеся в кабинет ИА «жаловаться на порнографию»: Давид, Буше, египетская ложечка[642]; мало что бесило директора больше, чем эти доносчики, – и после таких визитов она выбегала в приемную с «изменившимся лицом», умоляя секретаря угостить ее сигаретой) – и его высмеивали на капустниках, с благословения разделяющего и восхищение «божественной» красотой, и секулярные ценности директора – некоторым образом нравственного камертона, чья задача скорее совпадала с художественной задачей Джорджоне (сформулированной одним из учителей ИА, М. Алпатовым, в тексте, посвященном «Венере»): «…не впадать в грубую чувственность, сохраняя чистым отношение к женщине, пробудить то состояние восторга, которое люди той поры назвали "пламенем Эроса"»[643].

Так, помимо капустников, на которых дамы имитировали рубенсовских героинь в шубках на голое тело, а мужчины изображали Мадонн[644], И. Голомшток упоминает в своих мемуарах устраивавшиеся мужской частью музея выборы «мисс Музей» (меланхолично отмечая, что «красоток в музее был целый цветник»). По стенгазетам (а впрочем, и уголовным отчетам, если принять во внимание историю о пребывании в Музее хальсовского «Святого Луки») можно понять, что настоящим аналогом ежегодного карнавала было Восьмое марта: преимущественно женский коллектив с размахом «отмечал», тогда как мужская часть – стационарно закрепившаяся в упомянутом цветнике на манер и на правах садовых гномов – изгалялась как могла, стараясь передать, до какой степени удачно гармонируют природные достоинства их коллег с изяществом мраморных и гипсовых статуй, представляющих мировое культурное наследие. Время от времени в эти витиеватые признания вплетались и неуклюжие комплименты в сторону директора («самая обязательная»; ах-ах); однако ж хохмачество относительно этой персоны не приветствовалось; в сохранившихся стенгазетах обнаруживается разве что верноподданнический намек на разливающееся благодаря его – в смысле ее – деятельности благополучие: «Положение о лучшем директоре. Каждый народ достоин своего правителя. А мы народ хороший» (из новогодней газеты начала 1970-го).

ИА смотрела на такого рода легкомысленные заявления сквозь пальцы.

Neque semper arcum tendit Apollo.

Не всегда натягивает свой лук Аполлон.

XXXII

Адам Элиас Борни

Натюрморт-обманка с картиной Дитриха в каменной нише. Ок. 1778

Холст, масло. 64 × 49 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

«Натюрморт-обманка с картиной Дитриха в каменной нише» (1778) – единственная известная картина не оставившего других следов ни в истории искусства в целом, ни в сводном реестре всех немцев, когда-либо бравших в руки кисточку[645], Адама Элиаса Борни – была куплена предпринимателем В. Горященко в Австрии. По словам коллекционера[646], на картине изображен другой, не менее известный немецкий художник Дитрих (возможно, имеется в виду Кристиан Вильгельм Эрнст Дитрих, умерший за четыре года до даты, проставленной на картине, и, судя по другим своим портретам, не очень похожий на Дитриха Борни); несколько не вписывающийся в представления о распространенных во второй половине XVIII века стилях одежды головной убор, по словам владельца картины, свидетельствует о том, что «в те времена в Германии было очень популярно искусство Рембрандта, а Дитрих и Борни писали в стиле Рембрандта». Что бы ни означала вся эта причудливая комбинация, в 2012 году честный приобретатель принял решение расстаться со своим шедевром и в знак уважения преподнести его ГМИИ – сопроводив дар напутствием штатным искусствоведам: атрибутировать, пользуясь «Портретом-обманкой» как эталоном, другие, доныне остававшиеся анонимными произведения Адама Элиаса Борни.

Ложка подоспела аккурат к обеду: в Пушкинском в 2012-м как раз проходила грандиозная (в своем роде) выставка «Портреты коллекционеров», и несколько десятков российских cобирателей искусства, в диапазоне от банкира П. Авена до живописца И. Глазунова, демонстрировали на устроенной ИА в честь столетия Музея ярмарке тщеславия свои достижения. И пусть мало кому из них пришла в голову светлая мысль отдать одну из своих вещей в Музей безвозмездно, к тому времени внутри ГМИИ уже почти десять лет функционировал Музей личных коллекций и Пушкинский вполне преуспевал в своем проекте – внедрить в коллективное сознание круга статусных собирателей образ вальгаллы коллекционеров: идеальной каменной ниши, куда можно поместить находящийся в вашей собственности шедевр – как урну с прахом в крематорий, которая наверняка простоит в абонированном углублении целую вечность, излучая красоту и оставаясь знаком памяти о вашем вкусе для нескончаемого потока паломников к прекрасному.

Общение ИА с этой небольшой, но заметной статусной группой – которое в идеальном мире выглядело бы как жанровая сцена «Директор музея принимает в дар от коленопреклоненного частного коллекционера картину Караваджо» – было устроено сложным образом и проходило по совершенно разным сценариям.

Однако в контактах этих были свои если не правила, то – интересы.

Интерес ее – то есть Музея – состоял в том, чтобы забрать лучшее – и каким-то образом проигнорировать картины разного рода «дитрихов», которые нужно было где-то хранить, и хранить ответственно (то есть брать на себя обязательства, гарантии и вину в случае кризисных ситуаций). Коллекционер меж тем, отдавая собрание в Музей, желает, чтобы оно хранилось вечно, исключительно целиком, естественно, в качестве именного и в идеале в помещении вроде Белого зала в главном здании Музея, при этом сохранение схемы развески – непременное условие, а еще было бы весьма кстати, чтобы масштабный, на манер сталинского в «Утомленных солнцем», портрет благодетеля разместили бы непосредственно на колоннаде – так, чтобы его хорошо было видно с Волхонки, а еще лучше из Кремля.

Чтобы проиллюстрировать этот тезис, обратимся к эпизоду биографии ИА, связанному с коллекцией поэта – и постоянного участника «Декабрьских вечеров» – Е. А. Евтушенко.

Судя по документам из соответствующей папки в архиве ГМИИ, события разворачивались следующим образом. В 2009 году достигший весьма преклонного возраста – и задумавшийся о дальнейшей судьбе своего наследия – поэт-трибун пришел к выводу, что готов расстаться со своей накопленной за годы деловых странствий коллекцией искусства и отдать ее не куда-нибудь, а именно в Пушкинский; предполагалось, что объекты останутся на его переделкинской даче – которая, впрочем, формально сменит статус, превратившись из частной собственности в филиал ГМИИ. Е. А. Евтушенко не удержался от того, чтобы пояснить в письме министру культуры Авдееву (копия сохранилась в отделе рукописей ГМИИ) – выступившему в роли посредника между сторонами – смысл своего щедрого жеста: «Я же, насколько могу, стараюсь жить <согласно> собственным строчкам: "Быть бессмертным не в силе, но надежда моя – если будет Россия, значит, буду и я"». Благое дело – и, иначе и быть не могло, по достоинству оцененное: «Ирина Александровна Антонова, чьего строгого мнения, честно скажу, я побаивался, отнеслась к моей идее присоединения к музею Пушкина очень тепло, дав конструктивные предложения», – не без удовлетворения сообщает Евтушенко Авдееву.

Оставалось лишь утрясти некоторые нюансы. В крайне вежливом письме, теперь уже непосредственно директору, поэт начинает с декларации своей позиции: «Вы же прекрасно знаете, что я не миллионер, но я делаю это с чувством счастья и, более того, питаю восхищенное чувство к Вам лично и к музею Пушкина, который является столько лет крепостью совести, разума, красоты» – и, лишь покончив с почтительным предуведомлением, переходит к частностям: инструктирует ИА, чтобы та сохранила в теперь уже своем Музее его «выношенную композицию развески», одобряет ее «идею устроить выставку моей коллекции и издать каталоги-резоне», после чего замечает, что музей следует назвать без лишней помпы, просто – «Музей Евгения Евтушенко, филиал Государственного музея им. Пушкина», а открыть его – чего уж тут тянуть – ближайшим летом.

Первая кракелюринка в картине будущего благополучия наметилась в письме ИА министру Авдееву: «Музей готов принять в дар произведения из этого собрания и организовать в Отделе личных коллекций зал коллекции Евгения Евтушенко. Предложение по организации музейного отдела и экспонирование коллекции в доме на территории дачного участка в Переделкине нам кажется нецелесообразным. Здание… не отвечает музейным требованиям и будет нуждаться в серьезной перестройке… Музей не может нести ответственность за принятые на госучет произведения и гарантировать их сохранность. Кроме того, организация отдела на другой территории потребует увеличения штата Музея». В следующем письме ИА была вынуждена объяснить свою сдержанность непосредственно самому владельцу переделкинской пещеры Али-Бабы: «Возникает необходимость расширения штата музея, выделения дополнительных ставок двум нашим сотрудникам и несколько ставок для сотрудников внутренней охраны. В настоящее время музей не обладает этими возможностями».

Е.А. потрясен: «У меня сейчас странное чувство, что я стою на перекрестке с подарком народу в руках, а мне говорят: "Потерпи, постой еще, не такой уж он тяжелый". Но руки-то у меня заняты подарком, который у меня никто пока не берет, а мне писать надо и фильм снимать. Все техническое обеспечение дома самое современное и дорогое, и новое. Не могу же я построить в Переделкине второй шедевр мировой архитектуры, как здание, построенное отцом Марины Ивановны Цветаевой».

В очередном письме Е.А. министру Авдееву в равных долях перемешаны изумление, горечь и откровенность: «Только один дом стоил мне около миллиона у. е. А что, если посчитать… Целковская картина на последнем Сотби ушла за 400 000 фунтов стерлингов, а их у меня десяток таких картин. А Леже! А Пиросмани! А Макс Эрнст, единственный на всю Россию! (И действительно, в какой-то момент закупочная комиссия Пушкинского музея провела выездную сессию на предмет оценки художественно-культурной ценности коллекции гр. Евтушенко Е. А. в Переделкино, по адресу ул. Гоголя, 1а, где обнаружила среди прочего живописные произведения Пиросманишвили, Целкова, Русава, Гудиашвили, Гуттузо, Шемякина, С. Полякова, Р. Сикейроса, тиражную графику – Пикассо, Брака и Миро, оригинальные рисунки – М. Шагала и Кокто; вполне профильные для ГМИИ активы. – Л. Д.) Иначе может получиться, что мой собственный подарок будет для меня удораживаться все более и более, а я, как вы знаете, не олигарх, а как и вы, интеллектуальный труженик, который вынужден был зарабатывать на этот музей 15 лет преподаванием за границей – иначе бы его не было».

Провидческое чутье, заставившее вспомнить о «строгом мнении ИА» еще в самом начале серии контактов, не подвело поэта: именно ИА, несмотря на участие в затее самого министра культуры, в итоге заблокировала передачу коллекции в Пушкинский; оставшийся несолоно хлебавши владелец сотни шедевров вынужден был передать их в Государственный музей современной истории России.

Понять, почему – разве не ради этого как раз и создавался в Пушкинском Музей личных коллекций? – ИА поступила в этой (довольно стандартной для ее директорской практики) ситуации именно таким образом, помогает краткий экскурс в историю отношений ИА с коллекционерами.

Пушкинский, разумеется, всегда приветствовал пополнение коллекций за счет даров. В этом смысле этапным событием – речь об эпохе ИА – было сделанное в конце 1960-х подношение коллекционера А. Сидорова – более 1000 рисунков, гравюры Дюрера; и умевшая быть благодарной и показывать товар лицом ИА моментально сделала выставку, в 1969-м в Доме Верстовского.

Коллекционеры вокруг Музея были всегда. Однако до середины 1980-х ни о каком музее-в-музее речи не было.

Объяснение очень простое.

ИА – которая, задним числом, представляла создание Музея личных коллекций как проект, о реализации которого она мечтала с первого дня своего директорства, – в советские десятилетия, судя по рассказам ее коллег, воспринимала идею брать какие-то крупные коллекции целиком с неизменным скепсисом – в силу того что у нее не было ни малейших возможностей размещать что-либо еще в и так переполненном и страдающем от отсутствия хранилищ Музее.

Серьезных коллекционеров в СССР воспринимали чуть ли не как «спекулянтов» – но в середине 1980-х, при Горбачеве[647], все стало быстро меняться. Коллекционеры теперь пользовались благоволением государства; не самая лучшая новость для директора Пушкинского. По словам коллекционера и искусствоведа В. Дудакова[648], который как раз в это время, в середине 1980-х, заведовал в созданном по инициативе Горбачева Фонде культуры – по сути, альтернативном Минкульте – отделом, курирующим выставки частных коллекций, ИА в тот момент раздражало не двоевластие, а И. С. Зильберштейн, который использовал все свои возможности, чтобы на базе Пушкинского открыть Музей личных коллекций. Почему раздражало? Несмотря на то что со стороны кажется, что Музей и коллекционеры – естественные союзники, единомышленники и не разлей вода, на самом деле – объясняет Дудаков – это, по сути, конкурирующие институции. «Ни один настоящий матерый музейщик не любит коллекционеров. Коллекционеры были оппозиция музею. Они нарушают монополию музея. Большинство коллекционеров ориентировались на деньги, а у музея нет же их. Какой-нибудь частник дает 1000 рублей, а музей – 100. Это всегда была оппозиция. Второе – судьба коллекции всегда неопределенна, зависит от наследников. Это всегда вызывало подозрения». Идея «превращения Пушкинского в базу для частных коллекций ее <ИА> раздражала, это было навязано ей сверху в середине 1980-х Раисой Горбачевой».

Однако примерно с начала 1988-го «ИА стала человеком, который себя превозмог… Произошел перелом. Почему – не знаю. Она восприняла эту идею по решению партии и правительства»[649].

Так или иначе – едва ли ИА когда-нибудь пожалела о том, что уступила давлению и согласилась реализовать у себя «на заднем дворе» проект Зильберштейна. Перестав подвергаться давлению со стороны государства, коллекционеры выползли из своих щелей на свет божий – и не только ради охоты за «шедеврами», но и чтобы в сотрудничестве с музеями демонстрировать свои достижения; на «Декабрьских вечерах» можно было не только показывать вещи – но и экспонировать их хозяев. Они превратились в персонажей светской хроники, и встречаться с ними можно было не только в рабочем кабинете, с хорошо запертыми дверьми и зашторенными окнами, но и в «салоне» или даже «под софитами».

ИА знала о своей влиятельности в этой среде (и все знали, что после «Москвы – Парижа» в ГМИИ русский авангард, который многие собирали, стал стоить вдесятеро дороже), знала о заинтересованности коллекционеров в ее Музее (пройдя через выставку в Пушкинском – и, предполагается, его экспертизу, – отдельные вещи и целые коллекции увеличивались в цене), однако была готова не только с холодным кивком принимать причитающиеся ей почести, но и сама, при необходимости, расточать в меру любезные улыбки. Дело в том, что спектр пользы, которую могли принести музею коллекционеры, теперь расширился – и больше не ограничивался исключительно процедурой дарения. Музей – сам лишенный возможности покупать вещи на иностранных аукционах – мог пополнять свою коллекцию с их помощью и при их посредничестве. Коллекционеры редко были в чистом виде меценатами: то была сложная система бонусов и взаимозачетов услуг. Например, музей делает у себя выставку коллекции или отдельных объектов, а «за это» коллекционер снижает цену приобретенного им ранее на аукционе объекта, которым теперь заинтересовалась фондово-закупочная комиссия музея («за это» вовсе не подразумевает коррупции: скорее это следствие бюрократической системы, в рамках которой музей не может покупать и продавать вещи на внешнем рынке с той же легкостью, что частное лицо). Или – музей устраивает выставку того или иного коллекционера; ИА приходит на открытие, фотографируется для прессы – вольно или невольно привлекая внимание к собранию вещей – и в качестве необязательной, но предполагаемой ответной любезности музей получает в дар небольшую картину.

Апофеозом включенного в поздний период директорства ИА режима благоприятствования по этой части стала как раз выставка 2012 года «Портреты коллекционеров» – где показали несколько сотен вещей из коллекций Авена, Перченко, Горяинова, Глазунова и других; вместе эти собрания производили действительно сильное впечатление – двадцать лет свободного арт-рынка не прошли даром.

Организация и такого рода помпезных шоу, и небольших камерных выставок требовала значительных усилий и взаимного доверия – между людьми, которые по природе своей деятельности вынуждены сомневаться всегда и во всем. Постоянных рабочих алгоритмов не было – отношения всегда регулировались вручную, самой ИА – поскольку только она могла принимать решения и только у нее была репутация кристально честного директора, любая схема отношений с которым могла включать в себя все что угодно, но точно не коррупцию.

Это, возможно, и есть самый важный аспект: притом что существование Музея личных коллекций, разумеется, было благом для коллекционеров, однако сами они ценили ИА не только за статус создателя и директора этого музея. В наиболее полной мере причины описал Н. Д. Лобанов-Ростовский, заявивший в ответ на вопрос интервьюера, почему он дарит Пушкинскому ценные арт-объекты: «…только из уважения к Ирине Александровне Антоновой. Если бы я был в траншеях на фронте и мне надо было выбирать кого-то, с кем идти в разведку, я бы выбрал именно ее. Потому что я и был с ней на "фронте"».

Менее эффектно, однако особенно убедительно это объяснение звучит из уст все того же В. Дудакова, чье пусть не слишком близкое знакомство с ИА продолжалось, однако ж, много десятилетий: впервые он увидел ее году в 1961-м – когда подростком посещал только что созданный при Пушкинском Клуб юного искусствоведа (КЮИ), где читали лекции Губер, Виппер, Федоров-Давыдов и очень редко сама ИА: по музееведению[650]. После армии она обидным образом не взяла его – сарабьяновского аспиранта – на работу, затем они пересекались в 1980-е по линии Фонда культуры, а в конце нулевых перед ним, на тот момент крупным коллекционером, встала все та же проблема – что делать со своим собранием дальше?

План состоял в том, чтобы подарить лучшую часть своего собрания – «Голубую розу» – ей. То есть Антоновой. То есть Музею личных коллекций. Но «на своих условиях». Что в данном случае означает, по сути, продать с колоссальной скидкой – которая делается за обещание хранить коллекцию «вечно» в лучшем из возможных мест. Коллекция оценивалась владельцами примерно в 30 млн долларов, и Дудаков и его жена М. К. Кашуро предполагали получить от Музея/государства 5 миллионов долларов. «Она <ИА> придумала схему». – «Схему?» – «Да, такого рода переговоры – вполне нормальное явление. Музей может так делать, найдя спонсоров, которые могут компенсировать владельцу некоторую часть. Она нашла спонсора». – «Не просматривается ли в этой не вполне очевидной схеме некий личный интерес директора?» – «Нет. Ничего личного… Она неприкасаемая. К каждому из наших директоров всегда можно было предъявить – коммерция, безграмотность, любострастие – какие-то мелкие черты, портящие общее впечатление. У нее такого не было. Власть – да, самовластие – да; но ничего больше. Она эталон порядочности»[651]. Сюжетный финт этой истории состоит в том, что, когда дело дошло до коллоквиума Минкульта, который должен был утвердить составленный план, ИА выступила и сказала, что схему предложил Дудаков – и «с какой стати за Судейкина и Сарьяна платить 5 млн?». Дудаков воспринял это как «предательство чистое»: «Обидный очень отказ. Я думаю, это была бы одна из лучших коллекций, подаренных МЛК». Почему ИА изменила свое мнение, ему неизвестно.

Любопытно – и характерно, что «преданный» Антоновой Дудаков парадоксальным образом настаивает, что идея передать свою «Голубую розу» именно Пушкинскому связана исключительно с тем уважением, которое он испытывал и продолжает испытывать к ИА – даже с учетом своего крайне негативного опыта деловых переговоров с ней.

С горечью констатируя, что «другие директора ей в подметки не годятся», Дудаков замечает, что «Антонова по сравнению с ними – величина абсолютная, в смысле знания, вкуса, понимания процессов. На порядок выше была. Она западноевропейское искусство воспринимала как свою собственную кровь. И даже притом, что у меня была "личная неприязнь" – и из-за того, что не приняла на работу, и из-за истории с дарением, – я все равно к ней относился с величайшим почтением не только как к деятелю культуры или чиновнику, но как к человеку, понимающему искусство». То есть мнение, будто в ИА на самом деле нет ничего примечательного: обычный советский администратор… «Абсолютная чушь. Очень образованная, интеллектуально подкованная, понимающая. Профессионал. Я всегда знал ее как искусствоведа, не просто администратора. Личность. Она из калибра тех директоров – причем не европейских, а мировых, которые достойны уважения»[652].

Итак, антоновский Музей, безусловно, обладал магнетизмом для коллекционеров, и в первую очередь за счет репутации и компетенции директора; однако то была улица с односторонним движением. Его, Музея, (и ее!) энтузиазм по отношению к собирателям был родом оптической иллюзии, в силу чего обладатель художественных сокровищ, который пытался насладиться возможностями трехмерного пространства ГМИИ, нередко прикладывался, и весьма крепко, лбом о реальность, плоскую как доска; обманчивое радушие оборачивалось мнимой доступностью, а любезная улыбка небесной покровительницы всех коллекционеров – холодным расчетом и небрежением позицией партнера, который, как бы ни был хорош его вкус, воспринимался как, по сути – торгаш и выжига, да еще ослепленный страстью к вещам, которые могут принадлежать только всем (то есть государству и его представительнице). То, что «про себя» ИА презирала коллекционеров, в особенности тех, которых считала нуворишами, не было великим секретом; коллеги слышали, как она (пророчески) «смеялась»: «Все равно их рано или поздно посадят, и они эти вещи нам или подарят, или нам их как конфискат отдадут».

Этой коллизии придавал пикантности тот (пусть нигде не зафиксированный официально) факт, что ИА, сама полностью равнодушная к личному приобретательству[653], никогда не испытывала особенного энтузиазма по отношению вообще к самой природе этой деятельности: коллекционеры представлялись ей скорее инструментами либо помехами, которые чаще мешали, хотя иногда и косвенным образом помогали переместить ценный арт-объект из немузейного пространства – туда, где ему, безальтернативно, и следовало находиться, – в (ее) Музей. Соответственно, с ними можно было так или иначе взаимодействовать, делать им одолжения, опекать, окормлять, потворствовать, соглашаться на подарки и пользоваться их услугами, однако искренне восхищаться досадными конкурентами, которые по каким-то причинам замедляют ее прогресс на пути к статусу хозяйки лучшего музея в мире? Ну вот еще.

XXXIII

Микеланджело Меризи да Караваджо

Мальчик, укушенный ящерицей. Ок. 1594/1596

Холст, масло. 66 × 49,5 см

Национальная галерея, Лондон

Караваджевский «Мальчик, укушенный ящерицей» существует в двух вариантах: один хранится в Лондоне, другой во Флоренции. На Волхонке показывали обоих: первого в 1988-м на «Шедеврах западноевропейской живописи из коллекции Лондонской национальной галереи» – в обмен на французов XVII–XX веков из Эрмитажа/ГМИИ; второго в 2016-м на выставке «Караваджо и последователи. Картины из собраний Фонда Лонги во Флоренции и ГМИИ им. А. С. Пушкина», причем во второй раз в качестве локомотива выставки; все прочее было именно «последователи». Это, можно предположить, самая известная вещь Караваджо: иконическая, превратившаяся в поп-культурный образ – как «Джоконда», «Давид» и «Весна» Боттичелли. «Укушенный» как бы закручен вокруг собственной оси: искривленные пальцы, вывернутое внутрь плечо; в этой судороге-гримасе – очень чувственной – передано отвращение, граничащее с наслаждением, возможно, подразумевается ощущение, которое испытывают после оргазма – если «укус ящерицы» это метафора.

Не исключено, в 1990-е ИА, ощутив ядовитый укус новой реальности (она видела самые разные ее проявления: намеки влиятельных коллекционеров на возможности, которые откроются, если она согласится сделать им выставку / «подмешать» принадлежащие им вещи в свои сборные выставки, бизнесменов и застройщиков – уступить им часть зданий или земли в долгосрочную аренду, коммерсантовские шпильки в свой адрес, освистывание на выступлениях в Германии), испытывала примерно те же эмоции: удивление, легкое отвращение, брезгливость, боль, беспокойство. Впрочем, судя по регулярности атак, то была не ящерица, а, скорее, орел, прилетавший клевать печень, и никто не находил ни в самом источнике боли, ни в реакции на нее ничего противоестественного; само закрученное движение казалось реализацией распространенного в те времена вульгаризма про «хочешь жить – умей вертеться». Подлинный рефлекс, однако ж, следовало скрывать за любезной улыбкой, слишком явное отвращение, панику или гнев – держать при себе, ограничиваясь лишь самыми общими характеристиками своих партнеров, какими бы омерзительными те ей ни казались: «Сейчас много некачественной продукции», «много некомпетентных людей».

Искусствовед и куратор Е. Деготь полагает, что ИА – «в своей советской ситуации очень сильная фигура… – в тот момент, когда эта система координат исчезла, развалилась и возникли какие-то другие критерии – потерялась». Она вспоминает, как, работая тогда в ГТГ, видела, как ее старших коллег «просто корежило, когда они должны были поблагодарить спонсоров на пресс-конференции. Я видела, как они извиняются скрыто и открыто за это. То есть когда возникли моменты, связанные с деньгами: что деньги надо как-то зарабатывать, что должны быть какие-то спонсоры, что нужно нравиться какой-то продвинутой публике, что надо современное искусство включать… – ей все это было крайне неприятно»[654].

Чтобы реализовать возможности, предоставившиеся благодаря постперестроечной свободе, Музею нужны были новые источники доходов. На «Декабрьских вечерах» вольно было исполнять хоть баховские «Страсти по Матфею», хоть генделевского «Мессию», хоть рахманиновскую «Всенощную» – только вот платить музыкантам за концерты стало нечем. Как пишет А. Баранов, «ИА потом замечательно научилась, но поначалу около года не решалась обращаться к частным спонсорам, обдумывая, чем вызывать их заинтересованность, но притом не дать им вмешиваться во внутримузейные дела и художественные вопросы»[655].

Похоже, то была проблема именно характера и «установок» («ментальности», как говорили в конце 1980-х), а не недостаточной осведомленности. ИА, сама входившая в состав попечительского совета нью-йоркского МоМА, прекрасно знала о том, как устроены отношения между музейными институциями и частным бизнесом на Западе; знала, что тамошние – в особенности американские; собственно, Метрополитен-музей был, видимо, образцом для МЛК – музеи преодолевают свои финансовые трудности с помощью специальных «клубов спонсоров». Уже в самом начале 1990-х, видя, что государство дает зеленый свет всему, что могло бы уменьшить нагрузку на бюджет, она предпринимает самостоятельную попытку найти системное решение проблемы музейных дефицитов. 11 июня 1992 года по инициативе ИА и по образу и подобию «Общества друзей Румянцевского музея» создается «Общество друзей ГМИИ» – прототип будущего попечительского совета, – в котором, однако, в витрине были выставлены, помимо представителей финансовой олигархии, «приличные люди»: музыканты Рихтер и Башмет, иностранный подданный, барон Генрих Тиссен-Борнемиса, художники Жилинский, Митурич, Голицын, искусствоведы Чегодаев, Гращенков, Золотов, тогда как подлинные потенциальные меценаты – «Рургаз», «Люфтганза», банк «Столичный» – были перечислены «тоже», через запятую, так, чтобы они присутствовали, но фоном, как некая коллективная «свита Антоновой». В уставе особо указывалось, что Пушкинский дает членам Общества возможность бесплатных посещений, пользования библиотекой, консультаций, в том числе по реставрационным работам и по определению авторства; члены же вносят вклад – вовсе «не обязательно материальный, можно и интеллектуальный». Дело, однако ж, на таких гибких и мало к чему обязывающих обе высокие стороны условиях далеко не продвинулось; и ближе к 2000-м ИА придется разговаривать со «свитой» несколько в ином регистре – и улыбаться им уже малость пошире. Однако даже и в нулевые, когда ИА вполне освоилась в качестве партнера крупного капитала, в диапазоне от Бернара Арно до А. Усманова, у нее так и не появилось счастливой легкости ее преемницы по этой части; сначала она очень всерьез изгоняла торгующих из своего храма – а потом с той же методичностью и с той же плохо скрываемой гримасой отвращения тащила их за рукав, а то и за шиворот обратно: а ну марш сюда, окаянные.

Важным моментом стало появление в 1991-м такой институции, как премия «Триумф», куда ИА с самого начала была приглашена в жюри; то была наикомфортнейшая для нее среда, позволившая завести и укрепить множество полезных знакомств – и светских, и сугубо деловых. Да, она по-прежнему верила, что только государство в состоянии радикально изменить жизнь общества к лучшему – потому что, в отличие от самой эффективной частной инициативы, государство стремится, просвещая, трансформировать самого человека; однако в высшей степени удачный опыт сотрудничества давней знакомой ИА З. Богуславской с Б. Березовским показывал, что, пока государство ослаблено, следует выстраивать долгосрочные отношения и с «нуворишами» тоже – пусть даже те отказались от «миссии» ради развлечения и выбрали деньги вместо «духовного богатства».

Так или иначе, постепенно – благодаря прежде всего «Декабрьским вечерам» и «Триумфу» – у ИА сложился весьма широкий круг знакомств с обеспеченными людьми, которые позже станут несущими колоннами ее собственного храма: войдут в попечительский совет Пушкинского.

Середина нулевых для Москвы – весьма тучные годы[656]; «европейский путь» представлялся единственно возможным – причем ясно было, что чем дальше, тем глубже будут вестернизация, интеграция в европейские культурные структуры и прочие сопутствующие явления вечного процветания. Идея привлечь для проектирования нового здания Пушкинского – флагмана будущего «Музейного городка» – британского архитектора Нормана Фостера (сделать выставку его архитектурных проектов Музею предложили представители девелоперов, планировавших застраивать пространство на месте сносимой гостиницы «Россия» рядом с Кремлем) – выглядела соответствующей духу времени, и уже «в конце 2008 года Ирина Антонова, директор ГМИИ, заявила, что проекту Фостера нет альтернатив»[657].

При этом профильные организации, которые, по идее, должны были организовать финансирование проекта реконструкции Музея – Министерство культуры и Федеральное агентство по культуре и кинематографии, – альтернативы явно видели и «откровенно валяли дурака»[658], что «заставило ее выйти на персонажей типа Куснировича, которые, с одной стороны, помогли, а с другой – обозначили, что им тоже надо что-то получить».

Фостеровская эпопея – от заказа так называемым Фондом содействия ГМИИ проекта реконструкции Музея до полного краха проекта, включая раздор между основными участниками, – длилась много лет: архитектор несколько раз приезжал на Волхонку, создал проект здания с крыльями-«лепестками», который обсуждала «вся Москва», презентации в зале «Микеланджело» с участием всего «бомонда», в диапазоне от президента Д. Медведева до худрука МХАТа О. Табакова, превратились в одно из светских мероприятий и едва ли не транслировались в прямом эфире – и мало кто сомневался, что Пушкинский вот-вот переживет великое обновление и предстанет в еще более прекрасном облике.

В действительности же фантомное «здание с лепестками» оказалось хищным цветком, втянувшим ИА в чреватые конфликтами отношения, и особенно в строительство – и именно строительство, связанное с огромными плохо контролируемыми деньгами и подразумевающими ответные одолжения инвестициями, стало, по мнению многих, точкой невозврата: «ль'анкоррюптибль», как Робеспьер, – и вовлекаемая в постоянные конфликты – ИА оказывалась обречена на «девятое термидора».

Выяснилось, что отдельные благодетели/попечители с самого начала вынашивали свои планы касательно как территории Музея, так и его возможностей.

Частный капитал в лице М. Куснировича (глава компании «Боско ди Чильеджи», владелец ГУМа) и Р. Варданяна («Тройка-Диалог») любезно профинансировал (речь идет, по разным оценкам, от 800 000 до миллиона долларов) в 2007–2008-м презентацию. В какой-то момент, однако ж, выяснилось, что все это выглядит так, будто М. Куснирович воспринимал заплаченные архитектору Норману Фостеру 800 000 долларов за проект нового здания Музея как свой инвестпроект – то есть услугу, за которую Пушкинскому следовало сделать ответную любезность: речь в первую очередь шла о бутик-отеле на территории Пушкинского[659].

К 2013 году – к моменту, когда ИА вот-вот окажется на роковой прямой линии, – отношения с попечительским советом, мягко говоря, зашли в тупик. Фактически он не функционировал: по словам свидетелей, ИА под разными предлогами саботировала попытки членов совета давать ей какие-то советы и поручения – и слишком уж явно воспринимала каждую встречу с конкретным «попечителем» на манер Остапа Бендера, углядевшего в ресторане Кислярского.

Видимо, наткнувшись на глухое сопротивление ИА, попечительский совет принялся печатать постановления, где были прописаны такого рода инвестпроекты, на бланке Минэкономразвития – притом что Музей относился к Минкульту (этим занимался некий чиновник из департамента Минэка, чьи задачи подразумевали координацию действий частного капитала и федеральных интересов[660]).

Спонсируя Музей и лоббируя его интересы, попечительский совет намеревался серьезным образом вмешиваться во все, что касалось строительства. Заинтересованные члены принялись давить на Музей с разных сторон – среди прочего вживляя своих людей в структуры, занимавшиеся развитием Музея и, по сути, оттесняя директора – через свои связи в правительстве. Так, говорят, что назначение первым замом по капитальному строительству А. Жакевича было пролоббировано именно попечительским советом (среди прочего это означало, что принимать участие в приемке готовых объектов будет «ставленник Совета», а не только сама ИА и ее доверенные лица). По словам Я. К. Саркисова, внутри попечительского совета «сложилась тройка» – Эльвира Набиуллина, зам Леонида Михельсона в компании «Новатэк» Владимир Смирнов и Михаил Куснирович, – которая в декабре 2011 года «вдруг выступила с новой, "уточненной" концепцией развития Музея. Через ее голову. Было предложено сделать гостиницу, аукционный дом, проводить выставки частных коллекций. Кроме того, одной из их идей, вызывавших раздражение ИА, было перенесение депозитария в «Сколково». ИА проявила такт – не выгнала их. Она произнесла свою жесткую речь по этому поводу»[661].

«Бутик-отель» исчез из постановления, но разразился скандал.

Воспринимала ли она это как вторжение в свою зону ответственности? «Конечно! И я так это воспринимаю!»[662]

Была ли «атака» на Ее Музей реальностью или всего лишь фобией ИА, из инструмента решения проблем Попсовет для нее превращался в инструмент подготовки едва ли не рейдерского захвата. ИА публично дала понять, что государство в качестве инвестора кажется ей перспективнее, чем «все эти люди», а попечители не столько помогают ее Музею, сколько намерены присвоить его себе (или, согласно формулировке Г. Ревзина, «обвинила людей, которые ее бескорыстно спонсировали, в том, что они хотят уничтожить музей»[663]). И непублично: Я. К. Саркисов сумел договориться о том, что ИА – в преддверии столетнего юбилея Музея – получит аудиенцию у тогдашнего премьер-министра. Оказавшись в Кремле, она, по слухам, обвинила своих горе-благодетелей в намерении набить Музей сумками Louis Vuitton и вообще использовать его как место для своей коммерции – спутав, надо полагать, ее храм со своим ГУМом. Путин обещал приехать в музей и не без резона заметил, что попечительский совет должен оказывать помощь для реализации решений директора и Минкультуры, а не предлагать свои варианты преобразования музея.

Узнав о себе много нового, попечители стали посматривать на часы и один за другим откланиваться: есть и другие дела. Особенно болезненным, разумеется, оказалось «несовпадение концепций» с Э. Набиуллиной.

Драматическая и запутанная ситуация к началу 2010-х годов выглядела следующим образом: был спрос, со стороны Пушкинского, а также потенциальных подрядчиков и посредников, на большое строительство, были госденьги (обещанные в 2011-м и выделенные в 2012 году 22 миллиарда рублей) – и были игроки, среди которых кого-то интересовала территория Пушкинского, кого-то – освоение госбюджета на реконструкцию, кого-то – должность ИА. ИА оказалась в неприятной ситуации, когда ей нужно было уберечь репутацию, территорию и выделенные деньги – при этом, не мешкая (инфляция!), запустить строительство, – а еще обеспечить собственно тот материал, которым будут заполнены новые помещения, кто бы и на чьи бы деньги их ни проектировал, строил и ремонтировал. Директорство, которое для посторонних представлялось чистым кураторством, просветительством и «светской жизнью», на деле подразумевало фандрайзинг, строительство, распоряжение финансами, обеспечение защиты от рейдерства и т. д. Напоминаем также, что в 2012-м ИА исполнялось 80 лет – и что она крайне неохотно делегировала кому-то еще свои полномочия.

«После чего Попсовет в общем распался, Набиуллина перестала этим заниматься – из Минэка она переходила в Центробанк, у министра культуры Авдеева кончался срок»[664] и т. д., однако долго наслаждаться плодами триумфа ИА не пришлось: роковое письмо (с предложением после 90-летнего юбилея ИА и столетия ГМИИ уволить ИА с поста директора и назначить президентом, а директором – Трегулову) с путинской резолюцией «Согласен» датировано мартом 2012 года.

В течение долгого времени, пытаясь маневрировать между «бизнесом» и государством, однако зная, где именно бывает бесплатный сыр, чем придется расплачиваться за помощь и протекцию – и не желая ощущать себя чем-то обязанной «олигархам» из попечительского, ИА была вынуждена поставить на ту силу, которой исторически доверяла больше и которая тоже могла выделить деньги на ее Большой Проект. Проблема в том, что итогом стала полная зависимость от государства, чьи действия можно назвать незаинтересованными лишь номинально, потому что, по сути, оно готово было финансировать проект при условии, что подряды на исполнение достанутся конкретным организациям, связанным с конкретными лицами; плюс меньшая, по сравнению с частными «попечителями», эффективность – и крайне высокая вероятность, что выделенная очень крупная сумма будет истрачена гораздо раньше завершения работ.

Вопрос о том, где именно ИА совершила оплошность, которая обернулась фактическим разрывом с важными финансовыми партнерами Музея, необходимостью работать исключительно с госденьгами, а затем и потерей директорства, остается открытым.

Видимо – среди прочего – это действительно имело отношение к ее «психологии».

«С точки зрения исторической, – размышляет музейный социолог С. Стародубцев, – у ИА в 1990–2000-е годы был шанс сделать из музея импрессионизма музей мирового класса, используя банковскую элиту, которая начала собирать <коллекции>. Но в ней почему-то проснулась классовая вражда. У меня был в Музее коллега, глава отдела, и он мне плакался: "Что ж такое! Я достал 100 000 долларов от такого-то банка для "Декабрьских вечеров", а она не может выделить пять билетов для руководства!" Она считала, что, беря у них деньги, она им оказывает снисхождение. И они должны радоваться, что от них берут деньги». Было ли это проявление презрения «старой аристократии» к «нуворишам» – или мелочность? «Да, она считала, что она из старой аристократии – а они кто такие?»[665] Российский (олигархический) капитализм для ИА был чем-то вроде НЭПа: временное тактическое отступление государства ради улучшения позиций. Предполагалось, что со временем, когда государство восстановится в своей «естественной» позднесоветской форме, именно оно будет регулировать возможности обогащения и уравнивать возможности доступа к искусству.

Именно «советская идентичность» – подразумевающая в случае ИА подозрительность в отношении проектов индивидуального рыночного обогащения и предпринимательства – определила ее сложные отношения с теми, за кем закрепилось определение «олигархи». Даже осознавая, что – по крайней мере, в конкретный исторический момент – это ее естественные союзники, она относилась к «благодетелям» с плохо скрываемой недоброжелательностью[666].

«Поздняя» ИА могла на все лады воспевать Нечаева-Мальцова[667], Щукина, Морозова – но даже их полюбила, похоже, скорее по расчету.

По сравнению с ее собственными сеансами фандрайзинга – или «френдрайзинга», как посмотреть, – цветаевские выглядели эталоном деликатности. Так, сотрудники рассказывали, как, едва проводив – «буквально под ручку» – олигарха Х к выходу из Музея, до автомобиля, ИА могла обернуться, погасить улыбку и хрустнуть пальцами: «Вот с такой мразью приходится работать. Выжала из него 300 000 долларов»; она воспринимала «их» как людей, которые «обязаны ей помочь. Не ей лично – а музею». «Больше всего ее угнетало, что ей с ними надо как-то считаться и она не могла взвесить этот уровень своих взаимодействий: что они еще попросят»[668].

Разумеется, люди с теми или иными капиталами всегда так или иначе водились или даже вились вокруг ее – однако теперь они позволяли себе ставить под сомнение ее суверенитет. Характерно, что, отвечая на вопрос, почему система с «попечительством» функционирует недостаточно гладко, ИА, поджав губы, заявляла, что «проблема – в переоценке членами этих советов своих знаний. Я приведу пример. Просто поразительный. Какое-то время назад один из попечителей музея при всех настаивал на том, чтобы у него была возможность прийти в музей, скажем, в два часа ночи, в компании своих друзей. Посмотреть кое-что, ну и поужинать. Здесь же. И, видимо тоже с намеком на то, что некоторые планируют не только хорошенько покушать у нее в кабинете, но и превратить весь ее Музей в подобие бед-энд-брекфеста или филиала своей галереи: «Вот Петр Авен, например, мечтает о собственном музее. Может быть, он и прав. Ему хочется остаться в памяти»[669].

Соответственно, свою задачу в отношениях с «некоторыми» она видела не в установлении долгосрочных паритетных отношений – но в усилиях, почти физических, по «выжиманию» из них крупных денежных сумм. «Спонсора надо выжать!» – поучала она своих сотрудников. По свидетельству тех, кто наблюдал за ней в такие моменты, иногда ее манеры намекать благодетелям о необходимости расстаться с деньгами больше напоминали рэкетирские, чем королевские, – а ее наполненные высокомерной брезгливостью резюме о сеансах коммуникации со спонсорами свидетельствовали в пользу предположения о том, что она нет-нет да и жалела, что электрический утюг не входит в базовый набор инструментов директора музея. В этом контексте метафора некоторых сотрудников – что Музей, по сути, представлял собой «такую неаполитанскую семью» – наполняется новыми живыми смыслами.

XXXIV

Паоло Веронезе

Группа музицирующих (Кончертино). Ок. 1580

Холст, масло. 74,5 × 63 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

В коллекции Пушкинского есть любопытный «Кончертино» – подозрительно знакомо выглядящая группа лиц «ренессансного» вида с музыкальными инструментами плюс еще несколько фигур за ними. В одной из своих лекций ИА любезно напоминает, где мы их видели: перед нами сделанная в XVIII веке копия, неизвестного авторства, огромного луврского «Брака в Кане Галилейской» – фрагмент центральной части: Веронезе (автопортрет с виолой да гамба), Тинторетто, Тициан и Якопо Бассано; общее застолье, Христос и апостолы остались за кадром. Между прочим, на сайте Пушкинского «Кончертино» приписан самому Веронезе; следует ли верить «легендарному директору» или еe коллегам, решать зрителю.

ИА нечасто представляла себя как «веронезеведа», однако ж она автор изданной еще в середине 1950-х целой монографии и ее связывают с этим художником долгие – пусть и не вполне счастливые – отношения. ИА начала «заниматься» Паоло Кальяри по прозвищу Веронец с подачи Б. Р. Виппера, в аспирантуре, в конце 1940-х[670]. Выбор героя может показаться по нынешним временам несколько пресноватым: не Ван Гог (по которому ИА, по ее словам, изначально хотела писать диссертацию – то есть, что любопытно, еще до появления в ГМИИ морозовских Ван Гогов из ГМНЗИ, – но Виппер дал ей понять, что полагает такой выбор неуместным), или Вермеер, или Караваджо, чья гениальность «очевидна»; редко найдется кто-то, кто назвал бы Веронезе любимым художником, и «моды» на него – как на Джорджоне или Понтормо – нет. Уступающий в колоритности Тициану, менее «характерный» и «остраненный», чем Тинторетто, чье авторство почти всегда легко угадывается по манере рисунка, – Веронезе нечасто производит впечатление на неподготовленного зрителя, для которого он похож на всех венецианцев эпохи Высокого Возрождения сразу; наиболее броские его работы – композиции, изображающие пиршества, торжественные церемонии и события из Священной истории, сплошь 6,5 × 10 да 5,5 × 13 метров – кажутся удручающе «слишком крупными», да и персонажей там зачастую не протолкнуться; на одном «Браке в Кане» 134 человека. «Слишком много нот» + «ничего особенного»: все эти апостолы, святые, донаторы, фарисеи и саддукеи сливаются в неразличимую массу, внимание рассеивается, а смысл изображенного тонет в тумане или кажется банальностью.

Зато к Веронезе тепло относились в советском искусствоведении: «здоровое искусство», героически продолжал традиции Ренессанса в эпоху победившего маньеризма, писал реалистично – под видом библейских персонажей изображая «простых людей», своих современников, считай предтеча соцреализма, вступил в конфликт с инквизицией; #прогрессивный, «#занас».

Даже если Веронезе был ей навязан как надежный, здоровый, но не слишком привлекательный супруг, Крот из «Дюймовочки» – брак с которым сулил не только сытную жизнь, но и бокаччиевские приключения на стороне, – ИА явным образом сохранила к нему интерес и сердечную привязанность, Sehnsucht, до самых последних своих лет. Она выглядывала его в Дрездене, Лувре, Национальной галерее, в Галерее Аккадемиа, во Дворце Дожей, нарочно ездила с Рихтером на виллу Мазер ради его фресок, плавала специально на Сан-Джорджо Маджоре, в фонд Чини – причем ради цифровой копии: узнать, как смотрится луврский «Брак в Кане Галилейском» на том месте, для которого он был изначально создан.

Любопытно, что Виппер предложил ей[671] не просто «писать о Веронезе» (вполне объяснимо, учитывая, что в этот момент у нее под рукой оказались несколько выдающихся картин из дрезденской коллекции), но сфокусироваться на малоизвестном цикле фресок, сделанных художником на палладианской вилле Барбаро километрах в тридцати от Венеции, в Мазере; проблема в том, что увидеть росписи своими глазами было на тот момент невозможно – и поэтому в качестве подручного материала она использовала репродукции, «что, конечно, было смешно – заниматься такой темой и описывать великую живопись по маленьким, чаще всего черно-белым, картинкам»; да еще и притом, что половина картин там – иллюзии-обманки, вписанные в конкретную архитектурную среду и интерьеры; судить об остроумии этого замысла и представлять на этом основании «другого Веронезе», не соответствующего классическим о себе представлениям, – заведомо трудно.

Так или иначе, в 1957-м вышла книга, на обложке которой был воспроизведен фрагмент росписи Веронезе из Сала дель Колледжио Дворца Дожей: «Арахна, или Диалектика» – женщина увлеченно, будто свежую газету, разглядывающая флажок-рамку из паутины, сквозь которую сквозит синее (в исполнении издательства «Искусство» черно-белое) небо с облаками.

Коллеги ИА относятся к ее книге сдержанно – подразумевая, что работа безнадежно устарела и выглядит сейчас набором искусствоведческих клише или в лучшем случае материалом для статьи в «Википедии»; на поверку она оказывается довольно тонкой – учитывая сам предмет, уловить уникальность которого довольно непросто.

Несмотря на мнимую простоту, Веронезе, показывает ИА, – мастер из самой высшей лиги; чтобы «увидеть» специфически его «тона» и его «динамическую гармонию», нужен «тонкий» глаз и хорошая насмотренность: имея представление о традиционной иконографии того или иного сюжета, можно понять, насколько оригинально распорядился им Веронезе, в чем именно его мастерство и новаторство; обратить, например, внимание на то – чтобы оценить элегантность композиции, – что, к примеру, в «Пире в доме Левия», помимо «профильных» персонажей, присутствуют некоторым образом «посторонние»: карлик, слуга с расквашенным носом, пьяные солдаты-немцы и т. п.; и уж дальше вопрос «Зачем они здесь?» приводит к пониманию композиционного замысла.

Неудивительно, что при таком достаточно высоком «входном барьере» Веронезе оказывается скорее «художником для художников»: не зря его очень ценили Рубенс, Делакруа, Репин и Фрагонар. Соответственно, приязнь ИА к Веронезе – лишнее свидетельство ее незаурядного глаза, «умения смотреть» (и, разумеется, искусствоведческой компетенции: она, несомненно, прекрасно ориентировалась в многофигурных композициях для трапезных, с первого взгляда могла отличить «Брак в Кане Галилейской» от «Пира в доме Симона Фарисея», а «Ужин в Эммаусе» – от «Пира в доме Матфея», знала по именам всех изображенных донаторов – и могла идентифицировать всех сколько-нибудь значимых персонажей в самой большой толпе, да еще и объяснить, почему они там оказались).

И если в поздних своих лекциях ИА отчетливо артикулирует общие вещи – живопись Веронезе «светоносна и лучезарна», художнику «удается совместить рисунок Микеланджело и колорит Тициана», – то в книге ИА обращает внимание на специфически «веронезиевские» нюансы, как правило композиционные – вроде наклона какой-нибудь сидящей на перилах обезьяны, уравновешивающего «общий порыв группы персов, направленный к Александру»; или фигуру прильнувшего к колонне мальчика на дрезденской «Мадонне семейства Куччина». Что касается авторской стилистики, то представление о ней можно составить, к примеру, по этому пассажу: «По сравнению с фресками виллы Соранца в росписях Дворца Дожей изменилось многое: окрепли, укрупнились, налились мускулами изображенные фигуры; легкие, грациозные, чуть ленивые движения сменились величественными, полными значительности жестами; нежные гармонии бледных, светлых тонов отступили перед полнозвучными мажорными звучаниями насыщенных тонов красных, синих цветов. Энергичная светотеневая моделировка повысила пластическую силу образов; легкая, беззаботная игра сменилась драматическим действием и красноречивым пафосом. В творчестве Веронезе прозвучала новая тема: в напряженной смелой борьбе с темными силами человек одерживает победу»[672]. Это, конечно, не стихотворение в прозе, как некоторые абзацы Виппера, однако и далеко не набор штампов стандартного музейного экскурсовода – ИА фокусируется на нюансах, мелких различиях, и делает это компетентно; даже несколько режущие слух формулировки – «моделировка повысила силу образов», «в смелой борьбе с темными силами человек одерживает победу» – не слишком портят общее впечатление, отсылая скорее к музыковедческому дискурсу и косвенным образом наводя на мысль о другом даре Веронезе – его способности воспроизводить красками звуковую гармонию (в этом смысле даже в лжеверонезиевском «Кончертино» не только видны фигуры людей с инструментами, но и слышна музыка). Знаточество ИА – и умение примечать как раз те мелкие черты, которые и отличают великого художника от среднего, – проявилось среди прочего уже в ее ранней книге (которую она сама, из скромности, упоминала в своих монологах весьма нечасто).

Сложно даже представить себе, насколько она была разочарована, когда «Дрезден» вернули – и Пушкинский, уже утвердившийся было в роли и статусе хозяина грандиозного цикла Куччина, остался со своими давними, компактными, далеко не первоклассными – и с годами понижающимися до категории «школа/мастерская» – работами «ее» автора. Не исключено, эта травма утраты – одна из причин, по которым ИА как автор «замкнулась» – и прекратила исследования в этой области, отказавшись даже от защиты диссертации. Впрочем, существует и теория, согласно которой ИА относилась к своим текстам настолько критически, что, сравнивая их с эталонами жанра в исполнении собственного мужа, осознавала, что ничего подобного ей никогда не достигнуть и, соответственно, обладать той же ученой степенью, что Е. И. Ротенберг, – заведомая нелепость.

Так или иначе, можно не сомневаться, что – учитывая экстраординарную работоспособность ИА, в том числе ничем особо не ограниченные возможности по части написания текстов, – она могла бы без каких-либо затруднений защититься; и ее решение о, по сути, добровольном отказе от ученой степени вызывает уважение.

Приостановив собственно искусствоведческие штудии, ИА, однако, усвоила уроки мастера и продолжила свои «веронезиевские» практики во внехудожественном пространстве, проявив себя непревзойденным колористом и мастером многофигурных композиций – все участники которых подчинялись ее замыслу, идеальным образом уравновешивали друг друга и представляли собой, в динамике, всю палитру творческой элиты страны, упивающейся наслаждением пребывать в лучшем месте столицы – и в самой изысканной компании.

Грандиозная светская жизнь Пушкинского начиналась с маленьких «кончертино»[673] и постепенно, под попечительством ИА, достигла невиданных прежде масштабов. Если в 1960-е Пушкинский функционировал в качестве салона нерегулярно, в 1980-е – лишь в пик сезона – во время «Декабрьских вечеров», то в 2000-х он превратился в нечто среднее между двором императрицы и бесперебойно действующим храмом – далеко не только изобразительных искусств: площадка для приемов, церемоний, адресных мероприятий и просто высокодуховного наслаждения атмосферой Белого зала и Итальянского дворика.

Как и Спаситель у Веронезе, сама la salonniere – неправдоподобно элегантно выглядящая, двигающаяся и артикулирующая, каждый год как будто добавлял ей величия – не всегда композиционно располагалась в центре своих «живых полотен», но, пожалуй, именно к ней были притянуты все взоры – и, абсолютно точно, к ней вели все (организационные) ниточки.

Культ директора-небожителя оформился за счет череды удачно подвернувшихся громких юбилеев (столетие закладки камня, восьмидесятилетие ИА, столетие Музея, девяностолетие ИА); так, в 2002-м поэт А. Вознесенский преподнес «Госпоже "Музей"» (так называлась вышедшая накануне передовица в газете «Культура», где в очень кудряво написанном тексте, подпирающем полуполосную фотографию, венценосная старица описывалась среди прочего как «легкая на подъем дама в строгом костюме») характерную здравицу («В нашей жизни земной // Вы – небесная "соль" // 8:0, восемь – ноль, // (в пользу Вас) – восемь-ноль»).

«80-летие», однако ж, выглядело всего лишь ироническим аналогом внешней, тогда еще лужковской, успешной деспотии; чествования же 85– и особенно 90-летия приблизились скорее к празднованию юбилея Сталина в 1949-м; еще немного, и в Пушкинском можно было бы открывать музей (подарков) Антоновой – каковым, собственно, музей и стал (восприниматься). Конечно, теперь это не были подарки в буквальном смысле – но символически это были именно подношения: «На выставку Модильяни к 85-летию дают картины "под честное слово ИА"». Только и разговоров, что о ее «харизме», о «магнетизме», о том, что именно она – абсолютный арбитр вкуса. (Ольга Андреева: «Ключевое слово – "доверяют". Антонова сказала, что Энди Уорхол и Вермеер – великое искусство. Все, вопроса нет»[674].)

«В смелой борьбе с темными силами» победу одерживал конкретный человек – и едва ли случайно к 100-летию Музея Академия художеств преподнесла в дар Музею творение скульптора академика А. Н. Бурганова с приветственным адресом, где упоминается ее «скульптурный портрет, бюст вдохновительницы и главной музы музея, столь же молодой и прекрасной, как и он сам» (и не упоминается, что за несколько лет до того ИА позволила открыть выставку про Вавилонскую башню живо контрастировавшей с прочим музейным материалом бургановской инсталляцией). Это ощущение разделяли многие, и далеко не только посторонние. «На одном из последних юбилеев Ирины Александровны, – вспоминает искусствовед-итальянист В. Маркова, – я ей сказала: "Вы, как король-солнце Людовик XIV, известный фразой "Государство – это я", можете сказать, что музей – это вы". Так и было в сознании многих людей. Пушкинский музей – значит, "музей Антоновой". Меня много раз спрашивали: "Вы работаете у Антоновой? Вы сотрудник музея Антоновой?"»[675]

Отчет[676] о праздновании 85-летнего юбилея ИА начинается с описания утренней сессии поздравлений: «Творческая задача <артистов Большого театра> заключалась в том, чтобы неожиданно появиться из полумрака и исполнить любимую арию Ирины Антоновой из оперы "Волшебная флейта", а после надеть ей на шею венок из роз. ‹…› Сюрприз удался: госпожа Антонова заулыбалась, а глаза ее увлажнились. Сняв пальто, но не сняв венок, она сперва еще раз осмотрела экспозицию Модильяни – вечером ее должна была увидеть уже широкая публика. Только после этого госпожа Антонова направилась в свой кабинет» – к которому уже выстроилась очередь поздравителей, готовых исполнить заранее отрепетированные арии, – как у Гоголя, наполовину состоящая из министров культуры всех эпох. Коленопреклоненные О. Янковский и Е. Миронов. Банкиры и олигархи. Монументальный торт от Куснировича, украшенный цукатной композицией в виде здания музея на Волхонке.

Мыслящее более масштабными категориями РИА в 2012-м открывает заметку о юбилее Музея с замечания о том, что «Ирина Антонова ‹…› значима для истории не меньше, чем Жанна д'Арк и Екатерина Великая, считают ее друзья и коллеги. По словам Башмета, если бы он писал книгу о великих женщинах в истории мира, то включил бы ее в первые ряды среди Жанны д'Арк, Екатерины II и леди Гамильтон»[677]. «Ирина Антонова – сама культура» (Резо Габриадзе)[678]. «Ирина Александровна – наша Жанна д'Арк в борьбе за культуру» (академик Сигурд Шмидт). «"Правление" Ирины Александровны в музее наиболее длительное, прочное и основательное. Можно сказать больше: вместе с такими корифеями отечественной культуры, как академики Д. С. Лихачев, П. Л. Капица, Б. Б. Пиотровский, А. П. Окладников, такими умами, как Ю. М. Лотман, И. Ф. Бэлза, И. Л. Андроников, Б. Р. Виппер, И. А. Антонова в труднейшее переломное время сохранила престиж русской культуры, не дав уронить его и обогатив новыми цветами традиционные ритуалы и праздники»[679].

Ритуалы и праздники, вот именно.

Смущало ли это саму ИА – или, напротив, раззадоривало? Рассказывают[680], что в момент, когда дело шло к 90-летию, ИА боялась, что приближающийся юбилей «превратится в подношение на уровне панихиды». Да уж, обычно именно так и бывает; безвыходное положение? Нет: «мы придумали показ шляпок – в зале Микеланджело. С одной стороны, он был про историю моды – в таких шляпках ходили барышни, которых писали импрессионисты, с другой – тут была привязка к нашим событиям музейной жизни. Мы собрали симпатичных молодых сотрудниц – и она как-то выдохнула и с удовольствием в это "включилась", посмотрела – и видно, что ей было приятно».

Укоренению представления о том, что Пушкинский – это «ее музей», – и легитимации «сращивания» директора и учреждения – способствовала и серия фильмов про ИА: «Одиночество на вершине», «Я иду по прямой»; в 2012-м, к столетию Музея, сочиняется парадный нарратив – Л. Парфенов снимает свою умопомрачительную кинофреску «Глаз Божий», где Цветаева играет Табаков, а Антонову – Зудина.

Как подарки Сталину превратились в долгоиграющее мероприятие, так и в «Музее Антоновой» то и дело праздновали нечто, связанное с успехами ИА в той или иной области: межличностных коммуникаций, музыкального и художественного вкуса и т. п. Посторонние наблюдатели также не могли не заметить, что мир изменился. «Когда 23 июля 2007 года, – замечает искусствовед Екатерина Андреева, – Ирина Александровна Антонова присела за спиной Джереми Айронса на сиденье мотоцикла, чтобы позировать для рекламной кампании выставки "Новый Свет. Три столетия американского искусства", стало очевидно, что в российском музейном мире новые времена… Понятно, что эти новые времена 2000–2007 годов являлись гламурным постмодернистским финалом футуристического и конструктивистского модернизма»[681][682].

Одним из следствий этих событий стало некоторое размывание идентичности Пушкинского.

Музей чего это – в условном 2010-м? Есть ли что-то такое, что может оказаться здесь неуместным? От Тутанхамона до Шанель, от де Кирико до Билла Виолы, от Андрея Рублева до Ильи Кабакова, от локона Рихтера до выставки о выставке 30-летней давности; получалось – и околомузейных пуристов это малость нервировало: почему бы не вернуться к прежним моделям, к старым добрым выставкам натюрмортов или маньеристов? – что единственный стержень, гвоздь, на котором держится эта «идентичность», – это сама Антонова: ее вкус, который определяет, что может быть, а чего не может быть в этом музее, и ее харизма, позволяющая привлечь в музей «Обращение Савла» из Санта-Мария-дель-Пополо.

Наслаждалась ИА своим пресловутым «одиночеством на вершине» или замирала там от трепета, ведь случись чего, никто до нее и захочет-то не дотянется, к ее услугам всегда был накопленный ею колоссальный социальный капитал – сумма всех ее социальных связей – от членства в КПСС до участия в совместных вечеринках с Высоцким у Рихтера, от многолетнего вице-президентства в ИКОМ – до бизнес-ланчей с Пиотровским, от дружбы с Вознесенским до появления на премьере серебренниковского «Нуреева» в Большом, от походов на футбол с мужем-искусствоведом – до патронирования музея слепков Пушкинского в РГГУ через непростые отношения с ректором Афанасьевым и т. д., до бесконечности.

⁂

Так бывает: то, что кажется портретом прекрасной женщины, bella donna, разбегается трещинами и оказывается аллегорией vanitas, тщеты всего земного и преходящего.

Жизнь ИА – родившейся при Ленине, в государстве, строившем свою идентичность на идее революционных преобразований, и заканчивавшей карьеру при Путине, в стране, позиционирующей себя как оплот консерватизма, – служит наглядной иллюстрацией того, как продукт и инструмент революции превращается в зеркало и агента контрреволюции.

ИА была той «капсулой», которая обеспечивала трансформацию среды.

Процесс «салонизации» Пушкинского сыграл в этой трансформации свою роль. «Декабрьские вечера», помимо прямых, культурно-просветительских функций, выполняли и косвенные – это, в частности, сплачивание, консолидация элит; Пушкинский обретал статус площадки, где формируется эстетический канон режима и нащупывается доминирующий стиль эпохи; где общая культурная идентичность давала разным привилегированным статусным группам ощущение солидарности; где искусство должно было играть роль общего языка, на котором коммуницируют государственные чиновники и гражданское общество, условный Д. Медведев с условным Л. Парфеновым.

При этом изначально, надо полагать, «салон» Антоновой и Рихтера замышлялся и был формой сопротивления неповоротливости государства, прогрессивным – как прогрессивна буржуазия по сравнению с феодалами – и в некотором роде революционным явлением, ну или по крайней мере родом протеста, интеллигентской фронды. ИА и Рихтер не были ни декадентами, ни светскими бездельниками на манер Анны Павловны Шерер, а были, напротив, мощными, «твердокаменными» новаторами в своих областях; в них горела «революционная искра». Однако, революционер по природе и убеждениям, ИА стремилась (как многие художники-революционеры в искусстве; хрестоматийный пример – Эдуард Мане) – быть не маргиналом, но частью системы; не романтическим образом топтаться на утесе над бездной в одиночестве – а делать революцию успешную.

Даже если такого рода попытка интегрироваться в систему приведет к потере протестной энергии.

Сама необходимость продолжать кончертино – что бы ни творилось за окнами, а то и в самом зале, «просвещать» – в самой кромешной тьме, обеспечивать «эйфорию блаженства», атмосферу «возвышенного» и «ауру шедевров» на самом высочайшем уровне – оказывается важнее, чем революционный дух; который улетучивается, неизбежно.

Разумеется, ИА стала зеркалом контрреволюции, «отражавшим» интересы контрреволюционного истеблишмента, не вполне осознанно – так же как Толстой неосознанно отразил ужас крестьянства перед капитализмом, а Лени Рифеншталь – … (но тут лучше удержаться от аналогий). Вероятно, ИА полагала, что политическое измерение ее деятельности сведено к минимуму – обязательной программе отчетов перед министерством; однако едва ли случайно, что Путин в момент протестов на Болотной отправляется к вам – «на Караваджо» – а вы, в свою очередь, проводите экскурсию именно ему, а не абстрактным ноунеймам, занимающим альтернативные политические позиции. ОН так нечасто заглядывает в музеи – и у него наверняка было много вариантов, как провести тот день, – так почему же он пошел именно к вам? Возможно, потому, что это вы создали ровно тот антураж, в котором ему хотелось бы (не только сообщить о выделении крупной суммы на реконструкцию Музея, но и) оказаться перед камерой; идеальный хромакей, позволяющий избавиться от токсичного для его политической фигуры фона, скрыть подлинные исторические обстоятельства и, оказавшись внутри искусственного во всех смыслах контекста, добрать легитимности за счет контакта в том числе и с созданным вами источником идеологической власти – и, освежившись таким образом, запустить из этого символического «места силы» свой анти-протест, контрреволюцию.

XXXV

Леонарт Брамер

Пляшущий царь Давид. Ок. 1630

Медь, масло. 42 × 58 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

Леонарт Брамер, представитель «так называемой Дельфтской школы»[683], из самого первого ряда «малых голландцев», был «автором… религиозных композиций небольшого формата с фантастическим, по большей части ночным освещением, с заостренными характеристиками действующих лиц и эмоционально насыщенным образным строем». Кое-кто говорит о его близости к раннему Рембрандту, но Виппер отмечает его нерембрандтовскую цветовую гамму и «чуждую Рембрандту склонность к риторике и аллегории».

Чтобы должным образом рассмотреть все эти нюансы, Б. Р. Випперу не нужно было ехать чересчур далеко. В коллекции Пушкинского, где, несмотря на пресловутую «бедность», попадаются уникальные вещи, есть замечательный брамеровский «Пляшущий Давид». Тот самый, псалмопевец, который в юности победил Голиафа. Здесь изображен с некоторой иронией момент, описанный во Второй Книге Царств, когда в Иерусалим, исполняя желание Давида, переносят из Ваала Иудина Ковчег Завета. Выглядящий несколько неадекватно даже в рамках религиозного дискурса, где психомоторное возбуждение персонажей скорее норма, чем исключение, Давид с арфой «скачет из всей силы перед Господом» – вызывая недоумение не то что у своего окружения (в Библии упоминается Мелхола, дочь Саула, из окна наблюдающая за этими прыжками с брезгливым удивлением), но, кажется, даже у троих ангелов, которые трубят и играют на скрипках, однако царя игнорируют; похоже, старик, пытающийся увлечь своей экзальтацией Господа («пред Господом играть и плясать буду») – и продемонстрировать ему, что у них прекрасные долгосрочные отношения и нет никого, кто служил бы ему вернее, играет на свой страх и риск – и заходит слишком далеко.

Эта странность, «еретический тон» Брамера не ускользнули от пристального взгляда Виппера, заметившего, что «поэтическое истолкование легенд сочетается у него с элементами гротеска, тяга к пышности и загадочности – с некоторой вульгаризацией, снижающей значительность человеческого образа».

⁂

Главным событием телевизионной сетки 25 апреля 2013 года была очередная прямая линия[684] Путина: специально подобранные люди в останкинской студии задают президенту вопросы. Несмотря на значительный хронометраж – сопоставимый со среднестатистической вагнеровской оперой, – представление неизменно пользуется популярностью.

На восьмой минуте четвертого часа произошло следующее. Микрофон – «у нас есть культурный вопрос из Москвы!» – переходит к ИА, которая примерно на протяжении пяти минут – волнуясь, нехарактерным для себя подрагивающим голосом, иногда запинаясь, мучительно долго – брови ведущих все выше – читает мини-лекцию о том, что некогда в Москве был Музей нового западного искусства, ГМНЗИ, затем его расформировали, коллекцию передали в Пушкинский, а затем половину забрал себе Эрмитаж. Обилие нетривиальных для жанра политического шоу деталей быстро насыщает атмосферу тревогой – когда присутствующие начинают переглядываться, не понимая, что именно сейчас происходит. ИА меж тем – попутно бросая в сторону шипящих ей организаторов «да, сейчас я задам» – переключается на что-то вроде проповеди о моральной необходимости восстанавливать разрушенные институции: вот ХХС восстановили – и церкви надо восстанавливать! (славящийся своим благочестием Путин в этот момент делает приличествующую ситуации мину) И музеи! В финале своего десятиминутного (!) уже спича ИА заявляет, что государство обязано – «я хочу вас спросить, согласны ли вы рассмотреть этот вопрос?» – воссоздать в Москве уничтоженный музей, причем следует передать в него ту часть картин из ГМНЗИ, которая хранится в Эрмитаже: «это нравственный вопрос», на что Путин – откровенно ерзающий и уже сообщивший, что да, он знает, «Моне очень красивые вещи есть – Париж после дождя там» – отвечает: «Рассмотрим, я не против, но на уровне Министерства культуры».

Эпизод оставляет ощущение крайней неловкости как неуклюжая попытка манипуляции – такое ощущение, что аудитория закрывает себе глаза ладонями: ИА выглядит неадекватной – не осознающей ни жанр происходящего, ни неуместность такого рода лекций и просьб; Путин – черствым и высокомерным: вместо того, чтобы продемонстрировать искреннее уважение по крайней мере к возрасту ИА, он пытается спихнуть вопрос кому-то еще, «зашутить» его; включающийся в какой-то момент со своей репликой М. Б. Пиотровский – слишком мелочным.

Заместитель ИА И. Баканова вспоминает конец зимы 2013-го – «день, который был для нее невероятным счастьем». Предупредив сотрудников, что завтра приедет позже, она «является – сияющая такая – никогда такой не видела. Ни в один день рождения, ни на одном открытии, передать не могу. Влетела в кабинет – молодая счастливая женщина, что-то невероятное. Она всегда хорошо выглядит – прическа, костюм – но тут! Я онемела. Что с вами? "Ирина! Я получила подарок. Я получила такой подарок!" – "Ирина Александровна, я в нетерпении: что там?" – "Я получила духовный подарок. Должна перевести дыхание – не верю пока". И она рассказала, что ее пригласили в Администрацию Президента, где сказали: Ирина Александровна, на всех уровнях наверху – все согласовано, будет прямая линия президента – и мы предлагаем вам озвучить свою идею в прямом эфире. И эта идея будет поддержана на всех уровнях»[685].

«Озвученный» 25 апреля текст ИА не раз произносила публично на протяжении предшествующего десятилетия. Чтобы понимать, как именно следует трактовать предложение забрать у Эрмитажа примерно полтораста крайне значительных вещей, общая стоимость которых исчисляется, вероятно, десяти-одиннадцатизначными цифрами, следует осознавать некоторые нюансы.

Коллекции Щукина и Морозова в 1918-м были национализированы и оказались в ГМНЗИ. Уже в 1930-е – когда власти стали чистить музеи, убирая даже и Серова с Врубелем в запасники, – этот «рассадник формалистических взглядов и низкопоклонства перед упаднической буржуазной культурой» был обречен; в войну его закрыли для публики, а в 1948-м, по обоюдному согласию Академии художеств и правительства, в рамках кампании по борьбе с формализмом, ликвидировали вовсе. Фонды привезли в Пушкинский и затем по какой-то причине разделили примерно поровну: у Пушкинского и Эрмитажа оказалось по полсотни Матиссов и Пикассо, по 25 – Сезанна и Гогена и так далее. Делил, по одной версии, А. Чегодаев, без директора С. Меркурова и даже без Б. Виппера, так что попавшее в ГМИИ – его осознанный выбор, по другой – Меркуров с директором Эрмитажа И. Орбели (тому якобы велела ехать в Москву его жена Антонина Изергина, один из сильнейших искусствоведов Эрмитажа, которая прослышала, что фонды ГМНЗИ привезли в Пушкинский, – и наказала, чтобы без крупных работ он не возвращался). По словам самой ИА (которая «уже работала в музее, но слова младшего научного сотрудника никто бы не послушал, мы с сотрудниками видели вещи, но, в общем, это было сделано тайно»), «приехал директор Эрмитажа Иосиф Орбели, и они с директором нашего музея Сергеем Меркуровым так решили»[686]. Согласно другой интерпретации, все было не так гладко – «делили» вовсе не два друга за бутылкой коньяка, а конкуренты: «была крупная драчка – и Пушкинский музей ее проиграл, все должно было достаться Пушкинскому, сам факт дележа – это уже его проигрыш позиционный»[687]. В любом случае не вполне ясными выглядят принципы сортировки: то ли в Эрмитаж ушло крупное, а в Пушкинском осталось мелкое, то ли «совсем уж формализм» – вроде матиссовского «Танца» и декоративных панно Боннара и Дени – принял Эрмитаж, более защищенный, в силу отдаленности, от потенциального гнева Академии художеств, а «более-менее реализм» – вроде «Девочки на шаре» – Пушкинский. Ни та ни другая версия в целом не выглядит убедительной, особенно притом, что разлучили даже «Марокканский триптих», бывший настолько явно целостным ансамблем, что музеям пришлось меняться друг с другом в 1970-е, чтобы воссоединить его.

Словом, это было если не темное, то весьма неоднозначное дело, свет на которое до начала 2000-х пытались пролить разве что музейные историки – но именно в силу существования всех этих «нюансов» в нем возник и имущественный интерес: а добросовестным ли было приобретение? Не пересмотреть ли итоги этой приватизации?

Придя работать в Пушкинский, ИА знала[688], кто такие постимпрессионисты, – и даже, по ее словам, осведомлялась у Б. Р. Виппера, можно ли ей писать диссертацию про Ван Гога, – однако знать не знала, что Щукин – Морозов станут главным сокровищем Музея: никакого особого ажиотажа прибытие очередных ящиков не вызвало: на тот момент в здании и так было не протолкнуться – и там без всякого ГМНЗИ можно было обнаружить много неожиданных вещей, в диапазоне от Дрезденской галереи до Бородинской панорамы. С каждым, однако ж, новым десятилетием пребывания на Волхонке ей все более открывалась ценность доставшейся Пушкинскому части ГМНЗИ.

Именно на «импрессионистов» или «французов» (так в просторечии именовалась коллекция) с 1953 года приходила в Музей «просвещенная публика», именно Щукин и Морозов вывели Пушкинский на большую музейную орбиту в 1950–1970-х и позволили «зацепиться» за Эрмитаж; а после 1985-го началось их еще более грандиозное мировое турне; не надо было быть особенно ушлым, чтобы сообразить, что с финансовой точки зрения «Щукин и Морозов» – это не что иное, как станок для печатания долларов[689]. Однако аппетит – и идея монополизировать этот сегмент рынка за счет эрмитажной части бывшего ГМНЗИ – пришел довольно поздно, в 2000-е, когда сама ИА отлично понимала, что «феномен успеха Пушкинского», «феномен коллекции Щукина – Морозова» и «феномен Антоновой» – в очень высокой степени взаимосвязанные и взаимозависимые вещи.

Если бы забрать в Пушкинский «весь» ГМНЗИ – а это на самом деле далеко не только щукинско-морозовские коллекции, директор Терновец и сам много чего собрал, и после революции туда поступали вещи из многих-многих источников, – о, это был бы куш, который позволил бы обеспечить позиции ГМИИ (просевшие после того, как коллекция Людвига досадным образом уплыла в Русский музей) на десятилетия вперед; с 300–400 величайшими картинами конца XIX – начала XX века Пушкинский обрел бы капитал, позволяющий конкурировать на равных с членами высшей лиги; это перемещение из примерно пятого десятка мирового рейтинга – скорее во второй. Собственно, две луивиттоновские парижские выставки начала 2020-х годов – сначала щукинская, потом морозовская – подтверждают предположения ИА относительно того, что сводный музей пользовался бы если не бешеным (все же «французов» довольно много и в других музеях), то значительным успехом.

«История с ГМНЗИ» еще сложнее, чем история самого ГМНЗИ.

Судя по выступлению ИА на прямой линии, «восстановить ГМНЗИ» было ее мечтой едва ли не с юности. «Парадный» нарратив – продемонстрированный в юбилейном (очень близко к прямой линии, менее чем за год) парфеновском фильме Первого канала – делает акцент прежде всего на истории Цветаева, но чуть ли не еще сильнее – на Щукине и Морозове, «естественным» правопреемником которых Пушкинский вроде как – многие сказали бы «якобы» – является. В действительности же и идея «реабилитации ГМНЗИ», и сам культ Щукина и Морозова – это весьма поздняя история.

Согласно крайне любопытному свидетельству крупнейшей исследовательницы феномена обоих коллекционеров Н. Семеновой[690], «в шестидесятых про ГМНЗИ еще вспоминали, но про Щукина с Морозовым забыли окончательно: история собирательства была не в моде». Н. Семенова, работавшая тогда в отделе рукописей ГМИИ, планировала написать диплом про Щукина и Морозова, но ИА, «уже тогда имевшая на подчиненных абсолютное влияние, мою тему забраковала. "У нас слишком много белых пятен. Пишите про Румянцевский музей"». Вместе с руководителем архива ГМИИ А. А. Демской Н. Семенова написала книгу «У Щукина, на Знаменке…» – однако притом, что «в музее с триумфом шла выставка Матисса, книгу продавать нам не разрешили – мы написали и издали ее без ведома директора»[691][692].

«История с ГМНЗИ, – рассказывает В. Мишин, – начиналась с того, что отдел искусства XIX–XX веков предложил издавать "Историю ГМНЗИ" Н. В. Яворской. Эта книга хранилась в отделе рукописей ГМИИ в виде машинописи. Но ИА на протяжении нескольких лет вычеркивала этот пункт из плана музейных изданий. Тогда ей это было не интересно. Но потом она – не знаю, что ее подвигло, – увидела в этом перспективное дело, и с этого момента уже сама, так сказать "сверху", обязывала нас заниматься этой проблематикой. Наша скромная инициатива издания архивных материалов по истории музея в сознании ИА превратилась в амбициозный проект возрождения ГМНЗИ. Осознав себя автором и источником этой идеи, ИА начала активно готовить общественное мнение к ее восприятию. Нам, рядовым сотрудникам, не хватало смелости и убежденности в своей правоте, чтобы активно и публично участвовать в этой кампании, так что ИА приняла на себя огонь критики со стороны многочисленных противников ее любимого проекта»[693].

«Но ведь она стала играть с открытыми картами довольно рано – еще в первой половине 1990-х?»[694] – «Да, – кивает В. Мишин. – В какой-то момент началась целая кампания. И нас, сотрудников, связанных с этой проблематикой, ИА принуждала лично выступать в поддержку этой затеи». Предполагал ли он тогда, что ИА затевает отобрать у Эрмитажа половину музея ГМНЗИ? «Нет, мы с коллегами не могли этого предвидеть. А если бы предвидели, еще бы подумали, стоит ли затевать всю эту историю». – «А невозможно было стать диссидентом?» – «Нет, только косвенно. Выступить с флагом "категорически против" – это, конечно, было бы равносильно самоубийству. Но и выступать публично в пользу этого проекта никто из нас не был готов»[695].

«Чисто теоретически объединение некогда разрозненной коллекции, отличавшейся необычайной концентрацией шедевров, вполне оправдано. Но можно ли повернуть историю вспять? Вполне естественно, что в Эрмитаже такая идея была принята в штыки. Однако многое зависит от того, как ее реализовывать. Разумеется, это не должно было выглядеть так, будто Пушкинский музей отнимает коллекцию у Эрмитажа. Если бы речь шла о большом национальном проекте, реализуемом совместно обоими музеями, при непременном условии строительства специального здания по планам какого-то крупного архитектора, тогда был бы предмет для обсуждения. Но до дискуссий в таком практическом ракурсе дело не дошло. В какой-то момент ИА, по-видимому, осознала, что при своей жизни она не увидит эти мечты осуществленными. Но ей важно было уже сегодня и навсегда ассоциировать свое имя с самой этой идеей, в надежде, что когда-нибудь в будущем она прорастет, и тогда вспомнят о роли Антоновой»[696].

«Не исключаю, что возврат к идее возрождения ГМНЗИ связан для Ирины Александровны с желанием поставить яркую точку в своей, без преувеличения, фантастической музейной карьере»[697].

Трудно сказать, какое именно событие стало триггером в изменении отношения ИА к вопросу о ГМНЗИ; по-видимому, это тот случай, когда в резонанс входят сразу несколько «дум», касающихся: увеличения коллекций – недвижимости – статуса. Как забрезживший на горизонте «дар Людвига» в начале 1990-х снабдил ИА поводом ходатайствовать о присоединении к владениям Пушкинского Музея Маркса и Энгельса, так уже приобретенные новые помещения, требовавшие дорогого ремонта и включения их в масштабный план развития музея, навели ее на озарение. Существует – ищу рукавицы, а они за поясом! – вторая часть Щукина – Морозова: и разве дурно было бы прибрать эту часть к рукам, выступив с идеей восстановления ГМНЗИ. Чтобы проект «музейного городка» выглядел убедительно, нужны были новые яркие фонды – исключающие возможность просто поместить их где-то в запасниках и, наоборот, буквально вопиющие о необходимости появления новых экспозиционных площадей; а чтобы грандиозную объединенную коллекцию Щукина – Морозова было где показывать, следовало представить соответствующий проект – Музейный городок; и, куда ни кинь и как ни крути, единственным способом реализовать все это было разорение Эрмитажа.

Она не скрывала – и даже наоборот, охотно рассказывала, давая понять, что идея очевидна и просила воплотить себя уже давным-давно; как жаль, промакивала ИА платочком краешек глаза, что ей не пришло в голову подбить клинья под Эрмитаж раньше, в 1980-е, когда у нее – якобы, то есть по ее представлениям, – был доступ и влияние на Горбачева (скорее всего, она имела в виду 1990–1991 годы, когда атака на еще не оправившуюся от смерти харизматического директора, стремительно либерализующуюся и громоздкую институцию имела хорошие шансы на успех. В действительности в 1980-е ИА, скорее всего, не помышляла о «репатриации» Щукина – Морозова из ГМНЗИ просто в силу того, что в ее отношениях с «тем» Пиотровским сохранялся определенный баланс – слишком грубо нарушать который было не комильфо)[698].

Завершившаяся в целом под ее диктовку эпопея с трофеями обеспечила ИА опытом успешной мифологизации исторических событий: превращения их из набора фактов в произведения искусства. Сфокусировавшись на моральном долге «новой России, обязанной исправить ошибки, доставшиеся ей в наследство от советского прошлого», интересах общества (отнять коллекцию планировалось не лично для себя и не лично у Пиотровского, а ради восстановления великого музея – да даже и не отнять, а переместить из пункта А в пункт Б в рамках одного и того же государства) и вызывающих некоторую озабоченность, но, в сущности, трудно оспариваемых заявлениях о том, что Эрмитаж «слишком большой», ИА рискнула открыть кампанию – не рассчитывая на быстрый успех и понимая, что это игра вдолгую. Потенциальный выигрыш она оценивала дороже, чем хорошие отношения с МБП.

Не имея времени ждать, пока миф об апокалиптическом разрушении ГМНЗИ сам по себе внедрится в общественное сознание и при удачном развитии событий станет одним из столпов новой российской идентичности, как это получилось с искусством русского авангарда после «Москвы – Парижа», ИА повторяла во всех своих интервью и публичных выступлениях одну и ту же мантру: «первый в мире музей современного искусства», «сейчас это была бы Мекка – такого музея в мире нет», «ликвидирован указом Сталина», «я была в тот трагический момент, когда музей выбрасывали из его здания и привозили эти вещи к нам». «Репрессированный музей необходимо реабилитировать. Как это сделали с Шостаковичем, Прокофьевым, Ахматовой, Зощенко ‹…› с храмом Христа Спасителя»[699]. Ни о каких деталях прошлого и в особенности будущего, само собой, не упоминалось, но обильные слезы, катившиеся из ее глаз, когда она рассказывала о зверствах инквизиторов из сталинской Академии художеств, казались абсолютно неподдельными: вода в Итальянском дворике стояла по щиколотку. Кстати, на эту светлую печаль, свойственную антоновскому восприятию истории 1948 года, обращает внимание МБП – с несколько неожиданной, правда, стороны: «Если художественно говорить – в чем было огорчение от раздела ГМНЗИ? Ведь разделили поровну, более того, первое слово было тогда у Москвы. Но москвичи выбирали то, что консервативно, и то, что можно показать. А Иосиф Орбели уверен был, что может брать что угодно – Пикассо, Матиссы, в том числе большие картины, которые есть где хранить в Эрмитаже. <А в Пушкинский> куда Матисса – на валы? Где в музее место? И у Ирины Александровны была эта обида: что вот – неверно сыграли. То есть не просто сам сюжет аморальный – "раздел", а что – вышло неправильно»[700][701].

Уже в начале нулевых ИА рассказывала об этой «великой мечте» с интонациями Гельмута Коля, грезящего об объединении двух Германий. ГМНЗИ превратился в сладкую грезу – Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn? – и даже сама его компактность и далекая от современных стандартов перенасыщенность (шпалерная развеска) представлялась задним числом благом и достоинством.

К середине десятых годов ИА была, видимо, лучшим в стране и мире экскурсоводом по воображаемым особнякам Щукина в Знаменском и Морозова на Пречистенке – и описывала их с вдохновением Кольриджа, узревшего в опиумном сне дворец Кублахана: видение, которое преследовало ее – и которое не осуществилось только из-за вмешательства не вовремя постучавшего «обывателя из Эрмитажа».

За десять-двенадцать лет ИА, взяв на вооружение манеры носорога, наговорила столько всего, что у М. Б. Пиотровского, да и у всех эрмитажников, волосы должны были стоять дыбом.

Вопрос, не спровоцирует ли такого рода прецедент внутрироссийскую как минимум – а то и мировую войну музеев, которые начнут требовать друг у друга «реституции», ИА отметала решительно: «Я не считаю это аргументом. ‹…› Случай с ГМНЗИ не может быть прецедентом, потому что покажите мне еще одно такое постановление, написанное в подобных выражениях, как то, что посвящено ему, не говоря о том, что один из пунктов гласит: "Передать коллекции в Музей изобразительных искусств имени Пушкина"»[702]. И действительно, все это звучало очень разумно – до того момента, пока не выяснится, что делить будут ваш музей – ради того, чтобы увезти часть вашего имущества в Пушкинский. Но ведь Эрмитаж лишится очень важной части своей коллекции? Пожалуй, что и так – но «не вижу я здесь и какого-то непоправимого урона Эрмитажу». Не боится ли она остаться в истории хищницей и разорительницей? «Нет, я не выступаю разорительницей, и скажу почему. Потому что возьмите Лувр – для того, чтобы создать музей Орсе в Париже, главный музей Франции передал бо́льшую часть своей коллекции. Туда перешли полотна Делакруа, Курбе, Домье, вообще весь огромный материал соответствующего периода ХIХ века». Эпоха огромных, безразмерных музеев истекает. «Да, их ценность в энциклопедичности, и это неплохо, но они не могут бесконечно накапливать богатства, они переполнены». «Это мировая тенденция». «Вот недавно Лувр передал часть своих коллекций музею города Мец, а Лондонская национальная галерея поделилась шедеврами с провинциальными английскими музеями. И никто по этому поводу не устраивает протестных кампаний. Жизнь меняется, и музей должен меняться вместе с ней»[703]. В ответ на упрек в том, что подобного рода философия подразумевает нарушение действующего законодательства, согласно которому музейные коллекции должны оставаться неделимыми, ИА, не моргнув глазом, парировала: «Я и предлагаю коллекцию воссоединить, слить разрозненные части в одно целое… Никакого передела. Никакой реституции. Музей уничтожило государство, оно и должно его возродить»[704]. А Эрмитаж?! Ну а что Эрмитаж: «Это великий музей с замечательными сокровищами, так что они не останутся обездоленными».

До какого-то момента МБП, обладающий колоссальным удельным весом, похоже, относился к этой «психической атаке каппелевцев» скорее с флегматизмом и уж точно без должной серьезности: «Она хочет Щукина – Морозова, а я хочу на Луну, ну и что. С одной стороны, это было в ее характере – она про это все время говорила, и публиковала, и мне говорила, ровно тот же текст, и до этого выступления. Мне говорила – я хочу. Я: Ирина Александровна! Я же говорил вам всегда – публично выступал, – что ваш музей создан из наших коллекций, но поскольку мы получили Щукина – Морозова, то мы квиты. Вы понимаете, что вы нас ограбили? Ваш музей составлен из сотен шедевров Эрмитажа. Считаем, что за это вам… Я честно не понимаю, это же нечестно!»[705] Мог ли он, пользуясь своим статусом и привилегией близкого знакомства, так и сказать: не сошли ли вы с ума? «Нет, так я не мог сказать. Ну и она не тот человек, который может сойти с ума: такая, в общем, железная леди»[706] (даже этот, предположительно, комплимент МБП произносит скорее с раздраженным недоумением, будто профессор Преображенский, вспоминающий о попытках его «уплотнить» на основании апелляций к некой высшей справедливости).

Весьма долго отношения ИА и МБП в аспекте, касающемся идеи «возвращения» Щукина – Морозова в Москву, напоминали игру в «кто моргнет первым?», однако после попытки ИА в самый напряженный момент этих гляделок публично выколоть ему глаза Пиотровский осознал, что шутки кончились. То, как он отреагировал уже прямо в студии, свидетельствует, что на тот момент он оценил угрозу как наивысшую – и по своим меркам пришел в бешенство: понимая, что, видимо, для всех остальных он выглядел чахнущим над златом кощеем, а ИА – одержимым бескорыстной идеей директором музея, которая испробовала все обычные легальные способы сделать благое дело – и теперь решила бухнуться в ножки царю-батюшке; и такого рода провокация вполне могла закончиться немедленным успехом: Путин мог в прямом эфире отмахнуться – ладно, согласен – и вот это была бы катастрофа.

«Это хитрость. Он мог поддаться. Ей казалось, что достаточно одно слово выцепить – и все покатится. Почему-то она верила. Думаю, ей, может быть, кто-то объяснял, что надо передать, найдем способ… Думаю, ей внушили или – все-таки это выступление по телевидению, старая традиция – она сама считала, что можно пойти в нужный момент сказануть – одно слово, одну резолюцию получить – и все»[707].

Услышав от своего патрона туманное, к счастью, обещание провентилировать вопрос и затем как-то поспособствовать его решению, МБП понял, что пора действовать.

Он встал – в налившемся чернильной тьмой темно-синем шарфе – и дал отповедь ИА прямо в студии: очень много злости… ему стыдно, что музейные вопросы сюда выносятся… вымывает интеллигентность из наших отношений. Одновременно он успевает поставить и блок: часть, о которой шла речь, оказалась в Эрмитаже в качестве компенсации за отданные в 1920-е годы коллекции старых мастеров. В последовавшей серии интервью он квалифицировал обращение ИА к Путину как «очередную провокацию против Эрмитажа и личное оскорбление для меня»[708], дал понять, что считает предложение ИА неприличным («передача была бы ошибкой – музейной, правовой и моральной»), и заявил, что «это была чистой воды провокация… оказалось, что и в нашей среде приемы, которыми советская интеллигенция славилась в определенные годы, все еще живы»[709].

Если сразу, однако ж, после эфира исход затеи оставался неясным и вызывал всего лишь тревогу относительно успеха, то следующее утро все расставило по местам, и ИА смогла ощутить примерно те же эмоции, что Шостакович после визита Сталина в Большой на «Леди Макбет Мценского уезда»; выгляди коллективная «Правда» по-прежнему как бумажное издание, ИА бы тоже, надо полагать, схватилась за сердце в очереди у газетного киоска от увиденного заголовка. Петербургская «общественность» за ночь сочинила свой «Сумбур вместо музыки» – и обрушила его на голову ИА.

Из прессы она узнает про себя, что квалифицируется как минимум частью общества как «сталинистка, бандит, сумасшедшая старуха». Советник Эрмитажа Ю. Кантор отметила «необольшевистский» характер заявлений ИА – и объяснила, что, по сути, это не что иное, как продолжение политики изымания вещей 1920–1930-х годов. Великий (эрмитажный) искусствовед А. Ипполитов назвал затею «грабежом» и свел ее к желанию ИА удовлетворить свое «тщеславие» – создать «музей имени Ирины Александровны». «Антонова клянется в своей незаинтересованности (что выглядит просто нелепо, ибо что еще, какая может быть большая заинтересованность? Что, она могла бы потребовать это в личное пользование, что ли, но, безусловно, подразумевается большое строительство, большой бюджет, большой коллектив, административная сетка, и, надеясь этим заинтересовать неких представителей высшего эшелона власти, она, вместо того чтобы достойно уйти и подготовить достойного преемника, старается оттянуть время шарлатанским планом, пускающим пыль в глаза и создающим иллюзию деятельности»[710]. Москве нужен свой великий музей? «С тем же успехом она могла бы предложить план быстрой оккупации Испании, вывоза Прадо в Москву и создания в столице, для москвичей, великого музея, на том основании, что Испания страна небольшая, а Россия – великая». Как будто всего этого недостаточно, Ипполитов резонно напомнил, что «именно Эрмитаж всегда осознавал ценность этого искусства и именно Эрмитаж сделал всё возможное, чтобы это искусство было извлечено из заточения» – и что «именно эрмитажный сотрудник Изергина ‹…› добилась устройства выставки этой коллекции. Москва плелась глубоко в хвосте с той же Антоновой, которая хорошо если Изергиной не противодействовала, хотя уже в те годы была наделена властью. Но у Антоновой никогда не было авторитета, который был у Изергиной», потому что «к истории искусств Антонова никогда не имела никакого отношения, только к истории бюрократии». Вердикт Ипполитова: «шарлатанство», «псевдонаучная деятельность»[711].

Всех перещеголял, однако ж, президент Института Ближнего Востока – в данном случае представлявший институции ближнего Севера – Е. Сатановский, опубликовавший колонку[712], где охарактеризовал ИА как «бабушку, сам возраст и состояние здоровья которой делают сомнительным возможность применения к ней всего того, что многие ‹…› могли бы пожелать», после чего сам же себя и опроверг («за внешностью этого божьего одуванчика скрывается железная хватка старой сталинской гвардии»), обвинил ее в волюнтаризме и квалифицировал ее предложение «раздербанить Эрмитаж» как «бандитское по сути», «попытку рейдерства» и «разбой на большой дороге» («ежели ей помстится, что в Пушкинский нужно свезти из Питера Березовского мамонта, крейсер "Аврора", домик Петра, Ростральные колонны и шпиль Адмиралтейства, то она и с этим к начальству обратится»). С годами, впрочем, наиболее точным кажется принадлежащее колумнисту замечание более общего характера: у ИА «биография, которая могла бы служить предметом авантюрного сериала. Куда там Индиане Джонсу! Какие Спилберг и Юлиан Семенов!».

Ясно как божий день, что речь шла ни много ни мало о попытке метрополии поставить под сомнение саму суверенность Петербурга, который она полагает своей колонией, и чтобы оградить от посягательств ИА если не Аврору, то хотя бы Березовского мамонта, были мобилизованы лучшие силы петербургской интеллигенции – в диапазоне от Д. Гранина и А. Сокурова до фанатов ФК «Зенит». «Может быть, это просто амбиции?» – спросила С. Кармалита; вопрос был риторическим – как будто речь могла идти о чем-нибудь еще.

Со злорадством наблюдавший за успешным контрнаступлением Петербурга «Ъ» также обвинил ИА в том, что под видом преодоления сталинизма ИА присягнула «на верность идеям вождя народов»[713] – и чем все это кончится, ясно заранее: «Если ГМИИ с его тошнотворным совковым духом и может что-то воссоздать – так это выставку подарков товарищу Сталину»[714].

МБП с пониманием отнесся к проявленному общественностью возмущению («Петицию против возвращения картин в Москву подписали 40 тысяч человек»[715]) – по его мнению, «стихийному», предложил в качестве решения вопроса устроить «цикл выставок, рассказывающих о художественной жизни 1920–1930-х годов»[716] и написал Путину письмо – после чего довольно быстро получил от советника президента В. И. Толстого ответ с заверениями, что у Эрмитажа никто ничего не отнимет; срочная необходимость «отменить третье июня как тот день, когда может произойти непоправимое», как выразилась на круглом столе «Против разорения Эрмитажа»[717] С. Кармалита, похоже, отпала. Собственно, славящемуся своей доброжелательной дипломатичностью В. И. Толстому и было поручено вылить масло на разбушевавшиеся балтийские волны так, чтобы статус-кво был восстановлен немедленно.

Насколько трансформация «дискуссии в музейном сообществе» (Путин) в «бурю народного гнева» была санкционирована им, МБП? «Ни насколько. Я в таких интригах не участвую или – участвую письмами президенту или звонками на самый верх, а не такими раздаваниями указаний. Другое дело, что это выплеснулось у многих в раздражение в отношении Ирины Александровны – такой властной партийной царицы, которая всем командовала. То, как она командовала – я не очень много видел – а другие видели, как она упивалась этой властью – не по отношению ко мне. Поэтому такая реакция была. Потом – музейный передел – это настолько попытка разрушить все, что создавалось… Настолько неколлегиальное поведение, что оно вызывало раздражение как здесь, в Петербурге, так и вообще у людей»[718].

ИА переносила поток оскорблений в свой адрес стоически. «Я не буду, – заявила она[719], – подобно Михаилу Борисовичу, собирать подписи общественности в свою поддержку, созывать пресс-конференции и устраивать видеомосты с участием известных персон. На мой взгляд, это недостойно. Как и некоторые высказывания нынешнего директора Эрмитажа. Я дружила с Борисом Борисовичем Пиотровским, с детства знаю Мишу и не думала, что когда-нибудь услышу от него в свой адрес слова о весеннем обострении и еще какие-то гадости. Якобы мое обращение к Путину было доносом. Разве подобная лексика красит главу Союза музеев России? Доказывай собственную правоту, но зачем оскорблять коллег? Не скрою, сильно разочаровалась в человеке».

МБП, пожала она плечами, должен извиниться. Как за что? За то… За то… За то, что «развязал беспрецедентную в своей агрессивности политику с использованием непозволительных в таких делах выражений».

Через несколько дней МБП, видимо, уже понявший, что непосредственная угроза миновала, снизил атмосферу на несколько бар и таки извинился в радиоэфире: «…если я чем-то ее обидел. Хотя, видит бог, я много лет не комментировал ее высказывания и сейчас я выступаю только после того, как выступит Ирина Александровна»[720] (притом что – МБП прочел об этом, видимо, в интервью ИА Андрею Ванденко[721] – ИА, как выяснилось, покоробило не его замечание, что «она как советский интеллигент-провокатор, который выступает на собрании или делает устный публичный донос», а произнесенная в радиоэфире же реплика о «весеннем обострении», – но реплика не М. Б. Пиотровского, а радиоведущего).

ИА любезно приняла извинения: «Мы же с Михаилом Борисовичем все-таки не обыватели, а руководители музеев, поэтому если и расходимся во мнениях, то это не значит, что мы фыркаем и поворачиваемся в разные стороны. Я могу его понять».

Однако извинениями дело не закончилось; обращению ИА был дан и «официальный» ход. 21 мая в Минкульте состоялось, под руководством В. Мединского, заседание «Экспертного совета, рабочей группы по музеям, Общественного совета при Минкульте и союза музеев», где собираются директора музеев и институтов, представители творческой интеллигенции и чиновники, отвечающие за культуру; человек 30–40.

Говорят, сначала они хотели просто обсудить не столько «разногласия», сколько саму ИА – которую туда не пригласили; однако ж она явилась туда сама, и обсуждать пришлось обе темы. Что туда нарочно позвали только ее противников и забыли про сторонников, настаивала не только сама ИА, но и нейтральные наблюдатели; так, сразу же было высказано предположение[722], будто бы Мединский изначально играет против ИА – и на стороне Пиотровского; и что мероприятие в Минкульте изначально устраивалось, чтобы музейное сообщество публично заклевало ее – продемонстрировав таким образом свою сплоченность и лояльность Минкульту. Формально группа собралась, чтобы обсудить светлую идею ИА – которая, раз уж пришла, приняла в дискуссии самое живое участие и, услышав обвинения в «кощунстве», неосталинизме и попытке распахнуть ящик Пандоры, охотно ответила на вопросы о том, какие именно пути реализации этой идеи она видит: очень простые – перенести картины с Дворцовой площади и с Волхонки, 14, в одно из зданий, находящихся в радиусе 200–300 метров от Волхонки, 12. «В случае возрождения ГМНЗИ нам ведь придется отдать часть коллекции. Думаете, это кому-то здесь нравится? Да и у меня, если откровенно, сердце кровью обливается. Но я смотрю на проблему шире»[723]. Вежливо, но четко коллеги дали ей понять, что считают ее инициативу неприемлемой. И. Баканова отмечает «коллективное предательство»: ИА «громили» те, кто называл себя ее учениками, – Евгений Богатырев, Е. Ю. Гагарина. «Все они бывали у нее в кабинете, в пояс кланялись, букеты дарили на 90-летие, парад был музейных директоров… Единственный человек, который не сказал, что не надо, – это Наталья Сиповская»[724]. Сама Н. Сиповская, кстати, и сейчас в целом оценивает идею восстановить ГМНЗИ как «справедливую и правильную», но считает себя «виноватой перед Антоновой: потому что та рассчитывала очень на поддержку Института <искусствознания>, но на совещании я сказала, что точку зрения ее целиком поддерживаю, но не в качестве отдельной единицы <т. е. не в качестве директора Института искусствознания>. Потому что, если сказала бы "в качестве отдельной единицы" – сотрудникам института закрыли бы доступ в Эрмитаж; в любом случае понятно, что надо было действовать не так – или, по крайней мере, раньше; хотя Пиотровский всегда был потрясающе влиятельным. Другие все музейщики очень боялись»[725].

Сам МБП к тому моменту, видимо, пришел к выводу, что открытая фаза противостояния закончена и ему самому лучше действовать кулуарно. Ровно поэтому он «едва ли произнес пять фраз в течение всего обсуждения»[726].

Черту под «обсуждением» подвел министр Мединский, заявивший, что исправление ошибки 1948 года станет «еще большей ошибкой»; спасибо, расходимся. Вердикт присутствовавших наблюдателей из прессы: «Антонова не получила никакой поддержки и защищала свою позицию одна».

Надо сказать, версия о том, что в Минкульте ИА «подставили» (она сама употребляла этот вульгаризм для описания именно этой ситуации), хорошо сообразуется с версией о том, что ее нарочно вытолкнули на сцену и раньше – пообещав, что в ответ на вопрос на прямой линии Путин подпишет указ о передаче из Эрмитажа в ГМИИ.

Время шло, и как-то само собой обнаружилось, что ИА – изолированная, как Робеспьер в Конвенте 9 термидора, лишившаяся поддержки, оплевываемая и высмеиваемая – выглядит и держится величественно; по точному замечанию архитектора Аввакумова (который опубликовал колонку в «Снобе» – где сформулировал, что, во-первых, ИА стала «директором музея, перенявшего и во многом сохранившего традицию Музея нового западного искусства», а во-вторых, предложил[727] не реставрировать «тот ГМНЗИ», а сделать – похоже, именно в Москве, потому что в Санкт-Петербурге уже есть свой «Лувр», а в Москве был бы логично «Орсе» – «музей искусства одной эпохи, ее художников и собирателей»; «филиал двух государственных музеев, Эрмитажа и ГМИИ», что позволит всем и выиграть, и остаться при своей собственности), все это стало напоминать сцены из «отечественных фильмов о войне, когда сорокопятка с контуженным артиллеристом отбивается от окруживших последний плацдарм полчищ вражеских танков. Ирину Александровну громили. Эхом канонады служил пугающий вой "открывающегося ящика Пандоры", "раскачиваемой лодки", "разбуженного лиха" и "падающих домино" "неотвратимой реституции"».

Благородство Аввакумова, обратившего внимание на то, чем именно на самом деле чревато антоновское «одиночество на вершине», и напомнившего, что та, кого «подозревали в грабеже, укрывательстве краденого, шарлатанстве, тщеславии, профнепригодности и заодно в презрении памяти коллекционеров», в действительности «создала первый в стране Музей личных коллекций», не осталось незамеченным самой ИА, которая, похоже, была тронута: архитектор вспоминает, что «когда директором стала Марина Лошак, а Антонова оставалась в нем президентом, я делал выставку английской фотографии – вижу вдруг Ирину Александровну, она стремительно ко мне подошла, отвела в сторонку и стала мне говорить: "Спасибо, что вы написали". Это я написал про ее идею объединения коллекций Щукина и Морозова. А Марина была рядом, видно было, что ревнует: "Что, что она тебе сказала?" – но это был со стороны Антоновой такой очень человеческий порыв, искренний. Так что при всем том советском строе, который она в себе носила, ей были свойственны, очевидно, и нормальные человеческие эмоции»[728].

На второй сессии пидоухуэй – 23 мая 2013 года, в Администрации президента, у В. И. Толстого – оказались уже не только музейные люди и чиновники, а «представители экспертного сообщества», причем скорее две группы – петербуржцы (МБП, Басилашвили, Сокуров, директор Русского Гусев) и москвичи (телеведущий Познер, банкир и коллекционер Авен, художник Мессерер, директор ГТГ Лебедева, академик Чубарьян).

П. Авен высказался за создание ГМНЗИ как части Большого Эрмитажа, некоторым образом филиала, который, однако ж, расположится в Москве – и примет в себя Щукина и Морозова как с Дворцовой, так и с Волхонки. Сам МБП, довольный результатами организованной им обороны, вновь отошел в сторону и, вместо того чтобы отвечать гневными отповедями, скорее демонстративно укладывался на коврик для йоги всякий раз, когда неунывающий директор Пушкинского пыталась еще разок вовлечь его в игру, которая представлялась ей чрезвычайно увлекательной. Это сработало – и МБП снова сохранил не только коллекцию, но и реноме.

Что до ИА, то уже ясно было, что наделала синица славы – а моря не зажгла; однако формальный «проигрыш» внутри сообщества, как она, видимо, и предполагала, просчитывая «план Б», не убил ее репутацию в общественном пространстве: не побоялась, боролась за идею, поставила все, взошла на костер; и уж когда наступит нужный исторический момент, будет канонизирована. Публичная демонизация не была для нее чем-то новым – за двадцать лет до того она уже успела побывать воплощением абсолютного зла, «бессовестной лгуньей» и «укрывательницей краденого». Если ИА и потеряла политическое чутье, то она точно не утратила своего «катринденёвовского» обаяния. Существуют десятки видеозаписей, где ИА и до и после прямой линии разговаривает с разного рода «широкой аудиторией»; «магия Антоновой» никуда не делась.

И все же 1 июля 2013 года произошло событие, против которого ей так и не удалось сотворить защитное заклинание.

XXXVI

Никола Пуссен

Слепой Орион ищет восход солнца. 1658

Холст, масло. 119 × 183 см

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

У Пушкинского с Пуссеном, благодаря небольшой, но весьма впечатляющей коллекции вещей[729], «особые отношения», это второй по важности, после Рембрандта, для идентичности Музея художник из старых мастеров, поэтому всякий раз, когда здесь оказываются «родственные» вещи «французского Рафаэля», – это событие. Так было и с «Триумфом Флоры» из «Дрездена», и с «Орионом» из Метрополитен-музея.

«Слепой Орион ищет восход солнца», доставленный в ГМИИ в 1972 году – из той же серии, что эрмитажный «Пейзаж с Полифемом» и пушкинский «С Геркулесом и Какусом», – идеальный «героический» пейзаж, «остраненный» за счет причудливого стаффажа. Гигант – помельче гойевского «Колосса», но покрупнее кустодиевского «Большевика» – нашаривает дорогу сквозь горные заросли, на плечах у него крошка-циклоп, над головой – гало из клубящихся облаков, на одной из тучек – средних размеров дама в костюме охотницы, внизу, в зарослях, – несколько мелких фигурок; голова кружится и от согнутого в дугу ландшафта, в котором ощущается колоссальная концентрация потусторонних сил, и от рассогласованности размеров: непонятно, от какого стандарта в этих краях отталкиваться, кто здесь – норма, а кто – отклонение. Расшифровка (напоминающая мини-либретто какой-то генделевской оперы) – ослепленный за неблаговидное поведение Орион пытается, с помощью поводыря Кедалиона у себя на плечах, Гефеста внизу и Артемиды наверху, обнаружить путь к солнечным лучам – Аполлону, способному исцелить его увечье, – вызывает еще больше вопросов; имена персонажей – плохой ключ к картине. Диссонанс от цирковой разницы в размерах изображенных существ уравновешивается гармонией ландшафта; свитые в наэлектризованные сгустки торренты полупрозрачной ночной мглы соединяют невидимый наблюдателю сосуд с «магией» справа с клубами сценического дыма и золотистыми облаками наверху. Точный маршрут гиганта неизвестен, но ясно, что круговорот жизни в природе запущен, пенек на переднем плане пророс новой зеленью неспроста, Солнце близко, испарения прольются влагой, ночь останется за плечами, Орион вот-вот прозреет, и это неизбежно.

1 июля 2013 года появилось сообщение, что приказом министра культуры Владимира Мединского И. А. Антонова уволена по собственному желанию.

Вопрос, почему ИА освободили от должности, имеет, казалось бы, довольно простой ответ – потому что ей был 91 год: однако неопределенно-личная конструкция «пора и честь знать» никого не могла ввести в заблуждение – и никого не устраивала; Антонова собиралась и по всем признакам должна была остаться директором как минимум до своих 100 лет – и поэтому приходилось искать альтернативное объяснение этого события. Наиболее часто дежурными конспирологами выдвигались следующие версии.

Потому что этого потребовал Пиотровский – после того, как на прямой линии ИА попыталась заполучить принадлежавшую Эрмитажу половину коллекции Щукина – Морозова: пожаловался на нее в Кремль – э вуаля.

Потому что ИА не позволяла развернуть коррупционные схемы при строительстве Музейного городка, точнее, «мешала возведению Музейного городка на более выгодных для кого-то условиях». «ИА не подписала ни одного "левого" документа, не позволяла проводить коррупционные или откатные схемы. Поэтому и была смещена на формальный пост президента музея»[730][731].

Потому что на это место хотела поставить кого-то В. И. Матвиенко.

Потому что М. Е. Швыдкой хотел назначить на это место М. Д. Лошак.

Потому что ИА не сумела наладить отношения с попечительским советом (Набиуллина и Ко).

Потому что она перешла дорогу П. О. Авену / М. Э. Куснировичу.

Потому что она – полагая, что лучше всех представляет интересы государства, – была «не очень договороспособная», то есть, например, сама решала, какие вещи выдавать на выставки, а какие нет – даже если запросы шли с самого верха; «и это шло вразрез с новой реальностью, нужен был кто-то не такой радикальный»[732].

Все это напоминает известный анекдот про Наполеона, который в разгар какой-то битвы спросил одного из своих командиров, почему пушки не стреляют. «Сир, на то есть тридцать причин. Во-первых, у нас нет снарядов, во-вто…» – «Спасибо, этого достаточно».

По правде сказать, гораздо любопытнее выяснить, почему ее увольнение, которое могло и должно было сопровождаться почетными, в лучших традициях советского чиновничьего лицемерия, проводами на заслуженный отдых, обернулось безобразным, в духе романов Достоевского, скандалом.

И вот чтобы понять это, нам придется вновь вернуться к событиям, произошедшим за два месяца до 1 июля.

Есть разные мнения относительно того, что же в действительности случилось на 189-й минуте прямой линии, где все участники так или иначе выглядят, мягко говоря, необычно – по сравнению со своими рутинными публичными появлениями. Так, искусствовед К. Акинша уверен, что все происходившее было абсолютной неожиданностью не только для Пиотровского, удивление Путина – абсолютно искреннее[733].

По словам МБП, однако ж, «Путин был в курсе: он четко и ясно отвечал: они же все выставлены, я видел. По российским законам экспонаты можно изъять из музея, только если они плохо содержатся или с музеем договорились. Так что я уверен, что он представлял, о чем говорил»[734]. М. Е. Швыдкой также дает понять, что «обращение не было неожиданностью для президента»[735].

А ИА? Несмотря на то что позже она заявляла, что «ее выступление на прямой линии не готовилось заранее – она заявила тему своей реплики, но пришла в студию, не зная, дадут ей микрофон или нет»[736], – судя уже хотя бы по свидетельству И. Бакановой, ИА, побывав предварительно на Старой площади, знала, что ей позволят задать «тот самый» вопрос (и, поскольку жанр прямой линии подразумевает публичное исполнение заветных желаний – у нее есть шанс). Возможно (судя по его реакции – и мгновенной, и отложенной – на монолог ИА), единственный, кто в самом деле не знал, что именно там произойдет, – это МБП: «Там было очень напряженно. Я понятия не имел. Была интрига: мне сказали, что я должен был прийти, я думал, чтобы высказаться о новом здании Мариинского театра… Я и представить не мог, что это все может случиться, совершенно ошалел». «И Ирина Александровна, надо сказать, нервничала и пыталась Путина спровоцировать, чтобы он сразу сказал что-то. При этом она ему говорила – вы понимаете, что это означает, что нужно передать картины?»[737]

Что в значительной мере дает ключ к этой сцене – так это свидетельство З. И. Трегуловой, которая на вопрос, осознавала ли ИА, что вступать в публичную вражду с путинским прокси М. Б. Пиотровским было для той, по сути, социальным самоубийством в прямом эфире – которое наверняка приведет к потере директорства, неожиданно отвечает: «Нет, это не привело к потере директорства». Как, почему? Потому что «решение о том, что у Пушкинского музея должен быть другой директор, было принято до того».

Как так – «то есть решение о снятии ИА с должности – не следствие прямой линии»? «Поверьте мне, нет, это я знаю точно. В июле 2013 года я должна была стать директором Пушкинского музея. Это было принятое решение, а потом оно было изменено на Марину Девовну <Лошак> – за две-три недели. То есть если кто-то говорит, что она из-за этого потеряла должность, – это не так. Нужно было дождаться ее 90-летнего юбилея, который пришелся на 20 марта 2012 года. Поэтому нет, это железно не так».

То есть, предлагая Путину отобрать у Эрмитажа Щукина – Морозова, она уже знала, что ее директорство закончилось?

«Нет, она могла об этом не знать, – пожимает плечами З. И. Трегулова[738]. – Но решение было принято – я знаю об этом точно».

Я. К. Саркисов рассказывает[739], что однажды, в марте 2012 года, он приехал на аудиенцию к министру культуры Авдееву и тот «достал из ящика стола тепленькую свеженькую резолюцию Путина, который был тогда премьер-министр, на письме самого Авдеева и Набиуллиной», где указывалось, что после празднования 100-летнего юбилея ГМИИ ее нужно заменить, и на это место предлагалась Трегулова. И резолюция была – «Согласен». Саркисов не стал рассказывать об этом письме ИА – которая на тот момент не знала ничего, однако «у нее в Минкульте были связи, такой документ не уберечь»; кроме того, он «попросил тех людей, которые помогали делать визит Путина» на Караваджо, в декабре 2012 – «чтоб позвонили намекнули ей».

О том, что бумага о замене ИА к моменту прямой линии была уже подписана и «с самого верха шло указание», говорит и А. Бусыгин[740]: и, соответственно, «прямая линия и весь этот вопрос о ГМНЗИ точно не был решающим, не в нем дело».

Все это означает, что, по всей видимости, формальным «палачом» ИА пришлось стать В. Мединскому, занявшему пост министра культуры в мае 2012-го. За несколько месяцев он подготовил и утряс – с АП, самой ИА и ее возможными преемниками – варианты замены; и, видимо, ИА поставили какой-то дедлайн: лето 2013-го, через год после 100-летия Музея.

Соответственно, видимо, с осени 2012-го – минимум за полгода до прямой линии, поняв неизбежность увольнения, она стала делать все возможное, чтобы: а) найти наилучший вариант преемника; б) выиграть свои Левктры и Мантинею: «восстановление ГМНЗИ».

И, отправляясь в устье Невы на абордаж, она все уже знала; соответственно, ее «вопрос» вовсе не был неожиданным «самоубийством», на манер вдруг выбрасывающихся на берег китов: она, во-первых, была уже обречена – и не рисковала даже репутацией, которая была высока настолько, что не получила бы критических повреждений, а во-вторых, помимо собственно «куража», у нее было еще кое-что.

Большинство собеседников, с которыми автору удалось обсудить эту тему, во-первых, настаивают, чтобы их имена не назывались, потому что опасаются судебных исков или вовлечения в конфликтные отношения, а во-вторых, говорят, что ИА пошла против МБП не один на один, экспромтом, она готовилась, и у нее были союзники, которые ее «поддерживали», «подталкивали» и «подогревали».

И это гораздо больше похоже на правду: разумеется, она с ее опытом понимала, что ей одной такое не осилить.

Сам МБП тоже сомневается, что ИА действовала на прямой линии в одиночку. Публичная конспирологическая версия, которой МБП «объяснял» демарш ИА, состояла в том, что та – сознательно или бессознательно – лоббирует интересы московского туристического бизнеса и владельцев элитной недвижимости: перемещение 150 картин из Петербурга в Москву, по его словам, привело бы к тому, что «цены на дорогую недвижимость возле Кремля сильно выросли бы»; и это заявление свидетельствует вовсе не о деградации интеллектуальных способностей директора Эрмитажа: какой еще туризм, какая недвижимость – а о том, что он подает знак беды: Антонова – орудие в руках гораздо более крупных фигур, помогите, SOS!

Вопрос в том, кому, собственно, кроме нее, могло понадобиться ввязаться во вселенский скандал ради того, чтобы 150 картин переехали из одного госмузея в другой? Пусть даже ввязаться не самому – а (как вполне лояльные текущей власти бизнесмены финансируют оппозицию – на всякий случай) выставив ИА на передний план, самим при этом оставаясь в тени и ничего особенно не теряя: вдруг у нее получится пробить стенку?

Видимо, те, в чьих интересах было иметь статусный «супермузей», «аналог Орсе», именно в Москве; возможно, получив доступ к распределению прибыли от этого, еще раз повторим, по сути, станка, печатающего валюту. Возможно, вовлечение ИА в эту византийскую интригу должно было расчистить путь для ее преемника – которого можно выбрать, у которого будет очень много возможностей и на которого, в отличие от ИА, у третьих лиц могли быть рычаги воздействия.

И в любом случае ИА была для этих «неназванных людей» Х хорошим тараном – одно дело, если бы сам Х потребовал отнять картины у Эрмитажа, и совсем другое – Антонова, пользующаяся всеобщим уважением.

Кто же, кто же именно? Практически все источники автора называют одни и те же имена – банкир, основатель фонда «Поколение» П. О. Авен и гендиректор Первого канала К. Л. Эрнст, но «не под диктофон» – даже несмотря на то, что К. Собчак еще в 2013-м публично раскрыла этот лжесекрет («выступление на прямой линии, которое состоялось, как я понимаю, благодаря другому <речь сначала шла о П. О. Авене> попечителю в этом Совете, Константину Львовичу Эрнсту»[741]).

МБП, узнав о существовании тех, кто в числе потенциальных союзников ИА в вопросе о ГМНЗИ называет К. Эрнста и П. Авена, замечает лишь, что знает о предположениях, будто бы «это было все спланировано»[742].

Между двумя этими предположениями нет никакой связи, но М. Б. Пиотровский осознает, что «Эрнст и Авен до сих пор солидарны с Ириной Александровной и считают, что это правильная мысль – о создании такого музея в Москве. Они считают, что это хорошо, и Ирине Александровне помогали»[743].

В любом случае, несмотря на то что и К. Л. Эрнст, и П. О. Авен люди достаточно непубличные, особого секрета из своих мнений на этот счет они сами не делают: так, после панихиды по ИА К. Л. Эрнст счел нужным отметить, что «появление… мегамузея новой западной живописи – полного объединения коллекций Щукина и Морозова… было бы лучшим памятником Ирине Антоновой»[744].

С этой «идеей» неплохо коррелирует тот факт, что парадный, 2012 года, фильм Л. Парфенова про Пушкинский – где в центре история Щукина – Морозова – вышел именно на Первом канале, гендиректором которого является Эрнст.

⁂

Не только надежда на везение и «чары», но очень, очень холодный, очень трезвый расчет и смелость: требовалось грубо нарушить правила приличий, подгадать момент и ударить, blitzschnell und eiskalt; ошеломить; терять – нечего, директорство утрачено, пост президента никуда не мог деться, зато можно выиграть лё гран-финал («ИА возвращает импрессионистов в Пушкинский») – и, возможно, остановить неизбежное – вновь, несмотря на все подписанные документы, поднять вопрос о своей дееспособности: я могу и дальше добиваться всего, чего угодно, меня надо оставить директором; вчера было рано, завтра будет поздно, значит – прямо сейчас; классическое «искусство восстания». Все это привело к тому, что ИА, «раскуражировав» саму себя, инициировала скандал: и это не был поступок камикадзе, намеренного совершить публичное самоубийство – или даже хлопнуть напоследок дверью погромче, «назло-всем».

По сути, 25 апреля 2013 года мы увидели спектакль, в котором и ИА – «выдающаяся актриса», и Путин, тоже не из последних, – оба играют в прямом эфире заранее подготовленные роли. Все участники спектакля (кроме, видимо, МБП) обманывали – или друг друга, или публику. Путин – будто бы ничего не знал; конечно, ИА так или иначе предупредила организаторов (АП), о чем заговорит, – а Путин, разыграв недоумение, «собрался и выдал». ИА – будто не знала, дадут ли ей вообще слово, что ее интересует исключительно восстановление ГМНЗИ, а не увеличение фондов Пушкинского, и что она выступает исключительно от себя, притом что у нее были союзники и лоббисты. Волновалась, наверняка; но то был не экспромт, а интрига, и интрига выстроенная, спланированная. «Союзники» ИА (предположительно К. Эрнст; предположительно П. Авен – делавшие вид, будто готовы ставить на Пушкинский, хотя, по мнению посторонних наблюдателей, на самом деле ему/им, видимо, нужно было выбить Щукина и Морозова из Эрмитажа, чтобы организовать некий подконтрольный им музей – в котором, кроме принадлежащих ему/им коллекций, будут Щукин и Морозов) – обманывали ИА, будто обо всем договорились.

Артисты.

Вопрос о том, что именно сломало планы – или, точнее, перечеркнуло надежды – ИА, остается открытым. Возможно, организованный в Петербурге общественный протест. Возможно, «предательство» ее контакта в АП: который спровоцировал ее на этот жест – и таким образом обеспечил предлог: теперь «великую Антонову» можно было уволить «за дело». А возможно, общая неповоротливость, помноженная на незаинтересованность бюрократического аппарата: проще было не делать ничего, чем делать так, как сказала ИА, – притом что в любом случае, учитывая, что ИА не шла ни на какие финансовые сделки и «благодарить» бы не стала, – выиграть для себя можно было немного. И вот эту ленивую лошадь поднять с пола оказалось непосильно даже для ИА с ее «силами необъятными» – сколько ни лупила она ее своим кнутом.

Так или иначе, «путч» провалился, и ни одной из своих целей ИА не достигла; но она по крайней мере попыталась устроить штурм лестницы, ведущей на самые верхние этажи, где ей всегда очень хотелось побывать.

⁂

Мотив восхождения по лестнице[745] пронизывает собой всю «антониану»: пожалуй, список покоренных героиней лестниц тоже мог бы стать структурной основой для ее биографии. Разумеется, главная – музейная Розовая, по которой она, в один голос рассказывают десятки мемуаристов, взбегала, оставляя далеко позади даже самых юных коллег – и в 70, и в 80, и в 90 лет. В Пушкинском странным образом никогда и нигде не было лифтов – возможно, директору с ее феноменальной выносливостью и работоспособностью просто не приходило в голову, что можно было перемещаться как-то еще, кроме как на собственных ногах. Она оставляла позади тех, кто пытался взбираться в ее компании на Великую китайскую стену, на римские холмы[746] и каприйские скалы.

Собственно, название биографического фильма «Одиночество на вершине» – реализация все той же метафоры: подразумевается, опять же, способность ИА, игнорируя стандартные возрастные ограничения, двигаться быстрее и выносливее, чем кто-либо еще. Все давно лежат на обочине или шаркают, корчась от колотья в боку, – она не останавливается: вверх, вверх, вверх. Похоже, у нее под кожей были мускулы микеланджеловских сивилл – образовавшиеся не от спортивных упражнений, а от тяжелой повседневной работы.

Обратной стороной приписываемой ИА гордыни было не только ее трудолюбие (или даже трудоголизм), но «невероятное», «фантастическое» физическое здоровье[747] (не позволявшее, по мнению сотрудников, принимать в расчет их собственные недомогания – она «просто не понимала, что это»); в Музее ходят легенды, что «Антонова ничем никогда не лечилась» и чуть ли не до последнего года жизни не принимала никаких лекарств. До самых последних месяцев ее жизни внешность ИА совершенно не соответствовала известному иконографическому типу «мать Рембрандта» – доживающая свой век старушка. «Всегда не соответствовала своему возрасту»[748]. «Какие там семьдесят – была просто "конь", абсолютно молодая женщина. Ну, немного седины, но по энергии, напору – 50 или меньше». Н. Н. Ковалдина, выпускница первого набора Клуба юных искусствоведов и сотрудница музея с 1960-х годов, рассказывает о своей коллеге, ровеснице Антоновой, Алле Сергеевне Стельмах: «Алла Сергеевна идет после занятия с детьми по залу, буквально бредет, потому что ноги болят. И вдруг кто-то сзади резвенько – топ-топ-топ-топ. С ней поравнялась Антонова и говорит: "Так по музею не ходят!" Алла Сергеевна обиделась – она же не нарочно»[749].

«Легкая на подъем», как верно заметила газета «Культура» в тексте «Госпожа "Музей", опубликованном к 80-летию, «бесконечно элегантная дама в строгом костюме», ИА знала, что ее физиологическое превосходство – не факультативное преимущество, но базовое свойство хорошего директора Музея. В этой связи характерна история про одну «перспективную» сотрудницу, которая однажды прилетела вместе с ИА из Японии – при этом ИА сразу же, забросив только домой чемодан, явилась в музей, тогда как та, резонно решив, что день прилета входит в командировку, осталась дома, – и ИА, узнав об этом, покачав головой, отчеканила с торжествующим сарказмом леонидзоринской Маргарит-Паллны: «Нет, не быть ей директором». (В самом деле присущий ИА спортивный дух особенно контрастировал с расслабленностью среднестатистических музейных работниц, которым – отметая в сторону слухи, будто они много времени проводят за чаем и тортиками, – видимо в силу самой своей профессии, свойственна известная вальяжность или даже анемичность; меж тем идеальный сотрудник воображаемого Музея ИА – тот, кто всерьез планирует встретить на рабочем месте свое столетие.)

Физиологическая уникальность ИА – важнейший фактор для понимания ее поведения в «поздний» период, когда она последовательно давит в зародыше любые попытки своих «молодых» заместителей претендовать на директорское кресло в ее присутствии. Это дьявольская уверенность в своих силах[750] (раз ей кто-то так подыгрывает, то она все делает правильно) окрыляет ее – и она берется за колоссальные проекты, в диапазоне от «эпохальных» выставок до чего-то, напоминающего рейдерские захваты околомузейной недвижимости.

Похоже, ИА не видела в своем долголетии ничего курьезного[751]: она была как запущенный несколько десятилетий назад в глубокий космос аппарат, который, да, достиг невероятных далей, каким и названия-то нет, – но зато каждый день, год за годом, продолжает делать невероятные открытия. Она гордилась своей «нечеловеческой» энергичностью – и ощущала в этом плане свое сродство с тоже феноменально сильным и выносливым Рихтером (на которого, впрочем, нападали часто приступы депрессии, тогда как на ИА – никогда). Она не делает вид, что она сильная в 80 лет, она действительно сильная, и рассказы про то, что мужчины и женщины вдвое младше падают от усталости там, где она выглядит посвежевшей и разрумянившейся, – не преувеличение; это странная, но такая же реальная, как ее поздняя красота, особенность физиологии, выделяющая ее из ряда обычных людей. Довольно типичная суббота 84-летней ИА (которая три-четыре дня в неделю вела пятичасовые, без перерыва, серии совещаний): «Мы открывали галерею и несколько дней монтировали, решали, какие где залы будут, каких художников где выставить, работали всю неделю, но не успели, на субботу надо было – договорились попозже – в 12, чтоб хоть подольше поспать. И вот в 12 мы собираемся – поспавшие, ИА – как всегда на каблуках, с 12 до 6 – с картинками по залам. И вот на седьмом часу, я сама, – вспоминает А. Данилова, – на ногах гудящих, мы куда-то идем, ИА впереди меня, и ИА говорит, что вот еще она собирается в Большой театр, сейчас перекусит – потому что перерыва никто не делал, и к 7 она успеет доехать до Большого – там спектакль, не хочет пропустить… А потом она говорит: а вот еще я с утра мужа-сына на дачу отвезла. А дача – 100 км. То есть, я так понимаю, она встала, погрузила мужа, сына в машину, отвезла – 100 км туда, 100 обратно, – потом приехала на повеску – и теперь еще в театр собирается. И это было нормально. Она до последнего… мы шутили, что она "летала как стюардесса". Это звучит красиво – слетать в командировку в Берлин на один день – а на самом деле это очень утомительно, даже если с одной ночевкой. А она очень часто летала одним днем, двумя. На открытие прилетела – "что я, в гостинице буду сидеть? Я пошла на концерт Лайзы Минелли"»[752][753].

В этом смысле ее позднее, распространенное в музейной среде прозвище Бабушка (например: «при Бабушке такого просто не могло быть» или – известный случай, когда Е. С. Лихачева к месту цитирует Александра Первого, – «При мне все будет, как при Бабушке») звучало скорее иронически – так людей великанских размеров называют Малютками, а анорексичных женщин Пышками.

⁂

Сложившийся к началу 2010-х «антиантоновский консенсус» включал в себя и мнение более молодого поколения музейщиков, согласно которому ИА стала терять свое феноменальное чутье: «Мне очень печально, что то, что последние годы делала ИА, изменило возможности восприятия импрессионистов и постимпрессионистов. Эта экспозиция в Галерее искусств XIX – начала ХХ века. Это была такая печаль, когда они это открыли и сделали – причем экономически абсолютно неоправданно. То, что было наверху, где сейчас висят итальянцы, – выставочное пространство, то, как выглядела экспозиция импрессионистов и постимпрессионистов – это переворачивало сознание. Сейчас – маленькое низенькое помещеньице. Искусство должно дышать, оно очень динамически заряжено. Эта экспозиция, открытая Антоновой, – свидетельство того, что всё: человек не понимает, что этого делать нельзя. Нужно было сделать что-то, что вывело бы опять Пушкинский музей в первые ряды, и ей показалось – вот путь»[754]. Если б она, Зельфира Исмаиловна Трегулова, была министром культуры в начале 2010-х: существовала ли объективно необходимость замены ИА? «Объективно, конечно, да. Невзирая на эти громкие проекты, даже выставка Пикассо или Модильяни к ее 85-летию – они реализовывались на той репутации, которая была завоевана раньше. Не то что инерционно – вопрос об уважении. Никто ж не знал, что происходит внутри музея»[755]. «90 лет – пора и честь знать, так по-честному. При всей ясности ее ума, искусствоведческом образовании, понимании вкуса…»[756]

В любом случае решение убрать ее – которое вряд ли могло принести кому-то из вышестоящих лиц политические очки – было принято по сумме факторов: слишком удобная годовщина – девяностолетие, чего еще ждать: когда в ее кабинет постучится комиссия из Книги рекордов Гиннесса? «Это уже выходит за рамки разумного», по замечанию М. Каменского[757].

Слишком много людей желали, чтобы этот шарик улетел окончательно; пора: на данный момент потери минимальны, дальше будет только хуже. Известная жесткость Мединского, сменившего на посту министра череду слишком-дипломатов, пришлась как нельзя кстати.

Я. К. Саркисов описывает[758] процесс поисков компромиссного варианта преемника зимой 2012–2013-го как «агонию»: предложенные ИА кандидатуры, при которых она могла бы остаться «водителем-управляющим-автомобилем-с-заднего-сиденья», не устраивали Минкульт, и чем дальше, тем явственнее становилась неизбежность заведомо плохого для нее выбора. В предложенном ИА «сверху» окончательном коротком списке было всего два имени: З. И. Трегулова и М. Д. Лошак. Она выбрала наименьшее, по ее мнению, зло для себя[759].

М. Каменский, на тот момент гендиректор российского Sotheby's (и, по крайней мере, в представлении некоторых людей в искусствоведческом комьюнити остававшийся в коротком списке претендентов на место преемника ИА; именно некоторых – так, Н. Сиповская по-приятельски заметила ему: «Единственный вред, который ты можешь причинить ИА, – она может легко простудиться на твоих похоронах»[760]), не прерывал общение с ИА – и вспоминает, что ИА делилась с ним «мучившим ее реальным страхом, что ее вот-вот снимут, не назначив президентом, и она в одночасье превратится в пенсионерку»; ей нужна была некая «политическая опора», в идеале – аудиенция у Путина. Так высоко ей не удалось достать, но при помощи нескольких звонков ИА выиграла почти год на то, чтобы поискать такого преемника, которого смогла бы контролировать. В конце концов, похоже, у нее осталось двое претендентов, оба пользующиеся всеобщим уважением: декан истфака МГУ Иван Тучков, тогда уже членкор, который якобы согласился на ее предложение, – и директор Института искусствознания Д. Трубочкин, филолог-классик. «Она говорила: на меня давят, а я хочу этих двух, а они не подходят – один по этому, другой по тому. А они мне выкручивают руки. С гневом говорила, со злобой»[761].

В. Мединский в интервью 2013 года заявил, что отставка ИА была «уже принятым и согласованным решением» еще при его предшественнике А. Авдееве, но решение о том, кто именно станет преемником, принимал он: «малоприятная функция». Описывая процесс достижения договоренностей, чиновник отмечает, что «кандидатуру, которая была согласована предыдущим министром, Антонова не готова была принять ни при каких обстоятельствах»[762]; речь идет о З. Трегуловой[763].

Все это привело к тому, что 1 июля 2013 года Музею был представлен (Мединский обратил особое внимание на то, что ИА не выкручивали руки, заставляя подписывать себе смертный приговор: «…показалось неправильным и неэтичным принимать решение без учета мнения Ирины Александровны») новый директор – и заодно президент.

XXXVII

Василий Суриков

Боярыня Морозова в санях. Этюд. 1884/1887

Холст, масло. 76,2 × 103 см

Государственная Третьяковская галерея, Москва

В 1960–1970-е в ГМИИ – в соответствии с календарем, иногда к разного рода юбилеям Музея – устраивались, силами сотрудников, капустники; ничего особенно затейливого. Например, номера, где пародировались лекции: на экран проецировался диапозитив, скажем с «Портретом старушки» Рембрандта, и «экскурсовод» – как бы вещающий голосом изображенного на картине персонажа – произносил что-нибудь вроде: «Я простая голландская женщина, на лице моем отразились следы печали и утрат». Или «Тайная вечеря» да Винчи: «Тут разыгрывалось заседание ученого совета Музея». В какой-то момент, когда публика уже «сползает с кресел от хохота», среди прочего был продемонстрирован слайд с «Боярыней Морозовой». Боярыня тоже говорила от первого лица, «и как-то было понятно, что это имеет отношение к Антоновой»: более того, все обратили внимание, что странным образом между двумя героинями существует даже и некое внешнее сходство. «Публика хохотала так! И она дико обиделась!»[764]

Как именно выглядела эта обида ИА, есть разные версии. Одни мемуаристы сообщают, что она будто бы в ярости «выбежала» – не то из зала, не то даже из музея. Другие, менее надежные, – что она якобы заплакала: что я вам сделала?! Так или иначе, на следующий день ИА вызвала к себе авторов шоу – Татьяну Ильиничну Прилуцкую и Инну Ефимовну Прусс – и устроила им разнос. «Инна только рыдала, а я сидела и думала – сегодня подавать заявление или подождать? Было совершенно ясно, что она глубоко оскорблена. При этом мы ее не собирались даже обижать!» Настолько ранимая и мнительная? «Она, конечно, понимала, что отношение к ней, как сейчас говорят, – неоднозначное, что очень много людей на нее обижены». Она была не из тех, кто сама над собой иронизирует? «Нет, пожалуй, сама никогда не иронизировала. Но она считала это несправедливым. Она в жизни обидела много людей… за дело, как правило. Но ее любили. Как ни странно, ее любили, потому что понимали, она – на музей работает. Она позволяла себе жесткость большую. Но нет, она не была "самодуром"»[765].

Прошло много лет, и картина, кажется, перестала быть для ИА триггером нервного возбуждения. Она упоминает ее в своих интервью: «Когда видят "Боярыню Морозову", все говорят: какая женщина! Сила, характер, вся Россия в ней, способная на сопротивление»[766] – и когда на одну из выставок из Третьяковки привезли – не само суриковское полотно, но этюд «Боярыня Морозова в санях» – она не выказывала никаких признаков душевного расстройства. И все же давнишнее отождествление с неистовой женщиной, которую на глазах у пестрой толпы увозят прочь на дровнях, спустя тридцать с лишним лет оказалось пророческим: сцена низвержения ИА с директорской должности выглядела очень по-суриковски – все та же непокоренная боярыня, с поднятой рукой, сложенной в двоеперстие – как раньше, как следует, как положено; осыпающая проклятиями обрекших ее «на лютую муку»: галеристка! предатели! неблагодарные!

В 2013-м, впрочем, никто уже не смеялся: капустник повторился как шекспировская драма.

Отставка ИА стала событием – не только для российских, но и для европейских газет. Даже те, кто злорадствовал, охотно вспоминали былые заслуги виновницы торжества; все, даже нейтральные, наблюдатели упоминали число 91 – выглядевшее, конечно, курьезом; и лишь штатные иеремии из газеты «Завтра» просто оплакивали эту новость в три ручья – в том же регистре, что и «космическую казнь станции "Мир"» и прочие признаки злонамеренного разрушения советского Иерусалима.

Полагающие себя более осведомленными, однако ж, со значением переглядывались друг с другом, понимая, что главной «проблемой», требующей не откладывать замену, были не столько даже возраст и одержимость ИА восстановлением ГМНЗИ, сколько ее отказ соглашаться на коррупционные схемы договоренностей. В качестве суммы, которую ИА уберегала от лап мошенников, намеревавшихся освоить выделенные государством деньги на строительство Музейного городка, называлась[767] непостижимая уму цифра в 22 миллиарда рублей[768].

Судя по воспоминаниям тех, кто присутствовал на представлении нового директора и нового президента, ИА – чья наружность всецело свидетельствовала о том, что она не понимает, с какой стати ей нужно расставаться с троном, – была похожа на старшего Бэггинса на его 111-летии и при символической передаче Кольца всевластья своему Фродо выглядела именно что на манер Бильбо в соответствующий момент. Она нашла в себе мужество произнести несколько приличествующих случаю слов – и подтвердила, в присутствии министра, что переходит на новую позицию. Несколько человек в зале прослезились – хотя мало кто из них в тот момент понимал подлинные последствия «рокировки». Сама ИА, уверенная, что ее уходу не рад никто – «судя по тому, как меня провожали»[769] и судя по ее дальнейшему поведению, – полагала, что «тандем» будет своего рода отражением реализованной в РФ в период между 2008 и 2012 годами политической модели.

«Преемник», однако ж, моментально послал ей сигнал о неуместности аналогии. Уже 4 июля 2013-го ИА получила от своего «медведева» публичные разъяснения, что именно подразумевает ее новое положение: это именно «почетная пенсия»; «она уже тут не хозяйка»; ее полномочия сводятся к возможности «помочь новому директору советом»; идея установить подобие рутинного двоевластия таким образом пресекалась: «тут нет вариантов – ей придется это осознать»[770].

На следующий день на заседании, подразумевающем представление новичка расширенной дирекции, ИА сразу выступила с упреками: как вы могли, что вы себе позволяете, я вас рекомендовала, я вас выбрала, я надеялась передать в надежные руки – я и сейчас так считаю, а вы ответили, что почетная пенсия. Что за почетная пенсия?! А затем взорвалась: «У меня-то – почетная! А вы вот получите-ка еще этот почет!» «С первого же совещания Марина <Лошак> вошла с ИА в клинч. Они сидели в торцах стола, напротив друг друга»[771]. Одна говорила менторским тоном, другая имитировала монашеское смирение – но не уступала ни миллиметра.

Единственным пространством, где ИА могла выстроить организованную оборону, была публичная сфера; и стратегия ее здесь поначалу состояла в том, чтобы, комментируя фигуру преемника, давать понять, что ни о каком благословении не могло быть и речи, что мнимая потеря ею самой должности – по сути, формальность, «все полномочия остались, за исключением подписи на документах»[772] и что всем, кто планирует иметь дело с Музеем, следует обращаться по знакомому адресу – и игнорировать недавно появившиеся на кнопках звонка фамилии. Так, уже 5 июля вышло интервью в «Известиях»[773], где ИА не стала скрывать, что ее свобода выбора была весьма ограниченной («Когда мои кандидатуры отклонили, мне был предложен не очень широкий, но все-таки круг людей, подобранных министерством»), что она из свойственной ей любезности не стала возражать против кандидатуры сверху («у меня нет отторжения. А как будет – посмотрим») – и что она «просто не согласилась <бы на должность президента>, нашла бы себе другое занятие» (если бы должность была всего лишь «с одной стороны рекомендательной, с другой стороны, почетной»), после чего пригрозила: «У меня полно проектов».

«Заочная полемика» не осталась незамеченной, и 9 июля новый директор, оказавшись на дружественной для себя площадке «Дождя»[774], вынуждена была отрицать якобы возникшее «противостояние между директором и президентом», после чего, объясняя некоторые нюансы их отношений, прибегла к метафоре с ощутимо пейоративным оттенком: «…представьте себе, человек был реальным хозяином, ну, домовым в лучшем смысле этого слова – больше пятидесяти лет». Зрители, едва только задумавшиеся о том, каким ангельским терпением должен обладать нынешний добросовестный юридический владелец населенной призраками жилплощади, моментально получили ответ: «Я стараюсь быть снисходительной к ее эмоциональным проявлениям»[775].

Косвенным подтверждением того, что старый порядок повержен окончательно, оказалось интервью[776], которое «домовой» дал К. Собчак в прямом эфире 12 июля: ведущая, тонко чувствующая, кому именно сейчас принадлежит власть, а кто только имитирует ее наличие, уже не боится грозную ИА – и, искусно изображая почтительность, несколько раз загоняет ее в зону дискомфорта – и заставляет терять остатки обаяния; камера транслирует происходящее без задержки, и ИА не может ни процарапать собеседнице кожу своим «девочка моя», ни даже существенно повысить голос – и только по иногда наливающимся кровью глазам ясно, что она с трудом себя контролирует. Конечно, броня угодившего в засаду танка крепка – но время от времени она чернеет и плавится, а изнутри нет-нет да и вырываются языки пламени. ИА уползла оттуда на своих гусеницах – но едва ли в приподнятом настроении; видно было, что, если бы не формат прямого эфира, она не стала бы дожидаться последнего подготовленного вопроса.

Осознав, видимо, что попытки напустить туману на свой новый статус выставляют ее в нелепом виде, ИА поумерила аппетиты и перешла к завуалированной критике нового положения дел, давая понять, что нынешний дефицит демократии (то есть степени ее собственной вовлеченности в процесс принятия решений) в Музее вызывает у нее глубокую озабоченность и искреннее сожаление.

Среди прочего ИА сообщила К. Собчак, что она не планирует прерывать свое пребывание в «цветаевской» части двухсекционного кабинета, тогда как новый директор (метафорически описавшая его в своем первом интервью как помещение «из фильма Гарри Поттера ‹…› где под потолком сидят совы»[777]) – обустроилась в бывшей приемной; дверь, соединявшая две некогда сообщающиеся части, с тех пор оставалась запертой на ключ.

Через несколько лет ИА обнаружила, что ее camera bella, сохранив основную функцию, превращена в «выставочный проект» и разделена на две части в горизонтальной плоскости. В дальнейшем новый директор дала пояснения[778] относительно сути проекта, из которых следовало, что подлинным намерением было наглядно продемонстрировать контраст новой эпохи и «ансьян режим»: давящий, вызывающий приступы пылевой аллергии и удушья «старый», «диккенсовский», напоминающий тоталитарную секту Пушкинский – метафорически представленный нижним сектором, и светелка наверху, «белый куб», транспарентное «пространство», аналог существующего в коллективном воображении «офиса Google», сотрудники которого находятся где-то еще – видимо, в силу того, что предпочитают с утра пораньше в блаженной эйфории валяться с макбуками на зеленых лужайках[779].

Сама М. Д. Лошак впоследствии предложила для описания своего «тандема» с ИА рабочую метафору: «…это такой чужой дом, приходишь в чужой дом»[780]. Интервьюер, живо продемонстрировав понимание предмета, попыталась уточнить подоплеку такого рода отношений: «Это как когда невестка приходит в дом свекрови?» – «Абсолютно!» – охотно согласилась новый директор[781], после чего развила экспромтом родившийся образ в несколько неожиданном направлении: «Или как жена и любовница. Жена – она, конечно, любимая, а тут эта поживее, она бегает, все готовы, чтобы произошла смена, на какой-то свежий воздух».

В чьем именно доме оказались эти двое, не уточнялось, но новый директор уже дала понять, что «много людей в этой стране готовы мне помогать – чиновники высокого уровня, олигархи с большими кошельками»[782]; широко известна ее семейная дружба с экс-министром культуры М. Е. Швыдким (который, не исключено, стал мягкой силой, убедившей ИА приложить палец именно к той части аппарата оценки качества обслуживания, где стояло имя М. Д. Лошак, и который едва ли не знал, что тут антоновская коса найдет на камень).

ИА поначалу удостаивала своим присутствием заседания дирекции – но, поскольку все время заявляла о своих возражениях и пыталась там «доминировать», «вести» их и пространно высказываться в жанре «если бы директором был я» (преемница, по словам внимательных наблюдателей, молча делала большие глаза, обмахивалась у висков, демонстрировала владение дыхательными техниками «пранаяма» и приверженность философии убунту), в какой-то момент ручеек приглашений стал мелеть.

Правда ли, что ИА, по сути, срывала совещания МЛ, пытаясь солировать?

«Она, когда выступала, пыталась подсказать, что бы она сделала со своей позиции. Но Марине это было не нужно». Те, кто видел обеих женщин в одном кадре, говорят, что «противостояние продолжалось с первого заседания и до конца»: «Ничего Марина не собиралась с ней наладить. И она пришла с другими задачами»[783].

Открытым текстом заявлявшая, что президент – по сути, главнее директора (и, по свидетельствам наблюдателей, слышавшая в ответ: «Если это так, то я пойду в министерство и откажусь от этой должности, потому что представляю себе директора свободным»), привыкшая «тотально заполнять собой все пространство» – и не ограничивать себя, если на нее накатывал приступ воспоминаний и желание поделиться образом будущего, ИА столкнулась с саботажем своих намерений: сотрудникам предлагалось избегать риска «впустую потратить время» на выслушивание «демагогических измышлений».

О том, в какой тональности развивалась коллаборация президента и директора, можно понять по одной из коротких сценок, разыгравшихся на площадке Розовой лестницы, где случайно встретились президент Музея, директор Музея и зам по науке И. Баканова.

ИА: Какой кошмар! Розовая лестница всегда была залита светом, какой мрак, здесь так темно, Марина, почему здесь так темно?!

МЛ стоит рядом, делает вид, что не слышит, переписывается в телефоне.

ИА: Марина, почему здесь так темно?! У нас что – не хватает лампочек в музее?!

МЛ (не отрываясь от экрана): Ирина Александровна, это концепция дизайнера.

ИА: Какого дизайнера?! Вы что, хотите, чтобы в музее никто ничего не видел? Почему мы не обсуждаем концепции этого дизайнера? Ирина, собирайте ученый совет! Мы должны все это обсудить!

МЛ молча отворачивается, уходит в свой кабинет.

И. Баканова: Ирина Александровна, вы знаете, кто у нас председатель ученого совета. Не я и не вы, а Марина. Вы меня ставите в неловкое положение.

ИА: Вы преувеличиваете, моя дорогая![784]

Неудивительно, что менее словоохотливая участница этой беседы впоследствии описывала свой опыт долгосрочного взаимодействия с ИА как «приключение. Просто невероятное приключение»[785].

Что касается ИА, то на ее долю приключений выпадало все меньше – ее перестали приглашать сначала на заседания дирекции, затем на некоторые музейные мероприятия – даже с участием представителей иностранных держав, даже, немыслимо, итальянцев: были случаи, когда прием с участием посла начинался в десяти метрах от ее двери, непосредственно в Итальянском дворике, – а она даже не знала об этом. ИА публично заявляла о том, что то же происходило и с профильными мероприятиями – ОНИ договариваются за ее спиной – и даже не консультируются с ней: «А ведь я даже не знала, что у нас будет такая выставка»[786] – и это о «Щукине», искусстве, в котором «уж она-то» разбирается побольше прочих.

ИА пыталась анонсировать свои выступления так, чтобы ей сложно было отказать – например, приурочивая их к важным датам, которые сложно проигнорировать: в 2017-м – «Я попросила созвать ученый совет музея в этот день, и я хочу выступить на этом заседании с размышлениями о будущем нашего музея. Естественно, опираясь на анализ ситуации сегодняшнего дня. ‹…› То, о чем я буду говорить, – это наработано жизнью». Подлинная цель такого рода торжественной коммуникации не скрывается: «Все идет правильно, но кое-что переиначивается. Мне хочется поправить»[787].

Описывая бэкграунд своей предшественницы – и, не исключено, желая подчеркнуть несоответствие последней масштабам такого учреждения, как ГМИИ, – ИА нередко пользовалась термином «галеристка». («Есть искусство, и есть игра в современность, и отличить одно от другого сложно, если это не ваш мир. У нас, к сожалению, появилось огромное количество вещей абсолютно вне качества и какого бы то ни было художественного осмысления»[788].) ГМИИ – не галерея: по сути, это храм, где показывают великую красоту; не для развлечения, а для духовного роста и просвещения.

«Мое глубокое убеждение, – ИА не опускалась до «тонких намеков» и говорила то, что думала, ради приличия опуская разве что конкретные имена, – состоит в том, что музей не должен превращаться в галерею. В галерее сидят люди без специального образования. Им главное – показать. Музей же – это просветительство, это воспитание, это работа с детьми, развитие у них навыков видеть искусство. В этой работе совсем другой смысл. Я хочу, чтобы это осталось как мое завещание, что ли. Простите, если это какие-то слишком уж громкие слова. После стольких лет работы в музее (а я здесь с 1945 года) я думаю, что имею на это право»[789].

Похоже, что директорство М. Д. Лошак (которая, справедливости ради, никогда не демонстрировала явных признаков ненависти ни к просветительству, ни к воспитанию, ни к работе с детьми) выглядело для ИА непрекращающейся феерией некомпетентности и хаоса – и бессмысленной погоней за «актуальностью». Воплощающая собой модерн, идентифицирующая себя не как квалифицированного поставщика досуговых услуг, а как государственного деятеля (не контракт ИА заключала с государством, но завет), ИА оказалась в мире победившего постмодерна – представленного фигурой нового директора, декларативно относившегося к своей работе как лишь к одному из способов самореализации («для меня важно, чтоб Пушкинский музей был частью моей жизни, но не единственной»; «глядя на Ирину Александровну, я поняла, что не хочу быть Ириной Александровной»[790]).

Свой скепсис ИА демонстрировала всеми доступными ей способами: от фырканья до демонстративного перехода на французский язык в любой компании, где оказывались М. Д. Лошак и хоть самый завалящий франкофон. Мало кто удивлялся, когда ИА демонстративно игнорировала вернисажи некоторых «Марининых» выставок – особенно «вопиющих», вроде «Тату» 2020 года. У нас нет документов, по которым можно судить, о чем эти две женщины говорили друг с другом с глазу на глаз, но, судя по их публичным пикировкам (легкий газлайтинг против тяжелой артиллерии), можно предположить, что их беседы частного характера напоминали, пародийным образом, описанные Вазари сцены, вроде той, где Микеланджело, увидев Рафаэля в толпе учеников и поклонников, иронически процедил: «Ты как полководец – со свитой» – и тут же услышал в ответ: «А ты в одиночестве, как палач».

Жизнь меж тем продолжалась, и происходило, неминуемо, то же, что в других воспринимавшихся как «авторские проекты» институциях; выяснилось, что «ту-на-ком-все-держится» можно отлучить от дирекций, а Музей не разваливается. Громкие выставки анонсировались и реализовывались. В 2017 году, к юбилею русской революции, вопреки настойчивым советам ИА, для которой уместность исторической выставки авангардного искусства не подлежала сомнению, в ГМИИ был приглашен Цай Гоцян, соорудивший перед входом в Музей инсталляцию из детских колясок и березок – пусть даже далеко не каждому зрителю хватило воображения разглядеть в ней намек на события, в которых принимал участие отец ИА.

Особо часто ИА включала тон, который воспринимался как «менторский», когда речь заходила о выставках, которые она воспринимала как «свои»; например, «Щукин. Биография коллекции», ставшая, по сути, временным воплощением ее фантазий о восстановленном ГМНЗИ[791]: «На мой взгляд, это безобразная экспозиция с точки зрения показа. Должна сказать, что не припомню экспозиции хуже. Ни одна выставка в музее не собирала такого количества отрицательных отзывов… Спросила некоторых сотрудников, как же они допустили такое безобразие. Они говорят: "Нам сказали принести картины и уходить"»[792]. «У нас стихия: предложили – взяли. Проводится масса абсолютно ненужных, лишних выставок… Мы сделали несколько совершенно ничтожных выставок. Если художник сам по себе еще терпим, то, как он внедряется в музейное пространство, недопустимо. В ГМИИ сейчас живого места не осталось. Все залы во всех трех помещениях используются под выставки. Это неправильно. У нас другая миссия»[793].

Описывая текущую ситуацию в неопределенно-личной форме («почему выставка сделана именно так – непонятно. Все-таки экспозиция должна обсуждаться предварительно. Но этого ничего не было»), ИА в какой-то момент заявляет, что она «вынуждена признать факт полного отсутствия согласования каких-то решений, в частности со мной как с президентом», – и указывает на конкретное лицо: «Я многократно и открыто говорила об этом с Мариной Девовной»[794].

Такого рода публичное порицание было, разумеется, замечено – и в самом Музее, где даже те, кто был настроен по отношению к новой власти скептично, осознавали, что такого рода сор из избы едва ли пойдет на пользу общему делу. Некоторые видели в таком поведении ИА «психологический подтекст»: она «прекрасно понимала, что конец неизбежен – и кто-то другой здесь будет?! Пусть лучше ничего, лучше что-нибудь сломать»[795].

Неудивительно, что новый директор, припоминая свой опыт «работы» в тандеме с ИА, посетовала на то, что «это была невероятная оплошность – нас соединить вместе»[796]. Не исключено, в душе она предпочла бы мумифицировать ИА в виде чучела акулы, чтобы подвесить ее к потолку Итальянского дворика, – или хотя бы окончательно отправить ее на пенсию; однако контракт с ИА подписывало министерство, а не директор, обе стороны осознавали это, и формальных поводов обвинить друг друга в нарушении границ допустимого у них не было.

Новая реальность, само собой, не сводилась к отношениям директора и президента: реакция представителей «ансьян режим» вызывала озабоченность у обеих заинтересованных сторон.

Бывшие «подчиненные» расслоились на несколько фракций. Был определенный, что называется, контингент, у которого фигура ИА – воспринимавшей свою деятельность как «службу на посту», не стеснявшейся требовать от вверенного ей личного состава по законам военного времени и выставлявшей не подходящих ей сотрудников на улицу с формулировкой «Значит, так – вы мне не нужны. И вы мне не нужны – никогда» – вызывала глухое недовольство, особенно по контрасту с манерой нового начальства стелить мягко и в момент вручения приказа об увольнении улыбаться по-гагарински.

Такие охотно и явно дистанцировались от бывшего директора, чтобы наладить лучшие отношения с новым; но нашлись и стихийные дипломаты, умудрявшиеся заглядывать за разрешением всех дел в оба кабинета; и те, кто сохранил тайную любовь к ИА – но не был готов жертвовать должностью и карьерой ради внешнего соблюдения лояльности; и те, кто, тяготясь чересчур долгим ее правлением, раньше, заметив ее издали, круто разворачивался, лишь бы не столкнуться с ней, а теперь, напротив, стал искать любой повод поздороваться и тему для разговора, с искренней любезностью: «слава павшему величию».

Разумеется, исключительное благородство – как и вероломное предательство – редко проявляется в массовом масштабе, так что по тем или иным причинам поток посетителей ИА «из Музея» иссякал; затем обмеление сменилось высыханием.

ИА поначалу «обижалась» на то, что ее «изолируют», «выдавливают», «игнорируют ее предложения», «идут на совещание мимо ее кабинета», – и только что не пыталась хватать прохожих за рукав с требованием выступить в защиту ее интересов; но, поняв, что рано или поздно кто-то может выдернуть руку – «по какому праву вы со мной разговариваете подобным тоном?» – и постоянно натыкаясь в разного рода прессе на намеки о том, что тоталитарная эпоха в Музее сменилась оттепелью, а «сталинский подход» – «эрой милосердия» и что сотрудники, десятилетия страдавшие от сурового климата, теперь наконец «оттаяли» и «расцвели», – ИА «сама отдалилась, стала отстраняться, видеть что-то враждебное»[797]. Она переставала здороваться, разговаривать и вообще общаться со всеми, кто вызывал у нее подозрения, – и, так сказать, ходила с марлей у рта, живое воплощение «ахимсы».

«Она вокруг себя очертила такой магический круг, и люди, которые, может быть, даже с обожанием к ней относились, стремились приблизиться – но в какой-то момент натыкались на невидимую черту, которая обозначала дистанцию. В этом не было ничего демонстративного, это было органично. Не высокомерие – но отчужденность. Это, думаю, делало ее одинокой. В этом не было, однако, ничего фатального: это был ее собственный выбор»[798].

Так или иначе, происходившее в Музее между 2013 и 2020 годами никогда не было подлинным двоевластием, и поэтому эффектная аналогия с ситуацией «Театрального романа»[799] – МХАТ, делящийся на сторонников «Аристарха Платоновича» и «Ивана Васильевича», – в сущности, не вполне точна. Да, когда речь шла о выставках, сотрудники четко представляли, какая – «чья», но в том, что касается «права подписи», даже стопроцентные выдвиженцы самой ИА, избежавшие на тот или иной период автоматического увольнения при новом директоре, отлично понимали, чьи распоряжения им следует исполнять, – и избегали двусмысленности[800].

Даже поумерив с годами пыл и трезво оценивая собственные силы, ИА нет-нет да и давала понять, что не склонила голову – и уж точно не прикусила язык. Занимая почетную должность, имеет ли она влияние на принятие решений, что выставлять в музее, а что нет? «Вы знаете, нет. Система управления музеем стала довольно своеобразной. Я не знаю, на каком уровне это обсуждается и в какой момент принимается решение. Куда двигается музей и что он предлагает публике, все-таки надо сначала обсуждать, может быть на ученом совете. Или просто в своей научной среде. Но это даже в музее толком не обсуждается. Это неправильно, на мой взгляд. ‹…› Знаете, я не стою тут как монах с дубиной, но есть все же какое-то понимание значения музея, уместности, должно быть»[801].

ИА регулярно демонстрировала пустые руки – никаких дубин, все в пределах правил, – и все же ее «грозное присутствие» по-прежнему ощущалось.

Когда ее просили, ИА охотно доказывала, что, несмотря на статус «эмеритус», порох у нее по-прежнему имеется – «доставая» для Пушкинского вещи уровня «Олимпии», звонила знакомым «олигархам», убеждая их сделать для Музея нечто полезное, добивалась аудиенций у чиновников высокого ранга; то самое «искусство сделки», которым, казалось, владела только она и никто больше.

«Аура власти» ИА подвергалась последовательному разрушению, но у нее остались возможности делать свои выставки (за период между 2013 и 2020 годами насчитываются восемь, где куратором официально указана ИА; плюс десятки тех, в подготовке которых она принимала непосредственное участие), а также часть кабинета, личный секретарь, автомобиль с водителем и прочие статусные бонусы. Та самая «другая сторона», о которой впоследствии заявляла новый директор («С другой стороны, ей невероятно повезло со мною»[802]), несомненно, существовала: формально президентство ИА полностью соответствовало представлению о том, как выглядит «почетная пенсия», «статус королевы-матери», «достойный уход на покой» и т. п.[803]

Отмирание в связи с «новой метлой» сложившихся ритуалов повседневности и прореживание интенсивности контактов в связи с изменением статуса накладывались на естественное убывание подлинных единомышленников: ее растрепанная записная книжка, рассказывала ее ассистент О. С. Анисимова, была сплошь перечеркнута – и ИА сетовала на то, что «не осталось людей, с кем я провела жизнь, с кем духовно была близка»[804].

Большинство сотрудников, остро пережив охлаждение отношений, смирялись; но были и те, кто, однажды искренне полюбив ее и воспринимая как, по сути, родственницу, был готов на многое, лишь бы не подпасть под подозрение в «предательстве» или подвергнуться «отчуждению» в любой форме; окружив ИА, как Юпитер, верные спутники старались сделать ее жизнь комфортнее – часто в ущерб самим себе и претерпевая разного рода неудобства. Ср. замечание мемуаристки О. Ковалик: «Она могла быть придирчивой, жесткой, даже коварной, заставляющей повиноваться себе исподволь, да так, что участие в ее заботах казалось счастьем, радостью»[805].

Несмотря на дефицит административной нагрузки, ИА предпочитала почти каждый день ездить «на работу» или «по работе» – где решительно никто не воспринимал ее как «призрака Музея», громко вздыхающего в анфиладах второго этажа об утрате материальности; эталон энергичности, она принимала посетителей, придумывала выставки, записывала телепередачи – и торопилась то на свое выступление в «Эльдаре», то в «Гоголь-центр», то на концерт Юлии Лежневой, то в аэропорт; график ее перелетов все так же способен был вызвать зависть у любой стюардессы, а сплоченность аудитории ее лекций – у любого лидера секты.

«Конечно, она резко сдала после Марины – подпитываться стало нечем»[806]. «И она в последние годы была очень несчастна в Музее»[807]. «Но она не была старухой. Вообще никогда не была – хоть ее и звали <за глаза> "бабка", "старуха". Она была вдруг ослабевшим человеком. Но не старым. Потому что, когда она начинала говорить на совещаниях – даже когда не видела уже: она садилась, говорила: "Здравствуйте, представьтесь все, кто как сидит, чтоб я запомнила". – Я Саша Данилова, я Алексей Савинов, я Аня Познанская, я Юлия Исааковна <Де-Клерк>… – "Хорошо, я запомнила, теперь говорите". Дальше она ориентировалась по голосу. И то, что она говорила, было четко, ясно. Она, может быть, не очень помнила, что мы говорили в прошлый раз, что эту проблему мы решали, – и надобно было еще раз прокрутить и решить. Но какая там на фиг старуха!»[808]

Роковым оказался 2020-й, когда весной, в момент полного локдауна, ИА запретили, со ссылкой на распоряжение о необходимости «беречь пожилых людей», посещать музей – уже не только совещания, но вообще. Она пыталась протестовать: этого не может быть, даже во время войны! Видимо, несколько месяцев в четырех стенах – без Музея, концертов и встреч – подействовали на нее угнетающе, и слово «агония», к которому сочувственные наблюдатели прибегали и раньше в качестве метафоры, приобретало в отношении ИА буквальный характер. Она была как автомобиль, брошенный на дальней парковке и мало у кого вызывающий интерес, сел ли там аккумулятор, или случилось что-то посерьезнее. Смертельным стало ноябрьское извещение о невозможности в связи с «пандемийными ограничениями» провести в обычном режиме сороковые «Декабрьские вечера».

XXXVIII

Рафаэль Санти

Сикстинская Мадонна. 1512/1513

Холст, масло. 265 × 196 см

Галерея старых мастеров, Дрезден

Первое декабрьское утро 2020 года подтвердило наихудшие предположения относительно возможных сценариев развития пандемии: болезнь очень сильна, раз ей удалось убить такого человека.

Ковид перечеркнул не только намерение ИА отпраздновать свое столетие в Итальянском дворике, но и гест-лист для ее похорон: преклонить колено перед «Мадам» обязаны были съехаться «все» – как к Тито в 1980-м, от Путина до директора Лувра. Опасение новых волн заражений вынудило большинство скорбящих ограничиться выражением соболезнований; диапазон лично явившихся проводить в последний путь официальных лиц сузился до вице-премьеров и руководителей крупнейших музеев РФ, а спектр ритуальных услуг – до формата «очень достойно».

Четыре из шести колонн на фасаде задрапировали траурной тканью; в распоряжение усопшей предоставили Белый зал и живой камерный оркестр. Искусные ораторы воспользовались привилегией произнести лучшие дежурные фразы из своего госрепертуара; бессловесные сотрудники музея в намокших от слез медицинских масках топтались по углам, разглядывая невидимую дыру в потолке; там и сям из почтительной полутьмы раздавались глухие рыдания; гипсовые статуи поникли, будто набухшие влагой, и даже брезгливое равнодушие не слишком любимых покойной мумий в Египетском зале в то утро выглядело напускным.

Несмотря на зловещие пророчества о том, что уж теперь Антонова, до которой не дотянутся руки сменившего ее директора, «восстанет из гроба и наведет в Пушкинском порядок», церемония прощания прошла без отступлений от протокола; никаких подмигиваний и других несанкционированных движений зафиксировано не было.

Казалось бы, сами цифры в паспорте ИА (весьма внушительные; вообще-то, она на год старше Зои Космодемьянской, на четыре – Елизаветы Второй и на двенадцать – Гагарина) должны были поместить свершившееся событие в разряд естественных и прогнозируемых, и все же смерть ИА выглядела преждевременной и иррациональной; как кателлановского папы римского, убитого метеоритом; она даже завещание не удосужилась составить; будто ее вдруг усыпили в самом расцвете, за какой-то проступок – как Вотан Брунгильду – и ей пришлось подчиниться, исчерпав предварительно все возможности протеста; и сейчас, заслоненная стеной огня – в ожидании своего Зигфрида (уж наверное, перед погружением в летаргию, она успела выторговать у Вотана хорошие условия), – лежит на скале, по-прежнему способная спасти мир; одиночество-на-вершине, как и было сказано.

Некрологи напечатали не только российские, но и множество иностранных газет[809].

Авторы, вынужденные лавировать между иррациональным ощущением ранней утраты и необходимостью упаковать феномен Антоновой в стандартного размера коробку, старались оперировать категоричными утверждениями: создала великий музей едва ли не с нуля – «из бывшего музея подарков Сталину»; заняла неправильную позицию в скандале с «трофеями»; изменила музейный мир окончательно и бесповоротно… Однако ж при всем обилии пожелавших оплакать умершую и поприветствовать бессмертную среди них не нашлось ни единого, кто дал бы объяснение – что такое была эта женщина?

Практика показала, что категоричные вердикты плохо годятся для того, чтобы подвести окончательную черту под этим вопросом.

Да, ее исключительно самоотверженная деятельность на ниве просветительства и превращения Пушкинского из находящегося на мировой музейной периферии склада ценных антикварных объектов – в сильную, динамичную, имеющую потенциал развития и привлекательную для всех участников общественной вертикали институцию мирового уровня может служить неиссякаемым источником вдохновения для будущих директоров ГМИИ. Однако нарратив «приняла музей с сохой, оставила с атомной бомбой» на поверку оказывается ложным. Н. Романов, С. Меркуров, А. Замошкин тоже были в высшей степени компетентными руководителями и просветителями, тоже радели о своем Музее, тоже делали все возможное, чтобы расшириться, и тоже выполняли свою работу со всем тщанием; соха, с которой ИА приняла музей, больше походила на мерседесовский двигатель: к концу 1950-х Пушкинский, стараниями А. Губера, был отлаженной, ухоженной и надежной машиной. И что, собственно, такое «атомная бомба» – еще несколько принятых на баланс объектов недвижимости по соседству? Появление картины Хальса? Так и не осуществившееся «воссоединение» на Волхонке Щукина и Морозова?

Что ей на самом деле удалось создать, так это локальное – в лучшем смысле этого слова – явление; местную, сугубо московскую, с «волхонским колоритом», достопримечательность: «Пушкинский с магией». В этом смысле «пара» и «компания» к ИА – не какой-либо другой ее коллега, но скорее уж феррарский герцог д'Эсте, Лоренцо Медичи, герцог Урбинский или кардинал Франческо дель Монте; она превратила часть Москвы в своего рода «феррару», «перуджу» или «урбино»; магнит и пространство-кокон со своей художественной атмосферой, «биосредой», как выражались в 1970-е. И если про эти самые 1970-е – плюс-минус десять лет – в Третьяковке, Русском, Историческом вспомнить, в общем, нечего: там висели хорошие картины, но висели, как будто в «темные века», между Античностью и Средневековьем, то в антоновском Пушкинском словно бы застыл на календаре вечный «1500-й год» – кульминация самой творческой эпохи в истории человечества; неудивительно, что он запечатлелся в памяти нескольких поколений.

«ИА изменила музейный мир» – пожалуй; один из бывших директоров ИКОМ Ганс-Мартин Хинц, напомнив, что это именно с ее подачи в 1977-м был учрежден Международный день музеев 18 мая[810], даже назвал ее «царицей музеологии»[811]; однако ж «изменила» – не так и не в такой степени, как, допустим, создатель и директор МоМА Альфред Барр, «в одиночку изменивший вкусы целой эпохи»: не радикально; скорее, она первая (точно в СССР, а возможно, и во всем мире; в конце концов – какой еще музей сумел за несколько десятилетий возвыситься так же, как Пушкинский) превратила свое учреждение в комбинацию «храма» и «форума» (со своей в высшей степени лояльной бренду и легко мобилизуемой аудиторией-паствой, объединенной общей идентичностью: «те, кто ходит в Пушкинский») и придумала «культ выставок» (больше-чем-всего-лишь-блокбастеров: «исторических» и «поворотных»); теперь этот «антоновский стандарт» разыгрывают едва ли не повсеместно, в качестве обязательной программы.

В ее биографии случались «просчеты», «провалы» и «колоссальные репутационные потери»? Возможно; но уж точно не катастрофические; колонны портика Пушкинского не подломились из-за того, что золото Шлимана, Гойя и Домье остались в залах Музея; не говоря уже о том, что в эпоху второго железного занавеса многие из тех, кто обнаружил себя на его восточной стороне, склоняются к мысли: семь бед – один ответ, лучше уж так, чем никак и ни с чем[812].

Коллеги, жестко и последовательно критикующие ее отдельные неудачные решения, на вопрос: «Что вы о ней думаете?» – отвечают, не задумываясь: «Ну что можно думать о такой личности? Последний великий гуманист. Жил в ее эпоху. Был соратником какое-то время»[813].

«Подзадержалась» и «провалила финальный этап своего директорства»? Но «подзадержался» говорят про любого намозолившего глаза чиновника, пробывшего на своем посту существенно дольше среднего: про Маргарет Тэтчер, про Гельмута Коля, про Ангелу Меркель. Для самой ИА этот глагол, надо полагать, не имел никакого смысла – если она умеет управлять этим музеем лучше всех на свете, если ей это по силам и если ей нравится, что значит «подзадержалась»? Власть напитывала ее энергией – и препятствовала дряхлению; а каждый лишний год, проведенный на троне, прибавлял свечения ее нимбу – и на круг увеличивал социальный капитал музея: в конце концов, 99-летний, сверхъестественным образом, директор в статусе «национального достояния»[814] сам, хочешь не хочешь, привлекал бы к себе внимание как достопримечательность; Пушкинский был бы не только музей «с призраком», но еще и место, где «винт свинтился», а время утратило свою силу.

Да, она не сумела реализовать проект Нормана Фостера и Музейный городок при ней не построили; однако, глядя с некоторого расстояния, ясно, что это частности – а все принципиальные решения приняты: есть и место, и, в избытке, уже существующая недвижимость – которую можно осваивать в ближайшие десятилетия, и постановление о строительстве новой, и бюджет, недостаточность которого компенсируется возможностью добиться дополнительных ассигнований; едва ли можно сомневаться, что городок рано или поздно будет построен – и что заслуга в этом будет принадлежать ИА.

Статус ее Музея – для которого она столько сделала – настолько значителен, что, даже сильно проигрывая – с центральным-то «отделом Запада» – от исключенности из международных обменов, он и после 2022-го все же остается «культовым» и «важным»; да, для некрупного, живущего торговлей и ближней экспансией – как Флоренция и Венеция в XV веке или Голландия в XVII – Музея войны не лучшая новость; и все же нет сомнения, что, как только связи восстановятся, ассунты и маэсты из Италии и Франции снова включат Волхонку в маршруты своей миграции. Да, научная репутация ее Музея не такая славная, как у Эрмитажа, но стратегическое партнерство с МГУ, которому ИА всегда уделяла много (должного) внимания, не разрушилось, и база, потенциал для роста не исчезли[815].

Чересчур много времени посвящала «светской жизни»? Посвящала; и все же, Пушкинский никогда не был – и при ИА так и не стал – «придворным» музеем, несмотря на близость к Кремлю. «Городской салон» – да, центр общенациональной культуры – да; но никак не филиал Дворца Съездов. «Вечная коллаборационистка»? Да, она соглашалась отдавать кесарю положенные динарии довольно щедро даже тогда, когда кесарь очевидно нарушал правила приличия; работая на государство и сознательно стремясь представлять его, она была частью той политической формы, которая утвердилась в России в последние сто лет, и ее практики стали воплощением культурной политики ее государства; и, пожалуй, она иногда в своих публичных выступлениях акцентировала внимание на том, что у России, в связи с перенесенными в ходе исторического развития страданиями, есть некое особое право на «красоту» и «духовность». Но, сама попадавшая в 1941-м под немецкие бомбежки, она опиралась на личный опыт и апеллировала именно к объективной истории, а не к мистическому праву крови и «загадочной душе»; и даже когда, уверенная в своей моральной правоте, позволяла себе проявления «ресентимента», она не провоцировала агрессию против предполагаемых «обидчиков» и не оправдывала новое насилие ссылками на Sonderweg. Далее, есть множество свидетельств того, что она уклонялась от исполнения обязанностей «понтийпилатовского» характера. Она, скажем так, умела ходить под парусом в нужную ей сторону, пользуясь при случае и встречным ветром; ей удалось создать локальный источник энергии и авторитета, наполнив его явно не государственного происхождения магией. Если бы антоновский Пушкинский мог стал моделью для всей России; сердце щемит, по правде сказать, и от такой перспективы – и от боли: насколько далеко это от действительности… Трудно вообразить, чтобы, даже при самой радикальной смене власти в России, ИА – которая не была коррумпирована ни одним из многочисленных чечевичных супов, которые столь часто предлагались ей в меню, – подверглась люстрации; пожалуй, под конец жизни – и особенно после смерти – ИА стала восприниматься сама как национальное достояние; какая уж тут люстрация.

Так же пробуксовывают категоричные суждения, когда речь заходит о характере ИА и ее методах в качестве руководителя. Да, «грозна», «беспощадна» и могла подчиненного «в гроб вогнать» – но редко когда буквально: как бы драматично ни звучали рассказы о ее приступах гнева и о том, как она «наорала» на Х, после чего Х больше никто никогда не видел, – но когда мы обнаруживаем, что Х через несколько лет после происшествия мирно разговаривает с ИА под камерой, волосы, стоявшие у свидетеля в момент рассказа дыбом, укладываются в гораздо более консервативную прическу. ИА, со своей стороны, не тешила себя иллюзиями – «конечно, это не значит, что я добренькая»[816], – но и знала, что за 52 года работы на нее не поступило ни одного доноса или жалобы от коллег. «Даже в самые советские годы, когда это было распространено во многих учреждениях, не было никаких анонимок в вышестоящие органы по поводу ИА. И я для себя это объясняю тем, что люди, которые много с ней проработали и знали ее личные плюс-минусы и домашнюю ситуацию, понимали, что она под этим дамокловым мечом живет всю жизнь, – понимали, что нельзя бить ее еще чем-то. Ей прощали, чисто по-человечески»[817].

И раз на любое категорическое утверждение и адвокаты «защиты», и «обвинение» в состоянии найти контраргумент – как же ухватить суть «феномена Антоновой»: кто она была – и что посторонним людям до того, как она распорядилась своей жизнью?

История Антоновой похожа на многие истории легендарных личностей – из тех, что не просто воплощали собой в коллективном сознании социальный успех, но еще и много сделали для общества; упрямых, амбициозных, продолжавших швыряться камнями, даже поселившись в стеклянном доме, – и сражавшихся до самого конца, пусть даже несчастливого: обратной стороной золотой медали часто оказывалось одиночество. Такого рода «замечательных людей» с «неоднозначным» характером – а еще больше безумцев, одержимых своей идеей и готовых сжечь весь мир, лишь бы осуществить ее, – любят опера и кинематограф; оттуда мы знаем, что нередко те заканчивают свою жизнь трагически и на смертном одре в отчаянии бормочут про заветный «розовый бутон», над расшифровкой которого потом бьются биографы. Архетипический персонаж такого рода – орсонуэллсовский Чарльз Кейн; учитывая едва ли не полную идентичность интерьеров кейновского замка Ксанаду с Итальянским двориком Пушкинского, сходство выглядит особенно впечатляющим. Но про Антонову мог бы снять фильм и Херцог: идея превратить Пушкинский в главный отечественный, а лучше так и мировой музей не слишком отличается от проекта строительства оперного театра в перуанской сельве.

Как и у персонажей Уэллса и Кински, у ИА было множество необычных свойств, отличающих ее и от «обычных директоров музеев», и от «обычных интеллигентных старушек», и от обычных «доверенных лиц Путина».

Ее, например, не разрушало время – и в своем пожилом возрасте она была энергичнее и выглядела лучше, чем любой ее сверстник – да и чем она сама в молодости. Она говорила, двигалась, улыбалась, поджимала губы и просто присутствовала так, что в ней ощущалась особая «аура власти» – и особенное достоинство; опять – как у орсонуэллсовского Кейна: some private sort of greatness. Общим местом стало сравнивать ее – «советскую до мозга костей» – с «английской королевой», причем не иронически, а именно что всерьез: при ближайшем рассмотрении она производила впечатление не столько удачной копии, сколько оригинала. Ее профиль, несомненно, смотрелся бы крайне уместно на любых банкнотах – особенно на фоне колоннады ГМИИ и в сопровождении какой-нибудь греческой надписи вроде «лучшее в жизни – познание прекрасного». В ней было то, что ее учитель Б. Р. Виппер, описывая фигуры на картинах позднего Ренессанса и маньеризма[818], называл «насыщенность вертикальной тягой». В какой-то момент ее жизни эта «тяга» перешла из потенциальной в кинетическую – и поэтому, наблюдая за ИА в окружении других людей, мы не можем избавиться от впечатления, будто она немного левитирует, как главная героиня в «Сикстинской Мадонне» – где все остальные малость проваливаются под собственной тяжестью в клубы сценического дыма, а она идет прямо по облаку – одинокая; да – за всей ее аскетичной театральностью, сухой, наигранной любезностью ощущалось «необыкновенное, никем и никогда не виданное одиночество»[819].

Даже теперь, после смерти, когда мы больше не можем почувствовать ее способность заполнять пространство собой, своей личностью – вытесняя всех прочих, необязательных существ, – на видеозаписях она производит впечатление женщины, вознесшейся непостижимо высоко и далеко.

У самой ИА хватало скромности не называть себя ни «художником», ни «соавтором», ни «творцом». Большинство людей относились к ней как к чиновнику, «образцовому директору», сведущему куратору – ну и, пожалуй, эталону «приличной женщины» и «воплощению высокой культуры»: той, кому Рихтер целовал руку и сажал слева от себя, чтобы она перелистывала партитуру. Однако ИА не была всего лишь зеркалом или всего лишь продуктом породившей ее культурной, чиновничье-административной и профессиональной среды. Ее деятельность была формой творчества, у нее была способность создавать новое, она была артистом. Игнорировать этот – главный, по-видимому, – природный дар ИА – все равно что игнорировать то, за счет чего «Евгений Онегин» в чтении Смоктуновского – или «Мертвые души» в интерпретации Швейцера – или «Восточные картины» Шумана в исполнении Рихтера – превращаются в самостоятельные шедевры.

Что это было за творчество?

Есть довольно много эпизодов, когда мемуаристы припоминают озадачивавшую их одержимость ИА «дизайном» экспозиции: развеской, этикетажем, оформлением и т. п.; она могла, говорят, устроить разнос из-за сантиметра «не туда».

Определение «хороший экспозиционер» и вообще упоминание об ее «перфекционизме» в том, что касается нюансов показа произведения или общей идеологии той или иной выставки, посторонним кажется сомнительным – подумаешь, развеска, какая разница; на выставках показывают нечто раритетное и подлинное, а «напряженные поиски идеального способа взаимодействия арт-объекта с пространством, со стенами, с атмосферой места» представляют собой классический вариант «бредовой работы» – потому что Джоконда остается Джокондой не то что при «неправильном» освещении, но даже если ее повесить вверх ногами; так ведь? Важные произведения искусства важны сами по себе, и какая разница, как их показывать.

Однако ж постороннему ненужной и нелепой может показаться и работа режиссера, ставящего спектакль (ведь есть же текст пьесы и актеры), и работа дирижера оркестра (кто угодно может махать палочкой – ведь музыканты «и так» играют). Меж тем достаточно посмотреть, как экспонирована сегодня «Сикстина» в «Дрездене» – и как ее показывали в Пушкинском; разницу почувствует и пресловутый «посторонний». Одно дело прибить «Черный квадрат» гвоздем к стенке, другое – повесить его в «красном углу». Одно дело поместить «Обращение Савла» Караваджо в белый куб – и другое «кадрировать» его, выхватив лучом из полутьмы. Одно дело шпалерная развеска – и другое «выставка одного шедевра»: в нише, одна на весь зал, за тремя стеклышками и семью веревочками.

Собственно, достаточно побывать в паре плохих музеев – где у сотрудников нет чувства стиля и где «все не так», даже когда коллекция впечатляющая, чтобы понять, до какой степени это важно.

В «антоновском» никогда не было избытка своих шедевров – зато все было «так».

Этот максимализм крайне уязвим для любого желающего поиронизировать, однако факт в том, что едва ли не к каждой выставке ИА пыталась придумать «концепцию», которая позволит сделать ее «исторической» и «поворотной». Заполучив «Джоконду», найти для картины такое место (маршрут доступа, освещение, контекст, этикетаж), где полностью раскрывается ее «потенциал»; она должна подействовать на зрителя – на целое поколение зрителей – так, чтобы этот контакт стал событием, делящим жизнь на «до» и «после»; мощнее, чем в Лувре.

По сути, в Пушкинском не столько «показывали» «Джоконду», сколько «давали» «Джоконду»; не столько развешивали «запрещенный авангард» – но особенным образом «исполняли» авангард; как разыгрывают спектакль, действо; и, «поставленная» должным образом, просто «громкая выставка» превращалась в историческое событие. То же по большому счету относится и к опере Бриттена, и к войлокам Бойса, и к гипсовому Давиду в Итальянском дворике. В своих лекциях ИА иногда цитировала Ле Корбюзье: архитектор распределяет массы и объемы так, чтобы превратить инертный камень в драму; примерно тем же – созданием связей между пространством и объектом – занималась и она сама: «распределяла массы и объемы», данную ей изначально инертную комбинацию «здание + коллекция» так, чтобы ее музей, преодолев инерцию «обычного», превратился в «драму» – зритель которой получает возможность увидеть «обычные» объекты совсем иначе.

Похоже, ИА не только видела оказавшиеся в одном помещении вещи частями целого полиптиха, большого ансамбля, где важны последовательность и симультанность звучаний (по выражению Дж. Барнса, расстояния между картинами в музее столь же существенны, как для композитора пауза между нотами), но и ощущала, что у каждого арт-объекта – особенно у «шедевров»: Сикстина, Олимпия, Джоконда, Сенигаллия – есть некий идеальный, наилучший «момент», когда он полнее всего раскрывает свои художественные свойства («гениальность»). Задача куратора – обнаружить этот момент, создать условия для него, организовать «Sieg der Schönheit», триумф места-времени. По сути, искусство выбрать вещь и найти способ экспонировать ее в конкретном выставочном пространстве – поместить в единственно возможную для объекта точку – родственно работе шахматиста, задача которого – обнаружить единственно верную позицию на доске, с учетом миллиона возможных вариантов. Когда эта позиция найдена – один раз, два, десять, сто, – в музее сгущается «магия»: потому что должным образом представленные вещи – «лучшие объекты в лучшем порядке», перефразируя кольриджевское определение поэзии – наполняют своим излучением пространство, и постепенно в нем накапливается «магнетизм», «энергия» – you name it; магия.

Разумеется, и «административная», организационная – собственно, директорская – компонента тоже имеет значение: договориться о выдаче невывозной «вещи», принять конференцию ИКОМ и убедить его поддержать День музеев, первой показать Шагала, успешно справиться с транспортировкой «Джоконды», скрупулезно соблюсти все требования безопасного экспонирования, извлечь максимум социального капитала для своего Музея в искусственно созданных условиях ограничения на перемещение людей и арт-объектов – но это все скиллз, профессиональные навыки, умение, однако не искусство. Искусство Антоновой возникает на почве веры в собственный артистизм, в свою сверхспособность «раскрыть» бесконечный потенциал произведения – найти верную комбинацию, тройку-семерку-туз.

«Магия» соткалась в Музее потому, что ИА методично – как композитор насыщает партитуру разными типами вокала – наполняла вверенную ей эмпирическую реальность живыми художественными образами. Это именно тот случай, когда «возникло при ней» равно «вследствие ее деятельности» и «благодаря ее особой способности», и даже если это логическая ошибка, то по сути – все равно верно.

И все же для биографа важно пойти чуть дальше и объяснить, чем отличалась уникальная «сверхспособность Антоновой» от таланта «обычного» хорошего или даже выдающегося куратора, каким, несомненно, была ИА (причем могла сделать выставку «от концепции до последнего гвоздя») – среди прочего.

Следует заметить, что практика антоновского кураторства зиждилась на довольно странных основаниях.

«Эффект» – «раскрытие» вещи или серии вещей – возникал не только как следствие правильно произведенного математического расчета: здесь, в таких-то координатах, повесить Караваджо, а здесь – светильник, луч такой-то яркости направить под таким-то углом в такой-то участок картины. Эффект возникал от ее, ИА, присутствия. В ее присутствии (которое, как выяснилось после ее смерти, когда об этом стало уместно говорить, ощущалось многими людьми физически: «Если ты рядом оказывался, ты понимал, что на тебя идет сила»[820]).

У ИА, помимо вкуса и слуха, был персональный природный дар «наполняющего присутствия» – грозного или любезного, – позволяющего «пробудить» оказавшееся в ее «поле» произведение. Она не просто выставляла арт-объект Х (картину, оперу, уникального человека) – как режиссер делает из текста пьесы спектакль, а куратор собирает из нескольких объектов выставку, но вступала с ним в «творческий симбиоз», осеняла его своим «внимательным присмотром», наделяла своим «излучением» – так, что тот «раскрывался», приобретал в весе[821] и убедительности, набирал особую «красоту». Речь не о вульгарной «актуализации» (в исполнении «обычных» кураторов/директоров: сделать акцент на том, что творчество Рафаэля здесь и сейчас особенно очевидно рифмуется с современностью, дает ключ и образ к ее постижению, поэтому мы привезли в Москву «Сикстинскую Мадонну»). Актуализация означает в ее случае особого рода соавторство: как, опять же, становится соавтором Пушкина Смоктуновский, читающий «Евгения Онегина».

Таким образом, уникальность ИА не носит «служебный» характер. «Образцовый директор», организатор, исполнитель возложенных на нее государством обязанностей, хранитель, политик, искусствовед-просветитель, актриса – все это лишь ипостаси, но суть ее личности – ее «сверхспособность» (благодаря которой и возникла эта самая «магия Пушкинского»).

Именно осознание ИА своего дара, видимо, объясняет и ее (непостижимое для чиновников и художников с амбициями чиновников, которые упиваются возможностями реализации своей воли к власти) нежелание уходить из Пушкинского – ни на повышение, ни в какое-либо еще учреждение; ей как художнику было критически важно взаимодействие именно с этим пространством, с этой институцией; здесь она могла делать «новые спектакли», и ничего существеннее для нее не было[822].

Еще один документ, косвенно указывающий (ab esse ad posse) на реальность «сверхспособности Антоновой», – телевизионные лекции ИА, записывавшиеся на протяжении почти двадцати лет в качестве выпусков программы «Пятое измерение» (режиссер Мария Николаева), – которые по большей части представляют собой развернутые анонсы выставок в Пушкинском или просветительские экскурсии по Музею (видимо, чувство ответственности – «если я могу что-то сделать для Музея, то сделаю» – не покидало ее до самого конца); причем скорее «популярные», чем «научные»; однако, вопреки мало что обещающему описанию, эти видеозаписи обладают несомненной ценностью – и в совокупности (их много десятков, если не сотни, и это тот случай, когда количество безусловно переходит в качество) складываются в своего рода «фресковый цикл», на манер пьеро-делла-франческовских росписей базилики в Ареццо, оказываясь гораздо лучшим монументом ИА, чем, к примеру, ее «автобиография».

Здесь не столь даже важно, что именно ИА говорит (соображения, которыми она делится, могут звучать тривиально: «Буше – рисовальщик-виртуоз» или «Энгр и Делакруа представляют собой две противоположности во французском искусстве своего времени»; к сожалению, переведенные в текстовый формат, эти лекции сильно проигрывают); важно, что она – сама произведение искусства – «сиятельно» присутствует и экспонирует искусство, о котором идет речь. Напряжение – и «раскрытие» – возникает за счет того, что она, излучая знание как милость, «честь знать», вступает в контакт с арт-объектами, вовсе не обязательно абсолютными шедеврами, которые, однако, – какой-нибудь небольшой рисунок из Альбертины или офорт из Берлинской Гемельдегалери – «осененные» ею, обретают бо́льшую значительность, «вес», словно бы наполняясь благодатью ее ауры; иногда ИА вообще помалкивает и просто прислушивается к монологам своих сотрудников, вставляя лишь доброжелательные замечания, эффект которых заведомо шире и ярче, чем сумма значений звучащих слов. Так же, как живопись Мане есть намеренное преодоление имитации, подражания-фикции, так и ИА уже не снисходит до того, чтобы имитировать затейливый дискурс об искусстве. Одних только ее жестов, мимики, модуляций голоса более чем достаточно; само ее «насыщенное присутствие», stage presence, создает эффект «луча света»; оживляющего мертвые объекты, наполняющего их жизнью… так на «Призвании святого Матфея» Иисус ничего не говорит – он просто указывает перстом, направляет «луч», и происходит преображение. В самом деле, если использовать для их восприятия не стандартную, подразумеваемую жанром («контент канала «Культура»), оптику, то эти передачи напоминают «живые видеоиконы», на манер билл-виоловских, где за словами возникает образ мадонны Maesta – источающей величие, возвышенную духовную красоту. И сама «научно-популярность» этих скромных, не претендующих на откровение «телепередач» – в каком-то смысле того же рода, что караваджевский «демократичный» реализм.

Если в первой половине своей жизни ИА, так сказать, всего лишь позировала в образе Музы, пробуя себя в этой роли в рамках театрального представления, то со временем – причиной тому, возможно, стало влияние трагических событий, изменивших ее личность, – она переросла эту роль. Движение ее жизни – и наше, через «художественные проекции», в экскурсии по воображаемому музею ИА – от театрального к идеально-реальному; от «Аллегории Живописи» – к…

⁂

Умри ИА в идеальном мире, она наверняка – выбирая произведение искусства, в котором сконцентрировалось все самое важное в ее существе и которое уместно осенило бы собой траурную церемонию, – остановилась бы на том же, на чем и (любой) ее биограф, для кого смерть, кончина – возможность обрамить жизнь героини, обнаружить в ней цельность, представить самостоятельным произведением искусства – и подыскать к нему подлинную «пару», так, чтобы эти двое могли вступить в «воображаемый диалог».

Речь не об «Олимпии», не о «Боярыне Морозовой», не о вермееровской аллегорической музе и не о чересчур двусмысленной «Джоконде» – но исключительно о «Сикстине», к которой ИА относилась по многим причинам с (экстатическим) благоговением и, предположительно, даже отождествляла себя с ней. По большому-то счету Дрезденской галерее следовало бы самой проявить инициативу и из любезности и в знак признательности отправить в Пушкинский свою картину в декабре 2020-го; ИА, вне всякого сомнения, была бы удовлетворена, обнаружив ее в Белом зале, над собой.

Тот, кто в 1945-м распаковал в волхонском дворе ящик номер 100 из «Дрездена»[823], увидел «картину картин»; именно из-за нее русский вариант гран-тура в XIX веке непременно начинался именно с «Дрездена», и поскольку искусство в этом случае было продолжением религии, то галерею воспринимали как «храм», а посещение его – как паломничество к воплощенному в красках идеалу небесной красоты. «Мадонна» была объектом экзальтированного молитвенного преклонения, абсолютным фетишем не только для религиозных публицистов, но и для искусствоведов.

Разумеется, «Сикстина» стала основным аккордом реквиема 1955 года – Дрезденской выставки: «старинное» и в то же время очень понятное массам, квази-«реалистическое» искусство; не требующие посредничества Роберта Лэнгдона аллегорические фигуры ангелочков, благородные черты лица Марии – воплощение благочестия, ответственности, благонамеренности, Добра, Гармонии и Красоты – и одновременно подавленного страдания, горечи, тревоги и решительности. Этот театр был понятен «любому», и зрителям с «особыми запросами», и специалистам, знающим, что «Рафаэлева Мадонна» – воплощение всех гуманистических ценностей Высокого Ренессанса.

Судя по многим высказываниям ИА, именно «Сикстина» была для нее квинтэссенцией искусства в целом и источником импульса, заставляющего всю жизнь хранить верность профессии искусствоведа. Она ощущала сильнейшую эмоциональную связь с этой картиной – и, объясняя, например, свое отношение к репатриации Дрезденской галереи – когда ее заставили поместить свое будущее в castrum doloris и отправить погребальный катафалк «на чужбину», давала понять, что, по сути, была вынуждена действовать как та самая Мадонна, добровольно приносящая свое дитя в жертву, отдающая его в мир, чтобы этот мир спасти. И, соответственно, что к ее меланхолии следует относиться по меньшей мере с уважением.

Параллель нетривиальная и для нее нечастая; религиозная живопись, в особенности Ренессанса, была, можно сказать, коньком ИА, и она великолепно ориентировалась в каталоге библейских сюжетов, однако в ее собственной жизни мистическая компонента была сведена к нулю. Она не принадлежала ни к какой конфессии и не раз упоминала вслух (со всеми необходимыми реверансами по части уважения чувств верующих) о своем атеизме. Ее Музей был сугубо светским учреждением, никаких священнослужителей там сроду не водилось. Соответственно, вряд ли можно сомневаться в том, что Мадонна воспринималась ею скорее как эстетический образ, воплощающий в себе историю страдающей женщины, миссия которой – обеспечить спасение мира, пожертвовав самым ценным для себя.

«Сикстина» важна для воображаемого музея ИА, потому что позволяет отойти в сторону от хроники повседневности.

Нащупывая те эмоциональные нити, которые связывают ИА с женщиной на картине, обнаруживаются сразу несколько траекторий, вдоль которых могло разворачиваться «отождествление» двух страдающих матерей, чьи образы насыщены торжественностью и вертикальной тягой. Первая – травма, связанная с утратой собственно Дрезденской галереи, и особенно самой «Сикстины»; вечное ощущение вырванного с мясом куска души и жизни; напоминание об «искушении» – вот и ей в какой-то момент был показан и «легкий» путь: хозяйка музея, в который инкорпорирована Дрезденская галерея, что еще нужно в жизни? – но затем, как у Иова, словно в насмешку, был отторгнут от нее.

Вторая – беда с сыном, Борисом Евсеевичем, у которого в подростковом возрасте диагностировали аутизм и который был «крестом» ИА; как и Та мать, она изначально, заведомо знала, что ее ребенка не ждет в мире, где она рано или поздно потеряет возможность защитить его, ничего хорошего. Никто из посторонних не имел представления, как именно она переживает свою беду, но в поздних интервью она несколько раз сама намекала на то, что ощущает себя несправедливо наказанной[824].

Мы не можем исследовать и реконструировать эти обстоятельства так глубоко, как они того заслуживают; да и кто может? – разве что авторы трагических опер, знающие, в какой момент героиня впервые хватается за голову: Ah, la maledizione! – осознав, что проклятие неотменимо и конца ее злочастию не будет…

Неясно также, можно ли приписывать этому «обстоятельству» статус «ключа» к характеру и карьере ИА. «Вытесняла» ли она невроз, связанный с семейной трагедией, в сферу своей профессиональной деятельности? Был ли ее взгляд ледяным потому, что она нарочно сковывала свои слезы, заодно заставляя цепенеть всех, на кого посмотрит, – или слезы эти, напротив, смягчали ее природную черствость: «не было бы Бори – она была бы вообще железной»?[825].

Что мы, безусловно, обязаны сделать, так это зафиксировать в жизни ИА неиссякающий источник боли; посвятив себя тому, что полагала исполнением возложенной на нее миссии, она выглядела всесильной, победительной – и испытывала колоссальные мучения, осознавая, что ей на роду написано принести в жертву собственное счастье.

Наконец, финальное созвучие, если не тождество, двух произведений искусства; «мадам» – и Мадамы, ma Dame. Все Рафаэлевы Мадонны разные, но Сикстина – наиболее «театральная». Б. Виппер даже – объясняя, почему эта картина иллюстрирует конец классического стиля, – порицал художника за излишнее «режиссерство»: «реальность палки, на которой висит занавес, тиара папы, поставленная в угол на перила, своей чрезмерной несомненностью останавливают духовное излучение картины, точно так же как чересчур продуманный контраст папы и св. Варвары – он смотрит вверх и вглубь, она вниз и вперед. Мы не верим ни усердию папы, ни робости святой Варвары. И то, что казалось нам сначала необъяснимым чудом, обнаруживается как совершенство логического механизма». Не исключено, однако ж, что подмеченное Виппером противоречие – мнимое, и нарочитая материальность «вспомогательных» объектов, как и акцентированная театральность поз, провоцируя недоверие наблюдателя, вовсе не останавливают, но лишь – на манер системы клапанов – регулируют интенсивность «духовного излучения», так, чтобы его поток вибрировал определенным, ритмическим образом.

Собственно, что-то подобное мы уже видели – на «Аллегории Живописи»; и, возможно, рафаэлевский «возвышенный театр» есть не что иное, как другая сторона того самого, скрытого у Вермеера портьерой окна, и именно оттуда, из «будущего», проникает заставляющий юную «Музу» улыбаться лучезарный свет. Эти две сообщающиеся, смежные, как приемная и кабинет директора в Итальянском дворике, комнаты – два пространства, внутри которых совершалась эволюция ИА: от «благовещения» – к «вознесению», от бутафорской театральности «Аллегории Живописи» – к совершенной трагедийности «Сикстинской Мадонны». И если сейчас она – на манер ли «полупостороннего анахроничного человека», как рисуют иногда на иконах донаторов, – или Лоры Палмер – или, как знать, в качестве главной героини – находится в комнатке с зелеными занавесками, ангелками и фигурами тех, кого можно принять за аллегорические изображения двоих самых дорогих ей существ, – то чувствует себя дома: здесь говорят на ее родном языке – итальянского Высокого Ренессанса, декабрьские сумерки пронизаны лучами света, в воздухе разлита музыка, а сквозь покрывающий поверхности лак проступает сияние красок. Это и есть ее подлинный воображаемый Музей: необъяснимое чудо, в основе которого – работа подвластного ей, и только ей секретного логического механизма; заоблачно-возвышенный, театрально-патетический – и все же человекоцентричный мир.

Благодарности

Каждый разговор с тем, кому выпала удача быть лично знакомым с ИА, был по-своему ценным для реконструкции образа и поступков главной героини, но ключевыми для книги стали беседы с Татьяной Ильиничной Прилуцкой, Михаилом Александровичем Каменским, Григорием Козловым.

Автор особенно благодарен Михаилу Борисовичу Пиотровскому за живой разговор и любезное отношение.

Автор бесконечно признателен всем тем, кто, исключительно из уважения к памяти ИА, согласился уделить совершенно постороннему человеку, задающему нелепые, наивные, щекотливые и подозрительные вопросы, свое время.

Юрий Игоревич Аввакумов

Людмила Ивановна Акимова

Константин Акинша

Ольга Сергеевна Анисимова (1947–2023)

Маргарита Борисовна Аксененко

Наталья Владимировна Александрова

Ирина Викторовна Баканова

Ксения Владимировна Безменова

Ада Михайловна Беляева

Андрей Евгеньевич Бусыгин

Александра Альбертовна Данилова

Екатерина Юрьевна Деготь

Валерий Александрович Дудаков

Светлана Геннадиевна Загорская

Василий Георгиевич Захаров (1934–2023)

Михаил Александрович Каменский

Наум Ихильевич Клейман

Надежда Николаевна Ковалдина

Григорий Козлов

Ксения Коробейникова

Мария Вячеславовна Костаки

Ольга Борисовна Малинковская

Виктор Александрович Мизиано

Виталий Александрович Мишин

Ольга Иосифовна Негневицкая

Мария Львовна Николаева

Лев Яковлевич Ноль

Борис Ильич Перлов (1941–2024)

Михаил Борисович Пиотровский

Татьяна Владимировна Потапова

Татьяна Ильинична Прилуцкая

Роман Викторович Пучков

Алексей Леонидович Расторгуев (1958–2023)

Алексей Алексеевич Савинов

Елена Анатольевна Савостина

Яков Константинович Саркисов

Наталья Юрьевна Семенова

Наталия Владимировна Сиповская

Виктор Викторович Солкин

Лидия Михайловна Срибнис

Сергей Палладиевич Стародубцев

Владимир Петрович Толстиков

Зельфира Исмаиловна Трегулова

Михаил Ефимович Швыдкой

Автор крайне признателен историку искусства Аде Михайловне Беляевой, чей монументальный двухтомный труд «Музей на фоне меняющейся эпохи. Выставочная деятельность ГМИИ им. А. С. Пушкина за 100 лет» (Издательство «Индрик») – несомненно, лучший памятник ИА и подлинная библия любого биографа Антоновой. Ни к одной книге автор не обращался чаще в ходе своей работы. Ада Михайловна не только согласилась побеседовать с автором об ИА, но и предоставила в его распоряжение копии открыток семьи Антоновых, относящихся к 1930-м годам, а также неопубликованные мемуары члена-корреспондента РАН Л. А. Беляева и искусствоведа А. Н. Баранова.

Автор благодарен сотрудникам отдела рукописей ГМИИ.

Автор признателен Галине Алексеевне Степутенко, любезно предоставившей в его распоряжение неопубликованные воспоминания своей матери, Ольги Дмитриевны Никитюк (1925–2010).

Автор признателен директору Музея истории Обуховского завода Олесе Борисовне Дранишниковой за любезно предоставленные документы, касающиеся отца ИА, Александра Александровича Антонова.

Автор благодарен Ольге Дубицкой за идею этой книги.

Автор благодарен своим друзьям Андрею С. и Ирине Б.

И разумеется, автор благодарен главной героине. Сама она любила рассказ Глеба Успенского «Выпрямила»; оттуда, пожалуй, и почерпнем – не столько уже эпиграф, сколько род l'esprit d'escalier: «Я стоял перед ней, смотрел на нее и непрестанно спрашивал самого себя: "Что такое со мной случилось?"»

В данной книге использованы репродукции картин Сергея Алексеевича Лучишкина (1902–1989) и Александра Григорьевича Тышлера (1898–1980). Издательство предприняло все разумные меры для поиска правообладателей, включая обращения в Третьяковскую галерею, ГМИИ им. А. С. Пушкина, Союз художников и архивные исследования, однако установить наследников авторов не удалось.

Если вы являетесь правообладателем или располагаете информацией о наследниках Сергея Алексеевича Лучишкина и Александра Григорьевича Тышлера, пожалуйста, свяжитесь с издательством. Мы готовы заключить лицензионный договор и выплатить положенное вознаграждение.

Контактные данные издательства: proofread@alpina.ru

Notes

1

Крайне сомнительный термин, однако ж на входе в это здание испытываешь трепет – сродни предвкушению встречи с чем-то торжественным и чудесным в своем совершенстве: как на пороге Уффици или Дома сецессиона или байройтского Фестшпильхауса; и хотя в Итальянском дворике не увидишь ни «Рождение Венеры», ни Бетховенский фриз, ни «Зигфрида», здесь, как в «доме с привидениями», ощущается присутствие чего-то большего, чем известная сумма находящихся внутри предметов; возможно, это связано с не зарегистрированным в описях, но все же пребывающим здесь исключительным художественным объектом. – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

2

В ГМИИ – выставка троянских сокровищ, конец рабочего дня, в приемную директора заходит иностранец, ему навстречу женщина с прической английской королевы, которая натягивает перчатки и возится с ключами, чтобы закрыть дверь перед его носом. Посетитель спрашивает, не согласится ли она его принять. Та, игнорируя его: «Нет». «Извините, дело в том, что я – Шлиман…» – говорит родственник Шлимана. Та, даже не оборачиваясь: «А я – Антонова!»

3

Которые едва ли смогли бы оказаться в компании друг друга в связи с каким-либо еще поводом; но в конце концов хороший музей – это, помимо триумфа исторической или тематической категоризации, всегда приключение.

4

https://www.artnews.com/artnews/news/top-ten-artnews-stories-tracking-the-trophy-brigade-186/.

5

Г. Козлов. Личное интервью.

6

Г. Козлов. Личное интервью.

7

Г. Козлов. Личное интервью.

8

Г. Козлов. Личное интервью.

9

Akinsha K., Kozlov G. Beautiful Loot: The Soviet Plunder of Europe's Art Treasures. – New York, 1995. P. 235.

10

Ibid. P. 234–235.

11

Г. Козлов. Личное интервью.

12

Г. Козлов. Личное интервью.

13

Akinsha K., Kozlov G. Op. cit. P. 235.

14

Г. Козлов. Личное интервью.

15

Akinsha K., Kozlov G. Op. cit. P. 235.

16

Козлов, однако, был не из тех, кого легко можно пронять исключительно апелляциями к жертвам, чьей кровью было заплачено за трофейные произведения искусства и которых Козлов «предал». Монополия ИА на разрешение этических вопросов такого рода не выглядела для него очевидной. «На что я ей сказал одно. Я родом из города Сталинграда, у меня в метрике стоит "Сталинград", моя семья находилась в городе, когда шла битва. У моей бабушки было много детей, и она с ними находилась в городе между немцами и русскими, а над ними летали "чемоданы" снарядов. Моему отцу едва исполнилось 17 лет, в каких только передрягах он не побывал. Когда бои закончились, бабушка ему сказала: "Иди в армию, мы все помрем здесь, и ты тоже помрешь с голоду", – и мой отец пошел добровольцем, когда ему еще не было 18. Поэтому меня не надо агитировать, я понимаю, что такое война, чту жертвы и ненавижу нацизм. Но война закончилась полвека назад! Необходимо открыть миру спрятанные шедевры и договориться об их судьбе. Та позиция, которую мы отстаивали, была очень простая: трофеи – это последний кирпич в стене холодной войны. Я говорил это с 1991 года. И я боялся тогда и говорил, что будет ужасно, если он окажется первым кирпичом в стене новой холодной войны» (Г. Козлов. Г. Личное интервью.).

17

Ibid. P. 235.

18

Akinsha K., Kozlov G. Op. cit. P. 235.

19

Ibid. P. 23 6.

20

Г. Козлов. Личное интервью.

21

Koldehoff S. Meine Wahrheit ist gut, Ihre Wahrheit ist schlecht: Der Kunsthistoriker Grigori Koslow zur Beutekunst-Debatte // Die Tageszeitung. 26.09.1 995.

22

Г. Козлов. Личное интервью.

23

Akinsha K., Kozlov G. Op. cit. P. 236.

24

Л. Акимова. Письменное интервью.

25

Г. Козлов. Личное интервью; Akinsha K., Kozlov G. Op. cit. P. 236.

26

Г. Козлов. Личное интервью.

27

Г. Козлов. Личное интервью.

28

К. Акинша. Личное интервью.

29

К. Акинша. Личное интервью.

30

К. Акинша. Личное интервью.

31

И она его спокойно подписала? Нет. Он был хранителем в отделе личных коллекций – «я хранил <коллекцию> Зильберштейна почти всего, тысячи экспонатов, и это были серьезные все вещи». Одна из авторитетных музейных сотрудниц еще весной подсказала ему, что, даже если он и не собирается уходить, на всякий случай следует подготовиться: «Чтоб комар носу не подточил». И на протяжении года он готовился, очень тщательно. И в самом деле, получив заявление, ИА не ограничилась стандартным актом приема-передачи, а назначила проверку во главе с бывшим главным хранителем ГМИИ Е. Георгиевской. По словам Г. Козлова, та была «кристально-чистым, честным человеком и жестким профессионалом, ненавидевшим разгильдяйство» – и ничего она не нашла. «Был подписан акт, что я чист. И я ушел из Пушкинского музея – и никогда потом Антонова не говорила, что я некомпетентен, у меня было все в порядке как у искусствоведа». (Г. Козлов. Личное интервью.)

32

Г. Козлов. Личное интервью.

33

Чегодаев А. Моя жизнь и люди, которых я знал: Воспоминания. – М.: Захаров, 2006.

34

Там же.

35

Посвященная первой половине ХХ века, но с ощутимым акцентом на 1920-е, «золотой век»: Баухаус, ВХУТЕМАС, Neue Sachlichkeit, Веймар и НЭП, политические эксперименты, которые затем раздавят Гитлер и Сталин соответственно.

36

Один из сотрудников ИА, специалист по искусству Германии Михаил Либман, в 1974 году написал про него целую книгу (Либман М. Я. Ганс Грундиг. – М.: Искусство, 1974.); в 1982-м на русском языке вышел альбом его рисунков. В Пушкинском, кстати, есть в коллекции его «Знамение будущего» (еще из ГМНЗИ, и это нечто вроде эскиза к будущему триптиху: «Трагический образ гибнущей цивилизации с ее пустынностью и фантастическими образами обезумевших животных рождают картину современного Апокалипсиса») и прекрасный пейзаж – «Осень» 1933 г. (https://pushkinmuseum.art/data/fonds/europe_and_america/j/0000_1000/zh_3968/index.php?lang=ru.)

37

В отъездах семей из дома на Покровке, 14, за границу не было, похоже, ничего необычного: до середины 1930 года длительные командировки советского чиновничества на Запад были очень распространены. Так, примерно тогда же будущая подруга и соседка ИА Наталья Саакянц с родителями уехала в Германию (где они и познакомились), а потом в Америку (где, удивительное дело, живя в пансионе, на обязательных полевых работах познакомилась с певцом Полем Робсоном, подружилась с ним – и многажды участвовала в совместных распевках).

38

Александр Рапопорт (Рапопорт А. Советское торгпредство в Берлине: Из воспоминаний беспартийного спеца. – Нью-Йорк, 1981.) пишет, что зарплаты высшего менеджмента были очень высоки не то что по советским, а по немецким меркам: тысячи марок. Согласно подсчетам Т. Солоневич, в Берлине совслужам платили «в среднем в 20–25 раз больше, чем проживающим внутри СССР» (Солоневич Т. Три года в берлинском торгпредстве. – София: Голос России, 1938.).

39

Впрочем, судя по другим воспоминаниям, тогдашняя Москва в смысле внешнего вида сильно проигрывала Берлину: «Огромный, четырехмиллионный город, с прекрасными чистыми улицами, площадями и парками, великолепными витринами и разноцветной, феерической ночной рекламой – был так не похож на грязную, обшарпанную, серую советскую Москву, что в первые дни мы ходили как обалделые. Было странно, что можно все купить без очереди, а масса красивых предметов… заставляли нас останавливаться и простаивать подолгу перед витринами» (Там же.

40

Schlögel K. Das Russische Berlin. – Berlin: Suhrkamp, 2019.

41

Обильнейший – гораздо богаче собственно мемуаров ИА – источник, позволяющий составить представление об институциях, в рамках которых существовала в Берлине семья Антоновых, – воспоминания Тамары Солоневич, работавшей с 1928 по 1931 год в берлинском торгпредстве СССР (Солоневич Т. Указ. соч.). Именно оттуда можно узнать и про то, что СССР развернул в Берлине огромную шпионскую инфраструктуру, нацеленную не только на Германию, но и на всю Западную Европу, и что у этой шпионской – коминтерновской – инфраструктуры было два центра – советское посольство и советское торгпредство в Берлине, и об эпидемии невозвращенчества, начавшейся как раз в 1929 году, и про то, как были устроены связи СССР с Коммунистической партией Германии. Жена русского националиста, публициста Ивана Солоневича, женщина с крайне нелегкой судьбой (1894–1938), Тамара Солоневич успела оставить очень живые, пропитанные отвращением к большевизму (и антисемитизмом; Германия после 1933-го ей нравится еще больше) мемуары, из которых можно уяснить многие нюансы, касающиеся жизни семьи Антоновых в Берлине. Там даже фигурирует, среди прочих служащих посольства, некий (вызывающий у мемуаристки омерзение) экономист Антонов – с сожительницей, «какой-то полупольской, полунемецкой еврейкой, которая вела, по-видимому, очень важную работу в германской компартии», – но, похоже, это все же однофамилец, потому что ведет он себя скорее как прикомандированный чекист, чем как крупный администратор. В любом случае Александр Антонов наверняка был одним из тех, от кого ее тошнило, – старый большевик с женой-еврейкой; неприемлемая для антисемитов и антисоветчиков Солоневичей комбинация.

42

Можно реконструировать следующее. Понятно, что в Берлин ИА попала семилетним ребенком с отцом и матерью. Отец много работал и часто находился в разъездах. Мать, по словам ИА, работала машинисткой в посольстве; ей на тот момент было около 30 лет. Не сразу – когда ИА исполнилось девять – к ним приехала ее сводная сестра Галина, и у них, судя по некоторым рассказам ИА, сложились не самые лучшие отношения, хотя старшая по-сестрински присматривала за младшей. Впрочем, мы знаем, что в случае с ИА всегда важно выслушивать и другую сторону. О характере отношений внутри семьи можно судить по написанной девятилетней ИА открытке со штемпелем 14–7–31: «Здравствуйте, дорогая галена мама галечке хорошо первые дни она плакала но потом не стала она говорит что ее очен хорошо она веселая и радосная об вас не вспоминает крепко целую вас ира Антонова» (орфография сохранена).

Что касается отца ИА, то он обращается к тому же адресату «Милая мама дорогой дочурки!» и извиняется за задержки переводов – не по его вине. «Поздняя» ИА описывает эти обстоятельства с нескрываемой горечью: «Я ведь по-разному могу вспоминать: на фотографии я жизнерадостная девочка, сижу рядом с мамой, а вместе с тем, когда я сейчас смотрю, я думаю: боже мой, мамочка, ну какая же ты была несчастная в это время! На многих фотографиях в Германии я вместе с моей сводной сестрой Галей. Папа попросил маму взять ее с собой. В Москве было голодно тогда, а она же была его дочкой от другой женщины, и мама взяла» (Антонова И. Об искусстве и жизни. Разговоры между делом. – М.: АСТ, 2023.).

43

Сохраненные сыном Г. А. Антоновой, а затем отсканированные и (в высшей степени любезно) предоставленные автору историком ГМИИ А. М. Беляевой.

44

Даллин Д. Советский шпионаж в Европе и США. 1920–1950 годы. – М.: Алгоритм, 2017.

45

Солоневич Т. Указ. соч.

46

Антонова И. Воспоминания. Траектория судьбы. – М.: АСТ, 2021.

47

Ванденко А. Хранитель вечности // Итоги. 2012. № 12 (823).

48

Архив еврейской истории: Т. 9 / Гл. ред. О. В. Будницкий. – М.: РОССПЭН, 2017.

49

Аллилуева К. Племянница Сталина. – М.: Вагриус, 2006.

50

Впрочем, Т. Солоневич объясняет, что «в конце 1929 года из центра пришло распоряжение, чтобы дети советских служащих за границей обучались исключительно в новообразующейся советской школе» – а по достижении 14 лет обязательно направлялись родителями обратно в Москву. Для Russische Schule купили землю в Ной-Темпельхофе и выписали туда учителей из Москвы: «…полуграмотных, некультурных, неряшливых, боящихся слово сказать нагрубившему или хулиганствующему ученику» (Солоневич Т. Указ. соч.).

51

Архив еврейской истории: Т. 9.

52

Не исключено, эти две работы Владимира Эйферта были взаимосвязаны: как раз через берлинское торгпредство шли распродажи искусства – экспортная контора «Антиквариат» добывала валюту в обмен на национализированные картины, и ГМНЗИ, выполняя указание начальства, пытался в 1932 году продать своих «французов» из собрания Щукина и Морозова. Этого не произошло по нескольким причинам – многие потенциальные покупатели опасались исков от наследников, живших за границей; и еще вещи из ГМНЗИ чудесным образом уцелели благодаря кризису 1929 года – когда цены на все пошли резко вниз, а еще потому, что одновременно продавались вещи из Эрмитажа, казавшиеся более привлекательными, и они как бы заслонили собой слишком «новую» щукинско-морозовскую коллекцию – которую, однако, чуть не продали через Берлин, в непосредственной близости от ИА (https://www.wilsoncenter.org/sites/default/files/media/documents/publication/op30_dumping_oils_art_sales_williams_1977.pdf.).

53

Антонова И. Воспоминания. Траектория судьбы.

54

Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной // Знамя. 2012. № 11.

55

Проявлявшуюся впоследствии, среди прочего, еще и в том, что ИА была болельщицей (футбол, хоккей, художественная гимнастика), с 1947 года выписывала «Советский спорт», посещала олимпийские состязания (последний раз в Турине, 2006).

56

Ирина Антонова: Меня на земле держит только сын // Известия. 2020. 3 декабря.

57

Ванденко А. Указ. соч.

58

Там же.

59

Аллилуева К. Указ. соч.

60

Там же.

61

З. Трегулова рассказывает о том, как ИА открывала «Берлин – Москву» в Германии (по неприятному совпадению в разгар скандала с трофеями): «Она произносит на 40 минут блистательную речь на немецком. Языком она владела безукоризненно. Были проблемы с английским, потому старались переговоры вести на французском или немецком. И в конце она произносит фантастическое mot – что в процессе работы над этой выставкой у нас были такие тесные дружеские отношения, что из этой любви родилось чудесное дитя любви – обыграв фамилию [дизайнера выставочного пространства Даниэля] Либескинда: "Aus diese Liebe hat eine wunderschöne Liebeskind geboren". Зал просто устроил ей овацию» (З. Трегулова. Личное интервью.).

62

Ванденко А. Указ. соч.

63

Каблуки в Германии носили в ту пору и дети – считалось, что это полезно против плоскостопия. В Москве это было не принято; Кира Аллилуева рассказывает, что по возвращении в Москву дети над ней смеялись, и она потребовала у родителей, чтоб каблуки отрезали (Аллилуева К. Указ. соч.).

64

Арбатов Г. Человек системы. – М.: Вагриус, 2002.

65

Там же.

66

Там же.

67

В 1991 году ИА «абсолютно искренне» говорила своим сотрудникам, что «на демонстрации ходят люди, которым нечего делать».

68

Не путать с идеей о «единой парадигме художественного авангардизма и политического тоталитаризма», которая, по свидетельству В. Полевого, была квалифицирована ареопагом «Москвы – Берлина» как искусствоведческая «новая напасть»: «благоглупости Бориса Гройса» (Полевой В. Москва – Берлин // Государственному музею изобразительных искусств имени А. С. Пушкина – 100 лет. 1898–1998. – М.: Галарт, 1998.).

69

Достоевский Ф. М. Подросток // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 13. – Л.: Наука, 1975.

70

Буквально через несколько недель после зачисления в штат Музея ИА в самом деле чуть не отправили на «освобожденные территории» в составе трофейной бригады. Это один из ее любимых речитативов: как ее вызвал Б. Р. Виппер – «вы знаете немецкий, берите каталог и поедете сверять!», как ей моментально сшили и выдали майорскую форму, она пошла в ней гулять по улице Горького, и ей даже честь отдавали, но в этот момент отец вернулся с фронта – и, оказывается, его тоже посылают в Германию: «Папа, может быть, с тобой одним самолетом!..» Реплики отца в ариозо отсутствуют, ни с какого фронта, ни зачем ему опять в Германию, ни как он отреагировал на энтузиазм дочери – неизвестно; сцена заканчивается тем, что вступает невидимый хор третьих лиц (бас, минорная тональность): «Не-е-е-ет! Вы слишком молоды…» Существует, однако ж, и другая версия – услышанная автором этой книги от нескольких собеседников, – согласно которой на самом деле выезду в Германию воспрепятствовал как раз отец ИА – подняв свои знакомства, он добился отзыва «приглашения», – чем страшно огорчил дочь, видимо, не вполне осознававшую степень опасности этого рейда (не до конца замиренная Германия; поездка через контролируемую партизанами «Армии Крайовой» Польшу) и испытывавшую желание поучаствовать в настоящих приключениях. Майорскую форму пришлось сдать; в Германию вместо ИА отправили коллегу постарше – искусствоведа Наталию Ивановну Соколову (1897–1981).

71

Если за дрезденскими картинами из условного топ–500 действительно ухаживали изо всех сил, то, поскольку в Пушкинском было заведомо мало пространства и возможностей не то что для реставрации, но и для хранения, множество трофейных вещей разрушались и портились. (Г. Козлов об этом очень подробно – по результатам проверки конца 1949 г. (Козлов Г. Выставка подарков И. В. Сталину имени А. С. Пушкина // Отечественные записки. 2006. № 1.))

72

Наиболее яркой иллюстрацией тезиса о спасении считается советский фильм 1961 года «Пять дней – пять ночей», где под музыку Шостаковича красноармейцы спасают «Сикстинскую Мадонну» из сырой шахты. ИА всегда придерживалась именно этой версии – и особенно укрепилась в своем убеждении после того, как в начале 2000-х ей устроили экскурсию в те самые шахты. Согласно альтернативному мнению, которого придерживается (Reimer N. Zweifach gerettet, einfach geraubt // Die Tageszeitung. 25.08.2005.), например, Вернер Шмидт, директор Дрезденской галереи до середины 1990-х, шахта была сухая, климат там поддерживался идеальный, организовывались регулярные проветривания, контрольные замеры воздуха осуществлялись трижды в день и чуть ли не за каждой картиной присматривал специально отобранный эсэсовец с дипломом реставратора. Справедливости ради заметим, что Мартин Рот, следующий директор Дрезденской, – пригласивший в 2005 году ИА в Дрезден на открытие (любезно организованной РИА «Новости») фотовыставки, посвященной приключениям вернувшейся галереи, – признал, что в надлежащих климатических условиях под землей в 1945-м хранилась лишь часть картин, тогда как, согласно новейшим данным, множество вещей действительно пострадали от избытка влажности – и, соответственно, советским реставраторам очень даже было что спасать.

Братья Корины, безусловно, вложили годы своего труда, чтобы отреставрировать «Сикстину», «Динарий кесаря» и еще несколько десятков картин; но поскольку вопрос о том, где именно были повреждены конкретные вещи: еще в соляных шахтах, в немецкой зоне ответственности, – и/или (как, ссылаясь на документы, предполагают Г. Козлов и К. Акинша) при транспортировке в Москву – остается без ответа, (излюбленный ИА) термин «спасение» на сегодняшний день не является консенсусным и глубоко политизирован. Факт, что а) Пушкинский второй половины 1940-х – пострадавший от бомбежки, с невосстановленной крышей, страдающий от плесени и ржавчины, переполненный, использующийся отчасти как жилое помещение – был не самым удачным местом для того, чтобы держать там дрезденские шедевры; б) выбор ИА эмоционально окрашенной лексики имеет под собой основания – уж она-то точно делала в эти годы все, чтобы сохранить вещи, перед которыми благоговела.

73

Подробнее о Пушкинском в этот период – в исчерпывающем исследовании: Александрова Н. В. ГМИИ им. А. С. Пушкина в годы Великой Отечественной войны. «Мы были немного папанинцами на льдине…» Воспоминания, дневники и письма сотрудников» / Ред. Е. О. Новикова. М., 2020.

74

Из архивов ГМИИ, записано автором.

75

Алпатов М. Воспоминания. – М.: Искусство, 1994.

76

Чаковская Л. Беседы с Е. И. Ротенбергом (окончание) // Искусствознание. 2013. № 3–4.

77

Там же.

78

«Авторитет Германской Демократической Республики нуждался в поддержке. И, видимо, Хрущев сообразил, чем можно поддержать. Той финансовой поддержки, которую оказывали Западной Германии западные страны, мы оказать не могли, слишком для этого были бедны. У них был план Маршалла – полного восстановления германской промышленности и всего прочего. Мы такого плана выдвинуть не могли. А вот передача галереи очень повысила авторитет ГДР как самостоятельной страны. Обладание таким сокровищем, такими музейными ценностями – это уже нечто, это не просто страна! Ведь Германия тогда и не воспринималась как страна, потому что и на западе, и на востоке стояли оккупационные войска. Передача главного музейного собрания очень повысила здесь ее статус – придавала ей стабильность, устойчивость, нечто серьезное. И платить денег не надо, понимаете, отдали – и все» (Чаковская Л. Указ. соч.).

79

Из архивов ГМИИ, записано автором.

80

Каменский М. Бесконечные разговоры об искусстве. https://di.mmoma.ru/news?mid=3298&id=1477.

81

https://www.net-film.ru/film-55435/.

82

Каменский М. Указ. соч.

83

Судя по воспоминаниям Е. Ротенберга (Ротенберг Е. И. Дрезден в Москве! // 100 лет Государственному музею изобразительных искусств имени А. С. Пушкина: юбилейный альбом: В 2 т. Т. 1. – М.: Гамма-Пресс, 2012.) и Ю. Герчука (Герчук Ю. Эффект присутствия. – М.: Арт-Волхонка, 2016.), то ли от постоянной толкотни, то ли с отвычки от искусства такого уровня, то ли от жары, то ли от избытка эмоций все – и экскурсоводы, и смотрительницы, и посетители – постоянно городили несусветную чушь. Рембрандта путали с Виппером («Рембрандт бывает в музее с часу до пяти, кроме выходных»), «Еврейское кладбище» – с Дорогомиловским, «Сикстинскую Мадонну» – с Норой Элиасберг, и называли ее «текстильной», «Динарий кесаря» – с дендрарием, спрашивали, цела ли сейчас Вавилонская башня, где здесь картина – мальчик со стаканом воды, стакан падает и хочется его подхватить, Рембрандт ли Рафаэль, где здесь Иван Грозный, убивающий своего сына, где картина Рембрандта «Стрельцы», где «Джоконда», что за страна Нидерланды, где спрятаться, чтобы остаться на второй сеанс, «почему у Рембрандта освещено только лицо, а вы говорите, что он реалист», почему в «Ноевом ковчеге» у индюка нет пары, кто муж Мадонны, что значит «Преследование нимфы Паном» – ведь «пан» это вроде помещика, нет ли здесь портрета Гитлера, что здесь соль и гвоздь, в чем неувядающая прелесть Саломеи, правда ли, что Лиотару для «Шоколадницы» позировала Екатерина Вторая и почему такой маленький, а уже Христос. «Не понимаю, Рембрандт одной рукой поднимает бокал, другой держит жену за бок, чем же он писал картину?», «Скажите, правда, что "Венера" Джорджоне – это вывеска для публичного дома?», «Я прошел все залы, видел французскую, немецкую, голландскую живопись, а куда же вы девали дрезденскую?»

Публика, жадная до любой информации, со сверхъестественной легкостью съезжала с высокого искусства на самые прозаические материи: «"Почему эта Мадонна босая? Тогда тоже был обувной кризис, как сейчас?" – "А сейчас нет никакого обувного кризиса. Я сегодня купил желтые ботинки". – "Почем?" – "За триста шестьдесят". – "Где?" – "В ГУМе" (все отворачиваются от Мадонны и разглядывают башмаки счастливца)».

84

«Все» – подразумеваются не «все трофеи», а именно дрезденские вещи. А. Губер в одной из записок, виденных автором в отделе рукописей ГМИИ, отчитывается о том, что осталось в «особом фонде», после того как в 1955 году ГМИИ отдал Дрездену галерею, в 1956-м «рассчитался» с поляками и в 1958-м – еще раз с немцами. Осталось 29 112 трофейных экспонатов: 1) памятники Древнего Востока – 596; 2) античные памятники – 6279; 3) западноевропейская скульптура – 609; 4) живопись – 729; 5) гобелены и ковры – 142; 6) художественная мебель – 242; 7) памятники прикладного искусства – 8926; 8) графика – 11 589. Почему не было передано в ГДР? «На основании полученных указаний потому, что является либо собственностью лиц и организаций, находящихся на территории ФРГ, либо пришло из частных собраний, либо, наконец, невыясненного происхождения». Автор гадает, не из этого ли не афишируемого фонда на специальных выставках (таких как «Дважды спасенные», 1995, «От Ренессанса до барокко. Временная экспозиция итальянской живописи XIV–XVIII вв. из фондов Пушкинского», 2014–2015, «Исчезнувший музей», 2015) и, что любопытнее, в постоянной экспозиции Пушкинского время от времени, год за годом, появляются очень высококачественные вещи, которые раньше не упоминались в опубликованных каталогах, в силу, надо полагать, трудностей с легализацией. Трудно ощупывать этого слона вслепую, но 729 произведений живописи – это объем, который хоть и меньше, но сопоставим с «Дрезденом»; и если у ГМИИ в самом деле – несмотря на многочисленные заверения сразу нескольких директоров, что «все уже давно показано», – существует этот «подземный этаж», то претензии ИА на конкуренцию с Эрмитажем выглядят совсем по-другому.

85

Reimer N. Op. cit.

86

Чаковская Л. Указ. соч.

87

Лазарев В. Н. К истории ренессансного пейзажа (новый пейзаж Доссо Досси) // Труды Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. – М.; Л.: Искусство, 1939.

88

Алёшин П. «Пейзаж со сценами из жизни святых» Доссо Досси из ГМИИ им. А. С. Пушкина. Опыт интерпретации // Искусствознание. 2013. № 3–4.

89

Среди которых обреталось немало весьма эксцентричных персонажей; вообще, в музее была некая «сумасшедшинка» – в том смысле, что он, по мнению многих мемуаристов, стал чем-то вроде убежища для людей из хвостов гауссова колокола – с разного рода отклонениями от того, что принято считать средним уровнем. Полный каталог чудаков Пушкинского занял бы не меньше места, чем каталог проведенных там за сто лет выставок. Здесь был человек, знающий 18 языков. Был савант, наизусть помнящий весь каталог огромной музейной библиотеки. Был, на высокой должности, профессиональный орнитолог – каждый год на два месяца пропадавший где-то в Средней Азии – и затем публиковавший каталоги своих открытий в Британии. Каратист. Парикмахер – стригший коллег-клиентов чуть ли не в Итальянском дворике. Человек, самостоятельно выучивший шумерский (!) язык. Одержимый скарабеями египтолог, пристраивавший бездомных собак и кошек прямо в автомобильной пробке у «Кропоткинской». В этом контексте некоторые яркие «странности» директора – подлинные или приписываемые – выглядели вполне приемлемыми.

90

А. Данилова. Личное интервью.

91

Я. Саркисов. Личное интервью.

92

https://www.kommersant.ru/doc/627226.

93

Мало того, приверженность гардеробщиков пьянству и дурные манеры, как это часто бывает, шли рука об руку с неспособностью сосредоточиться на выполнении своих прямых обязанностей – печальный факт, подтверждаемый рассказом одной сотрудницы, оказавшейся невольной свидетельницей разговора директора с ворвавшимся к ней в кабинет посетителем, негодующим в связи с пропажей сданной на хранение шапки. В ответ на проклятия разъяренного мужчины ИА просто спросила: «Сколько стоит ваша шапка?» – и, не торгуясь и не пеняя на гардеробщиков, извлекла из сумки кошелек – и вручила потерпевшему названную им сумму.

94

Картина принадлежала не ГМИИ, а Одесскому музею, где хранятся сразу две картины из цикла, ее привезли на выставку европейской живописи из собраний музеев СССР. Их долго считали работой анонимного русского художника (в самом деле, это не «типичный Хальс» – единственный опыт художника в религиозной живописи; никаких «ренессансных локтей» и добродушных улыбок; все четверо – чистые платоны каратаевы), но искусствовед Линник, несмотря на отсутствие подписей и прямых аналогий в творчестве Хальса, доказала, что это Хальс: евангелисты Лука и Матфей. Любопытно, что в 2013 году «олигарх» Усманов по просьбе ИА приобрел для ГМИИ еще одну картину из этого цикла – «Евангелиста Марка». Те, кто видел ИА в день, когда пришла новость о покупке Хальса, описывают нечто вроде экстаза: ИА была не просто воодушевлена тем, что в ее Музее теперь есть еще один из величайших голландских художников, но буквально «светилась» (С. Загорская. Личное интервью.): es ist vollbracht, «свершилось».

95

Голомшток И. Н. Занятие для старого городового. Мемуары пессимиста. – М.: АСТ, 2015.

96

О. Никитюк. Воспоминания, рукопись.

97

В. Мизиано. Личное интервью.

98

В. Толстиков. Личное интервью.

99

Автор, Эжен Фромантен (1820–1876), был не только путешественником и художником, но романистом и искусствоведом; ИА хранила в своей домашней библиотеке коллекцию его эссе о голландских и фламандских художниках «Старые мастера».

100

Антонова И. А. [Штрихи к портрету И. Е. Даниловой] // Введение в храм: сборник статей / Под ред. Л. И. Акимовой. – М.: Языки русской культуры, 1997.

101

После Германии – «я поначалу очень выделялась на фоне сверстников именно одеждой, потому что она была добротная, хорошо сшитая и красивая» – ИА училась в школе (в 1930-х значившейся под № 24, затем 327, затем 1227) в Большом Трехсвятительском переулке. Это бывшая реформаторская гимназия, одна из образцовых московских школ, которым после постановления 1931 года «О начальной и средней школе» уделялось особое внимание, – и школьники были соответствующие: в диапазоне от поэта Галича до деда основателя Google Израиля Брина и от Рудольфа Абеля до будущего режиссера «Покровских ворот» и великого актера (игравшего, среди прочего, в научно-популярных кинопостановках в паре с ИА роль художника Веронезе) – Михаила Козакова.

102

Искусствовед и добрая подруга ИА Е. Мурина вспоминает, как тогдашний зам. директора ГМИИ по науке Ю. Колпинский, демонстрируя первокурсникам ИФЛИ – в Пушкинском, ГМНЗИ или в лекционном зале – ту или иную статую или изображение, «не только словами анализировал ее пластику, но руками обводил ее силуэт, прослеживал все переходы форм, показывая нам пластическое становление этой красоты. Под его руками статуя оживала. Казалось даже, что в "ласкающих" прикосновениях его рук проявляется какое-то почти эротическое обожание этих одухотворенных каменных изваяний. Как это было талантливо! ‹…› Он, как правило, вставал в позы анализируемых статуй, уверяя нас, что этого требовал от студентов профессор В. К. Мальмберг на экзаменах. Помню, что он ухитрился стать в позу "Дискобола". Получилось!» (Мурина Е. Вспоминая alma mater… https://artstudies.sias.ru/upload/isk/616–632_Murina_Sarabyanov%20top.pdf.) «Незабываемы его динамичные позы, подчеркивавшие ритмику движений скульптурных и живописных персонажей, будь то "Дискобол" Мирона [в ГМИИ] или девочка, балансирующая на шаре в картине Пикассо. ‹…› В Музее на "Кропоткинской" [ГМНЗИ] его нервная чувствительность достигала своего апогея. Говоря о фактуре, мазках живописца, он сравнивал их с прикосновением "пальца со сдернутым ногтем", а подходя к "Еве" Родена, зажигал спичку и любовался нежной прозрачностью мрамора».

103

Кларк К. Москва, четвертый Рим. Сталинизм, космополитизм и эволюция советской культуры (1931–1941). – М.: Новое литературное обозрение, 2018.

104

Дорман О. Подстрочник. Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана. – М.: Corpus, 2022.

105

Кларк К. Указ. соч.

106

https://imli.ru/index.php/49-institut/vydayushchiesya-uchenye/balashov-n-i/ 1545–Vospominaniya-byvshih-stude ntov-IFLI.

107

«У меня были, – вспоминает директор Института искусствознания Н. В. Сиповская, – дискуссии с ней в 2014 году, когда мы готовили конференцию по Первой мировой войне, и она меня поразила системностью своего мышления. Говорит: "Надо переформулировать". – "Что?" – "У вас получается, что война спровоцировала ситуацию культурной креации. А она породила кризис, ответом на который стала креация. Не может война создать ничего хорошего". То есть у нее даже методология – системна. Есть очень много людей, которые знают свою область от и до, но совершенно лишены способности осмыслить ее. А у нее сразу включается методолог» (Н. Сиповская. Личное интервью.).

108

Е. Деготь. Личное интервью.

109

На том, что ИФЛИ давал студентам важнейшие социальные навыки, акцентирует внимание искусствовед Г. Козлов. «И человек своего времени, персонаж, принадлежащий советской элите 1930-х годов: ощущение, что "весь мир принадлежит нам". Что ифлийцы – часть мировой элиты, все знают лучше других, все понимают лучше всех. Они – соль страны. Хозяева мира. А все остальные ошибаются. И даже репрессии, которые осуществляла в этот момент власть, их не слишком смущали, это не дискредитировало идею Революции: это все старики, пройдет время – мы разберемся. Это была такая смесь идеализма с невероятной практичностью и "скиллз": small-talk, вошел в разговор – вышел, умение говорить на всех языках, подать себя, одеться, выглядеть эффектно» (Г. Козлов. Личное интервью.). В условиях советской действительности умение зайти за черту ровно настолько, чтобы показать свою приверженность «духу вольнолюбия» и при этом не подвергнуться смертельной опасности, было крайне ценным; условно, когда «все» отказываются делать «Москву – Париж», ты берешься, потому что знаешь, что, вообще-то, нельзя, но в принципе можно.

110

Глядя на фотографии 85-летней ИА на мотоцикле, представляется, что императивный посвист «По коням!» – знак тревоги, беспечной готовности к любым неприятностям, принадлежности к братству людей, способных выехать хоть на край света, если «позовут свои», превратившийся с годами в нелепое советское клише, – воспринимался ИА скорее буквально; две конные статуи, располагавшиеся в непосредственной близости от ее кабинета, тоже, надо полагать, укрепляли ее приверженность ифлийскому девизу.

111

Ирина Антонова. Жена. История любви. https://ok.ru/video/1315023098174.

112

Антонова И. А. Воспоминания. Территория любви. – М.: АСТ, 2024.

113

Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.

114

Там же.

115

Там же.

116

Зингер Е. Глазами первокурсницы 1940 года // В том далеком ИФЛИ. Воспоминания, документы, письма, стихи, фотографии / Сост. А. Коган, С. Красильщик, В. Мальт, Г. Соловьев; Под общ. ред. А. Когана, Г. Соловьева. – М., 1999. С. 133–141.

117

Задним числом сложно понять, кто в этот момент по какому принципу распределялся/самоопределялся. Так, многолетний добрый товарищ ИА, ее однокурсник искусствовед Вадим Полевой пошел по повестке в армию, стал командиром взвода, получил орден Славы и после ранения вернулся в Москву – продолжить учебу в университете. Тогда как другой ее товарищ по аспирантуре, коллега и партнер по отношениям с министерством Н. Нерсесов, «в годы Великой Отечественной войны бывший заместитель сектора пропаганды филологического факультета МГУ, знакомился с деятельностью комсомольских организаций на предприятиях, помогал мобилизовать комсомольцев на трудовые фронты, на разгрузку топлива (и т. п.). Умелый агитатор» (Стенгазета ГМИИ.). Что касается собственно группы ИА, то в 1945-м в университет после службы в армии вернулись Е. Головкина (воевала в зенитной артиллерии под Сталинградом), Л. Зингер (с орденом Красной Звезды), М. Лившиц (дошел до Берлина), Д. Сарабьянов и П. Никифоров. Из тех, кто, как и ИА, не прекращал учебу, в мае 1945 года получила диплом будущий зам по науке Пушкинского И. Данилова; а вот А. Каменский, Н. Проскурникова и Ю. Золотов, например, заканчивали с другими курсами.

118

https://antonova.pushkinmuseum.art/biography.php.

119

Любопытно, что в одной группе с ИА в ИФЛИ училась Елена Бубнова (1922–1992) – дочь наркома просвещения А. Бубнова (того самого, по чьей инициативе в 1934-м и был создан ИФЛИ). Она тоже в 1942-м, как ИА, пошла на курсы медсестер и тоже работала в госпитале; но в 1944-м ее арестовали по обвинению в подготовке покушения на Сталина, она год провела в одиночке в Бутырке, а затем семь лет в лагерях, потом жила в ссылке под Барнаулом (и дальше – тоже характерно: вернулась в искусствоведение, работала в Историческом музее, в начале 1960-х вступила в партию).

120

«Бои шли еще очень близко от Москвы, и в него поступали в основном раненые летчики примерно моего возраста ‹…› с ожогами, с уже начавшимися гангренами, с червивыми бинтами по ночам привозили в госпиталь, и все, включая хирургов и нас, молодых девчонок, надрываясь, таскали носилки, и тут же начинались операции. Как правило, это были ампутации, потому что там, где ампутация не требовалась, раны промывали, а ребят отправляли в тыловой госпиталь. Таким было лицо войны, очень жестокое, и мы, молодые девочки, каждый день многократно видели это. Помню еще люльки, в которые ребят закладывали, там шло обеззараживание специальным светом, и они лежали голенькие в этих люльках, и помню, как один все время кричал, что мухи, мухи, у него, видимо, что-то там жужжало внутри, и я делала вид, что отгоняю этих мух» (Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.). Любопытно, что впоследствии ИА говорила одному из своих сотрудников, что, если бы не стала искусствоведом, из нее «получился бы хороший хирург, я думаю. Ведь я крови не боюсь». «Это было так сказано, – припоминает мемуарист, – [у нее были] прозрачные, холодные, "зимние" такие – как у Герцена про Николая I – глаза… страшно становилось… Она действительно этой крови не боялась – во всех смыслах. Могла бы стать хирургом хорошим, безусловно».

121

«Там лежали в основном офицеры, уже шедшие на поправку. Обычно я работала в ночную смену, иногда днем. Мы делали уколы, перевязки, клизмы, раздавали лекарства, обмывали раненых, меняли судно – словом, абсолютно все, что делают медсестры и нянюшки» (Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.).

122

Там же.

123

Антонова И. Воспоминания. Траектория судьбы.

124

О. Никитюк. Воспоминания, рукопись.

125

Антонова И. Воспоминания. Траектория судьбы.

126

Бирюкова Н. Ю. Эрмитаж глазами эрмитажника. Недавнее прошлое. – СПб.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 2008.

127

Заявление, где зафиксировано начало пожизненного приключения ИА, иллюстрирует, как именно она воспринимала свой, в принципе, довольно разносторонний Музей: «Прошу разрешить мне работу в музее в качестве практикантки, так как я специализируюсь по западному искусству». Просьба прозвучала убедительно и 11 августа была удовлетворена (Приказ № 31 л/c) (Отдел рукописей ГМИИ им. А. С. Пушкина (ОРГМИИ). Ф. 79. Личное дело И. А. Антоновой. Л. 1; Баканова И. В. Личность имеет значение: к 100-летию Ирины Александровны Антоновой // Вопросы музеологии. 2022. Т. 13. Вып. 1.).

128

http://expert.ru/russian_reporter/2014/09/zhdu-zelenyih-listochkov.

129

https://artandyou.ru/interview/art-professionals/danila_bulatov/.

130

Свидерская М. Музей как эвристическая модель. Post Scriptum к выставке «Голоса Воображаемого музея Андре Мальро» // Искусствознание. 2017. № 3.

131

Особенно заметной эта скудность выглядела с учетом воспоминаний об уже реализованном за четыре года до того «Воображаемом музее», чьим куратором и идеологом тоже была ИА – и в основу которого тоже «легла идея Мальро»: 46 экспонатов из 26 иностранных музеев – в том числе «Извлечение камня глупости» Босха, «Менада» Скопаса, шумерская лира из Британского музея, ню Модильяни, «Адам и Ева» Климта, «Рождество Марии» Карпаччо из Бергамо и т. д.

132

http://artchronika.ru/themes/antonova-loshak-opinions/?ysclid=m0l767qtpf297402391.

133

Алпатов М. В. Эпохи развития портрета // Проблемы портрета: Материалы научной конференции (1972). – М.: Советский художник, 1973.

134

Каменский А. Уроки одной экспозиции // Проблемы портрета: Материалы научной конференции (1972).

135

Беляева А. Музей на фоне меняющейся эпохи: Выставочная деятельность ГМИИ имени А. С. Пушкина за 100 лет: В 2 т. – М.: Индрик, 2021.

136

О диалектике объективного/субъективного в антоновских «диалогах» размышлял зам ИА А. Толстой (https://iskusstvo-info.ru/muzej-kartiny-mira/.): «Когда была выставка Дали, в одной из его вещей воспроизводилась несколько раз античная скульптура Венеры Милосской. И тут же у Антоновой возникла идея достать и принести из зала соответствующий слепок, чтобы он мог вступить в общение с живописью. У сюрреалистов и, например, у Пикассо есть целый пласт произведений, которые находятся в прямом диалоге со старыми мастерами. Идея показывать их рядом напрашивается сама собой. Однако, как я понимаю, вопрос не об этом, а, скорее, о каких-то субъективных параллелях. Возможно, кто-то из абстрактных экспрессионистов был бы очень интересен в залах голландцев или фламандцев».

137

«Как и Андре Мальро, она [ИА] призывает свободнее оперировать произведениями искусства, не привязываться к деталям, понятным только знатокам, смотреть шире – и одновременно глубже» (https://artandyou.ru/interview/art-professionals/danila_bulatov/?ysclid= m0l67fnn5t810002256.).

138

Загадочнее прочих выглядел санкционированный ИА «диалог» «небольшого снимка творения Эйфеля» и копии вазы из хранилища ГМИИ. «Самым поразительным в этом "разговоре", – замечает критик, – была даже не его недоступность уху и глазу человека, не обладающего такой свободой ассоциаций, а фиктивность собеседников» (https://magazines.gorky.media/znamia/2004/10/vavilonskaya-bashnya-zemlya-8212-nebo-gmii-im-a-s-pushkina.html?ysclid=lzjm6i0fo2109973323.).

139

Мальро оказался удобным инструментом для ребрендинга старой идеи «выставки-диалога», но в практическом плане перспективность этой привязки была неочевидна. Поскольку правила игры – как вместить воображаемые диалоги культур в какие-то формальные рамки и как расслышать некоторые внятные инструкции во всех этих полифонических «голосах безмолвия» – оставались неясны, постоянно возникали споры относительно деталей реализации идей Мальро в Пушкинском, Соломоном в которых приходилось выступать ИА. Так, согласно Мальро, демонстрация в воображаемом музее фотокопий-репродукций не только допустима, но и желательна, однако, едва услышав о подобном торжестве демократичности, многие сотрудники Пушкинского зафыркали так, что ИА дала задний ход. Мальро не был искусствоведом в том смысле, в котором им были Виппер и Лазарев; и, опираясь на его «грандиозные и показательные грезы», поэтические метафоры и чересчур широкие обобщения, ИА вместе с коллегами рисковали в какой-то момент увязнуть в болоте мудрёной невнятицы: духовность, одухотворенность, прорыв в сферу сверхреального, преобразование сущности образа…

140

Альтернативное – и вульгарное – объяснение этих «концертов», если мы примем часто высказываемое ее коллегами утверждение, будто всю жизнь ИА терзало желание превратить свой «просто хороший» музей – в «супермузей» (в другой формулировке: «не хочу быть столбовою дворянкою, а хочу быть вольною царицей»), состоит в том, что, компенсируя невозможность такого рода метаморфозы, она пыталась подтвердить статус ГМИИ, устраивая грандиозные «гала-концерты», – и, стало быть, воображаемые музеи Антоновой всегда были (еще и) ярмарками (ее) тщеславия; в таком случае само умение притягивать на Волхонку, ради своих затей, «невывозные» вещи было способом продемонстрировать влиятельность; и тогда «воображаемый музей» – своего рода перекличка мертвых душ, которые одним лишь количеством должны свидетельствовать о статусе помещика. Как и в случае с Чичиковым, впрочем, такое «слишком простое» объяснение, разумеется, неверно.

141

«За своим реноме она следила чрезвычайно тщательно, не меньше чем профессиональный политик. Ее тщательно отобранные парадные фотографические портреты стали появляться начиная с 2000-х, но особенно обильно после того, как она стала президентом ГМИИ – "императорские" фотографии, где она с такой "государственной", аристократической, мудрой улыбкой не просто смотрит на мир, она смотрит в вечность! Этого не было в 1960–1980-х годах, стало чувствоваться в 1990–2000-х, а апогея достигло, когда она стала не просто президентом ГМИИ, но и "символом русской интеллигенции". Ее приводили в состояние гнева сделанные от чистого сердца документальные фильмы, с проскакивающими секундными кадрами, где она, вместо того чтобы воспарить гордой птицей по Мраморной лестнице, идет, как земная женщина, ссутулившись под грузом лет и ответственности. Эти "не такие" кадры не соответствовали заложенным ею самой высоким стандартам царственного, властительного облика. Признаки любого увядания, связи с обыденностью должны были быть заретушированы и исключены из памяти потомков. Она, историк искусства и политик, писала свой образ, который останется в истории для потомков; как художник» (М. Каменский. Личное интервью.). Относительно того, сколь далеко могло простираться желание ИА контролировать свой «биографический нарратив»: один из замов ИА Я. К. Саркисов вспоминает о вспышке гнева ИА в связи с фильмом «Я давно иду по прямой» (2012) режиссера Олеси Фокиной, которая показала ее не совсем так, как та сама себя представляла. Едва посмотрев фильм, ИА вызвала Я. Саркисова (мужа О. Фокиной) к себе и произнесла буквально следующее: «Будь проклят тот день, когда вы оказались в Музее» – притом что сам он никакого отношения к фильму не имел; притом что за полгода до того она всплескивала руками: почему ж вы раньше к нам не пришли?! притом что за три дня до того, как услышать от нее это, он был приглашен, среди избранных 30 человек, в одной компании с М. Б. Пиотровским, на празднование ее дня рождения – где от Музея были только он и главный хранитель Т. Потапова. И как же он с ней работал дальше? «После этого она пыталась делать вид, что меня нет. Впереди было 31 мая 2012-го – празднование столетия Музея в Большом театре, – и все нити шли через меня… Она, конечно, отошла – тем более, что она человек мыслящий и с большой буквы человек» (Я. Саркисов. Личное интервью.).

142

Практически сразу после кончины ИА стало ясно, что выстраивание «беатифицированного» образа Антоновой есть часть официальной политики Музея, который – вполне методично: мраморная доска, переименование скверика, организация «чтений», стипендия для одаренных студентов, отмечание юбилеев – культивирует ее образ, к вящей славе и удовольствию государства, которое испытывает дефицит такого рода икон, лояльных режиму и оставивших по себе хорошую память «в народе». Всякие попытки – так произошло с одним искусствоведом и журналистом, опубликовавшим нетривиальную рецензию на «мемуары» ИА (https://gorky.media/reviews/ee-muzej-chto-my-uznali-iz-knigi-vospominanij-iriny-antonovoj/.), – отойти от официального, рекомендованного для употребления «иконописного» образа покойного директора, по сути, криминализованы, то есть чреваты для автора опасностью столкнуться с требованиями публичных «извинений» и караются если не полным отлучением от профессии и «цеха», то временным остракизмом.

143

Лекции Н. Клеймана в ГМИИ. https://www.youtube.com/watch?v=I9oncV5ZlaA.

144

Эйзенштейн С. Психологические вопросы искусства. – М.: Смысл, 2002.

145

Антонова И. Об искусстве и жизни. Разговоры между делом.

146

Похоже, что на тот момент «богатство» и «бедность», со всеми атрибутами этих понятий, не воспринимались столь остро, как впоследствии: все казались друг другу одинаково бедными – и одинаково богатыми. При этом в действительности Музей был ансамблем весьма разнородных по социальному происхождению и статусу людей, которые даже после причесывания железным гребнем советской власти инерционно существовали в крайне неравных условиях. Был А. А. Губер – проживавший, судя по письму ИА на имя завотделом учета и распределения жилплощади Фрунзенского района, в одной комнате 16,7 метра с семьей из восьми человек (жена, мать, двое женатых детей и два внука) – и была И. А. Кузнецова, квартировавшая в особняке в нескольких сотнях метрах от музея. Был Б. Р. Виппер, разместившийся в «шикарной барской квартире где-то на Калужской» (Каретникова И. Портреты разного размера // Знамя. 2015. № 8.), были смотрительницы, ютившиеся где-то в полуподвальных клетушках в самом Музее, была ИА со своей просторной трехкомнатной квартирой на Покровке, и был завотделом нумизматики, который еще в 1965-м обитает в дальнем Подмосковье, в одной комнате в барачной коммуналке с больной матерью, удобства – на улице. Кажется – судя по доступным источникам, – в Музее никто, кроме директора, который время от времени пытался выбить для своих сотрудников жилье, особо не интересовался социальным положением; во всяком случае, на внутримузейный статус конкретного человека это никак не влияло.

147

Александрова Н. В., Ротенберг Е. И., Антонова И. А., Аксененко М. 100 лет Государственному музею изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. 1912–2012: В 2 т. – М.: БуксМАрт, 2012.

148

Две наиболее заметные фигуры – с которыми несомненно приходилось считаться ИА и в самом начале ее музейной карьеры, и во времена директорства, «отстаивая свое лидерство», – это К. М. Малицкая (р. 1890) и И. А. Кузнецова (р. 1914). Обе были достопримечательностями в своем «элитном» по внутримузейной иерархии отделе искусства Запада – куда ИА перейдет еще при директоре Слоневском и при «подарках Сталину», чтобы проработать там уже до самого своего директорства. Малицкая и (вдова архитектора главного здания ГМИИ) Н. Н. Клейн пришли в Музей в 1912-м, при Цветаеве. Малицкая проработала здесь до самой смерти в 1969-м – и говорят, что это прежде всего благодаря ей в Музее сохранялась старорежимная, «суперинтеллигентная» (Т. Прилуцкая. Личное интервью.) атмосфера (впрочем, здесь работали и другие «прошлые люди» (Т. Прилуцкая. Личное интервью.): Н. М. Лосева, Т. А. Боровая, Н. Н. Бритова, А. Н. Замятина). Заведующая отделом Запада, «она была специалистом по Испании и жила как бы в XVI веке, – пишет И. Голомшток (Голомшток И. Н. Указ. соч.). – Для нее самый главный враг был Шарль де Костер, который оболгал великого Филиппа II. То есть они жили как-то вне той обстановки, которая их окружала». Особенно трудно пожилой женщине дались 1960-е – скандальная история с похищением «Святого Луки», а еще в середине этого десятилетия ее дочь, у которой было диагностировано психиатрическое заболевание, утопилась в Москве-реке. Говорят, что с ИА К. М. Малицкую связывали «совсем особые отношения»: «не помню ни одного случая, когда между ними не было бы достигнуто согласие» (Т. Прилуцкая. Личное интервью.). Ирина Александровна Кузнецова окончила ИФЛИ, пришла в ГМИИ в 17 лет и на протяжении полувека была хранителем французской и английской живописи, в 1974-м опекала «Джоконду» – что, впрочем, не мешало ей давать в «печально известный» сборник 1951 года, наряду с Виппером, Лазаревым, Губером и другими великими людьми, тексты весьма «пролетарской» направленности о разоблачении формализма; вот уж никогда не скажешь по таким, что автор из, можно сказать, аристократической семьи – дочь архитектора, друга Шехтеля и Мельникова, и владелица построенного ее отцом-архитектором ампирно-модернового особняка между Пречистенкой и Остоженкой, в Мансуровском-Еропкинском переулках; особняк, который и сейчас принадлежит, немыслимым, с учетом исторического контекста, образом, этой семье. Дом настолько примечательный, что в 1970–1980-х там снимали кино, в частности «Жестокий романс» и «Дом под звездным небом».

149

Важной птицей в Музее до 1950 года – позже он уйдет в Институт теории искусства, но останется одним из главных кураторов Музея и членом ученого совета – был А. Д. Чегодаев; из князей, влиятельный искусствовед, знаток искусства Англии и Франции, среди прочего специализировавшийся – и в этом смысле имевший не много конкурентов – на современном американском искусстве. Это он, работая уже в Институте искусствознания, привлекал в Музей выставки Рокуэлла Кента и Антона Рефрежье. Знатно повоевавший и затем отвечавший в Музее за трофейный фонд, Чегодаев закончил свои мемуары 1945 годом, не рассказав о своей деятельности в качестве председателя комиссии, присматривавшей за Особым фондом. Антонова в них упоминается с достаточно поджатыми губами; процедив, сквозь зубы, что она «один из пяти лучших директоров» этого музея, Чегодаев, скорее всего, вежливо выразил разочарование, постигшее его при попытке отдать в начале 1980-х музею свой архив – который, судя по протоколам заседаний администрации, именно ИА отказалась брать. Впрочем, Чегодаев работал и с Романовым, и с Меркуровым и застал множество людей, помнивших Цветаева, так что ему было с кем сравнивать. По большому счету, если не Випперу и Губеру, то именно ему следовало занять в 1961-м должность директора; возможно, на тот момент должность – подразумевавшая необходимость много «хозяйствовать» и за многое отвечать головой – просто не выглядела для него достаточно привлекательной.

150

За те годы, на протяжении которых ИА сама регулярно водила экскурсии, стало ясно, что теоретическая классификация мероприятий может существенно корректироваться практикой, показывающей, что тип публики важнее намерений гида: например – школьники, милиционеры, работницы, «которые, проходя мимо Давида, закрывались носовыми платочками, чтобы не видеть его мужские прелести. Да! Увидят, придут в ужас и пробегут мимо. Разная была публика, достаточно забавная», – вспоминала сама ИА (Вечерняя Москва.). Ее собственный опыт такого рода работы позволял ей принимать решения в сложных случаях. Одна из сотрудниц припоминает, как ей, совсем недавно устроившейся в Музей экскурсоводом, попалась группа, которая целиком состояла из нетрезвых посетителей (это называлось «колбасные экскурсии»: людей автобусами доставляли в Москву за продуктами, но формально это был не шопинг, а поездка на экскурсию в музей; и если Третьяковка была уже заполнена, они оказывались в ГМИИ). В тот раз они вели себя развязно, грубо подшучивали над ней, и в какой-то момент она развернулась и беззвучно ушла. Еще даже не успев спуститься в экскурсбюро, она получила вызов: к Антоновой в кабинет. Там она обнаружила жалобщиков с экскурсии и своего директора, которая принялась честить ее, не дав даже слова сказать в свое оправдание: как вы могли… народ… искусство… они приехали, а вы… Затем она уверила «гостей»: разумеется, мы ее накажем. Те, удовлетворенные свершившейся местью, уходят – а ИА, как только закрывается дверь, вполголоса: «Вы что, не понимаете? Ну что вы!» – после чего принимается если не утешать свою сотрудницу, то разговаривать в спокойном и сочувственном тоне.

151

Единственное, что омрачает этот табель, – пара несерьезных упреков: в ноябре 1947-го она не сдала реферат «Веронезе и Тинторетто», а позже, в 1949-м, не подготовила какое-то количество карточек по западному искусству – далеко не единственная, никто не подготовил.

152

Шевелев И. Красота спасет нас. Директор ГМИИ им. Пушкина Ирина Антонова верит в это // Российская газета.

153

Виппер Б. Р. Введение в историческое изучение искусства. – М.: Изобразительное искусство, 1985.

154

У самой ИА не было випперовского природного таланта переводить полученный от вещи заряд в особую пластику слова, однако за десятилетия общения с великим ученым она очевидным образом усвоила от него знания и вкус; характерно, что в ее письменных текстах об искусстве – достаточно несложных и не особенно ярких – нет ни малейшей вульгарности или нелепости; ничего такого, что резало бы слух; и это тоже признак принадлежности к очень сильной научной школе.

155

Виппер Б. Р. Проблема и развитие натюрморта. – СПб.: Азбука-классика, 2005.

156

В ИФЛИ с 1938 года он читал Античность и Средние века, в МГУ с 1942-го вел спецкурс о культуре Ренессанса. ИА не удостоила преподавательскую деятельность будущего коллеги упоминания в своих мемуарах, а вот искусствовед О. Мурина, которая чуть младше ИА, описывает Губера не только как «превосходного лектора», но и как примечательного мужчину: «…воистину эталонный представитель интеллигенции другой эпохи. От него веяло благородством и во внешности, и в манерах. Красивый, подтянутый, в строгом сером костюме, он легкой походкой входил в аудиторию, садился пред нами на стул нога на ногу и начинал свой воодушевленный рассказ, насыщенный фактами, именами, событиями. Речь его лилась непринужденно, без пауз и затруднений в выборе слов. Слушать его и видеть его было огромное удовольствие» (Мурина Е. Указ. соч.).

157

Г. Козлов. Личное интервью.

158

Кантор А. Андрей Александрович Губер // Александрова Н. В., Ротенберг Е. И., Антонова И. А., Аксененко М. Указ. соч.

159

Единственным известным автору человеком с особым мнением об А. А. Губере оказалась Лариса Салмина-Хаскелл (1931–2024), искусствовед из Эрмитажа (впоследствии эмигрировавшая в Англию), изобразившая его в своих мемуарах (Норман Д. Венецианское приключение // Эрмитаж. 2014. № 20.) эдаким свенгали, коварным манипулятором, – и объяснившая, что сложные отношения между ней и Губером возникли из-за того, что в 1962-м она стала вместо него комиссаром павильона СССР в Венеции – и тот «нашел изощренный способ отомстить ей за свое неназначение». Он все же приехал – тоже! – в Венецию для выставки в Ка-Пезаро с эрмитажным матиссовским натюрмортом, а после нескольких сеансов светского общения («Он был такой обходительный, такой джентльмен, что просто закачаешься – я совсем растаяла»), на прощание вдруг предъявил Салминой письмо из Минкульта, в котором забота о Матиссе – и возвращении его в СССР – перепоручалась Салминой. Проблема в том, что Губер – по мнению мемуаристки, нарочно – при въезде в Италию не задекларировал картину – и ей волей-неволей пришлось вывозить Матисса контрабандой, через Югославию, с приключениями и со скандалом в газетах; запутанная полудетективная история, из которой особенно запоминается даже не вердикт («Какая совершенно феноменальная сволочь! Как подло он меня подставил…»), а, пожалуй, финал следующего пассажа: «Были неприятности и у Антоновой, и у Губера, и еще у кого-то из Министерства. Вот так Матисс благополучно вернулся. Но я стала злейшей врагиней Антоновой, она меня люто возненавидела. В то время ей приписывали роман с этим самым Губером». Слухи о «романе», если уж на то пошло, ходили не только в Эрмитаже и известны не только со слов Салминой; большинство собеседников автора знают о них, но находят их нелепыми уже хотя бы потому, что А. А. Губеру в 1945-м было 45, а ИА 23. В этом плане любопытны соображения, высказанные однажды ИА в ходе некоего журналистского опроса: «Никогда не исчезнет чувство ревности, которое всегда сопровождает любовь. Но я бы сказала, что отношение к супружеской неверности становится все более терпимым. Думаю, это правильно. Надо уметь понять и простить. Нельзя быть нетерпимым».

160

Т. Прилуцкая. Личное интервью.

161

При этом А. Губер – выглядевший очень «по-западному», владевший несколькими языками, – похоже, хорошо уяснил для себя необходимость регулярно посылать сигналы о своей политической лояльности: он мог без лишних сантиментов разделаться и с антигуманистическим характером абстрактного искусства, «разлагающегося в собственном разложении» («отсутствие человека не только подтверждает антигуманистический характер абстракции, но и позволяет отказать этой мазне в праве называться искусством» (Губер А. Абстракционизм – враг правды и красоты // Искусство. 1959. № 6.)), и пропеть дифирамб великим целям реалистического искусства – хранить наследие, работать для народа, идти путем социалистического реализма; не то чтобы это как-то выделялось из естественного тона эпохи – Виппер тоже в начале 1950-х клеймил абстракционизм, но вот если по текстам Виппера безусловно ясно, что он не такой, как все, то по губеровским – нет, вовсе нет; он пишет как стандартный искусствовед, изъясняющийся, в общем-то, профессиональными клише; разумеется, это не мешало ему пользоваться колоссальным уважением в качестве лектора; видимо, его обаяние было «неформальным», на уровне личностном и устном.

162

Косвенным – и курьезным – образом это мнение подтверждает сохранившееся в архиве ГМИИ датированное 1960 годом письмо некоего итальянца, который предлагает сделать итальянско-русскую выставку гравюры в Венеции и Москве. Послание адресовано А. Губеру, и автор называет его «direttore du Musee Puchkine» – при вполне себе живом А. Замошкине.

163

«Музейное дело – это как игра в гольф, ты каждый раз должен делать то же самое. Чтоб у тебя получился тот же удар. Consistenсy – последовательность и постоянство – чтоб получилось точно так же. Каждая музейная вещь должна находиться в тех же условиях, в одинаковом климате, и все действия по отношению к вещи идут по определенному рутинному алгоритму. Штандорт – где она стоит – отметка, положил, расписался, вышел. Это все внедрил Губер. Не Антонова, а Губер! Губер написал общесоюзное положение о хранении в музее, которое лежит в основе всех современных инструкций. Ко всему прочему, он был верховным авторитетом в музейной реставрации и даже возглавлял Всесоюзную комиссию по аттестации реставраторов») (Г. Козлов. Личное интервью.).

164

Г. Козлов. Личное интервью.

165

Приметливый, как Пуаро, Г. Козлов обнаруживает – в самом деле по-своему красноречивую – «улику», подтверждающую, по его мнению, что именно Губер был «главное в жизни Антоновой»: в первой, еще не отредактированной музейными сотрудниками версии антоновских мемуаров, которые были изданы сразу после смерти ИА, сцена, когда «Джоконду» извлекают из французского ящика и пытаются вставить в бронированное стекло, сопровождается следующей ремаркой: «Были при этом я, главный хранитель музея Андрей Исаевич Губер и заведующий отделом искусства Министерства культуры Александр Георгиевич Халтурин». Дело даже не в том, что у Губера неправильное отчество, это скорее ошибка интервьюера, – а в том, что на самом деле он умер за четыре года до того, в 1970-м! «Вы понимаете? То есть – когда ей было уже за 90, при описании самого главного события своей жизни она все равно вспоминает Губера. Это и есть – внутренний расклад событий» (Г. Козлов. Личное интервью.). Впрочем, нельзя исключать, что подобная, в целом нехарактерная для ИА частота фактических ошибок (одним Губером список мертвых душ в эпизоде с «Джокондой» не исчерпывается: бронированное стекло Фурцева распоряжается достать «через Хрущева», который тоже уже три года как был в могиле) скорее свидетельствует об усталости немолодой мемуаристки, чем может быть расценена как проговорка, позволяющая понять подлинную суть вещей. Похожим образом, в конце концов, ошибся и И. Голомшток, который в мемуарах рассказал (Голомшток И. Н. Указ. соч.), как «Хрущев со свитой удостоил посещением выставку современного бельгийского искусства. Он сидел на оттоманке во французском зале и рассказывал присутствующим, как в свое время такие картины писал своим хвостом осел. Антонова, Виппер, Губер стояли потупившись» – просто потому, что бельгийская выставка состоялась в 1956-м, и аудитория Хрущева в Пушкинском могла состоять из Виппера, Губера и Замошкина – но никак не Антоновой, которая на тот момент явно не входила в ареопаг Музея.

166

Притом что физически гипсовый Давид из Пушкинского, в отличие от оригинала из мрамора, ощутимым образом меняется – хрупкий, с проломленной спиной, порядочно натерпевшийся за сто бурных лет; его преимущество перед оригиналом состоит в том, что пока тот, высеченный из мрамора, стынет в вечности, «пушкинский» через несколько сотен лет мутирует – и будет выглядеть родственником дэмиен-херстовского гиганта из «Кораблекрушения»: истукана, сквозь тело которого прорастает странная флора; явно уже не вполне – судя по птичьим когтям и «палеопозвоночному» столбу – человека; деградирующего, опускающегося по ламарковской лестнице.

167

https://www.cultradio.ru/brand/episode/id/62515/episode_id/2474876/.

168

К. Коробейникова. Личное интервью.

169

С. За горская. Личное интервью.

170

О. Негневицкая. Личное интервью.

171

Ю. Аввакумов. Личное интервью.

172

И. Баканова. Личное интервью.

173

https://www.tatler.ru/heroes/sati-spivakova-vspominaet-o-velikom-direktore-pushkinskogo-muzeya-irine-antonovoj (Реплика ИА в ответ на предложение Сати Спиваковой, амбассадора Louis Vuitton, устроить в Белом зале торжественный ужин в честь юбилея бренда.).

174

Похоже, ИА прекрасно знала о том, как действует ее недовольство на окружающих, – и даже бравировала своим умением пользоваться этим «эффектом», по крайней мере в «бытовых» ситуациях: «…со мной такое случилось, когда в Большом театре "Норму" исполняла Монсеррат Кабалье. Я сидела на хороших местах и была "в полете". Но передо мной женщина подкидывала бусы, шурша ими. Я не выдержала и со сволочизмом в голосе положила ей руку на плечо: "Перестаньте теребить ваши жемчуга! Дайте слушать!" Она затихла, даже сжалась и начала слушать» (https://www.mk.ru/culture/2017/04/12/irina-antonova-rasskazala-o-kartine-zastavivshey-ee-plakat-pronzitelnaya-nota.html.).

175

М. Каменский. Личное интервью.

176

Разумеется, случались и моменты, когда terribilità как будто рассеивалась, а вечно предгрозовая, наэлектризованная атмосфера разряжалась: ср. рассказ Е. Савостиной про одно в высшей степени серьезное заседание дирекции, на котором ИА прямо в кабинет доставили срочную телеграмму из Московского зоопарка (который формально тоже музей, и поэтому они с Пушкинским «коллеги» и даже друзья; ИА была в очень хороших отношениях с директором): выручайте! Дело в том, что там сложилась сложная ситуация, морят тараканов – и срочно нужно помочь: пристроить ненадолго пару животных с небольшими клетками. А именно: маленький бегемот; в Итальянском дворике, например, – там же есть пространство разместить небольшого бегемота? ИА тут же очень серьезно, по-деловому, принимается составлять алгоритм решения проблемы: так, а что мы можем, если ненадолго, то – небольшой ведь бегемот? «Народ теряет сознание – это все на совещании. То есть она вполне была готова… Потом оказалось, дата была: 1 апреля…» (Е. Савостина. Личное интервью.).

177

Наиболее уязвимой для гнева ИА категорией лиц были те, кто относился к ее близкому – в административном отношении – кругу, тогда как рядовые сотрудники – например, обычная смотрительница в зале, – хотя и ощущали ее «террибилиту», пользовались определенным иммунитетом от резкого психовоздействия ИА. Хуже всех приходилось замам директора, особенно рискнувшим вступить с ней в, пусть даже мнимое, состязание: их неминуемо ожидала участь Марсия при Аполлоне, заживо содранная кожа – причем ближе к «буквально», чем к «как будто». Б. Перлов очень сдержанно упоминает (Б. Перлов. Личное интервью.) о своем инфаркте после одного из директорских «разносов». «У нас были ситуации, когда люди выходили из кабинета Антоновой и садились на пол в коридоре. Она была авторитарным руководителем, что уж там… Человеком, способным на весь спектр авторитарных штук – от тихого разговора, обаяния, гнева, наигранного и реального… невозможно было разобрать» (Г. Козлов. Личное интервью.).

178

М. Костаки. Личное интервью.

179

Источник, известный автору и пожелавший сохранить инкогнито.

180

М. Каменский. Личное интервью.

181

Источник, известный автору и пожелавший сохранить инкогнито.

182

М. Каменский. Личное интервью.

183

Имя известно автору.

184

Известия. Московский выпуск. 2007. 19 марта.

185

О. Негневицкая. Личное интервью.

186

У ИА были чутье и практическая сметка «директора-куратора», который ориентируется не только собственно в истории искусства, но и в вопросах своего рода музееведческой географии: какие работы какого художника где находятся – и какова их «цена» и перспективы вывезти к себе на выставку. Например, если вам по каким-то причинам нужна на пару месяцев хотя бы одна работа Пьеро делла Франчески – которого в России нет вовсе, да и в мире – раз-два и обчелся, то на переписку ни с Лондоном, ни с Бостоном, ни с Берлином лучше даже не тратить время, зато теоретически можно попытать счастья, например, в небольшом музее Сансеполькро, рядом с Ареццо (откуда «Воскресение Христа», конечно же, не выдадут, да и «Мадонну делла Мизерикордию» тоже, а вот «Св. Юлиана» – могут, но тут надо понимать, что это небольшой, с одной, по сути, головой и не то чтоб особо эффектный фрагмент фрески – на огромной плите, которую нужно везти из Италии чуть ли не отдельной фурой; оно того стоит?), или, допустим, в Перудже (где в Национальной галерее Умбрии есть полиптих, который, опять же, целиком не выдадут, но самую впечатляющую, верхнюю, часть, с «Благовещением», – теоретически могут), или в Урбино, где, кроме «Бичевания Христа», которое можно вынести из Галереи Марке, только взорвав дверь динамитом, и «Мадонны Сенигалья», которую дадут разве что Метрополитен-музею или Эрмитажу, да и то со скрипом, есть «Урбинская ведута», она же «Идеальный город», очень эффектный и хорошо узнаваемый, «иконический», – который долго приписывали делла Франческе, и вот его – могут выдать. Штука в том, что у ИА за годы директорства сложилась настолько плотная и крепкая сеть знакомств, что ей удавалось добывать на свои выставки даже те работы, отсутствие которых на своем месте трудно объяснить. Так, «Мадонна Сенигалья» из Урбино все же оказалась в Пушкинском в 2014-м; возможно, это следствие одной из нескольких поездок ИА в гости к Тонино Гуэрра (1920–2012), который жил в городке Пеннабилли, в 50 километрах от Урбино, куда ИА, можно не сомневаться, тоже наносила визиты.

187

Александр Иванович Замошкин – опытный, пришедший в ГМИИ из Третьяковки, директор, у которого ИА могла научиться тому, чего не могли ей дать Виппер и Губер: в 1930-е именно он руководил развертыванием советских павильонов на двух всемирных выставках – в Париже (отсюда его Гран-при и золотая медаль выставки в Париже как завотделом искусства советского павильона (1937) и Нью-Йорке (отсюда его почетная грамота (1939) гражданина Нью-Йорка, полученная в качестве директора советского павильона). Став в 1954-м руководителем ГМИИ, он – несмотря на не лучшее владение иностранными языками – охотно контактировал с иностранцами (и, когда те являлись в его кабинет, приглашал их к столу неизменным «ситдаунт плиз» (Прилуцкая. Личное интервью.)). Нет сведений о том, что именно он был инициатором – в качестве куратора – серии масштабных «обменных» выставок второй половины 1950-х, но факт, что ему отлично удавалось организовать у себя порученные ему Минкультом выставки – от революционного искусства из собраний Венгрии до «Живописи Великобритании»: 140 картин от Хогарта и Констебля до Фрэнсиса Бэкона до Грэхема Сазерленда; вряд ли можно было придумать лучшую практику для будущего директора Музея, чем работа в замошкинской администрации. А еще именно при А. И. Замошкине в Пушкинском образовался Клуб юного искусствоведа – стараниями Аллы Стельмах, автора идеи, и директора. «Очень хороший директор был, кстати, – замечает заставшая его в должности Т. Прилуцкая. – Он был такой партийный выдвиженец, член Академии художеств, умел ладить с вышестоящими, был там своим. Потом – это редкость, – он уважал научных сотрудников за то, что те знают больше его, прислушивался к ним. Вообще, он был милейший человек, деликатности необычайной. Как-то, когда у нас была знаменитая мексиканская выставка, посольство устроило для нас прием, стояла такая бадейка с черной икрой, а в ней большая ложка, и он нас водил туда. Мы там плясали, еще чего-то – и он был страшно травмирован: "Девочки, чаще, чем два раза, нельзя с одним кавалером танцевать!"» (Т. Прилуцкая. Личное интервью.)

188

Сразу после того, как выяснилось, что картины из ГМНЗИ можно было использовать как род валюты – и выдавать их для заграничных обменов, оказалось, есть много других нюансов. Так, в 1954-м, когда Музей разрешил вывезти старого Пикассо в Париж, в Дом французской мысли, принадлежащий Компартии Франции, организаторы тут же напоролись на наследников Щукина: Ирина, дочь коллекционера, потребовала вернуть конфискованные после революции картины – и их тут же сняли с выставки, вывезли в посольство, а затем обратно в СССР. Вторая проблема состояла в том, что вещи перемещали, по сути, экспромтом, «по обстоятельствам»; точного протокола, как следить за своими картинами за границей, не было. В 1959-м произошел чудовищный случай: авария на теплоходе, который вез советские картины из Мексики в США. Несколько вещей – среди прочего ни много ни мало «Конец» Кукрыниксов и серовские «Ходоки у Ленина» – превратились в грязные тряпки. После этого были созданы точные протоколы вывоза: кто за чем следит и как действует в экстренных случаях. Так появился институт сопровождающих – а заодно и арготизм «ездить с картинкой». Сотрудники музея получили возможность регулярно выбираться за границу, а директор музея – отменный инструмент, позволяющий регулировать распределение этого дефицитного блага, в зависимости от лояльности и собственных предпочтений.

189

Решение о целесообразности мероприятия и о приглашении самого Пикассо – чье творчество выглядело вызовом эстетике, доминировавшей в советской Академии художеств, – принималось в ЦК. Впрочем, артист-экспериментатор так и не приехал, как объяснял советский посол в Париже, обидевшись на нападки главы Академии художеств А. Герасимова; последнего позвали в ЦК и предложили пригласить Пикассо в Москву в качестве гостя академии, но тот ответил: «Не знаю такого». – «Как? Его знают во всем мире, он борец за мир». – «Вот и хорошо, пусть Советский комитет защиты мира и приглашает и принимает, а нашей Академии он ни к чему. С какой стати?» Когда Ворошилов упрекнул однажды Герасимова – славившегося своей грубостью, – что тот не подал руку Эренбургу, он ответил: «Да это ж неразоблаченный шпиён» (Шевцов И. М. Тля. Соколы. – М.: Голос, 2000.). Тем не менее Герасимов сидел в президиуме на открытии выставки – рядом с Алпатовым и Кибриком – и слушал выступления Эренбурга, Юткевича, Сарьяна, Коненкова, вице-президента Иогансона. Словом, это было крупное светское событие Москвы–1956, и по тем временам весьма шокирующее в эстетическом смысле: пикассовская «Кошка» после Герасимова и Налбандяна производила эффект. Собственно, три года спустя, когда выйдет брошюра о Пикассо Голомштока и Синявского, главной проблемой окажется даже не текст, а иллюстрации: директора и главного редактора издательства уволили просто за то, что они напечатали «Гернику» и «Кошку с птичкой»; ходили слухи, будто и сама выставка в Пушкинском была успешным проектом ЦРУ, всерьез вознамерившегося подорвать лояльность советских граждан своему государству посредством эстетической провокации: «запоры соцреализма на дверях советского искусства сшибли "ломом" Пикассо» (Медведев А. Похищение Европы. Искусство, торговля, война. – СПб.: Художественная воля, 2008.). По выражению самой ИА, та выставка «была бомба, неожиданный удар по консерваторам через три года после смерти Сталина»… (Антонова И. У музеев было особое положение // Кизельватер Г. Время надежд, время иллюзий. Проблемы советского неофициального искусства. 1950–1960 годы: Статьи и материалы. – М.: Новое литературное обозрение, 2018.) «Работы приехали из Франции, от самого Пикассо, и это произошло совершенно "вдруг", без долгих переговоров». Разумеется, в Музее прекрасно осознавали двусмысленный характер происходящего – и, от греха подальше, во-первых, не устраивали по выставке никаких официальных экскурсий, во-вторых, убрали книгу отзывов, – так что желающим поделиться своими впечатлениями приходилось вписывать свои восторги и проклятия в книгу, предназначенную для соседней выставки бельгийского искусства.

190

Воловников В. Г. О необыкновенном годе необыкновенной эпохи: Неизвестная история выставки Пабло Пикассо в СССР в 1956 г. – М.: АИРО-ХХI, 2007.

191

Кизевальтер Г. Указ. соч.

192

Первая выставка, в подготовке которой ИА «официально» участвует, – «Дрезден», а дальше – одна за другой – «Французское искусство», Рембрандт, выставка греческой гравюры (видимо, по результатам своей поездки в Грецию), «6 картин из Музея Жакмар-Андре (Париж)» (полотна Учелло, Мантеньи, Шардена, Перроно, Давида и Рембрандта).

193

Искусствовед Виталий Прокофьев (немного младше ИА, 1928 г. р.) – ученик Г. Недошивина, Б. Виппера и В. Лазарева, работал в ГМИИ в 1954–1957 годах. Вместе с вице-комиссаром Губером ему поручили готовить к запуску павильон СССР на биеннале – и он провел в Италии аж полгода, помогая еще на промвыставках в Милане и Флоренции. В отличие от своей приятельницы ИА, которую он наверняка консультировал перед ее собственным комиссарством в Венеции, он не поленился написать о своем затянувшемся вояже огромную книгу-травелог с эффектным названием «По Италии» (Прокофьев В. По Италии. – М.: Искусство, 1960.). Во-первых, это хороший источник для реконструкции сознания «кого-то вроде ИА», во-вторых, книга ценна как ретранслятор общественного мнения эпохи. Автор много цитирует местную прессу – оказывается, советский павильон производит «впечатление моральной чистоты и спокойной уверенности», а вот о швейцарском, например, поговаривают, будто, «побывав в нем, начинаешь думать, что население Швейцарии бросило изготовлять часы и принялось делать абстрактные скульптуры». Главный современный художник эпохи, похоже, Гуттузо – «лидер итальянского неореализма»; особенно Прокофьев выделяет работу «Пляж».

194

Туристам, в отличие от командированных, не выдавали суточные, но им разрешалось поменять сколько-то валюты по относительно справедливому курсу. В 2007-м, устраивая выставку Chanel, ИА припомнит, что в 1956 году, когда она впервые сама, без родителей, поехала за границу, на те несколько долларов, которые им выдавали, она купила флакон «Шанель № 5» – в подарок матери.

195

Надо полагать, в отличие от своей молодой спутницы из Пушкинского, не впервые: «Академия художеств СССР, – пишет И. Голомшток, – имела где-то под Римом дачу, перешедшую к ней еще от царской академии». Для многих, поясняет мемуарист, попасть в список академических дачников было единственной возможностью выехать за границу. «Ради этого [искусствовед Ю. Д.] Колпинский вступил в партию, стал членом академии, которую ненавидел вместе со всеми ее членами. Как-то в частном разговоре он высказался: "Кеменов? Ну, если ему скажут растлить на Красной площади собственную дочку, растлит!" (Кеменов одно время был президентом академии)» (Голомшток И. Н. Указ. соч.).

196

http://italiacollection.ru/ru/speczproektyi/zolotoj-most/laureatyi-premii-zolotoj-most/irina-antonova.

197

Примерно о том же – эмоциональном перенасыщении, «исчерпывании перед искусством» – сообщает (http://ivgi.rsuh.ru/article.html?id=356461.) в своих записных книжках будущий многолетний зам ИА И. Е. Данилова, которая по научной линии в 1961 году совершила полугодовое путешествие-паломничество по Италии – и посмотрела, судя по ее отчетам, все ренессансное и античное искусство, которое в принципе можно было там увидеть на тот момент: «Порой мне казалось, что я хожу по собственным диапозитивам». Она не смогла сдержать слез, оказавшись в Пестуме. «Я ушла, – пишет она их общему с ИА наставнику М. Алпатову, – подальше ото всех, села на один из священных камней и долго плакала. Это, наверное, выглядело очень глупо, но я не могла ничего с собой поделать. Все вскоре разбрелись, и я все время ходила одна. Пробыла я там около четырех часов». По-видимому, для поколения ИА синдром Стендаля – род экстаза при встрече с художественным произведением – был не выдумкой, но абсолютно естественной эмоцией. Драгоценный (так мог бы выглядеть и собственный дневник ИА) даниловский документ позволяет понять, как именно эта земля обетованная действовала на «людей из Пушкинского»; на самом деле И. Е. Данилова была далеко не одинока, и воспоминания о расставании с Италией наполняют нотками горечи – от невозможности вечного пребывания в этом царстве абсолютной красоты – многие мемуарные заметки сотрудников. Видимо, для них и сама работа в Пушкинском была способом если не преодолеть эту травму, то наслаждаться в ожидании «переправы через Нил» своей меланхолией.

198

https://museology.spbu.ru/article/view/14119/9552.

199

Т. Прилуцкая. Личное интервью.

200

https://tass.ru/obschestvo/4632541.

201

Герчук Ю. Я. Искусство «оттепели». 1954–1964 // Вопросы искусствознания. 1996. № 1. С. 49–114.

202

https://os.colta.ru/art/projects/30795/details/30796.

203

Интервью М. Кравцовой в: Русские художники на Венецианской биеннале, 1895–2013 / Авт. – сост. Н. Молок. – М.: Stella Art Foundation, 2013.

204

И оставившая очень живые микровоспоминания (Лариса Салмина. «Я так и написала в каталоге, что советское искусство оптимистично отражает советскую жизнь». Интервью Джеральдин Норман см.: Там же) о своем опыте – в том числе с упоминанием ИА («Наконец, мы прибыли в Венецию и остановились в гостинице, которую посоветовала Ирина Антонова») и А. Губера – чье место она якобы заняла. Дело в том, что, согласно мемуаристке, предыдущий претендент на место комиссара был отправлен от СССР на выставку за границей и, находясь в возрасте за 70, умер в Швеции от переутомления. Новым комиссаром должен был стать А. Губер из Пушкинского. Однако «в то время все крупные платежи в иностранной валюте для Министерства культуры СССР подписывал сам Хрущев. Получилось так, что в первую очередь он подписал оплату цинкового гроба для транспортировки умершего куратора из Швеции, и это было так дорого, будто гроб был из золота! А следующим, чьи документы шли на подпись Хрущеву, был 60-летний Губер, который должен был ехать в Венецию. "У вас есть кто-нибудь помоложе?" – спросил Хрущев. "Нет", – ответили ему. Дальше шли мои документы на грант в Париж (заявка на изучение итальянских рисунков в Лувре, на которую подавала Л. Салмина. – Л. Д.). "Вот она поедет, ей 30 лет, отправляйте"». Так это и случилось. Дальнейшие детали опереточной истории о встрече Л. Салминой с А. Губером уже известны читателю.

205

В ходе своего комиссарства ей – специалисту по зарубежной живописи – довелось а) изучить работы выставлявшихся в ее павильоне советских авторов и решить для себя, какая формула – из известных, надо полагать, и ИА – была наиболее подходящей для распространения в пресс-релизах: «Главная черта советского искусства в том, что оно правдиво отражает советскую жизнь» или «Главная особенность советского искусства – оптимизм»; б) наблюдать своими глазами иностранную художественную жизнь; так, она запомнила, что на открытии биеннале один художник, автор работ с мертвыми крысами, раскрашенными в разные цвета, – неудивительно, что ему отказали в праве участвовать в выставке, – выпустил из коробки стаю крыс теперь уже живых, которые набросились на высоких гостей – президента, генералов в мундирах, залезли кому-то в рукава – и таки сорвали церемонию.

206

Интервью М. Кравцовой см.: Там же.

207

И в послеперестроечную эпоху, когда у нее был неограниченный выбор возможностей проводить свободное время, ИА обычно выбирала именно Италию. Так, вместе с мужем они ездила туда в гости, к Гуэрре и А. Стефанони, с Б. Мессерером они были на палладиевской вилле Ротонда под Виченцей, с компанией фестиваля М. Куснировича Bosco di Ciliege – на Капри и в Сорренто на открытии выставки Сильвестра Щедрина, с Рихтером – на вилле Мазер под Венецией, с Битовым и Мессерером – в Риме и окрестностях и т. п.; набитая рукотворными и природными сокровищами страна ей не надоедала, и, похоже, она ощущала там себя в высшей степени в своей тарелке.

208

Ванденко А. Указ. соч.

209

https://www.cultradio.ru/brand/episode/id/57958/episode_id/1047793/.

210

М. Пиотровский. Личное интервью.

211

М. Пиотровский. Личное интервью.

212

М. Пиотровский. Личное интервью.

213

М. Пиотровский. Личное интервью.

214

З. Трегулова. Личное интервью.

215

Г. Козлов. Личное интервью.

216

Г. Козлов. Личное интервью.

217

Г. Козлов. Личное интервью.

218

Особенно перспективным в этом смысле был период междуцарствия – когда совет трудового коллектива пытался заблокировать назначение Суслова и понадобилось вмешательство (хорошего друга ИА) Н. Губенко, чтобы провести это решение; и затем – момент, когда Суслова сняли и только-только назначили МБП: тут ИА могла бы упиваться – на манер Ефросиньи Старицкой при молодом Иване Грозном – безграничностью своих возможностей.

219

М. Пиотровский. Личное интервью.

220

М. Пиотровский. Личное интервью.

221

М. Пиотровский. Личное интервью.

222

М. Пиотровский. Личное интервью.

223

Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.

224

Главный источник сведений о первых двух десятилетиях жизни ИА – ее собственные подвитые, причесанные и уложенные воспоминания, в которых, похоже, намеренно подразмыты контуры сформировавшего ее социальную личность ландшафта, зато отчетливо – и иногда прямо-таки рельефно, жирными пастозными мазками – выписаны некоторые семейные обстоятельства.

225

Несмотря на вопиющую антинаучность такого рода домыслов, можно предположить, что «командирский» характер (сама она употребляла выражение «естественное лидерство») ИА – среди прочего владение искусством «баланса», талант к (политической) эквилибристике, способность занимать господствующую высоту на почве любой степени зыбкости – имеет прямое отношение к отцовским генам, тогда как музыкальность, исключительное физическое здоровье и долголетие, видимо, связаны с наследием матери. Или, в другой формулировке (С. Загорская. Личное интервью.), «гармония, свет – от мамы, а бесстрашие, интуиция, рассчитанный риск – от отца». Также ИА, судя по фотографиям, была похожа на своего отца и внешне – та же лепка лица и особенно глаза. Тут припоминается рассказ ИА про «забавный случай» в Германии: «Папа был жгуче-черный брюнет, я тоже была черная, и хозяйка спросила: "Вы из Индии?" Я удивилась: "А почему из Индии?" – "А вы очень похожи на индусов"» (Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.).

226

С. Загорская. Личное интервью.

227

Известия. 1965. 11 февраля.

228

Не надо быть конспирологом, чтобы обратить внимание на то, что намеренное занижение ИА социального потолка, которого достиг ее отец, выглядит необычно; возможно, ей не хотелось бы навести излишне подозрительных людей на мысли о том, что своей карьерой она обязана ему. Так или иначе, пролетарское происхождение ИА, с одной стороны, очень недооценено, с другой – сильно преувеличено. Она была абсолютно пролетарского происхождения – формально, по анкете, и из принадлежащей к элите своей эпохи семьи – по сути. Эта двойственность, счастливая для советского времени, позволяла ей ситуативно менять идентичность и, то камуфлируя, то выставляя напоказ, в зависимости от необходимости, подлинное положение дел, «мерцать» – и выглядеть привлекательно для разных аудиторий.

229

Там же.

230

Автобиография, документ хранится в Музее истории Обуховского завода, копия в распоряжении автора.

231

А. А. Антонов. Личный листок по учету кадров.

232

Ленинград. Энциклопедический справочник. – М.: Большая советская энциклопедия, 1957.

233

«Но тогда он не получил какой-то регистрации» (Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.); так или иначе, ИА – дочь чистопородного, хрестоматийного, как «товарищ Василий» из фильма «Ленин в Октябре», рабочего-революционера; ну разве что Ленина в Разлив на лодке не отвозил.

234

Кипнис С. Е. Новодевичий мемориал: Некрополь Новодевичьего кладбища. – М.: Пропилеи, 1995.

235

Примерно в эти же годы отец ИА не только работал и выполнял партийные поручения, но и играл в народном «Театре рабочей молодежи в Питере» – откуда, между прочим, вышел и крупный советский актер К. В. Скоробогатов, с десяти лет работавший на Обуховском. С ААА они вместе играли в «На дне» Горького, шлягере из репертуара рабочих кружков на заводах у Невской заставы, будущий народный артист СССР – Клеща, а ААА – Ваську-Пепла. Этот Скоробогатов, постарше ААА, впоследствии освоивший роли Ленина и Суворова, оставил книгу воспоминаний под оригинальным названием «Жизнь и сцена»; относительно характера их отношений с отцом ИА судить по ней невозможно – но упоминаньице имеется: «…на всю жизнь у меня сохранились дружеские отношения с рабочими нашего завода, ставшими профессиональными революционерами, – такими, как А. А. Антонов…» В дальнейшем не всегда характерный для людей с похожей биографией интерес ААА к искусству во всех его проявлениях – от литературы до оперы – будет только возрастать. В первой половине 1930-х ААА дружил с директором Большого театра Еленой Малиновской («из дворянок, делавших революцию, типа Коллонтай. Она очень любила папу» (Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.). С молодости водил знакомство с писателем Пантелеймоном Романовым (1884–1938), автором гремевшего рассказца «Без черёмухи» («изображавшего любовный быт пролетарской молодежи» – половые отношения без лишних сантиментов и моральных обязательств), который, по словам ИА, занимался его «воспитанием» в области культуры, а еще был женат на балерине Антонине Шаломытовой, у которой была своя балетная студия, где, не исключено, пыталась заниматься в детстве и увлекавшаяся балетом ИА. Словом, отец – и сам, и через свой круг знакомств, – несомненно, создал питательную среду, в которой культура и искусство в широком смысле стали центральным элементом жизни ИА; кроме того, возможно, именно от него она унаследовала свои широко известные актерские способности. (Кстати сказать, описанный ИА быт ее отца в 1930-е напоминает скорее о жизни московского барина, чем красного директора: знакомство с Собиновым и другими тенорами-звездами, визиты – едва ли не каждый день – в директорскую ложу Большого, выезды на охоту с собственными ирландскими сеттерами и т. д.)

236

Первый легальный Петербургский комитет большевиков в 1917 г. – М.; Л.: Государственное издательство, 1927. С. 314.

237

Розанов М. Д. Обуховцы. – М.: Молодая гвардия, 1938.

238

Отрывок из рукописи Козлова «Обуховский завод в годы Гражданской войны» о событиях в Обуховском районе после убийства В. Володарского. https://docs.historyrussia.org/ru/nodes/79034-otryvok-iz-rukopisi-kozlova-obuhovskiy-zavod-v-gody-grazhdanskoy-voyny-o-sobytiyah-v-obuhovskom-rayone-posle-ubiystva-v-volodarskogo-1920-e-gg-nachalo-1930-h-gg.

239

Еще один переезд семьи: именно к 1929-му был достроен так называемый Второй дом Совнархоза – спроектированное для проживания советско-партийной номенклатуры большое шести-семиэтажное в конструктивистском стиле здание: номер 14/5 по Покровскому бульвару. Там отцу ИА выделили трехкомнатную квартиру (номер 78), где ИА прожила полвека, до 1981 года, – и каких только соседей там не перевидала; в какой-то момент в соседнем подъезде даже жила старшая дочь первого директора Пушкинского; ИА, впрочем, узнала об этом уже из мемуаров Анастасии, младшей сестры М. И. Цветаевой. Дом был примечательный – некоторым образом прототип еще не построенного Дома на набережной. В 94 квартирах жили – это явствует из «мемориальских» данных – главные инженеры, директора заводов, экономисты, прокуроры, военные атташе, замначальника Главного управления кинофотопромышленности при СНК СССР и т. п. Директор стекольного треста Александр Александрович Антонов чувствовал себя здесь, надо полагать, в своей тарелке.

240

Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.

241

Любопытен – в связи с последующей многолетней работой ААА в стекольной промышленности – громкий скандал в Германии весны 1931 года: дело о пуленепробиваемом стекле (которое в СССР не производилось, его приходилось очень дорого покупать за границей – и в случае войны заместить поставки было неоткуда), когда выяснилось, что немецкий коммунист и инженер-химик Теодор Пеш из аахенской компании «Нойтекс» передал советским агентам секретные документы по технологиям производства и торгпредству пришлось отрекаться от людей, взятых с поличным: «Ни торговое представительство, ни его работники не имеют никакого отношения к этим лицам». Любопытно – веймарская демократия! – что «суд принял во внимание молодость Пеша, посчитав это смягчающим обстоятельством, и приговорил его к двум месяцам заключения» (The Times (London), April 24, 1931; Frahkfurter Zeitung, April 25, 1931.).

242

Причудливая комбинация: революционер-стекольщик, стекольщик с булыжником… Возможно, кому-то сфера деятельности ААА покажется не слишком значительной, однако надо сказать, что стекло в СССР на всем протяжении его существования было невероятным дефицитом. Речь не только о сложных стеклянных изделиях вроде артиллерийской оптики или небликующего бронестекла для «Джоконды»; так, первейшей проблемой Пушкинского в течение четверти века, после 1941-го, когда из-за попадания авиабомбы разрушилась стеклянная крыша Музея, было как раз стекло, которое невозможно было достать – притом что все знали, что починенная кое-как крыша течет, иногда прямо на картины. И лишь после того, как ИА буквально выбила, через голову профильного министра Фурцевой, рискуя из-за этого своей должностью, нужное стекло – большого размера, с хорошей светопроводимостью – непосредственно у премьера Косыгина, Музей был спасен. Возможно, именно благодаря опыту обитания в своем «стеклянном доме» ИА постепенно, как иммунитет, и приобрела свое главное качество – «антихрупкость».

243

Там же.

244

Есть лишь неподтвержденные – в ответ на запрос автора этой книги в ФСБ о том, был ли Александр Александрович Антонов, 1891 г. р., арестован и находился ли он в 1937–1938 гг. в заключении, было указано, что таких сведений не обнаружено, – устные свидетельства того, что отец ИА был арестован в конце 1937-го: прежде всего, рассказы самой ИА, которая в разговорах с посторонними предпочитала не распространяться об этом эпизоде, однако упоминала о нем в беседах с близкими людьми. Согласно этим полуапокрифам, после того как отца в конце 1937 года арестовали, 15-летняя ИА была в ярости. Ее пришла утешать подруга и соседка по дому (в котором, напомним, согласно подсчетам «Мемориала» (Внесен в реестр иностранных агентов. – Прим. ред.), были только лишь расстреляны в эти годы 26 жильцов, не говоря уже о «просто» арестах) Н. Саакянц, и ИА, сорвав пломбу с опечатанной после обыска двери отцовской комнаты, принялась убирать разгромленное помещение. Эти сведения опровергаются ИА публично (в ответ на прямой вопрос интервьюера о том, не был ли арестован ее отец, она отвечает: «Да, с ним обошлось. Хотя у нас всегда стоял чемоданчик с теплыми вещами»), но сообразуются с автобиографией ААА, где упоминается, что до 8 января 1938 года он числится директором Института стекла, а затем, в том же учреждении, начальником капитального строительства. У этой перемены могут быть разные интерпретации – например, был арестован, снят с должности, затем по каким-то причинам его выпустили – однако, так или иначе, на ту же должность он уже вернуться не смог.

245

Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.

246

Там же.

247

«В Москве 1930-х годов, – пишет К. Кларк, – признаком принадлежности к элите – и одновременно исключением из советских строгих моральных социальных правил – было наличие любовницы; этот факт не обратил на себя внимание исследователей, но наверняка заинтересовал бы Золя» (Кларк К. Указ. соч.).

248

Галина Александровна Антонова (1926–2002) поступила в 1946-м в МИПИДИ (Институт прикладного и декоративного искусства), где директором был Дейнека, и стала художницей по стеклу – по никем не оспаривавшемуся мнению, очень талантливой; формальные подтверждения тому – звание заслуженного художника РСФСР, членство в Академии художеств, профессорство в Строгановке, участие в крупных международных выставках и фотоальбомы с работами. Ее «декоративные вазы» (Заслуженный художник РСФСР Галина Антонова. Каталог выставки произведений / Сост. Н. Г. Прокофьева. – М.: Советский художник, 1987.) – далеко не всегда имеющие утилитарную функцию стеклянные объекты в высшей степени причудливых форм и очертаний, напоминающие трехмерные витражи («Старинный романс», «Осенние туманы», «Синие сопки», «Прибрежные камни», «Морское дно» и т. п.) – есть в коллекции нескольких крупных музеев, например Эрмитажа; одна из них – и в Пушкинском, но не в коллекции: она стояла в кабинете директора, личная собственность ИА.

249

Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.

250

Антонова И. Воспоминания. Траектория судьбы.

251

«Я помню, как Галя – она была довольно злая девочка – говорила: "А папа меня любит больше, чем тебя", я потом плакала в подушку, а на фотографии мы обе мирно кормим павлинов ‹…› Я не могу назвать свое детство счастливым, и причиной этому, конечно, было неблагополучие в семье. ‹…› До конца жизни отец то уходил, то приходил. Я знала Полину, вторую его жену, знала Галю, конечно. ‹…› Мама себя кляла передо мной, что не обеспечила мне счастливого детства. Уже в старости она говорила, что надо было просто уйти, совсем все изменить, сделать так, как она не сделала. У нас были с ней большие доверительные разговоры. Это жизнь, это скелеты в шкафу. А с другой стороны, детство повлияло на меня и положительно, думаю, что благодаря этому и характер у меня выработался» (Антонова И. Об искусстве и жизни. Разговоры между делом.).

252

Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.

253

Антонова И. Канва жизни. Фрагменты ненаписанной книги. Вступление и литературная запись Анны Гениной.

254

Из интервью ИА: «Если мне непременно хочется иметь перед глазами какую-то картину, я покупаю ее хорошую репродукцию. ‹…› Недавно была в Италии и привезла оттуда потрясающую вещь – "Бичевание Христа" Пьеро делла Франчески. Фотокопию, конечно» (https://viperson.ru/articles/irina-antonova-dzhokondu-ya-by-doma-ne-povesila.).

255

https://www.mk.ru/editions/daily/article/2008/05/21/39795-dzeffirelli-mk-myi-s-irinoy-antonovoy-zhenih-i-nevesta-foto.html?ysclid=ln9f7kt6ls93306580.

256

Впрочем, по ироническому (и сделанному в частном порядке) замечанию одного сотрудника Музея, хорошо знавшего обоих, «она любила мужа, а он любил XVII век. Его страсти там были».

257

Андреева О. Ирина Антонова – искусство закончилось // Эксперт. Русский репортер. 2014. № 9.

258

Полякова Н. И. Записки экскурсовода // Государственному музею изобразительных искусств имени А. С. Пушкина – 100 лет. 1898–1998.

259

http://artstudies.sias.ru/upload/2012_1–2_28–48-chakovskaya.pdf.

260

Свидерская М. И. «…он человек был, человек во всем» (Памяти Е. И. Ротенберга) // Искусствознание. 2012. № 1–2.

261

Остался одним из крупнейших специалистов по коллекции; так что, когда осенью 2011 года, к столетию ГМИИ, понадобилась статья в юбилейное издание о «Дрездене-на-Волхонке», заказали именно ему, без колебаний.

262

Любопытный момент, по которому ясно, до какой степени не сходны характерами были муж и жена: Е. И. Ротенберг «согласился в свое время занять должность ученого секретаря ГМИИ им. А. С. Пушкина, сугубо публичную по своей природе, требующую к тому же организаторских навыков» потому, что «сознательно боролся» с тем, что считал «своим недостатком», – «природной застенчивостью»: «…нельзя представить себе Е. И. Ротенберга не только участником какой-либо двусмысленной коллизии, но и просто раздраженным, грубым, повышающим голос или стремящимся как-то выделить, выпятить себя, свои заслуги, свое значение и место. Любимое его слово было "неудобно": неудобно обращать на себя внимание, неудобно кого-либо затруднять, неудобно просить и т. д.» (Свидерская М. И. «…он человек был, человек во всем» (Памяти Е. И. Ротенберга) // Искусствознание. 2012. № 1–2.) Мемуарист утверждает, что он справился с новой работой, «однако вынужденное "неудобство" некоторых жизненных ситуаций по-прежнему переносил болезненно, настолько, что испытывал потребность этим ощущением поделиться: рассказывал, в частности, каким мучительным по сопряженному с ним "неудобству" был для него момент, когда Святослав Теофилович Рихтер, провожая их с Ириной Александровной как своих гостей, попытался подать ему пальто» (Свидерская М. И. «…он человек был, человек во всем» (Памяти Е. И. Ротенберга) // Искусствознание. 2012. № 1–2.).

263

На этот счет есть разные мнения. М. Свидерская считает нужным упомянуть об особой «чуткости» ЕР «к качеству вещей, произведенных людьми: и рукотворных, и машинного производства, не только художественных, но и утилитарных. Авторучки и часы известных западных фирм – подарки Ирины Александровны – восхищали его вложенным в них мастерством, доставляли ему искреннюю радость, над которой я, каюсь, подчас подшучивала, называя его "пижоном" и "буржуем". ‹…› Направляясь со мной куда-нибудь с вполне деловыми целями, например в издательство "Искусство", Евсей Иосифович никогда не пренебрегал возможностью остановиться на улице возле BMW, Audi или, тем более, Lamborghini новой модели и, обходя их вокруг с видом исследователя, продемонстрировать мне выразительные особенности их облика». Есть фотография 1982 года, где ЕР запечатлен (вместе с Л. Делекторской) в Париже в «модной», по советским понятиям, кожаной куртке; и действительно, в нем нет ничего «хоботовского».

264

М. Каменский. Личное интервью.

265

М. Каменский. Личное интервью.

266

М. Каменский. Личное интервью.

267

Свидерская М. И. «…он человек был, человек во всем» (Памяти Е. И. Ротенберга).

268

Ю. Аввакумов. Личное интервью.

269

Антонова И. Об искусстве и жизни. Разговоры между делом.

270

Т. Прилуцкая. Личное интервью.

271

О. Негневицкая. Личное интервью.

272

С которой – судя по описаниям близких семье ИА людей – у ЕР были наилучшие отношения. «Летом, на даче, сверхсерьезный, академически неприступный в глазах многих Евсей Иосифович специально водил поздно вечером, почти ночью, свою тещу Иду Михайловну, с которой был очень дружен, послушать необыкновенного соловья, прилетевшего в их края, обладателя редкого количества и качества певческих колен. В доме у них жил щегол, чудесно пел» (Свидерская М. И. «…он человек был, человек во всем» (Памяти Е. И. Ротенберга).).

273

О. Малинковская. Личное интервью.

274

Каретникова И. Указ. соч.

275

В настоящем гимне – которого ЕР удостоился, посмертно, от своей коллеги и доброй семейной знакомой М. Свидерской – автор прорисовывает нюансы этого аспекта личности ЕР более рельефно: «Евсея Иосифовича принято считать эрудитом ‹…›. Действительно, знания его были глубоки и обширны, природа наделила его блестящей памятью и острым умом, но от слова "эрудит" веет тяжелой, гелертерской тягой к классификации, систематизации, если угодно, "капитализации" знаний. Осведомленность Евсея Иосифовича не подавляла, была живой, воспринималась как сейчас обретенный результат непосредственной любознательности и потому вдохновляющей и заразительной. Хотелось слушать, узнавать, вспоминать самому и свое и думать вместе с ним. Объекты его интереса были привлекательны также в своем бесконечном разнообразии: история своя и чужая, география, естествознание, математика, мир искусства всех видов и жанров, политика, философия, спорт… Мы вместе любили Эйнштейна, Резерфорда, Петра Леонидовича Капицу, Нильса Бора, шахматы и шахматистов – я больше Ботвинника, он – Алехина и Капабланку. Евсей Иосифович рассказал мне, какой отвагой обладают мастера тяжелой атлетики, футбольная и хоккейная стратегия обсуждалась неоднократно. Мы вместе увлекались Наполеоном – не только в изложении Тарле, но и Манфреда: переживали момент, когда еще на Корсике по законам вендетты враждующее семейство осадило дом Бонапартов и молодой Наполеон выпрыгнул в окно, вскочил в седло и в бешеной скачке ушел от погони и от смерти» («Интересно, – размышлял Евсей Иосифович, любивший патетические сюжеты облечь интонациями комической серьезности, – как называла мамаша Бонапарт, мадам Летиция, своего старшего сына») (Свидерская М. И. «…он человек был, человек во всем» (Памяти Е. И. Ротенберга).).

276

В СССР было несколько искусствоведов высочайшего разряда, которые досконально знали не просто историю искусства, но и какие вещи где, в конкретном месте, находятся; недоступность прямого контакта с арт-объектами компенсировалась усилиями в их всеаспектном изучении. В этом смысле характерен анекдот (Услышанный автором от архитектора и искусствоведа А. Горленко.) о великом ученом из МГУ В. Н. Гращенкове, который всю жизнь занимался итальянским искусством, но в Италию приехал впервые уже едва ли не в преклонном возрасте, обложившись художественными альбомами и каталогами. И вот, оказавшись в некоей церкви – то ли в Болонье, то ли в Риме, – он вдруг заметил, что какая-то картина, которая должна там висеть, отсутствует. Он осмелился спросить: а где Мадонна-то? Сначала от него отмахнулись, но, когда он проявил настойчивость: «минуточку, у меня все ходы записаны», в самом деле обнаружили пропажу и очень его благодарили и якобы даже чем-то премировали.

277

Однако в дальнейшем его научные интересы – как и то, что М. Свидерская называет «врожденным чувством собственного коренного родства с почвой и аурой», – расширились и даже несколько сместились в южном направлении. Есть указания на то, что ЕР вместе с ИА еще в начале 1960-х посетил Италию и потом бывал там чаще, чем где-либо еще. «Спустя годы, – пишет М. Свидерская (Свидерская М. И. «…он человек был, человек во всем» (Памяти Е. И. Ротенберга).), – Евсей Иосифович признается самому близкому человеку, своей жене Ирине Александровне, что считает своей духовной родиной Италию и хотел бы быть похоронен в Риме».

278

Там же.

279

Александр Тышлер. Живопись, графика, скульптура из собрания Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина / Авт. – сост. А. Ю. Чудецкая, О. Н. Антонов, К. В. Безменова. – М.: Кучково поле, 2017.

280

Не только для светской. ИА рассказывала М. Николаевой (М. Николаева. Личное интервью.), что вскоре после выставки ей позвонил Тышлер и заявил, что его обокрали. ИА, разумеется, принялась утешать его: ну не переживайте, даст бог, найдется, но тот, оказалось, наоборот, был в восторге: воры понимали, кто он, и это его страшно обрадовало. «Две скульптуры украли!»

281

К. Безменова. Личное интервью.

282

https://tass.ru/interviews/6237146?ysclid=m6p08xtc4u757876897.

283

http://www.pitert.ru/news/irina-antonova-gastronomi.

284

Г. Козлов. Личное интервью.

285

Аджубей А. Те десять лет. – М.: Советская Россия, 1989.

286

Н. Леже была деятельницей современного искусства, чей вкус, манеры и талант вызывали у окружающих как серьезные вопросы, так и самое горячее одобрение. Тоже художница, галеристка, меценат, куратор, на протяжении лет двадцати она была важным франко-советским коммуникатором. Она распоряжалась наследием своего мужа с известной рачительностью – делая все, чтобы вещи не просто висели на стене, но дорожали с каждым часом. Чудеса практичности, которые она демонстрировала в связи с этим, предсказуемы: говорят, она «поддерживала дружбу с высоким московским начальством, делая подарки их женам – посылая им одежду. В ее записных книжках, валявшихся в галерее, были записаны размеры их одежды» (Бирюкова Н. Ю. Указ. соч.). Ничуть не меньше, чем посмертная карьера мужа, ее интересовала собственная, и, если какие-то картины мужа казались советским чиновникам непростительно нереалистичными, она охотно заменяла их на свои – вызывавшие у музейных искусствоведов отчаяние, зато вполне безобидные с точки зрения блюстителей советских художественных стандартов – которые готовы были хорошо платить за что-нибудь «современное», к примеру за монументальные мозаичные панно для фасада какого-нибудь НИИ или декор павильона в парке отдаленного профсоюзного санатория.

287

К которым, однако ж, славная история Пушкинского вовсе не сводится. Так, из памяти ИА почему-то выпала история про однодневную выставку Стерлигова и Глебовой – ленинградских учеников Малевича и Филонова, которую устроили в отделе графики в 1970-м. И сам вернисаж, и затем творческий вечер были не то что подпольными, но и не вполне официальными: их нигде не анонсировали и министерство не уведомляли; за несколько лет до того такой же выставке удалось продержаться в Ленинграде три часа, дальше закрыли. Кстати, этим же кончилось и в Москве, правда без скандала: по словам К. Безменовой, одна дама донесла в министерство – и выставку тоже закрыли, через день. Словом, «Стерлигов и Глебова» были настоящей, без шуток, фрондой, рискованным мероприятием (но не настолько, чтоб лишиться должности). Как ИА поняла, что дело стоящее? Так и поняла: «хороший глаз у нее» (К. Безменова. Личное интервью.).

288

В музейной стенгазете за 1965 год есть карикатура на заграничные поездки сотрудников: кто едет, кто плывет, кто летит. Среди прочего изображен самолет, маркированный флагом «Антонова», – приближающийся к пункту «Япония, Фудзияма» (рядом парашют: это хранитель японской коллекции Б. Воронова); за директорским джетом видны облачка, скрупулезно подписанные – США, Мексика, Париж, Италия.

289

А возможно, искренне воспринимавших модернизм как предательство революции; так, искусствовед и марксистский философ Михаил Лифшиц – ИА застала его в ИФЛИ, где, уже тогда, он был едва ли не главной звездой, – как раз в середине 1960-х опубликовал манифест «Почему я не модернист», где выстроил очень четкую логическую цепочку связей между модернистским искусством и фашизмом, доказывающую, что Матисс, Модильяни и Пикассо есть «евангелие нового варварства» и что они, ПО СУТИ, выкликали Гитлера, поскольку «модернизм есть величайшая измена служителей духовного ведомства, мандаринов культуры – la trahison des clercs». Это не просто напечатано в советской прессе, которая в своей агитпроповской ипостаси никогда не отличалась аккуратностью терминологии и излишней тонкостью. Нет, это мнение влиятельного интеллигента, гуру многочисленной аудитории, настоящего левого, куда левее официозных. Соответственно, осторожному директору, в чьем распоряжении оказались картины, которые, не исключено, выкликали Гитлера, перспективнее было показывать их не все время, а лишь иногда – в любом случае подержав их за кулисами еще пару годков, пока экстравагантная теория либо превратится в официальную догму, либо забудется сама собой; ИА, однако, приняла решение показать. (Справедливости ради надо сказать, что и Лифшиц тоже – в отличие от Академии художеств – настаивал, что показывать надо все; люди не дураки – сами разберутся; в сущности, это были атаки интеллектуала, с уважением относящегося к ярким врагам.)

290

Впрочем, есть и другая версия – они были настолько тяжелыми, что, опасались сотрудники, могли раздавить пол. Непонятно в любом случае, кому явилась блестящая мысль перевозить через океан колоссального размера – и веса – головы.

291

Советская Россия. 1966. Декабрь.

292

Искусство всегда было хорошим инструментом идеологического/политического контрабандиста – при этом сама ИА «никогда не была сотрудником КГБ, не была информатором, стукачом, сексотом и т. п. Она ни на кого не доносила, не клеветала, не порочила, отчетов не писала. Но, – предполагает М. Каменский, – как все советские люди, часто выезжавшие в те годы за границу и имевшие контакты высокого уровня, не могла не выполнять определенных поручений внешнеполитического характера. В задачах, которые перед ней ставились, и целях, которые она достигала, не было ничего порочащего. Но, выполняя эти задачи, она получала определенный ресурс доверия власти, который использовала во благо международных музейных обменов» (М. Каменский. Личное интервью.).

293

Ирина Антонова: Я уже имею право на иронию по отношению к музею и к себе // Известия. 2002. 10 марта.

294

Это уж точно. Далеко не полный список выставок Пушкинского за 1970-е выглядит следующим образом. 1971-й: «Живопись и графика Винсента Ван Гога из музея Крёллер-Мюллер в Оттерло»; импрессионисты из Франции – «Французская живопись второй половины XIX – начала XX века. Произведения импрессионистов из музеев Франции». 1972-й: «Портрет в европейской живописи XV – начала ХХ века»; «Выставка произведений Антуана Бурделя»; «Западноевропейская и американская живопись и рисунок из коллекции Арманда Хаммера». 1973-й: «Сокровища гробницы Тутанхамона из Египетского музея в Каире»; «Живопись и графика Джорджо Моранди (1890–1964)»; по-своему грандиозная выставка рисунков из венской Альбертины. 1974-й: «Леонардо да Винчи. "Портрет Моны Лизы". Из собрания Лувра». 1975-й: «Сокровища Дрезденской галереи»; «100 картин из Музея Метрополитен»; «Микеланджело. Скульптура. Факсимильные репродукции рисунков. Фотографии. К 500-летию со дня рождения». 1976-й: «Западноевропейская и американская живопись из музеев США»; «Золото доколумбовой Америки из музеев США». 1977-й: «Американская живопись второй половины XIX–XX века из собраний США» с Уорхолом, Раушенбергом и Розенквистом; «Одиннадцать картин из Национального центра искусства и культуры Жоржа Помпиду», в том числе Модильяни, Пикассо, Матисс, Дерен; «Итальянский рисунок XVI века из собрания Британского музея». 1978-й: «Античное искусство из Музея Метрополитен»; «От Ватто до Давида. Французская живопись XVIII века. Из музеев Франции»; «Немецкая живопись. 1890–1918» – «Мост» и «Синий всадник»; «Древнее искусство Мексики. Цивилизация ацтеков. 1325–1521». 1979-й: «Амударьинский клад из собрания Британского музея»; «Шедевры живописи итальянских мастеров из музеев США». 1980-й: «Шедевры испанской живописи XVI–XIX веков из Национального музея Прадо в Мадриде».

295

Свидерская М. Музей как эвристическая модель. Post Scriptum к выставке «Голоса Воображаемого музея Андре Мальро».

296

https://jewish.ru/ru/people/society/194922/?ysclid=m0w5yjy0ju627837410.

297

Безелянский Ю. Улыбка Джоконды. Книга о художниках. – М.: Радуга, 2000.

298

https://www.kp.ru/daily/26830/3870553/?ysclid=m0w60oh0mg300650307.

299

Судя по воспоминаниям И. Голомштока (Голомшток И. Н. Указ. соч.), все эти – в теории – «продуманные до мелочей» милицией и ГАИ маршруты реализовывались на практике с переменным успехом и нередко оборачивались тем, что мемуарист именует «бардаком». Так, за три года до «Джоконды» в ГМИИ была привозная выставка Ван Гога, и спецсамолет с картинами из Нидерландов и директором музея Крёллер-Мюллер тоже встречала в Шереметьеве делегация: представители Пушкинского, культурный атташе посольства и милицейские машины с мигалками. Беда в том, что отвечавшая за собственно техническую перевозку дирекция выставок забыла выслать автомобиль и Голомштоку пришлось ловить какой-то грузовик прямо на шоссе у Шереметьева – чтобы ящики по крайней мере можно было доставить от самолета до шереметьевского склада. Затем искусствовед вместе с голландским директором самостоятельно грузили ящики прямо в снег и лужи. «Я названивал Антоновой, Антонова названивала в Министерство»… В итоге какой-то голландец из KLM (!) нашел пустой почтовый фургон, реквизировал его вместе с шофером – и так, в сопровождении кавалькады милицейских и посольских машин, они доехали до Волхонки (где их встречала ИА, но и там все оказалось не слава богу: нетрезвый рабочий послал их к чертовой матери, отказавшись тащить ящики вверх в десять вечера – и опять-таки Голомшток вместе с директором-голландцем и ответсеком Леоновичем, подбадриваемые строгими окриками директора, сами потащили ящики с Ван Гогами вверх по Розовой лестнице).

300

Безелянский Ю. Указ. соч.

301

М. Костаки. Личное интервью.

302

Эрмитажница Н. Бирюкова, примерно ровесница ИА, отмечает любопытный нюанс: «Кандидатов искусствоведческих наук в то время было очень мало, к ним относились недружелюбно: считалось, что молодой сотрудник не может иметь степень, когда такие корифеи, как Изергина, не считая других заслуженных эрмитажниц, степеней не имеют» (Бирюкова Н. Ю. Указ. соч.).

303

Г. Козлов, хорошо изучивший феномен биографии ИА, говорит, что в ситуации острой нужды в квалифицированных, идеологически надежных работниках «в 1955–56–57 году» знание языков сделалось решающим фактором. «И Губер тоже знал языки. Соответственно, в момент послесталинского рывка, когда появились возможности выхода в другие миры, – выскочили как раз те, кто умел это делать, примерно так же, как в перестройку все, кто мог говорить по-английски, получили колоссальный бонус… Знание немецкого языка вообще очень сильная штука для нее оказалась. Представьте, апрель 1945-го, она становится сотрудником Пушкинского музея и ее начинают оформлять для поездки в армию. Странно? А потому что нет сотрудников со знанием языка! Очень немного людей, которые могут, условно, приехать в Германию и с местным населением начать разговаривать, не через переводчика; это очень ценилось. Почему Антонова, работающая с апреля 1945 года, оказалась человеком, который на Внуковской таможне расписался за получение золота Шлимана? Потому что немецкий язык» (Г. Козлов. Личное интервью.).

304

В. Захаров. Личное интервью.

305

Любопытно, что в 1961-м, в аккурат к назначению ИА, лидером проката стала комедия «Осторожно, бабушка!», которую ИА наверняка смотрела – и вряд ли могла не проецировать себя на тамошних персонажей. Главная героиня – молодая энергичная директриса ДК в процессе строительства; бюрократы старой формации не дают прогрессивной молодежи развернуться, тормозят и зажимают инициативу; однако прогрессивная, из старых большевичек, бабушка директора – в исполнении Ф. Раневской – помогает своему молодому двойнику организовать уклонистов и преодолеть трудности, связанные со строительством здания. Фильм воспринимается как история про двух ИА сразу – молодую и «третьего возраста». «Активная» героиня – копия ИА–1961: кажется, что здесь не просто угадан типаж, но именно она, ИА, буквально выведена в нем как прототип, и это не ДК на самом деле они строят, а ГМИИ. Раневская же – грозно-комичная, по-дефюнесовски лихачащая на своем маленьком автомобильчике и бьющая по тормозам только в момент неминуемой катастрофы – гротескно напоминает ИА–2011, тоже носившуюся по Москве на маленьком «хёндай», тоже, если уж на то пошло, именовавшуюся за глаза «бабушкой» (несмотря на то что собеседники автора этой книги в один голос настаивают, что в ИА не было ровным счетом ничего комичного – и она не была похожа на Раневскую). Судя по таким явлениям масскульта начала 1960-х, как «Осторожно, бабушка!», назначения (относительно) молодых женщин на директорские посты в сфере культуры были если не чем-то вроде эпидемии, то социальным феноменом – достаточно распространенным, чтобы стать темой народной комедии. Если предыдущее поколение женщин – ср. «Светлый путь» – просто утверждало равноправие или, как в «Весне», суверенность женщины, то теперешнее претендовало именно на власть, серьезные посты: хрущевский – продолжающий ленинский – «патриархатный феминизм» подразумевал квоту для женщин. Министр культуры – женщина, директор музея – «окна в Европу» – женщина.

306

https://xn-h1aagokeh.xn-p1ai/posts/2022/03/19/vek-iriny-antonovoj.html.

307

М. Каменский. Личное интервью.

308

К. Безменова. Личное интервью.

309

Полякова Н. И. Указ. соч.

310

Т. Прилуцкая. Личное интервью.

311

М. Пиотровский. Личное интервью.

312

Т. Прилуцкая. Личное интервью.

313

К. Безменова. Личное интервью.

314

Жизнь музея. 1966. № 10.

315

Так что случай ИА – 76 лет на одном месте – для Пушкинского скорее норма, чем исключение. Другое дело, что масштабом личности ИА отличалась от «обычных» музейных долгожителей (как заметила одна сотрудница ГМИИ (Источник, известный автору и пожелавший сохранить инкогнито.)); не исключено, что причиной проявившейся в зрелом возрасте «внутренней нервозности ИА – и изменений в ее характере – была теснота: в какой-то момент Музей стал для нее слишком узким пространством, не позволявшим развернуть ее великие силы и способности»; и возможно, ей бы следовало освободиться от скорлупы «ее», проклюнуться и вылупиться. Однако – «тоже очень музейная история – она не смогла разорвать эту цепь».

316

Т. Прилуцкая. Личное интервью.

317

М. Аксененко. Личное интервью.

318

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс XIII–XVI века: Курс лекций по истории изобразительного искусства и архитектуры: В 2 т. Т. 2. – М.: Искусство, 1977.

319

«На вернисаже Е. А. Фурцева, – вспоминает Т. Прилуцкая (Т. Прилуцкая. Личное интервью.), за ночь, по распоряжению самой ИА, написавшая к «Джоконде» буклет, – произнесла тонкий не то спич, не то тост: "Это такая замечательная жжженшина – Джоконда… У нас тоже, – показала она на Антонову, – такая замечательная женнншина"».

320

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс XIII–XVI века: Курс лекций по истории изобразительного искусства и архитектуры: В 2 т. Т. 2.

321

На картине мы видим напряженные переговоры, в ходе которых Эсфирь устроила перед своим покровителем Артаксерксом превентивный скандал – указав, что третий сидящий за столом – Аман, ее конкурент за влияние на царя, планирующий истребление ее племени, должен быть отстранен от дел и по возможности казнен. Ситуация угрозы требует от Эсфири немедленных радикальных действий – и, решившись, она моментально смещает баланс силы в свою пользу: в самой позе Амана, который явно проигрывает новой фаворитке, видна обреченность. Композиционно в центре Артаксеркс, Эсфирь сбоку – но все же именно она притягивает взгляд в первую очередь: загадочного происхождения внутреннее сияние, обеспечивающее подсветку в этой «живой картине», исходит именно от нее; в ней огонь.

322

Ирина Антонова: Я уже имею право на иронию по отношению к музею и к себе.

323

Дальнейшая стенограмма любопытна скорее как пробирка со случайно сохранившимся образцом внутримузейной атмосферы – или, пожалуй, мини-пьеса из жизни искусствоведческого сообщества, представленного самыми колоритными персонажами, – о чем там они говорят друг с другом? Как о чем: конечно же, все они обсуждают – теперь уже, когда про слепки никто не вспоминает, – то, что приобрели. В. Прокофьев не то капризничает, не то жеманится: «Но почему из четырех картин Строцци выставлена только одна? Почему не нашлось места для "Геометра" Деметруса? Может быть, стоило бы пожертвовать академистами забубенного свойства, как Дольчи, но повесить хотя бы одного Гверчино или Строцци?.. Я должен заметить, что Пуссену против света… как Матиссу было великолепно висеть там, так Пуссену плохо: он становится черным и жухлым… Пока Матисс выглядит там ободранно-фовистским, чего не было внизу… Особенно удались две стены: стена Боннара и стена Дерена. Вот уж где громоподобность так громоподобность! Величие Дерена выступает в самой превосходной степени и оттеняет, с другой стороны, тонкость, вкусность живописи Боннара и Вюйара… Не может жить Руо рядом с Утрилло, не может жить Дюфи рядом с Марке, не может жить Ван Донген в окружении Руссо. Это чудовищная мешанина».

А. Чегодаев (в роли искусствоведа, прекрасного во всех отношениях): «Почему-то случилось так, что в каждом зале обязательно есть какая-то толстая дама с закаченными к небесам глазами. Очень умилительная в одних случаях, очень восторженная в других случаях. Может быть, их можно было бы убрать… Леже я рассматриваю как бедствие для этого зала, вообще для этого музея. Керамика еще хороша, а живопись ужасная. Но нужно помнить, что имеется его жена, которая оказывает весьма основательное давление на музей и от которой все-таки ожидаются разные приношения не только работами ее супруга, но и другими. Я не берусь судить, как выходить из положения, но портрет Нади Леже и "Строители", на мой взгляд, все-таки ужасная вещь».

Главный реставратор Музея С. Чураков сомневается «насчет Родена. Там нехороший щит. Он модерный, мазками сделанный, фактура не вяжется. Если заменить щит… Надо поэкспериментировать, подумать. Он мешает, он выпадает… Так же в Египетском зале – стоящий саркофаг с зайчиком, светящимся на лице. Это прием торгового центра. Никогда саркофаги так не стояли. Дети смотрят и думают, что они всегда так стояли. И мумия лежит, как в холодильнике. Это не вяжется, это совершенно разные стили».

Ученый секретарь Леонович (друг Пастернака и Фаворского, человек одновременно практический и возвышенный; его «скрипка Энгра» – орнитология): «В отношении Греческого дворика. Мне кажется, нужно обязательно рано или поздно унести львов, и если бы можно было и быка перенести куда-нибудь, то этот зал действительно бы выиграл».

М. Либман: «Что касается Бастиена Лепажа и Луара, я не уверен, что их нужно экспонировать. Картина Лепажа ("Деревенская любовь") была любимая картина (Президента Академии художеств в период между 1947 и 1957 гг. – Л. Д.) А. Герасимова, так что я не уверен, что ее нужно экспонировать».

А. Чегодаев: «Это, кстати, любимая картина Ю. И. Пименова. И мне она нравится».

(Ехидный) М. Либман улучает момент, чтобы вставить шпильку: «Видимо, это единственный момент, где вы с А. Герасимовым соглашаетесь».

324

А. Расторгуев. Личное интервью.

325

http://oralhistory.ru/talks/orh-2318/text.

326

ИА мемуары.

327

Г. Козлов. Личное интервью.

328

Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. Сборник материалов / Сост. Г. Кизельватер. – М.: Новое литературное обозрение, 2014.

329

И, если уж на то пошло, что означает фраза «только через мой труп», касающаяся выставки, которая прошла в Париже в 1979-м и была запланирована в Москве на 1981-й, в устах П. Лебедева, который перестал быть директором Третьяковки в 1979-м, а в 1981-м именно что умер?

330

Благодаря мемуарам Е. Бирюковой (которая при транзите Ленинград – Бордо попала с эрмитажными вещами в Москву, где, в Пушкинском, «столкнулась с явно неприязненным отношением московских коллег, которые явно были недовольны тем, что выставку сопровождали не они, а эрмитажники»; далее она упомянет «слухи, что И. А. Антонова будет стараться заменить меня кем-нибудь из сотрудников московского музея» – не подтвердившиеся) мы знаем об обстоятельствах перелета советской делегации: «…ранним утром 12 мая ящики были погружены на грузовой самолет, летевший в Бордо… Летели мы в необычных условиях – …сидели в маленькой кабинке, сообщающейся с рубкой пилота, а весь самолет был забит ящиками». На вернисаже с участием советского посла и директрисы музея Бордо (дамы сердца мэра, будущего президента Франции) «наше начальство выглядело хорошо, особенно Борис Борисович». ИА удостоилась более сдержанного замечания: «Тогда еще молодая и интересная, хоть и не блистала туалетом, но была вполне "на уровне"» (Бирюкова Н. Ю. Указ. соч.).

331

И это не только те самые «французы» (так на музейном жаргоне называют щукинско-морозовские вещи: Сезанн – Гоген – Ван Гог – Моне – Писарро – Синьяк – Дега – Пикассо – Матисс), но и «другие французы»: от Пуссена до Родена, от Шардена до Дерена, от Буше до Леже, от Калло до Ватто, от Курбе до Дюпре, от Энгра до Шагала, от де Булоня до Домье и от Коро до Теодора Руссо. Это не «шедевр на шедевре», но, несомненно, солидная, из многих примечательных вещей, коллекция; при весьма небольших инъекциях – один-два Делакруа, Жерико, Давид, Божен Любен, де Латур – из нее можно сделать собрание уже прямо-таки феерическое, отдельный Французский корпус ГМИИ, позволяющий составить полное представление о специфике французской живописи в историческом аспекте.

332

Отсюда, собственно, и госзакупки французских кинокомедий, и выставки Пикассо в тот момент, когда книги о нем находятся под запретом, и «Джоконда» в ГМИИ.

333

Одно из самых распространенных внутримузейных прозвищ ИА; и с намеком не столько на статус хозяйки великосветского салона или даже – самоиронически – на «заведение», «салон Китти», сколько на свойственный ей «французский вайб», «галлизированную манеру»; многие мемуаристы утверждают, что в ИА было много «французского», подразумевая целый комплекс черт: «шарм», миниатюрность, некоторое – почти эксцентричное – «парижское», как у «Олимпии» Мане, высокомерие; благоволение приемлемой пикантности; почти дефюнесовская, комиссар-жювовская гиперактивность в сочетании с некоторым, «тоже французским», «бонапартизмом». Все это, разумеется, более чем субъективно, однако на вопрос, директором какого иностранного музея вы могли бы представить себе ИА, практически все опрошенные коллеги ИА называют именно Лувр, тогда как с Рейксмузеумом, Лондонской национальной галереей, мюнхенской Пинакотекой или Уффици такое допущение вызывает скорее покачивание головой. Нет соответственно ничего удивительного в том, что ИА оказалась куратором советской версии «Москвы – Парижа»: она некоторым образом сама была живым воплощением этой комбинации.

334

Который ИА изучала в четыре этапа: в университете, аспирантуре, на курсах в Пушкинском (в 1961 году она в старшей группе на третьем году обучения) – и затем уже в общении. Множество свидетелей подтверждают, что к 1980-м ИА говорила по-французски бегло и охотно. В. Мизиано рассказывает, что этот язык был едва ли не столь же естествен в кабинете ИА, как русский, – до такой степени, что иногда, обсуждая что-либо, участники переговоров незаметно для себя переходили на него, на манер персонажей «Войны и мира».

335

Галеристка, напомним, пользовалась несколько противоречивой репутацией. «По культурному уровню, несмотря на жизнь во Франции, она находилась в состоянии, граничащем с невежеством. Галерею называла халери́я» (Бирюкова Н. Ю. Указ. соч.). Кстати, «халерию» на бульваре Распай, принадлежавшую Н. Леже, снимало у хозяйки советское Министерство культуры – «для устройства выставок советского искусства»; «директором» назначался присылавшийся на год из Москвы или Ленинграда искусствовед, который командировался на год или несколько больше, а потом заменялся другим» (Бирюкова Н. Ю. Указ. соч.). ИА часто бывала в этом помещении, особенно когда смотрящим был кто-то из Пушкинского, – и использовала его как площадку для разного рода полуофициальных встреч.

336

https://russianartarchive.net/ru/research/interview-with-jean-hubert-martin-one-of-the-curators-of-the-exhibitions-paris-moscow-and-moscow-paris.

337

Добрый знакомый ИА поэт А. Вознесенский со свойственной ему политической чуткостью уловил не только оттепельный, шестидесятнический характер выставки («Москва минус Париж! Пойдите отнимите!.. Пикассо с Родченкой курил на динамите… Восьмидесятые минус двадцатые!»), но и сложное «уравнение», математическую гармонию, лежащую в ее фундаменте: пресловутый «баланс» – и в характерной для себя самозабвенной манере отрапортовал о готовности также принять участие в такого рода историческом переподсчете: «Кому-то это минус или примесь. Подброшен как мишень бубновый черный туз. Фломастером вооружусь. Я на афише переправлю минус на плюс».

338

https://tass.ru/interviews/6237146?ysclid=m6p7zbhvex755563211.

339

В. Мизиано. Личное интервью.

340

https://russianartarchive.net/ru/research/interview-with-jean-hubert-martin-one-of-the-curators-of-the-exhibitions-paris-moscow-and-moscow-paris.

341

https://www.theartnewspaper.ru/posts/20220413-ytfh/.

342

https://russianartarchive.net/ru/research/interview-with-jean-hubert-martin-one-of-the-curators-of-the-exhibitions-paris-moscow-and-moscow-paris.

343

ИА упоминает С. Джафарову в связи с «Москвой – Парижем» следующим образом: «Вспоминаю случай, когда ко мне подошла жена скульптора Баранова, держа в трясущихся руках картину представителя авангарда 1920-х годов Климента Редько: "Ирина Александровна, вы знаете, это никогда не показывалось". Я на нее посмотрела и сказала: "Какой Редько! Этот Редько у меня перевесит гораздо более важный баланс". Нельзя было допустить, чтобы кто-то позвонил в ЦК и сказал: "Вы знаете, там добавляют того, другого". Выставка была перенасыщена вещами, которые до этого никогда не показывались. Целая стена Филонова, пятая и шестая секции – две композиции Кандинского размером с гобелены XVII века… И важно было ее сохранить в таком виде до конца» (http://www.pitert.ru/news/irina-antonova-gastronomi.).

344

К. Акинша. Личное интервью.

345

В. Мизиано. Личное интервью.

346

При этом дискуссии искусствоведов относительно сути событий 1981 года продолжаются вот уже пятое десятилетие.

Одна экстремистская партия – многочисленная, как КПК, – утверждает, что «без Антоновой ничего бы не было» и только ей принадлежит авторство исторической победы света над тьмой. Другая – собственно, даже не партия, а сумма индивидов – настаивает на том, что, поскольку сама идея и инициатива были не антоновскими, а понтус-хультеновскими, ИА проявила себя исключительно как функционер и администратор, а к художественной части выставки не имела никакого отношения. Мнение третьей, центристской, состоит в том, что ИА не была ни автором идеи, ни собственно куратором, но «хозяйкой», влезала в каждый абзац в каталоге и плевала в каждый чугунок – так что, даже делегируя отбор конкретных вещей непосредственно кураторам, говорила финальное «да» или «нет»; и если б она не захотела увидеть у себя Филонова, «Черный квадрат» и татлинскую башню, то их бы в Пушкинском не было. Оставляя или отбраковывая вещи, она выступала не только как администратор, но и как компетентный историк искусства, осознающий значимость «рискованных» с точки зрения идеологического заряда вещей.

И раз так, неудивительно и то, что Жан-Юбер Мартен называет ее «смелым директором», и то, что В. Мизиано – прекрасно знающий о том, кто такие Хультен, Халтурин и Жан-Юбер Мартен, – называет «Москву – Париж» «антоновской» выставкой. Именно благодаря ИА, подбиравшей чаемый министерством «баланс», удалось – под видом реконструкции исторической реальности в рамках официального нарратива о революции – легализовать, что и требовалось, русский авангард. «Краткий курс» не был ни подвергнут сомнению, ни поколеблен – но был удачно «проиллюстрирован» среди прочего еще и разными «знаками эпохи».

347

В. Мизиано. Личное интервью.

348

Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР.

349

Судя по каталогу, «Москва – Париж» – выставка такого рода, что, если смонтировать ее сейчас заново – хоть в Помпиду, хоть в Пушкинском, – она все равно будет любопытной; другое дело, что, пожалуй, сейчас «традиционная», «соцреалистическая» часть вызвала бы не меньший интерес, чем превратившийся в масскульт «авангард». Любопытно, что (мудрая) ИА, выступая на конференции к 40-летней годовщине открытия «Москвы – Парижа», заметила, что та часть, которая в 1981 году казалась навязанной и малоинтересной, на круг вовсе не была пустой и никчемной – и что шок «авангард» вызывает именно в качестве реакции на «генеральную линию» культуры своего времени (так же как когда-то реализм Курбе, намеренно противопоставленный академизму, шокировал традиционалистов) (https://www.colta.ru/articles/art/21862–1979-y-glazami-2019-go-kak-my-segodnya-vosprinimaem-vystavku-parizh-moskva.).

350

Стародубцев С. Сравнительное исследование посетителей выставки «Москва – Париж» // Социологическое исследование. 1983. № 4. С. 118–120.

351

То, что заинтересованными людьми были считаны прежде всего именно эти знаки, никак не помешало режиму, зато действительно дало несколько больше лет «свободы» – возможно, управляемой; и, похоже, такая ранняя инъекция вируса запрещенного искусства весьма пошла на пользу искусству современному. В сфере, например, литературы аналогичные процессы запустились только через пять-семь лет, в перестройку, и сказались на тогдашней современной словесности крайне негативно: на протяжении нескольких лет она была погребена под «Доктором Живаго», «Ювенильным морем» и «Разговором о Данте»; новые тексты не могли конкурировать со ставшими вдруг доступными «запрятанными шедеврами». Контемпорари-арт, надышавшийся «пьянящим воздухом творческой свободы» (Кабаков), пережил шок от этого контакта раньше – и в момент открытия границ находился в лучшей форме.

352

Вообще, вплоть до самой смерти Рихтера из этих двоих настоящим «селебрити» был, несомненно, он – пользовавшийся невероятной популярностью не только среди интеллигенции в наиширочайшем смысле, но буквально в массах; может быть, не как у Высоцкого, но близко к тому; и его знали именно что повсюду – Рихтер давал очень много концертов не только в Москве и Ленинграде, а в настоящей глубинке, причем не по принуждению.

353

https://stravinsky.online/irina_antonova_v_konsiervatorii?ysclid=m0w7xhabdw710748893.

354

https://stravinsky.online/irina_antonova_v_konsiervatorii?ysclid=m053bb437m565183052.

355

https://stravinsky.online/irina_antonova_v_konsiervatorii?ysclid=m053bb437m565183052.

356

Ховинг Т. Пусть мумии танцуют. Музей искусств Метрополитен изнутри. – М.: Гараж, 2022.

357

У, можно сказать, «своего» для ИА, «околомузейного», художника Д. Жилинского есть характерная в этом смысле картина, не сказать икона, – «Играет Святослав Рихтер» (1985), где главный герой восседает за роялем – явно в Итальянском дворике, под Фрайбергским порталом: одна рука на клавиатуре, вторая поднята в благословении, над ним парят ангелы с трубами, а на переднем плане видна изящная амфороподобная вазочка с лилиями, символом чистоты и непорочности.

358

Беляева А. Указ. соч.

359

Одно из несомненно важных для ИА пространств – которое после смерти Рихтера было подвергнуто мемориализации, превратившись, по ее инициативе, в филиал ГМИИ, – квартира на Большой Бронной, куда заглядывали люди в диапазоне от академика Капицы до Высоцкого с Влади и от Юрия Никулина до Беллы Ахмадулиной; то была не просто студия крупного музыканта, но и салон, средоточие московской «светской жизни» в 1960–1980-е. Рихтер – представлявшийся, далеко не только ИА, идеальным воплощением очень высоко ценившегося в обществе той эпохи образа булгаковского Мастера (при котором подразумевалось, естественно, присутствие некоей «Маргариты»), – любил Булгакова (он общался с вдовой, Еленой Сергеевной, а на «Декабрьские вечера» наряжался в специально сшитый черный плащ с кровавым подбоем (Мессерер Б. Жизнь переходит в память. Художник о художниках. – М.: АСТ, 2023.) и, видимо, намеренно культивировал сходство своего жилища с «нехорошей квартирой». Возможно, в будни то была келья отшельника-социопата, однако ж в красные дни календаря здесь устраивались то вагнеровские мистерии («Мы несколько вечеров подряд слушали оперы Вагнера, он сам от руки писал краткое содержание. Это была целая папка больших листов, которые он ставил на мольберт и сам менял по мере того, как мы прослушивали оперу» (Антонова И. Вечерняя Москва.), то настоящие балы, где танцевали мазурки, польки, менуэты. Квартира специально декорировалась – имитации античных руин, зимний сад с фонтаном, «кабинет ужасов» со скелетами, мумиями и повешенными; в дискотечные – с настоящим стробоскопическим шаром – вечера здесь можно было услышать живые рок-н-роллы в исполнении хозяина квартиры и пианиста Андрея Гаврилова (Гаврилов А. Чайник, Фира и Андрей: Эпизоды из жизни ненародного артиста. – М.: Слово, 2014.). ИА бывала здесь регулярно.

360

Сами «Декабрьские вечера» (1981–…) не являются темой этой книги, и все же автор счел возможным позволить себе неуместное отступление: некоторые концерты из истории этого фестиваля, несомненно, относятся к тем историческим моментам, которые имеет смысл держать в своем bucket list на случай, если машина времени все же будет изобретена; в целом мало что на свете способно вызвать приступ столь сильной – и заведомо неутолимой – зависти, как перелистывание старых афиш «Декабрьских вечеров»: к тем, кто присутствовал в Пушкинском и видел все это своими глазами – в таком исполнении, на такой сцене, в компании с такими зрителями; это, конечно, феноменальный синтез – и триумф ИА; ИА, без которой ничего бы не было – и в честь которой уже за одно лишь это следовало бы возвести грандиозный ретабль.

361

Ковалик О. Всё должно быть к добру: элегия на смерть Ирины Антоновой. https://afisha.sevastopol.su/vsyo-dolzhno-byt-k-dobru-elegiya-na-smert-iriny-antonovoj/.

362

Каретникова И. Указ. соч.

363

Гаврилов А. Указ. соч.

364

Монсенжон Б. Рихтер. Диалоги. Дневники. – М.: Классика-XXI, 2010.

365

https://stravinsky.online/irina_antonova_v_konsiervatorii.

366

Гаврилов А. Указ. соч.

367

По крайней мере, в периоды депрессии – когда он крайне остро реагировал, судя по ее воспоминаниям, на ее попытки сблизиться. Так, в один из таких моментов «подавленности», «вялости», в Париже, он прервал разговор, сказав, что пойдет позанимается. ИА спросила: «Святослав Теофилович, а можно посидеть послушать?» Вдруг он так ощетинился и сказал: «Что, вы будете слушать, как я стираю свое грязное белье?» (https://stravinsky.online/irina_antonova_v_konsiervatorii?ysclid=mcyv9790yd931786313.)

368

Реставратор сложных тканей О. Негневицкая вспоминает (О. Негневицкая. Личное интервью.), что однажды, заметив, что Рихтеру было низко сидеть перед роялем, подвинтили ему стульчик до предела, однако все равно чуть-чуть не хватало, «и тогда ИА вызвала ее и попросила сшить для него из черного бархата специальную подушечку».

369

Каретникова И. Указ. соч.

370

И к Музею; так, одни утверждают, будто Рихтер приходил играть в Пушкинский потому, что «хотел сделать любимый музей лучше и сделать лучше музею»; другие – что, будучи мономаном и нарциссом, многократно заявлявшим, что ему «нет дела до публики», он просто использовал музейное пространство с его «магией» в качестве трехмерного инструмента, позволяющего добиться близкого к идеальному звучания; в любом случае идея оперного режиссера Д. Чернякова, что зрителей лучше всего было бы допускать в зал только во время антракта, едва ли вызвала бы у него приступ негодования.

371

Притом что для самой ИА, судя по ее интервью и воспоминаниям, «Декабрьские вечера» были скорее участием в религиозном, по сути, ритуале – и светскими мероприятиями не в большей степени, чем пиры в домах Симона-Фарисея или Левия.

372

В. Мишин. Личное интервью.

373

Монсенжон Б. Указ. соч.

374

Дружинин П. Моцарт и Сальери. Кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды и литературные нравы эпохи Андропова. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

375

М. Каменский. Личное интервью.

376

Кстати, знало ли министерство про квалифицируемый как – пусть с долей горькой иронии – «сталинский» стиль руководства ИА? Да; и скорее поощряло. По замечанию одного из сотрудников, «вот как нам говорили в министерстве: "Ну а чего вы нам жалуетесь на Антонову? У нас претензий к ней нет и быть не может. Все отчеты сданы вовремя. Все проверки показывают – все абсолютно на пятерку. А то, что она обращается с вами как с холопами, как с рабами, ноги о вас вытирает – так это вы сами ей позволяете. Так что мы ничего делать не будем". Министерству было не до того, как чувствовали себя сотрудники».

377

Контроль за Музеем осуществляли (помимо тайного надзора КГБ, представитель которого состоял в штате, обычно в качестве зама по административно-хозяйственной части, – просто потому, что с Музеем так или иначе контактировало множество иностранцев), во-первых, отдел культуры ЦК КПСС, во-вторых, более непосредственно, Минкульт.

378

Антонова И. Воспоминания. Траектория судьбы.

379

Г. Козлов. Личное интервью.

380

Феномен «антоновского Пушкинского» – среди прочего сложного механизма по выдаче-приему ценных объектов в заданных конфигурациях – оказался возможен в том числе благодаря тому, что начиная с конца 1950-х «перестраховщики» из Минкульта предоставляли ИА множество услуг – и без их не отражающейся на радарах деятельности «головокружительный взлет» Музея был бы невозможен. Непосредственно логистикой занимался ВХПО им. Вучетича – выстроенная вовсе не мифической «малограмотной Фурцевой», но вполне компетентными искусствоведами с истфака МГУ, такими же, как сама ИА; у многих, помимо искусствоведческого, был опыт юридический, дипломатический и спецслужбистский.

381

https://sherryvolpin.livejournal.com/54047.html.

382

Из неочевидных примеров: известно (Л. Акимова. Письменное интервью.), что в 1969 году Фурцева заставила ИА открыть новую экспозицию Египетского зала ГМИИ, созданную завотделом Востока С. Ходжаш и изначально не принятую директором.

383

И неудивительно, что министр культуры Демичев на вопрос ИА, можно ли повесить картину Кандинского, отвечает: «На ваше усмотрение» (kremlinhill.com/2022/03/20/ирина-антонова-музей-нового-западног/.), это диалог двух ответственных коллег. Впрочем, в глазах некоторых наблюдателей подоплека этих «диалогов» вызывала вопросы. Так, арт-журналист – и бывший сотрудник ГМИИ – К. Долинина утверждает, что ИА «способствовала "научной работе" министра культуры Демичева», и припоминает, как в 1984 году, будучи лаборантом отдела графики, сама носила «в приемную Минкульта кипу фотографий с гравюр: оказалось, министр забыл, на каком материале он пишет диссертацию "Война и мир в произведениях советских художников". Естественно, покладистость вознаграждалась» (https://www.kommersant.ru/doc/14706.).

384

Когда – в 1990-х – ценность министерства резко девальвировалась в глазах ИА. По словам М. В. Костаки, имевшей возможность наблюдать за директором с позиции руководителя отдела зарубежных связей Музея, «у нее к Минкульту было такое… своеобразное отношение. Если к высоким властям – с пиететом, то Минкульт скорее использовала; в последнее время особенно – очень скептически относилась. Я подписывала у нее письмо – стандартно оканчивающееся: "Искренне Ваша", к <Х>, она: "Вычеркните это! Я не искренне его!"» (М. Костаки. Личное интервью.)

385

Я. Саркисов. Личное интервью.

386

М. Швыдкой. Личное интервью.

387

М. Швыдкой. Личное интервью.

388

М. Швыдкой. Личное интервью.

389

Любопытно в этом смысле замечание В. Г. Захарова, министра культуры СССР, что ИА «была всегда в положении некой отдаленности от власти, не попадая в ее объятия, то есть вела себя так, как и должен вести себя настоящий интеллигент» (Захаров В. Г. От Смольного до Правительства СССР: записки министра культуры СССР. – М.: РАГС, 2010.): в приемной министра почем зря не торчит, на встречи без договоренности не является – и вообще никакой психологической зависимости от начальства (как, по его словам, Аркадий Райкин или Товстоногов) не имеет (В. Захаров. Личное интервью.).

390

О. Малинковская. Личное интервью.

391

Е. Савостина. Личное интервью.

392

В. Мишин. Личное интервью.

393

В. Мишин. Личное интервью.

394

https://snob.ru/selected/entry/61529/?_ga=2.213401564.971212487.1623228714–739494376.1622895871.

395

В. Мишин. Личное интервью.

396

В. Мишин. Личное интервью.

397

Л. Акимова. Письменное интервью.

398

А. Расторгуев. Личное интервью.

399

В. Солкин. Личное интервью.

400

Я. Саркисов. Личное интервью.

401

Антонова И. Об искусстве и жизни. Разговоры между делом.

402

Там же.

403

www.kremlinhill.com/2 022/03/20/ирина-антонова-музей-нового-западног/.

404

Р. Пучков. Личное интервью.

405

Е. Савостина. Личное интервью.

406

И «отчитывается» о своих поездках в Музее «коллективу»: «Я была на советско-американской встрече в США "Читоква". Темы: политика, экономика, наркомания, алкоголизм, женский вопрос».

407

Захаров В. Г. Указ. соч.

408

В. Захаров. Личное интервью.

409

Тогда как Б. Б. Пиотровский, напротив, терял силу и сам, по словам Захарова, достигнув 80-летия, просил освободить его от связанной с постоянной «нервотрепкой» должности операционного директора, оставив в Эрмитаже на (почетной) должности председателя ученого совета; предполагалось, что и. о. станет его нынешний зам Суслов. Однако затем возникла угроза «варяга», и ББ отозвал прошение об отставке – оставшись директором до своей кончины в 1990-м.

410

«Раиса Максимовна не вызывала у меня симпатии… [Ей], возможно, мешало ее положение "первой леди", которое обязывало ее всегда выглядеть на высоте. В ней не было непосредственности. Она очень несла себя и Михаила Сергеевича и показывала, что она образованна, она понимает, она знает. Но она столько раз приходила к нам, что могла бы и немножечко помягчеть. Но нет. Подумаешь, какой-то директор музея… Я вспоминаю жену [бывшего министра иностранных дел СССР Эдуарда] Шеварднадзе, Нанули, как она сидела со всеми на концерте вместе. Сразу она вам руку кладет на плечо, появляется какая-то доверительность, какое-то более спокойное состояние – с ней можно было говорить на разные темы. А с Горбачевой – нет. Раиса Максимовна возглавляла Советский фонд культуры, и меня порой вызывали на какие-то заседания… Кстати, отношение Михаила Сергеевича ко мне было гораздо более теплым, человеческим, более непосредственным» (kremlinhill.com/2022/03/20/ирина-антонова-музей-нового-западног/.). Впрочем, в 1999-м, сразу после смерти Р. М. Горбачевой, ИА вспоминала ее с меньшей скептичностью: «…всегда была собранна, остроумна, прекрасно выглядела и несла свое высокое общественное положение с большим достоинством… была выдающейся женщиной и многое сделала для обновления нашего взгляда на роль женщины в обществе… показала, какой должна быть женщина рядом с политиком» (Мороз Б. Д. Раиса. Памяти Раисы Максимовны Горбачевой. – М.: Вагриус, 2000.).

411

kremlinhill.com/2022/03/20/ирина-антонова-музей-нового-западног/.

412

Подробнее см.: Дерлугьян Г. Адепт Бурдье на Кавказе: Эскизы к биографии в миросистемной перспективе. – М.: Территория будущего, 2010.

413

Конечно, по сравнению с Эрмитажем, где в конце 1980-х бушевала «низовая» – с митингами и требованиями выбирать начальство – демократия, в Пушкинском было спокойно, но все же уже не так, как в прежние времена. Б. Перлов – один из очень немногих мемуаристов, сумевших припомнить «демократию» в Пушкинском, кого автору удалось найти, – сообщает, что «в конце 1980-х годов возникла кампания, что должна быть смена поколений, вместо руководителей преклонного возраста молодых надо – не только в музеях, какие-то директивы пришли из горкома партии. И совершенно неожиданно устроили своеобразную аттестацию директора. Урны поставили для тайного голосования – в аудитории, всех собрали, объяснили задачу – насколько соответствует Ирина Александровна. Итоги голосования, счетная комиссия была. Выяснилось, что 70–80 % сказали, что вполне довольны ИА как директором. Это не были выборы – как бы такая форма вотума доверия. Как реагировала ИА? Она, видимо, понимала, что по-другому быть не может в тот момент. Уязвлена ли? Ну наверное – что ее проверяют. Но вообще-то, надо быть полным идиотом, чтобы <усомниться в квалификации> такого специалиста – уникальный человек, который был абсолютно на своем месте, идеальный случай…» (Б. Перлов. Личное интервью.). Любопытно свидетельство А. Баранова: «В конце 1980-х – начале 1990-х я был председателем профкома музея, и в это трудное, переходное время мне приходилось быть буфером между дирекцией и коллективом, в котором бушевали новые идеи и иногда крайние желания. Однажды наш профком не счел возможным разрешить ИА уволить сотрудника по статье, и в трудовой книжке была поставлена формулировка "по собственному желанию". (У профкомов тогда были большие полномочия.) В другой раз я просил ИА отменить выговор двум сотрудницам, так как они оказались невиновными, и, более того, они нашли действительно виновных и добились их предания суду. ИА, подумав, объяснила мне, что я прав, но отменить приказ она все-таки не может. Иначе обязана наказать одного из своих заместителей, а тот тоже не очень виновен и может уйти, а это не в интересах музея. Так как выговор, к счастью, без занесения в личное дело, она извинится перед этими сотрудницами и в другой раз отметит их повышенной премией» (Баранов А. Н. Воспоминания. Рукопись любезно предоставлена автору А. М. Беляевой.). К этой же категории событий в музее следует отнести казус с Г. Козловым, чьи мнения относительно того, как Пушкинскому следует хранить его коллекцию трофеев, разительно отличались от представлений ИА на этот счет. И, пожалуй, короткий мемуар С. Загорской про то, как в 1991-м «мы первые распустили комсомольскую организацию – Антонова была в Париже». Как она не слетела? «Как-то умно все выстроила. Выборы были заведующих и замов – а эти, наверно, должны были выбирать ее. Мне кажется, она все прорулила» (С. Загорская. Личное интервью.).

414

Не просить у высших инстанций никаких личных привилегий, демонстрировать прямую спину – и активно интриговать на оперативном уровне, – отгрызая привилегии для своего Музея за счет менее расторопных и более удаленных от Гоголевского бульвара коллег. Это простая и эффективная стратегия – «Эрмитаж будет платить своими скифами и голландцами, а мы будем показывать» – ставила, однако ж, директора ГМИИ в зависимость от того, насколько силен текущий директор Эрмитажа – и не превратится ли Пушкинский в простого паразита: раз Эрмитаж дает, то он же и будет придумывать проекты, а дальше просто посылать в Москву готовую выставку в качестве дани; это не то чтобы плохо, но неспортивно.

415

Беляева А. Указ. соч.

416

В целом в перестройку для министерства музеи – и тем более дисциплинированный ГМИИ – не были «горящим» направлением по сравнению с тем, что творилось в театре, балете, классической музыке, литературе и прочих «отделах». Здесь не было ужаса с разделением МХАТа, здесь не надо было отбирать «Стейнвей» у оперной певицы, здесь не было такого гнезда махровых консерваторов, как в редакции «Нашего современника», не было душителей любых зеленых ростков, как в Академии художеств. Были свои возмутители спокойствия, вроде Глазунова и Шилова, – однако не вызывавшие у начальства особой аллергии, потому что, в отличие от по-настоящему подпольных художников, претендовали не столько на демонтаж сложившейся иерархии, сколько на коммерческий успех. Музейная сфера изобиловала осторожными, прожженными, играющими вдолгую бюрократами, которые вовсе не были против перемен в принципе; просто, обсуждая возможность показать что-то, чего раньше никогда не показывали, они начинали с вопросов: «А не торопимся ли? Может, пусть еще полежит? Не погодить ли еще хотя бы до начала следующей пятилетки?» Даже если кто-нибудь из них и настаивал на экспонировании, условно Шагала, в любом случае не разрешить, отменить или прикрыть раньше срока выставку было гораздо легче, чем запретить фильм, снять с репертуара спектакль или отлучить от сцены какого-нибудь дирижера. Выставка – сложный процесс, который проще забюрократизировать через министерство, Академию художеств, отдел ЦК, саму выставочную институцию. В целом представление о деятельности прогрессивного директора как бесконечной войны с чиновничеством – неверно. Крупные партийные чиновники очень зависимы от общественного мнения; так, министр В. Захаров все время упоминает (В. Захаров. Личное интервью.), что то-то и то-то нельзя было сделать просто так: «а что скажут?», «начнут говорить, что», «тут же все меня обвинят в том, что». Никаких кавалеристских наскоков, все очень аккуратно, без резких движений, с попытками переложить ответственность на непосредственных участников – «вы там решите, а мы посмотрим, что тут можно сделать» – формула разрешения конфликтов любого рода. Таким образом, министерство обычно не инициировало, но, наоборот, старалось гасить конфликты и скорее помогало лояльным подопечным, чем препятствовало им, по крайней мере если те не фрондировали сверх разумного.

417

Который десятилетиями пребывал в состоянии библейской нищеты; где ИА на заседаниях дирекции (Протоколы заседаний дирекции ГМИИ, февраль 1983.) вынуждена долдонить о том, что совершенно недопустим перерасход ламп в два раза и что надо вовремя выключать свет; где было невозможно, хоть ты разбейся в лепешку, купить в отдел графики крайне необходимые ксероксы, да что там ксероксы – достать машинку с латинским шрифтом – это «неразрешимая проблема». И это притом что у Музея даже есть инвалютные рубли, «финские деньги», на строительство, но, чтобы потратить их, проще договориться о строительстве нового музея где-то еще.

418

Зарплата самой ИА в 1987 году – оклад 300 рублей плюс персональная надбавка 150 рублей. Главный хранитель – 270 рублей, зам. завотдела М. Вертоградова – 240 рублей. Зарплаты декабря 1989-го (из газетного объявления о вакансиях в Музее): завсектором искусства, кандидат искусствоведения – 270–360 рублей; младший научный сотрудник – 140 рублей.

419

1988-й: французы из японских музеев, «Графика Сальвадора Дали из коллекции П. Аржиле» (Франция), «От Делакруа до Матисса» – из Метрополитен-музея и Художественного института в Чикаго, в обмен на голландцев Эрмитажа, к визиту президента Рейгана; «Шедевры из Лондонской национальной галереи» – с Караваджо, Вермеером, Веласкесом и тремя Рембрандтами в обмен на французов из Эрмитажа и ГМИИ. 1989-й: «Западноевропейская живопись из Музея истории искусств г. Вены» – в обмен на золото скифов из Эрмитажа, «Эпоха открытий. Современное французское искусство (Париж)».

420

В газетах «Культура і життя», «Вільна Україна», «Ленінська молодь», «Просвіта»: «Судя по аппетитам столичных музейщиков, хотят ограбить повторно», «музейная гранд-дама» (о директоре Пушкинского музея. – Л. Д.), «интересный симбиоз мародеров и правозащитников» и т. д. (Козлов Ю. Проповедь беззакония // Слава Родины. 1996. 27 марта.)

421

Антонова И. Об искусстве и жизни. Разговоры между делом.

422

В. Мизиано. Личное интервью.

423

Выписки автора из архива ГМИИ, протоколы заседаний дирекции.

424

В. Дудаков. Личное интервью.

425

В. Дудаков. Личное интервью.

426

По замечанию В. Мартынова, «в 1988 году на московском аукционе "Сотбис" авангард в лице своего правопреемника – contemporary art – упразднил Советское государство, подтверждением чего и явилось разрушение Берлинской стены на следующий год» (Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР.). Другое дело, что сейчас это замечание кажется неточным: похоже, это государство само провело хорошо спланированную операцию.

427

Акинша К., Козлов Г. «Военнопленное искусство» должно перестать быть трофейным. http://old.nasledie.ru/kyltyra/4_4_2/pkc/25.htm.

428

Сотрудник ГМИИ. Источник, известный автору и пожелавший сохранить инкогнито.

429

Текст написан в 2021 году, тогда же автор интервьюировал А. Л. Расторгуева. К сожалению, в 2023-м А. Л. Расторгуев скончался.

430

В СССР вообще предпочитали не упоминать лишний раз вывезенные в 1945-м из Германии и Восточной Европы культурные ценности, но, когда тема все же попала в публичное пространство, решили остановиться на нейтрально звучащем термине «трофейное искусство»; немцы, «пострадавшая сторона», склонны использовать термин Beutekunst – «награбленное», «добыча, взятая насильно», аналог английского looted art.

431

Возможно, задним числом заявления с предложением передать что-либо ценное от Х к Y кажутся «неслучайными», кем-то инспирированными, подразумевающими некую подоплеку, предложение начать политический – или даже голый денежный – торг; однако это ложное впечатление. Вплоть до конца 1980-х идеалистов в СССР было больше, чем циников, – и они действительно желали «восстановления исторической правды» и грезили «очищением»: если это наше, то пусть все об этом знают, если чужое – давайте разбираться, как так вышло; но надо «разгрести завалы»; разного рода тайны есть у любого государства, но ведь тут речь идет об искусстве – которое нельзя прятать, его не для того бог помогал создавать; кроме теологического аргумента, есть и более практический: если искусство не показывать – то оно либо просто сгниет в этих запасниках, либо, что еще более вероятно, его растащат: подменят, спишут и так далее – ревизии-то может делать очень ограниченный круг лиц; а на выставку может прийти кто угодно и ткнуть – ба, да у вас фальшивка! И все вскроется. Характерный пример такого рода стихийного идеалиста – ветеран ВОВ А. Балдин, который в 1945-м увез из Германии огромную коллекцию рисунков (Ян Брейгель Старший, Делакруа, Дюрер, Гойя, Мане, Тулуз-Лотрек) из музея Bremen Kunsthalle, а в конце 1980-х, разочарованный запретом на экспонирование, принял решение вернуть коллекцию предыдущим хозяевам – просто так, бесплатно, лишь бы показывали, потому что в СССР так и будут все скрывать, а там хоть чужие – но покажут. С точки зрения ИА, Балдин (директор Музея архитектуры, кстати; ее коллега) поступал неправильно – а правильно, если бы он сначала передал свою коллекцию в НАШ музей – да вот хотя бы в Пушкинский, а уж потом заботился о том, чтобы все это демонстрировали; и если сам он этого не понимает – почему бы государству не скорректировать его действия? Оно и корректировало.

432

Расторгуев А. Военнопленное искусство // Литературная газета. 1991. 26 июня. http://old.nasledie.ru/kyltyr a/4_4_2/pkc/25.htm.

433

А. Расторгуев. Личное интервью.

434

А. Расторгуев. Личное интервью.

435

Комсомольская правда. 1991. 30 октября.

436

К. Акинша. Личное интервью.

437

https://www.net-film.ru/film-73113/.

438

А. Расторгуев. Личное интервью.

439

А. Расторгуев. Личное интервью.

440

А. Расторгуев. Личное интервью.

441

А. Расторгуев. Личное интервью.

442

М. Пиотровский. Личное интервью.

443

Akinsha K., Kozlov G. Op. cit.

444

К. Акинша. Личное интервью.

445

Есть и еще несколько «скользких моментов», которые очевидным образом не исчерпываются формулой «Мы никому ничего не должны» и которые сам ГМИИ по понятным причинам не стремится афишировать. Речь о картинах, пришедших из Польши (https://www.gov.pl/web/kultura/siedem-wnioskow-restytucyjnych-do-federacji-rosyjskiej-polskie-muzea-wywieszaja-puste-ramy.): Лоренцо Креди, Валантен де Булонь, Лука Джордано и другие. В момент конфискации Гданьск-Данциг, Бреслау-Вроцлав и Позен-Познань были Германией, однако уже летом 1945-го СССР, крайне некстати для Пушкинского, признал новые границы Польши, так что получается, что до известной степени легальная конфискация объектов на территории Германии в юридическом смысле оказывается «грабежом» Польши. Об этом казусе знала и (разумеется, руководствовавшаяся своими представлениями о справедливости: Данциг был Германией, и точка) ИА – официальные обращения с требованием реституции стали поступать с середины 2000-х.

446

М. Пиотровский. Личное интервью.

447

М. Пиотровский. Личное интервью.

448

М. Пиотровский. Личное интервью.

449

М. Пиотровский. Личное интервью.

450

М. Пиотровский. Личное интервью.

451

М. Пиотровский. Личное интервью.

452

М. Пиотровский. Личное интервью.

453

М. Пиотровский. Личное интервью.

454

М. Пиотровский. Личное интервью.

455

М. Пиотровский. Личное интервью.

456

М. Пиотровский. Личное интервью.

457

М. Пиотровский. Личное интервью.

458

М. Пиотровский. Личное интервью.

459

https://www.kommersant.ru/doc/30662?ysclid=m6pfpu9dv7509707050.

460

https://www.tagesspiegel.de/kultur/beutekunst-nach-dem-eklat-irina-antonowa-gibt-die-leitung-des-puschk in-museums-ab/8432836.html.

461

Архив ГМИИ. Ф. 5. Оп. I. Ед. хр. 3167.

462

Он «официально» принадлежит Пушкинскому и в 1995-м был опубликован в каталоге «приуроченной к 50-летию Великой Победы» выставки «Пять веков европейского рисунка. Рисунки старых мастеров из бывшего собрания Франца Кёнигса». Некоторые разногласия вызывают не только права владения, но и название: не то «Женщина в льняном головном уборе», не то «Штудии женского костюма», не то «Три этюда женщины в чепце».

463

«Кадр, выкованный сталинской и брежневской системой» (М. Каменский. Личное интервью.); «воспитанный на сталинских традициях человек, который с молоком матери всосал: сначала думай о родине, потом о себе» (О. Малинковская. Личное интервью.).

464

Архив еврейской истории: Т. 9.

465

Чтобы осознавать, по какой тонкой грани прошла ИА в том случае, если ее отец и в самом деле был арестован, но затем освобожден, читателю имеет смысл знать о любопытной параллели, о которой автору рассказал историк искусства Г. Козлов. У ИА был некоторым образом почти «двойник» – Валентина Александровна Тиханова (1922–2022; автор пытался связаться с ней, и она ответила по телефону, что у нее нет сил разговаривать; к глубокому сожалению, буквально через несколько дней В. А. Тиханова скончалась, не дожив полгода до собственного столетия): ровесница, тоже дочь старого большевика, тоже дочь матери-еврейки из Украины, тоже провела часть детства за границей, тоже знала немецкий, тоже искусствовед, тоже мгушная студентка Виппера и Губера, тоже работала (вместе с ИА) в Пушкинском – и занималась Дрезденской, тоже директор музея – только музей этот был «Творчество и быт ГУЛАГа» – и в довершение всего ее довольно долго называли именно «Антоновой», потому что Тиханова была приемной дочерью одного из крупнейших деятелей революции В. Антонова-Овсеенко; а еще она, случайно, много лет была соседкой музейной подруги ИА Светланы Ходжаш по дому. Всю жизнь, двигаясь параллельно, они держали друг друга в поле зрения – и время от времени встречались, испытывая умеренный интерес друг к другу («Хотя Ирка Антонова хорошо очень ко мне относилась, и относится, и все, и пожалуйста, мы с ней на ты» (http://www.orlandofiges.com/interviews/pdf/Tikhanova1.pdf.)). Биография «близнеца» ИА показывает, как могла бы сложиться судьба героини, повези ей чуть-чуть меньше – потому что, помимо сходств, были и различия. В 1937-м родителей Тихановой арестовали и расстреляли, и она попала в детдом в Днепропетровск, откуда вернулась в Москву только в 1941-м – и поступила в иняз. Первому курсу ее вуза повезло меньше, чем ифлийцам, – их в середине октября отправили копать окопы под бомбежками, а тем, кто выжил и вернулся, заявили, что никто их никуда не посылал и ответственности за это не понесет. Затем она перешла в МГУ на искусствоведение и в 1946-м оказалась в Пушкинском – казалось, на всю жизнь, но уже в 1949-м ее оттуда вышвырнули: дочь репрессированных. С этого момента их судьбы снова расходятся (хотя знакомство не прервется и В. Тиханова еще будет писать статью для каталога выставки «Москва – Берлин»). Среди прочего это поразительное «двойничество» показывает, что если бы отца ИА в начале 1938-го не выпустили, то, практически наверняка, репрессировали бы и мать ИА, а ее саму, пока еще несовершеннолетнюю, отправили бы в детдом – и вероятность того, что она могла поступить в ИФЛИ, была бы сильно ниже.

466

Беляева А. Указ. соч.

467

Там же.

468

Ротенберг Е. И. Указ. соч.

469

В каком-то смысле «Подарки Сталину», возможно, сослужили-таки музею добрую службу – потому что, во-первых, музей охраняли как режимный объект, с собаками, во-вторых, в какой-то момент – когда стало ясно, что, если отрицать реальность происходящего в жилых помещениях, Музей сгорит за полчаса – сделали пожарный водопровод (Г. Козлов. https://strana-oz.ru/2006/1/vystavka-podarkov-i-v-stalinu-imeni-a-s-pushkina.). Кроме того, на содержание «подарочных» залов выделяли дополнительные средства, и здание, пребывавшее после войны в полуразбомбленном состоянии, подлатали.

470

Там же.

471

Отдел рукописей ГМИИ К П 2156 1949.

472

Отдел рукописей ГМИИ, протоколы заседаний // Архив ГМИИ. Ф 5. Оп 1. Ед. хр. 1757.

473

В стенгазете «42» (про 42-й год музея, то есть в 1954-м), в статье «Хороший почин», за подписью самой ИА упомянуто о «группе научных сотрудников-коммунистов: тт. Коровина, Воронова, Демская, Антонова, Трухтанова, Ходжаш, Касьяненко». ИА оставалась членом партии на протяжении большей части своей жизни, но никогда не была партсекретарем своей организации; только «дослужилась» к 1961-му до зама (А. Демской), и это потолок ее партийной карьеры – потому что эту должность нельзя было совмещать с директорской.

474

https://www.cultradio.ru/brand/episode/id/62515/episode_id/2474876/.

475

М. Швыдкой. Личное интервью.

476

Н. Сиповская. Личное интервью.

477

Ср., например, мнение Ю. Аввакумова о том, что строгий надзор ИА за выставочными решениями не шел на пользу Музею: это в принципе «не директорское дело. Современный директор делегирует свои права куратору, а управление в ручном режиме – это советский пережиток. Куратор или группа кураторов работает над выставкой, вникает в материал, глубоко проникается темой. Куратор, с помощью дизайнера или без, выдает в конце концов экспозиционное решение выставки, выстраивает "карту звездного неба". Он знает, какие работы с какими дружат-не дружат, складываются в "созвездия", – и создает, скажем так, энергетическую композицию… Я это сравниваю обычно с садом камней. И представьте, что вы художник японский, который только что расставил всё: камни, гравий насыпал, песок причесал, бонсай посадил – появляется сегун и говорит: так, эти два камня друг с другом поменять… Ну что это?! По-нашему, это директор в испуге, что его подчиненные что-то не так сотворили, – начинает перекраивать экспозицию, резать по живому, как тот сегун с камнями. И часто <важнее всего при принятии окончательного решения оказывается> жест, жест управления, спесь, с которой это решение подается, манера безапелляционная: чтобы окружение не подумало, что директор в чем-то сомневается, чего-то может не знать. Хотя директор реально не знает, просто не может всего знать, он целыми днями на совещаниях – откуда ему знать, из каких переживаний состоит микровселенная одной конкретной выставки?» (Ю. Аввакумов. Личное интервью.) Любопытно, что Н. Сиповская в ответ на вопрос, с каким объектом ассоциируется ИА, называет ее маленький автомобиль: «воплощение ее авторитарности, ответственности и дееспособности» – потому что «даже руление по городу на короткие расстояния она не могла кому-то передоверить» (Н. Сиповская. Личное интервью.).

478

Швыдкой М. Создание фонда культурных инициатив – ответ на запрос времени и общества // Газета.ру. 2021. 18 мая.

479

Единственное, в чем никто из критиков ИА никогда не обвинял ее, – это дурновкусие; даже притом что «советская» – никто не усомнится в ее «эстетической вестернизированности» и не возьмется утверждать, будто лужковские караван-сараи нравились ей больше, чем фасады итальянских соборов.

480

Это не просто блажь – но ощущение, что ты находишься в культурном центре мира, в стране, которая проделывает уникальный опыт переосмысления мирового художественного наследства и решает проблему создания искусства для общественного строя, которого никогда не существовало. «Блажь» эпохи – когда, по опросам американских критиков, четыре из десяти лучших фильмов года были советскими; когда А. Барр восхищался авангардом Советской России и приезжал в Москву смотреть Тышлера; когда в стране – по свидетельству искусствоведа А. Чегодаева – был «расцвет художественного творчества», несмотря на сталинизм, идеологический идиотизм, доносительство, репрессии и тотальный дефицит потребительских товаров; когда вот-вот рядом с Пушкинским будет построено самое величественное здание на планете – Дворец Советов.

481

Общаясь с иностранной прессой, она позволяла себе более категоричные высказывания: «Сталин был ужасным тираном, который уничтожил цели и задачи, которые революция 1917 года поставила перед русским народом. Я знаю, что Октябрьская революция была выдающимся событием XX века. Это не был переворот, как видят некоторые мои соотечественники, это была именно революция – такая же, как Французская. Русская революция подразумевала великие возможности, другое дело, что Сталин и его коллеги пошли другим путем». Вы по-прежнему коммунистка? «Я была коммунисткой. Сегодня я придерживаюсь мнения, что из различных политических систем наилучшей является социалистическая, а не капиталистическая» (https://www.cicero.de/kultur/es-gibt-keine-anspr%C3%BCche-mehr/38200 "Es gibt keine Ansprüche mehr".).

482

Революция («большевизм») подразумевает среди прочего возможность пересмотреть итоги приватизации. ИА верила, что «ленинская» национализация (искусства) была рациональна – и по сути моральна: массы следует просвещать, давать им возможность развития – и потому держать искусство там, где оно будет оказывать максимальный эффект на широкую аудиторию. Применительно к сегодняшнему музейному делу это означает, что, например, у Эрмитажа можно забрать 150 особо ценных картин, если от этого объективно, в долгосрочной перспективе, прока – для всех, кроме Эрмитажа, – будет больше, чем в сохранении статуса-кво. В этом смысле идея лишить Эрмитаж статуса музея номер один для ИА – часть модернизационной технологии: паритет, «изокефалия» между ГЭ и ГМИИ продуктивнее для общего процесса, чем вечная драма отношений слишком маленького Давида и слишком крупного Голиафа.

483

С этим связана и фиксация поздней версии ИА на фактах, свидетельствующих о том, что ее Музей запустил процесс революционных изменений в арт-мире СССР. Можно иронизировать над тем, как часто она напоминала об этом, однако в целом ее саморепрезентация/самоидентификация в качестве современной версии «Свободы» Делакруа – революционная полубогиня, с фригийским колпаком на голове, съехавшим с груди платьем, ружьем и знаменем в руках, величественной поступью, игнорируя трупы под ногами, превращает наследие в живой инструмент революции и ведет население на экскурсию к сияющим вершинам Настоящего Искусства, – в сущности, не так уж резко контрастирует с действительностью.

484

Ленин, кстати, очень ценил тип энергичного организатора, к которому относилась ИА: лягушка, которая будет взбивать в кувшине сметану до самой смерти. Будь он знаком с деятельностью Пушкинского (по большому счету являющего собой идеальную реализацию запущенного им проекта) при ИА, он, возможно, воспользовался бы – вместо своей знаменитой «аналогии с почтой» (как образца социалистического хозяйства – организованного по типу государственно-капиталистической монополии) – «аналогией с музеем»: доставшийся народу уже готовым, технически оборудованный механизм общественного хозяйствования, где рабочие избавлены от эксплуатации.

485

https://www.cicero.de/kultur/es-gibt-keine-anspr%C3%BCche-mehr/38200.

486

Фигура отца важна еще тем, что через его посредство ИА связана именно с ленинским поколением революционеров. Для более поздней, сталинской бюрократии революция – это нечто закончившееся, уже-случившееся, событие, оставшееся в историческом прошлом; отсюда – раз общество уже изменилось – другая задача: удерживать власть в отдельно взятой стране, не допускать на этот остров победившей революции внешние силы. ИА же – как, видимо, ее отец – были исключениями: бюрократами, сохранившими веру в проект в его первоначальном виде; ощущавшими себя не только бенефициарами революции, но и ее деятелями, инструментами и проводниками. Исторический социолог Г. Дерлугьян называет наличие этой группы управленцев «военной тайной» большевиков: «…харизматичная бюрократия, соединившая силу государства с идеей прогресса и преодоления старого мира».

487

Антонова И. Диалоги об искусстве. Пятое измерение. – М.: АСТ, 2022.

488

Как вы относитесь к легендам об «энергетическом вампиризме» ИА? – «Ходили же разговоры, что она подпитывалась энергетикой. Я не верила в эти истории, я агностик, пока один человек, очень известный, из самых важных именно в отечественной культуре второй половины ХХ века, просто мне сказал: "Посидите, пожалуйста, я к вам подключился: у меня энергии мало, а у вас выше крыши, я совсем немножко заберу". Ну посидели, чай попили, посмотрели друг другу в глаза. Он сразу ожил. Я думаю, это, наверно, имеет под собой какую-то основу» (З. Трегулова. Личное интервью.).

489

О. Малинковская. Личное интервью.

490

Н. Сиповская. Личное интервью.

491

В. Мишин. Личное интервью.

492

Любимым словом ИА было «куражировать» (обозначавшее нечто среднее между поощрять и заводить-подталкивать-подначивать, провоцировать на смелые активные действия). Примеры словоупотребления: «Я буду счастлива, если в будущем останутся серьезные мастера, которые куражируют и очаровывают»; «Отнести его к числу художников, которые как-то меня куражируют в жизни, очаровывают, к которым хочется возвращаться, не могу»; «Важно куражировать людей бизнеса. Может, наши отечественные деловые круги будут более внимательны к искусству». Собственно, этим она и занималась – в первую очередь в своем Музее, но не только – всюду, докуда могла дотянуться. «Даже за девяносто, – замечает искусствовед К. Коробейникова, – она продолжала скакать в туфлях на каблучках по лестницам не только Пушкинского, но и, например, Лувра, который знала едва ли не наизусть. По театрам и рынкам, что посещала еженедельно. По аэропортам, где была постоянным гостем, потому что до последнего моталась по всему миру, читая лекции и инициируя выставочные проекты на условиях, которых можно "добиться только при личных встречах"… Она не истощала себя бесконечными заботами, а, наоборот, заряжала. Воздух вокруг нее был наэлектризован. Было невозможно не думать или думать о пустом, ничего не делать или заниматься ерундой. Она как будто бы ненавязчиво задавала высокий тон всему происходящему, и было неловко ему не соответствовать». «Она была великим провокатором, – вспоминала А. Познанская (https://www.cultradio.ru/brand/episode/id/62515/episode_id/2474876/.). – Если видела, что человек заводится, то она начинала жать. Психологически все время: расшевелить».

493

В. Мишин. Личное интервью.

494

В. Солкин. Личное интервью.

495

О. Малинковская. Личное интервью.

496

Я. Саркисов. Личное интервью.

497

Этот «вампирический шлейф» ИА проецируется – или даже «бросает странную тень» – и на Пушкинский в целом как на пространство: одновременно парадное, монументальное, патетическое, «жанлуидавидовское», ампирное – и «готическое», наполненное тревогой, наводненное оцепеневшими от ужаса кандидатами наук, скрывающимися за колоннами от встречи с центральной фигурой этого пространства – существом, о котором поговаривают, будто по ночам оно не то с торчащими наружу клыками расхаживает по залам своего Музея и разбивает гипсовые слепки палкой, не то висит головой вниз на втором этаже Итальянского дворика, прилепившись когтями к балюстраде. И если это не просто очередное образовательное учреждение в центре Москвы, но готический замок на вершине холма, отделенный от прочего города магической преградой и репутацией; «другое» место – то многое выглядит совсем иначе. Даже и самые ящики с иконической фотографии 1945 года – той самой, где ИА «принимает Дрезден», – в таком свете, точнее, тьме, тоже кажутся дракулианскими – да точно ли это ящики с «Сикстинской Мадонной»? Не гробы ли это с могильной землей, задекларированные на таможне как материал «для научных экспериментов»?

498

М. Костаки. Личное интервью.

499

Курбе, впрочем, возмущенный «плоскостью» «Олимпии», полагал, что это изначально один и тот же образ: «Это какая-то пиковая дама из колоды карт, отдыхающая после ванны!»

500

Мессерер Б. Указ. соч.

501

Reimer N. Op. cit.

502

Она предпочитала приглушенные, сдержанные, землистые цвета, ничего чересчур контрастного, ничего слишком яркого – как будто не доверяла цвету, больше полагаясь на форму. «Гамма Антоновой» – скорее нечто почти монохромное, что-то от Брака и Пикассо начала десятых годов – коричневый, сизый, жженая кость, натуральная сиена, реже бутылочный зеленый, темно-синий. Иногда – бежевый, грязно-белый, иногда с узором – геометрия или что-то вроде персидских огурцов – но никогда (ну хорошо – очень редко) фуксия, в стиле Меркель, никаких, упаси бог, виндзорских шляпок (хотя можно представить с сединой). В плане своих «вестиментарных практик» поздняя Антонова, несмотря на постоянно вменяемые ей аналогии, – абсолютно анти-Елизавета II или Меркель, монохромная и сдержанная; «стиль Антонова» – анти-фовизм и анти-поп-арт. (А впрочем, и яркое иногда носила – страха выглядеть малость экстравагантно то есть не было.)

503

Расторгуев А. Указ. соч.

504

Güttler H. Beutekunst? Ein kritischer Blick auf die deutsche Kulturpolitik. – Bonn: Bouvier, 2010. https://www.welt.de/print/die_welt/vermischtes/article13516350/Die-unbequeme-Beutekunst.html.

505

С учетом того что Эрмитаж сам отреставрировал 15 витражей, гюттлеровское «вдруг» выглядит несколько странным, тогда как версия М. Б. Пиотровского – более убедительной (http://www.kommersant.ru/doc.html?DocID=588569&IssueId=23446.): «– А получил ли Эрмитаж компенсацию за витражи Мариенкирхе? – Да, получил. Нашим законом компенсация предписана, и мы обязаны ее требовать. Когда мы посчитали, сколько Эрмитаж потратил на реставрацию и выставку (это принципиально: без выставки и публикации ничего нельзя передавать, потому что тогда мы действительно будем выглядеть бандитами), получилась сумма примерно 400 000 долларов. Но кое-кто из наших политиков счел, что мы просим слишком много. Это для нас оскорбительно: мы, вообще-то, четко и правильно считаем деньги. Потом в Германии стали говорить, что они столько дать не могут. В итоге какую-то компенсацию мы получили, но мне кажется, что в этих вещах мелкое крохоборство выглядит некрасиво».

506

Güttler H. Op. cit.

507

https://lenta.ru/news/2005/06/30/vitrag/.

508

https://www.kommersant.ru/doc/587851.

509

https://www.kommersant.ru/doc/587851.

510

https://www.kommersant.ru/doc/868837.

511

«Клад Приама», он же «Золото Шлимана», он же «Сокровища Трои», – одна из самых узнаваемых частей коллекции Пушкинского. Это не все, что собрал Шлиман, несколько сотен вещей находятся в Эрмитаже и в берлинских музеях, однако именно соусник, малая и большая диадемы, булавка с шестью сосудиками, золотой браслет плюс четыре декоративных каменных топора – два нефритовых, один жадеитовый, один лазуритовый – и еще 249 предметов, экспонирующиеся в ГМИИ, – наиболее ценные объекты из тех, что привез из своих турецких экспедиций Шлиман.

512

К. Акинша. Личное интервью.

513

Характерный штрих: после состоявшегося в Нью-Йорке симпозиума экспертов по проблеме перемещенного искусства вышел сборник выступлений всех 48 участников – в том числе Владимира Толстикова, Григория Козлова, Константина Акинши и Алексея Расторгуева. Единственным исключением стала ИА, которая в момент, когда книга была уже в типографии, уведомила издателей, «что она не позволит опубликовать свое выступление, учитывая те сложности, которые связаны с управлением трофейными коллекциями, и ту серьезность, с которой эта книга будет воспринята российским политическим истеблишментом». Тем не менее издатели сочли нужным опубликовать отчет, в котором сами пересказали выступление ИА – иногда с точными цитатами. Среди прочего там указывалось: «Не желая обсуждать действия советского руководства относительно перемещений, г-жа Антонова тем не менее ссылается на трудности, с которыми она и ее коллеги столкнулись в результате этих действий: "Мы все были заложниками многих ошибочных решений, относительно которых история вынесла свой суд". В том числе – решения наложить "режим секретности" на перемещенные объекты в государственных хранилищах. Среди тех людей, которые "ставили вопрос о необходимости открыть закрытые коллекции", Антонова назвала директоров Эрмитажа Артамонова и Пиотровского, а также себя и Б. Виппера из Пушкинского. Среди тех, к кому г-жа Антонова обращалась по этому вопросу, были министры культуры Фурцева, Демичев, Захаров и Губенко, а также, в 1990-е, Яковлев и Козырев». Далее ИА называет возвращение Дрезденской галереи «актом, не имеющим прецедентов в мировой истории». «Думаю, мне трудно – по многим причинам – полностью объективно обсуждать проблему перемещенных культурных ценностей и те потери, которые мы понесли во время Второй мировой войны. Война – и это не пустые слова – глубоко повлияла на жизни и сердца людей моего поколения. Для меня, специалиста по итальянскому искусству, "Сикстинская Мадонна" никогда не будет просто шедевром Рафаэля. Этот образ навсегда сплетен в моем сознании и в моей памяти с героическим спасением моей страны и моего народа от уничтожения, с героическим поступком матери, которая принесла в жертву своего сына. Конечно, эмоциональная сторона моих впечатлений не препятствует моему ясному пониманию того, что сегодня диалог следует продолжать. Сейчас мы отмечаем 50-ю годовщину конца Второй мировой войны. Но война на самом деле не закончена, поскольку мы так и не урегулировали неразрешенные вопросы в сфере культурной собственности. Я думаю, нам следует вспомнить о понятии совести, понятии, которое Гитлер полагал – к несчастью – химерой. В 1945 году в Нью-Йорке великий немецкий писатель Томас Манн прочел лекцию, которую назвал "Германия и немцы". В этой речи он высказал следующую глубокую мысль: "В конце концов, немецкая беда – это лишь образ общечеловеческой трагедии. В милосердии, которое так насущно необходимо сейчас Германии, нуждаемся мы все"» (The Spoils of War – World War II and Its Aftermath: The Loss, Reappearance and Recovery of Cultural Property / Ed. by E. Simpson. – New York: Harry N. Abrams, 1997.).

514

К. Акинша. Личное интервью.

515

https://www.zeit.de/2012/22/S-Sixtinische-Madonna.

516

https://taz.de/!1544685/.

517

Цит. по: Тетерятников В. Ограбят ли вновь русский народ? Трагическая судьба культурных ценностей, перемещенных в результате Второй мировой войны // Правда. 1996. 22 мая.

518

В. Толстиков. Личное интервью.

519

А. Расторгуев. Личное интервью.

520

Kerneck B. Das Museum als Trojanisches Pferd. https://taz.de/!14 60097/.

521

В. Толстиков. Личное интервью.

522

17 апреля 1996 года. http://file.magzdb.org/ul/1948/1996/Der%20Spiegel%201996–17.pdf.

523

В. Дудаков. Личное интервью.

524

Такого рода разворачивающиеся в заграничном антураже истории с участием ИА не единичны, и любопытно, что многие наблюдатели воспринимали ее в эти моменты не только как успешного оратора, но как воплощение «идеального государства» (на манер распространенных изображений-фантазий «идеального города») – способного заставить к себе прислушиваться не кольтом, но добрым словом. См., например, замечания В. Мишина («Ирина Александровна и Пиотровский – эти две фигуры долгое время представляли российский музейный мир за рубежом и делали это достойно, так что нам не было стыдно за страну»)(В. Мишин. Личное интервью.) и Б. Мессерера (Мессерер Б. Указ. соч.): «Меня всегда восхищало то, как Ирина Александровна вела переговоры с представителями иностранных музеев: держалась с достоинством, говорила свободно по-итальянски и по-французски. Это вселяло в меня чувство гордости за страну – есть такой человек, который может решать тонкие вопросы искусства… и вместе с тем соблюдать интересы нашего государства».

525

https://taz.de/!1461918.

526

Breyhan C. Das Thema Beutekunst ist fast so alt wie die Kunstgeschichte. https://www.kunstforum.de/artikel/das-thema-beutekunst-ist-fast-so-alt-wie-die-kunstgeschichte/.

527

И. Баканова. Личное интервью.

528

И. Баканова. Личное интервью.

529

Л. Акимова. Письменное интервью.

530

В. Толстиков. Личное интервью.

531

С. Загорская. Личное интервью, со ссылкой на рассказ И. Е. Даниловой.

532

Чья история, можно предположить, актуализовалась в сознании ИА в связи с «Орлеанской девой» Чайковского, которая время от времени попадалась ей в репертуарах оперных театров.

533

https://snob.ru/selected/entry/61529/?_ga=2.213401564.971212487.1623228714–739494376.1622895871.

534

Е. Деготь. Личное интервью.

535

Персонаж малоизвестной книги «Человек с яйцом» (2007); в нарицательном смысле – основоположник культа агрессивного милитаристского государства – национальной идеологии, которая в какой-то момент будет апроприирована обитателями Кремля.

536

К. Акинша. Личное интервью.

537

http://art-and-houses.ru/2017/07/25/petr-aven-ya-potratil-znachitelno-bolshe-1-mln-na-rossijskoe-sovremennoe-iskusstvo/.

538

А. Расторгуев. Личное интервью.

539

В. Дудаков. Личное интервью.

540

А. Расторгуев. Личное интервью.

541

Баканова И. В. Указ. соч.

542

Там же.

543

Она заработала довольно поздно, с 1980-го, и вылавливала всякую всячину. Так, в одном из отчетов 1980-х указано, что по ее рекомендациям Музей приобрел «Обручение св. Екатерины» Беллини, «Явление Мадонны святым и донатору» неизвестного мастера XVI века, «Обращение Савла» неизвестного мастера начала XVII века, портрет Олсуфьевой работы В. А. Серова, зарисовки Ленина, сделанные Л. О. Пастернаком на II конгрессе Коминтерна, а также мраморный бюст римского императора Марка Аврелия. Кроме того, при Музее работало специальное оценочное бюро – куда каждый желающий мог принести свой объект, от ржавой иголки до «Джоконды», и, заплатив три рубля, получить экспресс-заключение, является ли предмет тем, чем кажется, и какова его приблизительная художественная ценность. В отличие от антикварных лавок, Музей не работал как магазин и не перепродавал обнаруженные в потоке самотека вещи. В этом «пылесосе» не была ничего дурного – проблема лишь в том, что таким образом в Пушкинский попадало среди прочего и трофейное искусство, и впоследствии это даст недоброжелателям ИА повод обвинить ее (по должности входившую в состав закупочной комиссии) в «скупке краденого», поскольку теоретически, согласно международному законодательству, трофейное искусство должно было быть возвращено его истинным владельцам.

544

Мой Пушкинский // Огонек. 1998. № 35.

545

Отдел рукописей ГМИИ, документ 5–I–3861.

546

https://www.theartnewspaper.com/2011/11/01/pushkin-accused-of-displaying-a-fake.

547

Более всех прочих славилась своими открытиями – которые неизменно вызывали шквал аплодисментов у журналистов, но с меньшей охотой подтверждались учеными, особенно иностранными, – коллега ИА с первых ее дней в Музее К. М. Малицкая: еще в 1950-х годах она обнаружила в Одесском музее картину, опознанную как работа Караваджо под поздними записями: «Взятие Христа под стражу, или Поцелуй Иуды». (В 1960-м письменно – в журнале «Искусство» – подтвердил, что одесский Караваджо – подлинник, В. Н. Лазарев.) В 1967-м К. М. Малицкая «неоспоримо доказала», что полотно «Святая Юста» из Смоленской картинной галереи «принадлежит кисти испанского живописца XVI–XVII вв. Франсиско Сурбарана или одного из его последователей» (Московская правда. 1967. 18 марта.). Она же – проигнорировав отрезвляющее пророчество Михаила Алпатова, что «самые большие открытия ждут искусствоведов вовсе не на чердаках и в запасниках музеев, но коснутся самых известных в истории искусства произведений», – «установила, что хранившаяся в запасниках Музея небольшая картина "Монахиня на смертном ложе", которая считалась произведением неизвестного мастера XVIII века, принадлежит кисти великого испанского художника Франсиско де Гойи» (Открытие искусствоведа // Вечерняя Москва. 1966. 16 августа.). О. Никитюк рассказывает в мемуарах про «неприятную историю с картиной, считавшейся произведением Эль Греко, которую тут же включили в каталог музея, но о ней сделал свое замечание американский специалист Уизей, считая ее старой копией с портрета Эль Греко. Во всяком случае, вряд ли эту картину из-за ее качества стоило помещать в каталог Музея. Технологическое исследование было проведено после кончины Ксении Михайловны. Для нее это могло бы стать большим разочарованием и вызвать определенную негативную реакцию» (О. Никитюк. Воспоминания, рукопись.).

Впоследствии эстафету у К. Малицкой переняла В. Маркова – в отличие от своей предшественницы, международно признанный эксперт, автор курсов лекций по методике атрибуционной работы: ей удалось найти среди прочего двух настоящих Тицианов – сначала в 2004-м «Портрет кардинала Антониотто Паллавичини», затем «Венеру и Адониса».

548

В. Мишин. Личное интервью.

549

С. Загорская. Личное интервью.

550

https://www.youtube.com/watch?v=MTECQjFUy-s.

551

https://www.theartnewspaper.ru/posts/6368.

552

https://www.pushkinmuseum.art/data/fonds/europe_and_america/j/1001_2000/zh_123/index.php.

553

О. Никитюк. Воспоминания, рукопись в распоряжении автора.

554

Там же. Очерк «Ирина Александровна Кузнецова (1913–2002)».

555

Выписки автора из архива ГМИИ.

556

Выписки автора из архива ГМИИ.

557

Андреева О. Указ. соч.

558

http://expert.ru/russian_reporter/2014/09/zhdu-zelenyih-listochkov/.

559

https://www.youtube.com/watch?v=ec21V_kI_7E.

560

Любопытно, что 1977-й стал важной датой в эволюции имиджа антоновского Музея еще и для «другой стороны»: речь о выставке современного американского искусства, потрясшей – явно сильнее, чем непосредственного организатора, – «неофициальную Москву», свыкнувшуюся с тем, что ничего другого, кроме бесконечной советской войны реалистов с формалистами и абстракционистами, в своей жизни не увидит, и вдруг – в момент, когда не вполне легализован даже европейский модерн самого начала века и когда Пикассо вызывает у арт-истеблишмента СССР панические атаки, – обнаружившей, что в Пушкинском показывают Уорхола, Раушенберга и Джаспера Джонса.

С этого момента, во-первых, «тот» мир – отгораживавшийся от всего официального шестиметровыми заборами: «недоверие к советскому миру было тотальным», – точно не мог позволить себе роскошь игнорировать Пушкинский. А во-вторых, у глазам своим не веривших посетителей той выставки рано или поздно должен был возникнуть вопрос: раз в этом Музее такое возможно – и раз в нем показывают и современное советское искусство, – означает ли это, что Пушкинский начнет экспонировать и «прогрессивных» отечественных художников?

561

http://moscowartmagazine.com/issue/62/article/1287.

562

Например, весной 1989-го в СССР открылась грандиозная выставка «Эпоха открытий. Искусство ХХ века во Франции. К 200-летию Великой Французской революции» из Центра Помпиду и еще нескольких французских музеев. По каким-то причинам она была разделена на «головную» и «хвост», и ГМИИ взял к себе Пикассо, Матисса, Брака, Миро, Архипенко, Джакометти, Дерена – то есть официально «искусство 1900–1960-х», тогда как искусство 1960–1980-х ушло в ЦДХ. Следовало ли без боя отдавать ЦДХ такой козырь – большой вопрос; официальные объяснения – от «диссонансов между объектами французских "новых реалистов" и "классической" атмосферой Белого зала» до «так само получилось» – были призваны исключить версию об эстетическом вето, наложенном самой ИА; однако все знали, у кого в Музее было достаточно сил, чтобы обрубить своим карманным топориком этот сомнительный «хвост», ради которого пришлось бы уплотнять и так предельно насыщенную шедеврами экспозицию.

563

А. Данилова. Личное интервью.

564

Кусков С. И., Бессонова М. А. Разработка концепции показа в музее новейшего искусства. Принципы выставочной политики и комплектования // Бессонова М. Избранные труды: сборник. – М.: Baltrus, 2004.

565

Как ее характеризует один из самых ярких кураторов Пушкинского Александра Данилова, чьи слегка ироничные устные мемуары живо иллюстрируют вопрос об «отношениях» ИА с контемпорари-арт. «Ирина Александровна иногда позволяла себе в мой адрес… Я у нее была "некоторые, у которых история начинается с постмодернизма". Многие начинали на такое обижаться, но понятно, что это форма гротескная, утрированная… Я осталась в амплуа человека, который занимается помойкой. ИА меня представляла: "Это Саша, она у нас занимается тем, чем музей не занимается". Не особо поощряя, но и не препятствуя, однако, экзотической специализации своей сотрудницы, со временем ИА стала консультироваться с ней о текущих изменениях в иерархии ценностей: "Она у меня выспрашивала периодически: кто самый известный художник? Я: "Дэмиен Херст"» (А. Данилова. Личное интервью.). Эволюционировали ли отношения ИА с «современным искусством» – или они сложились раз и навсегда и дальше репертуара ГМНЗИ она так и не продвинулась? А. Данилова полагает, что приязнью к Матиссу все точно не ограничивалось. «Она очень любила Джексона Поллока… Много рассуждала о переосмыслении ХХ века…» И даже Херста? «Херст был ей несимпатичен, она его считала трюкачом – в отличие, например, от Поллока и Кифера, которые казались ей респектабельными мастерами».

566

В. Мизиано. Личное интервью.

567

В. Мизиано. Личное интервью; Мизиано В. Пять лекций о кураторстве. – М.: Ад Маргинем, 2014.

568

То, что барьер был именно поколенческим, а не персональным, подтверждает, по наблюдению Мизиано, тот факт, что люди, биологически более молодые, поначалу унаследовавшие от условного поколения шестидесятников подозрение к современному искусству («Я прекрасно помню, что на самой заре перестройки, когда прошли выставки Янкилевского и Кабакова на Малой Грузинской, мои друзья по Московскому университету Владимир Левашов и Екатерина Деготь стояли перед работами Янкилевского ‹…› и скептически говорили мне: "Ну и что, Витя, ты сейчас будешь убеждать нас, что это искусство?"») (В. Мизиано. Личное интервью.), смогли в какой-то момент «разблокироваться». Тогда как ИА, похоже, нет. Что, впрочем, компенсировалось, по мнению мемуариста, ее другими преимуществами: «Пушкинский был современен не потому, что показывал современное искусство, а потому, что показывал искусство современно».

569

https://www.kommersant.ru/doc/4221147?ysclid=m6pp4m5 wt5347107204.

570

История отношений «главного директора музея» с «главным художником эпохи» с самого начала развивалась в фарсовом ключе – и наполнена курьезами. Кабаков, у которого все официально-советское априори вызывало тотальное недоверие, тем не менее очень высоко ценил, в качестве легального антидота от тотальной пропаганды, большие советские музеи («У меня был тогда и остался по сей день невероятный культ музеев… Отношение к Третьяковской галерее, Пушкинскому, а потом и к Эрмитажу было абсолютно сакральное» (Кабаков И. Школа выживания // Эти странные семидесятые, или Потеря невинности / Сост. Г. Кизевальтер. – М.: Новое литературное обозрение, 2010.)) в целом и «все эти "зарубежные выставки" в частности: они воспринимались как инопланетные явления». Но знал ли Кабаков начала 1970-х, кто такая Антонова? Вряд ли; скорее всего, «директор Пушкинского» для его круга представлялась сюрреалистическим существом, управляющим помещением, где можно наткнуться одновременно на гипсового Дорифора, портрет Воллара, налбандяновского Ленина и шелкографию Лихтенштейна. Видела ли ИА что-то из произведений Кабакова? Крайне маловероятно. Во второй половине 1980-х у В. Мизиано возникла идея пригласить самого Кабакова в Пушкинский и устроить в лектории нечто вроде ознакомительного показа его работ для сотрудников: «В отдел научной документации, цокольный этаж, в узенькой каптерочке. Кабаков через маленький проектор прокрутил один из своих альбомов и прочитал свои тексты. Ирина Евгеньевна Данилова была человек не такого темперамента, как Антонова, ей не хватало… И как-то так держалась… безумно сдержанно. И Кабаков сказал: "Наверное, следующим этапом будет показать свой альбом в постели под одеялом". Закупка не состоялась, а вот прием в дар состоялся». Сама ИА при этом «не решалась откровенно накладывать вето и громить все это, но поддержки и симпатии никакой не выказывала» (В. Мизиано. Личное интервью.). Так или иначе, Кабаков оказался в собрании русско-советской графики ГМИИ, но не в списке приоритетов ИА. Когда в середине нулевых несколько заинтересованных лиц устроили этим двоим встречу (несмотря на то, что дело происходило в кабинете ИА, сложно было сказать, кто кому давал аудиенцию), посвященную возможности устроить в Музее его выставку, Кабаков, всегда относившийся к претензиям Пушкинского с иронией, якобы показал ИА книгу «образцов продукции» – заявив, что, по его мнению, это могла бы быть экспозиция на троих – «Шарль Розенталь, Игорь Спивак, ну и я». В ответ на что ИА – тоже якобы – заявила, что, по ЕЕ мнению, «Розенталь – может быть. Спивак точно да. А вот Кабаков ни за что» (https://tass.ru/opinions/5620462.). (Соль анекдота в том, что Розенталь и Спивак – художники, выдуманные самим Кабаковым.) ИА была не из тех людей, которые охотно позволяют другим шутить за свой счет, и наверняка поняла, что ее выставляют дурой. Словом, у «директора главного музея» было немного причин любить «современного художника номер один»; и, похоже, она просто не понимала, чем, собственно, она должна восхищаться в его творчестве, – да и, к ее чести, не делала вид, что понимает. По мнению «Коммерсанта», она «демонстративно» не появилась на вернисаже, когда в Пушкинском (не в главном здании) впервые показывали Кабаковых (официальная версия музея – она была в этот момент в Венеции на открытии архитектурной биеннале). Говорят, что «Муха с крыльями» была создана для демонстрации именно в Белом зале ГМИИ. Автор – в своей женской, эмилианской ипостаси – опроверг эти заявления на том основании, что «"Муха с крыльями" – это фикция. Нам не было дела до Белого зала. Просто условное, хотя и опознаваемое место. "Если бы, да кабы"… Мы и не предлагали этот проект музею, потому что он не должен там быть. Это тоже своего рода утопия. Фикция» (https://kultura-portal.ru/tree_new/cultpaper/article.jsp?number=791&crubric_id=1002077&rubric_id=200&pub_id=978253.). Такой же фикцией, надо полагать, являются и слухи, будто именно ИА на протяжении всего существования «Триумфа» блокировала лауреатство Кабакова, который был слишком очевидным претендентом на эту премию «по сумме заслуг» (и, не исключено, слишком часто публично называл ИА директором «театра мировых шедевров в фальшивках», рекомендуя ей без стеснения пополнять современное собрание цветаевскими методами: просто заказывая копии самых значительных произведений искусства теперь уже ХХ века).

571

Который, узнав об ее очередном плохо объяснимом «сдерживающем» решении, сказал где-то, что «ИА принадлежит к тому слою советской интеллигенции, который в сорок лет открыл для себя Пикассо и Матисса и до сих пор не может прийти в себя от этого открытия» (В. Мизиано. Личное интервью.). Чуть позже, покидая Музей, он в сердцах бросит ей в дверях: «Вы ненавидите все, что моложе вас», – имея в виду, разумеется, современное искусство. Обидевшись, она, по словам В. Мизиано, очень «взволнованно» стала рассказывать ему про свой (который он сам уважительно, но без малейших следов аффектации, называет) «шестидесятнический активизм»: выставки Тышлера и Леже. В 1990-м они все же рассорятся, тоже по ничтожному поводу; так ИА упустит компетентного сотрудника, способного собрать Пушкинскому эталонную коллекцию контемпорари-арт, создать концепцию музея-в-музее – и десятилетиями кураторствовать там в полную силу во славу ее самой.

572

Любопытна в этом контексте обращенная к одному из своих завотделов реплика ИА, зафиксированная протоколом заседания дирекции от мая 1985-го: «Вы не поставили вопрос об антирелигиозной пропаганде. Эту работу надо вести умно, тонко. Надо всегда видеть сверхзадачу в показе памятников. Какие выводы можно извлекать из анализа произведений искусства? Сейчас надо сильнее подчеркивать моменты: отражение искусством действительности. Надо на любом материале давать ответы на современные проблемы. Что касается популяризации искусства ХХ века, мы должны говорить и об отрицательных моментах в искусстве, с критикой их. Ваши сотрудники должны больше делать не просто рефераты по современному искусству, а в течение года быть готовыми руководить циклом. В 1986 году будет выставка Людвига. Как мы ее будем объяснять? Эта выставка дана на условиях контрпропаганды». То есть, видимо, ее разрешали, но со скрипом, при условии того, что экскурсоводы будут сопровождать просмотр своими пояснениями.

573

«У нас же, – ворчал художник О. Кулик, раздраженный тем, что ИА, в отличие от ее коллег из Петербурга, не хочет брать к себе современное искусство, а если берет, то делает это крайне непоследовательно и волюнтаристски, – есть только мадам Антонова, собака на сене… держит свою телегу тридцать лет ни взад ни вперед. Либо "Вечера Святослава Рихтера", либо выставка галереи "Марс", с которой она сильно прокололась. Берегла девственность, а потом дала черт знает кому из подворотни» (Бавильский Д. Скотомизация. Диалоги с Олегом Куликом. – М.: Ад Маргинем, 2004.).

574

М. Пиотровский. Личное интервью.

575

Выписки автора из архива ГМИИ.

576

Особенно подозрительные наблюдатели задавались вопросом, не является ли упорное нежелание ИА переименовывать музей признаком того, что на самом деле она – всегда крайне внимательно относившаяся к вопросам саморепрезентации – полагала, будто гораздо лучше было бы зарезервировать возможность Великого Переименования для неизбежного момента, когда общество поймет, ЧЬИМ именем следует назвать этот музей; КТО сделал для него больше, чем все остальные основатели, директоры и хранители, вместе взятые; кто там РАБОТАЛ – пока все остальные филонили, халтурили, просиживали штаны и гоняли чаи. Тем более – и об этом говорят многие сотрудники, – что «за границей ГМИИ и так давным-давно уже воспринимают именно как "музей Антоновой"» (Б. Перлов. Личное интервью.). Стоит ли говорить, что все эти подозрения не подтверждаются никакими документами – и приводятся здесь лишь потому, что автор этой книги убежден, что, независимо от их правдивости, такого рода решение вопроса о переименовании – в любом случае лучшее.

577

https://www.youtube.com/watch?v=OFbmTnTp9mM.

578

Если уж речь зашла о дворянских титулах: весной 2017-го ИА официально стала «княгиней и герцогиней»; во всяком случае, в антоновских папках архива ГМИИ хранится бумага с приказом следующего содержания: «От имени Председателя Русской императорской дворянской коллегии, г. Самара, № Д–6–2017. 28 марта 2017. На основании Устава Русской императорской Дворянской Коллегии утвердить решение. Антоновой Ирине Александровне – определить Дворянские титулы – Княгини и Герцогини и соответствующее к ней обращение "Ваше Сиятельство" и ее представление – Ее Сиятельство Княгиня и Герцогиня Ирина Александровна Антонова… прилагается титулование "Светлейшая" и соответствующее к ней обращение "Ваша Светлость" и ее представление – Ее Светлость Светлейшая Княгиня и Светлейшая Герцогиня Ирина Александровна Антонова, Светлейшее Высочество и соответствующее обращение – "Ваше Светлейшее Высочество". К Ирине Александровне, Ее Светлейшему Высочеству Светлейшей Княгине и Светлейшей Герцогине, прилагается титулование "Великая" и соответствующее к ней обращение "Ваше Высочество", и ее представление – Ее Высочество Великая Княгиня и Великая Герцогиня Ирина Александровна Антонова. "Ее Высочество Великая Княгиня и Великая Герцогиня" на подписанных документах может писаться сокращенно "Е.В.ВК.ВГ."». Хартия подписана именами трех сиятельных благородий: «Председатель Президиума: Юрий Гомонов. Вице-Председатель и статс-секретарь: Рамиль Рахматуллин. Ревизор: Садохин».

579

Также версию о «безумии» в качестве «объяснения» феномена характера ИА, говорят, разделял долго руководивший гравюрным кабинетом Музея крупный искусствовед Е. С. Левитин. В. Мишин не производит впечатление человека, потрясенного версией своих коллег, однако сам предпочитает намного более сдержанные формулировки: «ИА обладала какой-то особой энергетикой – это нечто, не поддающееся измерениям, но тем не менее реальное… Как магнитное поле. Я придумал себе такую теорию: у каждого есть такое поле – но у Антоновой, по сравнению со средним человеком, оно было существенно более интенсивным и агрессивным. И эта энергия чисто физиологически могла ранить человека, который приближался к ее источнику слишком близко, особенно в момент гнева ИА» (В. Мишин. Личное интервью.).

580

Поэтому большинство собеседников автора упоминают лишь о тех сомнениях, которые вызывала у коллег и партнеров ИА ее свойственная многим перфекционистам манера «перекраивать ею же утвержденные планы» – иногда в самый последний момент, «издеваясь над здравым смыслом», перечеркивая работу своих товарищей, а иногда и свою собственную; например, однажды сама ИА вечером перед открытием выставки принудила коллег устроить, несмотря на общее молчаливое сопротивление, радикальную перевеску нескольких работ, а явившись в зал на следующее утро, воскликнула: «Какой идиот это так повесил?!»

581

Еще одно пересечение Пушкинского и Пушкина: Музей как пространство, где статуи и люди преследуют друг друга. В этом смысле часто пересказывавшийся самой ИА сон, где она гонится за ускакавшим из Итальянского дворика кондотьером Коллеоне, есть не что иное, как инверсия «Медного всадника»; а ходивший по Москве в 1970-х слух о ее войне со статуями – соответственно «Дон Гуана». Особенно любопытно во всех этих инверсиях, что статуя обычно олицетворяет власть, государство, застывшую незыблемую силу, – но во всем, что касается ИА, это она корректирует поведение «государства», она гоняется за своим Гипсовым Всадником, это ее каблучки слышны не успевшим попрятаться по щелям культур-бюрократам «как будто грома грохотанье – тяжёло-звонкое скаканье по потрясённой мостовой».

582

Независимая газета. 2001. 1 июня.

583

М. Каменский. Личное интервью.

584

Е. Савостина. Личное интервью.

585

Н. Сиповская. Личное интервью.

586

М. Каменский. Личное интервью.

587

Еще один, важнейший источник ощущения «силы», «господства», «грозности» – та «радиация» от накопленного «облучения» искусством, которую ИА по роду занятий имела возможность чувствовать годами, десятилетиями – и превыше всего ценила каждый сеанс такого рода. Именно поэтому ей так важно было не любое искусство – но искусство особого периода и особой манеры; «шедевры», подлинные окна в горний мир, энергия которого – изливающаяся оттуда – способна преобразовать нашу действительность, вступать в резонанс с особенными личностями, «раздувать» заложенную в них божью искру. Отсюда же, кстати, и вызывавшая недоумение академика В. Лазарева «погоня» его бывшей студентки, директора музея слепков, именно за подлинниками: человек более трезвый и не поддающийся аффектам, он не мог понять смысл иррационального проекта превращения ГМИИ из учреждения с четко прописанной функцией – в некий «храм» всего прекрасного и подлинного. Любопытно в этом смысле, что лекции самой ИА об искусстве – это, по сути, не что иное, как пространные описания изображенного и перечисление того спектра аффектов, которые оно может в вас – и в ней – индуцировать; отсюда, видимо, и ее приязнь не к письму, а к устным выступлениям (хотя она умела и писать); она осознавала, что в письменном виде такого рода отчеты об «облучении» и «священнодействии» выглядит не столько искусствоведением, сколько парапсихологией.

588

Эйзенштейн С. Мемуары: В 2 т. Т. 1. – М.: Музей современного искусства «Гараж», 2000.

589

Koldehoff S. Op. cit.

590

По словам Р. Пучкова, он очень помог Музею в 1992 году, когда возникла ситуация с Музеем личных коллекций: «Финны практически все закончили, здание стояло выкрашенное, снабженное всеми системами, но не хватало 200 000 долларов расплатиться по последнему траншу – и все разводили руками, и единственный Губенко подключился, письма стал писать в Госплан: кое-как умудрились этот транш прогнать и сдать здание в эксплуатацию».

591

Поскольку неуживчивость и исключительно высокое самомнение ИА часто оборачивались против нее самой (там, где можно было избежать конфликта и трений, она не избегала (Я. Саркисов. Личное интервью.)), неудивительно, что такие руководители, как Б. Ельцин, просто предпочитали игнорировать Музей и его проблемы. Что поразительно – для такого дипломата, каким была ИА, – так это что она предпочла вступить в долгосрочную конфронтацию с президентом страны, в глазах которого директор ГМИИ, блокирующий возвращение трофеев, наделял легитимностью тех, кто не давал ему проводить законы через Думу. В итоге весьма долго Пушкинский оставался несколько в стороне от «государства», которому принадлежал; какие бы причины на то ни были, но Ельцин не приехал ни на «Золото Трои», ни на открытие самой грандиозной выставки 1990-х – «Москвы – Берлина». Мэр Ю. Лужков покровительствовал «своему» искусству – Церетели, Глазунову, Шилову. И тот и другой могли бы делать для ГМИИ гораздо, гораздо больше.

592

Обращения ИА в Минкульт образца начала 1990-х вызывают уважение своей деловитостью. Информируя начальство о ходе производственных работ для выставки «Творчество Й. Бойса», ИА упоминает задание изготовить рекламный щит на ограду следующего содержания: «Й. Бойс – Внутренняя Монголия, Чингизхан – шаманы – актрисы» (1992).

593

https://www.kommersant.ru/doc/202746.

594

В одном из отчетов о посещении Пушкинского М. Джексоном есть фотография, на которой главный герой позирует в Итальянском дворике, под Давидом – непосредственно под внушительным пахом последнего; спиной к объективу – вполоборота – стоит дама, чей контур плеч и характер седин позволяют опознать в ней ИА. Фотограф снял ее таким образом, чтобы она выглядела динозавром, живым пережитком СССР – однако нисколько не страшным: из своего кабинета «к Джексону» выползла, не шипит на него, руками не размахивает – видно, что она уже поняла правила игры и «открыта всему новому».

595

Русский телеграф. 1997. 19 декабря.

596

С. Стародубцев. Личное интервью.

597

М. Пиотровский. Личное интервью.

598

С. Стародубцев. Личное интервью.

599

Стародубцев С. П. Современные посетители как источник финансовых ресурсов для музея // Научно-просветительная работа в художественном музее на современном этапе: Доклады и тезисы. – СПб., 1996. С. 69–76.

600

Типичная для 1990-х история: в начале 1990-х, вспоминает С. Стародубцев, в отделе Египта, у С. Ходжаш, работала молодая женщина, подававшая большие надежды. Сделав на некой международной научной конференции блестящий доклад, она подала заявку на грант – раскопки в Египте, предполагаемое неизвестное захоронение в Долине Царей – и получила в Нью-Йорке финансирование как руководитель экспедиции, а затем нашла ровно то, что искала. Физически она работала в Нью-Йорке, но числилась сотрудником ГМИИ. «То есть музей имеет сотрудником мировую звезду. Но Антонова не нашла ничего лучшего, как поставить ей ультиматум – либо она оттуда возвращается, либо уходит из музея». «Богатство коллектива – чем лучше специалист, тем лучше музей. А она к этому относилась по-сталински. Заменить человека? Ну заменить» (С. Стародубцев. Личное интервью.).

601

М. Каменский. Личное интервью.

602

М. Каменский. Личное интервью.

603

М. Каменский. Личное интервью.

604

Т. Потапова. Личное интервью.

605

О. Малинковская. Личное интервью.

606

Я. Саркисов. Личное интервью.

607

Баранов А. Н. Указ. соч.

608

О. Анисимова. Личное интервью.

609

Я. К. Саркисов рассказывает, что, когда он пришел в Музей – а это был уже конец нулевых, 2008 год, – оклад директора составлял 70 000 рублей, зама – 50 000, сотрудников – в среднем 18 000. Не слишком многие готовы говорить о своей нищете – и по привычке держат стиффо-аппер-лип, – но те, кто все же говорил, называли цифры, что называется, «ниже рынка». Разумеется, кому-то нищета компенсировалась бонусами в виде командировок за границу – но в целом ИА полагала, что сама привилегия ассоциировать себя с великой институцией является эквивалентом сумм любого уровня баснословности. На практике это означало бедность быта, напоминающую послевоенную, где за банку растворимого кофе можно купить расположение целого отдела. Директор в этом смысле была весьма демократична – и вообще никогда никому не жаловалась на жизненные трудности; однако, если судить по довольно эмоциональным воспоминаниям многих работников, к середине 1990-х Пушкинский явно не был государством всеобщего социального благополучия.

610

Которая теоретически могла бы, без особых усилий, сдавать в аренду «импрессионистов» и помещения вокруг Волхонки, 12, чтобы тратить прибыли на себя, ближний круг и коллектив – ровно столько, сколько нужно, чтобы среди них не появился свой сноуден. Вместо этого ИА инвестировала все, чем могла распоряжаться, в новые выставки, освоение новых площадей и если не ремонт, то поддержание зданий в неаварийном состоянии.

611

https://www.kommersant.ru/doc/3323.

612

Р. Пучков. Личное интервью.

613

https://polit.ru/article/2008/02/20/pushk/.

614

Кое-какие золотовалютные резервы у Музея были; но, для того чтобы развернуть полноценное строительство и пополнять коллекции, их оказывалось недостаточно, поэтому по большей части деньги просто лежали на счетах – в ожидании момента, когда их станет достаточно много. Разумеется, это была своего рода подушка безопасности Музея; однако никаких гарантий того, что при попытке достать эту подушку не выяснится, что в сейфе пусто, – не было.

615

В архиве ГМИИ сохранилось письмо ИА от некоего Валерия К. (Кулакова? – неразборчиво), по которому можно понять, что и «Декабрьские вечера» в 1990-е уже перестали быть оазисом спокойствия. Автор письма, представляющий интересы пианиста Бориса Березовского, которого, кажется, раньше привечали в Пушкинском (он выступил там впервые в 1990-м, после победы на конкурсе Чайковского), а теперь по какой-то причине нет, жалуется, что в ходе переговоров с ББ разговаривали «в высокомерно-пренебрежительном тоне» («будь на месте Б. даже такой милый полудилетант, как Игнат С., и тот должен был бы обидеться»), предупреждает ИА, что ее имя «с неким отрицательным знаком будет вписано в историю русского исполнительства первой половины века будущего. Тот зальцбургский князь-епископ, который третировал Моцарта, вместе с Моцартом попал во все его биографии». Ремарка ИА? Правильно: «СМЕШНО!»

616

С. Стародубцев. Личное интервью.

617

https://www.nytimes.com/1998/09/18/arts/inside-art-the-hermitage-gets-some-help.html.

618

М. Пиотровский. Личное интервью.

619

З. Трегулова. Личное интервью.

620

З. Трегулова. Личное интервью.

621

Е. Савостина. Личное интервью.

622

http://avvakumov.com/CuratOrg/Stories/Entries/2020/12/12_TROFEJNOE_ISKUSSTVO.html.

623

М. Каменский. Личное интервью.

624

М. Каменский. Личное интервью.

625

М. Каменский. Личное интервью.

626

М. Каменский. Личное интервью.

627

Сперлинг Х. Лидия Делекторская // Лидия Делекторская – Анри Матисс. Взгляд из Москвы / Сост. И. Антонова, Е. Георгиевская, В. Мишин. – М.: Художник и книга, 2002.

628

Антонова И. Слово о Л. Н. Делекторской // Лидия Делекторская – Анри Матисс. Взгляд из Москвы.

629

Полагавшей своим долгом помогать всем, кто хорошо к ней относится. Сотрудники Пушкинского на протяжении десятилетий могли бесплатно останавливаться у нее в парижской квартире. Женская солидарность Лидии Николаевны простиралась столь далеко, что она даже передавала сотрудницам ГМИИ из Парижа дефицитное нижнее белье – возможно, в 1970–1980-е одной-двум, но к началу 1990-х уже тридцати (!) женщинам: «размеры она знала» (М. Костаки. Личное интервью.).

630

Антонова И. Об искусстве и жизни. Разговоры между делом.

631

Письма Л. Делекторской // Лидия Делекторская – Анри Матисс. Взгляд из Москвы.

632

Встречи с Л. Н. Делекторской // Лидия Делекторская – Анри Матисс. Взгляд из Москвы.

633

Антонова И. Слово о Л. Н. Делекторской.

634

З. Трегулова. Личное интервью.

635

https://www.vogue.ru/lifestyle/pamyati-iriny-antonovoj-neopublikovannoe-intervyu-legendarnogo-direktora-pushkinskogo.

636

Андреева О. Указ. соч.

637

Однако имела опыт подлинно рабочей жизни: с ведрами и тряпками вытирала лужи из-под протекшей крыши Музея и своими руками двигала и носила тяжелые скульптуры. С учетом того что до прихода в Музей ИА несколько военных лет проработала в армейском госпитале, никто не может сказать, что ее пролетарское прошлое – миф; да, это не сталелитейное производство и не работа в колхозе, а достаточно престижная («интеллигентная») профессия, но тем не менее по-настоящему тяжелая. Эта (лишь отчасти точная) идентификация себя с музейным «рабочим классом» существенна для ИА не только потому, что это было крайне уместно в государстве того типа, где она родилась и чью идеологию осознанно разделяла, но еще и потому, что она легла в основу ее публичной идентичности: директор селф-мейд, «из народа», выдвиженец из низов. Характерно, однако, что, рассказывая о своем «пролетарском» опыте, ИА не упоминала ни об обретении классового самосознания, ни о возникновении чувства классовой и/или гендерной солидарности с другими представительницами «рабочего класса», ни, тем более, о желании совместно бороться за свои права – видимо, просто в силу своего «ницшеанского» характера; она никогда и ни с кем не собиралась разделять свое пресловутое «одиночество на вершине» – ни с мужчинами, ни с женщинами; одно дело «женственность» – и другое быть «женщиной как все». Ощущать себя «обычной женщиной» было для нее родом слабости – и, раз так, какой смысл проявлять солидарность со слабыми.

638

В. Солкин. Личное интервью.

639

https://www.mk.ru/culture/2017/04/12/irina-antonova-rasskazala-o-kartine-zastavivshey-ee-plakat-pronzitelnaya-nota.html.

640

Антонова И. Поговорим об искусстве. Пятое измерение. – М.: АСТ, 2024.

641

Сама ИА, рассказывая об атмосфере, царившей на Волхонке во второй половине 1940-х, вспоминает, например, что к ее предшественнику, директору С. Меркурову, в Музей часто приходила балерина Семенова, и однажды она сама видела, как те «целовались за ящиками с перемещенными ценностями» (https://afisha.sevastopol.su/vsyo-dolzhno-byt-k-dobru-elegiya-na-smert-iriny-antonovoj/.) (не так уж и удивительно, учитывая, что С. Меркуров был автором не только общеизвестной статуи Ленина на крыше Дворца Советов, но и эротической азбуки с рисунками, которые способны произвести впечатление даже на людей, родившихся после 2000 года).

642

Именно ее выпадало изображать на капустниках самым привлекательным сотрудницам Пушкинского: облекшись в телесного цвета трико, возлежать на столе в соответствующей позе, пока дежурный зануда-«экскурсовод» зачитывал пародийный искусствоведческий комментарий.

643

Алпатов М. В. Этюды по всеобщей истории искусств. – М.: Советский художник, 1979.

644

Ср. воспоминания С. Ходжаш в музейной стенгазете конца 1970-х: «Капустник 1955 года. Володя Леонович в роли Мадонны, прекрасная шоколадница в роли буфетчицы Нюры. Как молоды мы были – не понимая, что это были лучшие времена нашего буфета. Цени настоящее». Впрочем, В. Мишин, представитель следующего музейного поколения, гораздо скептичнее: «Тогда на этом лежала какая-то тяжесть – шутить можно было, но до известного предела. Были границы, которые не надо было переходить. Это не такой карнавал, где люди полностью раскрепощались. Поэтому настоящего "веселья" не было никогда» (В. Мишин. Личное интервью.).

645

https://www.artothek.de/de/kuenstler.

646

https://www.svoboda.org/a/24598738.html. [Ресурс внесен в реестр иностранных агентов. – Прим. ред.].

647

А вернее сказать, при Зильберштейне. Илья Самойлович Зильберштейн (1905–1988) был литературовед, издатель (это он придумал и, начиная с 1931 года, редактировал серию сборников «Литературное наследство»), писатель (среди прочего незадачливый лениновед, чья книга о молодом Ленине вызвала в 1929 году гнев младшей сестры главного героя – но даже и эта скандальная история удивительным образом не перечеркнула ему карьеру), просветитель (именно он начал первым легализовать в публичной советской сфере если не весь авангард, то все еще казавшихся крамолой мирискусников; то есть, по сути, стал рыхлить почву для «Москвы – Парижа») и одержимый приобретатель разного рода антиквариата, пользовавшийся огромным авторитетом в разных сферах, от полуподпольного сообщества коллекционеров до ЦК КПСС. Притом что коллекционерство рассматривалось как «сомнительное, может быть, даже не совместимое с социалистическим образом жизни» занятие(Антонова И. Дары музею личных коллекций // Огонек. 1988. № 35.), о природе и экономико-идеологической подоплеке той феноменальной толерантности, которую СССР проявлял к полутеневой деятельности своего гражданина, можно только догадываться.

ИА утверждает, что знала о Зильберштейне «еще студенткой Московского университета, когда слушала его выступления на разного рода научных заседаниях» (Антонова И. Об искусстве и жизни. Разговоры между делом.). Лично они познакомились в районе 1973 года, когда в Пушкинском – в отличие от многих коллег, Илья Самойлович не делал из своей коллекции тайну и охотно предъявлял ее массам – под эгидой Фурцевой была организована выставка западноевропейского искусства «из собрания доктора искусствоведения» Зильберштейна, причем каталог (со вступительной статьей главного героя) готовили под редакцией самой И. Даниловой, а статьи в прессе писал не кто иной, как академик В. Н. Лазарев.

Несмотря на разницу в возрасте, в смысле статуса Ирина Александровна и Илья Самойлович были приблизительно ровней друг другу; ощутив, что у них много совпадающих интересов, они общались все теснее – до такой степени, что, припоминает ИА, Илья Самойлович приобрел обыкновение время от времени будить ее в шесть утра телефонным звонком, пользуясь в качестве аргумента репликой «Хватит дрыхнуть!»(Диалог-воспоминание Ирины Александровны Антоновой и Натальи Борисовны Волковой об Илье Зильберштейне. https://soundcloud.com/user-37232374/crkbuy4piwmb?utm_source=www.tg-m.ru&utm_campaign=wtshare&utm_medium=widget&utm_content=https%253A%252F%252Fsoundcloud.com%252Fuser-37232374%252Fcrkbuy4piwmb.), с намерением, например, узнать, сколько было вчера посетителей на «его» выставке.

Бытовая эксцентричность И. С. Зильберштейна уравновешивалась и даже затмевалась другими, еще более яркими качествами его личности. Он мог уехать в Париж «в командировку» с десятью долларами в кармане – и вернуться с чемоданами картин, рисунков, гравюр, автографов и непотраченными десятью долларами: обычно ему удавалось убедить владельцев тех или иных сокровищ отдать ему их бесплатно.

Предприимчивый, как персонажи Драйзера, и энергичный, как герои Спилберга, Зильберштейн обладал настолько ярко выраженным холерическим темпераментом, что ИА на его фоне – в это сложно поверить, но это так – производила впечатление анемичной и флегматичной; и все же именно она оказалась той анакондой, которая, всячески ублажая эту бодливую корову и потворствуя ее чудачествам, в конце концов умудрилась заглотить и переварить ее, и это была славная добыча: за несколько десятилетий азартной охоты Зильберштейн собрал, видимо, лучшую частную коллекцию не-«контемпорари» искусства в СССР.

Новаторская для СССР идея поместить эту коллекцию в особый, еще не существующий, который только предстояло создать, музей – осенила И. С. Зильберштейна, видимо, одновременно с первой выставкой принадлежавших ему вещей в Пушкинском. Именно тогда, в 1973-м, он выбрал ИА своей суженой, приглядел себе здание «Автоэкспорта» (Волхонка, 14, нынешняя Галерея искусства стран Европы и Америки XIX–XX веков) – и направил всю свою неукротимую энергию на то, чтобы «пробить» этот беспримерный проект. Забрасывая письмами с разного рода посулами официальные инстанции, одновременно он таскал ИА (для которой возможность подключиться к труднодоступным для нее полуподпольным сетям дилеров и коллекционеров наверняка выглядела привлекательной) по известным только ему адресам – смотреть частные коллекции, которые, по его мнению, следовало заполучить Музею – и не только картин или графики, но и кукол, икон, самоваров и бог весть чего еще (с аргументом «Ну какой-то развлекательный дивертисмент у вас должен быть!» (https://soundcloud.com/user-37232374/crkbuy4piwmb.)). Во Франции, где он был вхож в салоны, которые посещала старая русская эмиграция, он представлял ИА в качестве директора музея пусть большевистского, но такого, куда не то что не стыдно, но насущно необходимо передать все сколько-нибудь ценное из частных художественных собраний. ИА особенно запомнился «вечер у графини Зубовой».

Убедившись к середине 1980-х, что первая часть плана реализована и недвижимость перешла в руки его компаньонши, Зильберштейн устроил себе в Пушкинском – под эгидой Р. М. Горбачевой, чьим доверенным лицом, не сказать консильери, он каким-то образом оказался, – грандиозную выставку теперь уже и отечественной части своей коллекции, а затем, как и обещал, сам оставшись в квартире с голыми стенами, благородно передал ГМИИ все свое собрание целиком – более 2200 вещей плюс чуть ли не десятки тысяч рукописей. До собственно Музея личных коллекций он не дожил: тот открылся в январе 1994-го (а десять лет спустя переехал на Волхонку, 10, справа от клейновского здания).

Некоторые полагают, будто на самом деле Музей личных коллекций был для ИА, крайне неохотно бравшей на себя обязательства играть по чьим-либо чужим (в данном случае зильберштейновским) правилам, чем-то вроде декоративного учреждения, подлинная функция которого – выражаясь вульгарно – «пылесосить» коллекционеров и работать витриной, которая в состоянии убедить потенциальных дарителей, что те могут рассчитывать в ГМИИ не только на отдельные временные выставки, но и получат в свое распоряжение на веки вечные отдельные залы и прочие привилегии. «Таким образом, – уверяла ИА, описывая преимущества дарения вещей именно в свой Музей, – мы делаем это аттрактивным. Вы попадете в мейнстрим, как говорится» (Гении коллекционирования. Интервью с Ириной Антоновой. http://u-art.ru/en/interviews/genii-kollektsionirovaniya/.).

648

В. Дудаков. Личное интервью.

649

В. Дудаков. Личное интервью.

650

Первые сведения о преподавательской деятельности ИА восходят к 1940-м (1949-й – история искусств во Всесоюзном театрально-техническом художественном училище (ныне ТХТК); в 1959-м она будет вести тот же предмет в Московском текстильном институте (ныне МГТУ им. А. Н. Косыгина), а отзывы о ней в качестве выдающегося лектора (мы берем здесь не ее работу в лектории ГМИИ, но выступления на чужом поле) многочисленны и разнообразны. Так, искусствовед А. Баранов, долго работавший в Музее, пишет (Баранов А. Н. Указ. соч.), что «сначала узнал ИА как преподавателя: в 1970 или 1971-м она читала нам в МГУ курс музееведения. Когда я пришел поступать на работу в музей, она помнила меня в лицо как бывшего своего слушателя». Л. А. Беляев, член-корреспондент РАН, главный редактор журнала «Российская археология», слушал курс лекций ИА по музееведению на истфаке МГУ в конце 1960-х и утверждает, что тот резко выделялся из стандартного ряда – и запомнился больше прочих искусствоведческих. Это было «практическое искусствознание» – ИА пыталась привить студентам «навык непредвзятого, десакрализованного подхода к предмету». Смысл курса состоял в том, чтобы «в сжатом виде показать "в деле" всё вообще ремесло искусствоведа, привить основы практического исследовательского подхода»: как функционирует тот или иной арт-объект, помимо «общей истории искусства», «в среде знатоков, собирателей и хранителей, тем самым неожиданно прочно и ярко вплетаясь в мировую историю». «Рукотворный шедевр переставал быть созданием одного только художника – рядом с ним появлялся заказчик. ‹…› Нам демонстрировали ‹…› из каких винтиков возникает знание истории искусства, как делается эта наука и (в разные эпохи по-разному) само искусство». Она водила студентов в свой Музей – и показывала, что и как «изменяется в картине за 300–400 лет, которые протекли с момента ее создания, и какие особенности техники старых мастеров нужно учитывать, чтобы правильно оценить возможные искажения. Как влияют на художественное восприятие ‹…› метод показа, естественное старение вещи и ее "омолаживание" в руках реставратора». «Деловая, энергичная и элегантная, но ничуть не замороженная (в ней не было ничего "жреческого"), Ирина Александровна уверенной рукой сдирала с произведений (да и с самой науки тоже) наружный, видимый слой, на работу с которым ориентировала нас общая методика изучения искусства». Очень востребованным оказался ее опыт знакомства с устройством иностранных музеев: «Рассказ о зарубежных музеях и памятниках показывал их не как некую данность, существующую уже не одно столетие, а как событие сегодняшнего дня, которое можно наблюдать в становлении и изменении». «Впервые, и чуть не единственный раз за время моего обучения в МГУ, профессор демонстрировал, что история искусства – не род изощренной беллетристики. Что это наука, строго использующая специально для нее разрабатываемые исследовательские процедуры, приводящие к выводам с такой же логической непреложностью, как и в любой другой научной дисциплине»(Беляев Л. А. Хлеб науки (из рассказов о моих учителях). Рукопись любезно предоставлена автору А. М. Беляевой.). В середине 1990-х ИА станет академиком Академии образования – с одной стороны, чистая формальность, уберегавшая ее от увольнения по наступлении пенсионного возраста, с другой – признание ее педагогических талантов.

651

В. Дудаков. Личное интервью.

652

В. Дудаков. Личное интервью.

653

Справедливости ради, у ИА были дома – она упоминала об этом в интервью – «несколько картин Тышлера, Мессерера, Гуэрры, даже работа Бакста, но это подарки, я ничего не покупала и все завещаю музею…»; действительно, это никоим образом не было собранием, а она не была коллекционершей. Дудаков упоминает о том, что, вообще-то, это этика музейных работников – не собирать личную коллекцию. В этом смысле Антонова «никогда – это я исключаю абсолютно – не замешана ни в чем, ни в фальсификации экспертиз, ни в собирательстве». – «Это важно для коллекционера, принимающего решение о том, куда передать свое собрание?» – «Абсолютно, сто процентов. Это очень важная черта, и она была абсолютно стерильна в этом смысле: никакой коммерции, даже никаких разговоров быть не могло. Святая. Не только сама – запрещала всем в музее». – «Это скорее исключение для директора крупного музея?» Дудаков кивает.

654

Е. Деготь. Личное интервью.

655

Баранов А. Н. Указ. соч.

656

Об этом свидетельствует, например, хранящаяся в архиве ГМИИ справка о поступлении членских взносов за 2010 год, по которой ясно, что с каждого попечителя предполагалось взимать 5 миллионов рублей (около 160 000 долларов). Против фамилий П. Авена, М. Куснировича, А. Акимова («Газпромбанк») стоят отметки, свидетельствующие о том, что урожай собран и закрома наполнены; с остальными благотворителями все менее однозначно: один «просит зачесть взносы прошлых лет – (33,5 млн р с 2006 по 2009)», другая помечена унылой ремаркой «на связь не выходит, похоже не хочет участвовать». Согласно реалистическому плану, предполагается собрать с попечителей 55 миллионов рублей; это меньше 2 миллионов долларов, Рафаэля, конечно, не купишь, но заплатить за страховку скрипки Страдивари для «Декабрьских» все-таки можно.

657

https://www.kommersant.ru/doc/1143482?ysclid=lnfuqusuz0479495093.

658

Р. Пучков. Личное интервью.

659

Отношения с М. Куснировичем (к сожалению, не ответившим на письмо автора от 15.12.2021 с просьбой побеседовать о его опыте общения с ИА) выглядели в случае ИА особенно запутанными – и включали в себя участие в попечительском совете «Черешневого леса» в статусе «хозяйки фестиваля», умеренно деловые поездки по его приглашению на Капри, сердечное согласие с его матерью Эдит Куснирович, прием любезно преподнесенного им к 85-летию гигантского, в виде Музея, украшенного сиренью торта (http://www.dvoinik.ru/2007/03.20.htm.), а также – по непроверенным, но хорошо сообразующимся с ее публичными намеками сведениям – жалобы на бизнесмена едва ли не в Кремль.

660

Я. Саркисов. Личное интервью.

661

Я. Саркисов. Личное интервью.

662

Я. Саркисов. Личное интервью.

663

https://www.kommersant.ru/doc/2249182.

664

Я. Саркисов. Личное интервью.

665

С. Стародубцев. Личное интервью.

666

Еще один вымышленный персонаж, способный стать ключом к одному из аспектов личности ИА, – Деточкин из фильма «Берегись автомобиля». Не слишком часто публично выступая экспертом по кино, ИА делала исключение для Э. А. Рязанова (который был ее более-менее ровесником, которого она почитала себе «ровней» по социальному статусу, с которым дружила, троекратно челомкалась при встрече – и умела продемонстрировать ему самый обворожительный вариант самой себя из возможных) – и с почтением отзывалась о «великих уроках», которые «невольно извлечь из самой ткани этих произведений»; «его герои – это мы». Похоже, в «поздний» период Деточкин оказался для ИА некоторым образом ролевой моделью поведения человека при капитализме. ИА не была добрым и мягким человеком, как герой Рязанова, и комичной недотепистости деточкинской в ней не было. Но, как и Деточкина, ее раздражало, что в общественной иерархии верхние позиции заняли не те, кто «честно трудится ради общего блага». Не то чтобы это раздражение было идеей-фикс ИА: она не нарушала закон ради восстановления справедливости и вообще не была одержима идеей насильственного перераспределения доходов, полагая это функцией государства, – однако и не скрывала своего отвращения к разного рода «ворам и взяточникам» – даже если надевала на встречу с тем или иным Стелькиным самую приторную из своих улыбок. Кстати, как и Деточкин, ИА тоже была одержима «честным делом», годами собирала довольно крупные суммы за аренду принадлежавшей Музею недвижимости, трясла капиталистов как грушу – но вместо того, чтобы потратить хоть что-нибудь из этого на себя (или на коллектив музея, стонущий от нищеты), отправляла средства не в детдом, конечно (хотя, бывало, и туда: так, в протоколах заседаний дирекции за 1990 год зафиксирована реплика ИА о том, что «вчера Музей перечислил 15 тыс. рублей в Советский детский фонд. Мы точно знаем, что ни один рубль не пойдет на администрацию»), но на строительство музейного детского центра, на новые здания и т. п. – и тоже оставляла себе из выручки только на накладные расходы.

667

Надо сказать, в каком-то смысле ИА действовала в духе своего равновеликого предшественника; во всяком случае, на одном из ученых советов искусствовед А. Сидоров, рассказывая о знакомстве с Цветаевым, упоминает, что тому была свойственна манера в шутливой манере говорить о своих знакомых: «Я сегодня у Юши вытащил сто тысяч», причем «так называемый "Юша" – это был небезызвестный Нечаев-Мальцов, самый знаменитый миллионер-жертвователь на Музей».

668

Р. Пучков. Личное интервью.

669

Дорогу дарителю // Огонек. 2013. № 9.

670

В этом выборе – именно итальянистики в качестве области специализации – чувствуется, пожалуй, помимо личных предпочтений, и определенный «вкус эпохи», благоволившей этому типу искусства: «государева дорога» пролегала именно в итальянском направлении. Сталинская Москва, замечает исследовательница К. Кларк (Кларк К. Указ. соч.), в качестве эстетического центра ориентировалась именно на Рим, точнее, на антично-ренессансно-классицистскую эстетику, с намеком на возникновение нового Рима – в Москве.

671

Антонова И. Об искусстве и жизни. Разговоры между делом.

672

Паоло Веронезе / Сост. и авт. вступ. ст. И. Антонова. – М.: Государственное издательство изобразительного искусства СССР, 1963.

673

Судя по сохранившимся в архиве ГМИИ стенгазетам, уже в 1940-е Музей был площадкой, привлекавшей далеко не только художников; правда, «светская жизнь» была весьма политизированной; так, например, 26 октября 1949 года здесь устраивается вечер к 30-летнему юбилею «ленинско-сталинского» комсомола с участием писателя Горбатова, молодых поэтов Щипачева и Межирова, поэтов-студентов Литинститута Солоухина и Кобзева.

674

http://expert.ru/russian_reporter/2014/09/zhdu-zelenyih-listochkov/)).

675

Известия. 2020. 2 декабря.

676

https://www.kommersant.ru/doc/753042.

677

РИА Новости. 2012. 20 марта.

678

https://www.mk.ru/culture/2017/04/12/irina-antonova-rasskazala-o-kartine-zastavivshey-ee-plakat-pronzitelnaya-nota.html?ysclid=m6q8r0seqd218119913.

679

https://art.1sept.ru/article.php?ID=200200801.

680

О. Малинковская. Личное интервью.

681

О характере светской жизни ИА в этот период можно судить по регулярно попадавшим в прессу отчетам о ее деятельности в качестве попечителя фестиваля «Черешневый лес». Вот 2007-й – она на Капри, в веселеньком «билайновском» шарфике и панаме, перетянутой розовой, с надписью «Черешневый лес» лентой, запрыгивает в кабриолет (https://www.kommersant.ru/gallery/763784#id124486.). Вот самолично водит «светских персонажей» с экскурсией по венецианским мостикам. Вот… Разумеется, «светская жизнь» не сводилась исключительно к «упоению» раутами, приемами и суаре; дипломат А. Бусыгин вспоминает, как на одном из таких приемов в Милане – на открытии в 2011 году выставки импрессионистов из ГМИИ – ИА «буквально вымаливала» у директрисы Пинакотеки Брера согласие направить «Мертвого Христа» Мантеньи в Москву. «ИА каждую минуту пребывания в галерее использовала для дела» (А. Бусыгин. Личное интервью.).

682

Андреева Е. Понтюс Хюльтен и музейные революции на территориях Москвы и Петербурга. https://thefebruaryjournal.org/files/03/340_9d73db0dc9d0a3d0c78ad22d9f93995848c9d625.pdf.

683

Виппер Б. Р. Очерки голландской живописи эпохи расцвета (1640–1670). – М.: Искусство, 1962.

684

https://www.youtube.com/watch?v=KQWgmM9nANI.

685

И. Баканова. Личное интервью.

686

ng.ru›culture/2008–09–25/8_antonova.html.

687

Н. Сиповская. Личное интервью.

688

Глубина эмоциональной связи, возникшей у ИА с ГМНЗИ «еще в молодости», остается под вопросом. В ГМНЗИ ее – вместе с группой студентов – привел в январе 1941-го их научный руководитель М. Алпатов – и, судя по воспоминаниям ИА, это ее первое посещение музея: до того «искусством не интересовалась». То, что она там увидела – в особенности Ван Гог и Матисс, произвело на нее сильное впечатление; она принялась «забегать» туда еженедельно; недолго, однако, – в войну музей закроют и эвакуируют – и потом он так уже и не открылся. В следующий раз она увидела эти картины уже у себя, в Пушкинском (вряд ли в момент дележа 1948 года – маловероятно, что Орбели с Меркуровым пригласили ее поприсутствовать; скорее всего, уже после «Подарков Сталину», при директоре А. Замошкине).

689

Сокровище, чудесным образом оказавшееся в России, все время притягивало разного рода прожектеров и авантюристов. Искусствовед Г. Козлов (Козлов Г. Покушение на искусство. – М.: Слово 2009.) рассказывает, как в 1954 году Пушкинский (и Эрмитаж) чуть не лишился, одновременно с Дрезденской, еще и Щукина – Морозова: некий американский юрист по имени Макдаффи, познакомившийся в 1945-м с Хрущевым, слышал, что у русских есть клондайк, которым они практически не пользуются. Узнав, что коллекции ГМНЗИ расформированы, он в 1954-м отправился в Москву – по его сведениям, их целиком перенесли в Пушкинский. Перед отбытием он предложил А. Барру, великому директору МоМА, посредничество, и тот, понимая, о чем речь, поднял на уши всех попечителей музея, которые согласились выписать чек на любую сумму. Оказавшись в СССР, Макдаффи уже подсунул было список желаемых вещей своему вроде как приятелю Хрущеву, однако тот вдруг – видимо, не желая ассоциироваться со сталинской политикой музейных распродаж – отказал. По версии И. Голомштока, уже после «разгрома» и «раздела», в конце 1940-х, «было дано указание составить списки всех экспонатов для продажи за границу. <Искусствовед> Виктор Никитич <Лазарев> убеждал сотрудников музеев затягивать дело как можно дольше. И они тянули. После смерти Сталина продажа была отменена».

Как бы то ни было, финалом «миссии» стало не только чудесное спасение коллекции; Макдаффи закинул сразу две удочки – не согласится ли Хрущев рассмотреть вопрос о возможности приобретения, а также о выставочных обменах – и вот как раз во втором случае поплавок резко пошел вниз. Осознав, что коллекция ГМНЗИ представляет собой серьезную ценность, Хрущев – чья политика в этом вопросе из сегодняшнего дня выглядит очень современной: не давал распродавать свое, отдал нелегальное чужое – предложил использовать ее как материал для культурного обмена – и дал зеленый свет сотрудничеству отдела культуры ЦК, Минкульта и подведомственных им наследников ГМНЗИ с иностранными музеями. И в Пушкинском – ставшим главным бенефициаром всей истории – тоже поняли, что у Музея есть не просто замечательные картины, а валюта, которую можно обменивать на все что угодно – от Леонардо до Поллока. Собственно, об огромном потенциале коллекции – и приближении «золотого века» Музея – можно судить уже по множеству сохранившихся в архиве писем, которые приходили на имя Замошкина, Виппера или Губера от директоров музеев – с просьбой предоставить ту или иную вещь на выставку – и от издателей разного рода каталогов со всего мира с вопросом о возможности воспроизведения. Пушкинский сидел на сокровище – оставалось лишь найти того/ту, кто найдет способ распорядиться им наилучшим образом и превратить в капитал. То есть не Антонова запустила этот выставочный поршень? «Она и не могла! Это все запущено в 1950-е годы. Кто такая Антонова в 1955–56–57 году? Она вообще к этому не имела никакого отношения, не будучи человеком, принимающим решения. Она была одним из сотрудников Пушкинского музея, она даже завотделом не была» (Г. Козлов. Личное интервью.). Однако ж, оказавшись за рулем, она нажмет на газ – и машина поедет быстро и в верном направлении.

690

https://snob.ru/selected/entry/60756/?_ga=2.221262672.971212487.1623228714–739494376.1622895871.

691

В целом частотность упоминания имен бывших владельцев в репликах ИА до 1990-х, когда Пушкинскому во Франции пришлось судиться с наследниками Щукина и Морозова, была крайне низка. Более того, ИА, по словам своих сотрудников, довольно долго запрещала ставить эти самые имена на этикетках картин (где указание происхождения – очень широко распространенная практика). Об этом упоминает и М. Б. Пиотровский: «Она принципиально не торопилась ставить имена – происхождение из коллекции Щукина – Морозова. Она не считала, что есть долг музея перед ними» (М. Пиотровский. Личное интервью.). Не считала – и, более того, еще и иронизировала над теми, кто пенял ей, что желающим восстановить коллекции Щукина и Морозова следует не организовывать еще один музей, где будут висеть национализированные вещи, а вернуть картины их родственникам: «Тогда нужно и Московский Кремль, и Зимний дворец вернуть царским фамилиям, которые и сейчас существуют» (https://artguide.com/posts/347.). Впрочем, это нежелание видеть имена Щукина и Морозова непосредственно в своем музее, скорее всего, было связано с тем, что она опасалась предъявления реституционных претензий. Одна из линий этого бесконечного, как «Махабхарата», эпического противостояния закончилась тем, что ИА умудрилась расположить к себе самого опасного своего противника – внука Щукина, Андре-Марка: отказавшись от войны с ГМИИ, тот стал ее настоящим поклонником – дело дошло до того, что в порыве благородства он еще и подарил ГМИИ шесть картин из тех, что его дед покупал уже в эмиграции. «Она дипломат была великий», – с уважением, без иронии, говорит М. Б. Пиотровский (М. Пиотровский. Личное интервью.).

692

https://snob.ru/selected/entry/60756/?_ga=2.221262672.971212487.1623228714–739494376.1622895871.

693

В. Мишин. Личное интервью.

694

«И если вас интересует мое личное мнение, то я была бы рада, если бы удалось сосредоточить в одном месте картины из собраний Щукина и Морозова», – произносит ИА в 1993 (!) году – уточняя, однако ж, что, когда она поделилась своей идеей с директором Эрмитажа, тот заметил, что в таком случае Пушкинскому может грозить волна контрпретензий: например, о судьбе переданных из его музея – в ГМИИ – 500 картин, теперь составляющих ядро коллекции Пушкинского (Вечерняя Москва. 1993. 6 июля.).

695

В. Мишин. Личное интервью.

696

В. Мишин. Личное интервью.

697

М. Аксененко. Личное интервью.

698

По мнению М. А. Каменского, источником вдохновения для Антоновой стала концептуальная статья его отца, историка искусства и критика Александра Каменского (Каменский А. Возродить прекрасный музей // Московские новости. 1987. № 5.). «Позаимствовав» оттуда идею «об объединении коллекций и создании отдельного музея», ИА «переработала ее в соответствии с духом времени и придала конструкции наступательно-агрессивный характер» (М. Каменский. Личное интервью.).

699

http://www.itogi.ru/iskus/2013/20/190037.html;https://pozneronline.ru/2020/12/30609/.

700

Справедливости ради Москва в 1930–1940-е потеряла сразу несколько музеев – вплоть до того самого Музея мебели, куда приходят Бендер с Воробьяниновым; однако ИА никогда не оплакивала их – и предпочла сузить свой ламентационный нарратив до одного ГМНЗИ. Более того – минутка вотэбаутизма – когда сам ГМИИ… Из уважения к памяти ИА мы не станем здесь вспоминать о намотанном на гусеницы танка «Антонова» Музее Рерихов; однако, когда ИА в качестве слогана своей атаки на Эрмитаж произносила фразу «Нельзя разрушать музеи», это вызывало у некоторых слушателей определенные сомнения.

701

М. Пиотровский. Личное интервью.

702

https://snob.ru/selected/entry/61529/.

703

https://snob.ru/selected/entry/61529/.

704

http://www.itogi.ru/iskus/2013/20/190037.html.

705

М. Пиотровский. Личное интервью.

706

М. Пиотровский. Личное интервью.

707

М. Пиотровский. Личное интервью.

708

http://www.itogi.ru/iskus/2013/20/190037.html.

709

https://www.kommersant.ru/doc/2234513.

710

http://www.newlookmedia.ru/?p=28599&ysclid=m8oir8m2wx791524227.

711

http://www.newlookmedia.ru/?p=28599&ysclid=m6q6dcwvjx684721753.

712

https://newdaynews.ru/northwest/438758.html.

713

https://www.kommersant.ru/doc/2182214?ysclid=m6q6hlnbd943966774.

714

https://archives.colta.ru/docs/21209?ysclid=m6q6exzha7531788028.

715

Норман Д. Пиотровские. Хранители ковчега. – М.: Слово, 2018.

716

https://snob.ru/profile/8103/blog/60803.

717

https://www.youtube.com/watch?v=El-0SDKIZ_g&t=10s.

718

М. Пиотровский. Личное интервью.

719

http://www.itogi.ru/iskus/2013/20/190037.html.

720

https://www.kommersant.ru/doc/2188141?yscli d=lz8cjl5w7x183764893.

721

http://www.itogi.ru/iskus/2013/20/190037.html.

722

http://www.moscow-post.su/culture/muzejnaja_podtasovka_ili_kak_medinskij_s_piotrovskim_antonovu_podstavili11630/.

723

http://www.itogi.ru/iskus/2013/20/190042.html.

724

И. Баканова. Личное интервью.

725

Н. Сиповская. Личное интервью.

726

https://lenta.ru/features/gmnzi/antonova/.

727

http://avvakumov.com/CuratOrg/Reviews/Entries/2013/5/30_O_proekte_muzea_novogo_zapadnogo_iskusstva.html.

728

Ю. Аввакумов. Личное интервью.

729

«Ринальдо и Армина», «Великодушие Сципиона», «Пейзаж с Геркулесом и Какусом», «Сатир и нимфа» – все шедевры; тем страшнее напоминающая мистер-биновский скетч про уистлеровский «Портрет матери» история из мемуаров эрмитажного искусствоведа Бирюковой (Бирюкова Н. Ю. Указ. соч.) о том, как в 1965-м на выставке во Франции рабочие случайно проткнули одного из «пушкинских» Пуссенов – и дыру пришлось латать прямо на месте.

730

Стройка «Музейного городка» – одновременно и надежда, и проклятие любого директора ГМИИ. Проклятие – потому что это огромное строительство в самом центре Москвы; на него выделяются миллиарды из бюджета, и директор отвечает за их расходование и подписывает сметы. Неудивительно, что ИА (несколько раз) возвращала деньги, когда не обнаруживала способ потратить их должным образом. Честность честностью, но такого рода манера распоряжаться деньгами может восприниматься как проявление некомпетентности – и также не приветствуется. Вряд ли это была главная причина увольнения – но в качестве дополнительного фактора при принятии решения о ее увольнении, действительно, могло сработать: это та сторона директорства, с которой у ИА, по мнению многих наблюдателей, объективно не было сил справиться.

731

К. Коробейникова. Личное интервью.

732

А. Бусыгин. Личное интервью.

733

К. Акинша. Личное интервью.

734

М. Пиотровский. Личное интервью.

735

М. Швыдкой. Личное интервью.

736

https://lenta.ru/features/gmnzi/antonova/.

737

М. Пиотровский. Личное интервью.

738

З. Трегулова. Личное интервью.

739

Я. Саркисов. Личное интервью.

740

А. Бусыгин. Личное интервью.

741

https://www.youtube.com/watch?v=ec21V_kI_7E.

742

М. Пиотровский. Личное интервью.

743

М. Пиотровский. Личное интервью.

744

https://dni.plus/showbiz/2020/12/3/465797.html.

745

У Домье есть целая серия вещей, изображающих труд парижских прачек, выполняющих тяжелую ежедневную работу: они возятся в ледяной воде, таскают тюки с бельем; ни капли фривольности – никаких голых бедер; в чистом виде монумент труду. В Пушкинском есть одна из них, трофейная, из коллекции Шарф-Герстенберга: «Две прачки: одна спускается по лестнице, другая поднимается вверх. Это небольшая картина, но тема физического усилия, которое переводит характеристику образа уже в план героический, здесь также ощущается» (Антонова И. Диалоги об искусстве. Пятое измерение.). ИА хорошо знала весь цикл: «Пожалуй, самая совершенная картина из этого ряда находится в музее Орсе в Париже, – напоминает она. – На ней изображена женщина, поднимающаяся по лестнице. Одной рукой она держит за руку ребенка, в другой – тяжелый тюк. Но сам мотив "восхождения по лестнице" и то, как очерчено ее могучее тело, – это совсем не бытовой, не жанровый мотив, он подан как усилия сильного человека, и героизм этого образа для нас несомненен» (Антонова И. Диалоги об искусстве. Пятое измерение.).

746

«Вспоминается, – пишет Б. Мессерер (Мессерер Б. Указ. соч.), – другой случай, произошедший ‹…› в Италии, когда непреклонная воля Ирины Александровны показала себя. В Риме у нас случился трудный туристический день: на автобусе мы отправились в достаточно интересную загородную поездку и изрядно устали в конце путешествия. Мы вышли из автобуса, не доехав до гостиницы несколько сот метров из-за загруженности улиц. Ирина Александровна, Белла Ахмадулина, Андрей Битов и я оказались на верху Испанской лестницы. Буквально в нескольких метрах от нас располагалось прелестное итальянское кафе с широким выбором угощений. Я настойчиво сказал, что лучшего быть не может, и предложил немедленно присесть в этом кафе – отдохнуть после трудного дня. На что Ирина Александровна строго ответила: "Борис, ну как же так, я ведь в эту поездку не видела фрески в Санта-Марии дель Пополо!" – и с непреклонным видом направилась вниз по огромной лестнице. И каблучки ее туфелек застучали по ступеням, болью отзываясь в наших сердцах. Это мне показалось невиданным героизмом, проявленным из лучших побуждений художественной честности и принципиальности во всем, что было для Ирины Александровны святым в искусстве».

747

«Я однажды видел, – вспоминает Ю. Аввакумов, – Антоновой было лет уже под 90, как она поскользнулась и упала перед парадной лестницей в своем музее. Она вскочила через секунду – секунды не прошло! – просто как мальчик в игре. Причем в момент, когда она упала, можно было рисовать немую сцену, как в барочных картинах, все тянут руки куда-то: смотрительница, которая сидела рядом на стуле, охранник, который стоял рядом, все успели застыть – а она просто как ванька-встанька – прыг! – и побежала дальше… У нее был фантастический мотор внутри» (Ю. Аввакумов. Личное интервью.). О чем-то похожем говорит и М. Каменский, тонко различающий нюансы: «Взять ее на лестнице за локоть, чтобы помочь, – значило сразу получить этим локтем по руке и услышать раздраженный комментарий. Такие естественные знаки внимания она воспринимала как напоминание о ее возрасте, немощности: нет, она самостоятельна! Если бы ее под локоть взял Путин, она, конечно, была бы польщена и приняла такой знак внимания, – но, пребывая в роли могущественного директора, подобные естественные знаки внимания со стороны подчиненного она не считала допустимыми. Пальто, может, и можно было помочь одеть, а вот под локоть ни за что… Хотя когда на улице было скользко, то могла очень элегантно и женственно попросить. Но проявлять инициативу означало нарваться» (М. Каменский. Личное интервью.). По свидетельству К. Коробейниковой (К. Коробейникова. Личное интервью.), ее отец «как-то встретил ее <ИА> на Садовом кольце и не поверил своим глазам, когда увидел, что она отказывается от помощи по замене спущенного колеса и сама пытается решить проблему. В этом вся ИА. Она умела делегировать, но, если была в силах, справлялась сама». С. П. Стародубцев тоже, объясняя тот же тезис, вспоминает, как однажды на «Москве – Париже» она тащила вместе с ним какой-то огромный стенд в Музее, который, по ее мнению, поставили неправильно: «Она с одного конца, я с другого. Вот это – она. Никаких "позовите рабочих", раз – и все. Да, это ненормально для человека ее статуса. Она всегда стирала сама белье дома. Готовила. Все – сама» (С. Стародубцев. Личное интервью.).

748

М. Костаки. Личное интервью.

749

Н. Ковалдина. Личное интервью.

750

В 95 она дает интервью о том, что следующий срок замены ее прав придется на момент, когда ей будет 103 года – и вот до этого она, мм, «вряд ли: на что, естественно, гаишники ей отвечают – да ну что вы, мы обязательно увидимся; и она их не разубеждала. Неудивительно, что даже самые близкие ей люди нет-нет да и качали головой – «пора все ж и честь знать»: собрав выигрышную комбинацию (диктатор + доживший до мафусаиловых лет + самый долго сидящий на своем месте), она невольно присоединилась к компании персонажей вроде Роберта Мугабе или Фиделя Кастро – которые во всех публичных местах громко заявляли, что не планируют ни умирать, ни выходить на пенсию, а что касается здоровья, то чувствуют они себя даже получше, чем лет шестьдесят назад. Не говоря уже о том, что ее нескончаемое директорство служило замечательным оправданием и прецедентом для любых авторитарных лидеров: какой прекрасный пример того, что несменяемость власти приносит плоды, радующие большинство.

751

Обдумывая, с чем связан ее высокий тонус, охотно сообщала интересующимся, что «по-прежнему обязательно читает на ночь каждый день книги на французском, немецком или итальянском». ИА, по словам В. Мишина, полагала, что после 75 и начинается «настоящая жизнь» (В. Мишин. Личное интервью.).

752

«Она точно раз в десять работоспособнее меня. При этом она все делала сама: из тех руководителей, которые не допускали, чтобы за нее кто-то что-то делал. Все статьи писала сама. Шла в библиотеку, отбирала книжки… ну да, лаборант нес. Пишущую машинку несли к ней в кабинет – она сама печатала все свои статьи. На фоне всего, что вокруг творилось, это вызывало, конечно…» – почтительно вздыхает пришедший в Музей в начале 1980-х С. Стародубцев (С. Стародубцев. Личное интервью.).

753

А. Данилова. Личное интервью.

754

З. Трегулова. Личное интервью.

755

З. Трегулова. Личное интервью.

756

Я. Саркисов. Личное интервью.

757

М. Каменский. Личное интервью.

758

Я. Саркисов. Личное интервью.

759

«Она, похоже, решила, что лучше девочка из Одессы, чем девочка, которая работала в Пушкинском музее и все знает; ей казалось, что Мариной она может управлять лучше, чем Зельфирой» (М. Швыдкой. Личное интервью.). Это, конечно, добавляет М. Е. Швыдкой, был чистый «Король Лир» (хотя – М. Е. Швыдкой всегда прежде всего дипломат – «там не было Реганы и Гонерильи, и Марина, и Зельфира – обе Корделии»).

760

Н. Сиповская. Личное интервью.

761

М. Каменский. Личное интервью.

762

https://culture.gov.ru/press/media/intervyu_v_medinskogo_gazete_kommersant/.

763

Сама ИА никогда не распространялась публично о приписывавшейся ей «ненависти» к Трегуловой, а та утверждает, что чувства, которые испытывала к ней ИА, в любом случае не имеют под собой рациональных причин: «Я никогда не вступала с ней в дискуссии. Я смотрю на человека, который в возрасте моей мамы – и, кстати, немножко на нее похож. Ну и человек говорит то, с чем я глубоко не согласна. Что я буду, доказывать этому великому музейному директору, что она не права? По-моему, это лишено малейшего смысла» (З. Трегулова. Личное интервью.).

764

Т. Прилуцкая. Личное интервью.

765

Т. Прилуцкая. Личное интервью.

766

https://iz.ru/news/359216 2010.

767

Слухи так и не получили подтверждения, а история – дальнейшего развития.

768

Искусствовед К. Коробейникова, ссылаясь на собственные разговоры с ИА, утверждает, что та согласилась на договоренность о «рокировке» из-за сына. «Ирина Александровна беспокоилась за его будущее, которое могло быть под вопросом после ее смерти. Остального она не боялась в силу авторитета и личных контактов с первыми лицами последние 40 лет. С начала 2000-х ее пытались убрать из-за разных причин, сводящихся к тому, что из-за кристальной честности и упертости она мешала многим чиновникам и лоббистам рынка». Впрочем, по мнению К. Коробейниковой, «последней каплей» стала именно прямая линия и вопрос о ГМНЗИ: «Антоновой было сказано, что первое лицо не будет больше встречаться с ней и пост надо отдать, выбрав преемницу среди предложенных кандидатур. Все это взамен на синекуру и сохранение гарантий по сыну» (К. Коробейникова. Личное интервью.).

769

http://izvestia.ru/news/553161.

770

https://daily.afisha.ru/archive/gorod/archive/pushkinskiy-loshak/.

771

И. Баканова. Личное интервью.

772

https://www.youtube.com/watch?v=ec21V_kI_7E.

773

http://izvestia.ru/news/553161.

774

Организация внесена в реестр иностранных агентов. Статья 7 Федерального закона от 14.07.2022 № 255–ФЗ «О контроле за деятельностью лиц, находящихся под иностранным влиянием». – Прим. ред.

775

https://tvrain.tv/teleshow/harddaysnight/marina_loshak_irina_antonova_eto_domovoj_pushkinskogo_muzeja-347587/.

776

https://www.youtube.com/watch?v=ec21V_kI_7E.

777

https://tvrain.tv/teleshow/here_and_now/marina_loshak_o_svoem_naznachenii_na_post_direktora_gmii_im_push kina_ja_reshila_chto_eto_nekotoroe_ispytanie_poslannoe_mne_kotoroe_ja_dolzhna_projti-346963/.

778

https://www.youtube.com/watch?v=ty1MeURDjoI.

779

После кончины ИА ее кабинет был подвергнут музеефикации и превращен в экспозиционный зал «Кабинет директора», посетителям которого предлагается сеанс аудиовизуального погружения в историю руководителей ГМИИ с акцентом на деятельность И. А. Антоновой: «Стол И. Цветаева, за которым работала И. А. Антонова», «книжный шкаф И. А. Антоновой», «письмо Косыгину, отправленное И. А. Антоновой» и т. п.; симметрично расставленные пустые казенные стулья в сочетании с деревянными стеновыми панелями и гобеленом на стене наводят на мысль о декорациях для телесериалов, в которых прогрессивные следователи ведут доброжелательные допросы в своих лубянских кельях. Мнения относительно адекватности такого рода коммеморативной практики разделились: если у стандартного посетителя он вызывает скорее приступ должного благоговения, то тех, кто, пользуясь своим статусом или расположением ИА, регулярно бывал в ее «мастерской», реализация идеи возмущает – на том основании, что из «живого пространства», которое «засасывало входящего, как воронка», и где повсюду чувствовалось «бурление» и ощущался творческий непокой, получилась «камера», «инсталляция», «страшная месть Марины»: «Она показывает камеру или палату номер шесть, где в одиночестве сидит эта полусумасшедшая старуха за этим цветаевским столом – с решеткой на окне, и бормотание в динамике – голос ИА. Извращенный образ! Не осталось ничего!» (Источник, известный автору и пожелавший сохранить инкогнито.)

780

https://www.youtube.com/watch?v=ty1MeURDjoI.

781

К тому времени наверняка уже ревизовавшая фонды Пушкинского и, конечно, приметившая один из скрытых шедевров своего Музея – «Лихую свекровь» (https://collection.pushkinmuseum.art/entity/OBJECT/99802?fund=44&index=36.) (1892) В. М. Максимова: картину, на которой выдающийся художник-передвижник провидческим образом изобразил сцену, разыгравшуюся в Итальянском дворике 120 лет спустя.

782

https://tvrain.tv/teleshow/here_and_now/marina_loshak_o_svoem_naznachenii_na_post_direktora_gmii_im_pushkina_ja_reshila_cht o_eto_nekotoroe_ispytanie_poslannoe_mn e_kotoroe_ja_dolzhna_projti-346963/.

783

И. Баканова. Личное интервью.

784

И. Баканова. Личное интервью.

785

https://www.youtube.com/watch?v=ty1MeURDjoI.

786

https://sobesednik.ru/kultura-i-tv/20190730-irina-antonova-menya-volnuet-odno-uspet-vozrodit-muzej-kotoryj-razgromil-stalin.

787

историк.рф/journal/post/5419.

788

https://sobesednik.ru/kultura-i-tv/20201207-poslednee-intervyu-iriny-anton.

789

www.историк.рф/journal/post/ 6399?ysclid=lzffoievjk143288576.

790

https://www.youtube.com/watch?v=ty1MeURDjoI.

791

После учиненного в мае 2013-го погрома и официального отказа реализовать идею слияния коллекций Щукина – Морозова ИА не перестала говорить об этом, но, осознавая, что при ее жизни это вряд ли осуществится, поменяла тон и произносила свой «карфагендолженбытьразрушен», уже не тряся собеседника за грудки – вы меня понимаете?! – а скорее как мантру, описывающую прибыльность инвестиций в будущее.

792

https://sobesednik.ru/kultura-i-tv/20190730-irina-antonova-menya-volnuet-odno-uspet-vozrodit-muzej-kotoryj-razgromil-stalin.

793

https://tass.ru/interviews/4103678.

794

https://sobesednik.ru/kultura-i-tv/20190730-irina-antonova-menya-volnuet-odno-uspet-vozrodit-muzej-kotoryj-razgromil-stalin.

795

Источник, известный автору и пожелавший сохранить инкогнито.

796

https://www.youtube.com/watch?v=ty1MeURDjoI.

797

М. Костаки. Личное интервью.

798

В. Мишин. Личное интервью.

799

https://www.youtube.com/watch?v=ty1MeURDjoI.

800

Раз уж упомянут МХАТ: ИА – в отличие, к примеру, от великой актрисы Т. Дорониной, которая, низверженная с поста хозяйки МХАТа им. Горького похожим образом, оказалась не то заточена группой лиц, не то сама затворилась от них в своем кабинете и предпочитала сообщать миру о своем недовольстве оккупационным режимом либо через посредников, либо в письмах Путину, – всячески пыталась преодолеть навязываемую ей изоляцию и делать все, что ей не запрещают напрямую. Параллель с Дорониной продуктивна – и показательна тем, что склонная к закулисной войне Доронина в итоге избавилась от энергичной новой метлы, а всегда готовая продемонстрировать свой темперамент ИА – нет.

801

https://sobesednik.ru/kultura-i-tv/20201207-poslednee-intervyu-iriny-anton.

802

https://www.youtube.com/watch?v=ty1MeURDjoI.

803

Судя по антикоррупционным декларациям, в 2015-м ее годовой доход составил 5 млн 680 тыс. рублей (недвижимость: ½ квартиры 93,1 кв. м (речь о 4-комнатной – «одна – для мужа, одна – для мамы, одна – для меня и одна – для сына» (https://tass.ru/interviews/4103678.)) квартире на Ленинском), Т/С – «Хёндай-Гетц»); в 2016–2017-м резко упал – с 5 млн 680 тыс. до 2 млн 410 тыс., с 2018-го возрос вдвое – до 4 млн 843 тыс. (фан-фэктс: если месячная зарплата ИА была 400 тыс. рублей, то М. Д. Лошак – 590, а М. Б. Пиотровского – 870).

804

О. Анисимова. Личное интервью.

805

Ковалик О. Указ. соч.

806

Источник, известный автору и пожелавший сохранить инкогнито.

807

Т. Прилуцкая. Личное интервью.

808

Источник, известный автору и пожелавший сохранить инкогнито.

809

Подлинную степень известности ИА «за границей» заведомо невозможно верифицировать, поэтому воспроизведем здесь историю одного из давних сотрудников Музея, который, оказавшись в 1990-х в Нью-Йорке, расспрашивал коллег, знают ли те какие-либо российские музеи. Эрмитаж? «Эрмитаж, о-о-о-о-о!» А вот Русский музей? «А, Русский, конечно», – и показывают на полку книг из Русского музея, которая у них стоит. А Третьяковка? «Ну это, наверно, национальный ваш музей, для вас важно». А такой – ГМИИ им. Пушкина? «О-о-о-о, Pushkin, madame Antonova!» Не импрессионисты, не Рембрандт – а «мадам Антонова»! «Конечно, знаем!» Легенда! Она была на Западе значительно популярнее, чем здесь. Значительно! Там это имя было – и единственный вопрос задавали: «Она жива?!» (Источник, известный автору.)

810

Это не преувеличение – и по большому счету принятую многими музеями мира идею бесплатно пускать посетителей 18 мая (то что в последние годы трансформировалось в Ночь музеев) – действительно можно приписать ИА: это именно она занималась организацией генеральной конференции ИКОМ в Москве и Ленинграде в 1977-м – и это по ее (и Ирины Евгеньевны Даниловой) инициативе с тех пор отмечается День музеев: «в честь обеих именинниц» (этот день в церковном календаре – св. Ирины) «было постановлено проводить его ежегодно как раз 18 мая» (Баранов А. Н. Указ. соч.).

811

https://icom.museum/en/news/obituary-irina-antonova-more-than-a-museum-expert/.

812

Более того, то, что казалось упрямством, рефлексами «имперского сознания» и «большевизма», сильно задним числом, особенно после кончины ИА, выглядит иначе – а именно стандартной музейной практикой: если какое-либо государство наделило музей неким имуществом, то это не может быть квалифицировано как «хранение краденого» – и о возвращении можно не беспокоиться. Так Британский музей не отдает мраморы Элгина – и не отдаст Розеттский камень, так Лувр не отдаст в Венецию «Брак в Кане Галилейской» Веронезе – и так далее. Таким образом, на практике помимо законов действует прецедентное право – все-музеи-делают-так; а кроме того, правило «арт-объекты вне политики и не могут быть военной добычей» вступает в противоречие с интуитивными представлениями о справедливости: немецкие войска уничтожили миллионы советских граждан и их имущество, принесли немыслимые несчастья и т. д.; что такого уж дурного в идее хотя бы символически компенсировать этот ущерб за счет произведений искусства?

813

Р. Пучков. Личное интервью.

814

https://www.kommersant.ru/doc/2249182.

815

Хуже другое. Отстранение ИА превратило ГМИИ в обычный российский успешный проект довоенной эпохи – вроде ВШЭ, «Красного Октября», «Сколково», «ГЭС–2»: хипстерский рай, модный, «современный», с очень внятно прописанным образом будущего. Чего в нем не стало – так это иррационального упрямства, позволявшего нет-нет да и прыгать выше головы; выше лба уши не растут – но у ИА-то росли. Пушкинский целиком и полностью зависит от расположения к нему властей; он абсолютно уязвим, в нем нет ни малейшей «антихрупкости». Любую выставку Минкульт может закрыть именно что одним росчерком пера; директора можно снять завтра утром (что и произошло и в 2023-м, и в 2025-м), и никто слова не скажет, даже если фамилия нового будет «Захарова» или «Шойгу», в «Пушкинском Youth» введут преподавание строевой подготовки, а в скверик завезут скульптурную группу «Александр Невский получает крест от князя Владимира». Антонова была уникальной и в этом смысле: профессиональная оборонщица, она окапывалась на местности не временно – а навсегда; и перед тем как начудить у НЕЕ на заднем дворе, в Кремле должны были очень-очень хорошо подумать; собственно, поэтому, чтобы изгнать ее, пришлось шаманить против нее десятилетиями. Шипастая, строптивая, мнительная, ИА и Музей свой сделала неприступным – ценность, которая стала особенно ясна в долгосрочной перспективе.

816

http://izvestia.ru/news/553161.

817

О. Малинковская. Личное интервью.

818

Виппер Б. Р. Введение в историческое изучение искусства.

819

Булгаков М. Мастер и Маргарита. – М.: Эксмо, 2020.

820

https://www.bfm.ru/news/459493.

821

В этом смысле очень точным кажется очередное наблюдение архитектора Ю. Аввакумова, пусть изначально сделанное совсем о другом: половина трофейного «золота Шлимана» хранится в Эрмитаже, однако никакого ажиотажа эта часть ни тогда, ни сейчас не вызывала. В 1990-е, во время скандала с немцами, «отдувалась» за все Антонова, которая в принципе тоже могла бы, как все, просто молчать и хранить, но не молчала и, более того, отвечала то, что думала, так что именно на нее лился поток озлобления. Штука в том, что любому другому директору, «даже не интересно было вопросы задавать» (Ю. Аввакумов. Личное интервью.). И в самом деле, в ИА было нечто такое, что объекты, оказывавшиеся в ее «поле», вызывали к себе больший интерес, чем точно такие же, но удаленные от нее.

822

Что, как и говорил М. Б. Пиотровский, никоим образом не подразумевает «неконвертируемость» талантов ИА; без особых затруднений можно представить себе ее руководителем более-менее любого (ну хорошо: кроме Эрмитажа) учреждения, организации или конкретной операции: от Лувра до высадки в духе D-Day или ликвидации бен Ладена в Пакистане. В этом смысле bon-mot М. А. Каменского – отпущенное им в ответ на вопрос какого-то иностранного журналиста: «А правда ли, что Антонова в мае 1945-го водрузила знамя над Рейхстагом?» – «Неправда, но если б была там, то могла бы, – не столько остроумная реплика, сколько трезвое и взвешенное замечание.

823

ИА: «…увидели ее так, как никто и никогда ее не увидит. И дело вовсе не в том, что она стояла на полу, что мы ее потом вешали. Так было со многими шедеврами, это обычное для музейных работников дело. Но тогда закончилась война. "Мадонну" держали солдаты. А что изображено, вы помните, да? Мать протягивает нам свое дитя. И это был просто символ жертвы, который мы принесли в этой войне. Это мать, отдающая свое дитя в жертву. А мы были тогда в положении ангелочков внизу, которые вот так на нее смотрят. То было сильнейшее ощущение… И вдруг вот такой образ колоссальной силы. И в этот момент он действовал особо. Не просто "художник эпохи Возрождения". Совершенно незабываемое ощущение. Потом я уже на нее смотрела по-разному, но в тот момент все плакали» (Вечерняя Москва. 2009. 13 мая.).

824

Наиболее шокирующе – притом что, вообще-то, ИА всегда была довольно закрытым человеком и не проявляла склонности к чрезмерному мелодраматизму – в интервью Познеру. «"И последний вопрос. Оказавшись перед Богом вдруг, что вы ему скажете?" И. Антонова: "Господь, за что ты наказал меня так жестоко?" А он знает, о чем я говорю» (https://pozneronline.ru/2020/12/30609/.).

825

«Я слышала, как она с ним разговаривала – очень ласково, терпеливо: "да, Боренька". Боря в каком-то смысле, наверно, ее спас – в общечеловеческом смысле. Это ее "очеловечивало"» (М. Костаки. Личное интервью.).

Content

Лев Данилкин
Палаццо Мадамы: Воображаемый музей Ирины Антоновой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

Благодарности

Notes