Кэрол Гудман

Тайна Ненастного Перевала

Carol Goodman

Return To Wyldcliffe Heights

Copyright © 2024 by Carol Goodman. All rights reserved. Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

© Осминина А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Посвящается всем забытым девушкам из приюта для женщин на Гудзоне

Глава первая

В конверт, адресованный Веронике Сент-Клэр, как и во множество других писем для нее, были вложены засушенные фиалки. За те три месяца, что я открывала письма, мой рабочий стол уже покрылся фиолетовой пылью от сухих цветков, а руки всегда пахли точно бабушкин шкаф.

«Дорогая мисс Сент-Клэр, – говорилось в этом письме, – я просто хотела сказать вам, как много „Секрет Ненастного Перевала“ значит для меня. Впервые я прочитала его в четырнадцать лет, и эта книга спасла мне жизнь. Я впервые почувствовала, что кто-то увидел меня по-настоящему, и с тех пор перечитывала роман раз десять. Иногда я представляю себя Джен, которая исследует извилистые коридоры и тайные ходы поместья Ненастный Перевал, иногда кажусь себе Вайолет, которая хочет сбежать из своей башни, а иногда я будто становлюсь самим поместьем, с его горой секретов и лжи, балансирующим на краю пропасти. После этой книги я полюбила читать. Единственный недостаток – что нет продолжения! Я все еще думаю о Джен и Вайолет и гадаю, что случилось с ними после пожара. Вы не думали написать продолжение? Я бы первой встала за ним в очередь! И, быть может, тогда вы могли бы наконец раскрыть секрет Ненастного Перевала – ха-ха! :)

Искренне ваша,

любопытная поклонница»

Откладываю письмо. Когда три месяца назад я только пришла в издательство «Гейтхаус» на должность ассистента редактора, офис-менеджер Глория объяснила мне, что я буду читать письма фанатов, адресованные Веронике Сент-Клэр, и пересылать ей только те, что носят «положительный характер». «Ты никогда не должна отвечать на письма фанатов или отправлять мисс Сент-Клэр негативные письма», – сказала она мне.

Я тогда подумала: как странно. Зачем бы мне отвечать фанатам? И что значит «негативное» письмо? Разве кто-то мог не любить Веронику Сент-Клэр? Я ее обожала. Когда спросила об этом Глорию, она только моргнула, и ее глаза за стеклами очков в черной оправе еще больше стали напоминать совиные.

«Иногда они любят ее так сильно, что считают своей собственностью. Фанаты мисс Сент-Клэр могут вести себя несколько… властно. Особенно в том, что касается продолжения».

Еще раз перечитываю письмо: написано от руки на лавандового цвета бумаге, а по краешку фиолетовыми чернилами нарисованы фиалки. Снова смотрю на последние строки: «Вы не думали написать продолжение?»

Достаточно невинно. Многие фанаты ждут продолжения. Можно было бесконечно перечитывать книгу, пытаясь снова ощутить восторг от самого первого раза. А последние слова в письме? «И, быть может, тогда вы могли бы наконец раскрыть секрет Ненастного Перевала – ха – ха! :)». Эта «любопытная поклонница» хотела сказать, что финал неудачный? Мисс Сент-Клэр может на такое обидеться? А смайлик? В нем было что-то ехидное. Что-то почти… зловещее.

А может, я просто слишком много времени уже провела за разбором писем от читателей, вдыхая всю эту фиалковую пыль.

Собираю письма, которые пришли за эту неделю – их двенадцать, помимо последнего от «любопытной поклонницы» – и все – восторженные послания от читателей своему обожаемому автору и без какого-либо подтекста. Потом кладу всю стопку в большой коричневый конверт для отправки, взвешиваю на наших старомодных почтовых весах и распечатываю нужный почтовый сбор по весу. Занимаясь этим уже привычным делом, я будто оказываюсь в девятнадцатом веке. Потому пишу адрес от руки, хотя у нас и распечатанные есть – просто так можно представить, что я пишу в свое любимое книжное место – в Торнфилд Джейн Эйр или в Замок Отранто[1].

Веронике Сент-Клэр

Поместье Ненастный Перевал

Уайлдклифф-на-Гудзоне, NY12571

Есть еще одно письмо, но его я не вкладываю, потому что его положительным точно не назовешь. Вообще-то оно звучит даже угрожающе.

«Дорогая мисс Клер, – начинается оно, и эта ошибка в имени сама по себе звучит как вызов. – Не знаю, как вы можете спать по ночам, зная обо всех жизнях, которые вы разрушили. Моя сестра была одной из ваших так называемых поклонниц. Она запачкала все тело татуировками фиалок и отправилась искать ту непристойную жизнь, о которой стала мечтать после вашей книги. Последний раз ее видели на улицах Нью-Йорка, она готова была отдаться первому встречному. Жаль, что вы со своей книгой не сгорели в том пожаре».

Письмо не подписано, и обратного адреса нет. Да и почтового штемпеля тоже – кто-то, наверное, просто бросил его в щель для писем в двери. Адрес издательства «Гейтхаус» легко найти в интернете. Глория сразу предупредила меня, что надо быть начеку, когда я вхожу и выхожу из издательства, вдруг где-то поджидают безумные фанаты или обиженные писатели, готовые наброситься на любого сотрудника с вопросами, почему на их рукопись до сих пор не ответили. Это было само по себе тревожно, но Глория ничего не говорила про родственников читателей Вероники Сент-Клэр, которых обуревала жажда мести. И тем не менее это не первое письмо, в котором говорилось о влиянии книги на жизнь сестры, дочери, жены или матери. «Ваша книга вдохновляющая, – писала девочка, одолжившая книгу у старшей сестры, – но иногда мне кажется, что вызывает она лишь несбыточные фантазии».

Еще было письмо от разозленной матери, в котором она сообщала, что потребовала изъять книгу из публичной библиотеки, как «нездоровую и вредную». И от психиатра, написавшего, что книга «способствует развитию суицидальных мыслей».

Сначала эти письма вызвали во мне только гнев – какое ограниченное мышление! – но потом стало не по себе. Возможно, они знали об этой книге что-то, чего не знала я. А это последнее письмо меня даже немного напугало. Я положила его сверху коричневого конверта, чтобы показать Глории, а потом взглянула на часы: десять минут шестого. Глория относит почту в отделение на Гудзон-стрит ровно в пять пятнадцать каждый вечер. Осталось всего пять минут, надо успеть спуститься на три лестничных пролета к ней в кабинет.

Собираю свои вещи в холщовую сумку, но отвлекаюсь на слова Хэдли Фишер, ассистента по маркетингу.

– Он позвал меня, чтобы я помогла ему настроить аккаунт в социальных сетях, – говорит она, закатывая глаза. Хэдли лучше всех в офисе разбирается в современных гаджетах и сейчас даже не очень старалась скрыть презрение к нашему издателю, известному противнику технологий. – Когда я вошла, он стоял у окна и смотрел на реку. И выглядел так, будто собирался прыгнуть.

– Здесь недостаточно высоко, – замечает Кайла, ассистент по рекламе. – Он бы разве что ногу сломал, а внимание прессы помешало бы возможной сделке с покупателем.

Они говорят о Кертисе Сэдвике, нашем издателе. Четыре дня назад у него была встреча с аудиторской компанией. Я приносила ему кофе и, закрывая дверь, услышала слова «банкротство», «слияние» и «поглощение». С тех пор я заглядывала к нему в кабинет дважды и каждый раз видела его у окна, выходящего на реку. И каждый раз у меня мелькала такая же мысль, как и у Хэдли.

– Думаешь, издательство выкупят? – спрашивает Кайла.

– Не знаю, – тянет Хэдли, покусывая дужку очков в роговой оправе, которые, как я начала подозревать, даже не настоящие – скорее аксессуары к шерстяным кардиганам, клетчатым юбкам и осенним туфлям на широком каблуке, которые она носит даже летом, – такой стиль библиотекаря-ботаника, которому я стараюсь подражать с самого своего прихода. Но почему-то моя юбка от старой школьной формы, которую я ношу с дешевыми кофтами и свитерами из H&M, так никогда не выглядят. – Он сказал, что «впереди нас ждет неопределенность» и что мне нужно «рассматривать все варианты».

– Звучит не очень, – заметила Кайла. – Подруга говорит, у них в «Ашетт» ходят слухи, что они нас покупают.

– По крайней мере, это спасет издательство, – замечает Хэдли.

– Да, но оставит ли нас новый директор?

– Нет, если будете сплетничать, а не работать.

Обе поворачиваются в сторону лестницы, откуда на них сердито смотрит Глория – тоже в очках, очень больших и в черной оправе. Кайла с Хэдли быстро поворачиваются на стульях каждая за свой стол, так что пружины скрипят, точно перепуганные мыши.

– Помните, что нам все еще нужно редактировать и продвигать наши книги. Покупает нас более крупное издательство или нет, а перед своими авторами мы ответственность несем.

Со своего удачного места я вижу, как Кайла усмехается. В нашем осеннем каталоге никаких поводов для радости нет. К выходу готовится двенадцатая часть серии детективов о ясновидящей владелице чайного магазина и ее кошках-телепатах, история китового промысла в девятнадцатом веке, мемуары внучки какого-то генерала Второй мировой войны и кулинарная книга. «Кулинарная книга! – однажды мрачно бормотала Кайла. – Кто вообще сейчас покупает кулинарные книги?»

– Кайла, ты уведомила все океанариумы о выходе книги про китовый промысел?

– Э-э… а что, океанариумы могут быть против выхода книги? – удивляется Кайла, но Глория уже перевела проницательный взгляд хищных глаз на меня.

– А ты… – Она смотрит на меня так, будто забыла мое имя, хотя и выписывает мне чек каждую неделю. Но я точно знаю, что с памятью у нее все в порядке. Она каждый день заполняет кроссворды в «Таймс» чернильной ручкой и на наших еженедельных встречах с персоналом может по памяти назвать цифры продаж каждой книги, которая когда-либо выходила в «Гейтхаус». Я уже начала подозревать, что что-то не так с моим именем – или со мной – и ей это неприятно.

– Агнес Кори, – произносит она, добавив неодобрения в эти четыре слога. – Мистер Сэдвик хочет тебя видеть. Немедленно.

Встаю из-за стола, опрокинув стопку рукописей, и замечаю, как Кайла с Хэдли обмениваются понимающими взглядами. Так как меня наняли последней и даже испытательный срок еще не закончился, то уволят, без сомнения, первой.

Иду за Глорией по коридору и по лестнице на третий этаж. Издательство занимает все четыре этажа отдельного дома в Вест-Виллидж[2]. Первый этаж целиком, от пола до потолка, заставлен стеллажами с книгами, которые выпустило издательство за свою столетнюю историю. Будущих авторов, их агентов и сотрудников торговых домов угощают чаем в фарфоровых чашечках в зале на втором этаже. На третьем этаже расположены кабинеты издателя, главного редактора и литературного редактора, и стены там оклеены обоями в стиле Уильяма Морриса[3], а еще там висят фотографии известных авторов. По мере того, как мы спускаемся с чердака, где трудятся ассистенты, запах плесени растворяется в сладковатом, напоминающем кленовый сироп запахе старой бумаги и соленой речной воды[4].

Значит, у мистера Сэдвика открыто окно.

Глория, должно быть, тоже это чувствует, потому что останавливается на лестничном пролете и принюхивается, а затем достает из рукава кардигана бумажный платочек и промокает нос.

– Ох уж эта влажность, – хрипло замечает она. – От этой чертовой реки. Когда-нибудь она меня доконает. А ты иди, – говорит она, подгоняя меня в сторону кабинета мистера Сэдвика. Сама же потом спускается на первый этаж, в свой кабинет, заваленный таблицами, бухгалтерскими книгами и пробковыми досками, к светящемуся зеленым экрану старенького ноутбука «Хьюлетт Паккард».

Возможно, она просто не хочет слышать, как меня увольняют – думаю я, направляясь по узкому коридору, на стенах которого развешаны фотографии авторов в рамках. Сирил Сэдвик, отец нынешнего издателя, изображен на портрете рядом с литературными гениями – Джоном Чивером, Джоном Апдайком, Джоном Ирвингом[5]. «Коридор Джонов», так называет это место наш литературный редактор Аттикус, хотя здесь также есть портреты Артура Миллера, Сола Беллоу, Гора Видала[6] и даже очень старый и потускневший снимок молодого Сирила Сэдвика с белобородым и очень пьяным Эрнестом Хемингуэем в таверне «Белая лошадь»[7].

В конце этого длинного коридора мужских портретов есть и один женский. Но это не фотография автора: это обложка книги, оформленная в стиле старомодного готического романа. На ней женщина в летящем белом платье бежит прочь от особняка с башней, высящегося за ней, и единственное окно, которое светится в башне, кажется злобным горящим глазом. Женщина, чьи длинные черные волосы развеваются на ветру, оглядывается через плечо, будто слышит стук копыт и лай гончих псов, отправленных за ней в погоню. Профиль ее лица, частично скрытый волосами, незабываемо прекрасен.

– Ты всегда останавливаешься у нее, – доносится голос из открытой двери позади меня – кабинета литературного редактора.

– Знаю, на обложке не автор, но глядя на эту иллюстрацию, я всегда думаю о Веронике Сент-Клэр и о том, что с ней случилось.

– Ты не так уж и ошибаешься. – Я слышу скрип досок позади и вижу его отражение в закрывающем иллюстрацию стекле. Аттикус прислоняется к косяку двери своего кабинета, засунув руки в карманы брюк. Рукава рубашки закатаны до локтей, за ухом торчит синий карандаш, а на щеке заметно чернильное пятно, будто он писал перьевой ручкой, а не печатал на компьютере. Аттикус Циммерман один из тех хипстеров старой закалки, которые поклоняются атрибутам аналоговой эпохи, даже листая анкеты в «Тиндере» и составляя свои подборки фильмов на тематических сайтах.

«Считает себя самым крутым, – заметила Кайла, когда мы все как-то пошли выпить в таверну „Белая лошадь“, а он отказался, потому что работал над рукописью. – Учился в Принстоне и мнит себя Фрэнсисом Скоттом Фитцджеральдом».

«Она просто злится, потому что как-то они один раз сходили на свидание, и больше он ее не приглашал, – пояснила мне Хэдли, когда Кайла вышла из комнаты. – Я ей сказала, что ей повезло – он тот еще сердцеед, наш Аттикус. Меняет девушек как перчатки, особенно ассистенток здесь – так что будь осторожна».

– Не так и ошибаюсь? – переспрашиваю я, думая о том, что из всего, что говорил мне Аттикус за время моей работы здесь, эта фраза ближе всего была по смыслу к «ты права». Возможно, все дело в том, что он редактор и привык исправлять ошибки – и поэтому не может перестать и в реальности исправлять людей.

– У этой обложки своя история. Когда Кертис Сэдвик нашел Веронику Сент-Клэр, он поехал к ней домой, в долину Гудзона, и оставался там, пока она не закончила рукопись. Потом он нанял местного художника, и тот нарисовал на обложке ее дом, а портрет девушки срисовал с нее самой… – Он наклоняется мне через плечо, всматриваясь в иллюстрацию в раме. Я ощущаю запах его старомодного лосьона после бритья и карандашной стружки. – Видишь, как повернуто ее лицо? Это чтобы скрыть шрамы от пожара. Они рисковали, выбрав в качестве обложки такой ретростиль. Кто знал, что безвкусный готический романчик все еще мог стать бестселлером в девяностые – или ты из тех девушек, кто считает его шедевром?

– Не знаю, шедевр это или нет, – осторожно подбираю слова я, – но поклонникам он нравится, и… – я стараюсь придумать какой-то умный аргумент. – И все те подростки, которые выросли, читая «Цветы на чердаке»[8], книгу оценили, ее стали сравнивать с «Джейн Эйр» и «Ребеккой». Она познакомила с готическим романом целое новое поколение девочек!

– Ха! – Отрывистый односложный звук, так он обычно смеется. – Помню этих девчонок в старшей школе. Они называли себя «девушками из Ненастного Перевала» и делали татуировки в виде фиалок.

– С твоих слов звучит как культ, – замечаю я. – Эти девочки уже выросли и передали его дочерям.

Я уже жалею о своем признании, что вообще читала «Секрет Ненастного Перевала», но потом он произносит:

– Я как-то в восьмом классе стащил книгу у сестры и прочитал за одну ночь. Думал, там будет что-то более сексуальное…

Он опускает голову и смеется, волосы падают ему на лоб. Поворачиваясь, я вижу, что он покраснел. В коридоре вдруг становится слишком жарко, и пространство будто сужается еще больше. Я смотрю на закрытую дверь в конце коридора.

– Мне надо идти, – говорю я. – Он хотел меня видеть. Думаю, меня уволят.

Аттикус неловко морщится:

– Ой-ой. – Он выглядит так, будто ему искренне жаль, но переубеждать меня не собирается. – Я, похоже, следующий. Если нас купит другая компания, то они, скорее всего, воспользуются услугами редакторов-фрилансеров. – И теперь я вижу, что за этим напускным образом он искренне встревожен – даже напуган. Что случится с Аттикусом Циммерманом, если издательство «Гейтхаус» выкупят? Не могу представить, чтобы он работал в большой корпорации. И что, если на то пошло, станет с Глорией? Ей, должно быть, под шестьдесят.

Поворачиваясь к кабинету, я чувствую, как здание давит на меня – в прямом смысле, как настоящий кирпичный дом, и в переносном, как издательство, опускаясь на мои плечи, словно… как там написала «любопытная поклонница»? «Гора секретов и лжи, балансирующая на краю пропасти».

В ответ на мой стук раздается отрывистое «Войдите!», которое как будто произносит капитан на мостике корабля. И действительно, Кертис Сэдвик стоит у большого круглого окна, напоминающего иллюминатор, широко расставив ноги, точно на палубе в неспокойном море, и смотрит на Гудзон, как настоящий капитан судна. Или как человек, который думает о том, как броситься за борт.

Где-то с минуту я стою и молча жду, а потом он поворачивается и вздрагивает, словно не ожидал меня увидеть – хотя вроде бы сам вызвал к себе в кабинет.

– О, я думал, это Глория… но… хорошо… Я хотел поговорить с вами… – Он указывает на стул перед своим письменным столом и сам садится в мягкое кресло. Откидывается на спинку, скрещивает длинные ноги и соединяет пальцы домиком, вновь принимая уверенную позу капитана у руля корабля, а не того, кто хочет прыгнуть за борт. Я сажусь ровно.

– Вы же Агнес? Агнес Кори? – Он смотрит в открытую папку перед собой, опустив голову, так что я замечаю несколько седых прядей у него на затылке. – И вы проработали у нас почти три месяца?

– В конце следующей недели будет три месяца, да, – подтверждаю я, вспомнив, сколько должен был длиться мой испытательный срок.

– И как вам у нас в «Гейтхаус»? – спрашивает он с обезоруживающей улыбкой. Как будто ему правда интересно мое мнение.

– Просто замечательно! – с энтузиазмом отвечаю я. – Все такие… – Уже собираюсь снова сказать «замечательные», но останавливаю себя, чтобы «избежать повторов» (любимая фраза нашего главного редактора). – Все так мне помогают! Я многому учусь у мисс Честейн.

– Диана – талантливый редактор, – замечает он. – Этим вы хотите заниматься?

– Да, – отвечаю я, надеясь, что это звучит не слишком самонадеянно. – То есть я понимаю, что предстоит много трудиться и мне еще многому нужно научиться…

– Почему? – перебивает он, глядя мне прямо в глаза.

– Почему что? – озадаченно переспрашиваю я.

– Почему вы хотите работать редактором? – терпеливо повторяет он. – Оплата низкая, в самой отрасли хаос, с авторами работать нелегко – если, конечно, на самом деле вы сами не хотите стать писательницей…

– Нет, – искренне отвечаю я. Всего за несколько собеседований я поняла, что в издательствах с подозрением относятся к ассистентам, которые хотят стать писателями. К счастью, у меня такого желания не было. – Моя мама писательница, и я знаю, какая это тяжелая жизнь. Я хочу… – Помедлив, я смотрю в окно. Поднимающийся над рекой туман смягчает очертания Вест-Сайд-хайвей[9] и пирсов. Мы и правда могли быть на борту корабля, плывущего по реке Гудзон. Может, поэтому Кертис Сэдвик так много времени проводит у этого окна; жалеет, что не может проплыть вверх по реке к Уайлдклиффу-на-Гудзоне и повторить свою первую победу как редактора – когда он нашел Веронику Сент-Клэр.

– Я хочу помогать писателям, – говорю я, вновь поворачиваясь к мистеру Сэдвику и встречая его взгляд. – Как и вы. Все говорят, что это благодаря вашей редактуре «Секрет Ненастного Перевала» стал шедевром.

Его губы дергаются, то ли в улыбке, то ли в гримасе.

– Вы считаете эту книгу шедевром?

– Она изменила мою жизнь, – отвечаю я, сжав руки, и задеваю конверт на коленях – в котором, как я вспоминаю, лежат письма. – И жизни многих других читателей, – добавляю я. – Мы каждый день получаем письма с просьбами о продолжении…

Он смеется, но смех это невеселый.

– Ах, продолжение, этот зов сирен… Да, если бы только Вероника написала продолжение, это решило бы все наши проблемы. Лично я никогда не понимал, почему все так его просят…

– Это из-за того, как заканчивается книга, – порывисто перебиваю я. Пока я буду говорить, он не сможет меня уволить. – То есть, не поймите меня неправильно, финал у книги не открытый, но к концу ты уже так любишь Вайолет и Джен, что хочешь узнать об их дальнейшей судьбе. Куда они отправились после пожара? Призрак Кровавой Бесс все еще преследует их? Получается, мы даже не знаем, в чем же настоящий секрет Ненастного Перевала!

Брови мистера Сэдвика ползут вверх, и он смеется – коротким смешком, от которого я сначала вздрагиваю, а потом расслабляюсь. По крайней мере, я отвлекла его от забот.

– Я сказал то же самое Веронике, – с доверительной улыбкой признается он. – И умолял ее написать эпилог, но она отказалась. Сказала, что ненавидит эпилоги, потому что они слишком обстоятельно связывают всю историю. Ее читатели, – начал он более высоким голосом, будто имитируя голос автора, – оценят, что им оставили простор для воображения.

– Ее читатели, – говорю я, поднимая конверт с письмами, – хотят продолжения.

Доверительная улыбка исчезает с его лица, и я вижу, что к нему вернулось прежнее настроение.

– К сожалению, это никак невозможно. Как вы, должно быть, слышали, Вероника Сент-Клэр слепа.

– Она ослепла после пожара, верно? – спрашиваю я, радуясь, что могу похвастаться хотя бы этими знаниями. – Но как это может помешать ей написать продолжение? Она могла бы его кому-нибудь надиктовать, как делали Генри Джеймс и Мильтон[10]. Или она могла бы записывать на диктофон…

Кертис Сэдвик хмыкает.

– Не могу представить, чтобы Вероника наговаривала что-то на диктофон, и, боюсь, она слишком ценит свое личное пространство, чтобы вынести присутствие секретарши. – Он вздыхает и печально смотрит на меня: – Никакого продолжения у «Секрета Ненастного Перевала» не будет, а без него, боюсь, не будет и издательства «Гейтхаус». Что подводит нас к причине, по которой я хотел поговорить с вами. Глория рассказала мне, что вы прекрасно справляетесь, а Диане нужен помощник. Но, к сожалению, в нынешних обстоятельствах… – Он разводит руки в стороны. – До вас, скорее всего, дошли слухи. Нас ждет новое путешествие, и мне сказали спустить паруса и сократить груз на борту. Конечно же, я напишу вам отличные рекомендации. Мы можем продолжить платить вам следующую неделю… если только у вас нет других вариантов.

– Нет, – говорю я, поднимаясь на дрожащих ногах, как будто мы и впрямь в море. – Никаких других вариантов у меня нет. Я читаю рукопись из тех, что прислали, и мисс Честейн попросила меня написать рецензию на новую книгу в серии про ясновидящих котов. Мне бы хотелось закончить эти задачи, если возможно.

– О да, ох уж эти коты, – вздрогнув, соглашается он. – Обязательно посмотрите, что можно сделать. Вдруг продажи серии резко вырастут и спасут нас.

– Возможно, – с сомнением отвечаю я. Кайла с Хэдли обсуждали плачевные продажи серии про детектива в чайном магазинчике с котами, я как-то слышала.

Мистер Сэдвик встает и протягивает мне руку. Ладонь теплая и успокаивающая, а пожатие крепкое, но когда я смотрю ему в глаза, из нас двоих это он выглядит так, как будто тонет.

Глава вторая

Выйдя из кабинета Кертиса Сэдвика, я улавливаю запах духов Chanel No.5 и слышу смех дальше по коридору. Иду в ту сторону и различаю гортанное мурлыканье Дианы Честейн, главного редактора. Она редко оказывается здесь так поздно в пятницу, и я гадаю, не связано ли ее присутствие с грядущим поглощением издательства. Подойдя к открытой двери в ее кабинет, я вижу, что она откинулась на спинку своего эргономичного рабочего кресла, вытянув вперед длинные ноги в джинсах, выглядя при этом одновременно элегантно и непринужденно в шелковой белой рубашке на пуговицах и наброшенном на плечи бордовом свитере. Темные с проседью волосы облаком венчают острые скулы, на линии роста волос заметен треугольник, мыс вдовы. Рядом на полу стоит холщовый шопер с рукописями, а вместо логотипа там вышиты слова «Книжный червь».

– Привет, малыш, – произносит она, заметив меня у двери. – Слышала, тебя вызывали в логово льва. Как все прошло?

Сидящий на краю стола Аттикус полуоборачивается ко мне и виновато улыбается. Я краснею, осознав, что они говорили обо мне.

– Нормально, наверное. Я могу проработать еще неделю, и мистер Сэдвик сказал, что даст мне хорошие рекомендации.

– Вот непруха, – морщится Диана и делает большой глоток золотистой жидкости из низкого стакана. – Нам всем скоро придется искать работу. Я слышала, в «Белой лошади» ищут людей. В восьмидесятые я работала там барменшей – и за одну ночь получала чаевых больше, чем за неделю работы ассистентом редактора.

– Кстати, о «Белой лошади», – вставляет Аттикус. – Мы идем туда после работы. И ты приходи, Агнес.

– Да, спасибо, может быть… – К глазам подступают слезы. – Мне только надо закончить с той рукописью. – И, уже бегом поднимаясь на чердак, я снова слышу тот гортанный смех, которому вторит сухой отрывистый смешок Аттикуса.

Прохожу мимо Кайлы и Хэдли, которые как раз спускаются вниз: у Хэдли через плечо надет кожаный портфель на застежках, Кайла сжимает в руках телефон.

– Ну как прошло? – спрашивает Хэдли. – Ты…

– Еще неделю здесь, – делано беспечно отвечаю я, протискиваясь мимо них по ступенькам. И, прижавшись к стене, чувствую, что грудь вот-вот взорвется.

Взгляд Кайлы тут же обращается к Хэдли, будто говоря: «Видишь, я так и знала, что ее увольняют», но у Хэдли хотя бы хватает вежливости изобразить сожаление:

– Жестоко. Слушай, мы идем в «Белую лошадь». И ты приходи.

– Да, Аттикус сказал мне, может, увидимся позже.

Когда они спускаются по лестнице, я взлетаю вверх по ступенькам и проскальзываю за свой стол, прячась за горой рукописей, радуясь, что в издательстве такие старомодные порядки и что рукописи все еще печатают, а не заставляют читать с экрана. Стопки бумаги защищают от любопытных глаз, и я уже не могу сдержать слез.

– Дурочка, – говорю я себе, роясь в сумке в поисках бумажных салфеток. – Ты же знала, что все было слишком хорошо и не могло длиться вечно.

Эта должность казалась ответом на все молитвы. Я уже полгода провела в Нью-Йорке, искала место в издательствах, жила в съемной комнатке размером с кладовку, а деньги, заработанные за три года работы учителем в исправительном учреждении для несовершеннолетних на севере штата, быстро заканчивались. То была надежная, стабильная работа, и мне стоило быть за нее благодарной, но иногда, когда я шла по унылым неоштукатуренным коридорам и смотрела через решетки на окнах на серое небо, я чувствовала себя в такой же ловушке, как и девочки, которых направило туда государство. Мне хотелось чего-то большего – романтики большого города, да, но в основном волшебства книг и работы с ними.

Но когда я говорила это на собеседованиях, редакторы и их ассистенты с жалостью улыбались мне и снова спрашивали, где находится государственный университет «САНИ Потсдам», штат Нью-Йорк[11], и почему я так долго получала диплом, и что это за «Вудбриджское учреждение», в котором я работала.

Другие соискатели, как я вскоре выяснила, заканчивали колледжи попрестижнее и уже проходили стажировки. Потом, поднимаясь в лифте на собеседование в «Рэндом Хаус», я услышала, как два моих конкурента говорят о вакансии в издательстве «Гейтхаус».

– Мой препод английского в Вассаре[12] прислал мне его по почте, – говорила девушка в кашемировом свитере и клетчатой юбке. – Но издательство такое маленькое и старомодное. У них больше не было бестселлеров с выхода того готического романа в девяностых.

– «Ненастный Перевал»! – воскликнул тогда ее собеседник, одетый в безупречный костюм-тройку. – Я три раза его перечитал в старшей школе. Но да, это было так давно. Удивительно, что они еще на плаву.

Я не стала обращать внимания на их пренебрежительный тон, дурные пророчества, а также на то, что в почти тридцать лет мне стоило бы уже стать кем-то, а не просто ассистентом. В тот же день я направила в «Гейтхаус» свое резюме. На следующее утро пришло электронное письмо с приглашением на собеседование на десять утра, так что мне едва хватило времени отстоять очередь в душ, погладить рубашку в прачечной комнате и быстрым шагом пройти восемь кварталов в центр города.

По крайней мере, дорогу я знала. Еще когда я только приехала в город, то первым делом обошла все издательства, и сразу узнала четырехэтажный особняк – в точности как на логотипе на корешке книги «Секрет Ненастного Перевала». Нажав на кнопку медного звонка, я почувствовала себя так, будто подошла к воротам самого поместья. И уже почти ждала, что дверь откроет старая экономка, миссис Дрок. Вместо нее появилась женщина в бесформенном черном платье, квадратных очках в черной оправе и тяжелых ортопедических туфлях.

– Я пришла на собеседование? – неуверенно-вопросительно сказала я.

– Так пришли же – или нет? – резким тоном отозвалась она. – Будто и сами сомневаетесь. Вы же не из тех миллениалов, которые каждое предложение превращают в вопрос?

– Нет, – ответила я так уверенно, как только могла.

– Хорошо, тогда заходите. И вытирайте ноги. Эти ковры чудовищно тяжело чистить.

Может, она все-таки экономка и есть.

Она провела меня через комнату, заставленную стеллажами с книгами, в небольшой загроможденный кабинет с пробковыми досками по стенам и указала на стул, на котором также стояла стопка книг. Я побоялась спрашивать, что с ними делать, чтобы снова не показаться слишком миллениальной, так что аккуратно переложила их на пол. Женщина села за стол напротив меня и открыла толстую папку в обложке из искусственной кожи, в которой, как я полагала, лежало и мое резюме. Я ждала одних и тех же вопросов: «Почему вы хотите работать в издательстве? Почему вы не проходили никаких стажировок? Где находится Потсдам?», но вместо этого она сказала:

– Вижу, вы работали в Вудбриджском институте.

– Вы его знаете? – удивленно спросила я.

– У меня подругу туда отправили, – ответила она, и взгляд ее за строгими очками смягчился. – Монахини там так же суровы и несгибаемы?

– Монахини почти все уже умерли. В школе теперь преподают в основном учителя-миряне и стажеры из колледжа.

– Как я полагаю, и вы попали туда именно так.

Пару мгновений я сижу не двигаясь. Ее интонация к концу предложения не повысилась, это не было вопросом. Карие глаза за стеклами очков пару мгновений смотрят на меня, а затем она продолжает:

– Печатать умеете?

– Восемьдесят слов в минуту.

– Звонить по телефону?

– Конечно…

– Многие в вашем возрасте не могут. Читать рукописный текст?

– Да…

– Монахини обучали вас грамматике?

– Каждый день, – вырывается у меня, и только потом я понимаю, что выдала то, что сама жила в Вудбридже, а не только работала.

– Хорошо, – заключает она, захлопнув папку, будто переворачивая страницу моей загубленной молодости. – Когда можете приступить?

Она наняла меня из жалости, потому что знала, какие девочки попадают в Вудбридж и как мало дверей потом перед ними открывается. Едва ли я могла найти еще кого-то, кто тоже решился бы поверить в меня. Кроме того, я не хотела работать в одной из этих огромных офисных башен. Я нашла свое место здесь, в этом крошечном уголке издательского мира, спрятавшись под карнизом чердака в своем заваленном бумагами убежище.

Поднимаю голову, и глаза щиплет от соленого ветерка, долетающего из открытого окна. Чернильно-синие облака собрались над рекой, и садящееся под ними солнце отражается от лобовых стекол машин, едущих по Вест-Сайд-хайвей, точно голыш, пущенный по воде и приземлившийся на мой письменный стол. Прямо на конверт, который из тускло-коричневого превращается в насыщенно-охристый, как стены старинной виллы. Я и забыла отдать конверт Глории на отправку. Даже не запечатала. Достаю письма и вдыхаю запах сушеных фиалок. Как сказал Кертис Сэдвик?

«Если бы Вероника написала продолжение, это решило бы все наши проблемы».

Но Вероника Сент-Клэр слепа. Она не стала бы диктовать книгу на устройство или незнакомцу…

А что, если читателю?

Как и в «Джейн Эйр», голос рассказчика в «Секрете Ненастного Перевала» в конце книги обращается к читателю, но только говорит не «Дорогой читатель, я вышла за него замуж», а вот что: «Дорогой читатель, что еще я могу тебе сказать?»

Она закончила в стиле миллениалов, вопросом. Неудивительно, что мы, ее читатели, все еще ждем ответа. Что, если бы она могла дать этот ответ читателю?

Открываю ящик стола и достаю фирменный лист бумаги «Гейтхаус» – старомодный бланк с тиснением, логотипом издательства в виде особняка, и нахожу ручку. Начинаю писать и останавливаюсь. Вероника Сент-Клэр ничего не видит. Но должен же ей кто-то читать письма.

«Уважаемая мисс Сент-Клэр!

Простите меня за нахальство, с которым я решилась писать Вам напрямую. Я работаю в издательстве „Гейтхаус“, и читаю адресованные Вам письма от преданных поклонников, а сейчас, так как это моя последняя рабочая неделя в издательстве, должна присоединиться к их хору. Мы все ждем продолжения! Нам всем хочется узнать, что случилось с Джен и Вайолет. Нам всем хочется вернуться в Ненастный Перевал. Я понимаю Ваши трудности, но если бы Вы могли рассказать историю сопереживающему читателю, как Вы рассказали „Секрет Ненастного Перевала“, возможно, Вы бы согласились?»

Я останавливаюсь и думаю, стоит ли дописать еще что-то. Нужно ли ей сказать, что без продолжения издательство может закрыться? Что я потеряю работу? Но кажется несправедливым говорить ей о проблемах издательства и мелочным – о своих собственных.

«Надеюсь, Вы не откажетесь обдумать мое предложение, – заканчиваю я и подписываю письмо:

Ваш преданный читатель,

Агнес Кори.»

И пока я не успела передумать, кладу лист бумаги в конверт вместе с остальными, пахнущими фиалками листами, облизываю клеевой краешек сверху конверта, плотно закрываю клапан и запечатываю. Затем, убрав конверт в шопер вместе с рукописью о ясновидящем коте, спускаюсь по лестнице и сама иду на почту.

На улице, к моему большому удивлению, уже стемнело, и последний лучик света, проникший в окошко на чердаке, поглотил наползающий с реки вал тумана. Улица, обычно такая оживленная, сейчас почти пустынна. Уже не лето, напоминаю себе я, поднимая повыше воротник легкой джинсовой курточки и направляясь на восток, к Гудзон-стрит. Когда я начала работать здесь, в июле, народу кругом была тьма-тьмущая. Сейчас, в октябре, этот необычный уголок Вест-Виллидж, с мощеными улочками, вдоль которых стоят старые особнячки, будто выпал из двадцать первого века.

Этим вечером, когда туман скрадывает очертания зданий, он будто вернулся в девятнадцатый век – вплоть до звука лошадиных копыт, цокающих по булыжникам.

Я останавливаюсь, прислушавшись. Не подковы, а шаги. И не так далеко от меня. Но когда я вышла из издательства, на улице никого не было. Должно быть, просто не заметила в тумане. Лезу в карман куртки и сжимаю перочинный ножик, который всегда ношу с собой, ускоряю шаг…

И шаги позади тоже ускоряются.

Кто-то идет за мной. Кто-то, кто ждал у издательства. Может, это один из разозленных читателей – или из тех, кто винил Веронику Сент-Клэр в судьбе своей сестры. «Но я здесь ни при чем, – скажу им я. – Я даже здесь больше не работаю».

Огни Гудзон-стрит кажутся далекими и тусклыми. Я начинаю идти еще быстрее, сердце стучит в такт шагам и их гулкому эху, отражающемуся от скользких неровных камней. Туман липкой рукой охватывает лицо. Все это: туман, невидимый преследователь – напоминает мне о повторяющемся кошмаре из детства, в котором кто-то гнался за мной через непроглядный туман. Во сне я всегда падаю…

Нога соскальзывает в щель между двумя булыжниками, я теряю равновесие, и лодыжка подворачивается. Прямо как во сне, я падаю и слышу за спиной жалобный вой, будто стая собак уже готовится прыгнуть на меня…

А затем с Гудзон-стрит доносится шум голосов, и группа молодых смеющихся девушек заворачивает за угол. Одна замечает меня и кричит:

– Эй, это же здесь жила Кэрри Брэдшоу?[13]

– Дальше, на Перри-стрит, – откликаюсь я, радуясь, что пошла с Хэдли, когда она захотела показать мне эту туристическую достопримечательность из «Секса в большом городе». Торопливо догоняю их на углу и показываю нужное направление. Ободренная их не очень трезвой доброжелательностью, я поворачиваюсь к своему преследователю, но позади никого нет. Улица пуста. Стон раздается снова, и теперь я узнаю звук – это горн на реке, оповещающий корабли в тумане. «Ты сама себе все вообразила», – говорю себе я, опустив конверт в почтовый ящик на углу, и тут кто-то хватает меня за руку. Я подпрыгиваю, не сомневаясь, что это преследователь поймал меня.

– Вот ты где! – Это Аттикус, и его дыхание пахнет торфом от выдержанного виски. – Я шел в издательство за тобой, ты сказала, что придешь.

– Я сказала «возможно», – резковато возражаю я, еще не придя в себя от страха. Как если бы кто-то действительно шел за мной, и это не было одним лишь воображением. Лицо Аттикуса меняется, и я тут же сожалею о своих словах. – Но да, конечно, выпить мне не помешает.

В «Белой лошади» царит оживленный гул голосов, там светло и тепло, особенно после сырости снаружи. Кайла с Хэдли устроились за угловым столиком под портретом Дилана Томаса, вместе с ними Серж и Риз, друзья Аттикуса по колледжу. Они двигаются на скамейке, освобождая нам место. Риз наливает нам обоим пива с пеной из почти пустого кувшина, а Серж продолжает пересказывать какие-то события с Кинофорума, на котором он работает билетером. Хэдли внимательно слушает, а Кайла с занятым видом листает что-то в телефоне. Бросив взгляд на экран, я вижу, что она листает посты анонимного аккаунта в соцсети, где публикуют ехидные мемы об издательской сфере.

– Ты закончила с той рукописью? – спрашивает Аттикус.

Пару секунд я не могу вспомнить, что я сама сказала ему о своих планах.

– Да, – киваю я, придя в себя. – Но все оказалось так плохо, что в итоге рецензия будет негативной.

Кайла поднимает взгляд от экрана:

– Тебе нужно будет дать больше информации, чтобы в редакции смогли составить письмо с отказом.

– А разве там не пишут одно и то же? – интересуюсь я, отхлебывая пену с пива.

– «И хотя рукопись многообещающая, в итоге не могу сказать, что персонажам удалось меня тронуть», – произносит Аттикус, в точности подражая аристократическому выговору Кертиса Сэдвика.

– «Но у других может оказаться иное мнение», – вторят Кайла с Хэдли хором, точно жуткие близняшки из «Сияния»[14].

– Иногда, – произношу я, – мне кажется, что милосерднее было бы сказать: «Это правда плохо. У вас нет таланта. Найдите другой способ зарабатывать на жизнь».

– Ты просто выгорела, – замечает Хэдли. – И выгорания вообще сложно избежать – учитывая, сколько всего нам приходится делать сверх плана, и за такую низкую плату – и к тому же читать столько ерунды. Бывают дни, когда я ловлю себя на мысли, что больше не люблю книги.

– Да, – соглашается Кайла. – Издательское дело изживает себя.

– Это из-за проблем с поставкой бумаги, – вмешивается Риз.

– Вообще-то, – поправляет его Хэдли, – это «Амазон» убил всю отрасль.

– И мобильные, – добавляет Кайла. – И «ТикТок». Никто больше книг не читает.

– Да, – мрачно замечает Аттикус. – Иногда я думаю, что мы – шляпники, а Джон Кеннеди только что отказался носить головной убор, одним махом убив всю индустрию[15]. – Он поднимает свой бокал пива, будто поминая издательское дело, которым занимается большинство из нас. Я делаю большой глоток. – Так что тебе, скорее всего, будет лучше без этой работы, Агнес, – замечает Аттикус, но по-доброму.

За столом воцаряется тишина, все смотрят в свои бокалы, в знак траура по издательской индустрии – или, по крайней мере, сочувствуя концу моей карьеры в ней.

– Мистер Сэдвик сказал, что издательство останется на плаву, если Вероника Сент-Клэр напишет продолжение, – выпаливаю я, отчаянно стремясь переключить их жалость на что-то еще.

– Не понимаю, почему кто-то еще хочет читать эту сентиментальную чушь, – замечает Хэдли.

Я изумленно вытаращиваюсь на нее: с таким презрением говорить о книге, которая сделала наше издательство знаменитым? Я-то думала, что все, кто работает в «Гейтхаус», пришли как раз потому, что любят «Секрет Ненастного Перевала» так же сильно, как и я.

– Ха, точно, – соглашается Серж. – Помню тех девчонок, кто с ума сходил по этой книжке в нашей школе-пансионе. Гениями их не назовешь.

– Едва ли, – подтверждает Хэдли, закатывая глаза. – А хуже всего то, что половина сюжета украдена из статьи в бульварной прессе об убийстве, которое произошло в тысяча девятьсот двадцатом году в нескольких кварталах отсюда – в отеле «Джозефин». Я искала информацию для своей книги в жанре тру-крайм.

– Ты пишешь тру-крайм-книгу? – удивляюсь я. Думала, всем, кто работает в издательстве, запрещено признаваться, что ты хочешь быть писателем.

– Вот где есть деньги, – отвечает Хэдли. – Время художественной литературы закончилось.

– Ага, – соглашается Серж. – Я читаю только нон-фикшн. О чем твоя книга, Хэдли?

От внимания Сержа Хэдли вся расцветает и, наклонившись над столом, начинает рассказывать жуткие подробности:

– Был такой знаменитый серийный убийца, его прозвали Фиалковый Душитель – фиолетовой ленточкой он душил молодых девушек, которые продавали фиалки. Одна из цветочниц сошла с ума, убила всех девушек в местном благотворительном учреждении и заявила, что это сделал Фиалковый Душитель. Ее обвинили в убийстве и отправили на север штата, в женскую тюрьму, где она убила начальника тюрьмы. Ее звали Бесс Моллой, но газеты прозвали ее Кровавая Бесс…

– Это лишь предыстория «Секрета Ненастного Перевала», – перебиваю ее я. – Бабушку Вероники Сент-Клэр звали Джозефина Хэйл, в честь нее отель «Джозефин» и назвали. В книге Джен считает, что Кровавая Бесс и есть тот призрак, который обитает в доме… – Я вздрагиваю, вспомнив то ощущение на пустынной улице, в тумане, когда мне показалось, что за мной кто-то шел. Сейчас я понимаю, что это было очень похоже на сцену из книги. – И какая разница, если кто-то пишет роман на основе реального убийства? «Преступление и наказание» так написано, и «Тайна Мари Роже»[16].

Серж потрясенно округляет глаза:

– Ты сравниваешь Веронику Сент-Клэр с Достоевским и По? Ты вообще их читала?

Я уже собираюсь ответить, что да, представляешь, я читала классическую литературу в Потсдамском университете, но вмешивается Аттикус:

– Продолжение «Секрета Ненастного Перевала» могло бы спасти издательство, но… – он бросает на меня сочувственный взгляд, – этого не случится. Диана рассказывала мне… – Он понижает голос, и все мы наклоняемся ближе. – Вероника Сент-Клэр сошла с ума много лет назад. Вот почему она ведет затворнический образ жизни. Какой-то ассистент написал ей письмо с просьбой о продолжении, и Сент-Клэр потребовала, чтобы его уволили, – заканчивает Аттикус, а потом замечает выражение моего лица. – О! Ты же не… – Он, должно быть, вспомнил большой конверт, который я бросила в ящик на углу. – Ты же не писала Веронике Сент-Клэр, правда?

Краешком глаза я вижу, как Хэдли с Кайлой обмениваются веселыми взглядами.

– Какая теперь разница? – спрашиваю я, чувствуя подступающие слезы. – Я и так дорабатываю последнюю неделю.

– Да, но я думала, что тебе нужны рекомендации, – как дурочке объясняет Хэдли. – А Сэдвик строго придерживается этого правила.

– Я думала, это правило Глории… – начинаю я, но Хэдли даже не очень пытается скрыть смешок.

– Сэдвик просто фанатично требует, чтобы никто не беспокоил Веронику Сент-Клэр, – произносит Аттикус с жалостью, и этот взгляд лишь подгоняет подступающие к глазам слезы. – Но, слушай, может, он успеет написать рекомендации, пока письмо не дошло.

– Но ты все равно не сможешь указать «Гейтхаус» в резюме, – добавляет Хэдли, с трудом сдерживая улыбку. Слезы, которые уже готовились упасть, испаряются: вместо них теперь грозит вырваться наружу кипящий гнев. И пока не успела сказать или сделать что-то, о чем пожалею, я встаю и проталкиваюсь через толпу к выходу.

Глава третья

Будто чувствуя мое раздражение, людское море расступается, и вскоре я оказываюсь на улице. Гудзон-стрит тоже полна народу, а я уже устала протискиваться между людьми. Быстрым шагом направляюсь по Одиннадцатой улице…

И второй раз за вечер слышу шаги, эхом повторяющие мои собственные. В этот раз я резко поворачиваюсь, собираясь встретиться с преследователем лицом к лицу. Однако и сейчас ко мне подходит только Аттикус.

– Эй, постой, незачем так расстраиваться.

– Незачем? – огрызаюсь я, снова разворачиваясь и направляясь на запад по Одиннадцатой улице. – Хэдли практически прямым текстом сказала, что я больше никогда не найду работу в издательской сфере, и очень этому радовалась. И не говори, что я это выдумываю – что Серж считает меня неспособной читать Достоевского лишь потому, что я училась в средней школе в глуши, или что Кайла с Хэдли ухмыляются каждый раз, стоит мне открыть рот, и что ты…

– В чем провинился я? – спрашивает он, когда я поворачиваю на север, на Вашингтон-стрит.

– Ты считаешь «Секрет Ненастного Перевала» безвкусицей, – выпаливаю я, не успев подумать. – А любого, кому она нравится… как там сказал Серж? Гениями не назовешь.

– Серж придурок, – автоматически отвечает он, а потом через три шага добавляет: – Думаю, и я тоже. Я не хотел называть роман безвкусным. Дело в том, что… – Он замолкает и не произносит ни слова еще половину квартала. Мы ушли достаточно далеко от проспекта, и вокруг тихо – не считая отдаленного шума машин на магистрали Вест-Сайд-хайвей и заунывных сигналов горнов на берегу реки. Второй раз за вечер у меня появляется ощущение, что я попала в прошлое, а современный мир остался где-то далеко. Возможно, Аттикус тоже это чувствует, потому что, когда он наконец снова заговаривает, в его голосе я слышу то, чего не слышала никогда. Смирение с капелькой пристыженности.

– Правда в том, что «Секрет Ненастного Перевала» напугал меня до чертиков, что было еще позорнее, так как я взял его почитать у своей младшей сестры. Я просто хотел узнать, из-за чего вся шумиха. И думал, что дело в сексе – и между героями действительно есть некое напряжение, но самое сильное впечатление на меня произвел призрак Кровавой Бесс, которая бродила по коридорам, а за ней тянулся кровавый след и сыпались засохшие фиалки. И еще там была сцена, когда Джен просыпается и видит Кровавую Бесс, висящую над ее кроватью…

– «Ее шея сломана петлей палача», – цитирую я, и меня пробирает дрожь от возникшего перед глазами образа, который преследовал меня в кошмарах все детство и юность. – «Ее глаза все еще широко распахнуты от ужаса последних мгновений жизни…».

– «В них отражается черная дыра: ее она увидела в первые секунды смерти, которая, как она знала, всегда преследовала ее», – заканчивает цитату Аттикус. – Вот что меня зацепило. Мысль, что смерть идет за тобой по пятам с самого твоего рождения. Что тебе никак не сбежать.

– А меня зацепило, что Вероника Сент-Клэр написала про то, как Кровавая Бесс сожгла поместье Ненастный Перевал дотла, а потом сама чуть не погибла в пожаре, когда загорелся ее дом. Как будто она знала, что ее ждет.

– Или своей книгой она вызвала Кровавую Бесс в этот мир, – добавляет Аттикус. – Я иногда думаю, не поэтому ли она перестала писать? Боялась, что снова призовет ее.

Эта мысль так ужасна, что я не могу удержаться и оборачиваюсь через плечо, боясь, что увижу, как из тумана появляется призрак со сломанной шеей. А когда снова поворачиваюсь, с облегчением замечаю, что мы дошли до моей улицы.

– Так ты смеялся над книгой, потому что она тебя напугала? – спрашиваю я, останавливаясь под фонарем на углу.

– Примерно так я справляюсь со всеми своими страхами – насмешки и алкоголь, – отвечает он, склонив голову, и прядь волос падает ему на лицо, придавая ребяческое выражение. – Но мне жаль, что я обидел тебя. Я не считаю тебя глупой, потому что тебе понравилась книга – просто ты храбрее меня.

– М-да, что ж, я видела кое-что пострашнее, чем в «Секрете Ненастного Перевала». К примеру, это место… – Я смотрю вверх, на здание за железным забором, выступающее из тумана. Оно могло бы быть одним из тех замков с привидениями на обложке готического романа. – Жизнь здесь иногда кажется заточением в стенах монастыря.

– Ты здесь живешь? – недоверчиво уточняет он. – А разве это не отель «Джозефин» – про который говорила Хэдли? – Он как-то странно смотрит на меня. – Почему ты ничего не сказала?

– И перебила бы лекцию Хэдли о ее «исследовании»?

Он смеется, и я с облегчением понимаю, что он поверил моему объяснению, и мне не придется говорить, что настоящая причина в том, что мне стыдно.

– Сейчас это что-то вроде хостела, управляется некоммерческой благотворительной организацией.

Его лицо в свете фонаря выглядит оживленным. Конечно, это так в его стиле – ретро, андерграунд и немного таинственно.

Я поднялась в его глазах за считаные секунды, и что-то в душе оттаивает – пусть его внимание и досталось мне нечестным способом. Если бы он знал, как я сюда попала, его восхищение сменилось бы жалостью. И пока этого не произошло, я нарушаю первое правило «Джозефин».

– Хочешь зайти? – предлагаю я.

Снять комнату я смогла, только подписав трехстраничное соглашение с управляющим: никаких свечей, электрических плиток, никакой еды в комнате, а также сигарет и алкоголя. И никаких гостей, никогда. Я словно снова оказалась в Вудбридже, но снаружи ждал Нью-Йорк, и я могла уехать в любое время, когда захочу, – вот только во всем городе не нашлось бы другого места, которое я могла себе позволить. Если меня выгонят за то, что я привела гостя, придется уехать из города.

К счастью, когда мы входим в холл, Аттикус, похоже, чувствует, что надо вести себя тихо, потому что не восклицает, а благоговейно шепчет: «Ого!», во все глаза рассматривая потолок, украшенный плитками с росписью в стиле ар-нуво, колонны, на которых стоят пальмы, и чучело павлина, расправившего хвост над стойкой регистрации.

– Будто попадаешь в прошлый век…

– Здание было построено в тысяча девятьсот восьмом году, – тихо произношу я. – Как отель для нуждающихся девушек, а потом, в двадцатые годы, он стал благотворительным учреждением. Джозефина Хейл, бабушка Вероники Сент-Клэр, была прогрессивной женщиной, реформатором, она работала здесь и передала так много средств в их фонд, что это здание в итоге назвали в ее честь. Вон ее портрет, над столом администратора, – указываю на картину, выполненную в тонах сепии, которая с течением времени так выцвела, что черты лица женщины уже почти не разглядеть. – Пойдем, я покажу тебе бальный зал.

Я веду его в большую комнату в дальней части здания, надеясь, что Альфонс, восьмидесятилетний ночной сторож, устроился в кабинете управляющего и смотрит старые фильмы по интернету. Свет я не включаю – вдруг все же Альфонс где-то ходит – и плотно закрываю за нами дверь. Наши шаги эхом отражаются от темных высоких стен, и на мгновение я могу представить, как выглядел бальный зал «Джозефин» во все эпохи. И пока не зажегся свет, мне хочется, чтобы Аттикус тоже это увидел.

– На старых фотографиях видно, что зал был обставлен как викторианская гостиная. Аспидистра в горшках, обитые бархатом кушетки и диванчики. Джозефина Хейл верила в воспитательные свойства чая и этикета. Она считала, что женщины, которые целыми днями работают в цехах или торгуют на улицах, станут леди, если научатся правильно разливать чай и играть на фортепиано.

Я слышу тихое дыхание Аттикуса и чувствую, что он тоже представляет эту картину – девушки в накрахмаленных белых рубашках и с высокими прическами склонились над рукоделием, слушая негромкую мелодичную музыку.

– К сожалению, чай и этикет не мог уберечь этих недоедающих, бедных девушек от улицы или от рук мужчин, которые хотели ими воспользоваться. Поэтому Джозефина основала женский приют на севере штата, на территории поместья, принадлежавшего ее семье, чтобы женщин, которых поймали на краже из магазина или продававших себя от безысходности, могли избавить от пагубного влияния и поместить в безопасную домашнюю обстановку. После «буйства Кровавой Бесс», как это называли газеты, дела в благотворительном доме Джозефины шли все хуже и хуже. За ним закрепилась репутация дома проституток. К концу двадцатых годов Джозефина Хейл умыла руки, и это место превратилось в подпольный бар и бордель. Вместо фортепиано тут теперь играли джаз, в чашки наливали джин, а девушки одевались намного откровеннее.

– Бедная Джозефина. Наверное, была в ужасе от того, что ее имя стали связывать с таким местом, – заметил Аттикус.

– В то время его называли «ДжоДжо». В годы Великой депрессии здесь устроили благотворительную столовую и ночлежный дом, в сороковых морское ведомство превратило его в тренировочную школу для Добровольной женской вспомогательной службы, а в бальном зале устраивали танцы для солдат Объединенной организации военной службы…

– Держу пари, здесь играли свинг, и военные танцевали последние танцы со своими возлюбленными. – тихо произносит Аттикус. Хотя я не вижу его лица, но чувствую, что в его воображении возникают те же образы, что и у меня.

– Те танцы были одними из последних. Затем, после Второй мировой войны, для отеля настали тяжелые времена. К шестидесятым его превратили в благотворительный отель, печально известный случаями неожиданных смертей и поножовщины. В восьмидесятых и девяностых годах в этом бальном зале выступали панк и гот-группы, такие как Siouxsie & the Banshees, The Cure, Bauhaus, Skeletal Family, The March Violets…

Аттикус стоит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и слышу стук его сердца, словно мы действительно находимся в толпе, танцующей в темноте под жесткий бит.

– В начале нулевых здание купил застройщик, который пытался превратить его в бутик-отель, но после две тысячи восьмого года наступили тяжелые времена, и дела снова пошли на спад. Отель выкупила некоммерческая организация, которая им сейчас и управляет. Думаю, у каких-то мест есть свое предназначение, и они всегда к нему возвращаются.

Тянусь к стене и щелкаю выключателем, открывая взглядам комнату – пустую сейчас. Никаких цветов в горшках и бархатных диванов, никакого джина в чашках, никакой толчеи. Пол вычищен и покрыт лаком, как в спортзале средней школы, единственная мебель – несколько потертых кушеток, неровных и бугристых, и составленные в ряды складные стулья для еженедельных собраний анонимных алкоголиков и поэтических вечеров. Единственное, что осталось от былого очарования, – чугунные перила, ведущие в мезонин, и витражный светильник на потолке.

Поворачиваюсь к Аттикусу, ожидая увидеть на его лице то же разочарование, что чувствую я сама, но он смотрит на меня так, будто я одна из тех женщин из прошлого, призраков которых вызвала своим рассказом.

– Откуда ты все это знаешь, Агнес? – изумленно, даже благоговейно спрашивает он. – И как ты нашла это место?

Вместо ответа я говорю:

– Я хочу тебе еще кое-что показать.

И я веду его по чугунной лестнице вверх, в мезонин, где на стенах висят старые фотографии. Провожу его мимо снимков в тонах сепии, на которых одни молодые девушки в блузках участвуют в демонстрациях за избирательное право и трудовую реформу, другие – с короткими стрижками и платьями с заниженной талией – веселятся от души, на следующих фотографиях женщины в форме военно-морского флота выстроились в ряд, еще дальше – тоскливая серия монахинь и социальных работников, которые позировали с политиками и бизнесменами. И наконец мы подходим к примерно десятку черно-белых художественных снимков панков с неровно подстриженными волосами, в рваных футболках и кожаных куртках, с пирсингом из английских булавок. Аттикус останавливается, указывая на несколько известных лиц – Патти Смит, Дебора Харри, Ричард Хелл, Джоуи Рамон[17]. Наконец я дохожу до последней фотографии. Этот снимок сделали с галереи мезонина, где мы стоим, глядя вниз на сцену. Бальный зал переполнен: видна лишь масса запрокинутых лиц и поднятых рук, все смотрят на сцену, где две юные девушки наклоняются к одному микрофону. Свет направлен на ту, что стоит ближе к краю сцены, а вторая девушка, в нескольких сантиметрах позади, – в темноте, и ее лицо выглядит тусклым отражением лица другой. На шеях у обеих темные чокеры, и поэтому их головы кажутся отрезанными от тела.

– Погоди, – говорит Аттикус, наклоняясь через мое плечо. – Это же…

– Девушка с обложки «Секрета Ненастного Перевала». Я тоже так подумала. Посмотри на татуировку на ее руке.

Аттикус всматривается, прищурившись:

– Неужели это…

– Фиалка? Да, думаю, да, прямо как та, что делает Джен в книге. А тут…

Я снимаю фотографию со стены, переворачиваю и отгибаю зубцы, которые удерживают картон в раме. Вытаскиваю подложку и показываю оборот фотографии, на котором едва различимы написанные карандашом слова.

– «Вайолет и Джен на сцене в „Джозефин“, лето-993», – читает вслух он. – Вот черт! Это она. И посмотри на дату – всего за год до того, как она опубликовала свою книгу. Ничего подобного в ее биографии нет. Агнес, забудь о продолжении – я бы хотел прочитать настоящую историю Вероники Сент-Клэр, как она от этого, – он стучит по стеклу, – прошла путь до автора «Секрета Ненастного Перевала».

– Думаю, это как-то связано с девушкой, которая умерла здесь, в «Джозефин», – начинаю я, повернувшись к Аттикусу. Он тоже поворачивается, и на секунду наши лица оказываются так же близко, как и лица двух девушек на фотографии, точно мы тоже делим одну песню, и губы наши так близко, что вот-вот соприкоснутся в поцелуе…

Но затем тишину нарушает голос, который неприятным эхом разносится по галерее.

– Мисс Кори, пожалуйста, проводите своего гостя к центральному выходу, а затем немедленно зайдите в мой кабинет.

Глава четвертая

Выговор от Роберты Дженкинс, управляющей «Джозефин», – само по себе плохо, но выражение лица Аттикуса, когда я провожаю его к дверям, гораздо хуже. Все восхищение из его взгляда исчезло. Он смотрит на меня как на заключенную.

– У тебя неприятности? – спрашивает он у выхода.

Я пожимаю плечами и с деланым безразличием отвечаю:

– Да нет, у них просто куча правил здесь… Увидимся в понедельник.

И закрываю за ним дверь, пока он не успел спросить, что за правила и почему я тогда согласилась жить в таком месте. Иду в кабинет в дальней части здания, мимо досок с объявлениями о встречах анонимных алкоголиков и услугах психологов, мимо белой магнитной доски, на которой маркером написаны задания по хозяйству.

Вот она, унылая реальность. Вокруг уже не отель «Джозефин», а «Джозефин-хаус», общежитие для временного проживания отбросов системы социального обеспечения – алкоголиков на пути выздоровления, бывших заключенных, освобожденных условно-досрочно (если только это не насильники и сексуальные маньяки), сирот, которые после совершеннолетия лишились опеки – всех, кто остался на обочине жизни и сейчас нуждался в безопасном убежище.

В служебных помещениях за холлом пахнет мелом и концентрированным дезинфицирующим средством, как и в каждом приюте, интернате или исправительном учреждении, в которых я когда-либо была. Я чувствую, как присутствие духа покидает меня, точно падающий на землю воздушный змей, только что летавший на крыльях фантазии вместе с Аттикусом. Все возвращается на привычный уровень, туда, где твое место, шепчет голосок в голове.

Войдя в кабинет, я вижу, что миссис Дженкинс сидит за своим столом, опустив ладони на раскрытую папку перед ней. Второй раз за сегодня сижу перед столом, на котором разложена вся моя жизнь, – только в этот раз папка толще, а Роберта Дженкинс выглядит гораздо строже, чем Кертис Сэдвик. Морщины, появившиеся на лице за десятилетия работы в социальных службах, придают ей выражение терпеливой сдержанности, точно она уже видела всю глупость мира, и мое поведение лишь очередной разочаровывающий пример.

– Агнес Кори, – произносит она мое имя, как судья, выносящий приговор. – Я знаю, что вы не забыли про правило о посторонних людях в «Джозефин». Вы что, сегодня утром проснулись и решили, что устали жить здесь и захотели, чтобы вас выгнали?

– Нет, миссис Дженкинс, – начинаю я знакомый катехизис, который выучила в Вудбридже. – Я не хочу, чтобы меня выгнали из «Джозефин». Я очень благодарна за то, что живу здесь. Мне жаль, что я нарушила правила. Этого больше не повторится.

Она смотрит на меня, прищурившись, пытаясь уловить сарказм. И мне будто снова четырнадцать, я сижу в кабинете надзирателя и меня только что поймали за курением; или мне пятнадцать, и я пыталась незаметно выбраться; или шестнадцать, и меня поймали на побеге. Я выдерживаю ее пристальный взгляд, убрав с лица любые намеки на фальшь. Наконец она раздраженно вздыхает и качает головой.

– Тогда зачем вы это сделали?

Эту часть я не люблю больше всего: когда заставляют заново проходить каждый шаг вплоть до того, где я сбилась с пути, – покаяние, но без тайны исповеди.

– Коллега проводил меня, ему было интересно узнать историю «Джозефин», и я… я просто хотела показать ему, какое это удивительное место – и в прошлом, и сейчас. Я не собиралась вести его в свою комнату или что-то такое, и мы ничего… такого не делали. – Я краснею, вспомнив тот миг, когда лицо Аттикуса было так близко к моему. Он собирался поцеловать меня?

– М-да, – явно скептически произносит миссис Дженкинс. – Так это был урок истории? – Она смотрит в папку на столе и перелистывает страницу. – Так, тут и правда указано, что у вас были хорошие оценки по истории в Вудбридже… и что у вас самой есть история.

Я морально готовлюсь к продолжению. Хотя доступ к делам несовершеннолетних закрыт, мне пришлось подписать бумагу, иначе на место в общежитии «Джозефин» я могла не рассчитывать.

– Хотя вы и были прилежной ученицей, но сбегали шесть раз, – присвистывает она. – Куда вы пытались попасть?

– Не знаю, – вру я. – Просто… сбежать.

– Вам не нравилось в Вудбридже? Я знаю, в таких местах может быть нелегко, но от прошлых жильцов я слышала, что там лучше, чем во многих других.

– Так и есть, – отвечаю я. – Есть места гораздо хуже.

– И вам так там нравилось, что вы решили вернуться туда преподавать после завершения колледжа.

– Да, – подтверждаю я, – они предложили работу, и мне показалось, что так будет проще всего погасить свой студенческий долг и накопить немного денег…

– А потом приехать в большой город и найти работу в… – Она снова смотрит в папку, – в издательстве. Вижу, три месяца назад вы получили работу в издательстве «Гейтхаус», – снова сверившись с папкой, продолжает она. – И как ваши успехи?

Сердце сжимается.

– Сегодня я встречалась с руководителем, и он сказал, что доволен моей работой. Вообще-то я как раз должна читать одну рукопись…

Миссис Дженкинс только хмыкает в ответ: моя попытка сменить тему ее не одурачила.

– И?

– Я дорабатываю следующую неделю, но меня не могут взять в штат только потому, что у компании финансовые трудности и ее может купить другое издательство. Руководитель сказал, что даст мне хорошие рекомендации.

– Так, получается, вам сейчас снова нужно искать работу. Помните, что одно из условий вашего проживания здесь – оплачиваемая работа.

– Я помню, – говорю я. – Аттикус, кому я показывала бальный зал, как раз сказал, что у него есть для меня пара вариантов.

– Что ж, очень мило с его стороны, – замечает она. – Просто скажите ему больше не приходить ночью.

– Скажу, мэм.

Мое «мэм» вызывает у нее кривую улыбку, она закрывает мою папку и, повернувшись на стуле, открывает в стоящем рядом шкафу для хранения документов второй ящик сверху. Он открывается с неприятным металлическим скрежетом, точно голодный зверь, которому не терпится поглотить мои ошибки и грехи, и закрывается с удовлетворенным скрипом, наконец получив их. Я жду, пока миссис Дженкинс начнет подниматься, и тоже встаю. Наморщив лоб, она уточняет:

– Издательство «Гейтхаус» – это не у них вышла та книга, что была так популярна в девяностые? «Секрет Ненастного Перевала»?

– Да, – подтверждаю я. – И до сих пор эта книга продается у них лучше всего.

Я уже жду какого-нибудь пренебрежительного замечания: большинство социальных работников, с которыми я сталкивалась, относились к этой истории не очень хорошо. Но вместо этого миссис Дженкинс одобрительно хмыкает:

– Я прочитала ее три раза, пока жила в Белвью, просто чтобы куда-то сбежать. Передайте этому своему руководителю, что он должен издать продолжение.

Все выходные льет дождь, будто укоряя меня за плохое поведение. Я не выхожу из комнаты, питаясь в основном слабым чаем и консервированным супом из общей кухни. Компанию мне составляют только позвякивание в трубах радиатора и распушивший перья голубь, укрывающийся от дождя на подоконнике. Скорчившись под колючим шерстяным одеялом в университетской толстовке с надписью «САНИ Потсдам», я заканчиваю читать рукопись, которую дала мне Диана. Почти с десяток бесплодных попыток написать рецензию спустя я беру свой старый потрепанный экземпляр «Секрета Ненастного Перевала». Эту книгу дала мне мама, когда я впервые попала в приемную семью – моя приемная мать тогда посмеялась, что подарок «слишком взрослый» для восьмилетнего ребенка, пока я не показала, что могу ее читать. Конечно, могла – я знала ее наизусть. Даже сейчас, проводя пальцами по потрепанной суперобложке и пожелтевшим страницам и гладя фиолетовую ленточку, которую мама оставила как закладку, я слышу, как она читает мне вслух.

Начинается книга довольно просто, с того, что наша героиня, Джен, плывет на пароходе из Нью-Йорка в старинный особняк на реке Гудзон, где ее ждет должность учительницы. Она беспокоится, справится ли с этой ролью. Испытывает и тревогу, и восторг, и ей так не терпится добраться до особняка, что она сбегает из душной каюты корабля и, несмотря на ветер и дождь, стоит на палубе, вглядываясь сквозь туман, чтобы не пропустить первого появления Ненастного Перевала… «Я прижалась к фальшборту, изо всех сил вглядываясь в туман, будто в поисках собственного будущего, и вот, когда корабль обогнул последнюю излучину реки, показалось поместье! Серые камни, словно высеченные из тумана, появились на крутом мысу, как средневековая крепость на страже Перевала. В башне горел единственный огонек – маяк, ведущий нас в порт, в безопасность, или же предупреждая держаться подальше от скал внизу?

Так или иначе, было слишком поздно. Когда корабль подходил к берегу, куда торопил нас прилив, я чувствовала, что этот единственный желтый глаз смотрит на меня. „Я вижу тебя, – будто говорил он. – И теперь ты принадлежишь мне“». Я читала все воскресенье, до поздней ночи – меня затягивало в эту историю так же, как волны неумолимо тянули корабль Джен к берегу, и следом за ней я пришла в величественный готический особняк под названием Ненастный Перевал, которым управлял обаятельный, но властный ректор, Сент-Джеймс. Ученицы Джен были послушными, но странным образом подавленными, точно их отравили фиалки, которые они собирали в теплицах и отправляли по реке в город. Ночью Джен слышит загадочные звуки с чердака, замечает, как девочки перешептываются о призраке по имени Кровавая Бесс – горничной, которая убила хозяина, а затем повесилась, выбросившись из окна башни.

Появляются непонятные знаки: сложенные в узоры камни, засушенные фиалки в ее книгах, трещины в зеркалах и зашифрованные послания, будто выгравированные на окнах. Наконец Джен узнает, что на чердаке держат узницу, девушку по имени Вайолет, которая оказывается незаконнорожденной дочерью Бесс. Когда Джен идет к Сент-Джеймсу и рассказывает ему о том, что узнала, тот настаивает, что девушка унаследовала от матери склонность к жестокости и для ее же безопасности должна находиться под замком на чердаке.

Но Джен, проводя все больше времени с Вайолет, видит, что та умна и что у нее чувствительная и мягкая натура. Вайолет жадно читает все книги, которые приносит ей Джен, сказки о похищенных девушках – «Красавица и чудовище», «Синяя Борода», «Рапунцель», но, когда Джен приносит ей «Джейн Эйр», Вайолет теряет рассудок.

– Я – Берта, – кричит она. – Это я – та сумасшедшая на чердаке!

В приступе слепой ярости Вайолет поджигает дом, и Джен рискует своей жизнью, чтобы спасти ее. Они выбираются на крышу и спускаются по решетке для плюща на землю, но, пробираясь сквозь дым и туман, они слышат лай собак и бегут к утесу. Из тумана появляется Сент-Джеймс, жутко обгоревший и в дикой ярости, и наставляет на них пистолет. Но не успевает выстрелить, видит выступившую из тумана фигуру, кричит «Кровавая Бесс!» – и падает с утеса.

Джен и Вайолет подходят к краю, смотрят вниз и видят на камнях Сент-Джеймса со сломанной шеей.

– Теперь ты свободна, – говорит Джен, повернувшись к Вайолет и протянув руку. Она видит, как Вайолет медлит, все еще боясь уйти из Ненастного Перевала, ее единственного дома.

– Мы свободны, – произносит Вайолет, беря подругу за руку, и они делают шаг с утеса.

Чтобы спуститься по ведущей вниз тропинке, пересечь заросшие болотистые берега, сесть на поезд и начать новую жизнь в городе? Или чтобы броситься вниз, навстречу своей гибели? Фанаты выступали за оба варианта. Вероника ничего не сказала, вместо объяснений закончив загадочным вопросом: «Дорогой читатель, что еще я могу сказать?»

Последние строки я читаю, уже едва различая буквы, и засыпаю под звуки дождя у реки, и снится мне «Секрет Ненастного Перевала».

Я на обрывистом мысу, бегу сквозь туман на звук береговых сирен к реке, на мне лишь короткая ночная рубашка, которую в реальности я никогда не ношу, она вся в лохмотьях, и даже обуви на ногах нет. Позади слышу громкий быстрый топот, стучащий, как мое собственное сердце, и он все ближе, ближе…

Оборачиваюсь через плечо и вижу его – желтый глаз, уставившийся прямо на меня, он двоится в тумане, и вот уже пара глаз смотрит на меня из тумана, превратившись во взгляд голодного зверя, который подбирается для прыжка и прыгает…

Утром в понедельник я просыпаюсь, запутавшись в простынях, будто и в самом деле бежала всю ночь. Мне не первый раз снится сон о чудище из тумана. Психиатр в Вудбридже, доктор Хьюсак, сказал, что зверь из тумана – олицетворение моих страхов и что этот сон приходит в моменты стресса. Источники стресса, угрожающие мне сейчас, определить несложно.

Я не закончила рецензию для Дианы.

Я отправила письмо Веронике Сент-Клэр, после которого лишусь рекомендаций.

Через неделю я останусь без работы…

Или еще быстрее, если Вероника получит письмо и позвонит Кертису Сэдвику с жалобой.

И тогда я не только потеряю работу, но меня выкинут из «Джозефин». Мне будет негде жить, и придется ползти, поджав хвост, обратно в Вудбридж.

Подавляю порыв расплакаться от жалости к себе, поднимаюсь, иду в душ и одеваться. Налив кипятка в термокружку, быстрым шагом прохожу по Вашингтон-стрит, своему обычному утреннему маршруту. Мне нравилось чувствовать себя частью людского потока, спешащего на работу, – от владельцев ресторанов, выставляющих у входа грифельные доски с меню, до офисных работников в элегантных костюмах и владельцев галерей в модных вещах.

Иду я быстро, чтобы успеть напечатать рецензию на книгу, пока не пришла Диана. Глория, конечно, уже здесь: иногда мне кажется, что она и спит где-то в офисе, между шкафами. Когда я вхожу, она выглядывает из своего кабинета. Я машу ей, надеясь, что смогу дойти до своего стола без разговоров, но слышу, как она шаркает в обуви на резиновой подошве, и не успеваю подняться выше третьей ступеньки.

– Ты ничего не принесла мне на отправку в пятницу, – произносит она. – Но я хорошо помню, что для мисс Сент-Клэр было несколько писем. Ты про них забыла?

Я замираю на лестнице.

– Когда меня отпустил мистер Сэдвик, вы уже ушли, так что я отправила их сама.

Не совсем ложь, напоминаю себе я, просто недомолвка. Могла ли Вероника Сент-Клэр уже позвонить в издательство?

Но Глория только произносит:

– Хорошо. Правильное решение. Может, ты считаешь, что такой знаменитой писательнице, как мисс Сент-Клэр, неважны письма поклонников, но мне точно известно, что эти письма от читателей ей нужны.

– Конечно, – соглашаюсь я, мечтая провалиться сквозь лестницу. – Ну… мне там нужно напечатать рецензию…

– Разве у тебя нет ноутбука дома?

– Нет, – начинаю я, чувствуя, будто меня поймали на еще одном вранье. Кажется, на собеседовании я сказала, что компьютер у меня есть.

– А смартфона?

– Просто обычный кнопочный телефон, – отвечаю я, и щеки у меня горят. – Никаких последних моделей позволить себе не могу.

Глория смотрит на меня с сочувствием, что случается редко.

– Я поговорю с мистером Сэдвиком, чтобы ты смогла проработать еще несколько недель. Покупают нас или нет, мы пробудем здесь подольше, и твоя скромная зарплата не проделает бреши в бюджете. Но имей в виду, прибавки не будет!

И прежде чем я успеваю ее поблагодарить, она отворачивается, будто смутившись этого необычного приступа сентиментальной доброты. Поднимаясь по лестнице, я чувствую себя еще хуже, чем до этого. Надо было сказать ей о письме, которое я отправила Веронике Сент-Клэр. Когда Кертис Сэдвик об этом узнает, уже будет не важно, что Глория смогла найти деньги в бюджете на мою скромную зарплату. Меня выкинут безо всяких рекомендаций.

С самым несчастным видом я сажусь за стол и пишу рецензию, которую прикрепляю к электронному письму для Дианы.

Весь день и остаток недели проходят спокойно, в кабинет к Глории меня не вызывают, но я дергаюсь от каждого скрипа ступенек, от каждого звука входящего сообщения.

«Теперь они знают, теперь они знают, теперь они знают», – тревожно стучит в мыслях. Кайла с Хэдли ведут себя вежливо, но отстраненно, будто не хотят быть никак связаны с кем-то, кто нарушил политику компании. А Аттикус…

Я боялась, что ему будет неловко после того случая в бальном зале «Джозефин», но он ведет себя так, будто вовсе ничего и не произошло, что гораздо хуже, потому что, значит, ничего и не было. Я все себе придумала. Он даже не спросил, не влетело ли мне за то, что провела его внутрь.

В четверг, почти в пять вечера, приходит сообщение лично от мистера Сэдвика с темой письма: «Пожалуйста, зайдите ко мне НЕМЕДЛЕННО». Собирая вещи в шопер, я чувствую на себе взгляды Кайлы и Хэдли. Если меня уволят, то возвращаться за вещами я не хочу.

Идя вниз по ступенькам, я слышу голоса из кабинета Дианы, но когда наступаю на последнюю ступеньку перед пролетом, скрипящую, разговор резко прекращается. К тому времени, как я прохожу мимо открытой двери Дианы, Глория нарочито обсуждает план выхода книг на весну, и они вместе с Аттикусом и Дианой старательно избегают взглядов в мою сторону. Они все знают, думаю я, отворачиваясь к стене, где натыкаюсь на женщину с обложки «Секрета Ненастного Перевала». «Будь я на твоем месте, – словно говорит мне она, – бежала бы со всех ног».

Кертис Сэдвик сидит за рабочим столом, сложив руки домиком перед собой и опустив голову, будто в молитве. Может, он просит даровать ему терпения; едва ли он молится за меня. Пару секунд я неловко переминаюсь у входа, и он поднимает голову.

– Агнес Кори, – произносит он, а потом снова опускает взгляд, будто сравнивая меня с фотографией в папке. – Я снова пересматривал ваше резюме, и у меня появилось несколько вопросов. Эта школа Вудбридж, в которой вы преподавали, это какое-то исправительное учреждение?

– Так их больше не называют, – на автомате поправляю я. – Но… в целом – да. Это исправительный центр для несовершеннолетних.

– И как же вы попали туда на работу? – спрашивает он.

Я могла бы рассказать ту же историю, что и всегда, что проходила там стажировку, когда училась в колледже, но я уже чувствую, к чему все идет, так что вполне могу покончить со всем раз и навсегда.

– Я там училась – и жила, с тринадцати до восемнадцати лет. Меня поместило туда государство.

– Понимаю, – произносит он, откинувшись на спинку стула. – Могу я спросить, как так вышло, что вас «поместило туда государство»?

«Вообще-то, – думаю я, – он не должен такого спрашивать».

«Доступа к твоему делу нет», – сказал мне социальный работник, когда мне исполнилось восемнадцать. И никакой работодатель, представитель школы или полиции не имеет права о нем спрашивать. Я могла бы ему это сказать, но когда поднимаю голову, вижу, как он наклонился вперед, сложив руки и сочувственно хмурясь, и почти сдаюсь. После напряжения последних дней, когда я ждала разоблачения за то письмо Веронике Сент-Клэр, его забота как теплая ванна. И правда вырывается из меня сама.

– Меня поместили туда, после того как я сбежала из трех приемных семей, – признаюсь я. – И арестовали за бродяжничество и кражи из магазинов, пока я была «в бегах».

– Наверное, было ужасно, – произносит он, снова откинувшись на спинку стула. – Могу только представить, что это за были за семьи. Как – извини, конечно, что спрашиваю – ты оказалась в детском доме? Что случилось с твоими родителями?

– Мы с мамой всегда были только вдвоем, – отвечаю я. – Отца я никогда не знала. А мама… ей было нехорошо. У нее были проблемы с психическим здоровьем. Мы вроде как переезжали с места на место, а потом ее поместили в клинику, а меня – в детский дом.

– Непростое начало жизни, – замечает он, покачав головой. – Я впечатлен тем, чего ты добилась… а твоя мать? Она все еще… в клинике?

Качаю головой и, к своему ужасу чувствую, как по щеке стекает слезинка.

– Ее выпустили три года назад. Когда она в последний раз пробовала связаться со мной, я сказала, что больше не хочу ее видеть, знаю, это звучит ужасно…

– Вовсе нет, Агнес, – замечает он, подтолкнув ко мне коробочку с салфетками. – Ты способная молодая женщина, у тебя есть потенциал. Что я и писал в твоих рекомендациях, пока сам не получил крайне необычное письмо.

– Письмо? – глупо переспрашиваю я.

Шурша бумагами на столе, он ищет письмо, как будто получает десятки таких в день – словно сейчас кто-то еще пишет письма – и наконец достает листок с напечатанным на машинке текстом. И хмыкает.

– Дорогая Вероника, противница современных технологий! Настаивает, чтобы вся переписка велась в бумажных письмах.

Я задерживаю дыхание и скрещиваю руки на груди, впившись ногтями в руку.

– Она тут пишет, что ты написала ей записку с просьбой о продолжении.

– Д-да, – подтверждаю я. – Простите. Я знаю, что не стоило. Глория сказала так не делать, и я знаю, что вы не хотите, чтобы кто-то ее беспокоил.

– Верно, – мрачно произносит он. – Видишь ли, бедная Вероника, она всегда была немного… не в себе. И кто может ее винить, учитывая ее детство в этом уединенном старом особняке? А потом тот пожар…

– Я сожалею, что написала ей, – снова говорю я, чувствуя опасно близко подступившие слезы. – Я пойму, если вы теперь не захотите давать мне рекомендации…

– Нет, никаких рекомендаций, – сообщает он, подтвердив мои худшие страхи, но потом продолжает, – потому что тебе не нужна другая работа. Вероника Сент-Клэр предложила нанять тебя в качестве личного секретаря, чтобы…

– Писать под ее диктовку, – заканчиваю я, чтобы он не объяснял сам.

– Ну, – снисходительно улыбается он, – немного больше, чем просто печатать под диктовку. Нужен кто-то с чувством языка. Кто-то, с кем Веронике будет комфортно, кому она сможет доверять – и кому я смогу доверить такую работу. Глория сказала, что ты превосходно печатаешь, у тебя хороший почерк – по всей видимости, редкость среди твоего поколения – и ты всегда вежлива и пунктуальна, а именно таким и должен быть личный секретарь. Итак, что скажешь, – заканчивает он, указав рукой в сторону реки, будто корабль уже ждал меня там. – Хочешь отправиться в Ненастный Перевал и привезти нам новый роман Вероники Сент-Клэр?

Глава пятая

Читатель, я согласилась.

Что еще мне оставалось, когда он предлагал мне возможность встретиться с моим кумиром и первой из всех желающих прочитать – услышать – продолжение «Секрета Ненастного Перевала»? Не говоря уже о том, что это было предложение работы и шанс сбежать из «Джозефин».

– Хорошо, – коротко сказал он, когда я согласилась. – Глория обсудит с тобой условия. Она поколдовала над бюджетом, чтобы ты смогла остаться работать в издательстве, и я рассчитываю, что ты будешь держать нас в курсе работы над книгой. Глория сейчас решает вопрос с ноутбуком для тебя. Будет идеально, если ты станешь отправлять все напечатанные страницы, как только они будут готовы. Так я смогу сразу оценить размер книги и все соответственно спланировать. – Он улыбается: – Если все пойдет хорошо, возможно, у нас получится избежать слияния, и я смогу предложить тебе постоянное место здесь, когда ты закончишь. Ну что, Агнес, как тебе?

Я отвечаю, что звучит действительно здорово. Поднимаюсь, и он протягивает мне руку:

– Спасибо тебе, Агнес, – благодарит он, сжимая мою ладонь. – Не уверен, что ты в самом деле понимаешь, за что берешься, и я бы счел неразумным взваливать на твои юные плечи такую ношу, не будь я полностью уверен, что ты – самый подходящий человек для этой работы.

Выходя из кабинета, я чувствую себя так, будто это я оказываю ему услугу, согласившись на такое задание.

Оказавшись в коридоре, я слышу голоса из кабинета Дианы, и снова, стоит мне подойти к двери, как все резко замолкают. Но в этот раз они все смотрят на меня.

– Все в порядке? – спрашивает Глория.

– Да, – откликаюсь я. – Мистер Сэдвик сказал, что мне нужно обсудить с вами… «условия»?

– Так ты возьмешься?

– Конечно, возьмется, – отвечает за меня Диана. – Я с первой минуты знала, как только Глория показала мне письмо Вероники. Как умно, Агнес, – хвалит она с появившимся уважением, – самой написать в логово дракона и потребовать продолжения. Тут нужна отвага!

– Я не то чтобы требовала, – возражаю я, смущенно взглянув на Глорию, боясь увидеть ее реакцию на свое непослушание, но она с занятым видом поправляет стопку книг на столе Дианы и в глаза мне не смотрит.

– Пожалуй, пойду вниз и все подготовлю, чтобы ты смогла уехать уже завтра, – произносит Глория.

– Завтра? Мистер Сэдвик ничего не говорил про завтра.

– Или у тебя есть другие обязательства? – спрашивает Глория, приподняв одну бровь над оправой очков.

– Н-нет, – заикаюсь я, чувствуя взгляд Аттикуса.

– Мисс Сент-Клэр прислала аванс, чтобы оплатить твой переезд и путешествие. Когда соберешь вещи, приходи в моей кабинет, я тебе все объясню.

Я теряю дар речи, а она просто проходит мимо меня.

– Малышка, не обращай внимания на Глорию, – советует Диана. – Ей нравится все делать по учебнику. А новости отличные! Продолжение «Секрета Ненастного Перевала» спасет издательство. Смелый поступок – взять и написать Веронике.

– Спасибо, – говорю я, купаясь в тепле одобрения Дианы. Какая разница, что Глория рассердилась на меня за нарушение глупого правила. «Правила придуманы для тех, у кого нет воображения», – всегда говорила моя мама. – Удача любит смелых, – вслух произношу я конец фразы, которую всегда говорила мама перед каким-нибудь безрассудным поступком.

Бросаю взгляд на Аттикуса в надежде увидеть то же тепло и благодарность, но он, в отличие от Дианы, нервно отворачивается.

– Что ж, – говорю я, – пойду вниз, договориться обо всем с Глорией.

Аттикус идет за мной в коридор.

– Эй, – зовет он, догнав меня у лестницы. – Можем поговорить? – Он отбрасывает волосы с лица, явно нервничая. Вспоминает ту ночь в «Джозефин» и нас в бальном зале? Может, он не хочет, чтобы я уезжала?

– Конечно, – соглашаюсь я. – Что такое?

– Я просто хотел убедиться, что ты тщательно обдумала то, что собираешься сделать. Ты уверена, что хочешь взяться за эту работу?

– А почему бы нет? – удивляюсь я. – Я встречусь с Вероникой Сент-Клэр и буду вместе с ней работать над второй книгой.

– Ты действительно хочешь застрять в этом старом доме… – Он понижает голос и жестом зовет меня подвинуться ближе. – Я рассказал Хэдли о той фотографии Вероники Сент-Клэр, которую ты показала мне в «Джозефин», и она говорит, что искала материал для своей книги и узнала о слухах, которые ходили в то время о Веронике. Она была помешана на готике и готах, на спиритических сеансах, жертвоприношениях и черной магии…

– Это было тридцать лет назад, – перебиваю его я, стараясь не показать, как меня расстроило то, что он говорил с Хэдли о той фотографии. Что еще он ей рассказал про тот вечер в «Джозефин»? – Это все было частью представления. В реальной жизни такого не планировалось.

– Нет? А ты знаешь, что она была причастна к смерти девушки? И отправилась бы в тюрьму, если бы не ее отец, состоятельный доктор, который руководил психиатрической больницей на севере штата. Ему удалось забрать ее оттуда и спасти от тюрьмы. Вот чем было настоящее поместье Ненастный Перевал – психиатрической больницей. Она написала книгу, когда лечилась там, и потом, когда ее отец умер – погиб в пожаре, который, как многие считали, она и устроила, – Вероника унаследовала и дом, и земли. Она закрыла больницу, велела забить досками вход в сгоревшую башню и поселилась в особняке. Вот куда ты едешь, Агнес, – в заброшенную психиатрическую больницу, которой управляет сумасшедшая убийца. Если не веришь мне, поговори с Хэдли или сама посмотри истории в интернете.

Закончив свою речь, он глубоко вдыхает и выдыхает, будто слова дались ему нелегко. Я смотрю на него как оглушенная и чувствую себя преданной, не только потому, что он рассказал Хэдли о фотографии, но и потому, что случайно узнал мой главный страх и перенес его в реальность.

– Может, там мне и место, – парирую я. – Так или иначе, я бывала в местах и похуже. – После этого я поворачиваюсь на каблуках и ухожу, пока он не увидел моих слез.

Останавливаюсь в пролете второго этажа, думая о том, что сказал Аттикус. Что-то в этом было. Я видела похожие слухи на фанатских сайтах об истории реального Ненастного Перевала, что это было специальное училище для женщин, а затем психиатрическая больница и даже что Вероника Сент-Клэр была там пациенткой. Но я всегда предпочитала избегать эту часть ее биографии. Хотя в книге было множество отсылок к безумию и заключению – коридоры, выстроенные как лабиринты расстроенного разума, винтовые лестницы, сжимающиеся, как рукава смирительной рубашки, – но я всегда думала, что это лишь метафоры. Хотя, возможно, это и были отсылки к реальной психиатрической больнице, которая находилась в доме.

На пролете, где я стою, есть также книжный шкаф. Я быстро нахожу экземпляр «Секрета Ненастного Перевала» – издания с крупным шрифтом, с усыпанной фиалками обложкой. Открываю клапан обложки сзади: там нет фотографии автора, только краткая биография: «Вероника Сент-Клэр выросла в долине реки Гудзон, в настоящем поместье Ненастный Перевал, где она живет по сей день и работает над своим новым романом».

За все годы, что я искала имя любимого автора в интернете, я нашла немногим больше. Есть разные сайты, на которых фанаты с удовольствием делятся догадками и слухами, например о том, что она происходит из старинного рода и состоит в родстве с Асторами и Монтгомери[18], что у нее было уединенное детство, что ее обучали на дому и что она унаследовала семейное поместье и до сих пор там живет. Может, там были также слухи, что она как-то связана со смертью девушки в «Джозефин» и что ее отец управлял психиатрической больницей, а также, что Вероника – потомственная ведьма, что она на самом деле мужчина и пишет эротические романы под псевдонимом или что в книге зашифровано тайное послание, которое раскрывает ее настоящую личность.

И чем дольше ты копался в интернете, тем нелепее становились теории. История Хэдли определенно была с одного из таких сайтов. Ну и что, спросила я себя, ставя книгу обратно на полку и спускаясь по лестнице, какая разница? Если Вероника Сент-Клэр и была там, когда какой-то панк умер, и если отец забрал ее в свою частную клинику, это было тридцать лет назад. Сейчас там никакой больницы нет. Я еду в дом Вероники Сент-Клэр как личный секретарь, а не пациент.

Глория в кабинете сидит за компьютером и что-то печатает: в ее очках отражаются зеленые буквы с экрана, а древний принтер выплевывает листы бумаги.

– Вот твой контракт, – говорит она. – Бери и прочитай.

Я быстро пробегаю взглядом текст. Там говорится, что я буду работать личным ассистентом за тысячу долларов в неделю – это в два раза больше, чем я получала, работая в Вудбридже, и контракт на полгода с возможностью продления.

– Полгода? – уточняю я, подписывая контракт.

– С возможностью продления, но, откровенно говоря, если к тому времени книги не будет, мы уже потонем, – поясняет Глория, продолжая печатать. Из принтера вылезает новый листок. – А это соглашение о неразглашении. Ты должна согласиться не разглашать никаких личных сведений о жизни мисс Сент-Клэр и не выкладывать никаких фотографий ни ее, ни ее дома в социальные сети.

Пока я подписываю соглашение, из принтера вылезает новый листок.

– А это твой билет на поезд. Ты уезжаешь со станции Пенн в 9:03 завтра утром. Я перевела тысячу долларов на твой счет в банке и, – она поворачивается на стуле на девяносто градусов, открывает нижний ящик стола и достает серую стальную коробочку, – меня уполномочили выдать тебе двести долларов на дорожные расходы.

Она отсчитывает десять хрустящих банкнот по двадцать долларов, точно крупье в казино Лас-Вегаса, затем пересчитывает и протягивает мне. И только тогда смотрит мне в глаза:

– Вопросы есть?

Миллион, думаю я, но потом узнаю этот взгляд – так за годы на меня смотрели десятки социальных работников. Она дала мне шанс, взяв на работу, а я нарушила ее приказ и написала Веронике Сент-Клэр письмо.

– Нет. – Я поспешно забираю деньги, чтобы не пришлось дольше необходимого видеть разочарование на ее лице. – Думаю, вы на все уже ответили.

По дороге в «Джозефин» я останавливаюсь у банкомата проверить счет и снимаю еще триста долларов. Затем захожу в модный гастроном на Банк-стрит, где Кайла с Хэдли покупают себе ланчи, и беру жестяную банку игристого вина и тарелку дорогого сыра с фруктами. Кладу их на дно сумки, чтобы Роберта не увидела, зная, что планирую нарушить сразу два правила, запрещающих алкоголь и еду в комнате. «Правила придуманы для тех, у кого нет воображения, – поет голос мамы в голове. – Удача любит смелых».

Роберта Дженкинс как раз собирается уходить, но снова садится за рабочий стол, когда я появляюсь на пороге кабинета.

– Вот то, что я должна за аренду, – говорю я, передавая ей четыреста шестьдесят долларов. – Я получила работу на севере штата и должна завтра уехать. Знаю, я должна была предупредить за две недели, так что я добавила плату еще за две недели вперед. – Интересно, почему сейчас я нервничаю больше, чем перед встречей с Кертисом Сэдвиком и Глорией? А когда она поднимает голову, я понимаю, что на самом деле ждала одобрительного взгляда. Но вместо этого получаю озадаченность и беспокойство.

– Агнес, у тебя проблемы, поэтому ты так быстро уезжаешь? И откуда у тебя эти деньги?

Я пытаюсь смехом сгладить боль от ее первого предположения.

– Я же сказала – я получила работу. С регулярной оплатой.

– С регулярной оплатой, – повторяет она. – Вот это да. И что за работа? И где именно на севере штата? Ты уверена, что знаешь, вот что ввязываешься?

Она, наверное, думает, что я откликнулась на какую-то непонятную рекламу в интернете.

– Я еду в поместье Ненастный Перевал, работать с Вероникой Сент-Клэр, – отвечаю я. – Помните, мы как раз недавно о ней говорили?

– Ненастный Перевал? – скептично переспрашивает она. – Дорогая, это место из книги.

Все идет совсем не так, как я представляла. Теперь она думает, что я брежу.

– Вообще-то оно существует, – говорю я и сама себе напоминаю педантичного Аттикуса. – Там как раз и живет Вероника Сент-Клэр, в городе под названием Уайлдклифф-на-Гудзоне, в сотне километров к северу отсюда. И я завтра уезжаю на поезде. – Вытаскиваю билет и показываю ей. – Буду работать ее ассистентом, пока она пишет продолжение «Секрета Ненастного Перевала».

Роберта Дженкинс изучает мой билет на поезд, а потом поднимает голову. Выражение лица у нее по-прежнему скептичное.

– Продолжение? После стольких лет? И ты будешь ей помогать? Ну, разве это не удача? Если, конечно, ты уверена, Агнес. Можешь оставить адрес, по которому с тобой можно связаться? И телефон.

Я оставляю ей почтовый адрес, который уже десяток раз писала на конвертах, но говорю, что телефона не знаю. Обещаю послать ей электронное письмо с номером, когда доберусь. Роберта Дженкинс смотрит на адрес, который я написала, точно я оставила ей указания, как добраться до Нарнии, но затем придает лицу более ободряющее выражение, которое явно не сочетается с ее привычным скептицизмом.

– Похоже, это отличный шанс, Агнес. Надеюсь, ты им воспользуешься как можно лучше. Но на всякий случай та плата, что ты оставила за две недели, будет считаться авансом – если ты вдруг решишь вернуться.

Вино с сыром на вкус совсем не такие праздничные, как я надеялась. От вина приходит головная боль, а жирный сыр камнем падает в желудок. Я засыпаю, а в голове звучат театральные предупреждения Аттикуса. «Посмотри истории в интернете», – сказал он.

Я просыпаюсь в темноте, а слова Аттикуса все крутятся и крутятся в голове. Ему легко, с его-то смартфоном, планшетом и ноутбуком. А у меня только дешевенькая «раскладушка», с поминутным тарифом. Хотя внизу, в общей комнате, есть старый компьютер, которым могут пользоваться постояльцы.

Может, не помешало бы немного узнать о том месте, где я согласилась прожить полгода.

Вниз я спускаюсь по лестнице, не доверяя старому трясущемуся лифту «Джозефин», и прохожу в общую комнату, где пахнет подгоревшим кофе и залежавшейся выпечкой. Громоздкий компьютер старше того, что стоит в кабинете Глории, и загружается целую вечность. Сигнал Wi-Fi кажется еще слабее, чем самый жидкий кофе.

Вбиваю в поисковую строку «Ненастный Перевал, Уайлдклифф-на-Гудзоне, штат Нью-Йорк» и жду так долго, что уже не рассчитываю ни на какой результат, но потом наконец открывается страничка с тремя ссылками. Одна ведет на сайт ресторана в Уайлдклиффе, другая – на лечебно-оздоровительный центр в Беркшире, а третья называется «Призраки долины реки Гудзон». Нажимаю на последнюю. Появляется старинная, в цветах сепии фотография обветшавшего здания, увитого плющом, которое скрывают разросшиеся неопрятные деревья. Пролистав вниз, я нахожу старинную иллюстрацию внушительного здания, которая подписана как «Приют Магдалины для падших женщин»[19], а ниже текст, написанный вычурным викторианским шрифтом.

«Одно из самых известных мест с призраками в долине реки Гудзон можно увидеть за каменными колоннами, кирпичными стенами и заросшим лесом на мысу над рекой. Поместье Ненастный Перевал построила семья Хейл в 1848 году, в 1890-х его превратили в Приют Магдалины, а затем прогрессивный реформатор Джозефина Хейл, унаследовавшая особняк, сделала из него исправительно-трудовое учреждение для женщин. Одной из его печально известных обитательниц была Бесс Моллой, или Кровавая Бесс, которую обвинили в убийстве шести молодых женщин в благотворительном доме. В 1960-х учреждение превратили в психиатрический лечебный центр для проблемных подростков. Возглавил его доктор Роберт Синклер, который впоследствии женился на дочери Джозефины, Элизе Брайс. В 1990-х годах методы доктора Синклера, которые основывались на гипнозе, регрессии прошлой жизни и электрошоковой терапии, поставили под сомнение, после того как сам доктор погиб в пожаре, который устроил один из его пациентов. Его дочь, писательница Вероника Сент-Клэр, унаследовала дом, и живет там по сей день. Многие считают, что ее неоготический роман основывается на ее собственном опыте как пациентки своего отца и на готической среде Нью-Йорка. А что касается привидений, выбирайте сами!

Есть и Кровавая Бесс, которая, как считается, повесилась в башне; есть безумный доктор Синклер, который вечно горит в огне, или же сама Вероника Сент-Клэр, которая, как многие считают, также погибла при пожаре, и теперь ее призрак бродит по разрушающемуся родовому гнезду. Неудивительно, что она так и не написала продолжение своего бестселлера – ведь мертвецы не рассказывают сказок!»

Все внутри меня холодеет после такого жуткого вступления, но скорее от гнева, чем от страха. Я пытаюсь открыть домашнюю страницу сайта, но ссылка не работает… а потом Wi-Fi отключается. Модем находится в кабинете Роберты Дженкинс, который заперт, но я знаю, что она хранит запасной ключ над дверной створкой. Чтобы перезагрузить модем, нужна всего минута, уговариваю себя я, идя по темному коридору, да и Роберта сама бы хотела, чтобы я узнала о новой работе все, что можно.

На середине коридора я вдруг замираю от оглушительного скрипа, который доносится как раз из кабинета Роберты, и волоски на шее встают дыбом. Звучит так, будто какое-то животное попало в ловушку, но когда звук раздается снова, я понимаю, что это просто выдвигается старый ящик картотеки. В кабинете кто-то есть. Может, Роберта вернулась, потому что забыла что-то? Но она живет в Бронксе и едва ли помчится сюда на метро в ночи с другого края города. Да и потом, она бы включила свет в коридоре, разве нет?

Делаю осторожный шаг вперед, гадая, может, разумнее вернуться в комнату и вызвать полицию, но шорох в кабинете замолкает. Кто бы то ни был, он меня услышал. Я замираю, разрываясь между желанием убежать и приступом гнева: кто мог осмелиться ограбить Роберту Дженкинс? Гнев и страх не успевают определить, кто из них главный: дверь распахивается и меня ослепляет луч карманного фонарика. Поднимаю руку, прикрывая глаза, ожидая худшего, но тут слышу удаляющиеся шаги и снова оказываюсь в темноте. Раздается звук открывающейся двери, с грохотом падают мусорные баки у дороги. Я стою неподвижно, прислушиваясь, не вернется ли взломщик, но никого нет. Наконец медленно подхожу и заглядываю в кабинет. Сквозь заиндевевшее окно светит уличный фонарь, больше никакого освещения в комнате нет, но даже так я вижу, что выдвинут ящик с документами. Он второй сверху, тот же самый, в который Роберта убрала мое личное дело на той неделе, что может быть просто совпадением…

Но, проверив, я вижу, что мое дело пропало.

Глава шестая

Остаток ночи я ворочаюсь без сна, думая о неизвестном воре. Зачем кому-то могло понадобиться мое досье с печальной и банальной историей брошенного ребенка, с приемными семьями, мелкими преступлениями и исправительными учреждениями?

Было бы крайне неловко, если бы об этом узнали, но едва ли меня собирались шантажировать. На миг мне представилась ужасная картинка, как Кайла и Хэдли выкладывают мое личное дело в Сеть, и мои неприглядные фото в профиль и анфас, как у заключенных, появляются в одном из тех анонимных аккаунтов про издательства, которые они постоянно читают. Но даже в подобном взвинченном состоянии я осознаю, что веду себя скорее как параноик. И все же, кто-то ведь шел за мной в тот вечер, когда я отправила письмо Веронике Сент-Клэр, а потом, когда получила ответ и предложение работы, кто-то украл мое дело. Может, и хорошо, что я уезжаю из города уже завтра.

Собираю свои нехитрые пожитки в рюкзак и шопер, и как только светает, спускаюсь вниз. Хочу уйти до того, как придет Роберта. Как только она обнаружит, что пропало именно мое дело, она подумает на меня. В конце концов, я уже так делала.

Останавливаюсь я только один раз: в бальной зале в мезонине. Нахожу фотографию Вероники Сент-Клэр, достаю ее из рамки и прячу в рюкзак. Чувствую укол вины, все-таки это кража, но также фотография будто связывает меня с известной писательницей – будто мы обе когда-то были непокорными девчонками из «Джозефин». А еще, теперь до нее не доберется Хэдли.

Мой поезд прибудет только через два часа, но я умею притворяться невидимкой на вокзалах. Покупаю там за бешеные деньги кофе и булочку и нахожу себе укромный уголок, где можно сесть, прижав к себе рюкзак, и разглядывать толпу в поисках своего неведомого преследователя. На экспресс «Итон Аллен»[20] на 9:03 собирается толпа, но все выглядят безобидными и незапоминающимися: в вельветовых брюках, легких дутых куртках, лоферах и резиновых сапогах и с шоперами через плечо, они будто сошли со страниц каталога одежды. Я жду, пока очередь начнет двигаться, и присоединяюсь к ним, постоянно оглядываясь через плечо – и на эскалаторе, и на платформе, пока наконец не добираюсь до дальнего вагона. Сажусь сзади, в последнем ряду, рядом с подростком в толстовке с эмблемой престижного колледжа «Бард»[21], который читает Аристотеля, и слежу за дверью в другом конце вагона: вдруг зайдет кто-то подозрительный.

Когда поезд заезжает в туннель и освещение мигает, мне на мгновение становится нехорошо, но затем мы снова оказываемся снаружи, и я вижу серые воды Гудзона под скрытым облаками небом, и мерное покачивание поезда так убаюкивает…

Я на корабле, нос его рассекает густой туман, который каплями остается на лице, шерстяной плащ уже пропитался влагой. Вглядываюсь сквозь туман, пытаясь различить тот самый утес в выступающих из серости очертаниях.

Луч света пронзает мрак, и сердце радостно вздрагивает: это маяк, ведущий нас к безопасной гавани! Но потом перед глазами двоится, смутные очертания становятся четче, и вдруг прыгают вперед…

Я вздрагиваю и просыпаюсь от громкого мужского голоса, который объявляет:

– Уайлдклифф-на-Гудзоне! Следующая остановка Уайлдклифф-на-Гудзоне! Выход из дальнего конца вагона!

Когда мы прибываем на станцию, двери распахиваются, и вагон заполняет запах речной воды. Я пытаюсь разглядеть что-то в окно, но из-за дождя ничего не видно. Мы будто под водой, словно Уайлдклифф-на-Гудзоне на самом деле Уайлдклифф-под-Гудзоном и именно туда меня утащило чудище из тумана.

Иду за остальными пассажирами по металлической лестнице на запруженную парковку, где таксисты и водители «Субару Форестеров» забирают промокших пассажиров. Нахожу незанятое такси и спрашиваю, может ли оно отвезти меня в Ненастный Перевал, но таксист говорит, что уже ждет клиента.

– А далеко идти?

– Примерно полтора километра, – сообщает он, указывая направо. – По Ривер-роуд. Будет стоить двадцать долларов.

– Серьезно? – удивляюсь я. – Думаю, дойду пешком.

Он пожимает плечами и забирается в салон, но затем поворачивается обратно ко мне с обеспокоенным выражением:

– Вас нужно будет забрать?

– Нет. Я там останусь.

Выражение его лица становится еще более обеспокоенным.

– В поместье? – Он вытаскивает из кармана карточку и дает мне. – Когда вернусь, отвезу вас бесплатно.

С чего такая неожиданная щедрость, гадаю я. Смотрю на карточку и читаю имя: «Спайк Руссо, репортер, газета „Нью-Йорк Сан“». Он журналист – или, по крайней мере, был им, так как я более чем уверена, что «Сан» осталась лишь как интернет-издание, не бумажное. Может, он увидел во мне способ добраться до затворницы Вероники Сент-Клэр. Вспомнив договор о неразглашении, я отказываюсь:

– Спасибо, но я дойду сама.

– Позвоните, если передумаете, – прощается он, забираясь в машину. – Или если захотите уехать.

Я решаю не напоминать ему, что остаюсь в поместье на какое-то время. Подтягиваю лямки рюкзака и направляюсь по склону вверх к дороге. Чего водитель такси не сказал, так это что полтора километра до поместья нужно пройти в гору, по узкой дорожке, с одной стороны которой – высокая каменная ограда с коваными пиками, а с другой – высящиеся платаны и практически никакой обочины. Бледные пятнистые стволы деревьев напоминают кости, покрытые мхом.

Поредевшая листва уже не может защитить от дождя, а сами листья ржавой мокрой массой скользят под ногами. К тому моменту, когда дохожу до железных ворот, я и сама вымокла до нитки.

А ворота оказываются заперты.

Я на всякий случай трясу их дважды, но в итоге только пачкаюсь в ржавчине. Затем замечаю на одной из колонн вкрапление другого цвета, как будто кусочек бронзовой таблички. Смахнув мокрые листья, вижу слова «Ненастный Перевал» над металлической решеточкой и кнопку в углублении, которая так проржавела, что едва ли может работать, но я все равно на нее нажимаю.

Через несколько секунд раздается голос, будто проржавевший вместе с воротами.

– Кто вы, что вам нужно?

– Я Агнес Кори, – кричу я, наклонившись ближе. – Новая ассистентка.

В ответ раздается лишь скрип ворот, которые медленно расползаются в сторону, словно их толкают невидимые руки. Жду, пока они раскроются достаточно широко, и тут замечаю вторую табличку на колонне, почти нечитаемую из-за ржавчины. Приглядываюсь, пытаясь различить слова… «Психиатрическая лечебница».

Получается, Аттикус в чем-то был прав.

Ворота распахиваются целиком, приглашая меня войти.

Добровольно заключить себя в стены психиатрической больницы.

«Ты сможешь уйти, когда захочешь, – успокаиваю себя я. – Это не как в Вудбридже. Здесь ты по своей воле».

Но ощущения совершенно другие. Будто все это время меня подталкивала невидимая рука – с тех самых пор, как я написала письмо Веронике Сент-Клэр. Подталкивала к обрыву, и этот шаг приведет к падению, которое я уже не смогу остановить…

Но куда еще мне идти?

Я думала так долго, что ворота начали закрываться. Как если бы они знали, что выбора у меня нет. И в последний момент я проскакиваю в узкую щель, зацепившись рукавом за железную пику. Выдергиваю руку и чувствую запах крови. На коже осталась длинная красная полоса, будто разъяренный зверь меня все-таки догнал.

«Это всего лишь ржавчина, – говорю себе я. – От ржавых ворот. Это не кровь и не следы зубов чудища из тумана».

Дорожка, ведущая от ворот, оказывается еще круче, чем дорога от станции, и к тому же длиннее. Ее тоже обрамляют платаны, которые смыкаются кронами выше по дорожке, заключая меня в ловушку, протягивая ко мне свои белые голые ветви. Когда я останавливаюсь на повороте и оглядываюсь, то вижу лишь деревья – ни железнодорожной стации, ни деревушки. Мне даже ворот не видно. «Стена леса», как называла ее Джен в «Секрете Ненастного Перевала». «Можно было срубать их каждую ночь, но к утру деревья вырастали заново». Делаю глубокий вздох, чтобы успокоить поднявшуюся панику и клаустрофобию, вцепившуюся в горло, разворачиваюсь…

И передо мной появляется дом, будто деревья специально расступились, показывая его, или перестало действовать заклинание, которое сохраняло его невидимым. Особняк огромен, весь из камня, скорее черного, чем серого, и будто сам вырублен из утеса. Одинокая башня возвышается на фоне неба, в точности как та, где Джен увидела призрак Кровавой Бесс. Сейчас на башне никого нет, но стоит мне сделать несколько шагов, как снова появляется ощущение, что за мной следят. А когда я снова поднимаю голову, вижу, что в окне появился огонек. Последний штрих к обложке для готического романа. И что мне теперь делать, броситься бежать, прижимая разодранную ночную рубашку к обнаженной груди?

Нет, думаю я, опустив голову и продолжая упорно, хоть и с трудом подниматься вверх по холму. Меня этими спецэффектами не напугаешь. Кто-то будто бросает мне вызов этим огоньком, который подталкивает идти вперед по заросшей подъездной дорожке с раскатанными колеями, мимо разваливающегося фонтана с обезглавленной мраморной статуей девушки, которая не может ничего налить на потрескавшееся сухое дно – и прямо к основанию башни…

Это настоящие руины, каменный скелет, опустошенный огнем. Сквозь его обугленные ребра видны кусочки неба. А огонек, который я видела, – отражение солнца в осколке разбитого окна. Осколок цепляется за дом, как иссохшая конечность. Порыв ветра приносит с собой запах мокрой золы и гнилой древесины. Кто еще захотел бы жить с этим напоминанием о смерти и трагедии?

Пока я иду к парадному крыльцу, вспоминаю одну из версий с сайта «Призраки долины Гудзона» о том, что Вероника Сент-Клэр на самом деле погибла в пожаре и теперь ее призрак бродит по руинам особняка. От моего стука в дверь разносится гулкое эхо, будто дом стал пустой раковиной. Женщина, открывшая дверь, могла бы вполне сойти за призрака: бледная, седые волосы собраны в такой тугой пучок, что голова больше похожа на голый череп, на ней серая юбка до колен, белая блузка, застегнутая на все пуговицы, и серый кардиган.

– Я Агнес, – говорю я, протягивая руку.

– Летиция, экономка, – представляется она в ответ, но руку мне не пожимает. – Вы промокли.

– Шел дождь, – поясняю я очевидное. – А на станции не оказалось свободных такси.

Она фыркает, как будто эти два обстоятельства – моя вина.

– В долине Гудзона часто идет дождь. Вам лучше к этому привыкнуть. Кроме того, мисс Сент-Клэр ожидает от вас пунктуальности. Пожалуйста, подождите в холле, пока я не извещу ее о вашем прибытии. – Она распахивает дверь шире, приглашая меня зайти, но при виде моего рюкзака вздрагивает: – Оставьте свой… багаж на веранде. Симс поднимет его в вашу комнату.

Мне вовсе не хочется выпускать из виду свой рюкзак – вдруг придется спешно убегать, но вижу, что смысла спорить с ней нет. Однако стоит мне переступить порог, и экономка взрывается:

– И снимите обувь! Она грязная! – чуть ли не кричит она.

Стаскиваю промокшие кроссовки и иду в мокрых носках по холодному мраморному полу просторного холла. Экономка провожает меня к такой же холодной мраморной скамье и говорит подождать там, а сама, проскользнув в глубь дома, открывает стеклянную дверь, из которой вырывается облачко влажного воздуха и кружится вокруг меня, точно любопытное привидение.

Когда она закрывает за собой дверь, стеклянная панель вздрагивает, создавая впечатление, что деревянный лестничный пролет надо мной тоже дрожит. Поднимаю голову и вижу, что лестница эллиптической спиралью уходит вверх, будто бы в никуда. Ощущение такое, будто я оказалась в ракушке моллюска.

– Мисс Сент-Клэр примет вас, – объявляет экономка, появившись из дверей напротив тех, куда вошла до этого, будто мы в самом деле находились в спиральной ракушке и она змейкой проползла по внешнему контуру.

Она ведет меня через стеклянную дверь в длинную комнату с высокими арочными окнами, из которых открывается впечатляющий вид на реку Гудзон и Катскильские горы. Туман рассеялся, но тяжелые свинцово-синие тучи висят над горами, угрожая вылить еще больше дождя. Меня так захватывает пейзаж, что хозяйку дома я замечаю, только когда она откашливается.

– Подойдите ближе.

Она сидит в дальнем конце комнаты, на диване с высокой спинкой, обитом темно-зеленым бархатом, на самой Веронике Сент-Клэр зеленый вельветовый пиджак и такие же брюки, благодаря которым она сливается с мебелью, точно дух леса. Даже затемненные линзы очков у нее с оттенком зеленого. Подходя ближе, не могу не сравнивать ее лицо с той фотографией, которую я взяла в «Джозефин». Тридцать лет состарили ее, но она по-прежнему привлекательна – даже прекрасна. Волосы у нее все еще преимущественно черные, за исключением двух седых прядей, которые выделяются на гладкой прическе, словно крылья птицы. Кожа гладкая, без морщин, если не считать маски из белых ниточек шрамов вокруг глаз.

Я как-то видела статую женщины, чье лицо было скрыто мраморной вуалью. Вот каким кажется ее лицо – будто прикрытое тонким шелковым шарфом. За зелеными линзами очков не видно ее глаз – или того, что от них осталось. Вероника Сент-Клэр выглядит одновременно и старше своих пятидесяти с чем-то лет, но и каким-то образом вне возраста, будто она в самом деле статуя. Она не шевелится, пока я не останавливаюсь в метре от нее, и только потом поднимает руку, указав на стул с прямой спинкой, стоящий прямо напротив дивана – и тут же прячет руку обратно в рукав. Но я все равно успеваю увидеть шрамы.

– Так вы и есть Агнес Кори, – произносит она, и голос ее звучит хрипло и скрипуче, будто она не привыкла говорить вслух.

Зеленые очки смотрят прямо на меня, и, хотя я знаю, что она слепа, когда она произносит мое имя, я ощущаю ее взгляд.

– Да… – я успеваю остановить чуть не вырвавшееся «мэм», – мисс Сент-Клэр. Мистер Сэдвик сказал, что вам нужен ассистент…

– Это вы написали мне, что хотите продолжение, – раздраженно возражает она, как будто это я виновата в том, что сижу сейчас здесь.

– Как и многие ваши читатели. Я отправляла вам их письма…

В воздух взмывает рука, точно мотылек, вырвавшийся из рукава ее пиджака.

– Да, они все так говорят, – соглашается она, выделив последнее слово, и рука ее падает обратно, будто утомленная простым движением. – Но что они знают о том, чего это стоит. Почему лично вы хотите продолжения? Вы недовольны книгой?

– Нет-нет, конечно, довольна – только мне хочется большего. Думаю, на самом деле я хочу почувствовать себя так же, как когда в первый раз читала «Секрет Ненастного Перевала».

– И как же?

– Как будто смогла сбежать из своей жизни, – отвечаю я, не успев подумать.

– Ваша жизнь была настолько неприятной, Агнес Кори, раз вам захотелось сбежать? – спрашивает она с легкой дрожью в голосе, которая может означать как нетерпение, так и жалость.

Вспоминаю долгие серые дни в Вудбридже – уроки, которые вели учителя, не меньше учеников мечтавшие оттуда сбежать, внезапные нервные срывы девушек, которых уже довели до предела, быстрая и жестокая реакция охранников – беспросветная жизнь со вспышками насилия.

– Иногда, – отвечаю я. – Но не хуже жизни Джен и Вайолет. Думаю, в этом причина: когда я читала «Секрет Ненастного Перевала», я чувствовала, что не одинока. Как когда Вайолет сказала Джен: «Теперь, когда ты здесь, я могу вынести что угодно».

– В вашей жизни совсем никого нет, раз вам необходимы воображаемые друзья?

Я вглядываюсь в ее лицо в поисках намеков на укор или сочувствие, но вижу лишь свое двойное отражение в зеленых очках. В их подводном мире я в самом деле кажусь очень маленькой и одинокой.

– Они казались мне настоящими… вот только…

– Только что?

– Я всегда чувствовала, что они что-то скрывают от меня, будто за историей в книге скрывалась еще одна история… Думаю, вот чего я по-настоящему хочу.

– История за историей, – повторяет Вероника Сент-Клэр, и на губах ее появляется легкая улыбка. – Для этого нам придется вернуться к тому, что произошло до приезда Джен в Ненастный Перевал.

– Вы хотите сказать… как приквел?

– Да, – подтверждает она. – И вам придется записывать его от руки. Машине я свою историю рассказывать не стану.

– Конечно, – начинаю я.

– И вы каждый вечер будете перепечатывать написанное на этой печатной машинке. – Она указывает на стол, где стоит массивная пишущая машинка. – И не станете передавать мои слова в эфир, пока они не будут готовы.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – но мистер Сэдвик сказал, что хочет увидеть черновики.

– Кертис может подождать, как и все остальные. Я расскажу свою историю вам, Агнес Кори, и никому другому, и только я скажу, когда она будет готова отправиться в мир. Вам запрещено рассказывать обо всем, что я говорю, выкладывать посты, твиты, писки или что там ваше поколение сейчас делает.

– Поняла, – отвечаю я, гадая, как мне объяснить эти условия мистеру Сэдвику.

Она молча смотрит на меня так долго, что я будто в самом деле ощущаю ее пристальный взгляд. Наконец она произносит:

– Есть еще кое-что.

Да какие еще условия можно придумать, гадаю я. Она что, заставит меня превратить солому в золото или принести воды в решете?

– Я хочу коснуться вашего лица, – произносит она. – Чтобы я знала, кому рассказываю свою историю.

– Ох, – от неожиданности выдыхаю я. – Я не… – Я собираюсь сказать «некрасивая», но потом краснею, осознав, что ее едва ли это волнует. – Ну ладно. Мне…

– Подойдите и сядьте рядом, – велит она, похлопав по дивану рядом с собой.

Поднимаюсь со стула и осторожно пересаживаюсь на диван, как будто могу причинить ей боль резким движением. Руки Вероники Сент-Клэр выныривают из рукавов и замирают перед моим лицом. Я закрываю глаза. Она легко касается моего лба, носа, щек, подбородка, и кончики обожженных пальцев нежные как шелк.

Я жду, пока она что-нибудь скажет, но потом осознаю, что уже не чувствую ее прикосновения. Открываю глаза – и вижу, что одна в комнате. Как будто моего лица касалось привидение.

Глава седьмая

Летиция ждет меня в холле, стоя так неподвижно, что сама кажется статуей в этом бело-сером наряде – «Безмолвная служанка», так ее можно было бы назвать. Но потом она заговаривает:

– Я провожу вас в вашу комнату, – сообщает она и поворачивается к лестнице, не дожидаясь ответа.

– А… мои кроссовки? – спрашиваю я, ненавидя себя за робкие нотки в голосе.

Экономка, не оборачиваясь, указывает на мраморную скамейку. Вместо своих кроссовок я вижу пару поношенных кожаных тапочек на полу.

– Вашу обувь я оставила в отдельной прихожей, там следует оставлять всю уличную одежду… – Она бросает взгляд на меня через плечо и хмурится при виде моей джинсовки. – Надеюсь, вы взяли с собой вещи потеплее. В долине бывает довольно холодно – и сыро.

Я понимаю, что она имеет в виду. По мере того как мы поднимаемся, должно становиться теплее, но вместо этого вверх по ступеням за нами летит студеный ветерок. На пролете второго этажа к нему присоединяется ледяной сквозняк из открытой двери. Я вглядываюсь туда и вижу длинный узкий коридор, который тянется в бесконечность из теней и сумрака.

– В западное крыло вам заходить незачем, – предупреждает она, ведя меня к следующему пролету. – Оно закрыто – там небезопасно. Ни в коем случае не пытайтесь туда попасть.

– Там находится башня? – спрашиваю я. – Пострадавшая при пожаре?

– Пострадавшая? – переспрашивает она, искривив губы. – Она сгорела дотла. Не подходите к ней. Вся остальная территория доступна для физических упражнений и отдыха, но я крайне рекомендую вам держаться подальше от утеса, так как за последние несколько лет земля осыпалась и тропа обрывается очень резко.

«Для физических упражнений и отдыха» звучит как часть распорядка дня для заключенных или пациентов психиатрических больниц. И все это – то, что пришлось отдать свою обувь, и свод правил, и безжалостный холод – напоминает мой первый день в Вудбридже.

– А как мне выйти из ворот? – спрашиваю я. – Там есть какой-то код?

Она останавливается на пролете третьего этажа и поворачивается ко мне:

– Это не тюрьма, мисс Кори. С нашей стороны ворот есть кнопка, надо нажать – и они откроются. А снаружи достаточно позвонить. Вы вольны уходить и приходить, когда захотите. Мисс Сент-Клэр только просит, чтобы вы не разговаривали о ней или ее доме с местными жителями, пропускать кого-либо на территорию также запрещается. За эти годы у нас было несколько неприятных случаев с непрошеными гостями – любопытными зеваками, которые нарушают границы частной собственности, а потом выкладывают в интернет злобные сплетни о мисс Сент-Клэр и ее семье.

Интересно, она говорит о сайте «Призраки долины Гудзона»?

– Как долго вы служите у этой семьи? – спрашиваю я.

Не думала, что Летиция способна побледнеть еще сильнее, но после моего вопроса она становится на тон белее мраморного бюста, у которого остановилась.

– Я никогда не служила семье, – подчеркивает она. – Я всегда была с мисс Сент-Клэр, все тридцать лет. Я выхаживала ее после того, как она чуть не погибла в пожаре, и никому не позволю ей навредить. Вы меня понимаете, мисс Кори?

Во время своей бесстрастной речи она придвинулась ко мне на пару сантиметров ближе, вынуждая попятиться к балюстраде, пока я в нее не упираюсь. Я так поражена ее внезапной пылкостью, что не могу говорить, но при этом гнев ее холоднее сквозняка, который я чувствую спиной. Киваю и одними губами произношу:

– Да, мэм.

Она какое-то время смотрит мне в глаза, затем резко отворачивается.

– Ваша комната здесь.

После суровых предупреждений Летиции я уже готовлюсь увидеть клетку вместо комнаты, но когда следом за экономкой прохожу в открытую дверь с восточной стороны холла, то оказываюсь в просторной комнате. Большая кровать под балдахином и выцветшим стеганым покрывалом с цветочными мотивами стоит прямо напротив широкого эркера с бледно-салатовыми стеклами. Небольшой письменный стол с латунной лампой с зеленым же стеклянным плафоном. Вся комната выполнена в зеленых или лавандовых цветах, от выцветшего покрывала до старомодных обоев с переплетающимися лианами и бледно-лиловыми фиалками.

– Это была комната мисс Сент-Клэр, – сообщает Летиция, подходя к кровати и разглаживая невидимую складку. – Теперь ее покои на первом этаже, так как по лестнице ей не подняться. Она лично попросила подготовить для вас именно эту комнату, – она коротко фыркает, будто удивляясь щедрости своей хозяйки. – Не то чтобы это было сложно. Я регулярно меняю постельное белье, стираю пыль и проветриваю комнату.

– Это… – начинаю я, но не успеваю произнести благодарности вслух или поинтересоваться, зачем она так беспокоится о комнате, которой не пользуются.

– Здесь ваша ванная, – перебивает меня Летиция.

Дверь, которую она открывает, ведет в комнату, выложенную зелеными и лавандовыми плитками, а пахнет там фиалковой солью для ванн. Моя собственная ванная. Прежде мне всегда приходилось пользоваться общей. Выхожу за Летицией обратно в комнату, где она показывает мне гардеробную, которая больше всей моей комнаты в «Джозефин».

– Полагаю, места для ваших вещей хватит. – Окинув презрительным взглядом мой рюкзак, который поставили у стены, она поворачивается к выходу. – И не забудьте: каждый день вас ждут в библиотеке ровно в восемь утра.

Несмотря на ее резкость, когда она собирается уходить, я чувствую неожиданный приступ паники – в точности как в Вудбридже, когда меня сажали под замок и смотрительница поворачивала ключ в замке.

– А куда ведет эта дверь? – спрашиваю я, заметив небольшую и практически незаметную за обоями дверь у кровати.

– На чердак. Вам туда ходить незачем. – И экономка уходит, закрыв за собой дверь. Прислушиваюсь, не раздастся ли звук поворачивающегося ключа в замке, но нет. Я же здесь не под арестом. Я ассистентка, живу в красивой комнате – такой, о которой мечтала, читая «Секрет Ненастного Перевала». Комнате с потайной лестницей на чердак…

Где Джен видит призрак Кровавой Бесс.

Целую минуту я просто смотрю на эту дверь, будто подначивая ее открыться, а потом быстро дергаю на себя, словно хочу поймать того, кто за ней прячется.

Но там только пустая лестница, которая уходит в темноту. На двери нет замка, получается, мне придется спать рядом с незапертой дверью, ведущей… к чему?

Что там такого на чердаке, что Летиция хотела от меня скрыть?

Не дав себе задуматься, поднимаюсь по ступенькам в помещение с высокой скатной крышей со стропилами, куда попадают лишь косые лучи света из небольших окошек у карнизов. Пространство между полосками света выглядит пыльным и темным. По мере того как глаза привыкают к неравномерному свету, я вижу, что весь вытянутый сводчатый чердак заполнен ненужной или сломанной мебелью, деревянными ящиками, коробками, а в дальнем углу стоит какая-то фигура и смотрит на меня. На несколько секунд меня пробирает дрожь, но потом я понимаю, что это мое собственное отражение в зеркале на двери огромного шкафа. Однако все равно не могу избавиться от мурашек. Есть в этом громоздком, вырезанном из темного дерева предмете обстановки что-то такое, что навевает мысли о гробах и склепах, а еще о старых фильмах про вампиров. Я ни за что не усну, не узнав, что скрывается там, внутри.

Пробираюсь между коробками, и мое отражение становится больше, будто идет мне навстречу. И вот я оказываюсь прямо напротив шкафа: бледное лицо смотрит на меня с помутневшей крапчатой поверхности, будто из-под солоноватой воды. На меня оно совсем не похоже. Даже наоборот – будто там, в шкафу, заперта какая-то незнакомка и именно она смотрит сейчас на меня.

Мысль так ужасна, что мне приходится распахнуть дверцы, иначе от нее не избавиться. Но когда я протягиваю руку, пальцы дрожат так сильно, что ключ в замке не поворачивается. Весь шкаф уже трясется, когда я наконец поворачиваю ручку, старое дерево и заржавевшие петли скрипят, будто кто-то пытается вырваться из него.

Я дергаю сразу за обе дверцы…

И вижу именно то, чего боялась: внутри висит женщина, видно ее белое горло.

Это призрак Кровавой Бесс, и висит он именно так, как ее увидела Джен.

Нет – это не Кровавая Бесс, а всего лишь длинный красный плащ из темно-багряной шерсти: капюшон с оторочкой из меха горностая висит безжизненно, точно сломанная шея, покачиваясь, будто Бесс только что повесили.

Я чувствую себя глупо – меня напугал простой плащ, я будто повелась на дурацкий розыгрыш на глазах у всех и теперь нарочито-медленно пробираюсь обратно к лестнице, будто хочу доказать невидимым зрителям, что не боюсь. Даже останавливаюсь и заглядываю в пару коробок. На деревянных ящиках стоят штемпели Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Рима и еще десятка европейских городов, которых я не узнаю.

Открыв один, я вижу там хрустальные бокалы. В другом – фарфоровые дверные ручки. В каких-то уже нет того, что хранилось там изначально – чая, сыров из Франции, английского печенья, теперь там хранятся записи о том времени, когда поместье было «Приютом Магдалины», затем исправительным учреждением и, наконец, психиатрической больницей. Достаю из коробки, подписанной «Магдалина», папку со свидетельствами о рождении детей, которые появились на свет у обитательниц приюта в 1890-е. Но когда убираю ее обратно, что-то выпадает на пол. Подбираю – это оказывается фотография в тонах сепии: на ней молодая женщина смотрит в камеру, темные волосы разделены прямым пробором, она не улыбается и выглядит такой бледной, что почти сливается с фоном. Но ее глаза со временем не выцвели. Они смотрят с фотографии, будто бросая вызов всем, кто осмелится посмотреть на нее в ответ. Перевернув снимок, я нахожу едва различимую надпись карандашом: «Бесс Моллой, 1923».

Уже второй раз за сегодня я нос к носу сталкиваюсь с Кровавой Бесс.

Засовываю фотографию в карман и спешу прочь с чердака, пока не увидела ее в третий раз – когда, согласно легенде, она и убивает.

Вернувшись в комнату, я обнаруживаю на письменном столе большую прямоугольную корзину. Это одна из тех английских плетеных корзин с крышкой – Диана как-то получила такую от благодарного автора, но вместо икры и традиционного печенья, которые прислал автор, в моей – ужин и записка от Летиции.

«Мисс Сент-Клэр подумала, что сегодня вам захочется поужинать у себя в комнате и прийти в себя после путешествий. В дальнейшем я буду оставлять вам корзину в холле. Мисс Сент-Клэр ожидает вас в библиотеке завтра ровно в восемь утра».

Открываю краны, набирая ванну, и тем временем распаковываю корзину. Термос с супом, закрытый пирог с курицей, кусок яблочного пирога, клинышек сыра, еще теплые булочки, завернутые в льняную салфетку, и яблочный сидр. В итоге я жадно съедаю все еще до того, как огромная ванна наполняется на три четверти. Утолив голод, опускаюсь в горячую воду. Прикрываю глаза и запрокидываю голову назад, так чтобы вода мягко ласкала виски. В памяти всплывает воспоминание о том, как моя мама поддерживала меня под шею в ванне, чтобы я не захлебнулась, но странным образом не помню, чтобы мы когда-либо жили где-то, где была ванна. В основном мы жили в мотелях, на стоянках для трейлеров и в полуподвальных помещениях с паршивым водопроводом, где в трубах почти никогда не было напора воды. Глаза я по-прежнему не открываю, чтобы снова пережить то воспоминание о материнской ласке, пытаясь уцепиться за что-то, что докажет его реальность. Все больше погружаясь в воду, я еще чувствую, как ее пальцы удерживают мою голову, но вода стала холодной. Открываю глаза и смотрю из-под воды на фигуру, которая размывается и подрагивает, будто ее стирает ластик. Лицо растворяется в тени, точно призрак, которого тащат обратно в ад, и он все дальше, дальше…

Потому что я тону в холодной воде.

Захлебываясь, выныриваю на поверхность, схватившись за края ванны и кашляя. «Я уснула, – говорю себе я, заставляя себя выбраться на пол, – я соскользнула под воду, а она просто остыла». Поэтому мне и приснился тот сон – новый кошмар, вдобавок к чудовищу из тумана. Закутываюсь в толстый махровый халат, который висит на обратной стороне двери, и тщательно растираю кожу, чтобы избавиться от ощущения холода. Я просто увидела фотографию Бесс Моллой, поэтому в кошмаре мне почудилось ее лицо.

Глава восьмая

Следующим утром я просыпаюсь и чувствую, что не могу повернуть шею – будто ее сломали, как Кровавой Бесс. Смотрю на часы на прикроватной тумбочке и вижу, что уже половина восьмого. У меня всего полчаса перед встречей с Вероникой Сент-Клэр.

Брызгаю в лицо холодной водой, чищу зубы, а потом одеваюсь в мятую блузку, клетчатую юбку и накидываю сверху кардиган, – стандартная одежда, в которой я хожу на работу, и самый близкий вариант к стилю старомодной библиотекарши Хэдли. Закалываю волосы заколками-невидимками, которые нашла в шкафчике с таблетками. Вероника Сент-Клэр, может, и не видит меня, но так я чувствую, что действительно приехала сюда на работу.

Спускаюсь по винтовой лестнице, и от всех этих ступенек у меня кружится голова. Оказавшись наконец в холле, хватаюсь за резную балясину перил, иначе боюсь упасть. Заколка выскальзывает из волос, и только я поднимаю руку, чтобы заправить ее обратно, как слышу мужской голос:

– На вашем месте я бы не заставлял ее ждать.

Поворачиваюсь на голос, который доносится из прихожей, думая, что это Симс – тот, который поднял мой не понравившийся экономке рюкзак наверх, в мою комнату. Воображение рисует пожилого джентльмена на основе образа мистера Карсона из «Аббатства Даунтон». Но темноволосый мужчина, прислонившийся к косяку и скрестивший на груди мускулистые руки, на вид мой ровесник.

– Симс? – неуверенно уточняю я, гадая, вдруг только что наткнулась на грабителя. Хотя он стоит в дверях прихожей – там, где мы должны оставлять «уличную одежду», на нем гигантские покрытые грязью сапоги.

Он кривит губы.

– Питер Симс, – поправляет он, поднося к губам вейп и вдыхая. – Симсом звали моего отца. Старушка любит преемственность. И пунктуальность, – добавляет он, дернув подбородком в сторону библиотеки. – Она уже там, ждет вас. Я минуту назад принес ей кофе.

– В этом и состоит ваша работа?

Он пожимает плечами и делает еще затяжку. Я улавливаю слабый сладковатый запах.

– Я вроде мастера на все руки. Отец работал здесь, когда здание еще принадлежало психиатрической больнице.

– Да, я слышала, что здесь была психиатрическая больница… – начинаю я.

– На вашем месте я бы не упоминал о докторе или психушке при мисс Сент-Клэр, – отвечает он, повернувшись в сторону прихожей. – Ей не нравится говорить о тех временах. Доктор, – добавляет он, – много чего творил. То, что здесь происходило на самом деле, было в сотню раз страшнее, чем она в книге написала. Если вы приехали, чтобы вытащить из нее это, что ж, удачи. – Он подмигивает и исчезает в темной глубине комнаты.

Дверь захлопывается, от этого звенят стеклянные вставки дверей в библиотеку, и пока я пересекаю холл, в желудке появляется ощущение схожей дрожи. Не знаю, нервы это или предвкушение. Мой психиатр в Вудбридже доктор Хьюсак как-то сказал, что тревога и возбуждение появляются в одном и том же отделе мозга. «Ты сама можешь выбирать, что из них хочешь почувствовать». Тогда я только фыркнула, но сейчас, держась за дверную ручку, чувствую, что у меня есть выбор. Я могу поддаться страху перед встречей с важной особой или же радостно приветствовать новое приключение. И я выбираю радостное предвкушение.

Вхожу в библиотеку, когда часы в холле начинают бить, вместе с ударами моего сердца. Поворачиваюсь к зеленой кушетке и снова на миг верю, что там никого нет, не заметив автора в ее сливающемся с обстановкой костюме.

Сегодня на Веронике Сент-Клэр зеленая шелковая туника в восточном стиле до лодыжек. Подходя к ней, я гадаю, почему писательница всегда выбирает этот цвет. Это потому что не может видеть – или хочет стать невидимой для мира? Но садясь на стул с прямой спинкой, невидимкой себя чувствую я.

Беру со столика перед собой блокнот. Это старомодный блокнот для стенографии, на пружинке, с красной линией посередине страницы. В Вудбридже таких была куча. Сестра Бернадетт учила нас стенографии, но тогда этот навык казался слишком устаревшим, чтобы всерьез учиться.

Вероника что, считает, что я от руки будут стенографировать ее роман? Вдруг осознаю, насколько пугающее мне предстоит занятие. Предвкушение, а не тревога, напоминаю я себе. Снимаю колпачок с ручки и с ужасом понимаю, что она перьевая. Сомневаюсь, что вообще смогу ей писать.

– Э-э… – неловко протягиваю я, чтобы как-то сообщить о своем присутствии. – Я готова начать, если вы готовы.

– В самом деле? – В ее голосе чувствуется легкая насмешка. – Не уверена, что я готова. Раньше я закрывала глаза и представляла персонажей, но с тех пор, как… – Ее рука дергается к слепым глазам. – Я вижу только темноту.

Я чувствую укол жалости, представив, каково это – не иметь возможности выглянуть из окна на реку Гудзон, которая сегодня под чистым безоблачным небом кажется темно-синей, и на горы в складках осеннего красно-золотого покрывала.

– Как бы вы начали? – спрашивает меня она.

– Я? – Неловко ерзаю на своем месте: вопрос оказался неожиданным, но потом вспоминаю про фотографию, которую нашла прошлой ночью. – Думаю, я начала бы с Кровавой Бесс.

– Кровавой Бесс? – переспрашивает она.

– Вайолет говорит, что все начинается с нее, но мы так и не узнали ее историю, как она росла здесь… – Я обвожу рукой длинную библиотеку с тянущимися рядами книг на застекленных полках. Замечаю, что в альковах между полками стоят мраморные бюсты, которые смотрят в тени слепыми, как у Вероники, глазами. Она моего жеста не видит, но кивает, как будто увидела.

– Ну, то есть вы наверняка слышали разные истории.

– О да, – произносит она. – Любой, кто вырос здесь, услышал бы. Что ж, начнем с Кровавой Бесс. Что-то вроде пролога. Кровавого пролога.

* * *

«На ночь вместо сказок мне рассказывали историю убийцы», – начинает Вероника, выпрямившись на софе и глядя невидящими глазами на реку.

И хотя она говорит от первого лица, а история происходит в доме, очень похожем на тот, в котором мы находимся, создается впечатление, будто говорит другой человек. Будто она медиум, в которого вселился дух, и мы перенеслись в прошлое.

«– А наказание убийцы служило мне азбукой и учебником. Не имело значения, что отец запретил слугам говорить о ней: все они шептались про Кровавую Бесс. Если скрипела третья ступенька – это Бесс тайком выбиралась из дома. Если находили в кладовой рассыпанную муку – это тоже были проделки Бесс. Когда ветер стучал в оконные стекла – это Бесс просила пустить ее в тепло, а когда ни с того ни с сего заливались лаем сторожевые собаки в вольере, они лаяли на Кровавую Бесс.

У меня была няня, которая прежде работала в учреждении, пока отец не превратил его в психиатрическую больницу. Я думала, она уже совсем древняя, но, наверное, ей было не больше семидесяти. Миссис Горс, так ее звали, хотя я звала ее просто няня. Отец беспокоился, что она работает с его новыми пациентами-подростками, боялся, что она по привычке будет обращаться с ними как с заключенными, но знал, что со мной она такой ошибки не сделает. Сказать по правде, она всегда была очень добра ко мне, но едва ли отец разрешил бы ей заниматься со мной, если бы знал, что она станет рассказывать мне про Кровавую Бесс. Она, может, и не стала бы, но я услышала, как она предупреждает пациентов вести себя хорошо, чтобы „не кончить как Кровавая Бесс“, и умоляла ее рассказать. И няня, посопротивлявшись для вида и заставив меня пообещать, что отец об этом не узнает, послушалась. Думаю, она сама пыталась понять, что произошло. Когда Бесс Моллой появилась в Ненастном Перевале, няня сама была еще юной девушкой…

Когда я впервые увидела Бесс Моллой, то удивилась, как заурядно она выглядела. После иллюстраций в газетах я ожидала встретить чудовище со всклоченными волосами и налитыми кровью глазами, но она оказалась хрупким милым созданием, и в первый день, когда ее привели, не поднимала глаз. Мисс Джозефина настаивала, чтобы мы обращались с ней так же, как и с другими девушками.

У Джозефины Хейл были определенные идеи о том, как следует управлять училищем. С воспитанницами следовало вести себя как с девушками из хороших семей, будто исправительное учреждение на самом деле было изысканным пансионом. У них были настоящие уроки, где их учили не только готовить, шить и убирать, но также рисовать, петь и танцевать. „Если любой девушке дать необходимую заботу и оградить ее от тлетворного влияния, она сможет стать полезным членом общества. Даже девушка, которая совершила убийство“, – говорила она.

Каждый вечер все воспитанницы собирались в библиотеке на чай и на просветительскую лекцию, которую читала либо сама Джозефина, либо приглашенный ученый. Большинство девушек поместили в училище за мелкие кражи, бродяжничество или проституцию. Бесс Моллой среди них была единственной убийцей, но Джозефина настаивала, чтобы с ней обращались как и со всеми и приняли в поместье, как будто она всего лишь украла кусочек хлеба.

На самом же деле казалось, будто Джозефина специально старалась выделять девушку. Она усаживала ее рядом с собой за чаем, всегда хвалила на уроках, часто гуляла с ней по территории. Даже подарила ей алый плащ из мериносовой шерсти с меховой оторочкой капюшона. Девушки начали шептаться, что мисс Хейл выбрала себе любимицу, и слухи дошли до совета директоров. На собрании они проголосовали, что за девочками должна присматривать не только мисс Хейл как директор, но и надзиратель. Джозефина сперва возражала, но затем совет предложил кандидатуру доктора Эдгара Брайса, который на суде свидетельствовал в пользу Бесс. Он приехал к Джозефине, поговорил с ней и убедил, что станет коллегой, а не диктатором и что вместе они создадут лучшее место для „ее девушек“.

С приездом доктора Эдгара Брайса все изменилось. Он привез с собой новые дерзкие идеи и энтузиазм, который Джозефина могла только приветствовать. Поначалу ей будто бы доставляли удовольствие интеллектуальные беседы. Он восхвалял ее работу и соглашался с тем, что девушек необходимо оградить от тлетворного влияния, и тогда у них появится шанс вернуться в общество.

„Чем дольше они остаются здесь, тем лучше“, – говорил он. Кроме всеобъемлющего медицинского обследования он ввел тесты на интеллект, чтобы лучше спланировать образование девушек. Результаты большинства оказались ниже среднего уровня, подтвердив мнение доктора Брайса о том, что преступность и порок процветают среди тех, кто умом не блещет.

Вместе с Джозефиной они подавали прошения в суд, чтобы девушкам продлили срок пребывания в учреждении. Чтение и уроки искусства были отменены, их заменило обучение домашним делам и садоводству. Теплицы расширили, теперь там выращивали еще больше фиалок – торговля цветами в долине процветала, и такое занятие считалось вполне пристойным для девушек.

Единственный настоящий их спор касался Бесс Моллой. Ее результаты теста на интеллект были высокими и не соответствовали теории доктора Брайса о слабоумии. Джозефина настаивала, чтобы Бесс освободили от работ в теплице (фиалки, может быть, и красивые цветы, но собирать их, согнувшись, было очень тяжело) и позволили продолжить образование. Его согласие успокоило Джозефину, она была так благодарна, что когда доктор Брайс предложил ей выйти за него замуж, она увидела в этом только пользу. Вместе, как женатая пара, они смогут управлять училищем на равных, вместе отстаивать свою позицию перед советом директоров.

Они поженились в Рождество, в 1922 году, в холле. На свадьбе присутствовали воспитанницы училища в венках из выращенных в теплице фиалок. Джозефина тоже держала в руках букетик фиалок. Бесс Моллой была ее свидетельницей. А потом, десять месяцев спустя, в ночь на Хэллоуин, Бесс Моллой прокралась в башню, где доктор Брайс обустроил себе кабинет, четырнадцать раз ударила его ножом в грудь и повесилась, спрыгнув с башни».

Тут Вероника останавливается. Еще несколько секунд я продолжаю торопливо записывать, борясь с капризной перьевой ручкой, пытаясь успеть, но потом понимаю, что она не собирается больше ничего говорить. Разгибаю и выпрямляю скрюченные пальцы, заметив, что все руки теперь в чернильных пятнах. Страница исписана корявыми предложениями с наклоном вниз, от которых сестра Бернадетт пришла бы в еще больший ужас, чем от самой истории. Впервые за то время, как Вероника начала диктовать, поднимаю голову от своей работы и вздрагиваю, увидев напротив маленькую, сгорбившуюся на диване фигуру. Не верится, что всю эту историю рассказала эта миниатюрная женщина. Только что в комнате звучало столько голосов – миссис Горс, Эдгара Брайса, Джозефины – мы будто переместились в далекое прошлое. А теперь Вероника выглядит так, будто из нее выпустили весь воздух, будто история лишила ее сил. Когда она поднимает голову, я вижу, что лицо у нее мокрое, будто из слепых глаз катились слезы, но это только испарина.

В комнате повисает тяжелая тишина. После еще нескольких секунд, отмеренных часами, я шевелюсь на стуле, и дерево скрипит.

– Не хотите… – начинаю я и останавливаюсь, не зная, что предложить ей после таких трудов.

– Думаю, на сегодня достаточно, – произносит она хриплым голосом, ничуть не похожим на тот, что заполнял комнаты минуту назад. – Вы все записали?

Я листаю страницы, насчитав тринадцать и удивившись, что история, которую я услышала, смогла на них уместиться.

Записала ли я?

– Думаю, да, – начинаю я. – Как вы и сказали, персонажи будто появились у меня в голове. Они казались такими настоящими, что я… потерялась в сюжете.

Подняв голову, я увидела, что руки у нее трясутся, на лице застыло пораженное выражение – и поняла, что, должно быть, прозвучало так, будто я претендую на авторство.

– Будьте осторожны, – сказала она, поднимаясь, и голос ее звучал жестко. – Потеряться в книге опасно. Не все могут найти путь обратно.

Глава девятая

Я сажусь за стол и старательно ерзаю на стуле, делая вид, что настраиваю сиденье и положение блокнота, пока Вероника, постукивая тростью, выходит из комнаты. Постукивание эхом отзывается в холле и когда наконец стихает, я опускаю руки на клавиатуру пишущей машинки в «начальной» позиции, на секунду закрываю глаза, как учила сестра Бернадетт. Но когда открываю глаза и возвращаюсь к записям, слова расплываются перед глазами, точно под дождем.

Что это за абракадабра? Что, если я не смогу прочитать собственный почерк и не смогу воспроизвести историю Вероники?

И тут я слышу эхо ее слов, стихающих вместе со стуком ее палки. Затем слова звучат отчетливее:

«На ночь вместо сказок мне рассказывали историю убийцы…»

И пальцы сами начинают двигаться, нажимая на клавиши под звуки голоса в голове. Я продолжаю, останавливаясь, только чтобы перелистнуть страницы блокнота или чтобы вставить еще один лист в каретку машинки, а голос Вероники продолжает звучать в голове, как будто я записала его на диктофон. Я представляю девушек в муслиновых блузках с высоким воротником и в темных юбках, как они шьют или читают друг другу в этой самой комнате. Среди них и Бесс Моллой, чьи волосы золотятся на свету. Полюбоваться работой своей лучшей ученицы склоняется голова потемнее – Джозефина. Затем я вижу, как на сцене появляется Эдгар Брайс, статный, подтянутый, и его четко очерченная тень с острыми краями падает на девушек, отделяя Бесс от Джозефины, принося в школу новый порядок. Представить только – расти на такой истории! Неудивительно, что Вероника как будто не принадлежит ни к одной эпохе – она словно появилась из совершенно другого времени.

В картинки, появляющиеся в голове, вплетается образ инспектора, который раз в месяц приходил в Вудбридж. Первые несколько лет, когда я была там, приходила женщина средних лет в бесформенном шерстяном кардигане, которая большую часть времени проводила за чаем с монахинями и одобряла запросы на все необходимое и на дополнительных сотрудников. Она привозила нам, девочкам, домашнее печенье и старые книги на Рождество. Но потом ее сменила женщина помоложе и посерьезнее, которая одевалась в костюмы прямого кроя и носила обувь на жесткой подошве, которая при ходьбе стучала по линолеуму. Она записывала каждое нарушение и рекомендовала пожилым монахиням уйти на пенсию, а на их место пригласить учителей-мирян. Старые пишущие машинки она заменила на компьютеры, что было неплохо, пока компьютеры не сломались, а денег на починку не было, а новые учителя, которых она наняла, не ушли за зарплатами побольше, в климат получше и к не таким сложным ученикам.

Реформаторы с благими намерениями, как знакомо. Но наша новая проверяющая хотя бы не вышла замуж за главного преподавателя и не захватила контроль над школой. Представляю, что могла чувствовать Бесс Моллой, когда ее благодетельница вышла замуж за доктора Брайса. Она думала, что теряет Джозефину? Она ревновала? Случилось ли что-то конкретное, что вызвало эту ярость и желание убить? Что могло заставить ее заколоть Эдгара Брайса? А потом она пожалела о том, что сделала, и повесилась на стене башни?

Я дошла до конца истории, которую рассказала Вероника, но пальцы, замершие в начальной позиции, покалывало, как будто ответы на мои вопросы в прямом смысле были под рукой, а персонажи, которых я вообразила в голове, вполне могли двигаться самостоятельно.

Персонажи Вероники, не мои.

Я выглянула в окно, расстроенная, что не могу продолжать историю. Пока я печатала, солнце перебралось через конек крыши, и теперь тень падала через западную лужайку на сгоревшую башню. Она похожа на палец, указывающий на реку, будто выгоняющий меня из Ненастного Перевала.

«Будьте осторожны, – сказала Вероника, – потеряться в книге опасно».

Длинная трава волнами колышется на заросшей лужайке, и тень башни дрожит.

На мгновение я вижу и фигуру, покачивающуюся на ветру – повесившуюся Кровавую Бесс…

И отдергиваю руки от машинки, точно от раскаленного железа. А когда смотрю вниз, вижу последнюю строку.

«Тень повесившейся Кровавой Бесс скрыла все мое детство».

Руки закончили историю за меня, будто ими командовал кто-то иной. Вычеркнуть это предложение? Или перепечатать последнюю страницу?

Но вместо этого я вытаскиваю лист из печатной машинки и кладу текстом вниз, к остальным страницам, которые слегка колышутся на легком ветерке, долетающем из окна. Оглядываю стол в поисках чего-то, чем можно было бы придавить листы, и замечаю несколько гладких серых камней. Кладу один сверху, но как будто этого недостаточно. Рукопись может разлететься, потеряться, и что тогда? Не останется никакой копии через копирку, ни файла на компьютере. И никакого шанса передать их Кертису Сэдвику.

Разве что я прямо сейчас перепечатаю листы еще раз.

Но начать не успеваю: дверь в библиотеку открывается. Виновато обернувшись, я вижу у входа Летицию.

– Ваш ланч на кухне, – сообщает она.

– Всего минутку, – говорю я, шелестя страницами и делая вид, что считаю их. Женщина не двигается. Приходится снова придавить их камнем и идти к двери. Летиция запирает ее за нами, а потом показывает дорогу через холл в кухню в восточном крыле.

Блюдце с сэндвичем и тарелка с супом уже стоят в конце длинного стола, за которым, возможно, умещалась дюжина слуг, когда они еще служили в доме. Сев за стол, я спрашиваю:

– А в доме действительно нет интернета? И компьютера?

– Мисс Сент-Клэр они без надобности, и, полагаю, она четко дала понять, что вы не можете выкладывать в социальные сети никакой информации о мисс Сент-Клэр или о ее доме, – произносит Летиция, наполняя чайник у раковины.

– Да, я читала соглашение о неразглашении, – отвечаю я, заметив, что Летиция повторила формулировку из договора, «мисс Сент-Клэр или о ее доме», будто дом тоже был отдельной личностью в своем праве, с требованиями и ожиданиями. – Но у меня есть… другие дела, для которых необходим интернет. Где-нибудь в деревне я могу воспользоваться компьютером?

– Полагаю, в городской библиотеке он найдется, – чопорно отзывается Летиция, ставя чайник на плиту. – Симс может отвезти вас в город, когда вы закончите ланч.

– Я могу и дойти, – возражаю я, не горя желанием повторять утреннюю встречу с неприветливым Питером Симсом. – Похоже, дождь наконец перестал.

– Он вернется, – с хмурым видом обещает Летиция, чиркая спичкой и поднося ее к газовому кольцу. От вспыхнувшего голубым огня ее лицо приобретает какое-то потустороннее свечение. – Это долина Гудзона, дождь всегда рядом.

Доев сэндвич с индейкой и крем-суп из мускатной тыквы (все очень вкусное: Летиция, может, и ведет себя как надзирательница в тюрьме, но кормит меня не в пример лучше), я иду в прихожую, где нахожу свои кроссовки, чистые и набитые газетой. Раздумываю, не подняться ли в комнату за курткой, но, приняв близко к сердцу предупреждение Летиции, вместо этого беру с крючка дождевик и выхожу через дверь прихожей.

Вдыхаю свежий воздух, будто просидела взаперти лет десять, и чуть ли не бегом пускаюсь по подъездной дорожке. «Ненастный Перевал – не тюрьма», – приходится себе напомнить. И, как Летиция и говорила, у ворот есть деревянный столб, а на нем железный ящичек с кнопкой внутри. Нажав на нее, я оглядываюсь, как будто хочу проверить, нет ли за мной погони, но там один лишь дом – и его фасад из темного камня выглядит угрюмо против солнца, будто лицо, пытающееся справиться с горем. «Называй как хочешь, – говорит голос в моей голове, – приют, училище, исправительный центр – это все красивые синонимы „тюрьмы“».

За спиной раздается пронзительный звук, и я разворачиваюсь, готовясь увидеть чудовище из моих кошмаров, преграждающее путь, но это всего лишь скрипят ржавые петли открывающихся ворот. Протискиваюсь в появившуюся щель, как только она становится хоть немного шире, стараясь держаться подальше от острых частей, а потом останавливаюсь перевести дыхание – и чтобы доказать себе и любым прохожим, что я не сбежавшая узница.

Я ассистентка известной писательницы, мысленно повторяю я, спускаясь по холму, и всего лишь иду прогуляться после обеда.

Живописная дорога со старинной каменной стеной и возвышающимися платанами будто сошла со страниц английского романа. Деревушка внизу выглядит как из «Театра шедевров»[22], с церквушкой и башней со шпилем, железнодорожной станцией с мансардной крышей, магазинами с кирпичными фасадами и полосатыми навесами на фоне гор за рекой. Вижу фермерскую лавочку, в которой продают яблоки, тыквы и пончики с яблочным сидром, церковь, где можно получить божественное наставление и завтрак с панкейками, тир с программой грядущих состязаний. Выйдя на главную улицу, я прохожу мимо молодых родителей с колясками, студентов на остановке, старичков на городской площади, которые сидят на скамейках и пьют кофе. Можно было бы представить, что это та же Вест-Виллидж, но здесь больше людей носят одежду в клетку и все как будто капельку больше расслаблены – или, по крайней мере, хотят такими казаться.

Дохожу до «Мемориальной библиотеки Хейл», низкого каменного здания с табличкой, на которой указана дата основания – 1928 год. На доске объявлений висит анонс встречи вязального кружка и мастер-класса. Внутри молодая женщина за стойкой регистрации выглядит так, будто перенеслась из двадцатых годов прошлого века: на ней старомодное платье, тоже клетчатое, вышитый кардиган и очки формы «кошачий глаз». На бейджике значится имя: Марта Конвэй. Когда я спрашиваю, можно ли воспользоваться компьютером, она передает мне доску-планшет с таблицей записи. Первый свободный слот через полчаса.

– По субботам у нас всегда много людей, – тяжело вздохнув, объясняет она. – Но пока ждете, можете посмотреть наши книги.

Бросаю взгляд на стеллаж, подписанный «Новинки», с последними бестселлерами, а потом замечаю за ним нишу с надписью «История города».

– А там может быть что-то про Ненастный Перевал? – спрашиваю я, на мгновение забыв о том, что мне запрещено говорить с местными жителями о доме.

– О, много всего! – пылко откликается Марта Конвэй, будто я про эротические романы спросила. – Она наша главная достопримечательность.

– Она? – переспрашиваю я, похолодев, думая, что речь идет о Кровавой Бесс.

– О, простите, – тут же произносит девушка, выходя из-за стойки и ведя меня к нише. – Как гетеронормативно с моей стороны. Я думаю о доме как о женщине из-за всех женщин, которые там жили. Вы же знаете, что там был приют для падших женщин – как их тогда называли.

Марта начинает доставать с полок книги и раскладывать на небольшом столике.

– Потом его превратили в школу, ее возглавила реформатор тюремной системы Джозефина Хейл. Вот проспект, который члены правления напечатали в качестве рекламы. – Она передает мне тонкую сшитую брошюрку. – Можете посмотреть, что девушкам давали на завтрак, что они изучали на уроках. Все звучит очень позитивно и полезно. Думаю, сперва у Джозефины Хейл были добрые намерения, но все изменилось после того, как одна из воспитанниц, Бесс Моллой, убила мужа Джозефины и подожгла дом сто лет назад – на этот Хэллоуин будет годовщина! – радостно добавляет она, будто это повод для праздника. – Эта история интересует большинство посетителей. Отчет об убийстве опубликовали в газетах «Покипси джорнэл» и «Кингстон Фримэн», еще вышла книга современного криминолога: автор утверждает, что Бесс Моллой, или Кровавая Бесс, как ее прозвали, была слабоумной и подверглась тлетворному влиянию в трущобах Нью-Йорка. В пятидесятых также вышла книга одного психиатра, он предполагал, что у нее развилась «противоестественная привязанность» к Джозефине Хейл, – закатила глаза Марта. – И еще есть монография, где в проснувшейся жажде убийства Кровавой Бесс обвиняют социалистов. Вы проводите исследование для газеты? – внезапно спрашивает она.

Сажусь за стол и начинаю листать одну из книг, чтобы придумать, как лучше ответить. Девушка садится рядом.

– Не совсем, – наконец отвечаю я. – Я работаю в издательстве в Нью-Йорке, провожу предварительное исследование для книги.

– А, для книги про дома с привидениями в долине реки Гудзон? – оживленно уточняет она. – Под Хэллоуин кто-нибудь всегда пишет про Кровавую Бесс, она всегда часть торжества – особенно в этом году, годовщина же. Вы где-то здесь остановились?

Помня о подписанном соглашении, на ее вопрос я отвечаю своим:

– А почему людей так интересует Кровавая Бесс, даже сто лет спустя после ее смерти?

Девушка моргает, будто не совсем понимает мой вопрос, но когда отвечает, щеки у нее розовеют, и я понимаю, что он ее задел.

– Конечно, ты из большого города и, наверное, считаешь, что это так провинциально – зацикливаться на скандале столетней давности.

– Нет! – поспешно возражаю я, испугавшись, что разговорчивой и дружелюбной Марте Конвэй из-за меня стало неловко, что я ее обидела. Получается, я заставила ее чувствовать себя так же, как Кайла с Хэдли – меня, то есть наивной простушкой. – Я и не из города на самом деле… – «Я вообще из ниоткуда», – чуть не вырывается у меня. Вместо этого я говорю, точно поднося жертву богам Скромного Происхождения: – Я училась в государственном университете Нью-Йорка в Потсдаме.

– О! – тут же оживляется она. – Вперед, «САНИ Потсдам»! Я училась в Дженезео в выпускном классе, а потом на библиотекаря в государственном университете «САНИ Олбани». – И потом, будто наше общее прошлое в системе государственного образования скрепило связь между нами, она наклоняется ближе и шепчет: – Люди все еще говорят о Кровавой Бесс, потому что с момента ее смерти тот дом стали преследовать неудачи. Девочки в учреждении утверждали, что слышат, как призрак Кровавой Бесс всхлипывает, видели ее тень, висящую на стене башни, когда всходила полная луна. Местные, кто работал в поместье Ненастный Перевал, рассказывали, что начало происходить нечто странное. Крыша протекала, в стенах появлялись трещины, подвал затапливало. Будто дом сам хотел себя разрушить. И сама Джозефина стала совсем другим человеком, настоящим солдафоном, ввела строгие правила – теперь запрещалось разговаривать во время работы, покидать свою комнату ночью, даже в туалет, а за любые нарушения сажали на хлеб и воду и запирали в одиночестве. Доктор Синклер перед смертью работал над книгой о регрессии прошлой жизни: ходили слухи, что он верил в реинкарнацию Кровавой Бесс – в одной из своих пациенток.

– Безумие какое-то, – говорю я, отодвигаясь от Марты.

– Знаю, – соглашается она. – Вот что это место делает с людьми. Как думаешь, почему Вероника Сент-Клэр перестала писать?

Я уже собираюсь ответить, что это потому, что она ослепла, но потом вспоминаю, что мне запрещено обсуждать ее с местными жителями. Но Марта будто и не ждет ответа.

– Потому что она боится призвать Кровавую Бесс обратно в Ненастный Перевал, – заканчивает Марта, широко распахнув глаза. – Только представь! У любого бы тут писательский блок случился.

Глава десятая

Не успеваю я отреагировать на нелепую теорию, как она вновь преображается в библиотекаря и смотрит на часы.

– О, вот и твое время подошло. Пойдем, выгоним ребят из-за компьютера!

Ей приходится оторвать недовольного подростка от игры в War Zone, а потом она отправляется на поиски книг для группы мамочек с детьми, оставив меня одну. Я захожу в почту и вижу, что пришли сообщения от Кертиса Сэдвика, Глории и Аттикуса.

Тема письма от Аттикуса – «Мне жаль».

Открываю это сообщение первым, самодовольно улыбаясь и представляя, что он извиняется за свое поведение в мой последний день в офисе, но улыбка скоро исчезает с лица.

«Слушай, прости, если обидел. Я лишь хотел, чтобы ты знала больше фактов о Веронике Сент-Клэр и Ненастном Перевале и могла принять обдуманное решение, соглашаться на эту работу или нет. Я не думал, что ты расценишь это как попытку влезть в твою жизнь. И не хотел создавать впечатление, что я говорю о тебе за твоей спиной. Знаю, ты думаешь, что спасаешь издательство, но боюсь, тебя могли под давлением вынудить на эту работу, и, откровенно говоря, я немного волнуюсь за тебя. Прилагаю ссылку на историю о Ненастном Перевале, ее нашла Хэдли. Может, после прочтения ты поймешь меня – я беспокоился только о твоем благополучии. Я понимаю, что ты в городе и в издательском бизнесе недавно, и мне очень неприятно видеть, как тебя используют в своих целях. Надеюсь, ты воспримешь это сообщение с такими же чувствами, с какими оно писалось, и если твое положение покажется тебе неприемлемым, ты не станешь стесняться и попросишь о помощи.

Всего хорошего,

АЦ»

– Вот придурок!

Я не собиралась произносить это вслух, но, судя по ухмылке подростка за соседним компьютером и осуждающему взгляду от одной из мамаш в детском уголке, именно это я и сделала. Но кто может меня винить? «Прости, если обидел» – не извинение, это он сам обвиняет меня в том, что я слишком чувствительна, или, что еще хуже, сама себе все вообразила. И жаль ему потому, что он создал впечатление, будто говорит за моей спиной, а не потому, что так на самом деле и поступил. Так и вижу, как они все сидят в «Белой лошади», охая над бедной наивной Агнес, которую отправили на север штата с бессмысленным поручением, которое она, конечно же, не выполнит и вернется обратно, поджав хвост.

Нажимаю «ответить» и начинаю сочинять Аттикусу ответ, поменяв тему на «Жаль, что мне не жаль», собираясь разнести его пассивно-агрессивное и снисходительное послание.

«К твоему сведению, я прекрасно устроилась в поместье, и у нас с Вероникой уже есть очень многообещающее начало…»

Останавливаюсь, вспомнив о тех напечатанных странницах, которые лежат на столе Вероники Сент-Клэр, запертые в библиотеке. С тем же успехом они могут лежать на дне реки Гудзон, раз я все равно не могу передать их Кертису Сэдвику. О чем мне и придется сказать, если в письме он об этом спросит. Сохраняю сердитый ответ в черновиках и открываю сообщение от директора издательства.

«Надеюсь, поездка была приятной и ты благополучно добралась до Ненастного Перевала. С нетерпением жду информации о том, что тебе удалось узнать! Глория напишет тебе подробности – это может помочь в работе. Пожалуйста, дай ей знать, если тебе что-то понадобится.

До скорого,

КС»

И хотя от его выбора слов: «С нетерпением жду информации о том, что тебе удалось узнать» – мне становится не по себе, по крайней мере он не ждет от меня первой главы прямо сейчас. Открываю сообщение Глории.

«Как тебе известно, мистер Сэдвик распорядился отправить тебе ноутбук. Однако, зная отношение мисс Сент-Клэр к технологиям, он не уверен, что будет безопасно отправить его напрямую в ее особняк. Открой на почте абонентский ящик и сообщи мне адрес как можно скорее.

С уважением,

Глория Моррис»

Все эти уловки меня немного удивляют – Кертис что, так боится разозлить Веронику? – но так мне хотя бы будет на чем печатать рукопись. Я все еще не знаю, как получится протащить ноутбук в библиотеку, чтобы перенести туда написанное, но что-нибудь придумаю.

В приемных семьях и в Вудбридже я наловчилась обходить ограничения и запертые двери, так что я не наивная простушка, за которую принимает меня Аттикус. Пишу Кертису Сэдвику, что скоро ему кое-что пришлю, а потом Глории, с обещанием отправить номер абонентского ящика сегодня же. Потом стираю длинный ответ Аттикусу и отвечаю коротко: «Спасибо за беспокойство, но оно неуместно и нежелательно. Всего хорошего! АК».

Потом выхожу из электронной почты и уступаю место игроку в War Zone. Проходя мимо кафедры выдачи книг, слышу, как Марта Конвэй зовет меня по имени.

– Агнес, тебе нужны эти книги про Ненастный Перевал?

На кафедре лежат три книги.

– О, а я подумала, что их можно читать только в библиотеке… да и потом, у меня нет читательского билета… – «И я не называла своего имени», – добавляю я про себя. Откуда она узнала?

– Не переживай, я тебе уже все оформила, когда поняла, что ты остановилась в самом поместье у Вероники Сент-Клэр.

– Как…

– Мы с Питером Симсом вместе учились в средней школе, и он написал, что тебе нужен интернет и ты придешь.

Интересно, он написал до или после того, как ты притворилась, что ничего про меня не знаешь? «Вперед, Потсдам!», ну конечно.

– Думаю, тебе будет интересно почитать перед сном, – добавляет она, подталкивая ко мне стопку. – И если понадобится помощь с архивами, я тут каждый день кроме вторника, обращайся.

Мой новый читательский билет лежит сверху книг. Подняв его, я вижу название на тонкой книжке сверху: «Жуткое возвращение: посмертные признания Кровавой Бесс».

Дохожу до почты и жду своей очереди, после чего заполняю форму для открытия абонентского ящика, затем бегу обратно в библиотеку, отправить Глории номер, и проскальзываю мимо кафедры, за которой Марта Конвэй оформляет книги для пожилой дамы. За компьютером, ссутулившись, сидит тот же подросток и все так же играет в War Zone.

– Кхм, – тихонько произношу я. – На домашнюю работу непохоже.

Он дергается, костлявые колени стукаются о стол, а сам парень густо краснеет.

– Я никому не скажу, если уступишь мне компьютер на пять минут, – говорю я.

– Садитесь, – бормочет он, закрывая вкладку, пытаясь одновременно пожать плечами, застегнуть худи и выглядеть беззаботным. Чувствую укол вины, вспомнив, каково это – не иметь права на уединение, но стряхиваю это ощущение, как и подросток. Ему не помешало бы провести время на свежем воздухе, а не играть в видеоигры весь день.

Открываю новую вкладку, снова захожу в свою почту и отправляю Глории адрес и номер своего почтового ящика. Потом вижу новое сообщение от Аттикуса. Подвожу мышку, ощущая прилив адреналина, в точности как в Вудбридже, когда одна из трудных девочек говорила какую-нибудь гадость у меня за спиной и я знала, что у меня есть выбор – драться или бежать.

«Драться», – решаю я, щелкая мышкой. Так, умник, что тут у тебя?

В сообщении всего два слова: «Сообщение получено».

– Отлично, – вслух говорю я, и адреналин отступает точно так же, как когда я оборачивалась и видела, что за спиной никого нет, что мой потенциальный обидчик ускользнул – или что его и вовсе не было.

Может, и гадкие слова все это время были только в моей голове.

Вот что думает Аттикус – что я все себе вообразила. Как и то, что они с Хэдли, Кайлой, Сержем и Ризом ведут себя так, словно я дура. Как будто мне нужны эти статьи от Хэдли про Ненастный Перевал. Это, наверное, просто еще один сайт про дома с привидениями. Возвращаюсь к первому письму от Аттикуса и открываю ссылку, чтобы подтвердить подозрения. Но там не очередные легенды о приведениях долины реки Гудзон, а подкаст о группах панк-готов девяностых годов в Нью-Йорке.

Конкретно в этом эпизоде говорится о смерти девушки в отеле «Джозефин». И с чего Аттикус решил, что мне это важно знать? Я и так в курсе, что в «Джозефин» в то время загадочным образом умерла девушка.

Пролистываю страницу до описания первого эпизода:

«В ту ночь, когда в „Джозефин“ играла группа „Труп каннибала“, в башне, где живут призраки, был найден настоящий труп. Конечно, в этом пользующемся дурной славой отеле было немало смертей от приема разных препаратов, но если дело только в этом, зачем было доктору Роберту Синклеру из психиатрической лечебницы в городе Уайлдклифф-на-Гудзоне, что на севере Нью-Йорка, приезжать лично? И как его роль в этом деле связана с реинкарнацией, призраками и регрессией прошлой жизни?»

Имя доктора Синклера выделено ссылкой, я кликаю на нее и перехожу на страницу Википедии. Раннюю биографию пролистываю – учился в Гарварде и в Колумбийском университете[23], основатель и главный врач психиатрической лечебницы «Ненастный Перевал» и так далее и так далее, все это я знаю. Затем долистываю до последнего раздела, который озаглавлен «Противоречия» и читаю, что в последние годы несколько бывших пациентов и коллег поставили под сомнение методы доктора Синклера: они утверждали, что он злоупотреблял своей ролью психиатра и проводил исследования для своего изучения регрессии прошлой жизни.

Какого черта?

Перехожу еще по нескольким ссылкам, чтобы разобраться в этих необоснованных обвинениях, и оказываюсь на форумах о насилии и переживших насилие, где некоторые пациенты утверждали, что подверглись сексуальному насилию под гипнозом со стороны доктора Синклера, другие утверждали, что доктор Синклер спас им жизнь, открыв глаза на их травмы в прошлой жизни. Эти противоречивые заявления быстро превратились в дебаты о легитимности регрессии прошлой жизни и реинкарнации, что утянуло меня в лабиринт теорий заговоров.

И что Аттикус хотел мне этим сказать? Может, он был так поражен обвинениями против доктора Синклера, но в Вудбридже я слышала истории и похуже. Возможно, отец Вероники был чудовищем, но он не первый злоупотреблял своим служебным положением опекуна беззащитных подростков. Какое открытие, Аттикус!

Закрываю кучу открытых вкладок, глаза уже щиплет, а голова болит от экрана. Когда я выхожу из библиотеки, небо уже потемнело. Интересно, как долго я листала разные сайты в мировой паутине конспираций и недомолвок? Смотрю на часы и вижу, что всего половина пятого, а главная улица, где только что кипела жизнь, превратилась в город-призрак. Кафе «Хлеба и зрелищ» закрылось, оставшиеся мамы с детьми запихивают детей и коляски в свои «Субару Форестеры», а на площади остался лишь одинокий прохожий в длинном дождевике с капюшоном, допивающий кофе. Также стало холоднее – и более промозгло. С запада дул влажный пронизывающий ветер, темные тучи начали собираться над горами по другую сторону реки, над которой уже висел туман, густой, точно пенка на латте. По дороге на холм туман волнами поплыл с реки, принеся с собой колючую изморось. Летиция была права: в этой проклятой долине дождь всегда близко. «Может, он пройдет стороной», – надеюсь я, глядя в сторону реки, но теперь туман полностью скрыл ее. Оглянувшись на Уайлдклифф-на-Гудзоне у подножия холма, я вижу, что и сам город исчез, точно шотландская деревушка в фильме, который так любила сестра Бернадетт.

Продолжаю подниматься и утыкаюсь в новую стену тумана. Может, и сам особняк исчез, а я теперь должна буду вечно бродить в этом сером мрачном чистилище, которое очень напоминает мой сон про чудище, появляющееся из ниоткуда. Я оборачиваюсь, бросая ему вызов – пусть появится! – и сквозь туман пробивается желтый свет. Замираю, как и во сне, потеряв способность двигаться. Закрываю глаза, мечтая проснуться, но чудовище издает жуткий крик, и я уже чувствую на лице его противное дыхание.

Открываю глаза и вижу решетку радиатора машины.

– Черт побери, я же чуть тебя не сбил! – Из машины появляется человек, лицо его скрыто бейсбольной кепкой. Он снимает ее, вытирает лоб, и я узнаю Спайка – вчерашнего водителя такси.

– Ты почему ехал по обочине… – сердито начинаю я, но потом, оглянувшись, вижу, что на самом деле это я оказалась посередине дороги. Каким-то образом я сошла с обочины и не заметила. – Как вообще можно что-то увидеть в этой серой мгле? Разве сейчас вообще можно ездить?

Раздраженно застонав, Спайк поясняет:

– Я увидел, как ты выходишь из города, и решил, что в такой дождь тебя надо подвезти.

– Ты за мной следил?

Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума.

– Я не хотел, чтобы ты промокла, и вовсе не планировал, что промокнем мы оба. Если сядешь в машину, довезу тебя до особняка.

– Я не стану тратить двадцать долларов за полмили дороги.

– Бесплатно, – отвечает он. – Пожалуйста. Мне будет спокойнее знать, что ты по такой непогоде не на дороге. Это правда небезопасно.

То, как он это произносит, наводит меня на мысли о других опасностях, вроде чудищ из тумана, а не о возможных авариях. Внимательно всматриваюсь в его мокрое от дождя лицо, борода тоже вся в капельках, – будто могу определить характер по чертам. Капля дождя падает за воротник и скользит по позвоночнику, и я вздрагиваю.

– Хорошо, – нехотя соглашаюсь я и более любезным тоном добавляю: – Спасибо.

Сажусь на заднее сиденье, радуясь волне тепла от включенной в машине печки. Спайк осторожно начинает движение, наклонившись к лобовому стеклу, чтобы видеть дорогу.

– Здесь всегда такой туман? – спрашиваю я.

– Не всегда, но часто. Как только воздух оказывается холоднее воды, он с реки и наползает – как дыхание на морозе вылетает облачками пара. Первые поселенцы называли это место Хеллберген, потому что слишком много кораблей пошли ко дну в этом тумане, который они считали дымом горящих под рекой костров преисподней.

– Весело, – замечаю я, тоже наклонившись вперед, чтобы видеть, как Спайк ведет.

– Ничего веселого в этом месте нет, – возражает он. – Как тебе в Ненастном Перевале?

– Там… нормально, – осторожно отвечаю я. – Но по соглашению о неразглашении мне запрещено говорить о мисс Сент-Клэр или о доме с местными.

– Значит, ничего страшного, – отвечает он, широко улыбаясь и встречаясь со мной взглядом в зеркале заднего вида. – Я не совсем местный.

– Нет? Откуда же ты?

– Из Бруклина. Работал в газете «Ньюсдей», потом в «Сан», пока они не перешли на онлайн-статьи, и тогда я переехал сюда, в две тысячи восьмом. Подумал, что если собираюсь водить такси, то здесь безопаснее, чем в городе.

– Ты прожил тут пятнадцать лет и не считаешь себя местным?

– Нет, – смеется он. – Я все еще городской. Все настоящие местные относятся к нам с опаской, помня о тех временах, когда богачи приезжали сюда и строили тут особняки у реки, а потом нанимали местных в качестве слуг и работников в полях. Им не понравилось, когда семья Хейл превратила их поместье в «Приют Магдалины» или когда Джозефина Хейл сделала из него исправительное учреждение, а потом ее зять устроил тут психиатрическую больницу для малолетних преступников.

– Для чужака ты много знаешь о местной истории.

– Привычки репортера неискоренимы, – пожимает плечами он. – Вообще-то меня и привела сюда статья о медицинском центре доктора Синклера – еще в девяностые, до того, как я переехал. У меня была пара зацепок – здесь происходило кое-что не совсем законное.

– Например? – уточняю я, думая о том, что прочитала в интернете.

– Доктор занимался какой-то паранормальной ерундой, сомнительными штуками вроде изучения психотропных препаратов, лечения чакр, гипнотерапии – ходили разные слухи о том, что он делал с пациентами, пока они были под гипнозом.

– Жуть, – говорю я, вспомнив чопорную и аккуратную Веронику Сент-Клэр. Каково это – когда твоего отца подозревают в дурном обращении с пациентами под гипнозом? А ее он тоже гипнотизировал?

«На ночь вместо сказок мне рассказывали историю убийцы».

Что еще было в ее детстве?

– Да, жуть.

Мы подъезжаем к воротам, и у меня неожиданно возникает острое желание попросить его развернуться и отвезти меня обратно на вокзал. Но куда я поеду потом?

– А ты опубликовал ту статью? – спрашиваю я, гадая, почему ее не было среди поисковых результатов.

– Не, – встретившись со мной взглядом в зеркале, откликается он. – Газета ее не приняла. У родственников Хейлов есть влиятельные друзья, которые не хотели, чтобы очерняли фамилию семьи. Эти люди так обычно и поступают. – Он опускает стекло и наклоняется к столбу с переговорным устройством: – Такси Уайлдклиффа! – кричит он. – У меня тут ваша ассистентка.

Ворота со скрипом отворяются, и он едет вверх по петляющей подъездной дорожке. Когда мы проезжаем последний поворот, туман рассеивается и из него появляется дом, будто сбросив серый призрачный покров, как женщина – вуаль.

«Я думаю о доме как о женщине из-за всех женщин, которые там жили».

Не могу удержаться и с беспокойством смотрю на башню, на которой повесилась Кровавая Бесс. Солнечные блики не играют в осколках стекла, сама башня не отбрасывает зловещую тень, но в одном из центральных окон мерцает огонек, и у меня появляется ощущение, что за мной следят. Как будто все женщины, что когда-либо попадали в Ненастный Перевал, ждут меня. Мне хочется спросить, чего они ждут, что я должна для них сделать?

Глава одиннадцатая

Летиция неодобрительно цокает языком при виде моей мокрой одежды и ботинок в прихожей и отправляет меня принимать горячую ванну.

– Мы не можем допустить, чтобы вы слегли с простудой и заразили мисс Сент-Клэр, – замечает она, чтобы я не приняла ее заботу на свой счет. – Попрошу Симса принести вам ужин в спальню.

На часах всего пять вечера, но я не возражаю против ванны и раннего ужина. Уже ступаю на лестницу, когда Летиция добавляет вслед:

– Надеюсь, вы не разговаривали с водителем такси о мисс Сент-Клэр или о доме.

– Конечно же нет, – отвечаю я, что и не ложь, так как вместо меня говорил сам Спайк.

Оказавшись наверху, я набираю ванну и лежу в ней, пока вода не остывает, а затем, помня, что в прошлый раз чуть не утонула, вылезаю и закутываюсь в халат. Я предусмотрительно заперла дверь, так что Симс оставил корзину с едой в холле. В ней два термоса, в одном сладкий чай с молоком, в другом горячая кукурузная похлебка, а также отдельно лежат теплые булочки, сыр и яблоки. Я съедаю все, сидя за столом и разбирая книги, которые подобрала для меня Марта Конвэй. Там и «История Уайлдклиффа-на-Гудзоне» в дешевом переплете («Самиздат», – так и слышу я фырканье Аттикуса), и толстая книга в библиотечном переплете об «Условиях жизни женщин-заключенных в начале XX века», а также монография доктора Синклера с кричащим названием, которое я заметила раньше: «Жуткое возвращение: посмертные признания Кровавой Бесс», которая выглядит гораздо интереснее остальных. Вот здесь, может, и найдется что-то более существенное, чем намеки в интернете. Начну с нее.

Но застреваю я уже на педантичном перечислении академических и профессиональных заслуг доктора Синклера, которые должны впечатлить читателя и убедить, что доктор не какой-то там шарлатан. И засыпаю где-то между его заверениями, что его не интересует парапсихология, и списком психофармацевтических средств, которые он использовал для лечения пациентов.

В Вудбридже мы называли таких докторов «торговыми автоматами» и сравнивали заметки о лучших лекарствах, тех, от которых хочется летать, а не растворяться в желе, и изображали симптомы, чтобы Автомат их выписал. Может, это от мысли о снотворном меня клонит в сон, и я снова погружаюсь в кошмар с вечным туманом.

Я бегу, как и всегда, через белесую мглу, но на этот раз я взбираюсь по лестнице в призрачном мареве, которое на самом деле оказывается дымом. Я в горящем здании, и мне нужно добраться до крыши, но лестница тянется и тянется.

Когда я наконец оказываюсь наверху, по каменным выщербленным зубцам понимаю, что я на вершине башни, которая горит. Перегибаюсь через край, посмотреть, как можно спуститься, и понимаю, что там слишком высоко – шансов пережить такое у меня не было бы.

– Тебе это понадобится.

Я поворачиваюсь и вижу, что уже не одна. Из дыма появилась фигура, и сейчас она протягивает мне канат. Один его конец уже обвязан вокруг зубца башни, а на другом конце я обнаруживаю петлю. Когда я поднимаю взгляд, то различаю на фигуре красный плащ, а изнутри отделанного мехом капюшона скалится голый череп.

Вздрогнув, я просыпаюсь и тут же понимаю, что я уже не в своей кровати.

Я стою босиком на холодном полу и смотрю прямо в скалящийся череп своего кошмара. Открываю рот, хочу закричать, но не получается, потому что горло сжимает петля. Поднимаю руку сорвать ее, и фигура напротив делает то же самое.

«Это зеркало, – говорю себе я. – Ты стоишь напротив зеркала».

Но я не помню, чтобы в моей комнате было зеркало. Оглядываюсь и понимаю, что я на чердаке, стою напротив шкафа и смотрю на свое отражение в его дверце. А плащ… лишь одеяло, которым я накрылась с головой. Я ходила во сне – и не в первый раз.

Уснуть не получается еще долго. Доктор Хьюсак предупреждал, что если я снова начну ходить во сне, то сразу же надо обратиться за психиатрической помощью, но где я сейчас ее найду? Последний психиатр в Уайлдклиффе-на-Гудзоне давно сгорел вместе с башней.

Мне удается поспать всего несколько часов, а потом меня будит стук в дверь и грубоватый голос Летиции отрывисто сообщает, что уже «без пятнадцати восемь». Я рывком вскакиваю, брызгаю в лицо водой, надеваю вчерашнюю мятую одежду. Когда добираюсь до вершины лестницы, часы начинают бить, и я бегу вниз по ступенькам так быстро, что чуть не лечу головой вперед на мраморный пол холла.

– С вами все в порядке? – спрашивает Вероника, когда я занимаю место на стуле. – Вы довольно тяжело дышите.

– Д-да, – отвечаю я. – Просто проспала.

– Надеюсь, после вчерашней истории вас не мучили кошмары про Кровавую Бесс.

– О нет, – вру я. – Но могу представить, насколько пугающими они могли быть для ребенка, который вырос здесь. Думаю, это оказало на вас сильное влияние. – Замечаю, что на коленях она держит страницы, которые я напечатала, а ее пальцы водят по строкам, будто это шрифт Брайля. – Хотите, мы начнем с чтения первых страниц? – предлагаю я, вспомнив о той строке, что добавила. Осмелюсь ли я прочитать ее вслух?

Но Вероника качает головой.

– Не думаю, что это необходимо. Вчерашняя декламация вернула меня обратно в «пугающее детство», как вы его назвали. Думаю, с этого мы сегодня и начнем.

И снова она начинает говорить так, будто кто-то – или что-то – вошло в комнату.

«Доктор, как мы его называли, в моем детстве был призраком пострашнее, чем Кровавая Бесс. Моя мать умерла, когда я была ребенком, и когда я оказалась в том возрасте, чтобы что-то угадывать, поняла, что отец винил в ее смерти меня.

– У нее была слишком неустойчивая психика, беременность сломала ее, – услышала я как-то его слова и своим детским воображением представила, как моя мать пытается нести меня и падает под моей тяжестью. Няня, конечно, жаловалась, что я слишком тяжелая, когда я просила понести меня, а отец поднял меня на руки единственный раз. Тогда я забрела в прекрасную сиреневую комнату, которая принадлежала матери, а отец подхватил меня под мышки и вытащил в коридор с такой силой, что я испугалась, не выбросит ли он меня через перила, прямо на первый этаж холла.

– Доктор боготворил твою мать, – объяснила няня позже, утешая меня в нашей детской на чердаке. – Так что ему не нравится, когда кто-то заходит в ее комнату.

Но уже тогда я знала, что в том, как отец хранил память о моей матери, скрывается нечто большее – или меньшее – чем поклонение. Когда няня водила меня в свою церковь по воскресеньям, я видела там лики святых и Девы Марии с зажженными перед ними свечами, но в нашем доме не осталось ни единого изображения моей матери.

– Он их все уничтожил, – сказала няня. – Не мог вынести ни одного взгляда на ее лицо.

Моих фотографий тоже не было – потому что я выглядела в точности как моя мать, а видеть меня или наше сходство было для него слишком болезненным воспоминанием о том, чего он лишился. И все же по мере того, как я становилась старше, я часто чувствовала на себе его взгляд. Я могла просто сидеть в холле и играть в игрушки на мраморном полу, и тут по шее бежали мурашки. Подняв голову к уходящей вверх по спирали лестнице, я замечала отблеск света в его очках, всего на секунду, а потом он отодвигался. Отец ли наблюдал за мной, гадала я, или же призрак Кровавой Бесс, которая повесилась на башне?

После одного из таких случаев он послал за мной няню, велел привести в его кабинет. Я никогда не была в башне, так как мне было запрещено заходить туда, где он принимал своих пациентов. У подножия башни няня остановилась и посмотрела на винтовую лестницу, и в тени ее лицо казалось серым.

– Иди, – велела она, легонько подтолкнув меня. – Поднимайся, пока не останется больше ступенек, и постучи в дверь.

Когда я добралась до самого верха, то увидела, что дверь в его кабинет открыта, а он сам сидит за столом, скрытый тенью.

– Я вижу, что ты часто смотришь вверх, сюда, – сказал он. – Что ты хочешь увидеть?

„Тебя“, – могла бы сказать я, но это было бы не совсем правдой.

Я пожала плечами и почувствовала себя глупой – и тяжелой, будто ноги налились свинцом, как у взрослых девушек, которых я видела на лужайке, – после обязательных физических нагрузок они тоже еле шли. Я хотела доказать отцу, что я умнее тех пациенток, которые отнимали все его время.

– Я смотрю вверх, потому что чувствую, будто кто-то смотрит на меня, – объяснила я.

– И часто у тебя это ощущение? – уточнил он. И по его тону я могла понять, что в моем ответе было что-то не то, но менять слова было уже поздно. Я будто попыталась показать, что достойна его внимания – или жаловалась, что все наоборот.

– Все дело в этом доме, – ответила я, вспомнив кое-что, что няня говорила девушкам на кухне. – Это все его проделки.

Отец тогда наклонился вперед, и его лицо при таком освещении выглядело ужасно, искаженным, будто одна из каменных статуй на улице.

– Какие проделки?

– Ну… вещи пропадают, иногда появляются тени там, где их быть не должно… и звуки…

– Какие звуки? Что ты слышишь?

– Просто скрипы и глухие удары…

– А что ты видишь?

– Ничего! – Слезы подступили опасно близко, а я знала, что отец ненавидит, когда плачут.

Он вздохнул, откинулся обратно на спинку кресла и записал что-то в книжке – его ручка царапала бумагу.

– Теперь будешь приходить ко мне раз в неделю, – велел он. – И рассказывать мне все, что увидишь и услышишь.

Когда я поднялась, чтобы уйти, он тоже поднялся, вышел из-за стола и опустился передо мной на колени. Он держал меня на расстоянии вытянутой руки и изучающе разглядывал.

– Ты очень похожа на свою мать. – сказал он. – А теперь иди, скажи няне подняться ко мне.

Я знала, что моя мама была очень красивой, так что я сказала спасибо. Его рот дернулся, он быстро встал и жестом велел мне идти. Сбежав по ступеням, я нашла няню за дверью в башню – она точно стояла на страже. Я передала ей поручение отца, а потом, боясь стоять одна у подножия башни, проскользнула следом и ждала на лестничной площадке. И хорошо слышала глубокий громкий голос отца:

– …как ее мать. Пусть живет в Фиалковой комнате и приходит сюда раз в неделю.

Няня что-то сказала, но я не разобрала, а мой отец ответил:

– Нет – не в деревенскую школу. Я найму частного преподавателя.

И с тех пор меня обучала вышедшая на пенсию школьная учительница из Покипси, миссис Вайнгартен, а раз в неделю я поднималась в кабинет отца в башне. В конечном счете я была счастлива, что он обращает на меня внимание, и большую часть недели я проводила, придумывая, что бы ему рассказать. Больше всего он оживлялся, когда я рассказывала о своих снах, а с тех пор как я перебралась в Фиалковую комнату, мне много что снилось. Я могла рассказать ему что-то придуманное на основе историй из старых книг моей матери, вроде „Тайного сада“ и „Волков из Уиллоуби-Чейз“, где одиноких детей отправляли в древние особняки, такие же, как Ненастный Перевал.

В конце концов эти истории казались мне более реальными, чем мир снаружи запертых ворот, вне высоких стен дома, где я жила. Я была такой же узницей, как и „пациенты“, но у них хотя бы была компания друг друга, а мне было запрещено „брататься“ с ними. В качестве компании у меня оставались книги мамы, и после детских сказок я прочитала „Джейн Эйр“ и „Грозовой перевал“, „Большие надежды“ и „Удольфские тайны“ – истории о девушках, попавших в ловушку в больших особняках, в точности как я. Миссис Вайнгартен также принесла мне свои любимые книги: „Ребекку“, „Хозяйку замка Меллин“ и „Тишину в Долине цапли“. На обложках там были девушки, бегущие прочь от особняков, которые были так похожи на Ненастный Перевал. Все эти женщины пришли в загадочные поместья из внешнего мира и могли в него вернуться. Почему не могла сбежать я?

Когда я спросила отца, он сказал, что для внешнего мира, за стенами Ненастного Перевала, я слишком уязвима, в точности как моя мать.

– Когда я приехал сюда, в ней уже что-то сломалось. Я думал, что смогу починить ее, пока…

Я знаю, он хотел сказать „пока не родилась ты“. Я думала, что она умерла при родах, но когда спросила няню, та вытаращилась на меня и покачала головой.

– Нет-нет, малышка, роды были тяжелыми, но она их пережила. Это уже позже у нее в голове что-то помутилось. У некоторых женщин так бывает, это называется послеродовая депрессия. Доктор сказал, что у нее она проходит особенно тяжело из-за ее слабого душевного здоровья. Мы должны были не давать ей волноваться, сказал он нам, и держать подальше от тебя.

– Почему подальше от меня?

Няня, судя по всему, уже явно пожалела, что сказала что-либо, но печально продолжила:

– Чтобы она тебе не навредила. В этом заключалась часть ее болезни. Ей почудилось, что с тобой что-то не так. Следы ее собственного безумия. Проклятие Кровавой Бесс, так она это называла. В конце она просто бесновалась и боролась с нами. Она вырвалась, нашла тебя в детской и сбежала с тобой на детское кладбище.

– Почему на детское кладбище?

– Это место в ее глазах обладало нездоровым очарованием. Она иногда приходила туда почитать имена бедных детишек, которые родились у здешних девушек. Там была пара могил матери и дочери, у границы кладбища, там, откуда видна река, и она часто сидела там, говорила: „Они хотя бы остались здесь вместе. Я бы ни за что не хотела уйти, зная, что моя плоть и кровь должна выживать в этом мире без меня“. Полагаю, она думала о душах тех бедняг, когда прыгнула с обрыва, привязав тебя к груди. Она хотела убить вас обеих, но, должно быть, в конце пожалела об этом решении, потому что перевернулась и упала на спину, и ты не пострадала. Можешь помнить об этом, малышка: мама тебя все же спасла.

Это слабое утешение. Слишком слабое. Моя мать была сумасшедшей. Она считала, что ее сумасшествие передалось и мне, и пыталась убить меня, лишив жизни и себя. Неудивительно, что отец пришел в ужас, увидев ее во мне. Когда я попыталась расспросить его о маме, он сказал, что мне вредно размышлять о ее случае. Но мне было необходимо знать, какая судьба мне уготовлена.

Я подождала, пока он уедет на конференцию, и пробралась в его кабинет в башне, где и нашла папку с материалами о своей матери. Отца пригласила моя бабушка, Джозефина Хейл Брайс, как раз чтобы лечить ее. В его отчете говорилось, что он увидел живущую в уединении девушку, с интеллектом выше среднего, которая страдала от паранойи и галлюцинаций. Элиза верила, что ее преследует призрак Бесс Моллой, сумасшедшей, которая убила ее деда и которая, по мнению Элизы, собиралась вернуться, чтобы убить и ее. Терапия и нейролептики прекрасно помогали, все считали, что она полностью выздоровела, и доктор Синклер женился на ней.

Отчет здесь оканчивался, никаких сведений о ее беременности, рождении ребенка и послеродовой депрессии не было. Как и ответов. Убирая папку обратно, я увидела рядом папку со своим именем. Мне и в голову не приходило, что и на меня есть досье. Вытащив ее, я уселась за стол отца. Под заголовком „Наследственность“ я прочитала: „У матери наблюдались галлюцинации, суицидальные мысли и послеродовой психоз“.

Потом я прочитала собственный диагноз:

„Пациентка начала испытывать галлюцинации в возрасте 8 лет… живет в выдуманном мире… ранние признаки шизофрении… предлагаю наблюдение в специализированном учреждении…“.

Я читала, и слова расплывались у меня перед глазами: медленно приходило осознание, что мой отец уже давно перестал видеть во мне свою дочь и начал думать обо мне как о пациенте. Там было много страниц с записями каждой фантазии, которую я ему рассказывала.

„Пациентка считает, что неодушевленные предметы, такие как окна, зеркала, шкафы и прочее, обладают сознанием… пациентка испытывала галлюцинации в виде призраков и верит, что в доме обитают призраки… пациентка считает, что за ней наблюдает нечто невидимое… у пациентки наблюдаются признаки паранойи и бреда…“

Но была ли я его пациенткой? Это вообще законно – обращаться с собственной дочерью как с пациенткой психиатрической клиники? Я не знала… и не знала, кого спросить. Миссис Вайнгартен вышла на пенсию и переехала во Флориду. Няня была уже старенькой и почти ослепла. Никто в деревне не знал меня и вообще ни разу не видел – так тщательно отец спрятал меня ото всех. Я была невидимкой. Меня будто вообще не существовало.

Трясущимися руками я убрала папку на место, но в этот момент заметила сложенный листок бумаги между делом моей матери и моим. Развернув его, я узнала почерк мамы – таким же были подписаны и ее книги.

„Дорогой Роберт, – начиналось письмо. – Так как ты не веришь, что я достаточно хорошо себя чувствую, чтобы заботиться о собственном ребенке, я должна ее забрать. Это место вредно для нас обеих – проклятое Кровавой Бесс и всеми женщинами, чьи жизни здесь разрушились. Не пытайся меня остановить, если не хочешь закончить как твой предшественник.

Элиза“

И тогда я узнала, что моя мать не покончила с собой. Она собиралась сбежать, сбежать вместе со мной. Видимо, она упала, когда пыталась спуститься по обрыву. В тот момент, стоя в башне, я решила, что должна уехать из Ненастного Перевала. Я знала, что где-то на территории поместья, за Тропой, было детское кладбище. Туда моя мать ушла в ту ночь, когда она умерла, к могилам матерей и детей, похороненных там.

Я бы спустилась с утеса, с которого она упала…

Или с которого ее столкнули».

Глава двенадцатая

– Кто, как вы думаете, ее столкнул? – тут же спрашиваю я, когда даже еще чернила не высохли на последнем предложении. – Вы думаете, что это был ваш отец?

Когда она не отвечает, я поднимаю глаза и вижу, что она повернулась ко мне. После долгого молчания, которое тянется, точно кот на солнце, она отвечает, и голос снова становится ее собственным:

– Мисс Кори, вы пришли сюда за продолжением романа или за биографией?

К щекам тут же приливает краска, точно меня ударили. Как наивно! Я почти слышу, как Аттикус это произносит: «Как наивно спутать художественный вымысел с реальностью». Хэдли с Кайлой всегда смеялись над письмами читателей, которые писали так, будто взгляды вымышленных персонажей представляли взгляды автора и заодно издателя.

И тем не менее.

Я в доме, который называется Ненастный Перевал, с дочерью гипнотерапевта, и она рассказывает мне…

Собственную историю?

Или историю Вайолет?

– Я просто… – запинаюсь я и начинаю заново: – Получается, это не совсем продолжение, ведь все происходит до событий «Секрета Ненастного Перевала», верно?

На губах Вероники появляется неуловимая улыбка – или, возможно, это тень пробегает по лицу. Снаружи, через горы на другом берегу реки, мчатся тучи.

– Но та книга была от лица Джен, – напоминает мне она. – Я думала, вы поняли, что это история Вайолет. Думаю, какие-то загадки прояснятся, если про них расскажет Вайолет.

– Понимаю… так вы не были… ваша мать не была…

– Сумасшедшей? Пациенткой психиатра? – Улыбка возвращается, но теперь она грустная. – А что, если так? Вы считаете, что нам предначертано повторить судьбу своих матерей?

– Очень надеюсь, что нет! – выпаливаю я, не успев подумать.

Вероника дергается от моих слов, будто я ее оскорбила, ее лицо розовеет – кроме области вокруг глаз, где линии шрамов образуют маску.

– Ваша мать была так ужасна? – спрашивает она.

– Моей матери не было рядом настолько часто.

– Это по-своему означает быть ужасной, – замечает Вероника.

– На самом деле это не ее вина. Она была… Она нездорова. Социальные службы забрали меня у нее, когда мне было восемь, и поместили в приемную семью.

– А других членов семьи у вас не было?

– Нет, по крайней мере никого, кого моя мать хотела бы знать или кого могли бы найти службы. Мы всегда были сами по себе, всегда переезжали – столько, сколько себя помню… – Я медлю, вспомнив тот эпизод, когда лежу в ванне и чувствую, как рука моей матери гладит меня по голове – и ощущение, что я дома.

– Что стало с вашей матерью после того, как вас поместили в приемную семью?

– Она мне иногда писала и какое-то время приезжала навещать, под надзором, но она так расстраивалась, когда видела меня, и в одно из посещений повела себя так… эмоционально, что ее арестовали и отправили в психиатрическую клинику, но она сбежала. Следующие несколько лет она провела частично в больницах… – Я снова перевожу дыхание, собираясь сказать то, что обычно говорю: «Мы потеряли друг друга из виду», как будто мы были случайными знакомыми, которые перестали общаться, но вместо этого говорю другое: – Когда она сбегала, то всегда присылала мне открытки. Обычно из небольших городков на севере штата Нью-Йорк, Вермонт и Мэн, со словами «Жаль, тебя здесь нет» или «Думаю, тебе бы здесь понравилось!» Так что я отправлялась ее искать…

– И ваши приемные родители вам это позволяли?

Я смеюсь.

– Едва ли. Я сбегала, следовала за ее открытками, пока не находила ее. Иногда я приезжала в то место, откуда была отправлена последняя открытка, а ее уже не было. Иногда она ждала меня там, найдя жилье для нас обеих. Какое-то время все было хорошо. Когда она чувствовала себя нормально, с ней было весело. Знаете, она любила «Секрет Ненастного Перевала». У нее всегда был с собой экземпляр, и она читала мне книгу на ночь. Говорила, что хотела написать что-то такое, и даже садилась и пыталась писать… – Я замолкаю.

Как мне объяснить этой спокойной, величественного вида женщине, что случалось с моей матерью, когда она пыталась писать?

– …Но у нее так и не получалось, ее это очень расстраивало. Потом она делала что-то, что привлекало к нам внимание властей – обычно это была кража из магазина, и меня возвращали в приемную семью. А потом в Вудбридж, когда они решили, что вероятность нового побега слишком велика, а маму отправили обратно в психиатрическую больницу, пока она снова не сбежала. Доктор Хьюсак, психиатр в Вудбридже, сказал, что у нее, скорее всего, шизофрения и биполярное расстройство личности и что ей нужно принимать лекарства до конца жизни. Я перестала обращать внимание на открытки, но потом мама приехала в Вудбридж, а еще позже смогла выследить меня у общежития. Я переехала из кампуса, но там она меня тоже нашла. Она всегда меня находит. В последний раз, когда мы виделись несколько лет назад, я сказала ей, что не хочу ее больше видеть, никогда – знаю, звучит чудовищно…

– Вы только пытались защитить себя, – возражает Вероника. – Должно быть, расти вот так было ужасно.

– Ну… – пожимаю плечами я. Вытираю лицо и понимаю, что оно мокрое. Хорошо, что Вероника не может меня видеть. – Думаю, поэтому я так полюбила «Секрет Ненастного Перевала». Вайолет выросла, считая, что на ней лежит проклятие… – Я останавливаюсь, вспомнив, что в «Секрете» это проклятие – Кровавая Бесс, а в этой новой книге – психическая болезнь матери Вайолет. – Она считает, что никогда не сможет от него сбежать, но потом появляется Джен, находит ее и освобождает. В конце они собираются сбежать. Наверное, вот почему мне так хочется продолжения – узнать, получилось ли у них.

– А что, если нет? – спрашивает Вероника. – Вам бы все равно хотелось, чтобы было продолжение?

– О! – удивленно восклицаю я. – Не знаю… то есть это же не мне решать. – Пытаюсь рассмеяться, но при виде лица Вероники смех застревает в горле. Ее кожа полностью побелела, стала такой же, как сеточка шрамов вокруг глаз. Будто маска Кабуки, а зеленые очки – темные провалы глазниц. На один жуткий миг я задумываюсь, что же скрывается за этой маской. – Поэтому вы рассказываете историю от лица Вайолет? Потому что она единственная, кто знает конец?

– Мы этого не узнаем, пока не доберемся до него, – чопорно отвечает она, будто я предложила прочитать последнюю страницу книги.

– Конечно, – соглашаюсь я. – Мне все равно хотелось бы прочитать продолжение, как бы оно ни заканчивалось.

Белая маска ее лица дрожит, точно тающий воск, но потом челюсти сжимаются, будто она таким образом старается удержать эту маску.

– Что ж, в таком случае… – Она находит свою палку и коротко стучит по полу. – Вам лучше приняться за работу. Мы продолжим завтра утром.

Печатая страницы, я слышу голос Вайолет, а не Вероники, как она рассказывает историю своего странного уединенного детства. Может ли быть так, что это Вероника выросла здесь? И была узницей в собственном доме, потому что… почему? Ее отец боялся, что ей передалось безумие матери? Может, и так – в конце концов, мать Вероники воспитывала Джозефина Хейл, которая видела, как ее мужа убила ее же протеже. От такого кто угодно сойдет с ума. Может, это все влияние этого места, думаю я, поднимая голову от страниц и выглядывая в окно. Солнце уже пересекло линию крыши, и теперь тень от башни падает на лужайку – у Ненастного Перевала есть собственные солнечные часы, которые в полдень указывают на полукруг западной лужайки, в точности как в книге Вероники. Снова смотрю на страницы и перечитываю последние строки:

«Я знала, что где-то на территории поместья, за Тропой, есть детское кладбище. Туда моя мать ушла в ту ночь, когда она умерла, к могилам матерей и детей, похороненных там».

Если бы я смогла найти эти могилы, это бы стало своего рода подтверждением того, что история Вероники основывается на реальных событиях. Летиция сказала, что я могу гулять по территории, в деревню сегодня спускаться смысла нет, так как воскресенье и библиотека с почтой закрыты. Можно было бы пойти осмотреть Тропу, как назвала ее Вероника, если только она не позаимствовала идею у Центрального парка и в поместье она действительно есть.

Добавляю новые страницы ко вчерашним и подсовываю их под серый камень. Когда снова смотрю в окно, солнце уже скрыло облако, стерев и тень от башни с лужайки. Но я все равно чувствую ее, точно стрелку компаса где-то глубоко внутри, и она зовет меня вперед.

«Прямо сейчас. Выходи».

Я не хочу идти обратно через холл и прихожую, могу наткнуться на Летицию, которая позовет меня есть. Смотрю на окна от пола до потолка и начинаю проверять каждое, откроется или нет. Везде присохла краска и не дает их открыть. Кроме последнего, за зеленой кушеткой. Это стеклянные французские окна с защелкой. Протискиваюсь за кушетку, задевая мягкую пушистую обивку – как будто о ноги потерся кто-то живой.

Дергаю и кручу защелку, боясь, что понадобится ключ или что я разобью окно из-за своего исступленного желания выбраться наружу.

Веронике я рассказала почти всю правду, когда сказала, что сбегала к матери, но не добавила, как я ждала тех открыток, чтобы они вызвали меня к ней. Напряжение внутри копилось и копилось, и иногда я убегала даже до того, как они приходили.

Защелка с трудом, но все же поддается, и я вываливаюсь на мокрую траву, а стеклянные панели за спиной дребезжат так громко, что могут меня выдать.

«Я не заключенная», – напоминаю себе я, но уже бегу по лужайке, и дешевые ботинки на тонкой подошве проваливаются во влажную землю. Из окна лужайка казалась красивым зеленым ковром, но под тонким слоем травы и мха влажная земля засасывает обувь, как на болоте, где ничего не растет. И еще холодно; хотя река и горы купаются в солнце, тепла не чувствуется. Добравшись до границы леса, я оборачиваюсь и вижу, что прошла как раз по тени от башни. Земля под ней, наверное, никогда не видит солнечных лучей, поэтому и остается такой влажной и покрытой мхом – а вовсе не потому, что, как предполагает противный голосок в моей голове, тень Кровавой Бесс убивает все, к чему она прикоснется.

По обе стороны от входа на Тропу стоят каменные колонны, на них – припавшие на передние лапы львы, которые за века так пострадали от дождей и непогоды и покрылись мхом, что стали напоминать горшки с цветами. Мох покрывает и саму дорожку: мягкий зеленый ковер, который пружинит под ногами, выделяя жидкость чайного цвета. Тропа поворачивает то вправо, то влево, будто не может определиться. Думаю, ее так спроектировали, чтобы успокаивать пациентов, вводить их в полубессознательное состояние перед тем, как начать давать психотропы.

По обеим сторонам тропинки выложены огромные, тоже покрытые мхом булыжники, а иногда, через равные промежутки, видны стволы сосен, точно черные рамки между фотографиями, из-за чего мне кажется, будто я впадаю в гипнотический транс.

Оглядываюсь, кручу головой по сторонам, начинаю идти быстрее, ускоряя бег фотопленки зеленых зарослей между кадрами, пока все не сливается в одно пятно: сосны, кустарники и мох, покрывающий все вокруг, который придал упавшим деревьям, корням и булыжникам причудливые формы. Я вижу «львов, тигров и медведей», как поется в одной из любимых песен сестры Бернадетт. «И гончих», – поет другой голос, как раз когда я делаю очередной поворот и нос к носу сталкиваюсь с одной из них, замерших посреди тропы.

Это огромное серое чудище из тумана, то самое, но у него не одна пара слюнявых челюстей и пустых глазниц, а целых три, будто мой кошмар в этом дьявольском лабиринте утроился.

– Познакомься, это Берри.

Раздавшийся голос вклинивается в гул в голове. Я поворачиваюсь, сомневаясь, что хуже – столкнуться в лесу с кем-то еще или обнаружить, что и этот голос, и все вокруг только у меня в голове.

На упавшем дереве, вытянув ноги, сидит Питер Симс, чуть дальше чудища из тумана. Рядом с ним скомканная обертка из-под сэндвича и термос.

Запах табака и кофе вместе с его довольной ухмылкой разгоняют муть в голове: для галлюцинации он слишком раздражающий. Снова смотрю на чудище и вижу, что это просто статуя.

– Берри?

– Сокращенно от Цербера, трехголового адского пса, который сторожит врата в подземный мир. Чувство юмора у семьи Хейл было, этого не отнять. Только представь, создать сады в семейном поместье по модели ада.

– Да уж, – соглашаюсь я. Статуя не так и похожа на мой ночной кошмар. Глаза чудища во снах светятся желтым, а глаза этого пса – черные провалы, за столько лет начали разрушаться от дождя. – Пациентам психиатрической клиники наверняка было смешно на ежедневном моционе.

– А, ну так их на Тропу не пускали.

– Кстати, об этом – ее так назвали в честь той, что в Центральном парке? – уточняю я, показывая, что не только он знает про всяких Церберов.

– Спроектировали те же ребята, Калверт Вокс и Фредерик Олмстед. – Он с ухмылкой предлагает мне чашку кофе из термоса. Я беру ее, потому что замерзла.

– Так почему тема ада? – спрашиваю я, делая глоток и ощущая привкус виски в кофе.

– Джонатан Эдвард Хейл был пуританином. Именно он превратил поместье в приют для падших женщин.

– А потом его дочь Джозефина реформировала его.

– Ты хорошо подготовилась, – замечает он, допивая кофе с виски и тряся термос над землей. – Так что ты ищешь?

– Я здесь, чтобы помочь мисс Сент-Клэр написать книгу, – отвечаю я, пытаясь звучать по-деловому, несмотря на хлюпающие в грязи ботинки.

Он смеется и поднимается на ноги. И я впервые вижу его стоящим прямо – он очень высокий. Наверное, больше ста девяноста сантиметров. Вдруг я осознаю, что реальный Питер Симс может быть опаснее воображаемых чудищ.

– Я хотел сказать, – замечает он, – что ты ищешь здесь, на Тропе? Или ты всегда гуляешь в тапочках? – Он скептически смотрит на мою легкую обувь.

На нем тяжелые рабочие ботинки, которыми на вид можно выбивать двери.

– Мисс Сент-Клэр упомянула одно место в своей книге, и мне было любопытно – про детское кладбище, но это не так важно… мне уже пора возвращаться…

– Так и не увидев то, зачем пришла? На детском кладбище есть кое-что, что может тебя заинтересовать, и оно уже совсем рядом, вон там. – Он кивает в сторону скалящегося трехголового пса. – А что, по-твоему, охраняет Берри?

Иду за Питером Симсом и замечаю, что лес стал гуще. Раньше мне казалось, что Тропа просто заросла, но теперь понимаю – так и было задумано: это искусственно созданная версия «дикого леса» для парка. А вот настоящий дикий лес находится здесь.

– Почему нет тропинки? – допытываюсь я, отводя в сторону ветви, которые смыкаются за его спиной.

– Это и есть тропинка, – сообщает он. – Просто заросла. Никто сюда больше не ходит. Думаешь, слепая Вероника смогла бы пройти тут с палочкой?

– А ты разве не смотритель здесь? Разве ты не должен как раз присматривать за парком?

Он коротко смеется и слегка поворачивается в мою сторону:

– Как будто на поддержание поместья есть деньги. И кроме того… – Он резко останавливается, и я врезаюсь в него. – Никто не хочет хранить память об этом, и уж точно не Вероника Сент-Клэр.

В тусклом зеленоватом свете я не сразу понимаю, на что он смотрит. С тем же успехом мы могли бы оказаться на дне колодца – так медленно выступают из мрака камни, точно кости утонувших детей. Надгробные плиты уже наполовину утонули во влажной земле. Стоит мне сделать шаг к одной из них, и мои следы заполняются коричневатой водой.

Наклонившись прочитать первую надпись, я представляю кости, похороненные внизу, уже покоричневевшие в торфяной почве.

«Нелли МакГоверн», – написано на камне, и ни даты рождения, ни эпитафии. Перехожу к следующим. «Дженни Фуллер». «Мэри О'Брайан».

– Почему нигде нет дат? – спрашиваю я. Но Питер Симс только пожимает плечами – в этом мрачном месте он уже не мистер Всезнайка.

– Наверное, не так важны были. Когда я спросил отца, он сказал, что эти девушки умерли в приюте от дизентерии, холеры или при родах и что никто не захотел забрать их. Их дети тоже здесь, и те, кто пытался сбежать…

– Сбежать? – Мой голос звучит пусто и как-то издалека, будто я стала бестелесным эхо.

– Отец говорил, что они всегда рассказывали эту историю девушкам, чтобы они не убегали, – что всех сбежавших после смерти ждет кара, они будут похоронены в этом лесу, и никто их никогда не найдет.

Я оборачиваюсь проверить, но он не усмехается. И в мрачном болотном свете лицо Питера выглядит просто ужасно, а мое, судя по его выражению, еще хуже.

– Зачем ты рассказываешь мне эти ужасы? Тебе кто-то сказал… – Я уже собираюсь спросить, сказал ли ему кто-нибудь, что я тоже сбегала, но вижу по искреннему удивлению на его лице, что он понятия об этом не имеет. – Ты подумал, что мне это будет интересно? – исправляюсь я.

– Неважно, – слишком быстро отвечает он. – Просто глупое совпадение.

– Какое совпадение? – требовательно спрашиваю я. – Покажи.

Он пожимает плечами – скорее дергает, а не как обычно лениво поднимает и опускает плечи – и разворачивается. Иду за ним вдоль неровного ряда накренившихся могильных плит к краю кладбища. Сквозь просвет в деревьях видно реку. Делаю еще шаг вперед, думая, что именно это Питер хочет мне показать, и оказываюсь прямо у края крутого обрыва, за которым виден узкий залив. Это здесь мать Вайолет – или Вероники – упала вниз, с привязанным к груди ребенком, когда пыталась сбежать – или ее столкнули?

– Осторожно, – предупреждает Питер, и его голос раздается так близко, что я вздрагиваю. – Почва подвижная, а падать далеко. Многие, кто пытался сбежать, сломали здесь шею.

Я отступаю и поворачиваюсь посмотреть, вдруг он смеется надо мной, но он смотрит на последнее надгробие в ряду. Сверху сидит каменный ангелочек. Было бы мило, если бы у него не отсутствовала половина головы.

– Я знал, что твое имя звучит знакомо, – произносит Питер. – Но, как и говорил, это просто совпадение.

Смотрю на камень, на едва различимую строчку над землей, где вырезано имя – чтобы разглядеть стершуюся надпись, приходится опуститься на колени и чуть ли не уткнуться в камень, и все равно не могу поверить своим глазам. «Агнес Кори», – написано на надгробии.

Глава тринадцатая

– Это какая-то шутка? – требовательно спрашиваю я.

Питер, прищурившись, смотрит на меня.

– Конечно, я специально заморочился, вырезал на могильном камне твое имя, а потом затер и обработал так, чтобы казалось, что ему сто лет.

Касаюсь старого надгробия, провожу пальцами по буквам имени – моего имени. Камень не гладкий, местами уже покрылся мхом. Когда хватаюсь за края и дергаю, он даже не шевелится.

– Может, вы родственники, – предполагает Питер. – А Агнес – старинное фамильное имя. В моем семейном древе десятки Питеров. Твои родители никогда не рассказывали, что тебя назвали в честь предка?

– Нет. Моя мать говорила, что увидела имя Агнес в книге и ей понравилось, потому что оно звучит старомодно, и, в отличие от Джейн, едва ли встретишь много девочек с таким именем.

– Твою маму звали Джейн? А вот это уже странно.

Я жду, что он скажет что-то про то, что мою мать зовут как героиню «Секрета Ненастного Перевала», но потом замечаю, что он указывает на камень за надгробием малышки Агнес. Опускаю взгляд так быстро, что все перед глазами расплывается, а мягкая почва под коленями как будто уплывает. На надгробии написано: «Джейн Кори».

– Наверное, это были мать и дочь, – произносит Питер. – Многие девушки попадали в «Приют Магдалины» беременными и часто умирали при родах. Немного странно, что у тебя и твоей матери такие же имена.

– Просто умереть со смеху, – замечаю я, поднимаясь на ноги. Отвожу взгляд от надгробий и смотрю на реку. Сюда мать Вайолет пришла, собираясь сбежать от деспотичного мужа.

– А спуститься здесь можно? – спрашиваю я, подходя ближе к краю.

– В смысле если не прыгать сразу вниз? – уточняет он, подходя и становясь рядом. – Путь есть, – он указывает на узкую тропинку по самому краю утеса. – Но за годы она уже осыпалась, я бы не рисковал.

– Я и не буду, – отвечаю я. Потому что я не заключенная, добавляю про себя. И могу выйти из главных ворот, когда захочу. Но оглянувшись снова на надгробие с моим именем, я чувствую себя так же, как когда меня ловили и привозили обратно в Вудбридж: неважно, сколько раз я сбегу, все равно снова окажусь в том же месте.

Летиции достаточно одного взгляда на мою обувь, чтобы объявить, что она безнадежна, и у меня появляется ощущение, что это сразу оценка и меня самой. Она передает мне пару мягких мокасин вместе со стопкой аккуратно сложенной одежды, «старых вещей мисс Сент-Клэр», и отправляет наверх переодеваться, пока я не заляпала грязью весь дом.

Мне не очень нравится нести одежду с собой. Когда я возвращалась в Вудбридж после одного из своих «путешествий», как называла их сестра Бернадетт, меня заставляли раздеться и выдавали казенную жесткую одежду, пока мои вещи обеззараживали и обыскивали на предмет контрабанды. Подозреваю, что необходимость носить мешковатую грубую робу, которая царапала кожу и в которой все выглядели на шестом месяце беременности, тоже была частью наказания.

И то, что ты шел в свою комнату со стопкой казенной одежды, а штаны издавали этот свистящий шелест при каждом движении, было вудбриджской вариацией позорного шествия. Тот же стыд я чувствую и теперь, когда роняю стопку одежды на кровать. Мне очень хочется забыть об этих вещах, но Летиция велела оставить грязную одежду в холле, чтобы она потом забрала. Если я этого не сделаю, она постучится в дверь, а я не хочу с ней разговаривать. Хочу подняться на чердак и поискать среди документов приюта информацию о настоящей Агнес Кори и выяснить, почему у меня ее имя.

Стаскиваю с себя мокрую одежду и нехотя примеряю плиссированную клетчатую юбку, блузку с пуговицами и кардиган. На юбке есть этикетка B. Altman's, где указано, что она сделана в Шотландии. Также есть и кожаная застежка на талии, чтобы регулировать размер, и серебряная булавка для килта.

Блузка хлопковая, но на ощупь похожа на шелк, а кардиган цвета лесной зелени из кашемира.

Все подходит идеально. А когда я смотрю на себя в зеркале в ванной, вижу, что наконец достигла образа «старомодной библиотекарши» Хэдли. Все, что мне нужно, – это очки в роговой оправе. Идеальный наряд для небольшого исследования.

На чердаке подтаскиваю коробку с документами ранних лет «Приюта Магдалины» к бюро, крышка которого, когда ее поднимаешь, стучит, как кастаньеты. Внутри стола – ящички и отделения, которые мне не терпится изучить. Открываю один ящичек и вижу коллекцию стеклянных шариков, в другом лежит букетик засушенных фиалок, а в последнем – свернутый кусочек ленты с растрепанными краями. Как здорово, наверное, что можно было прятать в таких потайных местах свои сокровища. Держу пари, самим девушкам в приюте спрятаться было негде. Открываю большую пыльную книгу учета. В каждой строке указан номер, имя, место рождения, причина заключения в приюте и заметки о судьбе девушек после освобождения.

Не очень весело звучит.

«Лиззи Джонс, Утика, вернулась к порочному образу жизни через несколько месяцев.

Анна Хэмм, нашла работу в магазине воротничков, но была замечена за развлечениями с подозрительными личностями в Тройе».

То, что я ищу, оказывается в третьем томе.

«Джейн Кори помещена в приют за нарушение общественного порядка на улицах Скенектади, умерла в 1893 году от послеродовой горячки. Дочь Агнес последовала за ней вскоре после этого».

Я так долго смотрю на короткую запись, что свет, проникающий сквозь выходящие на запад окна, начинает краснеть. Какая связь могла быть между этими несчастными и моей матерью и мной? Затем, когда последние малиновые лучи тускнеют и темнеют на обложке учетной книги, точно засохшая кровь, я вдруг вижу свою мать, как она идет впереди меня по улочке одного из тех маленьких городков, где всегда слишком тихо и поэтому ее голос раздается слишком громко. Она оглядывается на меня, темные кудри разлетаются на ветру, полускрывая лицо, и смеется, когда я прошу, чтобы она вела себя потише.

«Я что, развлекаюсь с подозрительными личностями в Тройе? – спрашивала она. – Мое поведение слишком нарушает покой на улицах Скенектади?»

В то время я думала, что она выбирает город наугад, но теперь вижу, что она почти дословно повторяла записи из этой книги, а узнать об этом она могла, только если читала ее. Вот откуда она взяла наши имена. Получается, моя мать была здесь, в Ненастном Перевале – и определенно в качестве пациентки психиатрической клиники доктора Синклера.

До поздней ночи я читаю «Секрет Ненастного Перевала» в безуспешных поисках тех точных фраз: «развлекалась с подозрительными личностями в Тройе» и «нарушение общественного порядка на улицах Скенектади», вдруг моя мать могла найти их в книге. Эти слова крутятся и крутятся в голове и преследуют меня в беспокойном неглубоком сне, в котором я бегу за мамой сквозь прозрачные покрывала тумана, а она все ускользает из виду. Мы бежим по Тропе, и там я спотыкаюсь обо что-то и падаю на колени на пружинистую землю, а вокруг торчит нечто напоминающее зубы – надгробия.

Я на детском кладбище. И когда пытаюсь подняться, грязь засасывает меня обратно. Я слышу, как умершие здесь девочки беспокойно шевелятся внизу, зовут меня по имени.

«Агнес Кори, ты одна из нас, ты должна быть с нами!»

Разбитый ангелочек усмехается половиной лица, а костлявые пальцы охватывают запястье, но я вырываюсь и тянусь к той руке, которая появляется из тумана, чтобы спасти меня. Мама вернулась за мной! Она вытаскивает меня из кладбищенской земли и тянет за собой, к краю утеса. «Лучше умереть свободными в воздухе, чем остаться здесь в земле», – говорит она, поворачиваясь ко мне прямо у обрыва, и туман, окутывавший ее лицо точно шелковый шарф, исчезает, открывая голый череп, ухмыляющийся мне, – и мы вместе падаем через край.

Я резко просыпаюсь, стискивая в руках скрученные простыни, пытаясь не упасть, а улыбка скелета, бывшего моей матерью, все еще преследует меня.

Белые кости, мелькнувшие в тенях.

Какое-то время я лежу неподвижно, удерживая в сознании этот последний жуткий образ, потому что он напоминает мне что-то, дает подсказку о том, кто на самом деле моя мать. Кто я. Если я смогу еще чуть-чуть сосредоточиться на этой картинке, чтобы на костях вновь появилась плоть…

От стука в дверь картинка растворяется, кости тонут в темноте.

– Семь тридцать, мисс Кори, – через дверь сообщает Летиция.

– Я уже встала! – откликаюсь я, выпутываясь из простыней. Я замоталась в них как в саван, будто всю ночь готовилась к собственным похоронам.

Надеваю клетчатую юбку, хлопковую блузу и кашемировый кардиган, а также теплые колготки и мокасины. В таком наряде я чувствую себя чуть более собранной, несмотря на крутящиеся в голове мысли. Уже садясь на стул с прямой спинкой и взяв в руки блокнот и ручку, я думаю, как неловко бы чувствовала себя в вещах Вероники, если бы она могла меня видеть.

Когда я устраиваюсь на своем месте, Вероника поворачивается ко мне, и я готовлюсь увидеть белую маску ее лица, вспомнив тот момент во сне, когда вуаль тумана обнажила череп за лицом моей матери. Но сегодня утром лицо Вероники непохоже на маску. В раннем утреннем свете кожа розовая, будто она только что умывалась. Как будто сняли защитный слой, обнажив… что?

На мгновение мне кажется, что она вот-вот расплачется. Но затем Вероника стискивает зубы и, отвернувшись к окну, произносит:

– Если вы готовы… – И продолжает историю, не дожидаясь моего ответа.

«Я уехала из поместья тем же вечером, когда нашла папку с информацией о себе и записку матери. Чего мне было ждать? Отец уехал на конференцию, такой возможности могло больше не представиться – или мне могло не хватить храбрости.

Так как прежде мне чемодан никогда не требовался, я нашла на чердаке старую сумку, старинный парчовый саквояж, который, возможно, когда-то принадлежал моей бабушке, Джозефине Хейл. Внутри лежал медальон на сиреневой ленте, с нарисованной эмалью фиалкой. Я повязала его на шею. Положила в саквояж вещи, экземпляр „Джейн Эйр“ и немного денег, которые успела накопить. Надела пальто, которое миссис Вайнгартен купила мне в прошлом году в магазине Peck&Peck.

Пробираясь через французское окно в библиотеке, я чувствовала себя Джейн Эйр, которая сбегает из Торнфилда, узнав его секрет. Как и я. Я узнала, что это я – та самая сумасшедшая на чердаке.

Я выскользнула в темноте и бросилась бежать к лесу, по тени, которую отбрасывала башня в свете луны: ее тьма защищала меня от глаз любого, кто выглянул бы в окно. Я знала, что ночной сторож с собаками в это время внизу, у ворот. И пока я бежала по извилистым изгибам Тропы, в голове возникали образы всех девочек, кто пытался сбежать этим путем раньше, как их уши готовились уловить любой сигнал тревоги, шаги охранников, лай ищеек. Я прокралась мимо статуи Цербера, будто он мог в любой момент ожить и поглотить меня тремя своими челюстями, и каждый нерв в моем теле горел огнем, а сердце стучало так громко, что я боялась, как бы стук не разбудил мертвецов на детском кладбище.

У самой реки стеной встал туман, преграждая мне путь, и вдруг лес наполнился светом. Я подумала, что это фонарь сторожа, что меня поймали, но тут свет исчез, и я услышала горн на реке, и поняла, что это луч от маяка. Он освещал мне путь вниз с утеса и через болота, ветер шелестел сухими камышами, точно это появлялись призраки всех девушек, кто пытался сбежать из Ненастного Перевала до меня. К тому времени, как добралась до станции, я наполовину замерзла, но слишком боялась выдать себя и не пошла внутрь, в зал ожидания, а пряталась в густой траве, пока на станцию не прибыл поезд, с шумом остановившись в облаке пара.

Я часто слышала гудок ночного поезда. Миссис Вайнгартен каждое Рождество ездила навестить свою сестру в Буффало и рассказала, что поезд шел из Торонто до Нью-Йорка. И я всегда представляла себе его пассажиров как персонажей из старого фильма: „Убийство в Восточном экспрессе“ или „Леди исчезает“[24]. И вот я должна выйти из болотных низин в строгом шерстяном пальто от Peck&Peck, с бабушкиным саквояжем и сесть на поезд – и все это в начале девяностых годов. Как если бы я вышла из черно-белого фильма и попала в цветной, из прошлого в настоящее.

Думаю, именно тогда мне в голову впервые закрались подозрения о том, насколько уединенно я жила в Ненастном Перевале. Отец не просто скрывал меня от внешнего мира: он держал меня в мире цвета сепии, в прошлом, которое давно исчезло.

Представьте себе мое удивление, когда рядом со мной в купе сели мальчики в рваных фланелевых рубашках и девочки в коротких платьях, колготках и тяжелых рабочих ботинках вроде тех, что носил старик Симс. И мальчики, и девочки были с татуировками, у кого-то были проколоты брови и носы, а из наушников доносилась странная дребезжащая музыка. Меня беспокоило, что идти мне некуда, планов у меня не было, как и друзей в городе, – а потом я вспомнила про „Джозефин“. Я слышала, как девочки говорили об этом месте, что они могут пойти туда, когда уедут из Ненастного Перевала, если им понадобится недорогое жилье на Манхэттене, пока они ищут работу. Няня сказала, что это моя бабушка основала „Джозефин“, она задумывала его как благотворительное учреждение, а потом оно стало отелем для женщин. Я представляла себе здание вроде тех, где жила Китти Фойл[25].

Когда я сошла с поезда на станции Пенсильвания и добралась до стоянки такси, то сказала водителю, что еду в отель „Джозефин“, не сомневаясь, что он его знает. Он не знал, но предположил, что отель находится на Джозефин-стрит, в районе Вэст-Виллидж, поэтому отвез меня туда, оставив на пустынном и туманном углу улицы примерно с половиной скромных сбережений (другая половина ушла на оплату поезда и такси).

Улицы пахли кровью и падалью – рядом был район, где производили мясо. Но это я узнала позже, а в тот момент подумала, что привезла с собой проклятие Кровавой Бесс. Я не знала, где именно на Джозефин-стрит стоит отель, но пошла в сторону реки, на звук туманных горнов. А вдруг я выйду из тумана и снова увижу Ненастный Перевал, и окажется, что все это время я бродила по лабиринту Тропы.

Но потом я слышу смех, быстрые шаги, и из тумана появляется девушка. А с ней и двое мужчин, но я едва их заметила.

Если в поезде у меня появилось ощущение, что я из прошлого, то эта девушка будто вернула меня назад во времени. На ней было коктейльное платье без рукавов из какого-то материала, который переливался всеми цветами радуги, точно масляная пленка под фонарем. На голые плечи была накинута серебристая меховая шуба, подол ее доходил до порванных чулок в сетку – и больше у нее на ногах ничего не было.

Пару туфель на высоких шпильках она держала в руке. Глаза были так густо подведены, что она напоминала енота. В левой ноздре блестела бриллиантовая сережка-гвоздик. Она была так похожа на призрачное видение, что я уставилась на нее, даже не подозревая, что она тоже смотрит на меня.

– Обалденная сумка, дорогая, – протянула она. – Ты похожа на „Весьма современную Милли“[26], сбежавшую из дома.

– Я действительно сбежала из дома, – призналась я от неожиданности. – Вы не знаете, отель „Джозефин“ где-то здесь?

– Мы как раз туда идем, послушать какую-то третьесортную группу, от которой Кейси без ума. – Она указала большим пальцем за спину, на стройного светлого мужчину. – Я знаю управляющего. И договорюсь, чтобы тебя устроили по цене для своих, если скажешь, где ты взяла эту сумку.

Она положила руку мне на плечо, окутав меня теплым запахом сигаретного дыма, пота и духов с ароматом чайной розы.

– Меня зовут Джен, кстати, Джен без буквы „й“, а это Кейси и Ганн. – Она указала на мужчин позади себя, точно мысль представить их только что пришла ей в голову. Я едва взглянула на них. Свое имя я назвать не успела – Джен уже наклонилась и коснулась медальона у меня на шее, который свободно висел на фиолетовой ленте.

– Мне нравится твой медальон с фиалками, – сказала она, уткнувшись носом мне в шею, будто мы знали друг друга всю жизнь. – Ты даже пахнешь фиалками, – прошептала она, щекоча дыханием мою кожу. – Скажи, что тебя так и зовут!

И поскольку мне хотелось почувствовать себя совершенно новым человеком, я сказала: Да, меня зовут Вайолет».

Глава четырнадцатая

– Эта Джен… – начала я.

– Отличается от той, что была в «Секрете Ненастного Перевала»?

Я киваю, потом вспоминаю, что Вероника не может меня видеть. Но, может, ей это и не требуется, потому что она продолжает:

– Джен из книжки несколько… – Она подыскивает нужное слово. – Не совсем кроткая, но немного застенчивая.

– Да, – соглашаюсь я, – но именно поэтому она и нравится, к ней проникаешься. Почти… – Я замолкаю, смутившись от пришедшей в голову мысли.

– Что? – уточняет Вероника.

– Она немного… не обижайтесь… то, что сегодня называют «показной добродетелью».

Вероника коротко и хрипло смеется.

– Да, именно такая она и есть. Старается, чтобы ее видели только с хорошей стороны. И так и получается, верно? История от ее лица показывает читателю молодую невинную девушку, которая приезжает в старый дом со своими пороками. Она Эмили Сен-Обер, Джейн Эйр и вторая миссис де Винтер[27] – хотя вот в ее полной невинности я всегда сомневалась. Но как, по-вашему, Берта воспринимает Джейн, или Мадам Монтони – Эмили, или миссис Дэнверс – вторую миссис де Винтер?

– Как непрошеного чужака, – отвечаю я, тут же задумавшись, так ли меня видит Летиция. – То есть теперь, видя Джен вашими – то есть Вайолет – глазами, мы видим ее по-другому. И Вайолет тоже другая. Она не… – Я запинаюсь, снова смутившись.

– Не безумна?

– Нет. Во всяком случае… пока нет. Я вижу, в каком доме она выросла, и психическое расстройство действительно могло появиться потом.

– Да, жизни в этом доме достаточно, чтобы кого угодно свести с ума… – Часы начинают бить, и Вероника замолкает, повернувшись к окну, будто ее слепые глаза наблюдают за Вайолет, как она бежит в своем шерстяном пальто и саквояжем к Тропе, скрытая тенью башни. Когда часы пробивают двенадцать раз, она наконец продолжает: – Полагаю, время ланча… если… вы не хотите продолжить?

– Да, – тут же отвечаю я, не подумав, что она могла проголодаться или устать.

Но она ничего такого не говорит – просто продолжает, немедленно, без «посмотрим, на чем я остановилась», будто история звучит у нее в голове.

«Когда мы добрались до отеля „Джозефин“, очередь желающих войти сворачивала за угол. Все в ней были одеты настолько вызывающе – длинные плащи, ошейники с шипами, волосы торчали иголками во все стороны, макияж с белой пудрой и кроваво-красной помадой, – что мне показалось, будто я попала на костюмированную вечеринку.

– Все эти люди хотят остановиться здесь? – спросила я, боясь, что мне места не останется.

Джен рассмеялась:

– Нет, глупышка, они пришли посмотреть шоу. Идем, я знаю вышибалу.

Мы шли за ней, чуть позади, пока Джен бесстрашно продефилировала к началу очереди и бросилась на шею смуглому мужчине в кожаной жилетке с тяжелыми цепями. Тот, кого она назвала Ганном, который тоже был одет в кожу и цепи, точно они были членами одного клуба, присоединился к ним. Кейси стоял поодаль вместе со мной. Он выглядел не таким пугающим, как Ганн: его слишком короткие блестящие брюки, накрахмаленная рубашка и галстук с узором пейсли напомнили мне бухгалтера отца.

– Смотри, – сказал он. – Даю этому в кожанке тридцать секунд, а потом он сдастся перед чарами Джен и более убедительными доводами Ганна. – И он начал мурлыкать под нос тему из „Рискуй!“[28].

– И его можно понять! – откликнулась я. – Джен такая красивая.

Он окинула меня долгим задумчивым взглядом, закуривая.

– А тебе и тридцати секунд не понадобилось. Вайолет, будь осторожна. Джен любит заманивать в свои сети наивных девушек и менять их по своему образу и подобию – особенно тех, кто хоть немного похож на нее. От последней протеже она устала и готова к новой жертве. И ты прекрасно подходишь.

– Ты думаешь, я на нее похожа? – взволнованно спрашиваю я, в то же время беспокоясь, что он смеется надо мной.

Он смотрит на меня, прищурившись, сквозь сигаретный дым, который выпускает изо рта, а потом проводит рукой по моей шее, от мочки уха до ключицы. А потом натягивает фиалковую ленту так, что та сжимает горло.

– У тебя такая же очаровательная лебединая шея, – замечает он. – А остальное приложится.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но Джен манит нас к себе, в начало очереди, где вышибала трет нос – Ганн явно ему что-то дал, одновременно отстегивая бархатный канат. Торопливо иду вперед, потуже запахивая воротник у шеи – моей „очаровательной лебединой шеи“ – чтобы прогнать поселившийся там холод.

Мы поднялись по лестнице и очутились в холле с колоннами в стиле ар-деко и высоким потолком, украшенным плитками. У стойки регистрации – чучело павлина с поникшими перьями в хвосте, рядом – кушетки с обивкой из потертого вельвета, где растянулись девушки в винтажных платьях и мальчики в кожаных штанах. Приглядевшись, я поняла, что в кожаных нарядах щеголяли и девушки тоже – их было сложно отличить. Но зато сразу было заметно, что я в своем шерстяном пальто и с саквояжем очень отличалась от них всех.

– Мне, наверное, надо сначала узнать про комнату, прежде чем… – Я махнула рукой в сторону открытых двойных дверей. Джен назвала помещение „бальным залом“, но звучащая оттуда громкая какофония была совсем не похожа на то, что обычно играют на балах.

– Отличная мысль, – согласилась Джен. – Сможем навести красоту. Эта группа на разогреве так похожа на Siouxsie-and-the-Wannabees[29]. А вы, мальчики, идите, – велела она Кейси и Ганну. – Нам с Ви нужно… – Она протянула руку и достала из кармана жилета Ганна крошечный пузырек, – припудрить носики.

Джен провела меня к стойке регистрации и постучала черными ногтями по бронзовому звонку для вызова персонала. Мужчина в костюме из льняной жатой ткани в полоску, галстуке-бабочке и с медным бейджем, на котором значилось „Ларс“, скучающе поднял на нас взгляд.

– Слушаю?

– Моя подруга хочет снять комнату. Свен здесь?

– Свен в Швеции, – ответил Ларс. – И мест нет. Вашей подруге, – он окинул меня испепеляющим взглядом, – стоило позвонить заранее.

– Ой! – Я сглотнула, ощущая себя деревенской простушкой, которой и была. – Я и не знала. Я много лет слышала про „Джозефин“ от девушек из Ненастного Перевала. По их словам создалось впечатление, что место всегда найдется.

– Вы сказали „Ненастный Перевал“? – переспросил он, поднимая очки в золотой оправе на цепочке и глядя на меня. – Вы не похожи на девушку из Ненастного Перевала.

Щеки горели: он решил, что я жила там как пациентка.

– Я не совсем… видите ли, я там выросла… – В замешательстве я подняла глаза и увидела фотографию Джозефины Хейл в рамке – такую же, как висела в нашей библиотеке. – Вот! – выпалила я, указывая на нее. – Это моя бабушка.

Ларс начал улыбаться, но Кейси, незаметно оказавшийся позади, пальцем поднял мой подбородок:

– Разве не видите сходства? Она же ее точная копия. И посмотрите, даже украшение такое же.

Тогда я заметила, что медальон, который нашла в саквояже, один в один повторял тот, что на портрете, только Джозефина носила его на широкой фиолетовой ленте, плотно охватывающей шею, как колье. Джен присмотрелась к моему медальону, потом снова взглянула на фотографию.

– Ну конечно же, это один и тот же медальон, – заявила она, будто сама это только что обнаружила. – Это Вайолет Хейл.

Я уже хотела ей сказать, что это не мое настоящее имя, но потом поняла, что лучше пусть они так считают. И к тому же Джен уже было не остановить, ее черные ногти собственнически впились в мою руку.

– Вы же не можете просто взять и отказать внучке Джозефины Хейл, основательницы „Джозефин“. Только подумайте, какая это реклама для отеля! Свен будет в ярости, когда вернется и узнает, какую возможность вы упустили.

– Даже если бы я хотел, свободных комнат нет, – ответил Ларс, подняв обе руки. – Кроме номера в башне. Хотите взять номер в башне, мисс Хейл? Сто долларов за ночь.

– Я-я не могу… – начала я.

– Мы берем, – перебил меня Кейси, шлепнув на стойку регистрации кредитную карточку. – Как менеджер мисс Хейл я об этом позабочусь.

– Я не могу позволить тебе… – пытаюсь возразить я, но Ларс уже провел кредитную карту Кейси через терминал, а Джен, явно довольная его предложением, передала мою сумку Ганну и попросила отнести наверх, в башню. Все происходило так быстро, будто вообще меня не касалось. В глаза мне смотрела только она – Джозефина Хейл, чей холодный взгляд как будто говорил, что ничего хорошего в башне отродясь не происходило.

Но эта башня была совсем не похожа на башню поместья. Мы вошли в большую круглую комнату с высокими арочными окнами по всему периметру, из которых открывался вид на реку и гавань Нью-Йорка. На полу лежало несколько матрасов, по стенам были развешаны старинные зеркала, но также повсюду валялся мусор, а с хрустальной люстры под высоким куполообразным потолком свисал серпантин.

– Прошлые жильцы закатили большую прощальную вечеринку, а у нас не было возможности убраться, – пояснил Ларс.

– Все идеально, – объявила Джен и, встав на цыпочки, коснулась рукой одного из кристаллов люстры, и все зазвенело. – Не понимаю, почему мне раньше в голову не приходило остановиться здесь.

– Потому что Кейси никогда не предлагал это оплатить, – ответил Ганн, который, сгорбившись, умостился на широкий подоконник, чтобы полюбоваться видом.

Кейси пожал плечами:

– Ну Вайолет же нужно где-то жить, так? И, думаю, ты же не против нашей компании, а, Ви?

– Конечно нет! – воскликнула я, поразившись, что нашла не только жилье, но и уже завела друзей.

– Что скажешь, Ганн? – спросила Джен. – Днем здесь будет чудесный свет. Ты сможешь рисовать…

– А я смогу снимать на свою новую видеокамеру, – заметил Кейси, извлекая из сумки громоздкую камеру и направляя ее на Джен.

Та тут же приняла красивую позу, а потом схватила меня за руку и закружила. Я видела, как наши отражения в старинных зеркалах крутились вместе с нами.

– Мы будем твоими музами!

– Если будете оплачивать аренду первого числа каждого месяца, можете хоть оргии устраивать и стены красить, – заметил Ларс, бросая ключи на один из матрасов. – Это место видело все. Знаете, это же здесь произошло то знаменитое убийство в двадцатых годах.

Джен остановилась посреди поворота, ее рот открылся от удивления.

Я думала, она скажет, что мы не можем тут оставаться, но голос ее звучал скорее восхищенно:

– Знаменитое убийство? Расскажи!

Ларс пожал плечами, будто такие убийства случались в „Джозефин“ каждый день.

– В двадцатые годы здесь была ночлежка. Твоя бабушка, – кивнул он мне, – пыталась превратить ее во что-то более респектабельное. Она устраивала здесь девушек с улицы, предлагала им убежище и еду, все чтобы защитить их от Фиалкового Душителя.

– Фиалковый Душитель? – повторили все мы.

– Убийца, который бродил по прибрежной части города и душил проституток фиолетовым шарфом. Однажды ночью девушка по имени Бесс Моллой спала здесь с другими постоялицами, а когда проснулась, увидела, что над одной из девушек склонился мужчина и душит ее фиолетовым шарфом. Она вскочила и набросилась на него с ножницами. Мужчина поднял руку, пытаясь остановить ее, и ножницы прошли сквозь его ладонь. – Ларс поднял руку, показать, и тут Джен стиснула мою ладонь с такой силой, что я будто наяву почувствовала, как лезвия пронзают плоть.

– Но он сохранил самообладание и ударил Бесс рукояткой ножниц, от чего она потеряла сознание. В себя она пришла в луже крови, с ножницами в руке. Когда горничная пришла убираться, то с криками бросилась в полицию. Бесс рассказала свою версию событий, но никто ей не поверил, еще и потому, что описать убийцу она не смогла – лицо его, как она утверждала, было закрыто тонким шарфом фиалкового цвета. Пресса окрестила ее „Кровавой Бесс“ и стала требовать ее смерти. На суде за нее вступилась Джозефина Хейл и сказала, что верит Бесс, но психиатр заявил, что она была психически нестабильна. Судья вынес обвинительный приговор, но сохранил ей жизнь и отправил на лечение в психиатрическую лечебницу для женщин на севере штата. В том же году Кровавая Бесс убила мужа Джозефины и подожгла саму лечебницу, – закончил Ларс жуткую историю таким тоном, словно это была детская страшилка.

– Вайолет, ты уверена, что хочешь остаться здесь?

Уверена я совсем не была. Все так быстро происходило. Я приехала в „Джозефин“, сбежав из Ненастного Перевала, но теперь мне стало казаться, что проклятие Кровавой Бесс последовало за мной сюда. Но потом Джен сжала мою руку и посмотрела на меня сияющими глазами:

– Я чувствую их здесь – Кровавую Бесс и Джозефину. Мы могли бы рассказать их историю, написать о них песни, Ганн сможет их рисовать, а Кейси-видеограф заснял бы нас, – Джен мило улыбнулась ему. – Может, у тебя получится заснять призраков.

Он улыбнулся в ответ, переводя взгляд с Джен на меня.

– Я их практически вижу прямо сейчас.

Призрачные пальцы будто снова сжимают мое горло – или это просто холодный воздух, проникающий снаружи, который напомнил прикосновение руки, затягивающей бабушкину ленту туже вокруг моего горла.

Джен отправила „мальчиков“ за „припасами“, а сама принялась готовить меня к бальному залу. Я думала, она будет разочарована моей одеждой, но вместо этого она ахала и охала над моими блузками с отложными воротниками и клетчатыми юбками, которые я привезла в саквояже.

– Нам всего лишь надо кое-что немного поменять, – сказала Джен, вывалив мои вещи на пол. Взяв пару маникюрных ножниц, она отрезала больше десяти сантиметров от моей юбки, оставив рваный неровный подол. Затем оторвала рукава блузки, а полы завязала вокруг моей талии, расстегнув пуговицы так, чтобы показать бюстгальтер. Осмотрев меня на расстоянии вытянутой руки, она прищурилась:

– Почти готово. Снимай бюстгальтер.

Густо покраснев, я повиновалась, сняла белый хлопковый бюстгальтер, самый простой, и аккуратно сложила его на одном из грязных матрасов.

– Вот, – сказала Джен, доставая собственный бюстгальтер из-под платья и передавая мне. – Думаю, у нас примерно один размер.

Ее бюстгальтер оказался черным и шелковым и еще хранил тепло ее тела.

Мои руки тряслись так сильно, что я не могла застегнуть крючки, поэтому она помогла мне. Затем надела на меня рубашку без рукавов и завязала на талии, не застегивая пуговиц вообще.

– Идеально! – объявила она. – Очень похоже на Лолиту. Теперь сделаем тебе макияж.

Она покрыла мою кожу мелово-белой основой, подвела глаза карандашом и накрасила ресницы тушью. Перебрав штук шесть помад, она выбрала одну, под названием „Безумная фиалка“.

– Завтра мы купим фиолетовый лак для ногтей, в тон, – объявила Джен, крася мне губы. – И еще фиолетовую краску для волос. С этих пор мы будем носить только черное и фиолетовое. Это будут наши фирменные цвета. Все готы тебя полюбят. Они будут звать нас на сцену, чтобы мы пели с ними. На прошлой неделе меня позвали „Носферату“, и солист посвятил мне песню.

– Я не умею петь, – начала я, думая, что даже если бы умела, то все равно побоялась бы выходить на сцену.

– Ногами топать можешь? – спросила Джен. – А кричать „кровавое убийство“ и орать изо всех сил на тех, кто когда-либо лгал тебе или удерживал тебя силой?

Я вспомнила о том, как отец лгал мне о моей матери и сделал меня своей пациенткой без моего ведома. Вспомнила о том, что он написал обо мне в своих документах, и почувствовала, как во мне поднимается раскаленная добела ярость.

– Да, – подтвердила я. – Думаю, смогу.

– Хорошо, – сказала Джен, поднимая меня на ноги и подводя к одному из старинных зеркал. Поправив еще кое-что, она провела пальцами по вышитой атласной ленте на моей шее. – Мне нравится, – сказала она. – Завтра поищу такую же в комиссионках.

– У меня есть еще одна! – воскликнула я, радуясь, что могу предложить ей хотя бы что-то взамен. Лезу в саквояж и достаю вторую ленту, которую нашла вместе с медальоном. – На ней медальона нет, но она все равно красивая, – сказала я, протягивая ей такую же ленту с вышивкой.

Она провела по ней пальцами, словно я подарила ей драгоценность, затем поднесла к моей ленте.

– На них вышит один и тот же узор. Сердце с двумя инициалами – кажется, я вижу букву „Д“, – сказала она с горящими глазами.

– Для Джен, – добавила я, хотя и знала, что на самом деле буква означает „Джозефина“.

Джен одарила меня лучезарной улыбкой и повернулась спиной:

– Завяжи, – попросила она, протягивая мне ленту и поднимая темные волосы с шеи. В этот момент я заметила, что корни ее волос были обычного тускло-каштанового цвета. Мне стало гораздо спокойнее: она была не идеальна, ей пришлось долго трудиться над своим образом, таким непринужденно-беззаботным. Она поможет и мне стать другим человеком.

– Туже, – говорит она, когда я завязываю свободный бант.

Затягиваю ленту, и атлас врезается в пальцы, когда я делаю узел.

– Ну вот! – восклицает она, повернувшись лицом к зеркалу, прижавшись щекой к моей щеке. С макияжем, придающим бледность, огромными подведенными глазами и фиолетовой помадой мы кажемся двумя фарфоровыми куклами, отлитыми из одной формы. Когда она придвинулась чуть ближе к зеркалу, а мое лицо отступило в тень, оно показалось мне бледным отражением: она была оригиналом, а я – копией. Джен повернулась и натянула ленту сильнее вокруг моего горла. На моей мертвенно-бледной коже она казалась кровавым порезом. Будто мое горло…»

Глава пятнадцатая

Вероника замерла на середине предложения.

«Будто мое горло…»

Может, так Вероника давала мне время дописать, хотя прежде она этого не делала. Поднимаю голову, держа ручку наготове…

И вижу, что лицо Вероники побледнело еще сильнее, руку она прижимает к горлу, а пальцы дергаются, будто пытаясь сорвать что-то…

Она не может дышать.

Я подскакиваю, блокнот с ручкой падают на пол, отвожу ее руку, посмотреть, что она пытается снять, но на шее ничего нет. Изо рта Вероники доносится тонкий пронзительный свист. Скрюченные пальцы хватают меня за руки. Ее губы в каплях слюны начинают синеть.

– Вы подавились? – кричу ей я, пытаясь понять, не ела ли она леденец, который могла проглотить. – Мне применить метод Геймлиха?[30]

Я умею. Сестра Бернадетт позаботилась о том, чтобы мы умели оказывать первую помощь. Но мысль о том, что мне придется применить его к своей работодательнице, ужасает. У нее такие хрупкие кости, что я наверняка сломаю ребро. И все же лучше так, чем она задохнется. Я обхожу Веронику и обхватываю туловище со спины, сплетя руки под грудной клеткой. И уже готовлюсь давить вверх, когда в библиотеку с криком вбегает Летиция.

– Стой, дубина, отойди от нее! Ей нужен ингалятор!

Я отступаю и наблюдаю, как Летиция вставляет в рот Вероники пластиковую трубку и нажимает один раз, второй, третий, каждый раз с шипящим звуком впрыскивая лекарство. Затем становится перед ней на колени и берет ее руки в свои.

– Дыши, – говорит она. – Всего один вдох… – Она показывает, как, делая глубокий вдох, и я ловлю себя на том, что делаю то же самое. – И выдох… – Тоже долгий и ровный, этот выдох напоминает мне ветерок, шевелящий сухой тростник.

– Она диктовала книгу, – говорю я. – А потом вдруг неожиданно остановилась на середине предложения. Что случилось? Она поправится?

Летиция бросает на меня взгляд через плечо, будто забыв, что я здесь.

– У нее был приступ астмы, – медленно отвечает она, будто ребенку. – Во время пожара ее легкие пострадали, у нее хроническая обструктивная болезнь легких, прогрессирующая. Она не должна была говорить так долго – вы должны были сделать перерыв час назад.

Помню, как Вероника спросила, хочу ли я остановиться, и как я просила ее продолжить.

– Я не знала. Никто мне не говорил, что у нее астма или болезнь легких.

Летиция цокает языком, как будто это было очевидно.

– Я же говорила не выматывать ее…

– Все в порядке, Летти, оставь девочку в покое. – Голос Вероники звучит болезненно-скрипуче, как ржавая пила по металлической сетке. – Она не виновата.

Летиция снова цокает языком.

– Полагаю, это я виновата, что не пришла и не прервала вас. Больше я этой ошибки не повторю, – произносит она, глядя на меня, будто это я ошибка, незваный гость, которого вообще не стоило пускать в дом. – Вы, конечно же, понимаете, что на сегодня достаточно?

– М-мне нужно напечатать сегодняшние страницы, – произношу я, оглядываясь в поисках своих записей и ручки.

– Это может подождать, – начинает Летиция, но Вероника ее останавливает, коснувшись рукой. И хотя ее голос все еще хриплый, теперь он ровный и властный:

– Нет, Летти, не может. Мы не знаем, сколько у меня еще времени. – Затем она переводит взгляд на меня, глаза у нее слезятся. – Делайте свою работу, мисс Кори, пока вы не упустили нить.

Сажусь за пишущую машинку, но руки трясутся слишком сильно. Что Вероника имела в виду, сказав, что не знает, сколько у нее времени? Болезнь легких дошла до такой стадии? Она умирает? Она сможет закончить книгу?

Наконец я заставляю себя напечатать страницы. И о последней строке вспоминаю, только дойдя до нее.

«Будто мое горло…» Я могу оставить как есть и спросить завтра, как она хотела бы продолжить. Представляю, как мне предстоит задать вопрос. «Перед тем как вы перестали дышать…», «Когда вы начали задыхаться…»

Интересно, совпадение ли то, что это произошло на этой конкретной строке? Могло ли воспоминание о Джен, туго затягивающей ленту на ее шее, спровоцировать приступ астмы? Когда она описывала врезавшуюся в кожу ленту, я почувствовала, как и у меня самой горло сдавило. Снова смотрю на последнюю строку. Очевидное окончание – «Будто мое горло перерезали». Но что-то не то. Слишком… пассивно.

Будто кто-то перерезал мне горло?

Нет, слишком расплывчато.

Будто Кровавая Бесс перерезала мне горло?

Нет, Вероника начала предложение не так, менять его – слишком серьезное вмешательство.

Закрываю глаза, пальцы замерли над клавишами печатной машинки. Представляю тот момент, как описала его Вероника: две девушки стоят перед зеркалом, их лица мертвенно-бледные, одна на свету, другая в тени, и темная лента на ее шее сливается с тьмой, как будто сама тьма отделила ее голову от тела…

По-прежнему с закрытыми глазами я начинаю печатать.

«Будто мое горло перерезала сама тьма».

Смотрю на появившуюся строку, потрясенная этим образом, будто кто-то другой написал слова. Откуда они взялись? А потом я понимаю откуда. Я уже видела эту сцену.

Иду наверх, радуясь, что Летиции нигде не видно, и только потом виновато вспоминаю, что она, должно быть, все еще заботится о Веронике после приступа астмы. Как часто они у нее случаются – и насколько серьезно пострадали легкие? Сможет ли она дальше диктовать мне книгу? И сколько времени у нее осталось? Что случится с книгой, если она больше не сможет продолжать? А что будет со мной?

Оказавшись в комнате, я запираю дверь и только потом расстегиваю рюкзак. Фотографию из «Джозефин» я спрятала в отделение для ноутбука, чтобы не помять. Вытаскиваю ее и кладу на стол, на свет. Бледные лица женщин как будто выплывают из темноты, отрезанные от тел темными лентами на шее. Присматриваюсь получше. Да, у каждой на шее чокер – черный, как я думала, но может быть, и фиолетовый. Фотография пугающе похожа на тот образ, который создала Вероника, описывая сцену, где Джен и Вайолет прижимаются друг к другу щеками перед зеркалом. Вот только на фотографии вперед выдвинулась Вероника. У другой женщины видно лишь очертание скулы и челюсти, черный провал глазницы и темная рана на горле. Это, должно быть, та женщина, которую Вероника в книге назвала Джен, но по какой-то причине уже не она стремится показать себя, а Вероника больше не застенчивая фиалка. Вайолет, должно быть, в какой-то момент устала оставаться в тени Джен и вышла вперед. В точности как Вероника теперь рассказывает собственную историю, ведя повествование от лица Вайолет – от лица сумасшедшей женщины на чердаке. В конце концов, так как Джен нет, больше некому.

А, кстати, почему? Где Джен? Кто такая Джен?

Я вглядываюсь в изображение, будто силой мысли могу проникнуть во тьму и вывести вторую девушку из тени на свет. С тех пор как я впервые увидела эту фотографию, что-то в ней притягивало меня, что-то знакомое было в той женщине в тени, что-то в описании Вероники, когда она говорила про отражения девушек в зеркале. Что-то про ленты.

Пристальнее всматриваюсь в ленту на шее Вероники. Камера уловила блеск металлической нити и намек на узор. Фиалки?

Как на ленте, которую Вайолет нашла в саквояже.

Как на той, что лежит в моем экземпляре «Секрета Ненастного Перевала».

Хватаю книгу с прикроватной тумбочки и открываю на странице, заложенной обрывком ленты. Да, там узор из фиалок. Многие поклонники использовали фиолетовые ленты в качестве закладок: в книге моей матери тоже есть тонкая фиолетовая ленточка-ляссе, прикрепленная к переплету, и внутри лежит кусочек другой ленты.

Я решила, что моя мать была из тех поклонников, кто вкладывал фиалки в книги и повязывал фиолетовые ленты на шею и на запястья. Это же не значит, что это та самая лента. Поглаживаю оторванный кусочек, прослеживаю узор кончиками пальцев – и вспоминаю ленту на чердаке, на столе с откидной крышкой.

Это просто совпадение, говорю я себе, поднимаясь на чердак, сжимая ленту в одной руке и фотографию в другой. Даже если лента, которую хранила моя мать в книге, похожа на ту, что описала Вероника, и на ту, что лежит в ящичке стола, это ничего не означает. Я уже знаю, что моя мать была здесь, в Ненастном Перевале. И дала мне имя, увидев его на надгробии. Ничего удивительного. У моей матери были… ну, «проблемы», мягко говоря. У нее была «неустойчивая психика». Сестра Бернадетт сказала другое слово, которое, по ее объяснениям, пришло из среднеанглийского языка и означало «летающее существо»[31]. Точное описание моей матери. Во всех воспоминаниях она упархивала прочь от меня, оглядываясь через плечо, черные волосы отливали синим, как крыло ворона, а от ее смеха сердце хотело взлететь.

А когда падала, она зарывалась под одеяло с «Секретом Ненастного Перевала», перечитывая книгу снова и снова. Когда я спрашивала ее, зачем она читает, мама отвечала, что это ее история, что ее отняли у нее и она должна придумать, как ее себе вернуть.

Доктор Хьюсак сказал мне, что у нее, возможно, было биполярное расстройство с психотическими симптомами. Он сказал, что люди с психотическими симптомами иногда так глубоко вживаются в образ исторических или вымышленных персонажей, что начинают считать себя ими на самом деле. Просто моя мать вместо Наполеона или Клеопатры выбрала героиню современного готического романа, у которой по случайности было такое же имя, только без «й».

Сажусь за бюро, открываю маленькие ящички, ища тот, в котором лежала лента. Гремят стеклянные шарики, сушеные фиалки источают пыльный аромат. Я уже начинаю гадать, не придумала ли я себе эту ленту, и тут нахожу ее в последнем ящичке. Кладу на стол рядом с той, что достала из книги мамы. Рисунок фиалок с золотой нитью по краю тот же самый, только в той ленте, что была закладкой, золотых нитей почти не осталось, и концы выглядят более неопрятными. Провожу пальцем по тому месту, где вышивка была вырвана – вырвана, как я думала, моей матерью, которая во время своей маниакальной стадии теребила кутикулу и края свитеров, пока они не начинали распускаться. Присматриваюсь к оставленным иголкой следам и впервые замечаю, что это была не фиалка. Это сердце или скорее половинка сердца с инициалом «Д» внутри нее.

Как та лента, что Вероника дала Джен.

Беру ленту, которую нашла в ящичке, и подношу к окну. Золотые нити поблескивают в лучах солнца. Фиалки как будто светятся. Провожу по ним пальцем, выискивая сердце. И нахожу на конце ленточки, еще одна половинка, на этот раз с инициалом «В». Дрожащими руками кладу обе ленты на стол, соединяю – и две половинки сердца становятся целым.

Лента моей матери – та, что Вайолет – Вероника – дала Джен.

Получается, моя мать – Джен?

Глава шестнадцатая

Остаток ночи в голове стучит этот вопрос: «Действительно ли моя мать Джен»? В конце концов я проваливаюсь в беспокойный сон, но просыпаюсь от странного звука, который сначала принимаю за звук туманных горнов у реки, а потом понимаю, что он исходит изнутри дома. Осторожно прокрадываюсь на лестничную площадку и стою у перил, слушая ровный, ритмичный «вжух-шух». Как будто река пробралась в дом и это звуки волн. Даже воздух кажется влажным, словно туман поднимается вверх по лестнице. Спускаюсь по ступенькам, и звук становится громче.

На первом этаже я понимаю, что он доносится из западного крыла, куда Летиция запретила заходить. Но я все равно иду туда, на звук, как будто это стучит сердце дома, и если я его найду, то узнаю все, что хочу знать – особенно то, что случилось с моей матерью и что превратило ее в ту сломленную женщину, которую я знаю.

Дверь в западное крыло дубовая и тяжелая, будто специально сделана для защиты от вторжения, но, повернув латунную ручку, я обнаруживаю, что она не заперта и что хорошо смазанные петли не издают ни звука. За дверью открывается длинная комната, в которой нет ничего, кроме четырех металлических столов. В дальнем конце еще две двери, одна закрыта и подперта блоком из шлакобетона. «Вжух-шух» доносится из-за второй двери, открытой.

Пересекаю комнату, носки скользят по потертому линолеуму. В этой части дома нет дорогих ковров или деревянных панелей, у воздуха привычный запах дезинфицирующего средства и плесени, знакомый по тем учреждениям, где я была в юности. Я будто оказываюсь в прошлом, а «вжух-шух» – это звук насоса, который тянет меня назад во времени. Закрытая дверь тоже деревянная, на ней латунная рамка для таблички. Напечатанные на ней буквы читаются с трудом, и я подхожу ближе.

Доктор Роберт Синклер, директор-распорядитель

Прием только по предварительной записи

Просьба не беспокоить

Итак, это дверь в башню, где находится кабинет доктора Синклера, святая святых, где он проводил частные сеансы со своими пациентами. Из-за двери чувствуется запах гари – еще хуже, чем влажный лекарственный воздух, доносящийся из-за открытой двери. Она ведет в длинный коридор с другими четырьмя дверями по обеим сторонам, на каждой – латунная рамка, куда можно вставить табличку, но ни в одной ничего нет.

Пустые рамки безучастно смотрят на меня, провожая слепым взглядом, и я не могу избавиться от ощущения, что девушки, которых отправили в Ненастный Перевал, все еще здесь, сжались за дверями в ожидании освобождения. Может, тот звук, который я слышала, – стук сердца всех пленниц Ненастного Перевала?

Следую за звуком к двери в дальнем конце коридора и прижимаюсь к ней ухом. За «вжух-шух» слышен еще и шепот, но слишком тихий, не могу разобрать слов. Встаю на колени и смотрю в старомодную замочную скважину.

Сквозь клубы тумана различаю фигуру, склонившуюся над узкой железной койкой, которая надевает какую-то маску на лицо лежащего перед ней человека.

Похоже на сцену из «Франкенштейна», на чудовищную операцию из тех времен, когда поместье Ненастный Перевал было психиатрической больницей, или на варварское наказание – когда оно было женским исправительным учреждением.

– Просто дыши, – бормочет стоящая фигура. – И позволь Летти сделать все остальное.

Вздрагиваю, смутившись, что подсмотрела такой личный момент. Это, наверное, что-то вроде небулайзера для легких Вероники: в Вудбридже была девушка, которая пользовалась таким во время приступов астмы.

Крадусь обратно по длинному коридору, мимо пустых латунных рамок, и поднимаюсь обратно по винтовой лестнице в свою комнату, где засыпаю глубоким сном.

Мне снится, что я стою на краю утеса и оглядываюсь на башню, которая стала маяком, и лампа внутри него вращается под звуки «вжух-шух» от машины в самом сердце Ненастного Перевала. От этого звука вибрирует земля под ногами, мягкая почва давит на обувь, будто что-то пытается выбраться.

А потом я вижу, как они встают из могил, призраки всех девушек Ненастного Перевала. Они толпятся вокруг, тянут меня за собой вниз…

И я просыпаюсь. Во сне я схватилась за деревянный столбик кровати, словно пыталась удержаться.

Открыв дверь, нахожу поднос с запиской под кружкой.

«Мисс Сент-Клэр чувствует себя недостаточно хорошо и не сможет продолжить работу сегодня утром. Она сообщит, когда ваши услуги понадобятся».

Звучит практически как увольнение.

На завтрак – едва теплый кофе и жидкая овсянка, все явно кричит о неодобрении. Или же Летиция слишком занята, заботясь о своей подопечной, и не может приготовить завтрак, укоряюще заявляет голос в голове, напоминая Роберту Дженкинс.

Как бы то ни было, хотя мне и стыдно, но я чувствую облегчение, что не придется видеть Веронику сегодня. Я так и не поняла, что мне делать. Уточнить, кем на самом деле была Джен? Или прямо спросить, была ли Джен моей матерью? Знала ли Вероника, что я дочь Джен? Не поэтому ли она согласилась нанять меня? Но если так, почему не сказала с самого начала?

Эти вопросы крутятся в переутомленном сознании, пока не начинает кружиться уже вся голова. Надо выйти из дома. Надеваю джинсы, футболку с длинным рукавом и толстовку и тихонько спускаюсь по лестнице в носках.

В доме тихо, будто особняк затаил дыхание вместе с хозяйкой. Или словно в трауре.

Разумеется, мне бы сообщили, если бы Вероника умерла ночью, думаю я, зашнуровывая кроссовки в прихожей.

Выхожу на улицу и сразу перехожу на бег, чтобы вытрясти из головы въевшиеся испарения Ненастного Перевала. Туман, уже настоящий, плывет по лужайке, скапливаясь на краю леса, точно свернувшееся молоко – точно призраки из моего сна. Но, поднимаясь, он сгорает в тусклом солнечном свете, который приветствует меня по другую сторону ворот.

Пожелтевшие, все в пятнах листья платанов тлеют над головой, воздух пахнет яблоками. К тому времени, как я дохожу до окраины городка, становится светлее.

Перебарываю искушение выпить чашечку кофе в кафе «Хлеба и зрелищ» и решаю сначала зайти на почту. С тех пор, как я отправила Глории номер своего абонентского ящика, прошло всего три дня, еще слишком рано что-то ждать, но неожиданно я нахожу там посылку.

Меня охватывает радостное волнение, и я не могу сдержать улыбку, когда служащий почты пододвигает мне через прилавок большую блестящую коробку.

– Ух ты! Не думала, что придет так скоро, – восклицаю я, точно ребенок, который получил свой первый рождественский подарок.

– Пришло с ночным экспрессом, – поясняет служащий. – Кто-то немало заплатил, чтобы вы получили посылку так быстро.

Я чувствую себя до смешного и нехарактерно счастливой, вынося коробку из почтового отделения, но тут вспоминаю, что не могу вернуться в Ненастный Перевал с коробкой, на которой стоит большой логотип фирмы Apple – и это после всех ограничений на соцсети и гаджеты, с которыми я согласилась. Придется его распаковать перед возвращением.

С тоской смотрю на кафе, но там слишком много людей, и место слишком публичное. Затем поворачиваюсь к библиотеке. Уголок, посвященный местной истории, выглядит достаточно уединенным, там есть Wi-Fi, но Марта Конвэй дружит с Питером Симсом и точно доложит, что я получила ноутбук.

Этот городок, будто сошедший с открытки, неожиданно кажется замкнутым и давящим.

Затем я вспоминаю слова Марты: «Я здесь каждый день, кроме вторника», и мысленно благодарю ее за чрезмерную разговорчивость.

И действительно, за стойкой сидит пожилая женщина, которая слишком занята, помогая двум неугомонным дошкольникам и их отцу, так что я незамеченной проскальзываю в свой уголок.

Перочинным ножиком разрезаю упаковочную ленту, стараясь не шуметь, и разворачиваю гладкий серебристый прямоугольник. Когда Глория сказала, что Кертис Сэдвик отправит мне ноутбук, я представляла себе какой-нибудь устаревший аппарат, никому в офисе не нужный, а уж точно не новенький MacBook Pro.

По крайней мере, мне кажется, что он новый.

Замечаю, что коробку уже открывали, а внутри находится письмо от Глории.

«Мистер Сэдвик попросил Хэдли проверить, что здесь установлены все необходимые программы. Он также посылает вам iPhone, так как Аттикус сообщил, что у вас его нет»…

Щеки вспыхивают от стыда при мысли о том, что все обсуждали мои недостатки, и эта мысль почти портит наслаждение от гладкого серебристого ноутбука и тонкого блестящего смартфона. Но когда я открываю хромированную крышку и воздух наполняется глубоким резонирующим звуком, стыд сменяется восторгом. Хэдли, должно быть, позеленела от зависти, что мистер Сэдвик прислал мне совершенно новый ноутбук и телефон.

Подключившись к библиотечному Wi-Fi, я сразу же вхожу в аккаунт электронной почты и открываю новое письмо от директора издательства.

«Приветствую! – пишет он. – Надеюсь, ты читаешь это с экрана своего нового ноутбука. Глория говорит, это самая последняя модель. Я хотел убедиться, что у тебя будет лучшее оборудование для записи рукописи. Также посылаем телефон, с помощью которого, как сказал Аттикус, ты сможешь сфотографировать листы – прямо как Джеймс Бонд! – а затем загрузить в компьютер, чтобы вносить изменения. Все по последнему слову техники! Зная Веронику, она наверняка заставила тебя писать пером и чернилами. И также наверняка не захочет показывать свою работу кому-либо, пока она не закончена.

Я много лет работал с разными капризными писателями и обнаружил, что нужно оставлять им достаточно веревки, чтобы они чувствовали себя на свободе, но недостаточно, чтобы повеситься. Вероника – блестящая писательница, но склонна спускаться в неудачные кроличьи норы и нуждается в уверенной руке, которая бы ее направляла. Однако, не сомневаюсь, мы с тобой сможем ее вытащить. Когда она писала „Секрет Ненастного перевала“, она сказала мне по секрету – как теперь так же по секрету говорю тебе я и рассчитываю, что ты сохранишь это между нами, – что они с „Джен“ написали книгу вместе. В то время я полагал, что это метафора, что она из тех авторов, кто говорит, что их „персонажи вырвались из-под контроля“ или что они слышат голос персонажа, диктующего им историю.

Но с годами я начал подозревать, что она действительно имела в виду ту женщину, с которой списан характер Джен, другими словами, настоящую пациентку Ненастного Перевала, и что она была ее соавтором. Вот почему она не смогла написать вторую книгу сама. И я очень надеюсь, что если ты будешь записывать ее словами, она сможет закончить – я надеюсь, что ты станешь ее „Джен“.

С нетерпением жду плодов ваших трудов.

КС».

Перечитываю сообщение дважды, пытаясь разглядеть за витиеватым стилем Кертиса Сэдвика «глубокий подтекст», как выразился бы Аттикус.

Он намекает, что Вероника Сент-Клэр не сама написала «Секрет Ненастного Перевала»? Предполагает, что ей может понадобиться больше чем секретарша? Что нужно написать книгу за нее? Знает ли он, кем была настоящая Джен, что с ней случилось? Знает ли, что она могла быть моей матерью?

Последний вопрос я отбрасываю. Он никак не мог заподозрить, что моя мать и была настоящей Джен. А если и заподозрил, то сказал бы что-нибудь.

Но есть вероятность, что он знал настоящую Джен – помню, Аттикус рассказывал, что Кертис лично нашел «Секрет Ненастного Перевала» и привез рукопись, забрав у Вероники.

Внезапно я жалею, что рассталась с Аттикусом на такой ноте. Что, если он знает больше про то, что стоит за этой историей? Что, если – очень не хочу это признавать – Хэдли узнала что-то полезное во время исследований для своего тру-крайм-романа?

«Ты бросаешь людей прежде, чем они смогут бросить тебя», – сказал мне однажды доктор Хьюсак.

«Ну да, – сказала я, – а кто в здравом уме поступил бы иначе?»

Барабаню пальцами по клавиатуре своего нового ноутбука, пытаясь придумать способ наладить отношения хотя бы настолько, чтобы спросить Аттикуса о человеке, который стал прототипом персонажа Джен, – вдруг он что-то знает.

Но в итоге прихожу к выводу, что никакого иного способа нет, только признать, что вела себя как идиотка. С другой стороны, когда это кого останавливало, включая Аттикуса.

Читаю последнее свое сообщение к нему, морщась от резких слов. Вздохнув, нажимаю «ответить» и меняю тему письма обратно на «Мне жаль».

«Прости, что так отвратительно себя вела. Мне бы правда не помешала помощь. Если ты не слишком злишься на меня, можешь рассказать, что ты знаешь о девушке, которая была настоящей Джен? Ты когда-нибудь слышал про нее? Или про то, что с ней случилось?»

Скриплю зубами и добавляю:

«Возможно, Хэдли что-то знает?

С извинениями,

Агнес»

Нажимаю «отправить», не особенно надеясь на вежливый ответ.

Он, наверное, сделал скриншот, отправил Хэдли и они вместе посмеялись над ним в «Белой лошади». Следующие полчаса я провожу, изучая свой ноутбук и смартфон, устанавливая настройки и загружая приложения, пока не раздается звук оповещения – пришло письмо от Аттикуса. Морально подготовившись, открываю его.

«Думаю, я тоже был придурком. Решим, что мы квиты. Я рад, что ты спросила про Джен. У Хэдли есть теория, что ее образ списан с пациентки Ненастного Перевала по имени Джейн Розен и что она погибла в том пожаре».

Глава семнадцатая

Пишу Аттикусу спасибо и спрашиваю, не может ли он узнать у Хэдли больше про Джейн Розен, кем она была и откуда такая уверенность, что эта Джейн погибла при пожаре. Потому что это будет означать, что моя мать – не Джен, но этого я не добавляю. Затем открываю браузер и начинаю искать все, что есть в Сети про пожар в Ненастном Перевале. Выпадает примерно половина статей, и я открываю ту, что вышла в «Покипси джорнэл».

«Пожар вспыхнул в психиатрическом лечебном центре „Ненастный Перевал“ в понедельник вечером. Пожарная служба Уайлдклиффа-на-Гудзоне смогла локализовать пожар в башне, где доктор Роберт Синклер, живущий там же, лечит пациентов. Власти считают, что пациентка, чье имя не разглашается до того, как будет уведомлена ее семья, могла устроить пожар и что при попытке спасти ее от членовредительства и доктор, и пациентка оказались в ловушке в башне и отравились дымом.

Дочь доктора Синклера, Вероника Синклер, также пострадала при пожаре. Во время происшествия некоторым пациентам удалось сбежать.

Власти по-прежнему их ищут».

Перечитываю статью и перехожу по ссылкам на другие, ища имя пациентки, которая погибла, но безуспешно. Час или около того изучаю полки в уголке местной истории, в итоге пожалев, что у Марты Конвэй выходной. И в конце концов прихожу к выводу, что единственная, кто может ответить на эти вопросы, – Вероника Сент-Клэр. Если она будет достаточно хорошо себя чувствовать и сможет продолжить завтра.

Прячу ноутбук в специальный отдел рюкзака, наслаждаясь ощущением его гладкого хромированного корпуса, а телефон убираю в карман. Сегодня вечером я прокрадусь в библиотеку, сфотографирую страницы, которые успела надиктовать Вероника, и перепечатаю в своей комнате. И тогда смогу отправить их Кертису, показать, что он не зря доверился мне. Когда он увидит, что у нас уже есть, то поймет, что книга существует, она спасет издательство, и ему придется предложить мне постоянную должность.

Кроме того, я сохраню историю и для себя, она будет в безопасности в ноутбуке, как фотография в медальоне. Даже если моя мать не Джен, я понимаю, почему она называла «Секрет Ненастного Перевала» своей историей. Она начинает казаться и моей тоже.

До того, как вернуться в поместье, я останавливаюсь на заправке, где покупаю флешку, чтобы сохранить файл и там, и зарядное устройство для iPhone. Еще беру две бутылки какого-то модного крепкого эля, местного, и пару пакетов чипсов. Нужно что-то жирное и острое, в противовес полезному детскому питанию Летиции. Мне нужно, вдруг понимаю я, почувствовать себя самой собой, пока Ненастный Перевал не успел втянуть меня в свою трясину.

В ворота приходится звонить трижды, и только потом мужской голос отвечает и пропускает меня. Где же Летиция, гадаю я, подходя к темному дому.

Питер Симс сидит на кухне, закинув ноги в грязных ботинках на стул, и листает ленту в телефоне.

– Летти сказала нам есть что найдем, – сообщает он, не поднимая взгляда.

– А где она? – спрашиваю я, чувствуя себя оскорбленной за нее, что правила нарушаются таким вопиющим образом. – С Вероникой все хорошо?

Он пожимает плечами:

– Летти ее состояние после приступа не устроило. Она заставила меня отвезти ее в медицинский центр «Вассар-Бразерс», а затем отправила обратно, чтобы я присмотрел за тобой. – Он отрывается от своего телефона. – Я видел, как ты выходила из почтового отделения с большой коробкой. Кто-то прислал тебе посылку? Ничем интересным не хочешь поделиться?

В ответ я достаю два пива и чипсы и передаю ему бутылку и пакет экстраострых «Доритос».

– Да уж, городок действительно маленький, – замечаю я. – Вы и лотерею весной проводите, и приносите новых жителей в жертву на костре?

– Зачем ждать весны? – спрашивает он, открывая бутылку и делая большой глоток. – Как только река замерзает, мы приглашаем всех новых горожан на зимний фестиваль и отправляем их вниз по реке на льдине.

– Мило, – замечаю я, делая глоток кислого хмельного эля. – Я запомню, что надо оставаться на берегу. Ну, твои-то предки наверняка давно здесь живут.

– Двенадцать поколений, – поморщившись, отвечает он, но из-за эля или из-за того, что я указала на его ксенофобию, непонятно. – Во всяком случае, со стороны Симсов. Другая половина приехала работать над строительством водохранилища через реку лет сто назад. Так что да, полагаю, когда-то мы были новичками, но сомневаюсь, что МакЛеоды приехали с лабрадудлями или на «мини-куперах».

– Так ты возражаешь против богачей, – протягиваю я. – Или, по крайней мере, против «новых денег». Блага «старых», как я понимаю, тебя вполне устраивают. – Я многозначительно смотрю на его грязные ботинки на кухонном стуле.

– Благодаря моему отцу это место пережило непростые времена, – отвечает он так, будто это дает ему право пачкать мебель.

– В смысле после того, как в пожаре погиб доктор Синклер, а Вероника ослепла?

– Да – и еще тогда, когда вся правда о методах доктора выплыла наружу и центр закрыли. Подавали судебные иски, а доход от больницы исчез. Веронике пришлось бы продать поместье, если бы мой отец с Летти не помогли ей продержаться на плаву, пока не вышла книга и не начала приносить деньги.

– Почему это заняло столько времени? – спрашиваю я. – Разве она ее к тому моменту еще не написала?

– Вашему издателю пришлось перепечатывать ее с рукописных блокнотов. Она не могла печатать, пока отец был жив.

– Почему? Он был каким-то сумасшедшим тираном? Почему он не хотел, чтобы дочь написала книгу?

– Мой отец говорил, что доктор Синклер не хотел, чтобы там упоминалась Кровавая Бесс. Он сказал, что все эти разговоры о Кровавой Бесс вызывают у Вероники кошмары и влияют на других девушек. – Он наклоняется через стол и понижает голос, как будто в доме кто-то может нас услышать. – Отец сказал, что у девушек случалось что-то вроде истерии. Он находил их по ночам, они бродили во сне по дому и территории и повторяли нараспев: «Кровавая Бесс, здесь Кровавая Бесс», а затем хватались за горло, как будто их душат. Говорил, это пугало его до чертиков. И одна из тех девчонок и устроила пожар.

– Пациентка, которая умерла, – произношу я. – А про нее твоей отец что-нибудь говорил?

– Только то, что это она стала причиной этой мании на Кровавую Бесс, утверждая, что является ее реинкарнацией.

– А имя не помнишь?

– Джейн. Джейн Розен.

– Ты уверен, что твой отец говорил именно о ней? Что это именно она утверждала, что была Кровавой Бесс в другой жизни?

Питер кивает.

– Да, отец постоянно об этом говорил. Сказал, что помнит ее, потому что она была очень хорошенькой и склонной к драматизму.

– И он уверен… – начинаю я, но тут телефон Питера звонит.

Мы оба смотрим на экран и видим имя Летти. Он тут же берет трубку и кивает, слушая.

– Да, могу быть через полчаса… – Замолкает, начинает отрывать этикетку с бутылки, продолжая слушать. – Хотите, чтобы я заехал сначала туда? Да, я знаю, где это.

– Вероника в порядке? – спрашиваю я, когда он нажимает на «отбой».

– Ее отпускают, так что, думаю, да. Летиция хочет, чтобы я заехал по дороге за рецептом. Меня не будет около часа. Ты сможешь побыть здесь одна?

– Ну конечно. Ты думал, что твои сказки про Кровавую Бесс меня напугают?

Он пожимает плечами, надевая куртку и доставая ключи от машины.

– Нет, я вижу, что ты покрепче будешь. Просто…

– Что? – тороплю его я, когда он молчит.

– Ты записываешь эту новую книгу Вероники.

– Транскрибирую, да, – чопорно подтверждаю я. С его слов я получаюсь секретаршей, каковой, видимо, и являюсь, но уже сейчас то, что я делаю, кажется чем-то большим, как предположил Кертис в своем сообщении.

– Ну, в общем, доктор Синклер считал, что из-за этих рассказов про Кровавую Бесс та девушка и сошла с ума. Он сказал моему отцу, что иногда гадал, а вдруг девушки были правы, и эти истории вызвали дух Кровавой Бесс. Я подумал…

– Что я могу испугаться, что книга Вероники снова вызовет жаждущий крови призрак? – заканчиваю за него я, подняв бровь – и бутылку, – салютуя. – Тогда будем надеяться, что Кровавой Бесс нравится дорогущий эль и острые чипсы. Потому что больше она от меня ничего не получит.

Когда Питер уходит, я подхватываю рюкзак и подхожу к боковому окну и двери, проверить, что фонари его машины уже скрылись за поворотом.

И бегу в библиотеку. У меня есть час, чтобы сфотографировать страницы, должно хватить – но дверь заперта.

Я надеялась, что за всей этой суматохой и беспокойством за Веронику Летиция про нее забыла, но, конечно же, нет. Но я оставила открытым французское окно, когда выходила, так что, если мне повезет, Летиция не заметила и не заперла его. Вдруг получится пробраться так.

Обхожу дом по узкой тропинке через густые заросли гигантских рододендронов, чьи узловатые ветви переплелись, точно плетеная корзина. У края леса мне чудится какое-то движение, но когда я смотрю туда, уже ничего не видно. Это просто нервы. Подойдя к библиотеке, я вижу собственное отражение в стекле французского окна и вздрагиваю от того, насколько бледной и испуганной выгляжу. Я стала той девушкой с обложек готических романов.

Только я не убегаю из особняка, напоминаю себе я. Я иду на штурм.

Окно с трудом, но поддается, и я проскальзываю в темную комнату, оказавшись за зеленой кушеткой. Быстро пересекаю длинную библиотеку, вглядываясь в ниши между полками, из теней на меня выглядывают белые мраморные бюсты древних философов и писателей, точно осуждающие призраки.

Страницы лежат там, где я их оставила, придавленные круглым серым камнем, но добавилось еще два. Должно быть, Летиция заходила и положила их. Она что, считает, что по дому пронесется тайфун и унесет их?

Достаю свой новый телефон, нахожу камеру и делаю снимок. Но, взглянув на экран, сомневаюсь, что смогу разобрать слова. Хэдли, наверное, знает какой-то необычный способ переноса слов на страницу, а я – нет.

Но я умею быстро печатать. Достаю ноутбук, кладу его на стол, отодвинув пишущую машинку.

Лунного света, проникающего через окно, хватает, чтобы прочитать слова, поэтому свет включать не нужно. Но когда я поднимаю взгляд, то замечаю в отражении окна, что мое лицо освещает экран ноутбука. Любой, кто окажется на лужайке, увидит меня. Перейти куда-нибудь? Но это пустая трата времени, в конце концов, кто меня увидит?

Я печатаю быстро, едва поглядывая на экран, приклеившись взглядом к страницам и благодаря сестру Бернадетт, которая настаивала, чтобы мы научились печатать вслепую. После громкого стука пишущей машинки печатать на ноутбуке – настоящее наслаждение. Закончив, я перечитываю и сверяю написанное со страницами текста, нет ли опечаток. Дойдя до того момента, где Джен и Вайолет смотрят в зеркало, я не могу удержаться, достаю из рюкзака фотографию и снова внимательно рассматриваю.

«Вы похожи», – сказал Кейси Веронике, и они действительно похожи. Сейчас, когда Вероника носит зеленые очки, а лицо ее в шрамах, сложно определить, есть ли сходство между ними с моей матерью. Все всегда говорили, что я на нее похожа… тогда похожа ли я на девушку на снимке?

Поднимаю взгляд на собственное отражение и прикладываю к щеке фотографию, потом двигаюсь – так, чтобы половина лица на фото оказалась рядом с половиной лица в реальности. Получается странная карнавальная маска, наполовину в тени, наполовину на свету. Получившийся образ вдруг вызывает беспокойство, будто мое лицо заменили на чье-то другое. Я отбрасываю фотографию так быстро, что она падает на пол, а из окна на меня смотрит другое лицо, все еще непохожее на мое собственное, будто я никогда не смогу снять эту маску. Лицо в окне выглядит столь же напуганным из-за этого, как и я. Я наклоняюсь ближе – и тут слышу, как по подъездной дорожке едет машина. Разворачиваюсь и вижу, как луч фар проходит через стеклянную вставку над дверью в холл. Поворачиваюсь к окну и вижу, что женщина за ним исчезла, как будто догадалась сбежать, пока я все еще глупо сижу в кресле.

Стряхнув с себя чары оцепенения, закрываю ноутбук, хватаю рюкзак и бегу к французскому окну. Моя рука уже ложится на защелку, но тут я вспоминаю про упавшую фотографию. Я не могу оставить ее там.

«У меня есть время», – говорю я себе, осторожно проходя обратно к столу. Если я буду вести себя тихо, они не придут сюда. Но фонарик включать нельзя, поэтому я опускаюсь на колени и ощупываю пол. И тут пальцы нащупывает не фотографию, а что-то твердое и металлическое.

У меня выпала монетка? Или крышка от пивной бутылки из рюкзака? На всякий случай, вдруг это что-то компрометирующее, я прячу находку в карман – и слышу, как открывается входная дверь, а следом за ней раздаются голоса в холле. Лихорадочно шарю руками по полу и наконец нахожу фотографию. Хватаю – и бегу, согнувшись почти вполовину, к французскому окну.

Пальцы уже снова касаются ручки – и тут в двери библиотеки поворачивается ключ.

Бежать слишком поздно. Я скрючиваюсь за кушеткой и задерживаю дыхание.

– Можем поискать утром, – раздается голос Летиции, которая входит в комнату. – Тебе уже надо быть в постели.

– Зная, что он со мной, я буду крепче спать, – отвечает Вероника, и голос у нее еще слабее с тех пор, как я слышала его в последний раз. – Он, должно быть, выпал, когда у меня случился приступ.

– Ты имеешь в виду, когда ты вымотала себя настолько, что чуть не умерла? – резко уточняет Летти. – Садись, я поищу. Ты не можешь продолжать в таком же духе, ты…

– Убью себя? – заканчивает за нее Вероника. – Ты же знаешь, меня убьет не это.

– Ты этого не знаешь наверняка. Доктора сказали, что они не уверены…

– И не скажут. Боятся, что на них подадут в суд. Мои легкие отказывают, Летти. Просто чудо, что я выжила после пожара. Но теперь я знаю, почему меня пощадили. Дыхания еще хватит, чтобы отдать все долги перед смертью. Чтобы расставить все по своим местам.

– Разве ты этого еще не сделала? История рассказана.

– Лишь половина, – отвечает Вероника. – Она должна узнать вторую часть.

– Но что, если это призовет ее обратно?

– На это я и рассчитываю… Нашла?

– Нет. Может, ты его в комнате обронила. Давай я тебя туда отведу. Если уж тебе так надо продолжать, то ты должна отдохнуть.

Вероника вздыхает. И когда заговаривает снова, голос у нее осипший:

– Как думаешь, она меня ненавидит?

Летиция не отвечает. Судя по тяжелому дыханию и скрипу половиц, она ползает по полу в поисках того, что потеряла Вероника. Я нащупываю в кармане твердый круглый предмет, который забрала, гадая, не это ли она ищет. Уйдут ли они, если не найдут его?

Через несколько минут Летиция глубоко вздыхает.

– Хотелось бы мне сказать, что нет.

– Все в порядке, – отвечает Вероника, голос ее стал тише, она явно уже держит себя в руках. – Чем больше она меня ненавидит, тем выше вероятность, что она появится. Можешь перестать искать, Летти, эта чертова штуковина как-нибудь сама появится – так всегда было. И она тоже появится. Я должна рассказать вторую половину до ее возвращения.

Слышу, как Летиция поднимается на ноги, кряхтя от усилий, потом они проходят к двери. Жду еще, вдруг они передумают и вернутся – и тем временем прокручиваю в голове все, что услышала. Веронике может быть хуже, чем она говорит. И ей нужно рассказать вторую половину истории, историю Вайолет. Но почему? И что она имела в виду под «отдать долги»? И кого, как опасается Летиция, может вернуть эта история?

Кровавую Бесс?

Или Джен?

Вспоминаю лицо, которое видела в окне: мои собственные черты, искаженные страхом, или же… на мгновение я подумала, что это была моя мать.

Первым делом, оказавшись в комнате, я сохраняю файл, который только что напечатала, на флешку, и прячу ее в карман для сохранности, где она стукается о металлический предмет. Достав его, я вижу, что это латунный медальон с почти стершейся гравировкой, которая когда-то изображала фиалку – точно такой же, как описывала Вероника в книге, тот, что она взяла с собой, когда бежала из поместья. Медальон Джозефины Хейл.

Пытаюсь открыть его, но петелька заржавела. Достаю перочинный нож, просовываю кончик между двумя половинками. И они открываются – так неожиданно, что нож задевает большой палец, и капелька крови падает на засушенную фиалку внутри.

Стираю кровь и фиалковую пыль с фотографии, на которой изображена женщина в блузке с кружевным воротником, ее темные волосы собраны в высокую прическу. Лицо размыто, как будто снимали в движении, но я все равно узнаю его по той фотографии, которую нашла на чердаке. Это Бесс Моллой.

Джозефина Хейл носила в медальоне на шее портрет женщины, которая перерезала горло ее мужу.

Глава восемнадцатая

Когда следующим утром я захожу в библиотеку, с облегчением вижу Веронику на ее привычном месте на кушетке. Всю ночь меня не покидал страх, что она слишком больна и не сможет продолжать, и тогда мне придется уехать из Ненастного Перевала, не узнав его тайн. Правда ли Джен – моя мать? Почему Джозефина носила портрет убийцы мужа в своем медальоне? Кто устроил пожар в башне?

Подойдя ближе, я вижу две пластиковые трубочки, которые тянутся по щекам Вероники, ниже темных очков.

– Не нужно бояться, мисс Кори, – произносит она, видимо, почувствовав, что я замешкалась. – Я еще не на смертном одре. Это просто кислород, доктор прописал его, чтобы мне было легче дышать.

Тут я замечаю небольшой баллон у ее ног. Беру свой блокнот и уже собираюсь сесть на стул, но она хлопает по кушетке рядом с собой:

– Полагаю, будет проще, если вы сядете рядом – так мне не придется слишком сильно напрягать голос.

– Конечно, – соглашаюсь я, обхожу низкий столик и сажусь на кушетку. Подушки мягче, чем я помню, и мне приходится сесть на самый краешек и очень ровно, чтобы не утонуть в них. – Я рада, что вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы продолжить.

Она машет рукой, и ее пальцы в воздухе напоминают бледного мотылька, взлетевшего с обивки кушетки.

– Как говорят римляне, dum spiro, spero.

– Пока дышу, надеюсь, – автоматически перевожу я, натренированная сестрой Бернадетт переводить латынь по команде.

На лице Вероники мелькает улыбка, такая же бледная и быстрая, как мотылек, которого я представляла секунду назад.

– Что ж, не будем больше тратить это дыхание…

«В ту первую ночь в „Джозефин“ я узнала, что у Джен есть власть подчинять любого своей воле. Так же, как она заворожила меня, она очаровывала всех, кто оказывался с ней рядом. Когда она ворвалась в бальный зал, к ней повернулись все головы, а танцующие расступились, открывая путь – и ей, и мне, если я оставалась рядом. Она сжала обе мои ладони и закружила меня. А когда отпустила, рядом уже оказался Кейси, который поймал меня, а Ганн занял мое место с Джен, но я по-прежнему чувствовала связь между нами, притягивающую нас всех к ней, точно магнитом.

Мы танцевали – или делали то, что в то время называли танцами, но это было больше похоже на дерганье под громкий бит: тела сталкивались, точно атомы в „пинболе“. Потом мы упали на большие бархатные диваны, расставленные по периметру комнаты, и пили прозрачные холодные шоты, которые принес Кейси.

А потом каким-то образом Джен уже шла на сцену и тянула меня за собой, и вскоре мы уже пели в один микрофон, и наши голоса звучали так синхронно, что я чувствовала, как ее сердце бьется в такт моему. Потом Джен пригласила группу в „нашу“ башню, и мы наблюдали с крыши за поблескивающими огоньками лодок, которые двигались по реке на север, к большому знаку „Максвелл-Хаус“ в виде кофейной чашки, с которой в воду стекает красный свет. У меня появилось ощущение, что это река привела меня сюда и что именно здесь я и должна была оказаться.

Или, возможно, это все произошло не в эту первую ночь. Все они слились вместе, в одну бесконечную реку света, которая уносила нас в море, а потом возвращала обратно на берег вместе с приливом, обессиленных и чуть не утонувших. Комната в башне „Джозефин“ превратилась в подводную пещеру, как на картине Гюстава Доре. Ганн, который бросил художественную школу, расписал стены героями из мифов и истории: там появились Саломея, Валькирии, Шахерезада, Медуза, и у всех них было лицо Джен. С потолка, точно водоросли, свисали фиолетовые и зеленые шарфы, которые мы нашли в комиссионных магазинах. Мы носили на шее фиолетовые ленты и подводили глаза фиолетовым кайялом. Однажды я проснулась с фиолетовой татуировкой на руке, из которой сочилась кровь вместе с чернилами – кровь цвета раздавленных фиалок.

Ближе к вечеру, когда мы только просыпались, заходящее за рекой солнце отражалось в кристаллах хрустальной люстры и по комнате летали маленькие радуги, а когда темнело, красный свет от кофейной чашки „Максвелл-Хаус“ окрашивал комнату в малиновый цвет.

Кейси исчезал задолго до того, как мы просыпались, и уходил на работу, на которой ему надо было все-таки появляться, а потом возвращался с провизией – буханками хлеба, салями и сыром из магазина „Маленькая Италия“, бутылками вина и водки – и не только. Мы пробовали все, что могли достать, – потому что Джен сказала, что надо попробовать все хотя бы раз. Вот только попробовав, ты хочешь еще. И еще. Я даже перестала бояться петь на сцене, хотя и старалась всегда оставаться в тени Джен. Готическим группам, которые выступали в „Джозефин“ – „Скелетал фэмили“, „Носферату“, „Марч вайолетс“ – нравилось, как мы выглядим, и нравилось то, что приносил им Кейси. Я заметила, что у некоторых панк-рокеров появились такие же фиолетовые татуировки на руках, а на шее – фиолетовые ленточки, и фанаты на танцполе тоже их носили. Будто от нас откололись частички и размножились. Частички Джен – мы все были лишь ее тенью.

Кейси всегда снимал ее. Ганн, похоже, не ставил себе иной цели, кроме как писать ее портреты и защищать. Однажды какой-то панк толкнул ее на танцполе, и Ганн ударил его так сильно, что сломал тому челюсть, и в итоге его арестовали. Пока Джен уговаривала менеджера „Джозефин“ не выгонять нас, мы с Кейси отправились в полицейский участок вытаскивать Ганна. По дороге Кейси рассказал, что у Ганна проблемы с контролем гнева и у него уже есть судимость за нападение. Что мы должны следить за ним, чтобы он не вышел из себя и не оказался в тюрьме уже на годы.

В полицейском участке Кейси тихо разговаривал с дежурным сержантом. Я слышала, как он упоминал своего отца и еще какого-то судью, который был его дядей, и кузена – окружного прокурора.

Джен иногда дразнила Кейси, называла его „бедным богатым мальчиком“ и „мажором“ – и, конечно, из нас всех только у него всегда были деньги. Я никогда раньше не задумывалась о том, что это значит, что у него были и власть, и деньги.

И я увидела, как он подтолкнул через стол купюры. Кейси назвал это „залогом с небольшим бонусом“. Когда мы забрали Ганна, он выглядел так, будто за два часа в камере стал ниже на пару сантиметров. На улице его начало трясти, руки и ноги дрожали, точно у тряпичной куклы. Кейси достал серебряную фляжку и сунул Ганну в руку несколько таблеток, чтобы он наконец успокоился. Кейси всегда контролировал ситуацию: именно он всегда приглядывал за Ганном – и за всеми нами, всегда немного в стороне, за объективом своей камеры.

И хотя именно он приносил нам выпивку и не только, я заметила, что сам он ничего не употреблял и даже почти не пил.

„Кто-то должен трезво мыслить“, – объяснил он, когда я спросила его об этом. Я также гадала, знает ли Джен, что Ганн может взорваться в любую секунду, как пороховая бочка, и чего может стоить всем нам его одержимость ею. Но хотя бы Кейси присматривал за ним. И я тоже начала. Даже попыталась сократить количество алкоголя, чтобы тоже сохранять здравомыслие – ради Джен. Я начала замечать, что под макияжем, блестками и напускной бравадой она не такая сильная, какой хочет казаться.

Джен никогда не рассказывала о том, откуда она – просто из какого-то „дерьмового городка“, говорила она, и все. Иногда добавляла, что отец ушел, а отчим был придурком, и „бла-бла-бла, бедная я“.

– Отчим хотел отправить ее в психиатрическую больницу, – рассказал Кейси, – потому что она сказала матери, что он ее лапал.

Когда я рассказала, что мой отец обращался со мной как с пациенткой, а не как с дочерью, она обняла меня:

– Вот что они делают с сильными женщинами. Называют нас сумасшедшими и запирают в клиниках. Как Бесс Моллой.

Кейси, хотя и приглядывал за всеми нами, с удовольствием приглашал к нам в башню разных девушек.

Сначала я ревновала. Я думала, что нравлюсь Кейси, и хотя сама не была так уж сильно увлечена им (и всегда помнила тот холодок, который почувствовала от его прикосновения в ту первую ночь), но считала, что Джен хотела бы, чтобы мы были вместе, такая же пара, как они с Ганном. Но когда бы Кейси ни пытался остаться со мной наедине, Джен всегда вклинивалась между нами. Даже как-то сказала, что лучше мне с ним не связываться, это только все усложнит. „Кейси меняет девушек как жвачку, – доверительно сказала она. – Мы не хотим, чтобы он испарился вместе с деньгами, выбрав новый вкус месяца“.

Я знала, что Джен не все мне рассказала, но решила, что просто она считает меня недостаточно утонченной для Кейси и таким образом хотела меня предупредить, не ранив мои чувства. Поэтому я просто наблюдала, как Кейси почти каждый вечер ускользает с новой девушкой – как правило, это были готки с наивными глазами, в коротких юбках и рваных чулках, уже распробовавшие дорогой алкоголь и что покрепче. Большинство оставались всего на ночь или две, но была среди них одна, девушка с лицом лисички и волосами цвета коктейльной вишни, которая обвилась вокруг Кейси, как боа, и продержалась дольше остальных. Она представилась как „Анаис с умляутом“[32], и с тех пор Джен кроме как Умляутом ее и не называла. И тем не менее Джен пускала ее в башню, потому что Анаис никогда не приходила с пустыми руками. Но я подозревала, что это из-за того, как та заискивала перед Джен. Она всегда спрашивала, где Джен покупает одежду и косметику, а после того, как та рассказала ей историю Кровавой Бесс, постоянно задавала вопросы, будто Джен была экспертом. Однажды ночью мы выпивали, и Анаис постоянно поднимала старинное зеркало и ловила лучи, чтобы они зайчиками скакали по комнате, и у меня закружилась голова. Когда я сказала ей перестать, она поднесла зеркало ко мне и спросила: „Чего ты боишься, Вайолет? Что увидишь в зеркале Кровавую Бесс?“

– Так говорят про Кровавую Мэри[33], – хихикнула Джен. Она явно была не в себе, потому что обычно никогда не хихикала. – И надо произнести имя три раза, чтобы она появилась.

– Готова спорить, и с Кровавой Бесс сработает, – ответила Анаис, хлопая накладными ресницами. – Если мы призовем Кровавую Бесс, сможем спросить, что на самом деле произошло в ночь той резни.

– Я считаю, что это плохая идея, – сказал Ганн.

– Я тоже, – откликнулась я, вспомнив, как шептались девочки в поместье про Кровавую Бесс.

– А я думаю, что будет весело, – возразил Кейси, обнимая Анаис и проводя пальцами по ее горлу: она носила дешевое пластиковое ожерелье, похожее на наши из лент. – Я мог бы вас заснять. Получится отличное видео.

– Почему нет? – пожала плечами Джен, будто соглашалась на это только от скуки. Но по блеску в ее глазах я видела, что идея ей нравится.

Мы выключили свет в комнате, и единственным освещением остались красные отблески от чашки „Максвелл-Хаус“ за рекой. Потом сели в круг, поместив зеркало в центр. Джен рассмеялась и сказала, что это похоже на ночевки у подруг, на которые она ходила, и Кейси, уже прижавшись к камере, сказал, что все его знакомые девчонки в школе-пансионе хотели играть в бутылочку на таких ночевках. Ганн усмехнулся и сказал, что в его районе из бутылок дети делали коктейли Молотова. Даже Ганн, который явно рассердился на Анаис за эту затею, был в большей степени частью группы, чем я. Я чувствовала себя лишней, поэтому рассказала историю про то, как однажды пробралась в западное крыло и увидела, как девушки там играют в карты.

– Это было запрещено, но я никому не сказала.

Анаис усмехнулась, и Джен пришла мне на помощь:

– У Вайолет самая сильная связь с Кровавой Бесс. Она даже носит ее медальон.

– Ну, он принадлежал моей бабушке, Джозефине Хейл, – начала я.

– Ты разве не заметила? – разочарованно спросила Джен. – На фотографии внутри – Бесс Моллой.

Как-то раз я пыталась открыть медальон, но он не поддался. Интересно, как и когда это смогла сделать Джен. У меня появилось чувство, что он принадлежит больше ей, чем мне. Сняв медальон с шеи, я передала его Джен, а она положила его в центр круга. Затем подняла ручное зеркальце и свечу и трижды произнесла: „Кровавая Бесс“.

Зеркало передавали по кругу, и каждый говорил эти слова, даже Кейси, который взял камеру одной рукой, чтобы снять самого себя. Когда очередь дошла до Анаис, она хриплым голосом, словно попала в фильм ужасов, прошептала:

– Я что-то вижу!

Джен прижалась к ней, чтобы посмотреть в зеркало, их лица соприкоснулись. Меня кольнула ревность, и я вспомнила слова Кейси в ту первую ночь – что „Джен любит заманивать в свои сети наивных девушек и менять их по своему образу и подобию, особенно тех, кто хоть немного похож на нее. От последней протеже она устала и готова к новой жертве“.

В то время мне так польстили слова Кейси, что я похожа на Джен, что я даже не задумалась о том, а что же случится, когда Джен от меня устанет. Будет ли Анаис ее новой протеже? Они на самом деле были не очень похожи, разве что пурпурно-алым цветом волос, возможно, пользовались одной краской, но Анаис просто подражала Джен, и Джен должна это понимать и презирать. Вот только когда они вдвоем смотрели в зеркало, мне показалось, что они заговорщицки улыбнулись.

Когда зеркало передали мне, я бесстрастно посмотрела на свое лицо. За эти несколько месяцев в городе я похудела и осунулась, щеки впали, а под глазами легли темные тени не только от макияжа, но и от бессонных ночей. Я выглядела как девушки из западного крыла, те, которые кричали по ночам и которых приходилось одевать в смирительные рубашки и запирать в комнаты с мягкими стенами. Мой отец был прав, вдруг подумала я. Мое место – в Ненастном Перевале.

– Ты что, боишься произнести ее имя? – начала дразнить меня Анаис, протягивая руку за зеркалом.

– Кровавая Бесс, – выплюнула я.

Лицо в зеркале как будто побледнело в красных отблесках света.

Если прищуриться, я видела лицо своей бабушки, в точности как на портрете.

– Кровавая Бесс, – повторила я, представляя, как бабушка зовет женщину, которой она доверяла и которая в одном из приступов ярости убила ее мужа. Воздух в комнате как будто стал теплее и краснее, будто где-то разгорался огонь.

– Кровавая Бесс! – На этот раз имя вырвалось само, будто его вытянули из моего горла, как фокусник вытягивает малиновый шарф. Это лицо в зеркале заговорило, не я. Воздух вокруг становился все краснее, он омывал меня точно прилив и отступал, оставляя меня в холоде лежать на дне реки. Но не в одиночестве. Она была со мной. Она была во мне. Кровавая Бесс. Я звала ее – и она пришла, пришла за мной. Вошла в мой разум. Потому что я была в точности как она. Когда я взглянула в зеркало, я увидела ее – а она увидела меня.

– Отпусти, – услышала я, когда алый туман уже застилал разум. – Я тебя держу.

Когда я открыла глаза, было светло. Я лежала на одном из матрасов на полу, накрытая меховым пальто Джен, вокруг руки был обмотан красный шарф. Я попробовала пошевелиться, и комната закружилась перед глазами, заскользили призмы солнечного света. На полу в куче валялись одеяла, пальто, шарфы и шали – под некоторыми, как я поняла, скрывались тела. Я разглядела Ганна, растянувшегося под большим старым армейским спальным мешком: он спал, приоткрыв рот. Джен свернулась рядом с ним, укрывшись персидским ковром, вроде того, который сбросила с себя Клеопатра, впервые представ перед Юлием Цезарем. Сев, я огляделась в поисках Кейси, но вместо него увидела каскад пурпурно-красных волос, выглядывающих из-под алого плаща Джен. Она подарила его Анаис?

Красный цвет казался слишком ярким, больно было смотреть, он пульсировал даже под закрытыми веками. Я вспомнила красный туман, который окутал меня накануне вечером, и ощущение, что я была не одна. Что случилось? Я потеряла сознание? А перед этим сказала – или сделала – что-то неприличное?

Опустив взгляд на свою руку, я увидела, что повязанный на запястье шарф не красный – он в пятнах крови. Я себя порезала? Поэтому мне снилась кровь? Взгляд снова привлек алый плащ. Ухватив его за кончик, я потянула… и показалось белое лицо, словно вытащенный из шляпы кролик, голубые глаза слепо смотрели в потолок.

Я закричала, дернулась назад, отползая по полу, пока не наткнулась на твердое тело. Руки Ганна обхватили меня, удерживая за плечи.

– В чем дело? – спросил он.

Джен с трудом проснулась, откинула волосы с лица, но увидела лицо девушки раньше Ганна.

– Заткнитесь! – рявкнула она на нас обоих.

Я замолчала, привыкнув делать то, что велит Джен, а она тем временем подползла ближе к Анаис. Потянула плащ, открывая рот девушки, наклонилась, прислушиваясь.

– Принесите зеркало, – велела она.

Ручное зеркальце, которое мы передавали друг другу прошлой ночью, лежало на полу. Мне не хотелось до него дотрагиваться, но я все же заставила себя и увидела, что оно разбилось и не хватает одного осколка. Джен взяла его, поднесла ко рту девушки. В замешательстве и ужасе я подумала, что Джен следует какому-то ритуалу, чтобы вернуть назад ее душу. Может, если мы трижды произнесем ее имя, как звали Кровавую Бесс прошлой ночью…

– Она не дышит, – сказала Джен, опуская зеркало, которое, как я вдруг поняла, было нужно только для проверки дыхания. Джен сняла плащ целиком, вокруг бицепса мертвой девушки была повязана фиолетовая лента. Лента, которая выглядела ужасно похожей на мою, и когда я коснулась шеи, то обнаружила, что мой медальон и чокер пропали.

– Какого черта, – начал Ганн. – Что с ней?..

Он встал и начал пинать груды одежды и одеял на полу. Что-то тяжелое упало на пол. Джен подняла – это оказалась видеокамера Кейси.

– Где, черт побери, Кейси?

– Заткнись, Ганн, – потребовала Джен. – И дай мне подумать.

– У меня уже есть судимость, Джен, если меня найдут здесь с трупом, меня посадят. Копы подумают, что это я виноват.

– Мы скажем, что это не ты, – сказала я. – Скажем, что это Кейси…

– Нет, – перебила меня Джен. – Мы не можем сказать про Кейси.

– Какого черта? – Паника Ганна стала превращаться в гнев. – Почему ты его защищаешь?

– Я защищаю не его, – возразила Джен. – А нас. Такие парни, как Кейси, никогда не отвечают за содеянное. Он наймет крутого адвоката, который вывернет все так, что в тюрьме окажемся все мы…

Ганн с такой силой ударил кулаком по стене, что штукатурка треснула и разлетелась, а люстра над нами закачалась, будто собираясь упасть. Я вздрогнула, но Джен спокойно встала и взяла его руки в свои. Наклонилась и что-то зашептала ему на ухо. А когда закончила, он посмотрел на свои руки и кивнул. Джен передала ему что-то – деньги, как я поняла.

– Спускайся по пожарной лестнице и выходи через переулок, – велела Джен. – Найди местечко на пару дней, затаись там. Мы с Вайолет разберемся. – Она перевела взгляд на меня: – Да, Вайолет?

– Как? – спросила я. – Что мы будем с ней делать? – Я не могла отвести взгляда от Анаис. Зачем ей нужно было приходить сюда вчера и предлагать свою дурацкую игру?

– Мы пойдем в полицию. Скажем, что она принесла с собой какую-то дрянь – не станем упоминать Кейси и Ганна. Скажем, что мы с тобой никогда ничего не пробовали и отключились, а когда проснулись, она была мертва.

– А про то, что случилось с Вайолет и зеркалом? – спросил Ганн, глядя сначала на Джен, а потом указывая на меня. – Они увидят порезы.

Я смотрю на руку и вижу, что кончики пальцев в крови.

– Что я сделала? – спросила я.

– Господи, – выдохнул Ганн. – Она даже не помнит.

– Ох, дорогая, это моя вина, – начала Джен. – Мне надо было запретить этой глупой девчонке ту игру. Я должна была догадаться, что она тебя расстроит. Когда ты посмотрела в зеркало, ты закричала и сказала, что видела Кровавую Бесс. Потом ты разбила зеркало и бросилась на Анаис с осколком, и ты полоснула ее…

Джен стянула плащ с Анаис, показывая кровавые царапины на ее руках и предплечьях, будто та пыталась от кого-то защищаться.

Я уставилась на свою руку, пытаясь вспомнить, но все затянуло красным туманом.

– Это неважно, – продолжила Джен. – Она умерла не от этого.

– И виноват Кейси, – добавил Ганн.

– Но мы этого не скажем, – сердито взглянув на него, повторила Джен. – А теперь иди!

Ганн как будто хотел сказать что-то еще, но потом снова посмотрел на Анаис и покачал головой.

– Надеюсь, Джен, ты понимаешь, что творишь, – сказал он. И вышел, не обернувшись.»

Глава девятнадцатая

– Почему Джен защищает Кейси? – спрашиваю я. И уже жду, что Вероника упрекнет меня за то, что я снова смешиваю факты с реальностью, но вместо этого она тщательно обдумывает вопрос, прежде чем ответить.

– Думаю, Джен защищала его, так как он был ей нужен.

– Почему?

– Из-за его денег, положения… вы поймете дальше. – Она замолкает и протягивает ко мне руку. Я думаю, что она хочет взять меня за руку, но вместо этого она проводит кончиками пальцев по блокноту у меня на коленях. – Можем продолжить.

Я удивляюсь, но делаю, как она говорит. Услышав, что я открываю блокнот, Вероника снова начинает говорить, и ее голос становится спокойнее, каким-то образом он уже не похож на ее собственный. Это голос Вероники-автора.

«Джен велела мне принять душ и отчистить ногти. Когда я вышла, она заставила меня надеть старую одежду, которую я привезла из дома: шерстяную юбку, хлопковую блузку и шерстяное пальто.

– Мы легли спать рано, – говорила она, заплетая мне волосы в косу, как у школьницы. – В башне было много людей, так что мы с тобой легли в одной из пустых комнат дальше по коридору. Анаис мы нашли утром и сразу позвонили в полицию. Ганна и Кейси не упоминай. Просто скажи, что была целая толпа людей и что Анаис принесла эту дрянь с собой.

Мы ждали полицию в холле. Один из детективов, мужчина средних лет в не очень опрятном костюме, представился детективом Ларсеном и допрашивал нас, а второй поднялся наверх с двумя полицейскими в форме.

Джен сидела рядом и держала меня за руку, описывая, как нашла Анаис, шмыгая носом и промакивая глаза одним из фиолетовых платков из комиссионного магазина. Она протянула один мне, как будто я тоже плакала, или, может, намекая, что я должна, – но пятна на нем напомнили мне об окровавленном шарфе. Что она с ним сделала? Я думала об этом и не могла плакать. Внутри меня как будто что-то высохло.

– Как вы порезали руку? – спросил детектив.

– Я разбила зеркало, – ответила за меня Джен. – Вайолет собирала осколки. Похоже, меня ждет семь лет неудач.

– Будем надеяться, что не от семи до десяти, – заметил детектив Ларсен. – На тебя уже заводили дело, девочка. Ты не в первый раз просыпаешься рядом с трупом.

Джен снова шмыгнула носом и промокнула глаза платком.

– Мой отчим упал с лестницы и сломал шею, – сказала она. – Это был несчастный случай. Я попала на учет, потому что в доме нашли запрещенные вещества – его вещества!

– Давайте проедем в участок и обсудим это, – сказал детектив, будто это было предложение. – И вы тоже, мисс Синклер. Ваш отец уже едет.

На этих словах я вздрогнула. Они позвонили моему отцу. Как они так быстро узнали, кто он? Ведь я записалась в „Джозефин“ под вымышленным именем. Когда Джен уводили, я поймала ее взгляд, и она, дотянувшись до меня, сжала мою руку. Открыв ладонь, я увидела, что она оставила мне фиолетовый платок. К одному из уголков был привязан медальон Джозефин, который я сняла накануне ночью, и моя фиолетовая лента – та самая, с руки Анаис. Зачем Джен забрала ее и вернула мне?

– Не волнуйся, – одними губами сказала она. – Они нас не разделят.

Но нас посадили в разные патрульные машины, а в полицейском участке меня отвели в комнату и оставили там на, как мне показалось, несколько часов.

Пока сидела там, я решила, что признаюсь. Скажу им, что это я убила Анаис, из ревности. Они отпустят Джен, а я сяду в тюрьму. Это лучше, чем возвращаться в Ненастный Перевал, и Джен будет знать, что я сделала это ради нее.

Когда дверь наконец открылась, я уже продумала признание, но на пороге стоял не детектив – там был мой отец.

– Милая! – громко и театрально воскликнул он. – Слава богу! Я чуть с ума не сошел, разыскивая тебя!

Он протянул руки, будто чтобы обнять меня, чего он никогда в жизни не делал, но не успел он сделать еще шаг, за его спиной появился детектив Ларсен. Конечно, он стоял там все время – аудитория для спектакля.

– У меня есть еще несколько вопросов к вашей дочери.

– Разве это так необходимо? – спросил он. – Виновник признался.

Они поймали Кейси? Мне было слишком страшно спрашивать.

Или он сам пришел? Но это казалось маловероятным. Может, они поймали Ганна и заставили признаться его.

– Даже если так, – заметил детектив, – у меня все еще есть вопросы.

Я перевела взгляд с отца на детектива: отец выглядел стройным и красивым в своем твидовом костюме, а детектив – небритым и потрепанным, с пятном на галстуке. И из них двоих больше я боялась отца.

– Я не против ответить на вопросы.

– Только в присутствии назначенного судом психиатра, – прорычал отец, доставая из пиджака сложенные бумаги и встряхивая. – Моя дочь была признана недееспособной штатом Нью-Йорк. Ее нельзя допрашивать без присутствия врача, и если предъявите ей обвинение, могу гарантировать вам, что она не предстанет перед судом. Она вернется в психиатрический лечебный центр „Ненастный Перевал“, куда я и собираюсь ее сейчас отвезти. Так что, детектив Ларсен, неужели вы хотите пройти всю эту волокиту, учитывая, что вину уже признали?

Детектив Ларсен перевел взгляд с моего отца на меня. Мне показалось, что в глазах его мелькнул намек на жалость – но может, он жалел себя. Потом он повернулся обратно к отцу:

– Вам не удалось удержать ее там в прошлый раз, – заметил он.

– Мы усилили меры безопасности, – ответил отец.

Во мне закипела холодная ярость, красный туман застилал глаза.

– Я не вернусь, – сказала я, поднимаясь на ноги. Но детектив уже ушел, оставив меня отцу, моему тюремщику.

– Сядь, – велел он. – Или твоя подруга не выйдет из тюрьмы, пока ей не исполнится сорок.

– Она?.. В каком смысле… – начала я, но потом догадалась. Признались не Ганн и не Кейси. А Джен.

– Джен ни в чем не виновата, – сказала я.

Он сел на стул и положил ногу на ногу.

– Почему бы тогда тебе не рассказать, что произошло?

И как всегда и случалось, я выложила ему всю историю от начала до конца. Рассказ стал облегчением, пока он мудро кивал, сложив руки на колене, обтянутом твидовыми брюками. Запах вишневого табака успокаивал, вселял чувство безопасности. Когда я закончила, он спросил:

– Ты действительно не помнишь, что случилось после того, как потеряла сознание?

Я покачала головой.

– Тогда ты не можешь быть уверена, что твоя подруга ни при чем. У твоей Джен есть судимость, как тебе известно, а также долгая история прогулов, магазинных краж, и венчает все это обвинение в нападении на отчима.

– На взрослого мужчину? Как кто-то может в это верить? – спросила я.

– Ему пришлось наложить шестнадцать швов, она порезала его лезвием бритвы. А потом, полгода спустя, он упал с лестницы и сломал шею.

Я сдерживаю изумление, представив, как Джен размахивает бритвой. Но вижу, как она бьет кулаком о танцевальный пол, крича, что это она – Кровавая Бесс.

– Она, скорее всего, защищалась.

К моему удивлению, отец со мной согласился:

– Скорее всего. Вот почему я собираюсь подать прошение, чтобы ее поместили в лечебный центр в Ненастном Перевале. Если только… – Отец развел руками, как фокусник, который показывает монету в конце фокуса, но в руках у него ничего нет, он просто показывал мне отсутствие выбора. – Если только ты не хочешь, чтобы я оставил ее на милость юридической системы. Она нарушила условия своего условно-досрочного освобождения, просто оказавшись в одной комнате с запрещенными веществами. И окажется в тюрьме, если я не вмешаюсь.

– Можно мне с ней поговорить? – спросила я.

Отец нахмурился и как будто уже собирался сказать нет, но вместо этого произнес:

– Только минуту. Когда мы будем уходить. Надень пальто… – Он посмотрел на мои руки, увидев порезы. – У тебя есть перчатки?

Порывшись в карманах пальто, я нашла кожаные перчатки, которые были на мне в день отъезда из Ненастного Перевала полгода назад, но теперь мне казалось, что всего несколько часов.

Разглаживая лайку на заживающей коже, я гадала, как вообще могла подумать, что вырвалась оттуда.

Отец просунул мою руку в свою, мы вышли из комнаты для допросов и прошли по длинному коридору к столу, у которого детектив Ларсен разговаривал с офицером в форме.

– Моя дочь хотела бы попрощаться со своей подругой, – сказал он.

Офицер начал возражать, но детектив Ларсен кивнул, достал ключ и открыл дверь в длинную узкую камеру со встроенной скамьей в конце. На ней сидела Джен, свернувшись в комок, прижав колени к подбородку. Волосы падали ей на лицо, и она выглядела моложе и более уязвимой, чем я когда-либо ее видела. Подняв голову и увидев меня, она вскочила и обняла меня.

– Тебя отпускают, да? – спросила она, оглядывая меня с ног до головы.

– Отец забирает меня обратно в Ненастный Перевал… Ох, Джен, зачем ты сказала им, что это ты?

– Так лучше, – ответила она. – Они бы арестовали нас обеих. А так мы обе попадем в твое поместье. Твой отец мне пообещал.

– Что? Когда?

– Сегодня утром. – Джен взяла мои руки в свои и посмотрела мне в глаза. – Когда я ему позвонила.

– Ты позвонила… но как…

– Нашла номер. Рассказала, что случилось, и он пообещал, что если я скажу, что это я во всем виновата, он сделает так, что нас обеих поместят в лечебный центр „Ненастный Перевал“. Я знала, что так и нужно сделать… – Она стиснула мои руки и, придвинувшись ближе, понизила голос: – Потому что именно это ты и сказала той ночью, когда бросилась на Анаис. Ты сказала: „Нам надо вернуться в Ненастный Перевал, потому что Кровавая Бесс идет туда за нами“».

– Вы ей поверили? – спросила я, поняв, что Вероника не собирается продолжать. Она откинулась на подушки, одной рукой обхватив подлокотник так, будто держалась за край обрыва.

– Я верю, что она в это верила, – хрипло ответила она. – И что для нее имело значение лишь то, что мы будем вместе…

– На сегодня достаточно.

В другом конце комнаты стоит Летиция, перед ней – инвалидное кресло. Я закрываю блокнот и с трудом выбираюсь из объятий дивана и истории.

– Я сейчас все напечатаю.

– Из-за этого адского звука она не сможет отдохнуть, – шипит Летиция, помогая Веронике сесть в кресло и вешая на ручки баллон с кислородом.

«Если бы мне разрешили печатать на ноутбуке, проблемы бы не было», – думаю я.

– Вовсе… нет, – с трудом произносит Вероника; даже подняться с дивана стоило ей больших усилий. – Этот… звук… невероятно успокаивает. Все… эти… слова… все те… моменты… оказываются на бумаге. – Она взмахивает бледной рукой, и я представляю, как слова, которые я записала, бьются в обложку моего блокнота, точно мотыльки о сетчатую дверь.

Когда они уходят, я начинаю печатать, и удары по клавишам звучат скорее как барабанная дробь наступающей армии, будто что-то приближается. Дойдя до последней строки – «Кровавая Бесс идет за нами» – я действительно слышу за спиной шаги.

– Агнес.

Подпрыгиваю от звука голоса – оказывается, шаги были настоящими, – но когда поворачиваюсь, то вижу лишь Летицию.

– Я просто хотела сообщить, что Питер везет нас с мисс Сент-Клэр на прием к врачу. В холодильнике осталась еда…

– С ней все в порядке? – спрашиваю я.

– Было бы в порядке, если бы вы не изматывали ее этими записями, – рявкает она.

– Это не мое решение! – резко отвечаю я.

– Вы написали ей с просьбой о продолжении.

– Ей пишут сотни фанатов!

– И все же именно ваше письмо заставило ее решиться. Думайте об этом, когда видите, как она задыхается, и помните, – она указывает на напечатанные страницы у пишущей машинки. – Рукопись остается здесь. Она еще может передумать и не делиться с миром тем, о чем рассказала вам. – С этими словами Летиция поворачивает и уходит. А я смотрю на три камня, лежащие сверху. Помню, что добавила еще два, но один из этих камней – розовый в крапинку, его я раньше не видела. Кто-то поменял камни, то есть кто-то читал эти страницы.

Слышу, как Летиция, Питер и Вероника выходят из холла, Летиция громко причитает, чтобы Питер был осторожнее с креслом-каталкой. Потом слышу, как по дороге проезжает машина. И когда звук стихает вдалеке, выбегаю из библиотеки, вверх по лестнице в свою комнату – и снова спускаюсь уже с рюкзаком и ноутбуком.

Снова быстро перепечатываю страницы, и на этот раз слова Летиции звучат в такт ударам в голове.

«Она может передумать и не делиться с миром тем, о чем рассказала вам».

Как легко было бы сжечь эти напечатанные страницы. Без резервной копии на флешке они бы исчезли навсегда. И, возможно, вовсе не по желанию Вероники. Скорее всего, это Летиция читает эти страницы по ночам и перекладывает камни. И она может решить, что мир не должен их увидеть.

Выкладываю гладкие речные камушки в узор, который планирую запомнить, сохраняю текстовый файл на флешку, но и этого кажется недостаточно. Проверяю, есть ли сигнал сотовой связи в телефоне, затем сигнал Wi-Fi, надеясь, что Летиция соврала о том, что его нет или что у кого-то из соседей он работает. Но ничего. Никаких соседей у Ненастного Перевала нет. Придется идти в деревню.

Беру в прихожей дождевик и резиновые сапоги, потому что, похоже, собирается дождь. Стало еще и холоднее – яркое осеннее солнце уступило место серому влажному холодку, предвещающему зиму, хотя еще даже не ноябрь. Ветер срывает с платанов последние листья, обдирая голые ветки, белые, точно обнаженная кожа.

До деревни я дохожу, уже замерзнув, и решаю пойти в «Хлеба и зрелищ» и воспользоваться их интернетом, согреваясь большой порцией тыквенного латте со специями.

Посетителей сегодня меньше, возможно, потому, что все, кто приезжал на выходные, уехали, а молодые мамочки разошлись по домам из-за непогоды. Заказываю латте и пончик со вкусом яблочного сидра, сажусь в конце общего стола – там, где есть отметка, что за ним можно работать с ноутбуком, при этом достаточно далеко, чтобы никто не мог подсмотреть в экран. Возможно, у меня просто паранойя.

Даже если до Летиции дойдут слухи, что меня видели за ноутбуком, я подписывала соглашение о неразглашении, а не клятву луддита[34]. И я не сказала прямым текстом, что не буду ничего отправлять Кертису Сэдвику. В конце концов, он мой начальник, человек, который может дать мне работу, когда закончится эта.

Открываю электронную почту и вижу сообщение от Аттикуса с темой «Джейн Розен». Открываю, и чувство предвкушения быстро сменяется разочарованием.

«Хэдли говорит, что пациенткой психиатрической клиники, которая погибла при пожаре, точно была Джейн Розен. Хэдли также смогла найти записи об арестах в ту ночь в отеле „Джозефин“. Погибшую там девушку звали Анна-Мария Морони. А ту, что арестовали, – Джейн Розен».

«Интересно, – пишу в ответ я. – Но, пожалуйста, осторожнее с тем, что говоришь Хэдли. Она не очень хорошо хранит секреты». Думаю, не сказать ли ему, что она назвала его сердцеедом, который меняет ассистенток как перчатки. Но тогда он подумает, что я параноик, или, что еще хуже, завидую Хэдли.

Удаляю это предложение и печатаю:

«Пожалуйста, будь осторожен с тем, кому говоришь об этом. Если Вероника узнает, что кто-то пытается выяснить правду про тот вечер в „Джозефин“, она решит, что это я рассказала про ее книгу, и передумает ее писать».

Пока не отправляю; очень хочется сказать что-то, что уронит Хэдли в его глазах. Она что, решила, что «Кровавая Бесс» – ее история, и это она должна про нее рассказать? И завидует, что живу здесь и работаю с Вероникой Сент-Клэр я, а не она?

Возвращаюсь к письму и добавляю еще пару строк:

«Пожалуйста, скажи Хэдли, чтобы она была осторожнее с тем, куда лезет и что выкладывает в соцсетях – особенно про девушку, которая умерла в „Джозефин“. Вероника только что дошла до этой части в своей книге, и некоторые моменты очень деликатные».

Снова останавливаюсь, думая о той сцене в «Джозефин» – что-то в поведении Джен было не так. Что она прошептала Ганну? Что вложила ему в руки? И почему призналась в том, чего не делала? Скрывала более серьезное преступление? Вероника что, намекала, что Джен – моей матери? – было что скрывать? Или что на самом деле вина лежит на Веронике?

«Думаю, Вероника знает что-то о том, кто на самом деле убил Анну-Марию, – добавляю я, – и если она решит, что утечка информации исходит от меня, она может отказаться от продолжения».

Нажимаю «отправить», пока не передумала. Потом пишу новое сообщение – Кертису Сэдвику.

«Посылаю то, что Вероника успела мне надиктовать. Она не знает, что я отправляю вам рукопись, но, думаю, она действительно хочет, чтобы эта история была опубликована – она сама так сказала сегодня, что чувствует облегчение от того, что история переходит на бумагу. И я тоже это чувствую. Сказать по правде, Веронике явно нехорошо. Я беспокоюсь за ее здоровье, и если с ней что-то случится…»

Я виновато оглядываюсь, проверить, что никто не следит и не увидит, что я плохо пишу про Летицию.

«…я беспокоюсь, что экономка может вбить себе в голову, что надо избавиться от напечатанных страниц. Думаю, вы согласитесь, когда прочитаете, что это было бы большой потерей».

Прежде чем прикрепить файл, я перечитываю всю историю. В поведении Джен после смерти Анаис определенно есть что-то странное. Снова задумываюсь, действительно ли Вероника хотела, чтобы так вышло. И в голове опять звучит вопрос Ганна: «Почему ты защищаешь Кейси?»

«Я защищаю не его, – сказала Джен. – Я защищаю нас».

Она имела в виду ее и Вайолет? Или ее и Ганна?

Прикрепляю файл и нажимаю «отправить». Маленький бумажный самолетик показывает, что мое сообщение отправилось в киберпространство, и в этот момент звенит оповещение в телефоне. Смотрю на экран и вижу, что кто-то отметил меня на фотографии в соцсети – что странно, потому что я ими практически не пользуюсь. Хэдли настояла, чтобы я завела себе аккаунты везде и следила за выходом наших книг и за творчеством авторов, но так как смартфона у меня до этого момента не было, я ими практически не пользовалась. Кому пришло в голову меня отмечать?

Нажимаю на ссылку, по которой открывается снимок кирпичной башни в мрачном фильтре, одно из окон светится желтым. Через пару секунд я узнаю башню отеля «Джозефин».

Это Роберта Дженкинс меня отметила? Вряд ли.

Потом я вижу подпись и понимаю, что это не Роберта.

«Дух пробуждается в башне „Джозефин“. Кровавая Бесс жива!»

Опубликовано кем-то под ником «Кровавая Бесс».

Глава двадцатая

Роняю телефон и для верности еще и ноутбук закрываю, будто Кровавая Бесс может появиться на экране – и вижу прямо напротив Марту Конвэй.

– Я думала, у тебя нет ноутбука, – замечает она.

– Он новый, – вызывающе отвечаю я. Недавняя фотография выбила меня из колеи. Кто мог бы писать от имени Кровавой Бесс? Это совпадение, что я только что попросила Аттикуса сказать Хэдли ничего не постить? – С работы… кстати, о ней, тебе разве не надо быть в библиотеке?

– У меня обед, – отвечает она. – И мне надо было выбраться. Когда холодает и погода такая, как сегодня, там яблоку негде упасть… кстати, – она делает глоток напитка с пеной сверху, который сильно пахнет корицей, гвоздикой и кардамоном, – многие стали спрашивать материалы по местной истории, про Ненастный Перевал. Не только ты интересуешься пожаром.

– Да? – произношу я, потому что она ждет какой-то реакции. – Это так необычно?

Она хмурится, и я замечаю капельку молочной пенки в уголке ее губ.

– Да не особенно. История про Кровавую Бесс пользуется популярностью перед Хэллоуином. Наше местное привидение и часть хэллоуинского парада, так что несколько ребятишек-готов всегда читают про нее.

– Вот как? – откликаюсь я, гадая, совпадение ли то, что Марта появилась сразу же, как меня отметили в том посте. Я показываю ей телефон: – А это мог выложить один из твоих постоянных клиентов? Или, может, ты сама, раз ты, похоже, такая фанатка Кровавой Бесс?

Она берет мой телефон и разглядывает картинку.

– Аккаунт новый, – заявляет она, как будто я сама еще не догадалась. – Всего один пост. – Она поднимает взгляд на меня: – С чего ты решила, что это я? Снимок сделали в Нью-Йорке, а я там давно не была.

– Эту фотографию можно было сделать когда угодно, – начинаю я, а потом осознаю, что говорю как параноик. Я едва знаю Марту, с чего ей издеваться надо мной? Разве что на самом деле она действует вместе с Летицией. – А ты как будто… ну, немного одержима Кровавой Бесс.

Она фыркает, но обиженной не выглядит.

– А кто здесь не одержим? Каждый год какие-нибудь психи пытаются прорваться на территорию Ненастного Перевала. В прошлом году какие-то подростки забрались вверх по утесу, и Летти пришлось гнаться за ними с дробовиком.

Улыбаюсь, представив, как Хэдли удирает от вооруженной ружьем Летиции, но тут же снова становлюсь серьезной.

– У Летиции есть оружие? Но она бы не стала на самом деле в кого-то стрелять, да?

– Если бы они угрожали Веронике Сент-Клэр, то стала бы. Она очень, очень ей предана. Знаешь, это же Летти спасла ее из пожара. А потом защищала ее от полиции.

– Почему?

Марта посмотрела по сторонам, потом придвинулась ближе:

– Ее обвиняли в том, что это она устроила пожар, – шепчет она.

– Но я думала, что это была та, другая девушка… та, которая умерла… пациентка доктора Синклера, Джейн Розен.

– Это им и сказала Вероника, но сначала они думали на бедную Летти – из-за того, что она уже совершала поджоги раньше.

– Летти арестовывали за поджоги? – шиплю я в ответ.

– Ну да, поэтому она и оказалась в лечебнице. Ее поймали на месте преступления и хотели отправить в тюрьму, но тут вмешался доктор Синклер и заявил, что она психически неуравновешенна и ее место в Ненастном Перевале.

Моргаю, пытаясь переварить новую информацию.

– Погоди, ты хочешь сказать, что Летти была пациенткой в психиатрической лечебнице?

– Ага. Ее семья считала, что им очень повезло – доктор Синклер спас ее от тюрьмы, но, попав сюда, Летти уже не была прежней. После пожара смотрительница дала показания – как она услышала слова Летти под гипнозом. Летти призналась, что в прошлой жизни была ведьмой, которую сожгли на костре, поэтому она и устраивает пожары.

– Безумие, – заявляю я.

– Возможно, но тогда все подумали, что она поджигательница. И только Вероника защищала ее и сказала, что это была другая пациентка, та, которая умерла. И чтобы доказать, что доверяет Летти, она взяла ее к себе на работу, когда все другие отказались. Ну, то есть кто захочет брать к себе экономку, которая иногда сжигает дома?

– Никто, – соглашаюсь я, вспоминая о том, как Летиция держала спичку у плиты и на ее лице отражались голубые отблески пламени.

– Можешь представить ее преданность Веронике. Но я, наверное, слишком много сказала. Пожалуйста, не говори Летти, что я рассказала тебе про поджоги, – она все еще болезненно реагирует на эту тему.

Я обещаю, не сомневаясь, что теперь вообще не смогу произнести слово «пожар» в присутствии Летиции.

Марта улыбается и протягивает мне ладонь. Я не сразу понимаю, чего она хочет, но когда подаю руку в ответ, она ее крепко сжимает:

– Тогда договорились. А я не скажу ей про ноутбук и новенький iPhone.

На обратном пути начинается дождь, и, несмотря на дождевик и сапоги, до дома я добираюсь мокрая насквозь. Поднимаюсь по лестнице в мокрых носках, собираясь пробраться в комнату так, чтобы Летиция не заметила, но она тут же появляется на первом пролете, скрестив руки на груди и преграждая мне путь.

– Вот вы где! – говорит она, будто поймала меня за нарушением комендантского часа. – Я повсюду вас ищу.

– Я была в городе, – откликаюсь я. – Думала, вы на весь день уехали.

– Вероника вас искала. Она хочет продолжить.

– Сейчас? – удивляюсь я, глядя на свои промокшие джинсы и носки.

– А у вас что, есть другие дела? – Она подозрительно смотрит на мой рюкзак. Марта нарушила обещание и уже рассказала ей про ноутбук?

– Нет… я просто думала, что она устала… и вы не хотели, чтобы я ее выматывала.

– И все еще не хочу, но она говорит, что ей нужно рассказать все, пока история приходит к ней. Она сказала, что ваше присутствие разворошило прошлое. – Она принюхивается и смотрит на мои ноги, будто кроме прошлого я принесла на ее чистые полы что-то еще.

– Ладно, – говорю я, разворачиваясь, чтобы спуститься.

– Только без этой сумки, с которой ручьями грязь стекает, – резко останавливает меня она. – Пожалуйста, оставьте это в комнате и переоденьтесь в более подходящую одежду. Мисс Сент-Клэр, может, и слепая, но это не причина проявлять неуважение.

– Поняла, – так же резко отвечаю я. – Никаких рюкзаков. Одежда лучше. Что-нибудь еще?

– Не мешкайте. Вы и так заставили ее ждать.

Я протискиваюсь мимо нее, проглотив язвительное замечание о том, сколько Вероника заставила ждать своих фанатов. «Нельзя злить пиромана», – напоминаю я себе, направляясь в свою комнату. Летиция так беспокоится, потому что она фанатично предана Веронике Сент-Клэр, думаю я по дороге. Если Вероника солгала ради нее, то Летицию может удерживать не только верность – но и страх, что Вероника однажды раскроет правду о том, что это Летиция устроила пожар.

Первым делом я достаю ноутбук и ищу, куда его спрятать. В итоге запихиваю его между матрасом и пружинной сеткой кровати, мой обычный тайник в Вудбридже. Потом переодеваюсь в шерстяную юбку, блузку и теплые чулки, ощущая, будто снова оказалась в Вудбридже и надеваю свою форму.

Спускаюсь вниз и прохожу в библиотеку, ожидая увидеть Веронику скрючившейся в углу дивана вместе с кислородным баллоном, – инвалида на последнем издыхании. Но она сидит в центре, с идеально прямой спиной, рука сжимает набалдашник трости, зеленое платье расправлено вокруг нее, точно мантия жрицы, чьи секреты надежно скрывают слепые глаза. Секреты, которые некоторые люди хотели бы оставить таковыми. Может, поэтому Летиция была так враждебно настроена ко мне с самого моего приезда. Она боится, что Вероника может рассказать о ней.

Я замираю по другую сторону стола, не зная, захочет ли она, чтобы я снова села на диван. По правде сказать, я боюсь подходить ближе.

– Можете сесть там, – Вероника указывает на стул перед собой. – Думаю, сейчас мой голос выдержит.

И действительно, ее голос не просто звучит громче, чем сегодня утром, он громче, чем за все эти дни. Может, доктор дал ей какие-то хорошие лекарства, думаю я, садясь и открывая блокнот. Или же через нее говорит какая-то другая сила, которая хочет, чтобы историю закончили.

«Я думала, возвращение в Ненастный Перевал будет ужасным, но осознание того, что Джен будет там, все изменило. Я буду не одна – той сумасшедшей женщиной на чердаке, – я буду одной из девушек. По дороге я сказала отцу, что хочу жить в западном крыле и чтобы со мной обращались как с остальными девушками.

– Ты не боишься оставаться с пациентами? – спросил он. – У некоторых серьезные проблемы.

– Значит, они такие же, как и я, – возразила я. – Я одна из них.

Я думала, что он будет спорить, но он удивил меня, согласившись.

– Возможно, ты права. Но помни, это означает, что с тобой будут обращаться как и со всеми остальными. Я рассчитываю, что ты будешь посещать групповую терапию, а также частные сеансы со мной. Надеюсь, при помощи гипнотерапии мы восстановим твою память о той ночи.

Я не хочу восстанавливать воспоминания о том, что случилось после того, как я бросилась на Анаис, но не могу сказать об этом отцу. Когда распахиваются ворота, первое, что я замечаю, – это собаки. Не безобидные старички сторожевые псы, которых наш садовник гладил и баловал, а три мускулистых мастиффа, которые бросаются на новый забор из проволоки в новом загоне у ворот.

– Как тебе наш новый Цербер? – спросил отец. – Я назвал их Цербер, Баскервиль и Гарм. Теперь, когда патрулировать территорию будут эти трое, побегов больше не будет.

Во рту пересохло от мысли, как их слюнявые челюсти щелкают в сантиметре от моих пяток.

Собаки были не единственным нововведением. В доме я искала миссис Горс, но отец сказал, что дал ей расчет.

– Она позволила тебе сбежать. Я не мог оставить ее после этого.

Я почувствовала укол совести, но взяла себя в руки. Миссис Горс мне была не нужна. У меня была Джен.

Смотрительница тоже была новой – солидная на вид женщина с серым невеселым лицом. Она отметила меня в своей папке-планшете и сообщила: „Пятая комната“, будто теперь это было моим именем. Я оглянулась на отца, но он уже отвернулся и ушел через дверь обратно в холл. Когда тяжелый засов встал на место, у меня сжалось горло, во рту появился привкус металла. Повернувшись, я пошла за смотрительницей по длинному коридору. Я будто вернулась в знакомое место – но через зеркало, и все вокруг перевернуто. Всю свою жизнь я прожила в восточном крыле, где полы были устланы коврами, стены обшиты панелями из темного дерева, а потолки украшены кессонами и декоративными фруктами и ангелами. Здесь стены оказались покрыты просто штукатуркой и окрашены болезненно-охровым цветом, на полу потрескавшийся линолеум, и все пахнет дезинфицирующим средством.

И все же планировка осталась такой же. Я узнала длинную комнату, которая в другом крыле была библиотекой, а здесь стояло четыре металлических стола с прикрученными к полу скамьями, а на окнах были решетки.

– Здесь вы будете есть и проводить часы отдыха, – сообщила смотрительница. В комнате пахло вареной капустой и немытым телом. За одним столом сидели четыре девушки, склонившись над чем-то. Я думала, что, возможно, они едят, но, проходя мимо, увидела, что они собирают пазлы. На картине, которую они собирали, был изображен пейзаж – с лесом, рекой и пестрым хмурым небом. Одна из девушек подняла глаза, когда я проходила мимо, и посмотрела на меня с таким же пустым выражением, как кусочек серого неба, который она держала в руках.

– Тебе будет разрешено присоединиться к остальным только после осмотра и допуска доктором Синклером, – сказала девушка, будто это было большой привилегией – сидеть в этой унылой комнате и двигать кусочки картона. Я почувствовала, как весь свет и краски последних месяцев уходят из меня.

Где Джен? Что, если отец солгал, чтобы я пошла с ним добровольно? Что, если он не смог добиться снятия обвинений? Я сомневалась, что смогу выжить здесь без нее.

Мы прошли мимо двери с именем моего отца на карточке. Я поняла, что это внутренняя дверь в башню. Я же всегда входила только с наружной стороны.

Смотрительница провела меня мимо нее, в узкий коридор, по дороге зачитывая свод правил. Есть в комнате запрещено. Курение запрещено везде. Разговаривать после отбоя запрещено. В туалет после отбоя ходить запрещено.

По обе стороны коридора находилось по четыре закрытых двери. Мы остановились у предпоследней справа. В восточном крыле там размещалась кладовая. Я почти ожидала увидеть мешки с кофе и мукой, ряды банок с консервированными овощами и летними фруктами. Вместо этого в комнате разместились две узкие металлические кровати, две небольшие металлических же тумбочки – и окно с решеткой. Света поступало так мало, и он был таким тусклым, будто его сжимали прутья решетки, и я даже не сразу увидела, что на одной из кроватей сидит девушка, поджав колени к подбородку.

– Вот твоя новая соседка по комнате, Ли-Энн. Постарайся вести себя с ней получше, а то снова окажешься в изоляторе.

Ли-Энн подняла на меня глаза, не отрывая головы от колен. И я узнала ее – видела из окна, когда наблюдала за девушками во время их ежедневных занятий. Она всегда ходила одна, и другие держались от нее в стороне. Я тогда спросила миссис Горс, почему так, и она сказала, что это потому, что она сожгла дом.

– Это настолько хуже того, что сделали другие?

И пока смотрительница закрывала за нами дверь на задвижку, я вспомнила ответ миссис Горс:

– Ее семья была там. Они все сгорели заживо».

Я ахаю, и Вероника, должно быть, слышит, потому что останавливается и поворачивается ко мне:

– Что-то не так?

– Я не…

Мне ужасно хочется спросить ее, была ли Летиция той самой Ли-Энн, и правда ли, что ее семья погибла в том пожаре, который она устроила, – подробность, о которой Марта Конвэй не упомянула. Но тогда я бы раскрыла, что говорила с местными о Ненастном Перевале.

– Просто… Это, наверное, очень страшно – оказаться в комнате с незнакомым человеком, который совершил подобное.

– Было бы страшно, – с уклончивой улыбкой отвечает она, восстанавливая дистанцию между собой и персонажами. – Продолжим?

Я вспоминаю предупреждение Летиции о том, что Веронику нельзя переутомлять. Действительно ли она беспокоится только об этом? Или боится того, что раскроется о ней в продолжении книги? Бросаю взгляд на закрытую дверь, представив Летицию, поджидающую с другой стороны у замочной скважины. Что ж, жаль, но это не только ее история: она принадлежит и нам, всем остальным.

«Ли-Энн молчала, пока я переодевалась в грубую серую форму и заправляла постель. Может, она потеряла голос при пожаре, зло подумала я. Возможно, я могла бы попросить отца, чтобы он разрешил мне поменять соседку по комнате. Но он сказал никакого особого отношения не ждать. А если Ли-Энн узнает об этом? Мне не хотелось злить ее еще большее. Закончив переодеваться и повернувшись, я увидела, что она смотрит на меня.

– Ты его дочь, – выплюнула она. – Я видела, как ты наблюдаешь за нами из окна.

– Мне не положено разговаривать о своих отношениях с доктором Синклером, – чопорно ответила я.

– Ты здесь как его шпион?

– Нет! – воскликнула я, а потом осторожно уточнила: – Чего ты боишься, что он может узнать? Разве ты не рассказываешь ему все сама на сеансах терапии?

Она ухмыльнулась, будто я сказала глупость, и уже собиралась ответить, но потом мы услышали шаги и голоса в коридоре. Вскочив с кровати, Ли-Энн бросилась к двери и скрючилась у замочной скважины, прижавшись к ней ухом.

Я стояла рядом – и услышала голос Джен.

– Я поняла, нельзя есть и курить, – проговорила она. – Но чтобы нельзя было разговаривать? А что, если я говорю во сне? А если мне нужно будет в туалет? А что, если будет пожар?

– НИКАКОГО ПОЖАРА НЕ БУДЕТ, – прорычала смотрительница. Судя по звукам, они были прямо у нашей двери. Оттолкнув Ли-Энн, я прижалась к замочной скважине и как раз успела увидеть, как Джен, повернувшись, тоже присела у замочной скважины. Появился ее глаз, огромный, очерченный черным и фиолетовым.

– Вайолет, это ты?

– С другими пациентками запрещено говорить, пока…

– Меня не осмотрит доктор, – передразнила Джен, а потом подмигнула.

Это у нее макияж такой или синяк?

– Не могу дождаться, – добавила Джен, следуя за смотрительницей в соседнюю с нашей комнату. Ли-Энн уже уселась на пол у решетки отопительной вентиляции – широкого прямоугольника размером с хлебницу, с латунной решеткой. Я села напротив, слушая, как смотрительница говорит Джен то же самое, что и мне. Как только женщина ушла, мы услышали, как Джен преувеличенно громко вздохнула, а затем воскликнула:

– В этом гардеробе нет ничего подходящего на мою фигуру!

Угрюмая Ли-Энн хихикнула.

– Здесь мыши в стенах? – крикнула Джен, и ее голос звучал в решетке так громко, будто она забралась туда. Я прижалась лицом к полу и увидела, что вентиляционная труба ведет прямо в соседнюю комнату. Мне был виден глаз Джен с синяком, как она прижалась к решетке со своей стороны.

– Что с твоим глазом? – спросила я.

– Прощальный подарок от лучших полицейских Нью-Йорка, – ответила она. – За то, что я скинула его руку со своего бедра. А я что, в одиночном заключении? Почему нас не поселили вместе?

– Твоя соседка по комнате – Дороти, – сообщила Ли-Энн. Видимо, Джен такого презрения, как я, не заслужила. – Она в лазарете, на принудительном кормлении.

– Мило, – заметила Джен. – Как тебя зовут?

– Ли-Энн.

– Приятно познакомиться, Ли-Энн. Надеюсь, ты хорошо приняла мою подругу Вайолет.

Ли-Энн нервно взглянула на меня, боясь, что я расскажу про ее не слишком любезный прием, но даже просто голос Джен дал мне достаточно сил, и я могла проявить великодушие.

– Она просто прелесть, – с восторгом ответила я. – Мы с Ли-Энн делились общими воспоминаниями о Ненастном Перевале.

– Ну и местечко! – ликующе воскликнула Джен, будто мы оказались в замке Золушки в мире Диснея, а не в психиатрической больнице.

– Как Торнфилд в „Джейн Эйр“. Нам будет так весело! Погоди, дай мне секунду…

Ее голос затих, а я гадала, что она может делать там, в крошечной комнате. Мы с Ли-Энн сидели, примолкнув, как дети у камина, ждущие Санта-Клауса.

Тусклая комната, казалось, засияла новым светом, будто Джен уже наложила на нее свое заклятие. Внезапно дверь с грохотом распахнулась.

– РАЗВЕ Я НЕ ГОВОРИЛА, ЧТО СИДЕТЬ НА ПОЛУ ЗАПРЕЩЕНО? – раздался громогласный рев из дверного проема.

Мы с Ли-Энн обернулись и увидели на пороге Джен с поднятыми руками: концы расстегнутой серой рубашки, под которой виднелся черный бюстгальтер, были завязаны под грудью, открывая голый живот в татуировках. В одной руке она держала фляжку с алкоголем, в другой – незажженную сигарету. И как она ухитрилась протащить их сюда? Как прошла через две запертые двери?

Лицо Ли-Энн засияло, и я поняла, что у меня никогда не будет проблем ни с ней, ни с кем-либо еще, пока Джен здесь. Она доставит им достаточно неприятностей за нас всех.»

Глава двадцать первая

Летиция появляется на пороге, как только Вероника перестает говорить, как будто стояла под дверью и ждала паузы в речи. Глядя, как она помогает Веронике сесть в инвалидное кресло и вывозит ее из комнаты, я думаю о том, как легко она могла бы помешать хозяйке рассказать что-либо еще. Ошибка в лекарствах. Подушка на лицо. Мокрая плитка в ванной. Зажженная спичка у баллонов с кислородом.

Выбрасываю мысли из головы и сажусь перепечатывать текст. Марта сказала, Летиция предана Веронике – она не станет ее убивать. А вот в случае моей кончины Летти едва ли хоть слезинку проронит. Печатая новые страницы, я обращаю внимание на то, насколько враждебно Ли-Энн отнеслась к Веронике и как быстро потом поддалась чарам Джен. Если Ли-Энн – Летиция, она, должно быть, в какой-то момент перешла на сторону Вероники. Могу представить, как это могло произойти. С такими девушками, как Джен, поначалу интересно и весело; они освещают комнату свои присутствием, за ними хочется следовать в любую безумную авантюру, к чему бы она ни привела. Обычно ни к чему хорошему. Но и в пропасть за собой они увлекают всех, кто был рядом.

Уж мне ли не знать. Я пережила весь цикл с мамой десятки раз. В своем маниакальном состоянии она присылала мне открытки, убеждая сбежать с ней. У нее всегда был план: собирать яблоки на ферме и жить, питаясь сидром и пончиками, присматривать за домом друга и продавать мед в придорожной лавке, а она – всегда – собиралась написать книгу, которая принесла бы ей состояние. Каждый раз у нее была идея беспроигрышного бестселлера. Все, чего ей не хватало, – это тихого местечка, чтобы сосредоточиться. И какое-то время она действительно усердно работала. Стопка страниц росла рядом с ее пишущей машинкой – к компьютеру она не прикасалась, боялась, что интернет украдет ее идеи.

Первым признаком, когда что-то шло не так, становились разговоры с собой, когда она печатала. Я говорила себе, что она вслух перечитывает напечатанные страницы, но потом слышала, как она спорит сама с собой – или, скорее, разные голоса в ее голове начинали спорить друг с другом. И тогда я находила ее в темноте, ночью, скорчившейся под столом. «Смотри, – говорила она, указывая на россыпь камешков поверх напечатанных страниц, – узор изменился. Кто-то приходит по ночам и крадет мою книгу». В конце концов она сжигала то, что написала. «Все без толку, – говорила она. – Они украли у меня мою историю, я никогда ее не верну».

Могла ли Джен быть моей матерью? Но если так, что случилось с ней, что она превратилась из яркой девушки из истории Вероники в хрупкую оболочку той, которой была прежде? Что с ней здесь сделали?

Закончив печатать, я складываю новые страницы в стопку рядом с пишущей машинкой и добавляю еще один камень в узор, который запоминаю, чтобы точно знать завтра, трогал ли их кто-нибудь.

Когда я поднимаю голову, за окном темно, и мое собственное отражение смотрит на меня. Мое лицо, а не моей матери. «Я не она», – напоминаю себе я.

«Психическое заболевание матери необязательно должно передаться и вам, – сказал доктор Хьюсак. – И даже если это произойдет, вы не будете жить так же, как она, поэтому и исход может быть иной».

И все же я здесь, в том же месте, где была она, иду по ее стопам, перенимая ее старые параноидальные привычки, раскладываю камушки, чтобы поймать злоумышленника, и воображаю, что экономка хочет меня убить.

Устало встаю, выхожу из библиотеки. В коридоре раздается вжух-шух небулайзера Вероники, эхом отражаясь в пустом доме, точно биение сердца. Останавливаюсь, глядя на дверь в западное крыло, вспоминая первый день Вайолет в качестве пациентки в собственном доме. Ее поместили в третью комнату по коридору, а Джен – в последнюю. Я видела первые три двери, карточек с именами на них не было, но смотрела ли я на четвертую? Не помню.

Ловлю себя на мысли, что там может быть карточка с именем Джейн Розен – небольшая подсказка, связывающая Джен из книги с женщиной, которая погибла в пожаре.

Дверь в западное крыло все еще открыта, подперта куском шлакоблока. Дойдя до нее, я слышу, как открывается дверь в конце коридора и раздается голос Летиции. Она выходит из комнаты Вероники.

Времени нет, я не успею вернуться в холл, и спрятаться негде – кроме башни. Открываю дверь в башню, захожу – и закрываю ее за собой.

Я будто вошла в склеп. Темно, холодно, пахнет кремированными телами. Ощупываю каменные стены и нахожу ступени, которые ведут наверх, откуда тянет свежим воздухом. Начинаю двигаться в ту сторону по спирали, шагая по узкой винтовой лестнице. По мере того, как я поднимаюсь, запах гари становится сильнее, и представляю, каково это – оказаться в ловушке бушующего пожара. Я уже готова повернуть назад, но тут слышу сверху что-то – легкий шелест, будто переворачивают страницы книги, или… мне видятся страницы манускрипта, летающие по пустой комнате, точно снежинки в снежном шаре.

Все секреты Ненастного Перевала находятся в этой башне. В памяти всплывает обложка книги, где светится единственное окно – в башне, точно глаз. Конечно, именно здесь обитает разум дома. Я прохожу последний крутой поворот и заглядываю в дверной проем кабинета доктора Синклера: сама дверь сгорела дотла. Как и вся мебель, деревянные панели, паркет и балки у крыши.

Странный звук исходит от тряпки, зацепившейся за сломанную оконную раму, и теперь она хлопает на ветру и сияет белым в свете луны. Звук напоминает последний бред умирающего мозга. Пересекаю пустую комнату, наступая на разбитое стекло и обожженное дерево, собираясь ее снять. Дойдя, я вижу, что это платок, вышитый фиалками, как тот, которым пользовалась Джен. Она оставила его здесь в ночь пожара? Высвободив платок из оконной рамы, я замечаю, что ткань слишком чистая и не могла провисеть здесь все эти годы. И к тому же, замечаю я, принюхавшись, она пахнет фиалками – такими же духами всегда пользовалась моя мать.

Смотрю вниз, на лужайку, и там, в лунном свете, стоит женщина, как две капли воды похожая на мою мать.

Утром я просыпаюсь в залитой серым светом комнате, но снаружи ничего не видно. Внешний мир поглотил туман.

– Ты что, ходила во сне? – спрашивает Питер Симс, когда я спускаюсь в холл.

– Что? Почему ты спрашиваешь?

– Сегодня утром я нашел следы на лужайке за домом.

– Это не я, – возражаю я, думая о затравленном взгляде матери, как она смотрела на меня в башне. Неужели правда она?

В тот миг туча наползла на луну, а потом женщина исчезла. Могло ли это быть игрой моего воображения?

Питер пару секунд смотрит мне в глаза, а потом произносит:

– Наверное, местные. К Хэллоуину они становятся практически одержимыми и подначивают друг друга пробраться на территорию. Кто бы то ни был, – заканчивает он, открывая мне дверь библиотеки, – лучше им поберечься. Летти дала распоряжение стрелять во всех нарушителей границ частной собственности.

Меня пробирает дрожь, я пересекаю библиотеку и дохожу до зеленого дивана. Кашлянув, показываю Веронике, что я здесь, но она даже не вздрагивает. Она неподвижна, как мраморная статуя, и на один ужасный миг мне кажется, что Вероника может быть мертва, а ее труп тут усадила Летиция, устроив мне такой жуткий розыгрыш. И когда раздается голос, я чуть не падаю в обморок.

– Я знаю, что вы пришли, мисс Кори. Собираюсь с духом для работы.

– Мы закончили на том, что Джен ворвалась в комнату, – говорю я, – удивив вас – то есть Вайолет и Ли-Энн. Она большой оригинал, эта Джен. Думаю, в этой версии она мне нравится даже больше, чем в «Секрете Ненастного Перевала».

– А Вайолет? – спрашивает она. – Она вам нравится больше или меньше в этом варианте?

– Здесь мне ее жаль… – начинаю я и тут же ругаю себя за выбор слов. – Ну то есть… она всегда в тени Джен.

Вероника склоняет голову ко мне.

– Да, Джен умела очаровывать, – произносит Вероника. – Она знала, как своим присутствием осветить комнату. Вот только часто это освещение было вызвано пожаром.

«Не только Ли-Энн поддалась чарам Джен. Под их влияние попали все девушки – те, которые страдали от анорексии и других расстройств, которые сами себе наносили увечья, нимфоманки, клептоманки и пироманки.

Именно Джен обнаружила, что мы можем не только разговаривать через вентиляцию, но и передавать из комнаты в комнату послания и контрабанду, если открутить решетку. Именно Джен умела взламывать замки, и это она собрала нас вместе посреди ночи. Одну девочку выставили дозорной у двери, на случай, если пройдет смотрительница – но та редко совершала ночные обходы, хотя это и входило в ее обязанности.

– Она, наверное, напивается у себя в комнате, – сказала Джен. – Ты разве не чувствуешь от нее запах виски?

Джен начала с рассказа о том, как мы с ней туда попали.

Она рассказала о моем храбром побеге из Ненастного Перевала, вниз по обрыву, через болото и в открытый вагон поезда, хотя на самом деле я купила билет и ехала рядом с вышедшим на пенсию санитаром из Ютики. С ее слов я получалась героиней из романа, а наши дни в „Джозефин“ – авантюрными приключениями, где мы встречались с панк-рокерами и высшим обществом Манхэттена. Ее истории получались такими яркими и живыми, что я будто наяву видела, как мы танцуем в популярных ночных клубах Нью-Йорка.

Она сказала, что здесь мы оказались, когда нас поймали в ходе облавы в „Джозефин“. Потом быстро сменила тему и спросила каждую из девушек, как они оказались здесь, выпытывая их историю наводящими вопросами, пока грустные банальные истории о прогулах, злоупотреблении алкоголем, беременностях и попытках самоубийства не стали балладами о бунте и побегах.

– Ты устроила пожар, чтобы отчим перестал бить твою мать, – сказала она Ли-Энн, после того как та рассказала свою историю. – Ты не виновата, что он был так пьян, что не смог выбраться.

Дороти она сказала, что ее мать по описанию деспотичная гадина, и никто не должен говорить ей, что она должна и что не должна употреблять. Это ее тело.

Донна из Астории перестала ходить в школу, потому что система образования для художников не подходит.

Джессику из города Рай не имели права отсылать из дома за то, что она спала со своим учителем английского – это его надо было выгнать. Вместе они придумали сложный план мести, в котором Джен бы заманила его в мотель, опоила бы, а затем они бы принесли его в жертву в лесу, как в греческих пьесах.

Она также наставляла нас, что мы должны говорить на сеансах терапии с моим отцом, чтобы получить лекарства получше и избавиться от противной работы.

– Ты разве не боишься, что под гипнозом расскажешь о том, что симулируешь свои симптомы? – спросила Дороти.

– О, я не поддаюсь гипнозу. Только притворяюсь, – рассмеялась Джен. – Хотелось бы мне посмотреть на себя на тех записях, которые он делает.

С тех пор, как мы вернулись в Ненастный Перевал, появилось и еще одно нововведение: отец купил модную камеру, похожую на ту, что была у Кейси, и записывал наши сеансы.

– Но как ты можешь не поддаться гипнозу? – не поняла Дороти. – Меня потом всегда тошнит.

Я заметила, что после сеансов с отцом Дороти приходила на ужин как будто в трансе и запихивала еду в рот, как робот. Но она хотя бы набрала несколько килограммов и уже не выглядела как скелет. Сказать по правде, мы все набирали вес из-за диеты, содержавшей много крахмала, а также из-за отсутствия физической нагрузки. Даже Джен, которая всегда была худой как палка, выглядела распухшей и покруглевшей в мешковатой, похожей на пижаму форме.

Я задумалась, действительно ли Дороти стоит отказаться от гипноза, но Джен уже села рядом с ней и взяла ее за руку.

– Ты сильнее, чем думаешь, Дороти. Никто не может заставить тебя делать что-либо без твоего согласия. Когда доктор Синклер спросит тебя, готова ли ты к гипнозу, вслух скажи да, но мысленно говори нет. Потом, когда он скажет „расслабь мышцы“, скажи себе: „Я не буду расслаблять мышцы. Это мое тело, и я его контролирую“. Повтори.

– Это мое тело, и я его контролирую, – повторила Дороти. А за ней и Ли-Энн, и Донна, и другие девушки. И я тоже.

Джен научила нас, как менять смысл каждого приказа, который отдавал отец, и мы все их повторяли. Наконец Джен сказала:

– В следующее полнолуние мы все пойдем в лес.

И это мы тоже повторили. Только гораздо позже мне пришло в голову, что она испытывала на нас собственный способ гипноза».

Глава двадцать вторая

– Вы думаете, она гипнотизировала вас? – выпаливаю я, не только потому, что хочу знать, но и потому, что чувствую, будто сама попадаю под влияние чар. Мне приходит в голову, что Вероника каждый день сама использует на мне своего рода гипноз, распутывая клубок своей истории.

Она отвечает не сразу. Я вижу, как сжимается ее челюсть, и уже жду упрека за то, что перебила ее и снова смешала выдумку и реальную жизнь.

– Вас когда-нибудь гипнотизировали? – вместо этого спрашивает она.

Я так удивляюсь, что отвечаю честно:

– Доктор Хьюсак, психиатр в Вудбридже, как-то пытался, но не сработало. Он сказал, что у меня слишком высокая сопротивляемость.

– Ну конечно, – заметила она. – Полагаю, у вас не было причин доверять кому-либо.

Я напрягаюсь, не зная, упрек это был или похвала, но не успеваю ответить, так как она добавляет:

– Иногда сопротивляемость – тоже своего рода транс. Это Джен и узнала… – Она медлит, и я понимаю, что она сейчас продолжит рассказ, так что снова берусь за блокнот и ручку.

«Некоторым девочкам удавалось сопротивляться лучше, чем другим. Мне было легко. Я уже привыкла думать совершенно обратное тому, что говорил отец. Я просто лежала на кушетке в башне, пока он вставлял кассету в свою новенькую модную камеру, а потом просто думала прямо противоположное каждому его предложению. Нет, я не буду расслабляться с каждым выдохом; нет, мои веки не тяжелеют, нет, я не буду представлять белый свет. Вместо этого я представляю, как мы с Джен танцуем в „Джозефин“, и вспоминаю про себя слова песни, которую она любила петь:

Не засыпай, моя малышка,

Не спи, не спи, моя любовь,

Не закрывай глаза, послушай,

Не спи, не спи, побудь со мной!

Пока я слышала в голове голос Джен, отец не имел власти надо мной. Даже когда он спросил, что случилось в „Джозефин“ в ту ночь, когда умерла Анаис, и я увидела мысленно, как бросаюсь на Анаис, я смогла сказать ему, что проспала всю ночь.

Ли-Энн сказала, что она повторяла алфавит, чтобы избавиться от его голоса в голове. Она рассказала, что однажды, когда доктор Синклер думал, что она под гипнозом, он уводил ее все дальше и дальше в детство, пытаясь найти тот момент, когда она впервые полюбила огонь. „Он всегда был со мной“, – сказала она ему. Ей нравился запах спичек и голубых цветков, расцветавших вокруг газовой горелки, и то, как пламя перепрыгивало с куч сухих листьев по осени, и огонек на единственной свечке в торте в ее первый день рождения.

– А потом он спросил меня, помню ли я, что было еще раньше.

– Раньше, чем твой первый день рождения? – спросила Донна. – Как когда ты была еще в животе?

– Наверное, – начала Ли-Энн, но вмешалась Джен.

– Он говорит о прошлых жизнях, – сказала она. – Вы разве не заметили книги у него на столе?

– Там есть одна под названием „Много жизней“ автора Мэни Мастерс, – ответила я.

– Это о регрессии прошлой жизни, – пояснила Джен. – Он пытается заставить тебя вспомнить что-то, что случилось в прошлой жизни. Что-то, что объяснит, почему ты стала пироманкой.

– Но это смешно! – заявила Донна, которая выросла в строгой католической семье. – Реинкарнации не существует.

– Ничуть не безумнее, чем непорочное зачатие, – возразила Джен. Я заметила, что Донна часто выводила ее из себя. – Лично я считаю, что прожила много жизней. Медиум как-то сказал мне, что у меня старая душа. – Она повернулась ко мне. – И ты тоже, Вайолет. Я с первых секунд нашей встречи знала, что мы были знакомы в прошлой жизни.

– И кем, как ты думаешь, вы были? – язвительно спросила Донна, явно задетая упоминанием о непорочном зачатии. – Антонием и Клеопатрой? Ромео и Джульеттой?

– Ромео и Джульетты не существовало, – сообщила Джен, глядя мне прямо в глаза. – Мы были не ими. – Больше она ничего не добавила, но по блеску в ее глазах я поняла, что ей пришла в голову мысль. Она повернулась к Ли-Энн: – Скажи доктору Синклеру, что ты была ведьмой и сгорела на костре. В библиотеке есть книга о судах над ведьмами в Шотландии. Я найду тебе имя и подробности, которые ты сможешь использовать.

– Но с чего ведьме, которую сожгли, устраивать пожары? – спросила Донна.

Джен смерила ее убийственным взглядом.

– Если ты умерла в огне, разве ты не захочешь сжечь весь мир?

Следующие несколько дней Джен рыскала по дому в поисках „материала“, как она это назвала. Нам позволялось проводить в библиотеке по часу каждый день, но было запрещено выносить книги.

– Кроме того, – сказала Джен после того, как нашла Ли-Энн подходящую ведьму, – он раскусит нас, если упоминать очевидные исторические факты. Нужно поискать еще.

В следующий раз, когда мы оказались снаружи на „ежедневном моционе“, Джен подождала, пока смотрительница не зайдет внутрь. – „У нее там запас спиртного“, – предположила Джен – и припустила в лес. Я пошла за ней, немного испугавшись, что она собралась бежать. Догнала я ее у детского кладбища.

– Кто все эти девочки? – спросила она, проходя между рядами заросших могил.

– Это жившие здесь девушки. Еще с тех пор, когда дом был приютом, в девяностых годах прошлого века. Многие попали сюда, потому что забеременели вне брака… маленькие надгробия – для младенцев…

– И они похоронили их здесь, в лесу, где никто не сможет их найти? – С таким ужасом спросила Джен, будто младенцев оставили в лесу умирать. Она шагнула к надгробию, на котором сидела фигурка ангела с разбитой пополам головой. Джен накрыла ладонью его лицо.

– Мы должны использовать имена этих девочек на сеансах с твоим отцом, назвать их… Держу пари, он жутко перепугается!

В следующий раз, когда мы пошли на кладбище, Джен принесла блокнот с карандашом и записала имена и девушек, и их детей. Она дала каждой из нас по одной, чтобы мы притворялись ими на сеансах с моим отцом. Но даже выписав имена, она все равно ходила на детское кладбище, где, как я начала подозревать, у нее был тайник с сигаретами и спичками. Когда я спросила, откуда они, она рассказала, что по ночам приходит Ганн и оставляет ей передачки.

– Мы договорились заранее, – пояснила она.

Об этом она шептала ему на ухо в „Джозефин“?

– А собак он не боится?

Джен рассмеялась.

– Он приносит им гамбургеры. Говорит, что после парочки вопперов они становятся совсем ручными.

Как-то ночью после этого разговора я услышала, как Джен выбирается из своей комнаты и крадется по коридору, но не наружу, а мимо моей двери. Прижавшись к замочной скважине, я увидела, как она проскользнула через дверь в башню. Через пару минут мне удалось взломать замок, как показывала Джен, и я пошла за ней. У подножия башни я услышала голоса и замерла, но потом поняла, что это видеозапись. Я пробралась вверх по ступенькам и увидела, как Джен сидит, скрючившись, у видеоплеера отца. Она смотрела какую-то запись, но за ней экрана не было видно. Я сделала еще шаг – и наступила на скрипящую половицу. Джен развернулась. На ее лице читалось облегчение, что это только я, но все равно она остановила кассету и сразу же ее вытащила, я ничего не успела увидеть.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Хотела посмотреть свои сеансы, – откликнулась она. – Оценить свое выступление.

– И? – поинтересовалась я.

Она пожала плечами:

– Кажется, я начинаю повторяться. Нужен новый материал. Нужно… – Он перевела взгляд на меня и указала на мое горло. – Нужна она.

– Джозефина Хейл? – Я коснулась кулона.

– И она тоже, – усмехнулась Джен. – Что может быть естественнее, чем быть реинкарнацией собственной бабушки? Держу пари, где-то в этой куче есть ее дневники.

– На чердаке, – сообщила я. – Стол Джозефины там. Там и дневники должны быть.

– А Бесс? – спросила она. – Ее вещи тоже наверху?

Когда я кивнула, она поднялась на ноги:

– Так чего же мы ждем? Идем туда!

– Прямо сейчас?

– Почему бы нет? – Она махнула рукой в сторону лестницы. – Веди, Макдуф[35].

Поворачиваясь к выходу, я заметила, как она прячет кассету с записью в карман.

Я провела ее к черной лестнице, которая вела из кухни на чердак.

– Мы как мыши внутри стен, – прошептала Джен, когда мы поднимались по узким поворотам лестницы, каждая со свечой, которые стащили из кладовки, иначе ничего не было бы видно. – Или как в той детской книжке про маленький народец, который живет под половицами.

– Одна из моих любимых книг в детстве[36].

– Ну конечно. – Джен остановилась на узком пролете и поднесла свечу к моему лицу. – Ты росла тайно в собственном доме, Вайолет. Отец держал тебя здесь как пленницу.

– Это потому что моя мать сошла с ума. Или, по крайней мере, отец сказал, что так случилось, и он боялся, что я тоже стану сумасшедшей. А теперь, когда он доказал, что был прав, он оставит меня здесь навсегда.

– Я этого не допущу! – горячо воскликнула Джен, схватив меня за руку. В мерцающем огоньке свечи тени под ее глазами казались такими темными, что она напоминала видение – как призрачное лицо Кровавой Бесс, которое почудилось мне в зеркале той последней ночью в „Джозефин“. Я знала, что Джен говорит всерьез, что она всегда держит слово, но именно это вдруг напугало меня – на что она может пойти, чтобы выполнить обещание.

На чердаке раньше были спальни горничных, какое-то время – моя детская, а теперь его заняли старая мебель, коробки с книгами и документами. Джен сразу прошла к старому бюро и села на хлипкий стул перед ним. Поставила свечу, провела руками по крышке стола, открыла – и ахнула от вида маленьких ящичков и ячеек, и начала их рассматривать: длинные тонкие пальцы вытаскивали ленты и сургуч, перья и чернильницы и, наконец, блокнот в мраморной обложке.

Джен благоговейно провела по ней рукой, открыла и поднесла к свече.

– „Папа подарил мне эту книжечку, чтобы записывать мои цели на будущий год, – начала читать она вслух. – Вот они. 1. Чтобы папа мной гордился“… Фу! – скорчила рожицу Джен. – Пожалуйста, скажи, что твоя бабушка не была папиной дочкой. – Она нетерпеливо пролистала страницы, поднеся их так близко к пламени свечи, что я испугалась, как бы она их не подожгла в поисках чего-то интересного. Потом Джен ахнула. – Смотри! – И показала мне дневник. – Почерк изменился. Это писала не Джозефина.

Я посмотрела на страницу через ее плечо. Да, почерк отличался от элегантного почерка Джозефины. Эти слова были написаны торопливо, небрежно, почти неуклюже. И видеть их в дневнике моей бабушки казалось неправильным, как будто ее место занял чревовещатель и говорил чужим голосом. Когда Джен прочитала строку вслух, я подумала, что и голос уже не ее.

– „Меня зовут Бесс Моллой, – начала она. – Которую некоторые называют Кровавая Бесс, и вот моя исповедь“.

– Как она могла написать это здесь? – удивилась я.

– Какая разница? – нетерпеливо ответила Джен. – Вот оно, Вайолет! Не могу поверить, что ты не знала о нем. Это же настоящая история Джозефины и Бесс! Мы можем узнать, что произошло на самом деле. Вот как мы выберемся из Ненастного Перевала!

– Как? – не поняла я, гадая, почему история Бесс должна быть правдивее истории Джозефины. – Я думала, ты собиралась использовать это на сеансах с моим отцом.

– Ну да! – воскликнула она, жадно листая страницы. – Но мы можем сделать больше! Можем написать книгу о Джозефине и Бесс и рассказать их настоящую историю. Как „Джейн Эйр“! Я прямо чувствую! Мы станем богатыми и знаменитыми и сможем делать что хотим!

Мне хотелось поддаться энтузиазму Джен, но было что-то в лихорадочном румянце на щеках и беспокойном блеске в глазах, и я сдержалась.

– А как насчет моего отца? – спросила я.

Джен улыбнулась и взяла меня за руку.

– Не переживай, – сказала она. – Я знаю, что с ним делать».

– Вы знали, что она имела в виду? – спрашиваю я.

Вероника качает головой, больше не притворяясь, что ее рассказ – чистый вымысел.

– Я подумала, что это как-то связано с ее планом, она хотела заставить его поверить, что она – реинкарнация Кровавой Бесс. Возможно, она хотела в какой-то момент раскрыть обман, а потом использовать это для шантажа. Вот почему она украла запись сеанса, решила тогда я. Неплохой план. Отец был амбициозен, хотел опубликовать книгу о гипнотерапии и регрессии прошлой жизни. Джен предложила ему идеальный случай для исследования. Она погрузилась в чтение исповеди Кровавой Бесс той же ночью и репетировала, читая его мне вслух через вентиляционное отверстие между комнатами. Вы готовы записывать?

Я вздрагиваю, на мгновение задумавшись, разговаривает ли она со мной или вернулась к книге.

– Вы же не можете помнить его целиком…

– Помню каждое слово, – возражает она. – Джен перечитывала ее снова и снова, чтобы выучить наизусть, а потом передала мне дневник, чтобы я проверяла, правильно ли она выучила. «Едва ли мой отец его читал, – сказала я ей тогда. – Зачем учить слово в слово?» И знаете, что она сказала?

Я качаю головой, но потом, вспомнив, что она не может меня видеть, произношу вслух:

– Нет, что она сказала?

– Она сказала: «Это важно для нее». Вот тогда я поняла, что у нас проблемы – что Джен поверила в призрак Кровавой Бесс, поверила, что она теперь внутри нее… Вы записываете, мисс Кори?

– Вы уверены, что готовы продолжать? – спрашиваю я. – Уже поздно… – Я смотрю в окно, но небо такого же обычного серого оттенка, как и когда мы начали. Мы вполне могли застрять во времени, даже в том полудне 1993 года, когда одна девочка вслух читала дневник другой девочке.

– Я хочу рассказать сейчас, – отвечает Вероника. – Пока могу.

Глава двадцать третья

«Меня зовут Бесс Моллой, которую некоторые называют Кровавая Бесс, и вот моя исповедь. Я пишу это в дневнике мисс Джозефины Хейл, потому что другой бумаги у меня в распоряжении нет, но я хочу сразу дать ясно понять, что она не заставляла меня и не оказывала давления. Я пишу это по собственной воле и беру на себя полную ответственность за все свои действия. Да простит меня Бог.

Я родилась в Нью-Йорке, в Бруклине, в районе Ред-Хук, в семье честных ирландских иммигрантов. Отец работал портовым грузчиком в доках, мать занималась шитьем. Я была старшим ребенком из шестерых детей, единственной девочкой. Когда мне исполнилось тринадцать, моя помощь нужна была дома, так что, хотя я любила читать и учиться, в школу ходить больше не могла. В течение дня я помогала с детьми и по хозяйству, а по ночам работала вместе с матерью: мы делали шелковые цветы – сотни каждую ночь, их продавали в магазинах шляп и универмагах.

Те цветы, что я делала сверх этого, продавала на улицах. Самым большим спросом пользовались фиалки. Свежие цветы привозили на лодках с севера штата, где их выращивали. Рано утром я шла в доки и обменивала шелковые цветы на настоящие, которые потом продавала у ресторанов и кафе в Гринвич-Виллидж. Мужчины покупали свежие букетики для своих подруг, а женщины выбирали шелковые – ими можно было украсить шляпки, и они не увядали.

Однажды утром в доках другие девушки, торговавшие фиалками, были в крайнем волнении: одну из них нашли мертвой – ее задушили, на шею повязали фиолетовую ленту, а букетики были разбросаны по ее телу, словно какое-то извращенное подношение. Девушки были встревожены, но все мы понимали, на какой риск идем, продавая фиалки на улицах до поздней ночи. А девушка, как поговаривали, продавала не только фиалки.

Следующей ночью была убита еще одна цветочница. А на следующую ночь другая. Газеты захлебывались заголовками, журналисты прозвали убийцу Фиалковым Душителем. Проповедники заявляли, что это кара Господня. Социальные работники раздавали листовки и велели оставаться дома. Им легко было говорить. Нас всех дома ждали голодные рты, их надо было кормить. Я стала носить с собой самые острые швейные ножницы.

Но одна из социальных работниц предложила конкретное решение. Ее звали Джозефина Хейл. Когда я впервые увидела ее, на ней было сиреневое платье, а к корсажу приколот букетик фиалок. Прикоснувшись к ним, она сказала:

– Я живу там, где их выращивают. У нас есть теплицы, и женщины-заключенные их собирают.

Эта хорошенькая девушка с большими глазами выросла в тюрьме. Конечно, не как заключенная, она была дочерью начальника тюрьмы в месте под названием Ненастный Перевал. Она сказала, что хочет помочь нам, цветочницам, и предложила комнаты в благотворительном доме, чтобы после работы не приходилось добираться домой по темным улицам.

Вряд ли она понимала, что тем самым привлечет Фиалкового Душителя – я так не думаю. Я прожила в том доме почти месяц, когда это случилось.

Шесть девушек устроились на ночь в большой комнате в башне. Я проснулась среди ночи и увидела фигуру в капюшоне, которая склонилась над одной из девушек. Сначала я подумала, что сплю, а потом – что вижу Ангела смерти, пришедшего за бедной девушкой. Но потом я увидела, что он ее душит. Я вскочила и бросилась на него, размахивая ножницами. Он резко развернулся и поднял руку. Лезвия прошли сквозь ладонь. Я непонимающе уставилась на них и не увидела его лица, отвлеклась – и он смог ударить меня тяжелой рукояткой ножниц. От удара я оказалась на полу и потеряла сознание.

А когда проснулась, вокруг меня была лужа крови – как я думала, моей собственной, и лучше бы так и было. Но нет. Это была кровь девушек-цветочниц, их горла были перерезаны моими ножницами, которые я сжимала в руке. Я даже не успела подумать о побеге, когда вошла горничная и начала кричать. Она разбудила весь дом, и вскоре прибежали все, включая Джозефину, которой я едва могла смотреть в глаза – так сильно я боялась, что она посчитает меня убийцей. Но она открыто заявила, что верит мне. Меня отвезли в женский изолятор. Джозефина нашла мне адвоката, который в суде настаивал на моей невменяемости, и врача – Эдгара Брайса, который дал показания в мою пользу. Это был молодой и красивый мужчина, и говорил он убедительно, чтобы склонить присяжных на мою сторону. Благодаря их с Джозефиной усилиям меня отправили в исправительное учреждение для женщин, „Ненастный Перевал“, которое она же основала в доме, где прошло ее детство.

Я была благодарна за то, что меня избавили от тягот тюремного заключения, но предпочла бы, чтобы меня признали невиновной. Но моей судьбой было навсегда остаться Кровавой Бесс, как нарекли меня газеты, убийцей невинных.

И хотя Джозефина основала „Ненастный Перевал“ как место, где даже с убийцами можно было обращаться гуманно, боюсь, в вопросах человеческой природы она была очень неискушенной.

Вскоре после моего приезда совет учредителей „Ненастного Перевала“ потребовал нанять смотрителя, и они назначили Эдгара Брайса, доктора, который свидетельствовал в мою пользу в суде. Думаю, он убедил Джозефину, что они будут наравне управлять учреждением, но вскоре стало ясно, что доктор Брайс планировал сам принимать решения.

Под его руководством нас, девушек, отправили работать в теплицы, где выращивали фиалки, – это было изнуряюще. Приходилось лежать на досках, разложенных над клумбами, чтобы не повредить хрупкие цветы. О фиалках заботились больше, чем о наших костях, которые, как утверждал доктор Брайс, благодаря нашему деревенскому происхождению были крепкими.

Он говорил о нас, точно мы были отарой овец. И объяснял на лекциях, которые читал на встречах совета учредителей и в местных женских клубах, что наши наклонности были заложены в нас с рождения, нашей вины в этом не было. Я присутствовала на этих встречах как яркий пример его доктрин. В простой муслиновой форме учреждения я сидела на табурете перед всеми, чтобы доктор Брайс, чьи руки всегда были в перчатках, будто он боялся заразиться от меня, мог показывать на мне при помощи штангенциркуля недостатки в чертах лица и последствия появления потомства у слабоумных.

Я научилась притворяться, что меня там нет, позволять душе подниматься к потолку и вылетать через длинные окна библиотеки, через лужайку и в лес, вдоль извилистых дорожек Тропы, как называла ее Джозефина. Я представляла, что на самом деле я там, гуляю с ней, а не сижу в библиотеке, где доктор Брайс тычет в меня штангенциркулем.

Она водила меня туда, хотя другим девушкам запрещалось ходить в лес одним. Во время одной из наших прогулок я спросила, согласна ли она с теорией доктора Брайса о том, что сумасшествие – это результат плохой наследственности. Она не ответила сразу, и я испугалась, что перешла черту. Я заметила, что она начинала нервничать, когда сомневались в приказах доктора Брайса. Джозефина все больше полагалась на него, а он, как я заметила, часто пользовался ее доверием и заставлял ее чувствовать себя маленькой и незначительной. Когда она смеялась или громко говорила, он напоминал ей, что эмоциональность мешает покою, в котором нуждаются „наши девочки“. Когда она гуляла со мной, он ругал ее за то, что она выделяет меня. „Другие девочки из-за этого будут плохо к ней относиться“, – говорил он. Даже в компании Джозефины, как я заметила, он всегда носил перчатки, будто боялся, что она тоже заразна.

Когда мы дошли до каменной статуи у входа на кладбище, Джозефина остановилась и, положив руку на голову одной из жутких адских гончих, точно та была ее любимым питомцем, ответила:

– Я согласна не со всеми идеями доктора Брайса, Бесс, но надеюсь, что в будущем смогу оказывать на него больше влияния. – А потом с неуверенной улыбкой сообщила мне, что он сделал ей предложение. – Это так логично, Бесс! Мы сможем сделать больше, если станем партнерами. И так будет гораздо приличнее, раз мы живем здесь вместе. Видишь ли, нам надо тщательно заботиться о своей репутации, чтобы подавать пример вам, девочкам.

Я уставилась на нее. Она произнесла последние предложения так, словно репетировала и заучивала слова наизусть – как учила нас запоминать пьесы. И это звучало так непохоже на нее. Больше как голос кукловода, который доносится из раскрытого рта марионетки.

– Джо, – тихо сказала я, касаясь ее руки, – это не повод выходить за него замуж. Ты его не любишь!

– Откуда тебе знать! – воскликнула она, выдергивая руку. – И ты не можешь понять…

– Потому что я умственно неполноценна?

– Я этого не говорила. Ты говоришь за меня. Он предупреждал, что ты расстроишься, ведь я слишком сильно выделяла тебя и у тебя сформировалась нездоровая привязанность ко мне.

– Это не я говорю за тебя! – воскликнула я. – А он! Ты повторяешь все, что он говорит! Скоро ты будешь выступать за стерилизацию всех девушек в Ненастном Перевале! Смотри, как бы он тебе не посоветовал то же самое! Он и с тобой обращается как с умственно неполноценной.

Она ошеломленно уставилась на меня, лицо ее покраснело, затем побелело.

– Думаю, пришло время вернуться в ваши комнаты, мисс Моллой. Вы явно переутомились.

Я сдержалась и не сказала, что „переутомились“ было одним из его словечек. Я и так зашла слишком далеко. Он подготовил ее к моим возражениям, и мое поведение заставило ее защищаться. Я повернулась и пошла обратно, а она следовала в трех шагах за мной, точно охранник, следящий, как бы я не сбежала. Но из лабиринта тропинок, которые мы сами себе создали, выхода не было. Был только один путь, и я знала, какой».

Глава двадцать четвертая

Через пару мгновений, когда становится ясно, что Вероника не собирается продолжать, я уточняю:

– И это все? Так заканчивается признание Кровавой Бесс? Она ни в чем не призналась!

– Больше в дневнике ничего не было, – сказала Вероника. – Последние страницы кто-то вырвал. Мы искали их, но не нашли. Джен сказала, что этого и не нужно. Она знала, что Бесс собиралась делать.

– Так Джен поверила?

– Полностью, – неожиданно хриплым голосом отвечает Вероника. – Она как будто впитала в себя историю Бесс. В конце концов, это была и ее история: богатая девушка спасает бедную, а ей потом приходится спасать богатую девушку от злого великана-людоеда. Бесс должна была спасти Джозефину от ее властного жениха, Эдгара Брайса. Джен должна была спасти Вайолет от ее отца, доктора Синклера. По крайней мере, так она видела это. На следующий день Джен начала во время сеансов говорить голосом Бесс. Не думаю, что ей приходилось притворяться – мне кажется, она сама верила, что Бесс Моллой говорит ее голосом.

На мгновение я подумала, что Вероника хочет продолжить, и держала ручку над страницей, готовясь записывать слова: мне не терпелось узнать, что будет дальше. Но Вероника обмякла на диване.

– Очень тяжело говорить чьим-то чужим голосом, – сказала она. – Думаю, на сегодня все, Агнес.

Пока я печатаю две последние главы – а признание Бесс решаю сделать отдельной главой, – чувство, что время вокруг застыло, усиливается. Неудивительно, что Джен так легко удавалось подражать голосу Бесс. Когда я нажимаю на клавиши пишущей машинки, я чувствую, что могу быть Джен, Вайолет, Бесс или Джозефиной – или любой из девушек, заключенных здесь.

Что, если душа Кровавой Бесс все еще заперта в лабиринте в лесу? Что, если, гадаю я, тюрьма эта так хорошо спроектирована, с каменными стенами, винтовыми лестницами, секретными проходами и тропинками, что даже души заключенных остаются здесь в плену?

Мысль эта так ужасна, что пальцы застывают над клавишами. И в неожиданно наступившей тишине я слышу эхо стука – как будто шаги в холле, и я представляю, что это шаги всех девушек, когда-либо оказавшихся здесь. «Или это просто Летиция или Питер», – напоминаю я собственному отражению в потемневшем окне.

Заканчиваю печатать, собираю страницы, выравниваю стопку, постукивая ими о стол, и подкладываю под камни.

Лежите здесь.

Встаю – и затекшие руки и ноги отзываются болью. Вероника права. Тяжело говорить чьим-то чужим голосом. В холле я забираю корзинку со своим ужином и поднимаюсь по изгибающейся лестнице. В своей комнате съедаю половинку сэндвича и наливаю себе чашку едва теплого кофе с молоком из термоса. Потом открываю ноутбук и перепечатываю две последние главы.

По памяти.

Мне не нужны страницы рукописи или блокнот с пометками. Пальцы летают над клавиатурой так быстро, будто я сижу за механическим пианино и играю песню, уже записанную на его ленте, а мне остается только нажимать на клавиши, останавливаясь, лишь чтобы глотнуть сладкого кофе. Несмотря на это, к тому времени, как я заканчиваю печатать, чувствую себя такой же опустошенной и вымотанной, как теперь уже пустой термос. Пальцы еще дергаются, вырисовывая узоры над клавиатурой.

Ложусь на кровать, собираясь немного подремать, но проваливаюсь в глубокий сон.

Во сне я бегу по Тропе. Не знаю, бегу ли я за кем-то или от кого-то, но знаю, что моя жизнь зависит от скорости. Корни прорываются сквозь мох, пытаясь меня поймать, ветви тянутся схватить меня. Туман висит тяжелым полотном, точно мокрые простыни на бельевой веревке между деревьями. За ними маячат фигуры, и я знаю, что это те девушки, которые оказались здесь, в Ненастном Перевале, и которые так и остались в заточении. Одна из этих фигур выскакивает из-за деревьев прямо передо мной, и я вижу, что это доктор Хьюсак, который каким-то образом оказывается одновременно доктором Брайсом и доктором Синклером. Монстр с тремя головами.

– Ты не можешь постоянно убегать от своих проблем, Агнес, – говорит он. Я огибаю его и бегу дальше. Впереди мелькает женщина в длинном белом платье и исчезает за следующим поворотом тропы. Моя мать, думаю я. Она бежит к краю утеса. Если я ее не остановлю, она прыгнет с обрыва и погибнет.

Бегу быстрее, но никак не могу ее догнать, она всегда остается впереди, а шлейф ее белого платья постоянно исчезает за поворотом, и за следующим, и за следующим… А потом, как раз когда я сокращаю расстояние между нами, рычащий зверь с желтыми глазами выпрыгивает из тумана и валит меня на землю.

Голова ударяется о что-то твердое, зрение расплывается, в глазах двоится, троится… и вот уже три головы щелкают слюнявыми челюстями. Я отползаю назад по грязи, пальцы цепляются за что-то твердое и жесткое. Поднимаю, чтобы ударить зверя по голове, но вместо зверя надо мной склоняется фигура в плаще, протягивает руку, чтобы помочь. Хватаюсь за нее, не сомневаясь, что это рука матери, но когда поднимаю взгляд, вижу женщину в алом плаще. Она тянет меня к краю обрыва. Я пытаюсь вырваться, но она сжимает мою руку как в тисках. А когда я опускаю взгляд, вижу вместо пальцев голые кости. Это рука скелета. Хочу закричать, но женщина поворачивается ко мне, и череп в капюшоне плаща усмехается.

– Лучше умереть, чем жить здесь как в тюрьме, – говорит она. И мы падаем с обрыва.

Вздрогнув, я просыпаюсь, схватившись за простыни, чтобы не упасть. В окно спальни струится утренний свет. Я уснула ранним вечером, но каким-то образом проспала всю ночь. Каждая мышца в теле болит, голова кружится, а простыни липнут к влажной коже. Отбросив их, я вижу кровь. На один мучительный миг мне кажется, что начались месячные и я запачкала чистое белье Летиции. А потом вижу царапины. Тонкие, как паутинка, следы покрывают мои руки и ноги. Как будто меня царапало животное – или это была я сама.

Со мной давно такого не случалось, с первого года в Вудбридже. Тогда я просыпалась среди ночи в углу, и оказывалось, что я царапала кожу всем, что могла найти, – щепкой от половицы, гвоздем, который вытащила из оконной рамы, осколком стекла, который нашла во дворе.

Доктор Хьюсак спросил, что мне снилось до того, как я проснулась в таком положении. Когда я сказала, что не помню, он сказал, что хочет попробовать гипноз. Но гипноз на меня не подействовал. В конце концов я перестала «наносить себе увечья» и с тех пор больше этого не делала.

До этой ночи.

Доктор Хьюсак предупреждал, что это может произойти снова, если окажусь в стрессовой ситуации.

Видимо, жизнь в психушке с привидениями и слепой писательницей, чью книгу я против ее воли отправляю ее же издателю, пока по территории бродит моя безумная мать, вызывает стресс.

Но действительно ли я видела с башни свою мать?

Или я гуляла во сне и зашла на Тропу, и увидела ее – а во сне она превратилась в призрак Кровавой Бесс?

Набираю ванну, насыпав много старомодной фиолетовой соли для ванн, надеясь, что она продезинфицирует ранки. Когда я опускаюсь в воду, каждая царапина вспыхивает, как чиркнувшая спичка. Странно, что я не сгораю. По крайней мере боль не дает уснуть, и в голове постепенно яснеет.

Я не чувствовала себя настолько вялой с тех пор, как принимала лекарства в Вудбридже. И тот сон – он был таким ярким, как я бежала через лес, как на меня прыгнуло трехголовое чудище, а потом ощущение тяжелого грубого камня в руках… Подношу ладонь к лицу и вижу, что там уже наливается синяк. Как будто я что-то крепко сжимала. Потом осторожно ощупываю голову. Что это, шишка? Откуда она взялась? Я бродила по территории? Я упала – или кто-то меня ударил? Что со мной происходит? Я схожу с ума? Снова?

Не в первый раз я боюсь, что могу сойти с ума. В конце концов, живя с матерью, я видела безумие вблизи. И я могла унаследовать это от нее, хотя доктор Хьюсак и заверял меня, что психическое заболевание не обязательно передается по наследству. Не обязательно. Но он не смог меня в этом убедить. И хотя он говорил, что я не сумасшедшая, несмотря на мои галлюцинации, ночные кошмары и хождение во сне в Вудбридже – по его мнению, это были просто последствия посттравматического расстройства, – и тем не менее он не мог гарантировать, что однажды я не сойду с ума.

Соскальзываю обратно в ванну и погружаюсь под воду, в попытке заглушить жужжащие в голове голоса, но вместо этого слышу биение собственного сердца, такое громкое, как отбойный молоток – или как стук в дверь.

Заставляю себя выбраться из ванны, закутываюсь в махровый халат и открываю дверь. На пороге стоит Летиция, и выражение лица у нее самое строгое. Я уже жду выговора за опоздание, но вместо этого она произносит:

– Вам лучше одеться и сейчас же спуститься вниз. Ночью в дом кто-то забрался.

Натягивать колготки на поцарапанные ноги нестерпимо больно, но мне хочется закрыть каждый миллиметр тела и спрятаться в своем образе старомодной библиотекарши. «Я – ассистентка», – напоминаю я себе, спускаясь по изогнутой лестнице с прижатым к груди блокнотом, хотя мысли по кругу вертятся в голове.

Это моя мать забралась в дом? Они знают, что это она? Что, если они подумают, что это я привела ее сюда?

Дверь в библиотеку открыта. Войдя, я автоматически бросаю взгляд на зеленый диван и немного успокаиваюсь, увидев там сидящую Веронику, которая в своем наряде из зеленого бархата выглядит по-королевски. Если я сосредоточусь на ней, пойду прямо к ней, то все будет как и в любое другое утро. Это будет история Джен и Вайолет, а не моя.

Но потом я бросаю взгляд на стол. И сперва не понимаю, что вижу. Стол завален камнями – круглыми серыми, также более мелкими, поблескивающими камушками. Как будто кто-то вывалил на стол мешок с гравием. Местами видны и кусочки грязи – или это кровь?

Осторожно подхожу к беспорядку на столе, царапины, скрытые одеждой, зудят. Подойдя ближе, обнаруживаю, что блестящие камушки на самом деле осколки стекла. Подняв голову вверх, я вижу, что окно над столом разбито. Из него торчат осколки.

– Похоже, кто-то бросил камень в окно, – произношу я, вспомнив отражение лица моей матери в этом самом окне и то, как она стояла у подножия башни.

– Кто бы то ни был, они не просто разбили окно.

Оборачиваюсь и вижу прямо позади себя Летицию. В руках она держит веник и совок. Она что, ждет, чтобы я это все убрала?

– Они? Вы знаете, кто это сделал?

– Подростки из деревни, кто же еще, – отвечает Вероника. – Накануне Хэллоуина они всегда излишне эмоционально реагируют на легенду о Кровавой Бесс.

Я замечаю среди камней один побольше – кусок мрамора, который, должно быть, и разбил окно. На нем есть красные отметины – лишайник?

– С рукописью все в порядке? – спрашивает Вероника. – Это главное.

– Не могу сказать, – отзывается Летиция. – Сначала надо это все убрать.

– Нельзя ничего трогать, – останавливает ее Питер Симс от двери библиотеки. Взглянув на него, я вижу, что у него в руках винтовка. – До приезда полиции.

– Не думаю, что это необходимо, – повторяет Вероника, на этот раз с нажимом в голосе. – Это просто дети.

– Снаружи я нашел две пары следов, – продолжает Питер. – А этот кусок мрамора – с детского кладбища. Они поднялись вверх по утесу и прошли через лес. Нам надо сообщить полиции, чтобы они выставили караул завтра вечером, в Хэллоуин, на параде и у костра.

– Не думаю, что это необходимо, – повторяет Вероника. – Полиции и так хлопот хватит с парадом. Ты можешь обходить дозором территорию, как и всегда на Хэллоуин, а Летти будет стеречь дом.

– Конечно, – соглашается Питер. – Но позвать полицию не помешает…

– Я СКАЗАЛА, НИКАКОЙ ПОЛИЦИИ!

Этот голос слишком громкий для хрупкой Вероники.

Питер и Летиция обмениваются взглядами, а потом Летиция молча начинает сметать мусор со стола. Я слышу, как Питер бормочет: «Да, мэм» – и, громко топая, выходит из библиотеки. Его шаги эхом отдаются в холле.

Я держу совок для Летиции, пока она сметает туда камни и стекло. На стекле брызги крови, среди камней видны комки грязи. Дыра в окне больше, чем мог бы пробить камень, получается, кто-то разбил стекло голыми руками и – теперь, когда все убрали, это видно – оставил на рукописи кровавые отпечатки пальцев.

– Все страницы на месте? – спрашивает Вероника, и ее дрожащий голос совсем не похож на голос властной хозяйки, каким она говорила минуту назад.

Летиция смотрит на окровавленные страницы, будто боится дотронуться. Если она не хочет, чтобы историю рассказали, это один из способов высказать свое мнение.

Беру страницы, листаю их, переворачиваю, проверяя номера на каждой. Дойдя до последней, я переворачиваю и ее, чтобы снова посмотреть на отпечатки пальцев в крови – и на этот раз замечаю надпись. Приходится поднять лист к свету, чтобы разобрать.

От тишины Вероника, похоже, нервничает еще больше.

– Что там? – требовательно спрашивает она, и теперь голос ее звучит ворчливо, гораздо старше ее лет. Это голос старухи. Смотрю на Летицию, не сомневаясь, что она тоже хочет избавить Веронику от всего этого, но она уже говорит:

– Судя по номерам, все страницы на месте. Но на одной есть надпись.

– И что, что там? – нетерпеливо торопит Вероника.

– «Кровавая Бесс вернется за тем, что считает своим».

Глава двадцать пятая

С дивана раздается хриплый скрежет, и я уже не сомневаюсь, что это последний вздох Вероники, что ее убило страшное послание Кровавой Бесс. Но, повернувшись к ней, я вижу ее лицо и понимаю, что она смеется.

– Какое… у местной молодежи… – выдавливает она, задыхаясь, – чувство юмора.

Смотрю на Летицию, гадая, стоит ли рассказывать Веронике о кровавых отпечатках пальцев. На местную молодежь не похоже. Но Летиция не смотрит мне в глаза, а просто забирает совок.

– Я вызову стекольщика, – коротко сообщает она, выходя из комнаты. – И скажу Питеру, чтобы пока заколотил окно.

Когда она уходит, я снова смотрю на стол. Грязь и стекло исчезли, но на дереве осталась полоска крови, и желудок сжимается. Кусок мрамора тоже перепачкан в крови, он, как сказал Питер, с кладбища. Но откуда ему знать, думаю я, переворачивая камень…

– Вы так и собираетесь стоять там и таращиться на осколки, – окликает меня Вероника, – или все же начнем работать?

Я не отвечаю – не могу отвести взгляда от лица, которое смотрит на меня в ответ. Это половинка головы ангела с кладбища – того самого, который снился мне ночью. И на нем тоже кровавые отпечатки.

– Мисс Кори, – снова зовет меня Вероника, на этот раз мягче. – Вы в порядке? Вам нужно время, чтобы прийти в себя?

– Прийти в себя? – как попугай повторяю я. Это просто совпадение, убеждаю себя я. Камень просто приснился мне, и что? Я бы запомнила, если бы разбила стекло, правда?

– Хотите сделать перерыв? – спрашивает Вероника.

– Нет, – отвечаю я, встряхнувшись. Заставляю себя собраться – точно это я разбита на кусочки и разбросана по столу. Беру свой блокнот для стенографии и сажусь на стул напротив писательницы. – Я готова.

«Джен начала „становиться Бесс“, как она это назвала, во вторую неделю сентября. Мы все поняли, что что-то изменилось, когда она не вернулась с дневного сеанса с моим отцом. Мы сидели в комнате отдыха, работали над одной из тех бесконечных головоломок в ожидании своих сеансов. Но потом пришла смотрительница и сказала, что все дневные сеансы отменены.

– Тогда мы можем выйти на улицу? – спросила я. И удивилась, когда она разрешила.

Должно быть, ее отвлекло то, что отец отклонился от своей драконовской мании всегда следовать расписанию.

Или, возможно, смотрительница хотела избавиться от нас. Открыв нам дверь на лужайку позади дома, она не стала следить за нами, а вернулась внутрь.

Я подошла к краю леса и остановилась, глядя вверх, на башню. Силуэт отца у окна был хорошо различим. Обычно, когда на кушетке перед ним лежал пациент, он отклонялся на спинку кресла и закрывал глаза. Но теперь он наклонился вперед, перед камерой на штативе, и, судя по напряженным мышцам на спине, жадно вслушивался в каждое слово.

– Мои сеансы он так никогда не слушает, – сказала Ли-Энн. – Как думаешь, что она ему рассказывает?

Я пожала плечами:

– Должно быть, она добавляет больше про секс. Чтобы он наверняка почувствовал себя некомфортно.

Ли-Энн вытаращилась на меня:

– Я бы побоялась так делать, ну, вдруг… если… ну ты понимаешь… – Она покраснела так, будто под ее кожей тлели угли.

– Если вдруг это разбудит сексуальное влечение моего отца? – предположила я. – Не волнуйся. Думаю, отец во всех нас видит скорее лабораторных мышей в большом лабиринте. И идея опубликовать свою книгу возбуждает его сильнее, чем возможность секса с одной из нас.

Я сказала это с непринужденной убежденностью, которой научилась у Джен, но Ли-Энн, похоже, не поверила.

– Ты говоришь в точности как она.

– Как кто?

– Джен, – с хитрой улыбкой ответила она. Не знаю, это был комплимент или подкол. Думаю, мы все хотели и звучать, и выглядеть, и вести себя как Джен. Все девушки начали завязывать рубашки униформы на талии и оставлять верхние пуговицы расстегнутыми, когда смотрительница отворачивалась.

Донна стащила из комнаты отдыха пару тупых ножниц и соорудила себе подобие хаотичной прически Джен, но стала напоминать скорее йоркширского терьера, после чего ее на неделю закрыли в изоляторе в качестве наказания. Ли-Энн одолжила у Джен темную подводку для глаз и так накрасилась, что стала напоминать енота, и смотрительница назвала ее потаскухой.

Чем больше мы становились похожи на Джен, тем меньше она сама была похожа на себя. Я думала, что она будет довольна вниманием моего отца и его доверчивостью, но нет.

– Он купился на все, что я рассказала, – сообщила она мне как-то ночью через решетку. – Даже спросил, почему, на мой взгляд, я пришла в „Джозефин“ – а я сказала, что меня тянуло туда, что я должна была найти тебя. И он спросил, – тут голос Джен стал хриплым и прозвучал жутко похоже на голос отца: – Это потому, что моя дочь – реинкарнация своей бабушки?

– А ты что ответила? – спросила я, прижавшись щекой к холодному линолеуму на полу.

– Я сказала – да, конечно, – зевнула Джен. – Так что тебе завтра придется постараться и внести свою лепту. Можем попрактиковаться, пока пишем книгу. Ты нашла блокнот?

Я пробралась в кладовку и взяла три толстых тетради, в которых экономка вела учет.

– У меня есть, да. Тебе нужно? – Я начала проталкивать тетрадь через вентиляционное отверстие, но Джен меня остановила.

– Нет, давай ты будешь писать. У тебя почерк лучше, и я так хочу спать… Я просто закрою глаза, и мы начнем с того, что наша героиня приезжает в Ненастный Перевал. Как мы ее назовем?

– Джен, – говорю я с внезапным вдохновением. – Незнакомка, которая приезжает в Ненастный Перевал, должна быть как Джейн Эйр, только Джен, как произносишь ты.

Когда она не ответила сразу, я подумала, что сказала что-то не то. Может, в книгах нельзя использовать настоящие имена. Глупая была идея, я испугалась, что настоящая Джен становилась Бесс, и тогда хотя бы на страницах книги у меня останется моя Джен.

– Ты, наверное, придумаешь что-то лучше, – начинаю я.

– Нет, – голос ее звучал будто эхом издалека, словно говорили сами стены. – Мне нравится, что это будет Джен. Знаешь, я же сама убрала букву „й“ оттуда. Мое настоящее имя пишется не так.

– А теперь будет так, – сказала я. – В нашей книге наши истории будут такими, какими мы хотим их видеть.

– Мне это нравится, – все более сонным голосом сказала она. – А девушку в башне мы назовем Вайолет, как тебя.

Так мы начали писать „Секрет Ненастного Перевала“ той ночью. Джен диктовала историю будто по памяти, будто все это уже происходило, а я записывала.

История, которую она рассказывала, была похожа на те старые книги, которые так любила миссис Вайнгартен: молодая девушка попадает в таинственный старый особняк и узнает его секреты. Но также это каким-то образом была и наша история. Когда Джен уставала, она произносила: „Так тяжело говорить чужим голосом, продолжай ты“.

И я подхватывала историю, читая вслух и записывая одновременно, будто кто-то диктовал ее мне. Этот голос остался со мной и на сеансах с отцом. Он думал, что загипнотизировал меня, и я его не переубеждала. Он пытался вернуть меня в ту ночь, когда умерла Анаис в отеле „Джозефин“, но вместо ответов я говорила ему глубоким замогильным голосом, который репетировала с Джен:

– Я и есть Джозефина!

Я рассказала ему про Кровавую Бесс и предупредила, что она все еще злится и жаждет мести. Было слышно, как он поспешно царапает что-то в блокноте под жужжание камеры. Приятно было оказаться той, кто диктует ему. Впервые в жизни я была тем, кто контролирует.

Но, похоже, на Джен ее притворство Бесс такого эффекта не оказывало. Она то уставала, засыпая за столом с головоломками во время отдыха, то нервничала, расхаживая взад-вперед по лужайке, точно тигр в клетке. Каждый раз, когда смотрительница оставляла нас одних, Джен убегала в лес. И я шла за ней, беспокоясь, как бы она не потерялась – или, видя взволнованный блеск в ее глазах, – как бы не убежала.

Я находила ее на детском кладбище: она сидела у могилы девочки, умершей сто лет назад. Джен оставляла там цветы и записки, которые придавливала сверху круглыми камнями. Однажды я застала ее плачущей.

– Что случилось? – спросила я.

– Все эти дети, – всхлипывая, ответила она, – умерли со своими матерями, потому что никому они были не нужны! Ты же знаешь, что такое „Приюты Магдалины“? Они помещают туда девушек, которые не подходят на роль матери, потому что они падшие женщины, а потом дают им и их детям умереть.

– Это было очень давно, – мягко ответила я. – Джозефина Хейл реформировала приют…

– В самом деле? – не согласилась Джен. – Я разговаривала с твоим отцом, и он сказал, что идея Джозефины заключалась в том, чтобы забрать девушек из семей, чтобы на них не оказывали дурное влияние. А затем она взяла и вышла замуж за Эдгара Брайса, этого евгеника! Он хотел оставлять девушек здесь на всю жизнь, чтобы они не передали никому свои дефективные гены. Он хотел их стерилизовать. Поэтому Бесс его и убила.

– Ты не знаешь этого наверняка, – возразила я. – В дневнике такого не было…

– Я знаю это здесь, – ответила на, хлопая себя по груди. – Она сделала это, чтобы спасти других девушек и чтобы спасти Джозефину, потому что он хотел упрятать и ее тоже…

– Это неправда, – снова возразила я, но слишком тихим шепотом. Всю жизнь я росла, слушая истории про свою бабушку и Кровавую Бесс, истории, в которых было что-то неприглядное, будто это Джозефина была виновата в том, что Кровавая Бесс убила Эдгара Брайса и повесилась в башне. Возможно, с Джозефиной было что-то не так, раз она навлекла на себя такую трагедию. В конце концов, посмотрите на ее дочь, мою мать, – она стала неуравновешенной, психически больной, безумной. Я видела, как отец смотрел на меня, словно проверяя, передалась ли мне эта зараза через кровь. Так на меня смотрела Джен. Будто это я была сумасшедшей, в то время как она сама стояла на коленях у могилы ребенка, умершего сто лет назад, с испачканными в земле руками, которыми она выкапывала камни, чтобы прижать записки для мертвецов.

– Это Бесс была безумной, а не Джозефина, – сказала я.

Глаза Джен так сильно расширились, что я увидела их белки, а пальцы судорожно сжали камень – грубый кусок мрамора, который, должно быть, отломился от одной из статуй, и на мгновение я подумала, что она бросит его в меня. Но вместо этого она посмотрела на камень, будто забыла про него, и покачала головой. Я увидела в камне лицо и поняла, что это головка разбитого ангела с детской могилы. При виде него желудок сжался, но Джен улыбалась.

– Это не ты сейчас говоришь, а Джозефина. Она все еще находится под влиянием доктора Брайса, даже в загробной жизни. Но не волнуйся, я знаю, что нам делать. Мы должны призвать Кровавую Бесс, чтобы она освободила ее – и нас тоже. А для этого нам нужно развести костер в ночь на Хэллоуин».

Я жду, чтобы Вероника продолжила, и чувствую себя Вайолет, которая стоит на кладбище рядом с Джен и видит, как та хватает мраморную голову ангела. «Ту же самую, что лежала на столе?» – гадаю я. Совпадение ли это, что в сегодняшней части истории появилась та самая голова, которой этой ночью разбили окно в библиотеке? Могла ли Вероника сама бросить ее в окно ночью? Но очень сложно представить, как слепая Вероника бредет по лабиринту в темноте. Она могла попросить Летицию или Питера об этом, а теперь вставила в историю, чтобы… что? Напугать меня? Но зачем?

Голова кружится все сильнее, мысли летают по кругу.

Наконец Вероника произносит:

– Думаю, костер мы оставим до следующего раза. Надо освободить комнату, чтобы Питер смог заколотить окно. Я попрошу его перенести пишущую машинку к вам в комнату, чтобы вы могли напечатать страницы сегодня днем. Остаток утра можете отдыхать.

Я жду, пока она выйдет из библиотеки, и бросаюсь к столу, изучить кусок мрамора. Он в точности похож на тот, что держала Джен на кладбище, и на тот, который мне снился. Я смотрю на него, не отрываясь, боясь прикоснуться, чтобы не оставить свои отпечатки – разве что они уже там есть…

Пальцы покалывает от воспоминаний, каким был камень во сне – гладкая часть, которая так аккуратно поместилась в ладонь, и шершавая, которую я обхватила пальцами. Гладкая часть – лицо, с загадочной полуулыбкой на губах, будто ангел скрывает какой-то секрет. Это может быть тот ангелок с детского кладбища, но это не значит, что я взяла его прошлой ночью или что это я бросила его в окно.

«Думаешь, это просто совпадение, что тебе приснилось, что ты была на кладбище, а потом кто-то бросил голову ангела в окно?»

Я уже совершала нечто жестокое, когда ходила во сне.

В моей последней приемной семье ко мне постоянно приставала одна девочка, Сабрина. Она воображала себя королевой готов, всегда одевалась в обтягивающие черные платья и рваные колготки, выбирала фиолетовый лак для ногтей и помаду. У нее были длинные черные волосы, она заплетала их в косы с фиолетовыми лентами.

И она любила «Секрет Ненастного Перевала». Она всегда вела себя так, будто была экспертом по книге и постоянно рассказывала мне, о чем она на самом деле. Но я видела, что в действительности она завидует моей книге в твердом переплете с оригинальной суперобложкой и вшитой фиолетовой лентой. Однажды моя книга исчезла. Я пошла к нашей приемной матери и сказала ей, что это Сабрина взяла ее и что я точно это знаю. В ответ мне сказали, что я никогда не должна обвинять кого-либо без доказательств (хотя она сама постоянно так с нами и поступала). Она созвала собрание и распиналась о честности, порядочности и доверии. Затем объявила, что мы все находимся под домашним арестом, пока пропавшую книгу не вернут. Все, включая меня.

Это было так несправедливо! У меня была назначена встреча с матерью, но ее отменили. Прошло три дня, а книгу так и не вернули.

Я услышала, как Сабрина шепчется с другими, что я все выдумала и что сама спрятала свою драгоценную книгу, чтобы привлечь к себе внимание. «Она вела себя так, будто сама написала эту книгу».

Той ночью мне снова приснился сон о чудище из тумана, только в этот раз, когда зверь прыгнул на меня, я повернулась и бросилась на него с ножницами, которые каким-то образом оказались у меня в руке. Прямо как у Кровавой Бесс.

Когда я проснулась, оказалось, что стою в коридоре, босиком и в ночной рубашке.

Кто-то кричал. Я опустила голову и увидела, что у меня в руке две вещи: ножницы и длинная толстая коса, переплетенная фиолетовыми лентами. Мой экземпляр «Секрета Ненастного Перевала» лежал на полу рядом с плачущей и остриженной Сабриной.

Я снова убежала из дома, на следующий же день. И когда меня поймали, то уже отправили в Вудбридж.

Подбираю мраморную голову. Плавный изгиб щеки ангела идеально ложится в ладонь, а пальцы скользят по грубым бороздкам, где голова разбилась, словно ее сделали как раз для моей руки. Поднимаю мрамор, покачиваю на руке, прикидывая вес. Ощущение знакомое. И, более того, оно мне нравится.

Глава двадцать шестая

Это могла быть я. Я могла дойти во сне до Тропы, взять тот камень и бросить в окно. Если Вероника передумает и пошлет за полицией, отпечатки пальцев могут совпасть с моими. Кладу кусок мрамора в рюкзак вместе с окровавленными страницами и бегу по лестнице в свою комнату. Тяжелый камень бьет по бедру. Засовываю одежду в рюкзак, кладу туда ноутбук и оставшиеся наличные – на всякий случай. Не уверена, к какому «случаю» я готовлюсь, но когда тихонько спускаюсь по лестнице, чувствую знакомые мурашки и зуд в ногах, как всегда перед тем, как я убегала.

«И куда ты пойдешь?» – спрашивают мои гулкие шаги.

«Когда это тебя останавливало?» – спрашивают они снова.

Дойдя до холла, я слышу голос из кухни.

– Я же говорила, что было ошибкой ее пускать… – Затем долгая пауза, и я изо всех сил прислушиваюсь, что скажут в ответ. Но ничего не слышно. Летиция, наверное, разговаривает по телефону. Я уже собираюсь выйти, когда она снова заговаривает, и я примерзаю к полу.

– Она воскрешает историю, мы не можем этого допустить… она должна уйти…

В прихожей раздается какой-то шум, там кто-то есть. Судя по тяжелым шагам, это, скорее всего, Питер Симс. Не хочу, чтобы он застал меня за подслушиванием, поэтому выбегаю за дверь, и слова Летиции звенят в ушах.

Что я воскрешаю? Кровавую Бесс, как предполагает жуткое сообщение на листе? Или это просто уловка, чтобы отпугнуть меня?

Что ж, она сработала.

Бегу вниз по склону, не останавливаясь, пока не оказываюсь по ту сторону ворот. Если Летиция хотела избавиться от меня, нет способа лучше, чем представить все так, что я начала совершать преступления во сне. Но почему она так сильно хочет, чтобы я уехала? Боится, что в новой книге раскроется, что она и есть Ли-Энн? Но про это как будто все и так знают – как минимум, Марта Конвэй, да и Летиция уже отбыла срок за поджог дома с отчимом внутри.

Но что, если это был не последний пожар, который она устроила? Что, если это Летиция устроила пожар, в котором погиб доктор Синклер и, вероятно, Джейн Розен? Я могу представить Ли-Энн и угольки, разгорающиеся под ее кожей, нарастающее волнение от готовящегося на Хэллоуин костра и как она идет к башне с горящим факелом.

Картинка выходит такой яркой, что я практически чувствую запах дыма… и я действительно его чувствую. Оглядываюсь на холм, в сторону поместья, боясь увидеть пламя над деревьями, но затем слышу потрескивание позади себя. Поворачиваюсь и вижу, что звук идет из сада за фермерским киоском, где женщина в толстом свитере и куртке сжигает листья в жестяном мусорном баке.

Увидев, что я смотрю на нее, она радостно машет мне рукой.

– Готовлюсь к костру на Хэллоуин! – кричит она. – Увидимся там!

«Неужели весь город сошел с ума?» – гадаю я, проходя мимо плаката, на котором изображена женщина в красном плаще, похожая на ведьму, с рекламой завтрашнего хэллоуинского парада и костра. Конечно, в большинстве городов на севере штата так или иначе празднуют Хэллоуин. Но почему Уайлдклифф-на-Гудзоне намеренно связал свой праздник с сумасшедшей, которая сто лет назад убила главного врача местной психиатрической больницы, а затем повесилась? И как будто этого недостаточно, эта же сумасшедшая вдохновила молодую женщину с психическими проблемами поджечь больницу тридцать лет назад. А теперь они отмечают это событие костром!

Можно было подумать, что они выберут другой символ для своего города.

С тоской вдыхаю аромат кофе у кафе «Хлеба и зрелищ», но очередь слишком длинная, поэтому я спешу в библиотеку, которая, как оказывается, превратилась во что-то вроде декораций со спецэффектами для малобюджетного фильма ужасов. Машут кожаными крыльями летучие мыши, над стопками книг висят гигантские ведьмы из папье-маше и тыквы-фонари. Группа пожилых женщин сидит за столом, пришивая пайетки на красную ткань. Это могла быть встреча клуба швей-любительниц, но, подойдя ближе, я вижу, что красные блестки образуют узор из брызг крови.

– Вот ты где! – восклицает женщина в маске и с кошачьими ушками, словно я опоздала на шабаш. Когда она хватает меня за руку и сжимает, впившись накрашенными ногтями, я узнаю Марту Конвэй. – Я надеялась, что ты придешь сегодня. Хочу с тобой кое о чем поговорить.

Она утаскивает меня в свой маленький кабинет, ворча о пайетках на ковре и отпечатках клея от папье-маше на стене.

– Каждый год эти любители костюмов и марионеток обещают, что будут сидеть в общей комнате в подвале, и каждый год они распространяются по всему первому этажу, как черная плесень.

– Похоже, парад – большое событие, – замечаю я, ища место, чтобы сесть. Все поверхности завалены книгами. Марта освобождает мне местечко и закатывает глаза.

– Полный кошмар, – жалуется она, садясь за стол и снимая маску, но оставив кошачьи ушки. Я тоже сажусь и прижимаю к себе рюкзак. – Все начиналось как оригинальный маленький фестиваль, но с каждым годом он все разрастается. Люди приезжают из Нью-Йорка и соседних городков, толпа выстраивается на тротуарах за несколько часов до парада. Два года назад не смогли справиться с костром, и огонь практически уничтожил низину. Слава богу, пожарная служба справилась, но все равно, это только вопрос времени, прежде чем кто-то погибнет. Какая-то массовая истерия… кстати, о ней. – Она стучит по клавиатуре, а потом поворачивает экран ко мне. – Я все думала, сможешь ли ты это объяснить?

Я уже боюсь, что она услышала про проникновение в особняк, но картинка на экране еще хуже. Там изображение женщины в длинной красной мантии и белой маске в виде черепа. В руках у нее пара окровавленных ножниц. Подпись гласит: «Кровавая Бесс вернулась и идет за тобой».

Я пытаюсь перевести все в шутку:

– Это тот же аккаунт, который я показывала тебе пару дней назад. Просто какой-то ярый фанат…

– Посмотри на фон, – подсказывает Марта.

Я нажимаю на кнопку увеличения, чтобы разглядеть темный размытый фон. Становится видна вторая Бесс – она повсюду! – но тут я понимаю, что это лишь отражение. Она стоит в темноте у светящегося окна. Прищурившись, я пытаюсь разглядеть размытые очертания, вижу зеленый шар, какой-то громоздкий черный предмет… Перелистываю на следующую фотографию. Здесь фон четче, потому что фигура подошла ближе к окну. По ракурсу камеры я понимаю, что она фотографирует себя, и фон уже различим. Зеленый шар оказывается лампой с зеленым абажуром, а черный предмет – пишущей машинкой.

– Это библиотека «Ненастного Перевала», – говорю я. – А это стол, за которым я работаю. Кто-то вчера вечером разбил окно.

– Я знаю, – отвечает Марта. – Перелистни фотографию.

Делаю, как она говорит, и ахаю.

Следующим идет видеоролик, на котором камень летит в окно и разбивает стекло. Подпись сообщает: «Кровавая Бесс забирает свою историю обратно».

– Черт! – восклицаю я. – Она засняла собственное преступление!

– Почему ты думаешь, что это женщина?

Качаю головой:

– Не знаю. – Это может быть Летиция? Но я почему-то не могу представить, чтобы экономка выкладывала посты в соцсети. А вот кое-кого другого представить могу. – Думаю, это может быть кто-то из моих коллег из издательства. Хэдли Фишер. Как только я увидела эти посты от Кровавой Бесс, сразу подумала, что за ними стоит она. Хэдли работает над книгой про Кровавую Бесс и ту девушку, которая умерла в «Джозефин», так что вполне могу представить, как она выкладывает посты под ником Кровавая Бесс для рекламы. Но никогда бы не подумала, что она приедет сюда.

– Думаешь, кто-то из твоих коллег ворвался в поместье? – скептически переспрашивает Марта.

– Знаю, звучит безумно… ты не против, если я напишу пару сообщений отсюда? – Я выглядываю из ее кабинета: снаружи какая-то женщина примеряет один из плащей Кровавой Бесс, и по коже ползут мурашки.

– Конечно, ни в чем себе не отказывай.

Она снова надевает маску и оставляет меня одну в своем кабинете – жутко доверчиво с ее стороны. Открываю электронную почту и сначала пишу Аттикусу, прикрепив ссылку на последний пост с фотографией.

«Какого черта, Аттикус? Ты не знаешь, не стоит ли за этим Хэдли?»

Потом открываю письмо от Кертиса, где он спрашивает, есть ли еще главы, и чувствую укол вины. Он доверился мне, отправил меня сюда, а я все испортила. Меньшее, что я могу сделать, – это напечатать сегодняшние главы.

Выглядываю из стеклянной двери и вижу, что Марта занята с группой шумных детишек, которые разбрасывают пайетки по всей комнате. В кабинет она вернется не скоро. Быстро печатаю новые главы и отправляю их Кертису.

Отрываюсь от ноутбука и смотрю на всех Кровавых Бесс в библиотеке и вспоминаю слова Джен: «Мы должны призвать Кровавую Бесс, чтобы она освободила ее – и нас тоже. А для этого нам нужно развести костер в ночь на Хэллоуин».

Что, если Джен удалось? Что, если она действительно призвала мстительный дух Кровавой Бесс и та все еще здесь?

Снова перечитываю страницы, гадая, что же происходило с Джен. Она на самом деле верила, что является реинкарнацией Кровавой Бесс? Вот почему моя мать начала сходить с ума?

И тут я кое-что вспоминаю. Записи. Доктор Синклер записывал на видео свои сеансы. Если бы я могла их найти… Но если кассеты хранились в его кабинете, то точно сгорели при пожаре.

Кроме той, что забрала Джен. Куда делась та кассета?

Пока я над этим размышляю, на телефон приходит уведомление. «Кровавая Бесс» отметила меня на очередной публикации. Это селфи фигуры в маске-черепе и красном плаще, с парой ножниц и подписью: «Увидимся завтра на параде».

Я чувствую такой же всплеск адреналина, как когда одна из девушек в Вудбридже бросала мне вызов. Борись или беги.

Я выбирала бегство, если могла, и могу выбрать сейчас. Могу снять все деньги со счета и сесть на поезд до Канады. Начать сначала. Это у меня хорошо получается. Этому меня научила мама.

От чего бежала она? Что случилось с ней здесь?

Если я сбегу сейчас, то никогда не узнаю.

Нажимаю на комментарий и пишу ответ: «Я буду там».

Глава двадцать седьмая

Снаружи поднялся холодный ветер, он сметает сухие листья в водовороты вдоль улицы, ловит фиолетовые ленты, которые обвязали вокруг каждого фонарного столба. В городе застыло тихое ожидание, будто перед прибытием почетного гостя.

Кровавой Бесс.

Что произошло здесь сто лет назад, что оставило такой неизгладимый отпечаток на этом месте, раз они призывают дух убийцы, будто это какая-то местная героиня? Что так притягивало к ней Джен, раз она захотела вызвать ее? И кто сейчас притворяется ею?

Иду вверх по Ривер-роуд, с реки начинает наползать туман, а в голове крутятся разные варианты. Может ли моя мать выкладывать эти посты от имени Кровавой Бесс? Может, это ее странный, извращенный способ связаться со мной?

Но моя мать ненавидела интернет и не доверяла ему. И никогда бы не завела себе аккаунт в соцсетях.

Может ли это быть Летиция? Она враждебно относилась ко мне с самого начала. Но стала бы она выставлять на всеобщее обозрение Ненастный Перевал и Веронику? Она вообще знает, как выкладывать фото?

Если не она, то кто тогда? Хэдли? В соцсетях она разбирается прекрасно, и я вполне могу представить, что она придумала такую идею для рекламы своей книги, где превращает Кровавую Бесс в интернет-мем. Но могла ли она ворваться в поместье прошлой ночью? И она действительно собирается ждать меня на параде с ножницами?

Даже моему параноидальному мозгу это кажется чересчур, но кто-то же это сделал – если только не я сама, во сне.

Останавливаюсь у края дороги, прижимаюсь к каменной стене, чтобы снова не сбиться с пути, вытягиваю руку, чтобы сохранить равновесие. Под плющом камни такого же цвета, как туман, и на мгновение мелькает ужасная мысль, что моя рука сейчас пройдет сквозь стену и что ничего прочного в этом изменчивом месте больше нет, в том числе меня самой.

И тут мой худший кошмар сбывается. Рука проходит сквозь стену, будто я стала бесплотным духом. Призраком Ненастного Перевала. Потому что самым страшным в моем кошмаре про чудище из тумана было не само чудище. А то, что я терялась в тумане настолько, что уже не различала, где реальность – и реальна ли я сама.

Кровь стучит в ушах, я отдергиваю дрожащую руку и отвожу в сторону плющ. В стене есть трещина шириной с полметра или больше.

Заглядываю в нее и вижу, что через нее можно пройти насквозь. Что-то застряло в плюще с той стороны. Протискиваюсь через камни, ненавидя ощущение, когда стены давят со всех сторон, и выдергиваю кусок ткани из плюща. Красный с пайетками – лоскут ткани от костюма Кровавой Бесс. Точно такой же, как тот, что на выложенной фотографии.

В холле стоит корзина с запиской от Летиции, в которой она пишет, что мисс Сент-Клэр рано легла спать и ожидает меня завтра ровно в восемь утра. Я рада, что прямо сейчас мне не придется ни с кем разговаривать. Поднимаюсь по изогнутой лестнице в свою комнату, и шаги эхом отдаются от мраморных полов, точно вокруг – склеп, а все обитатели Ненастного Перевала на самом деле давно мертвы, и я действительно призрак в этом доме.

Запираю дверь в свою комнату, но на двери на чердак замка нет, поэтому я поднимаюсь наверх, проверить, что там никто не затаился. Проверяю за коробками и мебелью, а потом заставляю себя открыть дверцы шкафа. И вздрагиваю при виде красного плаща, хотя и знала, что он там. Но разве он не висел дальше справа? Могла ли я надеть его прошлой ночью и бродить по территории?

Провожу руками вверх-вниз, от прикосновения кожа покрывается мурашками. Ищу, нет ли вырванного куска, как тот, что я нашла у стены, но его нет. Кроме того, этот плащ из тонкой мягкой шерсти, а не из дешевого полиэстра, расшитого пайетками. Несмотря на отвращение от прикосновения, я чувствую облегчение. Это единственный плащ Кровавой Бесс, который я могла бы надеть. Раз это не тот, который был на нарушителе, проникшем сквозь брешь в стене, значит, это не тот, в котором была фигура на снимке. Получается, окно разбила не я.

Спускаюсь обратно по лестнице, закрываю дверь и на всякий случай подпираю ручку стулом – вдруг плащ оживет, спустится по лестнице и попробует задушить меня во сне.

Или вдруг я проснусь ночью, пойду во сне наверх и надену плащ Кровавой Бесс…

Во сне я бегу по Тропе, за мной гонится чудище из тумана, уже почти хватая за пятки. Я чувствую его горячее дыхание на босых ногах и вижу, как оно облачками поднимается от земли и растворяется между деревьев. Мне нужно добраться до утеса, прежде чем оно догонит меня, но я спотыкаюсь о ветку и больно ударяюсь о землю. Руки шарят по грязи в поисках опоры и нащупывают кусок мрамора, который помещается в руке так удобно, будто был сделан для нее. Поворачиваюсь лицом к зверю, занеся камень, чтобы разбить его голову – но передо мной уже не чудище из тумана.

Надо мной склонилась женщина. Половина лица ее на свету, другая в тени… нет, вдруг понимаю я, когда она протягивает руки, ее лицо расколото пополам. У нее только половина лица.

Вздрагиваю, проснувшись от ужасного образа, и понимаю, что я уже не в своей постели. Я снаружи, лежу на холодной твердой земле. Лихорадочно оглядываюсь, ища женщину с половиной лица, но вместо этого вижу покосившиеся надгробные плиты, белеющие в лунном свете. Я на детском кладбище. И как я сюда попала? Сажусь и замечаю, что в руке у меня головка ангела, и сжала я ее так сильно, что руку свело судорогой и пальцы разжимаются с трудом. Наверное, я вытащила ее из рюкзака и во сне пошла на кладбище. И прошлой ночью, когда разбили окно в библиотеке, я сделала то же самое?

Нет, нет, нет! Я бы запомнила.

Поднимаюсь на ноги и оглядываюсь. Никого. Убираю камень в карман спортивных штанов – слава богу, что я спала не в тонкой ночной рубашке – и выхожу с кладбища. Обхожу статую Цербера по большому кругу, но потом оборачиваюсь. Три разинутых пасти рычат на меня. Не отсюда ли появилось чудище из тумана в моих кошмарах? Но как, если я никогда не была здесь?

Разве что на самом деле была.

Если моя мать – Джен, она могла возвращаться сюда и привезти меня с собой, когда я была еще совсем маленькой.

Большинство моих детских воспоминаний – размытые очертания номеров мотелей и автобусных остановок. Мне было восемь, когда моя мать попала в тюрьму и я оказалась под опекой государства в приемной семье. Она могла привезти меня сюда – и что потом?

Что она хотела здесь найти?

«Они украли мою историю».

Она вернулась, чтобы встретиться с Вероникой и потребовать признания ее роли в написании «Секрета Ненастного Перевала»? И что, Вероника приняла ее с распростертыми объятиями? Предложила разделить доход от книги, которую они написали вместе, и предложила жить в ее огромном доме вместе с ребенком?

Или спустила на нее собак и прогнала из поместья?

Смотрю на скалящегося зверя, заставляя себя вспомнить, как я бежала через лес… и вспоминаю.

Я чувствую, как рука матери сжимает мою, как мы бежим по неровной земле, чувствую туман на лице, как горячее дыхание. А потом я вижу ее – мою мать, как она останавливается здесь, и рычащая собака подпрыгивает, чтобы схватить ее за запястье… Нет. Это мама потянулась в пасть собаки, и ее рука исчезла между ее челюстей…

Делаю шаг вперед, протягиваю руку – медленно, словно боюсь, что каменное чудище ее откусит. Касаюсь его каменной морды, проверить, что оно не живое, а потом, напрягая каждый мускул в теле, чтобы не броситься прочь, скольжу рукой вниз по холодному темному горлу. Каменные зубы царапают кожу, что-то мягкое и влажное скользит по руке. Кончики пальцев касаются чего-то скользкого и комковатого, раздается хруст. Я хватаю это что-то и тяну, уже представляя себе внутренности, и гниющее мясо, и кровавый обрубок там, где раньше была моя рука, и наконец вытаскиваю свой трофей.

В лунном свете видно, что это пачка сигарет, «Мальборо Лайтс», размякших в одну сплошную массу.

Вот где Джен прятала свои сигареты. Подношу то, что раньше было пачкой, ближе к глазам и замечаю, что внутри целлофановой обертки кусочек бумаги. Вода просочилась внутрь, в складки целлофана, и первую и последнюю строку прочитать нельзя. Но центр вполне различим.

«Я просто хотела вернуться и все объяснить», – написано наклонным, похожим на детский почерком моей матери.

Глава двадцать восьмая

Следующим утром захожу в библиотеку ровно в тот момент, когда часы пробивают восемь и, не говоря ни слова, сажусь на стул напротив Вероники. Внутри меня полыхает столько ярости, что странно, как еще стул не загорается. Не сомневаюсь, она почувствует мой гнев, даже не видя меня, ощутит исходящий от меня жар. Со вчерашнего вечера он только усилился, огонь разгорался все сильнее, стоило мне вспомнить об одном: моя мать пришла сюда поговорить, а Вероника натравила на нее собак.

Вероника украла книгу, которую они написали вместе, а теперь делает из Джен злодейку во второй части. Переворачиваю блокнот на чистую страницу.

– На чем мы остановились? – спрашивает Вероника вместо приветствия.

– Джен говорила о костре, – сухо отвечаю я.

Вероника кивает, судя по всему, не удивленная моим кратким ответом, и продолжает рассказ.

«За неделю до Хэллоуина я проснулась от криков, которые доносились из соседней комнаты. По ночам слышать крики было обычным делом. Девушкам из Ненастного Перевала нередко снились кошмары, а все эти разговоры Джен про Кровавую Бесс вызвали шквал видений: лицо Бесс в зеркалах и окнах, ее тело, висящее в шкафу, Бесс, притаившаяся под нашими кроватями.

Но сейчас они звучали по-другому. Было больше похоже на крик раненого животного. Я соскользнула с кровати и присела у вентиляционного отверстия, зовя Джен, потом Дороти, но мой голос было почти не различить. Потом я услышала, как кто-то колотит в дверь в соседней комнате и зовет на помощь. Голос был похож на Дороти, значит, кричала Джен. Я подбежала к двери и при помощи плоской ламинированной карточки, как научила меня Джен, открыла дверь, уже не думая о том, что меня увидят смотрительница или ночной сторож, которые должны уже вот-вот прибежать. Таким же образом я открыла дверь в комнату Джен и Дороти. Дороти вылетела оттуда, точно за ней кто-то гнался, а я вошла внутрь.

Джен лежала на полу, извиваясь в пятне лунного света из зарешеченного окна. Она как будто оказалась в заточении в клетке из лунного света и теней.

Моей первой мыслью было, что ее телом завладела Кровавая Бесс и теперь она пытается вырваться наружу.

А потом я почувствовала запах крови.

Я опустилась на колени рядом с ней, схватила ее за руку и позвала по имени.

– Что такое, Джен? Где болит? – Я провела рукой по ее плечам, груди и животу в поисках ран, и почувствовала, как что-то шевельнулось под кожей.

Это была Кровавая Бесс. Джен пригласила ее, а теперь она хотела выбраться…

– В сторону! – крикнул кто-то.

Я подняла голову и увидела на пороге смотрительницу и ночного сторожа Симса, но не пошевелилась. Что они сделают с ней, когда узнают? Я схватила ладонь Джен, а она сжала мою так сильно, что я почувствовала, как кости скрежещут друг о друга. Неожиданно комнату затопил свет. Моргая от неожиданной яркости, я увидела залитую кровью ночную рубашку Джен, а потом кто-то оттащил меня. Я услышала крики отца, а затем смотрительница с отвращением сказала:

– У нее роды, явно преждевременные – она точно потеряет ребенка.

– Нет! – закричала Джен, дергая меня за руку и притягивая мое лицо к себе. – Я не могу ее потерять! Не дай им забрать ее…

Ее тело вновь забилось в судорогах, но она сказала достаточно. Она знала. Все эти месяцы она знала, что беременна, но мне не сказала. Она скрывала – а я не видела. Я сжала ее руку в ответ.

– Я не дам им забрать ее, – пообещала я.

Отец велел мне уйти, но я отказалась. Я осталась рядом с ней. Смотрительница заявила, что „Скорая“ вряд ли приедет вовремя. Она выгнала Симса и моего отца из комнаты, послала их за полотенцами и горячей водой, потом раздвинула ноги Джен и сделала что-то, отчего та выругалась и плюнула. Смотрительница наклонилась и ударила ее по лицу.

– Заткнись. Ты сама навлекла это на себя, и теперь тебе придется родить бедняжку, живой или мертвой.

После этого Джен не кричала. Она стонала, тужилась и кряхтела, и длилось это по ощущениям часы, пока наконец смотрительница не объявила:

– Появилась. – А потом она уже заворачивала что-то в полотенца.

– Она… она… – пролепетала Джен.

Я посмотрела на сверток в руках настоятельницы. В складках полотенца виднелось лишь крошечное, сморщенное и посиневшее личико.

– Так лучше, – заявила смотрительница, почти, но все же не мягко.

Я забрала у нее сверток, стерла кровь с лица малышки, растерла ее холодные ручки и ножки. Потом Джен спрашивала меня, откуда я знала, что делать, но я не могла объяснить. Что-то перехватило контроль надо мной. Я просто знала, что не могу позволить этой крошечной искорке жизни, этой частичке Джен – присоединиться к младенцам на детском кладбище. И я видела, как личико малышки постепенно порозовело, и она закричала. Я смотрела на ее личико, и внутри меня что-то шевельнулось.

– Дай ее мне! – воскликнула Джен.

Но уже приехала скорая помощь, и врачи заполнили комнату. Один забрал у меня ребенка, двое других склонились над Джен. Отец схватил меня за локоть и вытащил в коридор.

– Ты знала об этом? – потребовал ответа он.

Я покачала головой.

– Ты знаешь, кто отец?

Я снова покачала головой, хотя не сомневалась, что это Ганн – ни с кем другим я ее не видела.

– В свидетельстве укажем „Отец неизвестен“. – Потом он посмотрел на меня, будто выискивая признаки беременности. Но с тех пор, как Джен предупредила меня про Кейси, я больше ни с кем не встречалась. Отец поморщился при виде крови на моей пижаме. – Иди, приведи себя в порядок, – велел он, а сам пошел за врачами, уносящими Джен на носилках.

Я попыталась пройти следом, но смотрительница не пустила меня, сказала, что в машину скорой помощи меня не пустят. Тогда я пошла в ванную в конце коридора, сняла с себя окровавленную пижаму, а потом встала под горячий душ и стояла, пока вода не стала чистой и холодной, а моя кожа не посинела, как у младенца Джен. Потом я закуталась в полотенца, растерла кожу, как растирала кожу ребенка, словно пытаясь вернуть к жизни и себя. А вновь оказавшись в своей комнате, увидела на своей постели Дороти.

– Она сказала, что больше не вернется в ту комнату, – объяснила Ли-Энн. – Сказала, что там пахнет кровью, но я думаю, что она просто боится оставаться одна. Ты можешь спать в моей кровати, если хочешь.

Я покачала головой и сказала, что посплю в комнате Джен.

– Как думаешь, что будет дальше? – спросила она, пока я переодевалась в чистую пижаму. – Думаешь, они позволят ей оставить ребенка?

– Девочку, – сказала я. – Это девочка. – И повернулась к двери. – А вы думаете, Джен позволит им забрать то, что принадлежит ей?

Я спала в кровати Джен каждую ночь, пока через три дня она не вернулась из больницы. Но и потом ее поселили не в прежней комнате, а в моей старой спальне наверху.

– Пока не будет все подготовлено для младенца, – сказал тогда отец. – Можешь остаться с ней, если хочешь, но едва ли сможешь поспать.

Я бросилась в свою старую комнату так быстро, как только могла, и увидела Джен сидящей на моей кровати с одной из моих книг в руках.

– О, хорошо, – сказала она, увидев меня. – Ты принесла тетради? Можем закончить „Секрет Ненастного Перевала“, пока мы здесь.

Я огляделась в поисках ребенка, боясь, что они уже забрали его у нее, но малышка спала в люльке.

– Осторожно, не разбуди ее, – предупредила Джен. – Я только что успокоила маленького монстра.

„Маленький монстр“, закутанный в одеялки, казался меньше, чем в день рождения. Достаточно ли она ест, задумалась я. Мне ужасно хотелось взять ее на руки.

– Я нашла у тебя в столе тетради, – сказала Джен. – Можем начать писать в новой, пока ты не заберешь те. Из меня так и лезут идеи.

Я покосилась на нее, и она рассмеялась, забыв про собственную просьбу вести себя потише.

– Ты бы видела свое лицо! – воскликнула она. – Правда, ты будто ребенка никогда не видела.

– Ты знала? – спросила я.

Она пожала плечами.

– У меня всегда были нерегулярные месячные. Врач в больнице сказал, что у меня, скорее всего, был недостаток веса, и сами роды оказались преждевременными. Теперь они ждут, пока она немного подрастет, чтобы отдать на удочерение.

– Ты не оставишь ее?

Джен снова пожала плечами, и я заметила, какой худенькой она выглядит в объемной фланелевой рубашке – одной из моих. Кости у нее торчали почти как лезвия, и взгляд снова стал тем, одурманенным.

– Они давали тебе обезболивающее? – спросила я.

– Нет, не повезло, – сказала она. – Пока я кормлю грудью, нельзя, – скривилась она. – А теперь бери тетрадку. Бесс хочет, чтобы ее историю услышали.

Следующие три дня я сидела с Джен и записывала под диктовку. Она никогда не останавливалась, не спрашивала моего мнения и не давала мне шанса самой что-то написать. История лилась из нее, как будто после родов внутри нее прорвало плотину. Может быть, думала я, украдкой поглядывая на необычайно тихого ребенка, она родила Кровавую Бесс.

Когда я спросила, как она назвала девочку, Джен сказала, что нет смысла давать ей имя, потому что ее скоро заберут. А когда я уточнила, не стоит ли рассказать Ганну, Джен покачала головой.

– Будет лучше, если он не узнает. Ганн может сойти с ума, как в ту ночь, когда умерла Анаис. Разве с таким человеком можно растить ребенка?

Я уставилась на нее. Это было совсем не похоже на Джен.

– Хочешь сказать, что мы не станем устраивать костер? – спросила я. – И не уедем?

– А куда мы пойдем? Твой отец сказал, что я делаю успехи. Через год, возможно, я смогу поступить в колледж – и ты тоже. А пока мы можем закончить книгу…

Когда она увидела, что я смотрю на нее, не отводя глаз, то резко фыркнула:

– Ты даже не знаешь, как тебе повезло, что у тебя такой дом. Я выросла в лачуге. Так почему бы мне для разнообразия не пожить в хорошем месте?

На следующий день смотрительница сказала, что отец ждет ее в башне вместе с ребенком.

– Приехали монахини из Сент-Олбан, – сказала она.

Я взглянула на Джен, чтобы увидеть ее реакцию, но она лишь попросила передать ей „ребенка“. Я предложила пойти вместе с ней, но смотрительница велела присоединиться к девушкам на лужайке.

День был холодный – слишком холодный для прогулок, но смотрительница хотела выгнать всех на улицу, чтобы спокойно стоять у лестницы и подслушивать. Едва выйдя, я сразу направилась в лес, не обращая внимания на взгляды девушек.

Я бежала по Тропе до самого кладбища. Я знала, что где-то там Джен прячет сигареты, но не знала точно где. Я искала в камнях у надгробий, особенно у тех, возле которых ей нравилось сидеть. Головка ангела отломилась, так что я заглянула внутрь, но там был сплошной мрамор. Я нашла и голову – вернее, ее половину. Глядя на лицо статуи, я вспомнила синеватый оттенок кожи ребенка до того, как она сделала свой первый вдох. Как Джен могла отдать ее, не понимала я. Это было совсем на нее не похоже.

По-прежнему держа в руках мраморную головку, я оглядела кладбище – и заметила скалящегося Цербера с тремя широко распахнутыми пастями.

Я подошла к статуе, не сводя глаз с трех рычащих голов. Она всегда меня пугала. Пугала меня тогда – но я все равно проверила каждую пасть, пока не нашла то, что искала, – пачку красных „Мальборо“ с запиской, просунутой в целлофан, с неровными каракулями Ганна.

„Джен, пожалуйста, скажи, что происходит. Ты не ответила на мое последнее сообщение. Я сказал Кейси про кассету, как ты велела, и он дал нам все, что мы просили. Мы все еще сбегаем на Хэллоуин? Я буду ждать. Я кое-что сделал для твоей книги, думаю, тебе понравится“.

Какая кассета? Я ничего не понимала. Та, с записью сеанса, которую Джен забрала из кабинета отца? И что она собиралась с ней делать? Зачем Ганн рассказал о ней Кейси? И что дал ему Кейси взамен?

Я достала ручку и нацарапала на обратной стороне: „Я буду“, пытаясь скопировать почерк Джен. Засунула пачку с запиской обратно в горло Цербера и придавила камнями, чтобы точно не улетела. Наши шансы казались такими же бесплотными, как этот листок бумаги. Даже если Ганн придет, смогу ли я убедить Джен бежать? Или будет уже слишком поздно и ребенка забрать не получится? По крайней мере, я смогу рассказать ему о ребенке. Может, он сможет убедить Джен оставить девочку.

Я уже повернулась идти обратно, но обнаружила, что все еще держу голову ангела в руке. Гладкая щека легла в ладонь, будто была отлита для нее. Я сунула ее в карман и пошла обратно к поместью. А когда добралась, увидела, что дверь в башню открыта, а смотрительницы нет. Я зашла внутрь, ступая осторожно, и остановилась у подножия лестницы послушать. Сначала ничего не было слышно, только тихое бормотание, которое вполне можно было принять за курлыканье гнездящихся у зубцов башни голубей. Но потом я различила слова.

– Ты уверена, что хочешь отдать ребенка на удочерение? – спрашивал отец.

– Уверена, что хочу отдать ребенка, – ответила Джен.

Я похолодела, как каменная стена, на которую опиралась. Джен собиралась отдать ребенка. Я не могла этого допустить. Той ночью я дождалась, пока все уснут, и выбралась наружу, прислушиваясь к собакам. Я бросила им горсть мясных обрезков, которые нашла на кухне и в которые добавила растертые в порошок транквилизаторы, которые мне давал отец. И побежала в лес. Оказавшись на Тропе, я уже наизусть знала дорогу к кладбищу. Добежав до Цербера, я без колебаний сунула руку ему в пасть. Там нашелся пухлый пакет, завернутый в пластик. Внутри оказались деньги и удостоверение личности – водительские права штата Пенсильвания с фотографией Джен – одной из тех, что делал Кейси, но имя стояло „Джейн Кори“.

„Встретимся в полночь на Хэллоуин, – говорилось в записке, на этот раз написанной почерком Кейси. – И обязательно принеси с собой кассету“.

Я дважды просмотрела документы. Но второго удостоверения для меня не было. Джен мне солгала. Она планировала взять имя с надгробия и сбежать, без меня и ребенка…»

– Это неправда. – Я встаю, все еще прижимая к себе блокнот для стенографии, хотя перестала писать несколько минут назад. – Джен не ушла без меня.

Вероника склоняет голову ко мне, шрамы на ее лице дергаются, будто там еще есть глаза, которые пытаются прочитать эмоции на моем лице.

«Или они там все же есть?» – с ужасом думаю я. Глаза Вероники скрыты за шрамами?

– История еще не окончена, Агнес, – произносит она, уже не стараясь сделать вид, что не знает, кто я такая. Ну конечно, вдруг понимаю я, она знала – с тех самых пор, как я написала ей письмо и подписала своим именем – именем мертвого ребенка с кладбища. Вот почему она захотела, чтобы я приехала. Она знала, что я дочь Джен, и хотела рассказать историю со своей точки зрения, но это все ложь.

– Для меня закончена, – отвечаю я. – Джен уехала со мной и оставила вас. Поэтому вы так на нее злитесь? Поэтому изображаете ее бессердечной…

– Я никогда не называла ее бессердечной, – возражает Вероника. – И я на нее не злюсь…

– Ну, а она злится, – говорю я. – Она часто кричала, что ее историю у нее украли. Вы опубликовали книгу, которую она продиктовала вам, под своим именем, а когда она вернулась сюда, натравили на нее собак!

– Что? Я никогда… – Лицо Вероники смертельно побелело. – Когда?

– Не знаю, но помню это. Я думала, это сон – кошмар, но с тех пор, как я здесь, вспоминаю, как бежала по Тропе, а за нами гнались собаки. И я нашла ее записку в пасти Цербера, в которой она умоляла вас увидеться с ней…

У Вероники вырывается странный смешок, резкий, как будто механический.

– Увидеться? Я не могу никого увидеть, Агнес, из-за того, что она сделала – но все равно я бы с радостью приняла ее. Вот что я пытаюсь вам сказать.

– Вы пытались настроить меня против нее, против моей матери, сумасшедшей, – но это не сработает. Это все ваша вина. Но сейчас она здесь. Она вернулась, и когда я ее найду, мы расскажем миру, как все было на самом деле.

– Она здесь? – спрашивает Вероника, крутя головой, как будто может почувствовать присутствие в комнате.

Я вскакиваю, прижимая блокнот к груди.

– Да. Я видела ее у дома. Она боялась подойти ко мне из-за тех ужасных слов, которые я наговорила ей в прошлую встречу, но теперь я собираюсь найти ее, и когда найду, мы наконец узнаем правду.

Губы Вероники дрожат, она будто пытается что-то произнести, но я разворачиваюсь и ухожу – мне уже не интересно ничего из того, что она может сказать.

Глава двадцать девятая

Поднимаюсь наверх, все еще сжимая блокнот. Беру свой рюкзак, в который еще вчера уложила одежду, туда же прячу и ноутбук, на случай, если больше не вернусь. После моего срыва меня, скорее всего, уволят. Питеру Симсу прикажут выгнать с территории, а если бы они все еще держали собак, то спустили бы и их на меня.

«Все в порядке», – говорю я себе, спускаясь по винтовой лестнице, возможно, в последний раз. Я готова уйти. Это не то продолжение, за которым я пришла, но на основе того, что рассказала мне Вероника, я с помощью мамы смогу написать ее версию истории. Кертис Сэдвик ее прочитает и захочет опубликовать. И именно моя книга спасет издательство «Гейтхаус». Возможно, только возможно, этот шанс – рассказать ее историю – спасет и мою мать тоже.

Летиция маячит у подножия лестницы, наверняка чтобы сообщить мне, что я уволена. Но вместо этого она спрашивает:

– Собираетесь в город на парад?

– Да, – отвечаю я, вспомнив вызов Кровавой Бесс. Перед отъездом вполне могу посмотреть, кто стоит за этим профилем в соцсетях. – Я слышала, зрелище великолепное.

– Их всех съедает любопытство, – фыркает она. – Они устраивают посмешище из семейной трагедии. У нас с Питером будет полно забот с этими подростками, которых придется выгонять с территории.

– Может, вам натравить на них пару сторожевых собак? – предлагаю я.

Летиция бледнеет.

– Мисс Кори, мы не хотим никому навредить. Просто пытаемся не дать им поджечь лес. Это слишком жестокое напоминание мисс Сент-Клэр о пожаре, который лишил ее зрения.

– Не сомневаюсь, вы обе многое хотите забыть из той ночи. – С удовлетворением наблюдаю, как вспыхивают румянцем ее щеки, точно угли под кожей, и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Постарайтесь не заходить сегодня в лес, – говорит она мне в спину. – Мы с Питером будем вооружены, не хотели бы случайно подстрелить вас.

Всего одиннадцать часов, а в деревне уже яблоку негде упасть из-за парада. В лотках на улице торговцы продают сидр и горячий шоколад, карамельные яблоки, усыпанные сладким попкорном, и капкейки из «красного бархата» под названием «Кровавая Бесс».

По улицам бегают дети, кто-то в диснеевских костюмах из магазина, кто-то в сшитых вручную нарядах фей и животных, – они собирают конфеты у измученных продавцов. В воздухе витает едва сдерживаемая энергия, подпитанная сахаром, и даже у меня от этого ощущения сводит зубы.

Немногие из приемных семей, в которых я жила, одобряли выпрашивание конфет на Хэллоуин. А в годы, что я жила с мамой…

Я так резко останавливаюсь на тротуаре, что в меня врезается ребенок в костюме Человека-паука. Помню, как стояла на деревенской улице, очень похожей на эту, и плакала, потому что все дети были в костюмах, кроме меня. Моя мать опустилась на колени, посмотрела мне в глаза и сказала: «Будь осторожна с костюмами, которые выбираешь, Агнес. Некоторые очень сложно снять».

Странные слова для ребенка, но это сработало.

Я перестала плакать, испугавшись выражения глаз матери. Думаю, тогда я и поняла, что она заперта в ловушке под маской. Теперь я понимаю, это потому, что она была вынуждена бежать, ее подруга ее предала.

Парад начинается только в пять, так что я иду в библиотеку, проверить почту и напечатать последнюю главу.

В библиотеке тоже все места заняты: там рассказывают истории, проводят мастер-классы по изготовлению масок. Я нахожу местечко между стеллажами, где можно спокойно сесть на пол и проверить сообщения. И сразу вижу уведомление в телефоне от Кровавой Бесс. Но когда открываю свой профиль, на фотографии не она. Там размытая фигура, которая стоит среди надгробий на детском кладбище. «Все призраки восстанут из мертвых в канун Дня всех святых» – гласит подпись. Изображение слишком нечеткое, ничего не разглядеть. Увеличиваю фотографию, чтобы рассмотреть получше, и когда я вижу лицо, рука начинает дрожать.

Это я.

Я стою над могилой Агнес Кори, как будто только что восстала из нее, безо всякого выражения на лице, точно зомби.

Меня пробирает холод, все тело немеет, и оно уже мне не принадлежит. Как будто я умерла и теперь парю над собственным телом. А затем падаю обратно. В ярости. Кто-то следил за мной, когда я пошла во сне на кладбище и сделал фотографию. Но кто? Хэдли? Но как она могла пробраться на территорию? Тогда Летиция? Несмотря на все ее правила и запреты интернета, могла она публиковать посты от лица Кровавой Бесс? Худшего нарушения личных границ и не придумаешь – заснять меня, когда я явно не в сознании – но она не просто сфотографировала меня, они с Вероникой забрали мое прошлое. Теперь я понимаю, как себя чувствовала моя мать. Но я не могу позволить этому свести меня с ума так же, как они свели с ума мою мать. Мне придется разоблачить Веронику с Летицией и потребовать вернуть нашу историю.

Закрываю картинку и открываю почту. Там одно сообщение от Аттикуса, ответ на мой вчерашний вопрос.

«Агнес, я понятия не имею, кто это пишет, и Хэдли тоже. Честно говоря, мы оба беспокоимся о тебе».

Закрываю письмо, даже не дочитав, открываю последнее сообщение от Кертиса и пишу ему.

«У меня есть новая глава для вас, думаю, она покажется вам интересной. Вы заметите, что в ней говорится о видеокассете. Я не знаю, что было на пленке, но сегодня я встречаюсь кое с кем, кто может знать больше. И тогда, думаю, все недостающие кусочки головоломки встанут на свои места: эта книга поразит всех».

Остаток дня я провожу, прячась между стеллажей и расшифровывая последнюю часть, а потом перечитываю все, что успела записать. Теперь я так четко все вижу. Вероника рассказывает свою часть истории, где она – героиня, а Джен – злодейка. Как, должно быть, Вероника злилась, что книга, которая принесла ей известность и состояние, показывает ее сумасшедшей женщиной, запертой на чердаке. «Почему, – гадала я, – она вообще разрешила ее опубликовать?» Но потом вспоминаю слова Питера Симса, как пригодились те деньги от продажи книги. Возможно, у Вероники не было выбора.

Неудивительно, что она больше не написала ни одной книги, пока не появилась я и не попросила написать продолжение, и тогда она поняла, кто я. Ей было весело рассказывать свою версию событий про злодейку Джен дочери Джен? Или ее мотив был серьезнее?

Возможно, в прошлом было что-то, чего она не хотела знать, и она стремилась выяснить, рассказала ли про это мне моя мать. Вспоминаю вопросы, которые она задавала о моей матери. Может, она надеялась, что я о чем-то проговорюсь?

Снова перечитываю страницы, пытаясь найти сама не знаю что, а потом что-то останавливает меня на том месте, когда Джен с Вайолет проснулись и обнаружили труп Анаис.

«А что случилось с Вайолет и зеркалом? Они увидят порезы».

И Джен сказала, что это неважно, потому что она умерла не от этого и виноват Кейси…

Но полиции они про него не сказали. Почему? Когда Ганн спросил Джен, почему она его защищает, та ответила: «Я защищаю не его. Я защищаю нас».

Почему? Кейси знал что-то про то, что произошло после того, как Вайолет напала на Анаис? Она каким-то образом была связана с ее смертью? По версии Вероники, она не знала, что произошло, и отказалась узнать под гипнозом. Но что, если это было игрой и на самом деле она знала? Она хотела смерти Анаис. Она бросилась на нее с осколком стекла. Это все? Или она подождала, пока Анаис отключилась, и… что?

Перелистываю страницы в поисках подсказок – и потом вижу. Вокруг руки Анаис была повязана фиолетовая лента. Та самая, которая была на Вайолет той ночью и которую вернула ей Джен перед тем, как их забрала полиция. Как она оказалась на руке Анаис – разве что Вайолет сама повязала ее и ввела смертельный яд.

Вайолет – нет, Вероника – убила Анаис.

И Джен про это знала. А потом она сбежала. Вероника искала ее все эти годы, боясь, что однажды она раскроет ее секрет – или станет им шантажировать? Поэтому моя мать всегда так параноидально боялась, что кто-то ищет ее? И что теперь может сделать Вероника, зная, что она здесь?

Я думаю о Летти и Питере, которые патрулируют территорию с оружием. Как просто будет застрелить ее за нарушение границ частной территории.

Отправляю последнюю часть Кертису Сэдвику, добавив в сообщение: «А также, похоже, я поняла, кто на самом деле убил Анаис». Потом закрываю ноутбук. Теперь я готова отправиться на поиски матери.

Улица опустела, но на тротуарах людей еще больше, чем раньше. Зрители, многие с детьми на плечах, выстроились по обочине в четыре-пять рядов, толкаясь, чтобы хоть что-то увидеть. Оставшегося места так мало, что я едва могу пройти.

Сталкиваюсь с высокой фигурой в черном плаще с капюшоном и маске Крика[37] и чуть не кричу сама. Это может быть кто угодно. Летиция или Питер. Любой, кто сейчас в костюме бродит по улицам Уайлдклиффа-на-Гудзоне, может вонзить в меня нож прямо на улице, и за шумом никто не услышит крика. Запланированная встреча с Кровавой Бесс из соцсетей меня больше не волнует. Мне нужно вернуться обратно в особняк и найти мою мать.

Толпа неожиданно устремляется к тротуару, и я вижу, что парад начинается: впереди марширует жуткий оркестр скелетов, одетых в мексиканских традициях Дня мертвых, с раскрашенными лицами и в цветочных венках. За ними следуют танцоры в черных трико, которые несут игрушечных летучих мышей на высоких шестах. Куклы-мыши пикируют, дико машут крыльями, бросаются на толпу: дети смеются и визжат от радости и ужаса одновременно, находясь в безопасности на руках родителей. За летучими мышами следуют ведьмы, в руках у них котлы со сладостями, которые они бросают все более возбужденным детям.

Внутри меня начинает подниматься истерика. Крики детей, вопли толпы и низкий ритм марширующего оркестра кажутся первобытными, точно какой-то древний обряд. Способ умилостивить голодных мертвецов, которые каждый год требуют жертвы.

Вот кем была моя мать для Вероники и Кейси – девочкой, которую можно использовать и бросить, которая развлекала их своими выходками, но без которой в итоге можно было обойтись?

Когда на Мэйн-стрит появляется строй Кровавых Бесс в красных плащах, я спрашиваю себя, как относились к Бесс Моллой Джозефина и Эдгар. Она тоже была для них девочкой с улицы, которую богатая Джозефина якобы спасла ради чувства собственной значимости, но которую можно было легко бросить, когда она перестала подходить на роль спасенной грешницы?

Женщины проходят мимо в плащах и с жезлами в руках, как девушки в военной форме на параде, но под грохот тарелок жезлы вспыхивают, и толпа ахает. Они вращают горящими жезлами над головой, искры летят во все стороны, и я чувствую, как что-то воспламеняется во мне самой – бурлящая ярость, которая медленно закипала всю мою жизнь.

«Если бы тебя сожгли заживо, – спросила Джен Донну, – разве тебе бы не хотелось сжечь весь мир?»

Да, мысленно отвечаю я, чувствуя всю тяжесть мраморной головы в рюкзаке. Почему мы с мамой должны бежать из Ненастного Перевала?

Почему нас должны выгонять, если это моя мама написала книгу, которая помогла спасти это поместье и содержать его все эти годы? Почему я не должна отомстить женщине, которая прогнала мою мать и натравила на нее собак? Почему бы в этот раз не устроить пожар мне?

Я резко разворачиваюсь – и тут вижу Кровавую Бесс, которая стоит в одиночестве у края дороги. Она не крутит жезлом, не танцует, и маски-черепа у нее нет. Эта Кровавая Бесс – моя мать.

Глава тридцатая

– Мама! – кричу я, но она уже поворачивается и бежит от меня. Я бросаюсь следом, но вынуждена пробираться через отставших участников парада. Слышу, как кто-то зовет меня по имени, оборачиваюсь и вижу Марту Конвэй, которая бежит за мной, но не останавливаюсь. Моя мать исчезает в тумане Ривер-роуд. Слышу жалобный стон туманного горна, затем вижу вспышку маяка, чей луч выхватывает из тумана мою мать, как она крадется вдоль высокой стены, окружающей Ненастный Перевал, как будто пытается слиться с камнем… и у нее получается. Она исчезает, будто растворившись в стене.

Бегу, пытаюсь догнать ее, и вижу, что она прошла сквозь ту щель в стене, которую я нашла вчера. Протискиваюсь сквозь узкое пространство, шершавый камень царапает лицо и руки и так сильно давит на грудь, что я не могу дышать. Толкаю себя вперед и неожиданно оказываюсь на свободе. Это происходит так быстро, будто стена выплюнула меня, и я падаю на траву, тяжело дыша и всхлипывая. А взглянув наверх, ощущаю, будто оказалась в другом мире. Деревья с гладкой корой блестят в сумерках, точно кости, а между ними искорками мерцают огни, как светлячки, и мелькают фигуры, точно привидения. Я слышу голоса – крики, смех, пение, а затем сердитый окрик и выстрел.

Черт. Летиция не шутила, когда сказала, что они с Питером будут обходить территорию. Искры, вдруг понимаю я, на самом деле факелы. А мелькающие фигуры – местные жители в костюмах, исполняющие какой-то странный местный обряд. Где-то среди них и моя мать, она, наверное, сбита с толку и напугана.

А может, и нет.

Она знала, как попасть в поместье. И чтобы оказаться здесь, у нее должна быть причина.

«Они украли мою историю».

Она пришла, чтобы отомстить? Чтобы на этот раз устроить пожар самой? Чтобы найти меня? Найдут ли ее первыми Питер с Летицией?

Я бросаюсь бежать, надеясь, что выбрала направление к дому. Листва такая густая, что за ней ничего не видно. Плотные вощеные листья шелестят над головой, точно души мертвецов. Потом я вижу свет сквозь деревья, зеленый – похожий на лампу в библиотеке. Иду к нему и выхожу на лужайку перед домом. Сквозь стеклянные двери видна библиотека, где на зеленом диване, под лампой с зеленым абажуром, сидит Вероника, неподвижно, как статуя: ее прекрасно видно из леса всем сумасшедшим местным жителям, которые бродят по территории.

Дойдя до французского окна, я вижу, что оно широко открыто, как будто Вероника сама приглашает их войти. Стоит мне переступить порог – и ее голова поворачивается ко мне, как у совы.

– Кто здесь? – хрипло спрашивает она.

– Только Агнес, – отвечаю я.

Она выдыхает.

– Не думала, что ты вернешься.

– Я тоже, – отвечаю я, занимая свое привычное место. В круге зеленого света лампы я чувствую себя на сцене, будто мы актеры. Или мишени. – Но я шла кое за кем, и она привела меня сюда.

Следующий вдох Вероники звучит так, будто ее легкие опутаны колючей проволокой.

– Кто?

– Джен.

Это то, что собиралась сказать я, но кто-то меня опередил. В этот раз мы с Вероникой поворачиваемся одновременно.

В дверном проеме стоит моя мать, в ее черных волосах видна седина, лицо белое, как у привидения, поверх платья кроваво-красный плащ. В руках даже игрушечные ножницы есть, которые идут в комплекте с костюмом Кровавой Бесс – но когда на лезвиях отражается свет лампы, я понимаю, что они настоящие.

– Мама, – произношу, вставая, чтобы ее остановить. Хватаю ее за руку, и ножницы со стуком падают на пол. Вероника тоже поднимается и протягивает руку.

– Вероника, – говорит она, – слава богу, что ты наконец вернулась. Пожалуйста, позволь мне все объяснить.

– Как ты украла мою книгу, потом мое имя, а теперь и мою дочь? Это может оказаться не просто даже для тебя, Джен.

Я смотрю то на одну, то на другую – и останавливаюсь на той, что одета в зеленое, паук в центре паутины, и голова начинает кружиться. Женщина в зеленом, та, которую я слушала эти последние дни, не Вероника? Она Джен? Тогда, получается, та женщина, которую я знаю как свою мать, – Вероника?

– Да, – подтверждает женщина в зеленом – Джен? – и продолжает: – И я не смогу рассказать ее без тебя. Вероника, давай расскажем Агнес вместе. Думаю, мы обе в долгу перед ней.

Они садятся рядом на диван, одна в красном наряде, другая в зеленом. Как безумная парочка рождественских эльфов, в истерике думаю я. Сажусь напротив них на стул с прямой спинкой, и мне хочется достать блокнот, чтобы хоть что-то держать в руках. Джен – настоящая Джен – начинает первой.

– Почему ты ушла без меня, Вероника? – спрашивает она.

– Ты собиралась уйти без меня! – восклицает моя мать.

– Нет! Я никогда…

– Кейси прислал только одно фальшивое удостоверение личности, – перебивает ее моя мать. – Для Джейн Кори.

– Твое уже было у меня, – отвечает Джен. – Агнес, можешь открыть правый ящик стола? Там в глубине пачка игральных карт. Принесешь ее?

Делаю, как она говорит, и нахожу карты.

– Открой ее и вытащи карты, – продолжает Джен. – Там будет удостоверение личности.

Просматриваю потрепанные карты, пока наконец не нахожу ламинированную карточку. На ней фотография моей матери в юности и имя – «Вайолет Грей». Я молча передаю ее маме.

– Тебе нравится имя? – с надеждой и смущенной улыбкой спрашивает Джен. – Я выбирала его, думала, тебе подойдет.

– Я бы не пошла с тобой, – нетерпеливо возражает моя мать. – Без ребенка. – Она поворачивается ко мне: – Она хотела отдать тебя. Я тебя спасла.

– Не хотела, – возражает Джен.

– Я слышала, как ты говорила это моему отцу…

– Я просто говорила то, что он хотел услышать, пока Ганн с Кейси не забрали бы нас на Хэллоуин… – Она запинается. – Или, по крайней мере, я так думала. Возможно, притворяясь, что нахожусь под гипнозом, я наконец поддалась ему. – Она поворачивается ко мне: – Когда пришли те монахини, они сказали, что я уже подписала согласие на то, чтобы отдать тебя, Агнес. Но я бы никогда этого не сделала. И не помню, чтобы подписывала документы. Они были готовы забрать тебя тогда же, но одна из монахинь почувствовала, что что-то не так, и настояла, чтобы у меня было еще время подумать.

– Это я помню, – нехотя произносит моя мать. – Но ты сказала мне, что больше не хочешь уезжать, и я слышала, как ты говоришь моему отцу, что готова отдать ребенка…

Джен качает головой:

– Я не помню. Не помню ничего из той ночи после того, как пошла на сеанс с твоим отцом. Ты расскажи, Вероника. – Она протягивает руку и касается руки моей матери. Та вздрагивает и начинает отодвигаться, но потом смотрит на изуродованную руку в шрамах и бледнеет.

– Мама, – говорю я, и обе головы поворачиваются ко мне, но я смотрю только на ту, которая меня вырастила. – Мама, ты всегда говорила, что твою историю украли. Я хочу услышать ее, какой бы она ни была, что бы ты ни сделала. Это неважно. Я все равно люблю тебя.

Глаза мамы наполняются слезами. Потом она опускает голову и, держа руку подруги, начинает рассказывать:

– Я стояла у подножия башни и слушала, как ты говоришь, что отдашь ребенка. Я поднялась наверх и опустилась перед тобой на колени, показала тебе удостоверение, которое сделал Кейси, сказала, что знаю о ваших планах уехать. Потом показала тебе свидетельство о рождении, которое я нашла, – на ребенка, который умер, и на чью могилу ты часто приходила. «Смотри, – сказала я, – она родилась ровно за сто лет до твоей дочки. Нужно только исправить восемь на девять, и ты сможешь его использовать. Я помогу тебе ее вырастить». А потом я услышала смех отца.

– «Как очаровательно, – произнесла моя мать низким голосом, который был совершенно не похож на ее собственный. Меня пробрала дрожь, будто в комнату в самом деле вошел доктор Синклер. – Как будто тебе можно доверить хотя бы песчанку, не говоря уже о ребенке». – Моя мать смотрит на Джен. – А потом он сказал: «Не так ли, Джен?», а ты ответила: «Как будто тебе можно доверить…»

– Я этого не говорила! – восклицает Джен, тряся головой. – А если и говорила, то потому, что он под гипнозом заставил меня повторять его слова!

– Я так разозлилась, – продолжила моя мать. – Мне хотелось тебя ударить, но я полезла в карман и нащупала камень, который подобрала на кладбище. Половинка головы ангела, который сидел на надгробии Агнес. И как только я его взяла, то поняла, что надо делать. Я ударила его. Думала, что лишь выиграю нам время, чтобы сбежать, но он упал на пол, как срубленное топором дерево, и было так много крови… я сразу поняла, что нам надо бежать, но ты не двигалась с места. А мне нужно было забрать Агнес. Я сказала тебе дождаться меня, что я вернусь за тобой. Я побежала в твою комнату, схватила Агнес, запихнула в свою старую дорожную сумку вещи для нас с тобой – не могла найти свой медальон, но взяла фиолетовую ленточку, которую дала тебе и которую ты забыла. Но когда я вернулась к башне, там бушевал огонь. Я увидела, как Ганн выбегает из леса, а из башни выходит Кейси, и услышала, как он кричит Ганну, что ты умерла… и… и… – Моя мама качает головой, явно начиная нервничать. – И я услышала, как Кейси говорит, что я убила отца и устроила пожар! Он сказал, что им надо бежать, пока не пришла полиция. Я хотела закричать, что да, я убила отца, но я ничего не поджигала, – но так боялась, что, если останусь, полиция меня арестует за убийство, а кто тогда бы вырастил Агнес? Так что я убежала. Мне пришлось, чтобы спасти Агнес. – Она смотрит на меня: – Чтобы спасти тебя.

Джен кивает и протягивает руку, пытаясь сжать пальцы моей матери.

– И не ты устроила пожар? Может быть, случайно сбила фонарь, когда ударила отца?

– Нет! Я бы не оставила тебя в горящей комнате! Почему ты так говоришь?

– Потому что так сказал мне Кейси, – ответила Джен. – Когда я очнулась в больнице, он сказал, что видел, как ты убегаешь из башни. Сказал, что ты оставила меня там умирать и что у тебя не было… – Она начинает задыхаться и хватается за горло, ее плечи поднимаются.

Мне кажется, что она подавилась, но потом вижу, что она всхлипывает, без слез, и этот ужасный звук похож на гром без дождя.

– Он сказал, что с тобой не было ребенка. Он сказал, что ты бросила нас обеих умирать. И что нашел камень, которым ты убила отца, на кладбище…

– Я оставила его там, – признает моя мать. – На могиле… там как будто было его место.

– Он сказал, что ты убежала с Ганном.

– Нет! – воскликнула моя мать. – Я не видела Ганна с той ночи! Я взяла Агнес, удостоверение личности и деньги, которые Кейси оставил тебе, потому что думала, что ты умерла. Я так считала, пока не увидела книгу – нашу книгу! – с моим именем на обложке. Тогда я поняла, что ты обманула меня, украла мою книгу и мое имя, но мне было все равно. У меня была Агнес. Я очень старалась вырастить ее хорошо… – Она снова поворачивается ко мне. – Но, боюсь, получилось у меня не очень. Я пыталась держаться подальше от тебя, Агнес, как ты просила, но мне было необходимо знать, что ты в безопасности. Сестра Бернадетт в Вудбридже сказала мне, что ты живешь в «Джозефин», так что я поехала туда и старалась приглядывать за тобой так, чтобы ты не заметила…

– Это ты шла за мной от издательства «Гейтхаус» той ночью, – произношу я. И уже собираюсь спросить, не она ли пробралась в кабинет Роберты Дженкинс, но не хочу расстраивать ее обвинениями.

– Я забеспокоилась, узнав, что ты работаешь у издателя, который украл мою книгу. Подумала, что, может, ты пытаешься вернуть ее мне. Но когда поняла, что ты едешь сюда… – Она повернулась обратно к Джен. – Я подумала, что ты хочешь украсть у меня дочь, так же, как уже украла мое имя и книгу.

Джен медленно и рвано выдыхает.

– Когда меня привезли в больницу, все называли меня Вероникой. Я была практически не в себе, ослепшая, умирающая от боли. Я думала, что они говорят с кем-то еще. А потом пришел Кейси и рассказал, что случилось. Сказал, что, когда добрался до здания, башня уже горела и он не смог попасть внутрь. И что видел, как ты, Вероника, бежишь из горящего дома вместе с Ганном. Он побежал за тобой, но на кладбище ты бросила в него камень – голову ангела. Она была вся в крови, и он боялся, что ей ты и убила и отца, и меня. Он вернулся в дом и обнаружил, что Летиция спасла меня из огня и отвезла в больницу. В суматохе все подумали, что я – Вероника. И он сказал, что я с тем же успехом могу теперь стать Вероникой. У меня будет дом – и книга. Он нашел тетради, прочитал их и сказал, что опубликует книгу…

– Подождите, – вмешиваюсь я. – Что? Как Кейси мог опубликовать вашу книгу? – начинаю я и замолкаю, потому что все становится ясно. Кертис Сэдвик. К. С. – Так это были инициалы! Я никогда…

– Не задумывалась над тем, как пишется? – спрашивает насмешливый голос из дверного проема, ведущего в холл. – Какая скверная ошибка для секретаря, мисс Кори.

Поворачиваюсь и вижу у входа в библиотеку Кертиса Сэдвика. На нем его обычный твидовый пиджак с обыденными налокотниками, кашемировый шарф от «Берберри» и темно-серый пистолет в руках. Я начинаю вставать, и он направляет оружие на меня.

– Пожалуйста, не двигайтесь, мисс Кори. Ваша работа еще не закончена. Вы не записали эту последнюю главу, а она пока что моя любимая.

Он пересекает библиотеку и задергивает темно-зеленые бархатные портьеры, не опуская наставленного на нас пистолета.

– Кертис, – произносит Джен. – Ты наконец решил присоединиться к нам лично. Это значит, что тебе понравилась книга?

Она не знает, что у него в руках пистолет. Но знает, что я отправляла ему главы.

– Вы знали? – спрашиваю я.

– Я предполагала, что он захочет знать, что происходит, и попросит держать его в курсе. Кертис всегда мастерски стравливал людей друг с другом.

– А у тебя всегда была склонность драматизировать, Джен. Мне понравилась твоя версия событий с точки зрения Вероники. Интересная идея для новой книги.

Моя мать смеется:

– Что вы оба можете знать о том, как я видела все это?

– Я тридцать лет пыталась понять, почему ты сделала то, что сделала, – произносит Джен. – И в целом пришла к выводу, что это я подтолкнула тебя к этому.

– Она говорит правду, мама, – произношу я. – История, которую она рассказывает, преподносит Джен не в лучшем свете. Теперь, зная, что ты Вероника, я могу представить, каково тебе пришлось – расти здесь, в психиатрической клинике, с призраками безумия и рассказами о Кровавой Бесс. – Останавливаюсь, чувствуя всю тяжесть ситуации. Ну конечно, это была Вероника, девочка, которая росла жертвой жестокого отца-манипулятора и которая превратилась в хрупкую и неуравновешенную женщину, которую я считала своей родной матерью.

– То, как твой отец обращался с тобой, было преступлением, – говорю я ей. – Что бы ты ни сделала, он заслужил это. А то, что он сделал с Джен – под гипнозом заставив отдать своего ребенка – отдать меня… – Я говорю, и слезы подступают к горлу, когда я наконец осознаю, что женщина передо мной, та, напротив которой я сидела все эти дни, на самом деле и есть та, кто меня родила. – Я бы не стала винить никого из вас за убийство.

– О, но она его не убивала, – вмешивается Кертис. – Когда я добрался до башни, доктор Синклер лежал на полу и приходил в себя. Ты неплохо приложила его по голове, Вероника, но он бы выжил. И достаточно очухался, чтобы крикнуть мне о том, что он знает про Анаис и про смертельный укол, который сделал я.

– Ты? – восклицаем мы с мамой одновременно. Только Джен, похоже, не удивлена.

– Я думала, это я, – тихо произносит мама. Она поворачивается к Джен: – Вы с Ганном сказали, что я что-то сделала, и на руке Анаис была моя лента. Я подумала, что, может, я дождалась, пока она уснет, и потом сделала ей укол, потому что очень сильно ревновала.

– Ты действительно бросилась на нее с осколком стекла, – подтверждает Джен, – но Ганн остановил тебя, мы вывели тебя из комнаты, и Кейси дал тебе что-то, чтобы «успокоиться». А когда мы проснулись и увидели, что Анаис умерла, я действительно гадала, могла ли это быть ты, но потом нашла камеру Кейси. Он уронил ее, когда ты бросилась на Анаис, но она все еще снимала. Я вытащила кассету, думала, там могут найти доказательства твоей вины, и передала Ганну – не хотела, чтобы полиция нашла ее при мне. Но я не видела, что на кассете, пока Ганн не принес ее мне сюда и я не смогла пробраться в кабинет твоего отца и посмотреть…

– Вот что ты смотрела тогда? – понимает моя мама. – Ты сказала, это был твой сеанс.

– Мне надо было подумать, что с ней делать, – поясняет Джен.

– Точнее, как использовать ее против меня, – поправляет ее Кертис.

– Что там было? – не могу не спросить я.

– Кертис пытался изнасиловать Анаис, – произносит Джен, а потом поворачивается к Кертису и обращается уже напрямую к нему, выплевывая слова: – Она оттолкнула тебя и грозилась рассказать твоему отцу, какой ты мерзавец. А ты сидел там, делал вид, что хочешь сделать укол себе, но когда Анаис попыталась встать, ты схватил ее и вонзил шприц ей в руку.

– Я просто пытался заставить ее замолчать, – возражает Кертис.

– Думаю, ты знал, что там было достаточно, чтобы убить ее.

– Я? – пожимает плечами Кертис. – Кто тебе поверит, Джен? Женщине, которая лгала о себе тридцать лет?

– Кассета все еще у меня, – вызывающе произносит она.

– В самом деле? – Он лезет в карман у лацкана пиджака, достает кассету и трясет ей. – Так любезно с твоей стороны упомянуть в книге о вентиляционных отверстиях в комнатах, через которые вы общались, Джен. Я повсюду искал кассету, но как только прочитал об этих решетках в новой книге, понял, где она.

Смотрю на его руку и вижу бинты:

– Это вы разбили окно, так? Искали кассету, но не могли найти, пока не прочитали мое последнее сообщение с новыми страницами. Так это вы выкладывали посты от имени Кровавой Бесс! Но зачем было выманивать меня на парад?

– Хотел, чтобы тебя не было в доме, пока я ищу кассету. Если честно, я надеялся, что ты не вернешься – сбежишь, как всегда. Но раз уж ты вернулась… – Он пожимает плечами. – Видишь, Джен, это все твоя вина. Если бы ты просто отдала мне эту запись много лет назад, ничего бы не произошло. Или если бы тебе хватило благоразумия умереть вместе с доктором Синклером…

– Зачем ты убил моего отца? – спрашивает моя мать.

– Джен под гипнозом рассказала ему все, – пожимает плечами он. – Так что я лишь закончил то, что начала ты, Вероника, и сжег все его записи и кассеты.

– И меня, – добавляет Джен. – Ты оставил меня умирать.

– Надо было подождать и убедиться, – соглашается он. – Сейчас я такой ошибки не повторю.

– Я хранила твой секрет тридцать лет, а ты скрывал от меня дочь и лучшую подругу, но теперь ты вернул их, – произносит Джен. – Квиты, Кертис?

Он вздыхает. Я столько раз слышала, как он точно так же вздыхает над посредственными рукописями и слабым кофе.

– И поверить, что вы трое – пациентка психиатрической клинки, старая бывшая писательница и малолетняя преступница со склонностью к клептомании будете молчать о событиях тридцатилетней давности? Очень сомневаюсь.

– И что вы будете делать? – вмешиваюсь я. – Застрелите всех троих? И как объясните потом?

– У меня другие планы, – с улыбкой отвечает он. – Но прежде всего, думаю, нам нужно переместиться из библиотеки, здесь мы все на виду.

– Летти и Питер скоро вернутся, – говорит Джен, начиная нервничать, видимо, поняв, что у Кертиса есть пистолет.

– Боюсь, что нет. Питера ранили в руку в лесу – один из местных, как он считает, – и Летти повезла его в больницу.

Тот выстрел, который я слышала.

– Ну что, идем? – Он машет пистолетом моей матери: – Ты поможешь Джен. А ты…

Прежде чем я понимаю, что он хочет сделать, он хватает меня за руку и приставляет к боку пистолет.

– А Агнес будет рядом со мной, чтобы никто даже не думал пытаться сбежать. Если, конечно, на самом деле вам на нее не плевать.

Глава тридцать первая

Он выводит нас из библиотеки и ведет вверх по лестнице. Джен держится за руку моей матери, а к моему боку прижат пистолет.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– На чердак, – отвечает он. – Разве не это любимое место в готических романах, которые вы, девушки, читаете взахлеб? Сумасшедшая женщина на чердаке? Идеальное место для вас троих…

– Перестаньте, – перебиваю я. – Моя мать не сумасшедшая.

– Какую мать ты имеешь в виду? – Он слегка подталкивает меня пистолетом.

– Она имеет в виду женщину, которая ее воспитала, – отвечает Джен. – И нет, Вероника не сумасшедшая. Она выжила здесь, в психушке, а потом спасла Агнес, когда я не могла, и вырастила ее так, как сумела, учитывая ограниченные возможности. – Она повернулась к моей матери: – Если бы только ты вернулась…

– Я возвращалась! – воскликнула моя мать. – Когда Агнес было четыре. Но ты натравила на нас собак!

– Я этого не делала! Это, наверное, старик Симс. Я не позволяла Питеру держать собак после смерти его отца. Клянусь, Вероника, я понятия не имела! Я даже не знала, что Агнес жива, пока она не написала мне, а потом я не знала, она ли это, пока она не приехала сюда.

– Почему вы не сказали мне, что знаете, кто я? – спрашиваю я.

– Я не знала, зачем ты приехала и что успел рассказать тебе Кертис – он же мог и послать тебя сюда, – объясняет она.

– А вы почему позволили мне приехать? – спрашиваю я Кертиса, остановившись на втором пролете лестницы. Кертис стоит сбоку у перил. Если бы я сумела подвинуть его ближе к перилам, то могла бы столкнуть его до того, как он успеет выстрелить. На мне все еще мой рюкзак, и мраморная голова ангела оттягивает плечи. Я могла бы замахнуться и ударить его. – Вы могли просто выбросить письмо от Веро… то есть от Джен и уволить меня.

– Глория первой увидела письмо и показала его мне при Диане. Как я мог объяснить, что не хочу, чтобы ты ехала, когда это казалось таким прекрасным решением наших проблем? И я не знал, сколько тебе известно, – отвечает он. – Ты проникла в мое издательство – и это казалось слишком большим совпадением, если ты не знала, чья ты дочь.

– Я хотела работать в «Гейтхаус», потому что любила «Секрет Ненастного Перевала»! – восклицаю я, поднимая правую руку и оттесняя Кертиса к перилам. – Мама читала мне его каждый вечер.

– Правда? – бормочет Джен.

– Серьезно? – фыркает Кертис. – Я всегда считал его чушью. Когда принес рукопись отцу, он так и сказал. Но я знал, что это чушь, которая будет продаваться. У меня всегда был нюх на такое. Я знал, что его купят все эти девочки-готы, фанатки музыкальных групп и заскучавшие домохозяйки. Вы бы видели лицо моего отца, когда книга попала в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс»! Он впервые воспринял меня всерьез.

Кертису так нравилось рассказывать о собственной деловой хватке, что меня он немного отпустил и придвинулся чуть ближе к перилам. Пользуюсь моментом и ослабляю левую лямку рюкзака, а другую сжимаю правой рукой. Он запрокидывает голову назад и восклицает:

– Вот они, вкусы американской публики!

Я замахиваюсь рюкзаком и чувствую, как с приятным звуком мрамор ударяет его в грудь, а потом для усиления эффекта толкаю его обеими руками в дурацкий твидовый пиджак. Он, пошатнувшись, делает шаг назад, взмахивает руками, восстанавливая равновесие, и стреляет, но пуля попадает в потолок. Он ударяется спиной о перила, я слышу треск, но они не ломаются.

– Бегите! – кричу я Веронике с Джен, поднимая ногу, чтобы пнуть его. Но не успеваю – он стреляет. Жгучая боль пронзает плечо и сбивает с ног. Только хочу пошевелиться, как он хватает меня за раненую руку, рывком поднимает на ноги и подтаскивает к перилам. Мир крутится вокруг, кованые узоры перил вращаются перед глазами, мраморная голова в рюкзаке тянет вниз. Я будто вижу, как мое тело падает на мраморный пол.

– Глупая идиотка! – выплевывает Кертис. – Ты действительно считала, что сможешь меня победить? – Он подтаскивает меня обратно к себе, впиваясь пальцами в то место, куда вошла пуля. Боль ослепляет, но когда картина перед глазами восстанавливается, я вижу, что на лестнице мы одни. Я заставляю себя рассмеяться, хотя это больше похоже на кашель.

– Джен с Вероникой выбрались.

– Далеко они не уйдут – слепая и лунатичка. А когда я буду убивать их, то постараюсь, чтобы им было еще больнее – за то, что ты сделала.

Он тащит меня к моей спальне и пинком открывает дверь.

– Вы здесь прячетесь, девочки? – кричит он.

Комната выглядит пустой. Он открывает дверь на чердак и толкает меня вперед, на узкую лестницу, по которой вдвоем не пройти, и он идет сзади, держа пистолет у моей спины. Когда я дохожу до верха, он с силой швыряет меня вперед, и я падаю на пол.

– Вот и порядок, – говорит он, будто благополучно доставил меня домой. – Безумная женщина наконец вернулась на чердак. Не думаю, что кто-нибудь удивится, прочитав письмо, в котором ты сегодня вечером признаешься в своих планах мести Веронике Сент-Клэр за то, что она украла книгу твоей матери, – в том, что вы обе сгорели в пожаре.

– Как…

– Неужели ты думаешь, что я бы дал тебе ноутбук и телефон, не убедившись, что у меня будет доступ к твоей почте и социальным сетям? – с довольным видом спрашивает он. – Я прочитал каждое твое письмо. Твои безумные письма бедному дурачку Аттикусу – прекрасная работа. И потом эти посты от имени Кровавой Бесс – я использовал твою электронную почту, чтобы создать этот аккаунт, и загрузил фотографии на твой телефон. Учитывая твой список мелких правонарушений и психическую неуравновешенность, здесь тебе самое место. – Он спускается по лестнице, я встаю, бросаюсь за ним, но он захлопывает дверь до того, как я успеваю дотянуться. Я бьюсь в нее, зная, что замка нет, но дверь не поддается. За ней раздается громкий скрежет, и я понимаю, что он толкает кровать, блокируя выход. Стучу кулаками по двери и бьюсь в нее, но дерево не поддается, никто не приходит.

Где Джен и моя мать?

Возвращаюсь на чердак и ищу за коробками и мебелью, пока не остается только шкаф. Стою несколько секунд напротив зеркала, застыв перед собственным отражением. Волосы растрепались и спутались, лицо перепачкано, видны дорожки слез, одежда порвана и в крови. Кертис был прав. Я выгляжу как сумасшедшая из моих кошмаров.

Я выгляжу как Кровавая Бесс.

Открываю шкаф, будто бросая вызов Кровавой Бесс, – пусть прыгнет на меня. Но там никого нет, только плащ с капюшоном. Захлопываю дверь и опускаюсь на пол перед зеркалом. Больше ничего не поделать. Я заперта на этом чердаке, пока Кертис Сэдвик выслеживает и убивает мою мать и Джен – мою вторую маму.

Все сегодня произошло так быстро, – и ранение в плечо, от которого кружится голова, – что у меня не было времени по-настоящему осознать то, что я узнала.

Женщина, которую я считала своей матерью, на самом деле Вероника Сент-Клэр. Женщина, которая меня родила и напротив которой я сидела последнюю неделю, – Джен. Пытаюсь осознать это и понять, что это значит.

Всю свою жизнь я боялась унаследовать безумие своей матери. Меняет ли что-нибудь тот факт, что кровными узами мы не связаны? Я не чувствую, что связь между нами ослабла. Более того, услышав ее историю от Джен, я будто наконец по-настоящему вижу ее – женщину, которая всегда оставалась в тени, рядом со своим близнецом на свету. Вместе они как единое целое. Когда я смотрю на себя в зеркало, вижу собственное лицо наполовину в тени, наполовину на свету, и обе эти женщины…

Зеркало вздрагивает, размывая мое отражение, а потом дверца распахивается. Фигура в плаще внутри шкафа шевелится. «Кровавая Бесс наконец пришла за мной», – думаю я. Я не шевелюсь и не кричу. Я готова. Закрываю глаза. Пахнет дымом, как пожар, который Бесс устроила сто лет назад. Открываю глаза и смотрю на нее – и вижу свою мать.

– Ты в порядке? – спрашивает она. – Идти можешь? Нам надо уходить.

Моргаю и смотрю за нее. Дальше в шкафу скрючилась Джен, вокруг нее спиральками поднимается дым.

– Но как… – начинаю я.

– За шкафом дверь на черную лестницу для слуг, – отвечает моя мать. – Мы спрятались там, когда Кертис привел тебя сюда.

– Но мы слишком долго ждали, – говорит Джен, кашляя. Он поджег дом. Наверное, зажег газовую плиту и облил все бензином, чтобы огонь быстрее распространился. Черная лестница уже в дыму.

Она снова начинает кашлять. Я встаю и протискиваюсь мимо нее и мимо висящего плаща. Задняя стенка шкафа открыта, из нее видна лестничная клетка. Дым поднимается облаками, как туман с реки.

– Здесь мы уже не спустимся, – замечаю я, прикрыв рот рукой.

– Надо идти наверх, – говорит моя мать, показывая рукой куда-то. Я перевожу взгляд в ту сторону и вижу, что лестница поднимается еще на половину пролета, к стеклянному люку.

– Он ведет на крышу, – поясняет мама. – По задней части дома спускается пожарная лестница. Ее установили, когда отец превратил дом в тюрьму для несовершеннолетних.

– Ей годами никто не пользовался, – бормочет Джен между вдохами. – Она могла вся проржаветь.

– Это наш единственный шанс, – решаю я, задыхаясь от дыма.

Джен кашляет так сильно, что вздрагивает всем телом. Хватаю плащ и накидываю на нее, закрывая ей рот складкой.

– Помоги ей подняться по лестнице, – говорю я матери. – Я пойду открывать люк.

Всего шесть или семь ступенек, а по ощущениям будто подъем на гору. Дойдя до люка, я толкаю его, но он не открывается. Нахожу защелку, но она так проржавела, что ломается у меня в руке, когда я пытаюсь ее повернуть.

Моя мать и Джен стоят позади меня, обе кашляют. Дым змеится вокруг, сжимая горло.

– Прикройте головы, – хриплю я. Лезу в рюкзак, достаю мраморную голову и разбиваю стекло. Осколки сыпятся вниз, я улавливаю дуновение свежего воздуха, но потом дым, найдя выход, устремляется вверх вокруг меня. Я бью снова и снова, наугад, убирая стекло голыми руками, пока не расчищаю достаточно места, чтобы мы могли протиснуться наверх. Поворачиваюсь и хватаю маму за руки.

– Сначала надо вытащить Джен, – говорит она.

Вместе мы проталкиваем Джен через люк, плащом защищая ее лицо от торчащих осколков. Когда она пролезает, то поворачивается, протягивает руку вниз и берет меня за руку. Я пытаюсь сказать ей, чтобы она отпустила и дала мне вытащить маму, но голос не слушается, и мама толкает меня сзади. Они обе вытаскивают меня наружу, в холодный ночной воздух, который врывается в легкие. Я падаю на крышу, задыхаясь, лицо мокрое от крови и слез, а Джен вытаскивает мою маму, и мы все на какое-то мгновение прижимаемся друг к другу и дрожим от рыданий.

– Ты совсем замерзла, – произносит Джен.

– Она потеряла много крови, – говорит моя мать.

– Дай ей плащ. – Джен снимает его с себя и передает мне. – И пойдем к лестнице. Я сквозь крышу чувствую жар огня.

Они закутывают меня в плащ, и потом мы с мамой помогаем Джен пройти по крыше к дальнему северо-западному углу дома. Там к стене цепляется старинная, увитая плющом чугунная лестница. Моя мать хватается за верхнюю перекладину и смотрит вниз.

– Она выдержит? – спрашивает Джен, сжимая исчерченные шрамами руки.

– Не знаю, – откликается мама, слегка встряхнув конструкцию, и железо стонет. Я смотрю через край крыши и тут же об этом жалею. Из нижних окон вырывается дым и пламя.

Древняя лестница выглядит так, будто держит ее только плющ, а если он загорится…

– Хорошо, – решаю я. – Мама, ты иди первой, а я пойду следом, с Джен.

– Позволь мне остаться с Джен, – говорит она, обнимая ее.

– Да, – соглашается Джен, – иди первой.

Возможно, мама слишком напугана и не может идти первой, поэтому я ступаю на лестницу – и сразу чувствую, как вся конструкция дрожит. А когда хватаюсь за перила, ржавчина слоями остается в руке. На раненую руку я положиться не могу, а ладони изрезаны осколками стекла.

– Просто держитесь и ступайте очень… осторожно, – говорю я, делая шаг вниз. Поднимаю глаза и вижу, что они идут за мной. Когда они обе оказываются на ступеньках, железо под мной трясется. – Отлично! – наигранно бодро замечаю я. – У вас отлично получается!

Я продолжаю спускаться, поглядывая на мать и Джен. Мы проходим первый пролет, а потом, опустив ногу, я не чувствую ничего.

Слишком поздно опускаю взгляд и вижу, что площадка проржавела вся целиком. Я изворачиваюсь и ставлю ногу на следующую перекладину, первую из второго пролета, и чувствую, как металлические болты вырываются из старой стены. Чугун под ладонями горячий. Поднимаю голову и вижу, что мама съежилась на последней перекладине.

– Все хорошо, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Тебе просто надо перешагнуть через этот маленький зазор на следующий пролет.

– Вероника, – зовет Джен, – она выдержит нас всех?

– Нет, – отвечает моя мать. – Но она может выдержать Агнес.

– Все будет хорошо, – кричу я, поднимаясь обратно к ним. – Смотрите! Она нас всех выдержит!

Но они не смотрят на меня. Они повернулись друг к другу, и глаза моей матери встретились с тем на лице Джен, что все еще может видеть. Иначе как они смогли кивнуть одновременно?

– Нет! – кричу я, пытаясь дотянуться до них.

– Все хорошо, – произносит моя мать. – Ты спускайся…

– И расскажи нашу историю за нас, – заканчивает Джен.

А потом, взявшись за руки, как Джен и Вайолет в конце «Секрета Ненастного Перевала», они делают шаг в пустоту.

Глава тридцать вторая

Я снова брожу в тумане. Слышу лай гончих, которые бегут за мной по пятам, а когда оборачиваюсь, вижу, как горят их глаза, и падаю. Потом мне помогают подняться, и сильные руки выносят меня из тумана. Я кричу и плачу, чтобы вернуться. Кричу и плачу по своей маме. Я только нашла ее – нашла их обеих… Как у меня может оказаться две мамы, а потом ни одной? Это так несправедливо, несправедливо, несправедливо! А потом я снова падаю, падаю в туман.

Он долго не рассеивается.

«Ты надышалась дымом, – говорят медсестры, – и потеряла много крови».

«И ударилась головой, когда упала», – добавляют доктора.

Когда я пытаюсь что-то сказать, голос звучит как туманный горн. Поднимаю руки, чтобы попросить ручку и бумагу, а потом вижу, что они замотаны в бинты, как два белых кокона. И как мне теперь работать секретарем?

– Слава богу!

Поворачиваю голову и вижу Аттикуса Циммермана, который сидит у моей кровати с блокнотом и ручкой. Он пришел записать мою историю?

– Я боялся, что ты никогда не проснешься, и у меня так и не будет возможности сказать тебе, каким идиотом я был. – И он пускается в пространные извинения за то, что не поверил мне, не воспринял более серьезно и не понял, что Кертис Сэдвик был маньяком-убийцей.

Мне удается выдавить вопрос, который он понимает:

– Они его поймали?

– Еще как поймали! – радостно восклицает он. – Твоя подруга Марта увидела, как ты бежишь с парада, и пошла за тобой. В ворота она войти не смогла, но, почувствовав запах дыма, вызвала полицию, и они поймали его как раз когда он убегал из дома, весь в бензине. Пытался обвинить в поджоге тебя, но твоя мама все объяснила.

Я с такой силой стучу его в грудь забинтованными руками, что он вскрикивает.

– Моя мама? Которая? Они живы?

– О черт, – вздыхает он, – кажется, надо было начать с этого…

Почти час уходит на то, чтобы выудить из Аттикуса всю историю целиком.

Когда полицейские добрались до поместья, они задержали Кертиса Сэдвика, вызвали пожарных и скорую помощь. Они приехали как раз в тот момент, когда моя мать с Джен прыгнули вниз, и этот прыжок мог бы стать для них смертельным, если бы не гигантские рододендроны, на которые они приземлились. Кусты смягчили удар, и в результате Джен сломала правую ногу, а моя мать – левую руку и три ребра. Но обе они выжили.

Двое пожарных смогли вытащить их, а третий спас с пожарной лестницы меня. Джен с Вероникой увезли на скорой помощи в медицинский центр «Вассар», а меня – в ближайшую больницу.

– Так моя мама жива? – спрашиваю я Аттикуса.

– Они обе живы, – отвечает он.

Следующие несколько дней Аттикус тоже навещает меня.

– Тебе разве не надо на работу? – спрашиваю я.

– Какую работу? Наш выдающийся начальник Кертис Сэдвик сидит в тюрьме, ему предъявлены обвинения в поджоге и покушении на убийство. Вероника и Джен дали показания под присягой, что он пытался убить вас троих и что он устроил пожар. Шансов отмазаться у него нет. Так что пока издательство «Гейтхаус» закрыто.

Хотя я и рада узнать, что Кертис Сэдвик вряд ли выйдет на свободу в ближайшее время, все равно чувствую укол боли, вспомнив, что приехала в Ненастный Перевал, чтобы спасти издательство, а не разрушить.

– Бедная Глория, – вздыхаю я.

– С Глорией все отлично, – фыркает Аттикус. – Ты разве не слышала, как она хвасталась, что купила акции «Майкрософта» в восемьдесят шестом году? Они с Дианой планируют выкупить издательство и перезапустить его под новым руководством. Конечно, это займет какое-то время… Кайла сбежала с корабля и устроилась на работу в «Амазон». Хэдли пока воспользуется возможностью и допишет свою книгу, которую Диана хочет опубликовать вместе с книгой Вероники – то есть Джен. Диана говорит, что и у меня будет работа, когда она снова откроет издательство, а пока я взял несколько подработок. Мне здесь нравится… Кстати, об этом: твоя подруга Марта рассказала, что в городе есть квартира – две спальни за половину той цены, что я платил за студию в Бушвике. В том же здании есть еще одна, если тебе интересно. – Его щеки заливает румянец, словно он предложил нам жить вместе. Или, может, он смущен тем, как часто упоминает Марту. Должно быть, она ему понравилась. Я жду знакомого укола ревности, но его нет. Марта спасла мне жизнь, вызвав полицию. А Аттикус оказался хорошим другом, навещая меня в больнице. Если они вместе… что ж, значит, у меня теперь два друга здесь, в Уайлдклиффе-на-Гудзоне, из которого мне почему-то не хочется уезжать.

– Я бы сняла ее, – говорю я, – но не представляю, как смогу себе это позволить, так как работы у меня нет…

– У тебя все еще есть работа у Джен, – замечает он. – На самом деле, у нас обоих, потому что это та подработка, про которую я говорил. Джен хочет, чтобы ты закончила записывать продолжение «Секрета Ненастного Перевала», чтобы Диана отредактировала, а я потом вычитал. Я бы сказал, что мы будем обеспечены работой на год вперед.

Он широко улыбается, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь в ответ.

– В таком случае, – говорю я, – скажи Марте, что я бы хотела снять квартиру. И передай ей от меня спасибо.

На второй неделе ноября Аттикус вызывает такси, чтобы отвезти нас обоих в город. Я лишь слегка удивлена, увидев за рулем Спайка. По дороге в Уайлдклифф-на-Гудзоне он рассказывает последние городские сплетни: кого-то подстрелили во время ежегодной охоты на индеек, школьный совет проголосовал за исключение тех, кто пытался запретить книги в школьной библиотеке, а в городе планируется устроить парад на День благодарения в честь пожарной службы – за спасение жизней в Ненастном Перевале.

– Что не так с этим городом и парадами? – спрашиваю я.

Спайк усмехается, припарковавшись перед кофейней «Хлеба и зрелищ». Он несет мою сумку по лестнице на третий этаж, и когда открывает дверь, я вижу свою маму и Джен на диване, обе в гипсе на разных частях тела.

– Мама! – восклицаю я.

– Мы бы встали… – начинает моя мать.

– Но Летти настаивает, чтобы мы сохранили силы для спуска вниз, – заканчивает за нее Джен.

Летиция приходит и хлопочет – но не вокруг них, а вокруг меня. Меня усаживают, как инвалида, в удобное кресло напротив дивана. Джен с мамой делятся историями о «рехабе», как они его называли, и обо всех способах, которыми они обходили правила. Они будто снова стали подростками, тайком курящими сигареты на Тропе. Как будто последних тридцати лет как ни бывало.

Пока они разговаривают, я вижу, что Джен держит на коленях мой экземпляр «Секрета Ненастного Перевала», и ее пальцы обводят выпуклый рисунок на обложке, будто это шрифт Брайля. Глядя на девушку с обложки, а потом на нее, я снова вижу сходство между ними, и эта разница в тридцать лет исчезает, когда она смеется со своей давней подругой.

– Кто рисовал обложку? – выпаливаю я.

И тридцать лет накрывают Джен точно саван.

– Ганн, – произносят они с моей мамой хором.

– Я сразу поняла, когда увидела, – поясняет моя мама. – Ганн всегда рисовал Джен, и здесь тоже его рисунок. – Она подносит руку Джен к лицу девушки на обложке. – Когда я увидела, меня охватила зависть, – признается она. – Почему на обложке должна быть Джен?

На мгновение я слышу тот резкий тон, за которым часто следовал маниакальный эпизод, но потом моя мать улыбается и сжимает руку Джен.

– Но с годами это стало той причиной, по которой я больше всего любила эту книгу – ведь на ней изображена моя лучшая подруга.

– Но как картина попала к Кертису?

– Ганн принес ее той ночью, – отвечает Джен. – Кертис забрал ее у него и… – Голос ее дрожит, и что-то внутри меня тоже.

– Что случилось? – требую продолжения я, и весь гнев, который, как я думала, погас, снова вспыхивает. – Что он сделал с…

– С твоим отцом? – заканчивает за меня Джен. – Я так и не узнала. Я думала, он бросил меня. Даже смотреть не хотела. Но теперь твоя подруга Хэдли помогает мне…

– Хэдли нашла информацию, что его арестовали в девяносто третьем году, – поясняет Аттикус. – Он провел три года в тюрьме на Гудзоне…

– Так близко, – бормочет Джен.

– Мы продолжим его искать, – обещает Аттикус, а потом меняет тему, спросив, что они планируют делать с Ненастным Перевалом.

– Мы с Джен будем жить в сторожке, – начинает моя мать.

– Думаем отремонтировать большой дом и сделать в нем приют для женщин, – добавляет Джен.

– Или ретрит для писателей, – добавляет моя мать.

Джен смотрит на нее и сжимает ее руку, услышав, как и я, напряжение в ее голосе. Летиция предлагает вернуться домой, и Аттикус встает, чтобы помочь маме спуститься по лестнице. Когда уходят остальные, мы с Джен какое-то время молча сидим друг напротив друга, представляя все, чем было поместье Ненастный Перевал: от «Приюта Магдалины» и прогрессивной школы обучения до психиатрического центра – и все это делалось с благими намерениями, а потом все почему-то пошло не так.

Не могу избавиться от мысли, что некоторые места всегда возвращаются к тому, что является их истинной природой.

– Ты думаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет, – произносит Джен, словно читая мои мысли.

– Судя по тому, что вы мне рассказали, да.

– Все, что я тебе говорила, – это то, как по моему представлению, видела ситуацию Вероника, – напоминает она мне. – Я хотела, чтобы ты поняла, какое влияние на нее оказал Ненастный Перевал.

– Как он свел ее с ума?

– Твоя мать не сумасшедшая, – говорит она. – Я возила ее к психиатру в Колумбийскую пресвитерианскую больницу, и она заверила меня, что все, что нужно Веронике, – это любящая и поддерживающая среда, а также хороший терапевт и правильные лекарства для лечения биполярного расстройства. И я собираюсь проследить, чтобы все это у нее было.

– Спасибо, – искренне говорю я. – Но не только моя мать пострадала в Ненастном Перевале – и другие девушки тоже, те же Ли-Энн, Дороти, Донна…

– Ли-Энн, – как ты, возможно, догадалась, – это Летти, – говорит Джен. – Дороти сейчас в Торонто, она социальный работник. Донна… все думали, что она сбежала, но это она погибла в пожаре. Наверное, пыталась попасть в башню, чтобы спасти меня, после того как Летиция меня уже вытащила.

– Видите, – говорю я, сожалея о Донне и из-за того, что заставила Джен снова пережить эту боль. – В этом доме происходят плохие вещи. Вы с моей матерью могли погибнуть, и все из-за того, что я хотела продолжения книги! – Голос срывается, и я, к удивлению нас обеих, начинаю рыдать.

Джен обнимает меня и притягивает к себе, и вот я уже плачу у нее на плече.

– Ты была права, что хотела продолжения, – говорит она. – Ты имеешь право знать свою историю, и твой приезд вернул мне Веронику.

– Но это чуть не убило тебя! Дом проклят еще с тех пор, как там появилась Кровавая Бесс…

– Кстати, говоря про Бесс… – Она лезет в карман. – Персонал скорой помощи нашел это в плаще, когда его с тебя сняли. – Она протягивает мне несколько листков бумаги, сложенных в плотный квадрат так много раз, словно автор послания пытался сделать его как можно меньше. Листки кажутся тяжелыми как камень. Я не уверена, что готова к новым откровениям из прошлого.

– Прочитаешь позже, – говорит Джен, чувствуя мою неохоту.

Киваю, убираю бумаги в карман.

– И дело не только в Бесс, – добавляю я. – Все девушки на кладбище… все Агнес Кори…

И снова голос срывается, а ее рука робко, как маленький олененок, касается моей.

– Все Агнес Кори, – говорит Джен. – Включая тебя. Ты была такой храброй, приехала сюда, противостояла злобной старой драконихе и разоблачила Кертиса Сэдвика – да-да, знаю, ты скажешь, что храбрость ни при чем и все это произошло случайно. Знаешь, я рассказала тебе историю Вероники, потому что хотела, чтобы ты поняла, она старалась изо всех сил…

– Я понимаю, – перебиваю ее я.

– Но я не рассказала тебе свою историю. Она немного похожа на твою. Дом, в котором я не могла оставаться, места, которые не могла назвать домом. В таких обстоятельствах тяжело поверить, что когда-нибудь произойдет что-то хорошее. Поэтому Кертису удавалось обманывать меня все эти годы, рассказывая достаточно плохую историю: что Вероника с Ганном бросили меня, что я потеряла тебя, – и я поверила. Но то худшее, что можно предположить, не всегда правда – просто в нее проще всего поверить таким людям, как ты и я.

Я отвожу взгляд, будто боюсь, что она прочитает выражение моего лица. Теперь я вижу, что окна этой квартиры – моей квартиры – выходят на реку. Большой корабль, величественный, как океанский лайнер, движется вниз по реке, неся с собой золото заходящего солнца и наполняя мой новый дом светом и движением, и этого достаточно даже для самого беспокойного и не умеющего доверять сердца.

– Я хотела бы ее услышать, – произношу я, когда мне удается совладать с голосом. – Услышать твою историю.

Ее рука дрожит в моей, и когда она начинает рассказывать, я наблюдаю, как облака мчатся через горы, словно корабли-призраки, плывущие по вечернему небу.

Глава тридцать третья

Признание Джозефины Хейл.

Я пишу это в том же дневнике, в котором моя подруга Бесс Моллой начала свою исповедь. Я прочитала это только после ее смерти. Она не смогла закончить признание, так что я добавляю сюда свою исповедь.

Бесс была права в том, что я начала повторять слова Эдгара. Оглядываясь назад, я вижу, что попала под его чары, но это не оправдание. Я должна была это понять.

А Бесс поняла.

После свадьбы Эдгар изменился. Он больше не интересовался моим мнением по вопросам, связанным со школой, а когда я все же решалась его высказать, упрекал меня, утверждая, что я слишком мягко веду себя с девушками. Когда я забеременела, все стало еще хуже. Он запретил мне общаться с заключенными, как он их называл, чтобы я не подхватила какую-нибудь инфекционную болезнь. Он был фанатиком гигиены и никогда не снимал эти свои мягкие кожаные перчатки, даже, как бы ужасно это ни было, в нашей постели, будто не мог вынести прикосновения ко мне. Он обращался со мной как с прокаженной. Вскоре он запретил мне выходить из комнаты, а когда я наконец родила ребенка, его у меня забрали, потому что, по словам мужа, я стала слишком легко возбудимой.

«Я замечаю в тебе некоторые из тех же врожденных слабостей, что и у женщин, которых мы здесь принял», – сказал он мне. – «Давай помолимся, чтобы наша дочь была избавлена от них, но чтобы быть в этом уверенными, будет лучше вырастить ее без твоего влияния».

Той ночью я проснулась, услышав жалобные крики моего ребенка.

Что Эдгар мог сделать с ней, если считал, что и она тоже унаследовала мои слабости? Я не могла вынести мысли о том, что он причинит дочери вред.

Мне нужно было к ней. Хотя он запер меня, я знала, как выбраться. Я поднялась на чердак, а потом спустилась по лестнице для слуг на кухню, а оттуда пошла на звук плача моего ребенка, в башню. Поднялась по лестнице и вошла в кабинет мужа. Ребенок кричал так громко, что муж не услышал моих шагов, когда я дошла до порога. Или он был слишком занят. Его руки были на горле Бесс, он душил ее. На полу я увидела ножницы. Должно быть, она пришла в башню, чтобы спасти моего ребенка, но он оказался проворнее. Она пыталась освободить меня.

Я подняла ножницы и ударила мужа в спину. Только тогда он отпустил Бесс и повернулся ко мне. Я хотела ударить его в лицо, но он поднял руку – и я увидела шрам на его руке без перчатки, там, где Бесс ударила его в башне, в том доме для женщин.

Эдгар был тем самым Фиалковым Душителем.

Он все еще прикрывал лицо руками, поэтому я ударила его в сердце. Снова и снова я вонзала ножницы Бесс в его холодное сердце, пока плащ на мне не покрылся кровью, а я не стерла эту отвратительную ухмылку с его лица. Он лежал, истекая кровью, на Бесс.

Бедная Бесс. Ее глаза безжизненно смотрели в потолок.

Она всего лишь хотела спасти меня – и еще могла спасти.

Я сняла окровавленный плащ и надела на нее. Затем нашла веревку, которую Эдгар хранил в башне на случай пожара, и сделала петлю. К счастью, такой же узел использовался в вязании, с несколькими дополнительными петлями. Я затащила бедную Бесс вверх по лестнице на крышу, обвязала один конец веревки вокруг зубчатой стены, петлю накинула на шею Бесс и столкнула ее вниз. Потом спустилась сама. Забрала свою плачущую девочку и опрокинула лампу, чтобы сжечь все улики, которые могли раскрыть историю, которую я расскажу.

Я выбежала из башни, крича как сумасшедшая, которую делал из меня Эдгар, и продолжала кричать, пока не прибежали экономка и ночной сторож, а затем и полиция. Я кричала так долго, что заболело горло, будто это меня повесили. Иногда я думаю, что в ту ночь действительно повесили меня и все это лишь сон. А иногда, когда я смотрю в зеркало, вижу в отражении Бесс и знаю, что она ждет меня по ту сторону.

Благодарности

Спасибо моему агенту Робин Рю и ее помощнице, Бет Миллер из Writers House за их постоянную поддержку и поощрение. Спасибо Лиз Штайн за то, что провела эту книгу через долгий и сложный процесс редактирования, и Тессе Джеймс за то, что довела ее до финального этапа. Спасибо Ариане Синклер, Кристоферу Коннолли и всем в William Morrow за их тяжелый труд.

Спасибо моей семье: Ли Слонимски, Мэгги Викнейр, Норе Слонимски и Джереми Левину – за то, что слушали мои истории и давали мне почувствовать, что я не одинока в этом большом мире.

Спасибо Этель Уэсдорп за то, что прочитала рукопись с самого начала, и Андреа Массар, которая отвечала на мои вопросы про социальную службу и прочитала первые черновики. Все ошибки здесь исключительно мои собственные.

Впервые я задумалась об этой книге, когда посетила дом доктора Оливера Бронсона в Кингстоне, на территории «Приюта для женщин на Гудзоне», штат Нью-Йорк, который сохранился благодаря стараниям общества «История Гудзона». Роберта Андерсен, подруга и соседка, поделилась своими воспоминаниями о посещении этого учреждения в 1960-х годах, и я узнала больше про его историю из книги «Потерянные дети Уайлдера: героическая борьба за изменение системы приемных семей» Нины Бернстайн. Некоторые имена девочек на кладбище Уайлдклиффа – имена забытых девочек из приюта на Гудзоне. Эта книга посвящается им.

Примечания

1

Торнфилд (англ. Thornfield Hall) – поместье из романа «Джейн Эйр» Шарлотты Бронтё, впервые опубликованного в 1847 году.

Замок Отранто (англ. The Castle of Otranto) – основное место действия одноименного романа Горация Уолпола, опубликованного в 1764 году. Первое произведение в жанре готического романа. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2

Вест-Виллидж (англ. West Village, «Деревня на западе») – западная часть района Гринвич-Виллидж на Манхэттене.

3

Уильям Моррис (англ. William Morris), 1834–1896 гг., известный английский художник, поэт, прозаик, переводчик, издатель, социалист, теоретик искусства, а также ткач. Работал в стиле модерн, больше всего знаменит дизайном тканей и обоев с растительными узорами.

4

Река Гудзон (англ. Hudson river) – река на востоке США, относится к бассейну Атлантического океана. Нижний Гудзон – на самом деле устье всей реки, и вода поступает в него в том числе из океана. По мере продвижения вверх по реке соленость воды уменьшается.

5

Джон Чивер (англ. John William Cheever) – 1912–1982 гг., известен своими рассказами и романами «Фальконер» и «Семейные хроники Уопшотов», обладатель Пулитцеровской премии.

Джон Апдайк (англ. John Hoyer Updike) – 1932–2009 гг., автор 23 романов и 45 других книг, лауреат ряда американских литературных премий, включая две Пулитцеровских премии.

Джон Ирвинг, настоящее имя – Джон Уоллес Блант – младший (англ. John Irving) – 1942 г.р., американский писатель, сценарист, обладатель премии «Оскар».

6

Артур Миллер (англ. Arthur Asher Miller) – 1915–2005 гг., американский драматург, одна из самых известных работ – «Смерть коммивояжера».

Сол Беллоу (англ. Saul Bellow) – 1915–2005 гг., американский писатель, эссеист, педагог. Лауреат множества премий, в том числе Нобелевской премии по литературе.

Гор Видал (англ. Eugene Luther Gore Vidal) – 1925–2012 гг., американский писатель, кино- и театральный драматург.

7

Таверна «Белая лошадь» (White Horse Tavern); Нью-Йорк, США. Излюбленное место нью-йоркских литераторов.

8

«Цветы на чердаке» (англ. Flowers in the Attic) – первая книга американской писательницы Вирджинии Эндрюс из серии «Доллангенджеры» в жанре семейной саги.

9

Вест-Сайд-хайвей – автомагистраль на западе боро Манхэттен, Нью-Йорк.

10

Генри Джеймс (англ. Henry James), 1843–1916 гг., американский писатель, автор более 20 романов.

Джон Мильтон (англ. John Milton) – 1608–1674 гг., английский поэт, политический деятель и мыслитель, один из знаменитых литераторов Английской революции.

11

Потсдам (или Посдем, англ. Potsdam) – город в округе Сент-Лоуренс, штат Нью-Йорк, США.

SUNY Potsdam – State University of New York at Potsdam – государственный университет, основанный в 1816 году.

12

Vassar College – частный университет в городе Покипси, штат Нью-Йорк, США. Основанный в 1861 г. Мэтью Вассаром, был первым высшим учебным заведением для женщин в Соединенных Штатах. Впоследствии, в 1969 г., стал общим для посещения.

13

Кэрри Брэдшоу (англ. Caroline «Carrie» Bradshaw) – персонаж и главная героиня телесериала «Секс в большом городе».

14

Роман американского писателя Стивена Кинга, написанный в жанрах хоррор, готика и психологическая драма.

15

На протяжении всего XX века федора оставалась атрибутом интеллигенции. Прекратил традицию президент США Джон Кеннеди. Он отказался носить шляпу, так как в обществе ее воспринимали как устаревший аксессуар. Постепенно ее и вовсе перестали носить.

16

«Тайна Мари Роже» (англ. The Mystery of Marie Rogêt) – рассказ Эдгара Аллана По, написанный в 1842 г. Является продолжением рассказа «Убийство на улице Морг».

17

Патриция Ли Смит (англ. Patricia Lee «Patti» Smith; род. 1946 г., Чикаго) – американская певица и поэтесса, ее называют «крестной мамой панк-рока».

Дебора Энн Харри (англ. Deborah Ann Harry, псевдоним Анджелы Тримбл, род. 1945 г.) – американская певица и актриса.

Ричард Хэлл (англ. Richard Hell, псевдоним Ричарда Майерса, род. 1949 г.) – американский музыкант, поэт, певец. Основатель групп Television, Heartbreakers, Neon Boys, Dim Stars.

Джоуи Рамон (англ. Joey Ramone, псевдоним Джеффри Росса Хаймана, 1951–2001 гг.) – американский музыкант и автор песен, получил известность благодаря участию в панк-рок-группе Ramones.

18

Асторы (англ. Astor) – крупнейшие наряду с Рокфеллерами и Вандербильтами представители американской аристократии XIX – начала XX века.

Монтгомери (англ. Montgomery) – несколько знатных англонормандских, французских и шотландских родов.

19

Приюты Магдалины (англ. Magdalene Аsylum) – воспитательно-исправительные учреждения с монастырским укладом для женщин, оказавшихся в трудной жизненной ситуации. Больше всего их существовало в Ирландии, но также они были в других странах Европы и в США и Канаде, действовали с XVIII века и до конца XX века.

20

Ethan Allen Express – ежедневный пассажирский поезд компании Amtrak в США между штатами Нью-Йорк и Вермонт.

21

Колледж Бард – (англ. Bard College, сокращенно Бард) – престижный частный гуманитарный университет свободных искусств и наук в штате Нью-Йорк. Исторический памятник США.

22

«Театр шедевров» (англ. Masterpiece) – британский сериал-антология, шедший с 1971 по 2014 г.

23

Колумбийский университет (англ. Columbian University) – престижный частный исследовательский университет, основан в 1754 г., расположен в Нью-Йорке, входит в Лигу плюща и считается одним из ведущих университетов мира.

24

«Леди исчезает» (англ. The Lady Vanishes) – экранизация романа Этель Лины Уайт «Колесо крутится» от Альфреда Хичкока 1938 г.

25

«Китти Фойл» (англ. Kitty Foyle) – художественный фильм 1940 г. режиссера Сэма Вуда с Джинджер Роджерс и Дэннисом Морганом в главных ролях.

26

«Весьма современная Милли» (англ. Thoroughly Modern Millie) – американская романтическая комедия-мюзикл, снятая в 1967 г., с Джули Эндрюс в главной роли.

27

Эмили Сен-Обен – персонаж «Удольфских тайн».

Миссис де Винтер – персонаж одноименного романа, продолжение «Ребекки» Дафны Дюморье.

28

Jeopardy! – американская телевизионная игра-викторина. Суть игры заключается в том, что участники отвечают на вопросы из области общих знаний: каждый вопрос представлен в виде утверждения о некоем предмете, а игрок должен дать свой ответ в форме вопроса, назвав искомый предмет. – Примечание редактора.

29

Так в тексте у автора. – Прим. ред.

30

Прием Геймлиха – метод первой помощи, когда спасающий стоит сзади и давит на нижнюю часть диафрагмы. Используется для удаления инородных тел из верхних дыхательных путей. Открытие приписывается американскому врачу Генриху Геймлиху.

31

Для описания неустойчивой психики в английском языке используется термин volatile.

32

Анаис (Anaïs) – распространенное во Франции имя, происходит от имени древнеперсидской богини плодородия и любви Анаиты.

33

Легенда о Кровавой Мэри (англ. Bloody Mary) – английская городская легенда, которая гласит, что если три раза произнести имя «Кровавая Мэри» перед зеркалом в темной комнате, то появится ее призрак. Считается, что начало ей дала Мария Английская, старшая дочь Генриха VIII, которую как раз и прозвали Кровавая Мэри.

34

В данном контексте – человек, выступающий против технического прогресса. – Прим. ред.

35

Персонаж трагедии Шекспира «Макбет». – Прим. ред.

36

The Borrowers (1952 г.) – детский фантастический роман английской писательницы Мэри Нортон. В нем семья крошечных людей тайно живет в стенах и полах английского дома и «заимствует» еду и вещи у «больших людей», чтобы выживать. На русский язык была переведена как «Добывайки».

37

Имеется в виду маска убийцы из слэшера Уэса Крэйвена «Крик». – Прим. ред.

Content

Кэрол Гудман
Тайна Ненастного Перевала

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Благодарности

Примечания