Реймонд Карвер

Собор. Откуда я звоню и другие истории

Raymond Carver

from FIRES: The Lie; The Cabin; Harry’s Death; The Pheasant

Copyright © 1983 by Raymond Carver

CATHEDRAL

Copyright © 1983 by Raymond Carver

From WHERE I’M CALLING FROM: Boxes; Whoever Was Using This Bed; Intimacy; Menudo; Elephant; Blackbird Pie; Errand; So Much Water So Close to Home

Copyright © 1988 by Raymond Carver

OTHER FICTION: The Hair; The Aficionados; Poseidon and Company; Bright Red Apples; From “The Augustine Notebooks”; Kindling; What Would You Like to See?; Dreams; Vandals; Call If You Need Me

Copyright © 1963, 1967, 1979, 1999, 2000 by Raymond Carver

© В. О. Бабков, перевод, 2007

© Т. П. Боровикова, перевод, 2025

© А. В. Глебовская, перевод, 2007, 2025

© А. В. Голышев, перевод, 2025

© В. П. Голышев, перевод, 2025

© Г. М. Дашевский (наследник), перевод, 2007

© В. Ю. Михайлин, перевод, 2025

© Н. В. Михайлин, перевод, 2007

© М. В. Немцов, перевод, 2025

© К. А. Чугунов (наследники), перевод, 1987

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025 Издательство Азбука®

Оформление обложки Вадима Пожидаева

* * *

Из сборника «Огонь»[1]

Посвящается Тесс Галлахер

И разве прошлое не неизбежно,

теперь, когда мы зовем то немногое,

что помним о нем, «прошлым»?

Уильям Мэтьюз. Потоп[2]

Ложь[3]

– Это ложь, – сказала моя жена. – Как ты мог в такое поверить? Она ревнует, вот и все.

Она тряхнула головой и продолжала смотреть на меня. Еще не успела снять шляпу и пальто. Лицо ее раскраснелось из-за обвинения.

– Ты веришь мне, правда? Ты же не поверишь в такое?

Я пожал плечами. Потом сказал:

– Зачем ей врать? Что ей это даст? Какая ей от этого выгода?

Мне было неловко. Я сжимал и разжимал кулаки, стоя в тапочках, и чувствовал себя глуповато и беззащитно, несмотря на обстоятельства. Я не гожусь на роль инквизитора. Лучше бы я никогда этого не слышал и все было по-прежнему.

– Она же вроде подруга, – сказал я. – Наша общая подруга.

– Стерва она, вот кто! Ты же не поверишь, что подруга, даже самая никудышная, да хоть случайная знакомая, могла сказать такое, так нагло соврать? Как можно в это поверить?

Она покачала головой, дивясь моему неразумию. Затем вынула булавку из шляпы, стянула перчатки, выложила все на стол. Сняла пальто и бросила на спинку стула.

– Я уже не знаю, чему верить, – сказал я. – Хочу верить тебе.

– Так поверь! – сказала она. – Поверь мне – это все, чего я прошу. Я говорю правду. Я бы не стала о таком врать. Ну все. Скажи, что это неправда, милый. Скажи, что не веришь этому.

Я люблю ее. Мне хотелось обнять ее, прижать к себе, сказать, что верю ей. Но ложь – если это была ложь – встала между нами. Я отошел к окну.

– Ты должен мне верить! – сказала она. – Ты же видишь, как это глупо. Знаешь, что я говорю правду.

Я стоял у окна и смотрел, как по улице ползут машины. Подняв глаза, я мог бы увидеть в отражении жену. Я терпимый человек, сказал я себе. Могу с этим справиться. И стал думать о жене, о нашей жизни вместе, о разнице между правдой и вымыслом, искренностью и ложью, между иллюзией и реальностью. Я думал о фильме «Фотоувеличение»[4], который мы недавно посмотрели. Вспомнил биографию Льва Толстого, которая лежала на журнальном столике, и слова, которые он говорил об истине, какого шума он наделал в тогдашней России. Потом я вспомнил старинного друга – мы с ним дружили в последних классах старшей школы. Он был не в состоянии говорить правду, хронический, неисправимый лжец, и при этом славный, неравнодушный человек, который был мне настоящим другом в те трудные два-три года жизни. Я был страшно рад, вспомнив этого закоренелого лжеца из прошлого, его пример мог помочь нам преодолеть нынешний кризис в нашем – до последнего времени счастливом – браке. Этот человек, этот вдохновенный лжец, безусловно, подтверждал теорию моей жены о том, что в мире есть подобные люди. Я снова был счастлив. Обернулся, чтобы заговорить. Я знал, что хочу сказать: «Да, в самом деле, так бывает, так оно и есть – люди могут лгать, они лгут неудержимо, возможно, неосознанно, иногда лгут патологически, не думая о последствиях». Несомненно, моя осведомительница была таким человеком. Но в ту же секунду моя жена опустилась на диван, закрыла лицо руками и сказала:

– Это правда, прости меня, Господи. Все, что она тебе рассказала, – правда. Я солгала, сказав, что ничего об этом не знаю.

– Это правда? – спросил я. И сел на стул у окна.

Она кивнула. Не отрывая рук от лица.

– Тогда зачем ты все отрицала? – сказал я. – Мы никогда друг другу не врем. Разве мы не были всегда честны друг с другом?

– Я очень сожалела, – сказала она. Посмотрела на меня и покачала головой. – Мне было стыдно. Не представляешь, как стыдно мне было. Я не хотела, чтобы ты в это поверил.

– Кажется, понимаю, – сказал я.

Она скинула туфли и вытянулась на диване. Потом снова села и стянула через голову свитер. Поправила прическу. Она взяла сигарету с подноса. Я поднес ей зажигалку и вдруг поразился виду ее тонких, бледных пальцев и ухоженных ногтей. Как будто увидел их в каком-то новом, обнажающем свете.

Она затянулась и через минуту сказала:

– А как у тебя прошел день, дорогой? В общих чертах. Ну, ты понимаешь.

С сигаретой в зубах она поднялась, чтобы скинуть юбку.

– Вот так, – сказала она.

– Средне, – ответил я. – Представь, днем тут был полицейский с ордером – искал кого-то, кто раньше жил на нашем этаже. А еще управляющий сам звонил предупредить, что на полчаса отключат воду, с трех до полчетвертого, пока что-то чинят. Ты подумай, ведь воду отключали, как раз когда здесь был полицейский.

– Что ты говоришь.

Она положила руки на бедра и потянулась. Потом закрыла глаза, зевнула и встряхнула длинными волосами.

– Еще я сегодня прочитал порядочную часть книги о Толстом, – сказал я.

– Чудесно.

Она принялась есть соленые орешки, правой рукой бросая их один за другим в раскрытый рот, а в пальцах левой руки по-прежнему держа сигарету. Время от времени она переставала жевать, вытирала рот тылом запястья и затягивалась сигаретой. К тому времени она уже скинула нижнее белье. Она подобрала ноги и устроилась на диване.

– И как тебе? – спросила она.

– У него были интересные соображения, – сказал я. – Занятный человек.

Пальцы покалывало, а кровь бежала по телу все быстрее. И в то же время я чувствовал слабость.

– Иди сюда, мой маленький muzhik, – сказала она.

– Я хочу знать правду, – слабо произнес я, теперь стоя на четвереньках.

Плюш, пружинистая мягкость ковра возбуждали меня. Я медленно подполз к дивану и опустил подбородок на одну из подушек. Она провела рукой по моим волосам. Она все еще улыбалась. На ее полных губах поблескивали крупицы соли. Но пока я смотрел, ее взгляд наполнился невыразимой тоской, хотя она продолжала улыбаться и гладить меня по голове.

– Малыш Паша, – сказала она. – Залезай сюда, пельмешек. Неужели он поверил этой гадкой даме, в ее гадкую ложь? Сюда, положи голову маме на грудь. Вот так. Теперь закрой глаза. Хорошо. Как он мог поверить в такое? Я в тебе разочарована. Правда, ты ведь хорошо меня знаешь. Для некоторых людей лгать – это вроде спорта.

Перевод А. Голышева

Коттедж[5]

Мистер Гарольд вышел из кафе и увидел, что снегопад кончился. Небо за холмами на том берегу реки расчищалось. Он постоял минуту у машины с приоткрытой дверью, потянулся и зевнул, набрав полную грудь холодного воздуха. Он мог поклясться, что почти ощущает его вкус. Потом сел за руль и вернулся на шоссе. Езды до туристской базы было всего час. Пару часов он еще успеет поудить сегодня. И еще завтра. Весь завтрашний день.

У развилки Парк-Джанкшн он переехал через реку и свернул с шоссе на дорогу к туристской базе. Вдоль дороги с обеих сторон стояли мохнатые от снега сосны. Тучи окутывали белые холмы, и трудно было понять, где кончаются холмы и начинается небо. Чем-то похоже было на китайские пейзажи, которые они разглядывали тогда в музее Портленда. Они понравились ему. Он сказал об этом Франсес, но она никак не отозвалась. Еще несколько минут пробыла с ним в зале и перешла на соседнюю выставку.

Приехал он около полудня. Сначала показались коттеджи на склоне, потом, когда дорога выпрямилась, дом администрации. Он сбавил скорость, съехал с дороги на грязную посыпанную песком стоянку и остановился перед дверью конторы. Спустил стекло и посидел минуту, разминая плечи. Закрыл глаза, открыл. На мерцающей неоновой вывеске значилось: «Каслрок», а под ней аккуратная рукописная вывеска: «Коттеджи люкс ® Контора». Последний раз, когда он был здесь, – тогда вместе с Франсес, – они здесь прожили четыре дня, и он поймал пять крупных рыбин ниже по течению. Это было три года назад. Прежде они часто сюда наезжали, по два, по три раза в год. Он открыл дверь и медленно вылез, ощущая одеревенение в спине и затылке. Тяжелым шагом прошел по смерзшемуся снегу, сунул руки в карманы куртки и стал подниматься по деревянным ступеням. Наверху он соскреб снег и песок с подошв и кивнул молодой паре, вышедшей из двери. Он обратил внимание на то, как мужчина поддерживал женщину под руку, когда они спускались.

Внутри пахло дровяным дымом и жареной ветчиной. Слышался стук посуды. Он посмотрел на большого лосося, прикрепленного к стене над камином в столовой, и порадовался, что приехал. Рядом с кассовым аппаратом была витрина с кожаными кошельками, бумажниками и парами мокасин. А сверху на стекле – индейские бисерные ожерелья, браслеты и кусочки окаменелой древесины. Он перешел к подковообразному бару и сел на табурет. Двое мужчин, сидевшие неподалеку, перестали разговаривать и повернули головы к нему. Охотники: их красные шапки и куртки лежали на пустом столе позади. Гарольд подергивал пальцы и ждал.

– Давно вы здесь? – нахмурясь, спросила девушка. Она подошла к нему из кухни бесшумно. Поставила перед ним стакан воды.

– Недавно, – сказал Гарольд.

– Надо было позвонить в колокольчик. – Когда она открывала рот, блестели стальные скобки на зубах.

– Мне должны были оставить коттедж, – сказал он. – Неделю назад я послал вам открытку с просьбой зарезервировать.

– Я позову миссис Мэй. Она на кухне. Коттеджами она занимается. Мне она ничего не говорила. Понимаете, зимой они у нас обычно закрыты.

– Я послал вам открытку. Справьтесь у миссис Мэй. Спросите ее.

Двое у стойки снова повернулись и посмотрели на него.

– Я позову миссис Мэй, – сказала девушка.

Он разрумянился, сцепил руки перед собой на стойке. На стене в дальнем конце комнаты висела большая репродукция Фредерика Ремингтона[6]: вскинулся испуганный бизон, а против него – индейцы с натянутыми луками.

– Мистер Гарольд! – К нему заковыляла пожилая женщина. Низенькая, седая, с тяжелыми грудями и толстой шеей. Из-под белого халата выглядывали бретельки комбинации. Она развязала фартук и подала ему руку.

– Рад вас видеть, миссис Мэй, – сказал он, встав с табуретки.

– Еле вас узнала, – сказала она. – Не понимаю, что иногда с этой девушкой… Эдит… она моя внучка. Теперь здесь распоряжаются дочь с мужем. – Она с улыбкой сняла запотевшие очки и стала протирать стекла.

Он посмотрел на полированную стойку и провел пальцами по узорчатому дереву.

– А где супруга? – спросила она.

– Неважно себя чувствует всю неделю, – сказал Гарольд. Он хотел что-нибудь добавить, но сказать было нечего.

– Печально слышать! Я приготовила домик для вас двоих, – сказала миссис Мэй. Она сняла фартук и положила за кассой. – Эдит! Я провожу мистера Гарольда в дом! Только надену пальто, мистер Гарольд.

Девушка не отозвалась. Она подошла к двери кухни с кофейником в руке и посмотрела им вслед.

Выглянуло солнце – после сумрака в доме слепило ему глаза. Держась за перила, он медленно спустился вслед за ковылявшей миссис Мэй.

– Солнце яркое, а? – сказала она, осторожно ступая по осевшему снегу. Он подумал, что ей нужна палка. – Первый раз показалось за неделю. – Она помахала каким-то людям, проезжавшим в машине.

Они прошли мимо бензоколонки, запертой и покрытой снегом, мимо сарайчика с вывеской «ШИНЫ» над дверью. Он заглянул через разбитые окна на кучи мешков, старые шины и бочонки. Сарайчик выглядел промозглым. На подоконнике за разбитым стеклом лежал снег.

– Это ребята набезобразничали, – сказала она, задержавшись на минуту и показывая на разбитое окно. – Не упускают случая нагадить нам. Целой ватагой прибегают сюда из поселка строителей. – Она покачала головой. – Несчастные чертенята. Что за жизнь для детей – вечно в кочевьях. Отцы их строят там плотину. – Она отперла и толкнула дверь коттеджа. – Утром я протопила, вам будет тепло.

– Благодарю вас, миссис Мэй.

В комнате стояла большая двуспальная кровать под простым покрывалом, комод, письменный стол; за низкой фанерной перегородкой – кухня. В кухне раковина, дровяная печь, старый холодильник, стол под клеенкой и два стула. Дверь в ванную. Сбоку терраска, где можно развесить одежду.

– Все прекрасно, – сказал он.

– Постаралась сделать поуютнее, – сказала она. – Вам еще что-нибудь нужно, мистер Гарольд?

– Спасибо, пока ничего, – сказал он.

– Тогда отдыхайте. Вы, наверное, устали – столько времени за рулем.

– Я пока внесу вещи, – сказал Гарольд, провожая ее к двери.

Он закрыл за собой дверь, и они постояли на террасе, глядя на склон.

– Жаль, что супруга не смогла приехать, – сказала она.

Он не ответил.

Они стояли почти напротив громадной черной скалы, выступавшей из склона за дорогой. Люди говорили, что она похожа на окаменевший замок.

– Как нынче ловится? – спросил он.

– У кого-то хорошо, но большинство сейчас охотятся, – сказала она. – Сейчас ведь сезон на оленей.

Он подогнал машину как можно ближе к дому и стал разгружаться. Последней вынес бутылку виски из бардачка. Поставил бутылку на стол. Позже, разложив на нем коробочки с грузилами, крючками и толстенькими красными и белыми мушками, перенес ее на сушилку. Сидел за столом, курил; перед ним открытый ящичек, всё на местах – мушки, грузила, попробовал на прочность поводки; собирал снасти для сегодняшней рыбалки. Радовался, что все-таки приехал. Сегодня еще оставалось для ловли часа два. И целый день завтра. Решил приберечь часть виски до возвращения вечером и оставшееся – до завтра.

Когда он сидел за столом и собирал снасти, послышалось царапанье на террасе. Он встал из-за стола и открыл дверь – но там никого. Только белые холмы, усопшие сосны под пасмурным небом и внизу несколько домов и машин, стоящих в стороне от шоссе. Он вдруг почувствовал сильную усталость и решил на несколько минут прилечь. Спать не хотел. Приляжет, отдохнет, потом встанет, оденется, соберет снасти и пойдет на реку. Он расчистил стол, разделся и залег в холодную постель. Полежал на боку, подтянув колени к подбородку, чтобы согреться, потом повернулся на спину, пошевелил пальцами ног под одеялом. Жаль, что нет Франсес, – поговорить даже не с кем.

Он открыл глаза. В комнате было темно. В печке тихо потрескивало, на стене лежал тусклый красный отсвет. Он лежал, смотрел на окно, не в силах поверить, что там темно. Снова закрыл глаза, открыл. Хотел ведь только передохнуть. Не собирался спать. Открыл глаза и с трудом уселся на край кровати. Надел рубашку, потянулся за брюками. Пошел в ванную, сполоснул лицо.

«Черт возьми», – бормотал он в кухне, снимая консервные банки с полок и со стуком ставя обратно. Заварил кофе и, выпив две чашки, решил спуститься в кафе, что-нибудь съесть. Он надел куртку и войлочные туфли, поискал, нашел фонарь. И вышел.

Мороз ущипнул щеки, стянул ноздри. Но на воздухе полегчало. Прояснилось в голове. Тропинка была скользкая, но свет из кафе освещал ему дорогу, и он ступал осторожно. Войдя, он кивнул девушке Эдит и сел за столик, около края стойки. Слышалось радио с кухни. Девушка не собиралась к нему подходить.

– Вы закрылись? – спросил он.

– Почти. Убираюсь к завтрашнему утру, – сказала она.

– Значит, поесть не удастся?

– Да нет, чего-нибудь могу вам подать.

Она подошла с меню.

– Скажи, Эдит, миссис Мэй далеко?

– Она у себя в комнате. Вам что-то нужно?

– Еще бы дров. На утро.

– Дрова за домом, – сказала она. – Прямо тут, позади кухни.

Он показал на простое блюдо в меню – сэндвич с ветчиной и картофельный салат.

– Пожалуй, это.

Дожидаясь еды, он двигал по кругу перед собой солонку и перечницу. Эдит подала ему тарелку и стала ходить от столика к столику, наполнять сахарницы и салфетницы, поглядывая на него. Потом – он не успел еще доесть – подошла с мокрой тряпкой и принялась вытирать его стол.

Оставив деньги с лихвой по счету, он вышел через боковую дверь, обогнул угол и набрал охапку поленьев. Потом со скоростью улитки стал подниматься к своему коттеджу. Оглянулся раз – она наблюдала за ним из кухонного окна. К тому времени, когда добрался до своей двери и сбросил дрова, он ее уже ненавидел.

Он долго лежал на кровати, читал старые журналы «Лайф», подобранные на террасе. Камин горел; клонило в сон; он встал, разобрал постель, сложил вещи для завтрашнего утра. Осмотрел кучку – убедиться, что ничего не забыл. Он любил порядок и не хотел проверять с утра всё заново. Взял бутылку, посмотрел ее на просвет. Налил немного в чашку. Подошел к кровати и поставил чашку на тумбочку. Погасил свет, с минуту постоял перед окном и лег.

Проснулся он так рано, что в доме было почти темно. Камин за ночь прогорел, остались только угли. Изо рта у него шел пар. Он поправил колосник и положил в топку несколько поленьев. Он не мог вспомнить, когда в последний раз вставал в такую рань. Сделал три сэндвича с арахисовой пастой, завернул в вощеную бумагу и вместе с овсяными печеньями засунул в карман куртки. Перед дверью натянул болотные сапоги.

На улице – мутная полутьма. На вершинах холмов, в долинах клочьями на деревьях висели тучи. Коттедж ниже по склону был темен. По скользкой утоптанной тропинке он медленно пошел к реке. Он был доволен, что встал так рано и уже идет рыбачить. Где-то в долине за рекой послышались выстрелы. Он считал их. Семь. Восемь. Охотники проснулись. И олени. Он подумал, не те ли двое стреляют, которых видел вчера в баре. Оленям в таком снегу ничего не светит. Он шел, все время глядя под ноги, чтобы не сбиться с тропинки. Тропа спускалась, скоро он очутился в густом лесу, в снегу по щиколотку.

Под деревьями намело сугробы, но не высокие, пройти можно. И тропа была утоптанная – усыпанная палой сосновой хвоей, она похрустывала под его сапогами. У него шел пар изо рта и не сразу рассеивался. Пробираясь через кусты и под низкими ветвями деревьев, он держал удилище перед собой как копье, прижимая катушку к боку. И в отрочестве, когда уходил рыбачить далеко, по два-три дня, один, он нес удилище так же, даже если не было ни кустов, ни деревьев, а только широкий заливной луг. Воображал, что навстречу из леса выедет сейчас на коне противник. С лесной опушки ему кричали сойки. И сам он запевал во весь голос. Кричал ястребам вызывающе, до боли в груди, а они кружили и кружили над лугом. И сейчас вернулись солнце, кружевное небо и домишко с односкатной крышей на берегу озера. Вода была чистая и зеленая, дно видно метров на пять-шесть; дальше оно уходило на глубину. Стало слышно реку. Но тропинка кончилась, и прямо перед тем, как спускаться к воде, он угодил в сугроб выше колен глубиной, запаниковал, стал отгребать руками снег и сухие стебли с дороги.

Река выглядела невозможно холодной. Вода серебристо-зеленая; вдоль берега в заливчиках среди камней – корка льда. Прежде, летом, он удил ниже по течению. Но сегодня не получится. Сегодня он просто рад тому, что он здесь. На той стороне, метрах в тридцати, тянулся песчаный бережок с быстриной. Но переправиться туда не было возможности. Да и здесь неплохо, решил он. Он встал на бревно, расположился поустойчивее и огляделся. Высокие деревья, заснеженные горы вдали. Над рекой стелился пар, красиво, как на картинке. Он сидел на бревне и, передвигая ноги, продевал леску в кольца. Привязал к леске снасть, приготовленную вчера вечером. Когда все было готово, слез с бревна, подтянул повыше резиновые сапоги и пристегнул к поясу. Медленно вошел в реку, затаив дух в ожидании атаки ледяной воды. Вода навалилась на ноги до колен, обжала голенища. Он остановился, потом продвинулся чуть дальше. Снял катушку с тормоза и удачно забросил наживку.

Стоя в воде, он чувствовал, как возвращается к нему былой азарт. Он продолжал удить. Через некоторое время вышел из воды и сел на камень спиной к бревну. Достал печенье. Он не собирался торопиться. По крайней мере сегодня. Из-за реки прилетели маленькие птички и расселись на камнях поблизости от него. Он бросил им горсть крошек, и они взлетели. Вершины деревьев поскрипывали, ветер гнал облака из лощин за холмы. Потом где-то в лесу за рекой послышались выстрелы.

Он поменял мушку и только успел забросить, как увидел выше по течению лань. Она вышла из кустарника на узкую полоску берега. Она мотала головой, из ноздрей у нее тянулись нити белой слизи. Левая задняя нога у лани была сломана и волочилась; на мгновение лань замерла, повернула голову и посмотрела на ногу. Потом она вошла в воду и шла, пока не погрузилась по шею. Добралась до мели на его стороне и неуклюже выбралась на сушу, дрожа и мотая головой. Гарольд стоял не шевелясь и смотрел, как лань уходит в лес.

– Негодяи, – вырвалось у него.

Он забросил еще раз. Потом смотал леску и вернулся на берег. Сел на бревно и стал есть сэндвич. Сэндвич был черствый и безвкусный, но он все равно жевал и старался не думать о лани. Франсес, наверное, уже встала и хлопочет по дому. Но и о ней он не хотел думать. Он вспомнил то утро, когда поймал трех стальноголовых лососей и пришлось тащить их в мешке вверх по склону. Дотащил и, когда она подошла к двери, вывалил их из мешка на ступеньки перед ней. Она присвистнула, нагнулась и потрогала черные пятна на их спинах. А ближе к вечеру он опять отправился туда и выловил еще двух.

Похолодало. Ветер дул вдоль реки. Он встал со скрипом и заковылял по камням, чтобы размяться. Подумал развести костер, но решил, что не стоит здесь дальше оставаться. Из-за реки, хлопая крыльями, прилетели вороны. Когда пролетали над ним, он закричал, но они даже не посмотрели вниз. Он снова поменял мушку, утяжелил грузило и забросил вверх по течению. Пропускал леску в пальцах, пока она не провисла. Он застопорил катушку. Свинцовое грузило стукалось о камни под водой. Комель удилища он упирал в живот и думал, как должна выглядеть в глазах рыбы мушка.

Ребята вышли из-под деревьев выше по течению и спустились на берег. Некоторые были в красных шапках и пуховых жилетах. Они шли по берегу, поглядывая то на него, то на реку вверх и вниз по течению. Когда пошли по берегу в его сторону, он посмотрел на холмы, потом на реку ниже по течению, где ловилось лучше всего. Он стал сматывать леску. Подхватил мушку и воткнул крючок в пробку над катушкой. Потом стал двигаться к берегу, думая только о нем и с каждым осторожным шагом приближаясь к суше.

– Эй!

Он медленно обернулся, жалея, что он сейчас не на суше, а в воде, напирающей на его ноги, и с трудом удерживает равновесие на скользких камнях. Ноги самостоятельно находили щели между камнями, а глазами он нашел вожака. У каждого из них на поясе было что-то вроде кобуры или ножны, и только у одного ружье. У того, догадался он, который его окликнул. Тощий, узколицый, в коричневой кепке, он сказал:

– Видел, тут олень пробегал?

Ружье он держал в правой руке, ствол смотрел в сторону берега.

Один из парней сказал:

– Конечно, видел, Эрл, это совсем недавно было. – И оглянулся на остальную четверку.

Ребята кивнули. Они передавали друг другу сигарету и смотрели на него.

– Спрашиваю… Ты что, глухой? Спрашиваю: видел его?

– Это был не он, а она, – сказал Гарольд. – И задняя нога чуть не отстрелена, черт возьми.

– А тебе-то что? – сказал тот, что с ружьем.

– Смотри, какой умный, а, Эрл? Говори, козел, – куда он побежал? – сказал один из них.

– Куда он побежал? – сказал тот, что с ружьем, и поднял ствол на уровень бедра, почти нацелив его на Гарольда.

– Кто меня спрашивает? – Он крепко держал удилище под правой рукой, направив вперед, а другой рукой натянул пониже шапку. – Вы, шпанята, из тех трейлеров у реки?

– Думаешь, ты очень умный, а? – сказал парень. Он оглянулся на остальных, кивнул им, поднял одну ногу, медленно опустил, потом другую. Потом он поднял ружье к плечу и оттянул курок.

Ствол был нацелен в живот Гарольда или чуть ниже. Вода кружилась и пенилась вокруг его голенищ. Он открыл рот и закрыл. Но не мог шевельнуть языком. Он посмотрел на чистую воду между камней, на песчаные островки. Подумал, каково это будет, если сапоги хлебнут воды и он покатится по течению, как бревно.

– Да что с тобой? – спросил он парня.

Ледяная вода, словно поднявшись от ног, залилась в грудь.

Парень ничего не говорил. Просто стоял. Они все стояли молча и смотрели на него.

– Не стреляй, – сказал Гарольд.

Парень целился в него еще минуту, потом опустил ствол.

– Испугался, а?

Гарольд сонно кивнул. Ему хотелось зевнуть. Он открывал и закрывал рот.

Один из них взял камень с берега и бросил. Гарольд повернулся спиной, камень упал в воду за шаг от него. Другие тоже стали бросать. Он стоял, смотрел на берег, слушал, как с плеском падают камни вокруг него.

– Ты же не хотел ловить здесь рыбу, а? Я мог тебя застрелить, но не выстрелил. Видал оленя? Считай, тебе повезло.

Гарольд постоял еще минуту. Потом оглянулся через плечо. Один из парней показал ему средний палец, остальные заулыбались. Они кучкой ушли под деревья. Он смотрел им вслед. Потом повернулся, выбрался на берег и плюхнулся возле бревна. Через несколько минут он встал и отправился обратно к дому.

Снега весь день не было, а теперь, когда показалась опушка, стали падать легкие хлопья. Он где-то оставил удочку. Может быть, забыл там, где остановился, когда подвернул щиколотку. Помнил, как положил ее на снег, когда хотел стянуть сапог, но поднял ли потом – не помнил. Но это уже не имело значения. Удочка была хорошая; тогда, летом, пять или шесть лет назад, он заплатил за нее девяносто с чем-то долларов. Но если даже завтра будет ясно, он за ней не пойдет. Завтра? Ему надо домой, а завтра на работу. Над ним на дереве закричала сойка; от его дома за поляной откликнулась другая. Он устал и шел теперь медленно, стараясь поменьше нагружать ногу.

Он вышел из-под деревьев и остановился. В доме внизу горел свет. И на парковке тоже. До темноты еще несколько часов, а там уже весь свет включили. Это казалось ему загадкой, необъяснимой. Что-то случилось? Он помотал головой. Потом подошел к крыльцу своего коттеджа. Остановился на террасе. Ему не хотелось входить. Но он понимал, что должен открыть дверь и войти в комнату. И сомневался, сможет ли. Возникла мысль: прямо сесть в машину и уехать. Он снова посмотрел на огни внизу. Потом взялся за дверную ручку и открыл дверь.

Кто-то – наверное, миссис Мэй – развел небольшой огонь в печке. И все-таки он настороженно огляделся. Было тихо, только в печке потрескивало. Он сел на кровать и принялся стаскивать сапоги. Потом сидел в носках, думал о реке, о большой рыбе, наверное плывущей сейчас против течения в студеной воде. Он покачал головой, встал, протянул ладони к печке и сжимал-разжимал кулаки, пока не прошло онемение в пальцах. Тепло постепенно возвращалось телу. Он стал думать о доме, о том, чтобы вернуться засветло.

Перевод А. Голышева

Смерть Гарри[7]

Масатлан, Мексика, три месяца спустя

Все изменилось после смерти Гарри. Например, что я здесь. Кто бы мог подумать всего три месяца назад, что я буду здесь, в Мексике, а бедный Гарри умрет и будет похоронен? Гарри! Мертв и похоронен… Но не забыт.

В тот день, когда услышал об этом, я не смог пойти на работу. Так меня подкосило. В половине седьмого утра, когда я пил кофе и курил перед завтраком, позвонил Джек Бергер, жестянщик в ремонтной мастерской Франка, где мы все работали.

– Гарри умер, – сказал он сходу, словно бомбу бросил. – Включи радио, – сказал он. – Включи телевизор.

От него только что ушла полиция, назадавав разных вопросов о Гарри. Велели ему немедленно идти для опознания тела. Джек сказал, что теперь, наверное, придут ко мне. Почему они пришли к Джеку Бергеру первому – для меня загадка, Джек с Гарри не так уж были близки. По крайней мере, не так, как мы с Гарри.

Мне все еще не верилось, хотя я понимал, что Джек не стал бы звонить просто так. Меня словно оглушило, я и забыл про завтрак. Я переключал с одних известий на другие и наконец услышал сообщение. Просидел, наверное, час у приемника и расстраивался все сильнее и сильнее, думая о Гарри и слушая, что говорят по радио. Много будет людишек, которых не огорчит смерть Гарри, будут рады, что он все-таки доигрался. Жена, например, будет рада, хотя живет в Сан-Диего и они не виделись два или три года. Она будет рада. Такой она человек, по рассказам Гарри. Не давала ему развестись ради другой женщины. Ни развода, ничего. Теперь она может не беспокоиться из-за этого. Нет, не огорчит ее смерть Гарри. А Малышка Джудит… тут другое дело.

Я позвонил на работу, что не явлюсь, и вышел из дому. Фрэнк не возражал, сказал, что понимает. У него такие же чувства, сказал он, но мастерская должна работать. Гарри так же к этому отнесся бы, сказал он. Фрэнк Клоуви. Он и владелец мастерской, и бригадир в одном лице, самый лучший человек из всех моих былых начальников.

Я сел в машину и отправился к «Рыжему лису», туда, где мы с Гарри и Джин Смит, Род Уильямс, Нед Кларк и кое-кто из остальных сиживали вечерами, после работы. Сейчас была половина девятого утра, на дорогах уже тесно, приходилось быть внимательным за рулем. И все равно я то и дело задумывался о бедном Гарри.

Гарри был деловой. Всегда у него что-то затевалось. С Гарри никогда не было скучно. У него был подход к женщинам – надеюсь, понятно, о чем я говорю, – и всегда при деньгах, жил широко. И ловко, как-то всегда мог так выкрутить, что из любой ситуации выходил душистым, как роза. Например, его «ягуар». Он был почти новый, стоил двадцать тысяч долларов, но побывал в большой аварии на шоссе 101. Гарри купил его за гроши у страховой компании, сам починил, машина стала как новая. Вот такой он был человек. Или этот тридцатифутовый катер «Крис-Крафт», завещанный его дядей в Лос-Анджелесе. Он пробыл у Гарри всего месяц. Гарри успел только съездить посмотреть его и чуть прокатиться две недели назад. Но тут была сложность с женой Гарри, ей по закону принадлежала доля. Чтобы она не наложила на катер лапу, если узнает, Гарри – еще даже не увидев его – пошел к адвокату и переписал судно со всеми причиндалами на Малышку Джудит. В августе, когда у Гарри будет отпуск, они собирались куда-нибудь сплавать. А надо сказать, Гарри везде побывал. В Европе, когда служил в армии, в разных столицах и больших курортных городах. Стоял в толпе, когда кто-то стрелял в генерала де Голля. Где только не побывал Гарри и чем только не занимался. И вот умер.

В «Рыжем лисе» – он открывается рано – сидел только один человек. Сидел он у другого конца стойки, незнакомый. У бармена Джимми был включен телевизор, он кивнул мне, когда я вошел. Глаза у него были красные, и при виде его я с особенной остротой ощутил смерть Гарри. По телевизору начиналась старая программа Люсиль Болл и Деси Арнаса[8]. Джимми взял длинную палку, переключил телевизор на другую станцию, но о Гарри ничего сейчас не было.

– Не верится, – качая головой, сказал Джимми. – Кто угодно, только не Гарри.

– И мне тоже, – сказал я. – Кто угодно, только не Гарри.

Джимми налил нам две основательные порции и проглотил свою, не моргнув глазом.

– Так больно, как будто Гарри был мне родным братом. Больнее быть не может. – Джимми опять покачал головой и уставился в свой стакан. Он уже был хорош. – Давай еще по одной, – сказал он.

– Только добавь мне водички, – попросил я.

В то утро заходили и уходили несколько приятелей Гарри. Один раз я увидел, как Джимми достал платок и высморкался. Человек у другого конца стойки хотел было включить музыкальный автомат, но подошел Джимми, выдернул вилку из розетки и гневно глядел на него, пока тот не ушел. Нам нечего было сказать друг другу. Что мы могли сказать? Все были ошеломлены. Потом Джимми вынул пустую коробку из-под сигар и поставил на стойку. Сказал, что пора собирать на венок. Мы положили по доллару-другому для начала. Джимми маркером написал на коробке «ФОНД ГАРРИ».

Пришел Майк Демарест, сел на табурет рядом со мной. Он бармен в клубе «Ти-энд-ти».

– Проклятье! – сказал он. – Я услышал об этом по радиобудильнику. Жена одевалась на работу, разбудила меня и спрашивает: «Это тот Гарри, твой знакомый?» А кто же, черт. Налей мне двойную, Джимми. С прицепом.

Через несколько минут он спросил:

– А как восприняла Малышка Джудит? Кто-нибудь видел Малышку Джудит?

Я заметил, что он поглядывает на меня украдкой. Мне было нечего ему ответить.

– Она заходила сюда утром, можно сказать, в истерике, бедняжка, – сказал Джимми.

Выпив еще граммов сто, Майк повернулся ко мне и спросил:

– Пойдешь на него посмотреть?

Я помолчал минуту перед тем, как ответить.

– Я эти дела не особенно уважаю. Вряд ли.

Майк понимающе кивнул. Но через минуту я увидел, что он наблюдает за мной в зеркале за стойкой. Могу заметить здесь, если вы еще не догадались, что не люблю Майка Демареста. Никогда его не любил. И Гарри его не любил. Мы об этом говорили. Но это всегда так бывает – хорошим людям туго достается, а другие живут в свое удовольствие.

Тут я почувствовал, что ладони у меня влажные, а в животе словно свинец. И вдобавок кровь стучит в висках. Подумалось, что теряю сознание. Слез с табуретки, кивнул Майку и сказал:

– Держись, Джимми.

– Да, и ты тоже, – сказал он.

На улице я прислонился к стене, чтобы немного прийти в себя. Вспомнил, что не позавтракал. От беспокойства, огорчения и выпитого вдобавок – неудивительно, что кружилась голова. Но есть совсем не хотелось. Кусок не полез бы в горло. Часы над витриной ювелирного на другой стороне улицы показывали без десяти одиннадцать. А казалось, дело идет к вечеру – столько всего произошло.

Тут-то я и увидел Малышку Джудит. Она вышла из-за угла, медленно, понуро, осунувшаяся. Жалкая. В руке у нее была скомканная бумажная салфетка. Она остановилась, высморкалась.

– Джудит, – окликнул я.

Она издала звук, пронзивший мне сердце, как пуля. Мы обнялись, прямо там, на тротуаре.

– Джудит, как мне жаль, – сказал я. – Чем могу помочь? Ты знаешь, я правую руку отдал бы.

Она кивнула. Ничего не могла сказать. Мы стояли, поглаживая друг друга, я старался ее утешить, говорил первое, что придет в голову, оба шмыгали носом. Она отпустила меня на минуту, посмотрела ошеломленным взглядом и снова обняла.

– Не могу, не могу поверить, – сказала она. – Ну никак.

Одной рукой она сжимала мне плечо, другой гладила по спине.

– Это правда, Джудит. Сказали по радио и в новостях по телевизору, вечером будет во всех газетах.

– Нет, нет, – повторяла она и только крепче сжимала мне плечо.

Меня снова повело. Солнце пекло мне голову. А она все не отпускала меня. Я чуть отодвинулся, чтобы освободиться. Но одной рукой поддерживал ее за талию.

– Хотели уехать в будущем месяце, – сказала она. – Вчера вечером сидели четыре часа за нашим столиком в «Рыжем лисе», строили планы.

– Джудит, – сказал я, – пойдем куда-нибудь, выпьем или кофе возьмем.

– Зайдем сюда, – сказала она.

– Нет, куда-нибудь в другое место. А сюда когда-нибудь потом, – сказал я.

– Может быть, если поем, мне полегчает, – сказала она.

– Правильная мысль, – согласился я. – Я бы тоже чего-нибудь съел.

Следующие три дня прошли в неразберихе. Каждый день я ходил на работу, но без Гарри там было грустно и тяжко. После работы я виделся с Малышкой Джудит. Просиживал с ней вечера, стараясь отвлечь ее от разных тягостных сложностей. Сопровождал ее, когда у нее были неотложные дела. Дважды сходил с ней в похоронную контору. В первый раз она упала в обморок. Сам я внутрь не заходил. Хотел запомнить бедного Гарри таким, каким он был при жизни.

За день до службы мы собрали тридцать восемь долларов на венок. Выбирать его поручили мне, поскольку мы были друзьями. Я помнил цветочную лавку неподалеку от моего дома. Поехал домой, приготовил еду, потом поехал в «Дом цветов Хауарда». Он располагался в торговом центре рядом с аптекой, парикмахерской, банком и бюро путешествий. Я поставил машину и не успел сделать два шага, как в глаза мне бросился большой плакат в витрине бюро путешествий. Я подошел и постоял у витрины. Мексика. Огромное каменное лицо улыбалось над синим морем, как солнце, а внизу маленькие парусники, похожие на бумажные салфетки. На пляже женщины в бикини загорают в черных очках или играют в бадминтон. Я осмотрел все плакаты в витрине, включая Германию и Веселую Англию, но все время возвращался к этому улыбчивому солнцу, пляжу, женщинам и парусникам. Потом причесался, глядя на свое отражение в стекле, расправил плечи и вошел в цветочный магазин.

На другое утро Фрэнк Клоуви пришел на работу в брюках, белой рубашке и галстуке. Сказал, что если кто-то из нас хочет пойти попрощаться с Гарри, то он не возражает. Большинство из нас отправились домой переодеться, потом на похороны и на остаток дня взяли отгул. Джимми в «Рыжем лисе» устроил небольшое угощение в память о Гарри. Выставил разные соусы, чипсы и бутерброды. Я на похороны не пошел, но ближе к вечеру заглянул в «Рыжий лис». Малышка Джудит была там, конечно. Нарядная, бродила по ресторану, словно после тяжелой контузии. Майк Демарест тоже там был, я заметил, что он время от времени оглядывает ее. Она переходила от одного к другому, заговаривала о Гарри, произнося что-нибудь в таком роде: «Гарри очень тебя ценил, Гас». Или: «Так хотелось бы Гарри». Или: «Гарри это понравилось бы больше всего. Такой он был человек». Кое-кто обнимал ее, похлопывал по бокам – так себя вели, что я чуть не попросил их уйти. Забрели какие-то пожилые стручки, с которыми Гарри, наверное, не обменялся десятком слов за всю жизнь – если вообще их когда-нибудь видел, – говорили, какая трагедия, и налегали на пиво и бутерброды. Мы с Малышкой Джудит пробыли там часов до семи, пока все не разошлись. И я отвез ее домой.

Вы, наверное, уже догадались, что было дальше. После смерти Гарри мы с Малышкой Джудит стали видеться. Чуть не каждый вечер ходили в кино, а после этого шли в бар или к ней домой. В «Рыжий лис» заглянули всего раз и решили больше не ходить, а ходить в другие места, где она с Гарри не бывала. Однажды в воскресенье, после похорон, мы с ней пошли на кладбище «Золотые ворота», чтобы поставить горшок с цветами на его могиле. Но она не была еще никак отмечена, мы битый час искали несчастную могилу, но так и не нашли. Малышка Джудит бегала от одной к другой, кричала: «Вот она!» Но всякий раз место оказывалось чужое. В конце концов, расстроенные, ушли.

В августе мы поехали в Лос-Анджелес посмотреть катер. Это было отличное судно. Дядя Гарри содержал его в большом порядке, а Томас, парень-мексиканец, смотревший за катером, сказал, что не побоялся бы пойти на нем вокруг света. Мы с Джудит взглянули на катер и тут же переглянулись. Редко что-нибудь оказывается лучше, чем ты надеялся. Обычно наоборот. Но с катером получилось именно так, мы такого и не ожидали. На обратном пути в Сан-Франциско решили в будущем месяце на нем поплавать. И в сентябре, накануне Дня труда, отправились.

Как я уже сказал, после смерти Гарри многое изменилось. Даже Малышки Джудит больше нет, исчезла трагически, и до сих пор не понимаю как. Случилось это где-то у побережья Нижней Калифорнии: Малышка Джудит, не умевшая плавать, исчезла. Мы решили, что она упала за борт ночью. Что она делала на палубе в такую поздноту, из-за чего упала за борт, ни Том, ни я не знаем. Знаем только, что утром ее уже не было, и оба мы ничего не видели и не слышали ее крика. Исчезла – и все. Это правда, видит бог, так я и сказал в полиции через несколько дней, когда мы причалили в Гуаймасе. Моя жена, сказал я им, – к счастью, мы успели пожениться прямо перед тем, как выехать из Сан-Франциско в наше свадебное путешествие.

Я уже говорил: после смерти Гарри многое изменилось. Сейчас я в Масатлане, и Томас знакомит меня с окрестностями. В Штатах и вообразить себе такого не можешь. Следующая наша остановка – Мансанильо, родной город Томаса. Потом Акапулько. Будем плавать, пока не кончатся деньги, тогда причалим, поработаем где-нибудь и опять отправимся. Мне пришло в голову, что живу я так, как сам Гарри хотел бы жить. Но кто теперь это знает?

Иногда я думаю, что родился бродягой.

Перевод А. Голышева

Фазан[9]

У Джеральда Уэбера не осталось слов. Он молча вел машину. Шерли Леннарт поначалу не спала, больше из-за новизны ситуации: впервые осталась наедине с ним на продолжительное время. Она поставила несколько кассет – Кристал Гейл, Чака Манджони, Вилли Нельсона[10], а позже, под утро, стала шарить по радиостанциям – международные и местные известия, сводки погоды, фермерские новости и даже утренняя программа вопросов и ответов о воздействии марихуаны на кормящих матерей – что угодно, лишь бы нарушить затянувшееся молчание. Покуривая, она время от времени бросала него взгляд в темной большой кабине. Где-то между Сан-Луис-Обиспо и Поттером, Калифорния, в полутораста милях от ее летнего дома в Кармеле, она списала Джеральда Уэбера как неудачное вложение… Найдутся другие, подумала устало… и уснула в кресле.

Сквозь шум встречного ветра он слышал ее неровное дыхание. Выключил радио и был доволен, оставшись наедине с собой. Ошибкой было среди ночи уехать из Голливуда ради трехсотмильной поездки, но в тот вечер, за два дня до его тридцатилетия, он не знал, куда себя деть, и предложил съездить на несколько дней в ее дом на побережье. Было десять часов, они все еще пили коктейли, пересев во внутренний дворик над городом. «А что? – сказала она, помешивая пальцем коктейль и глядя на него: он стоял перед оградой балкона. – Давай, – слизнула джин с пальца, – самая удачная твоя мысль за неделю».

Он оторвал взгляд от шоссе. Она как будто не спала, а была в обмороке или лишилась сознания – как если бы выпала из окна. Сидела скрючившись, поджав под себя ногу, другая чуть-чуть не доставала до пола. Юбка задралась на бедрах, видны были верхи нейлоновых чулок, пояс и голое тело между. Голова ее лежала на подлокотнике двери, рот открыт.

Всю ночь с перерывами шел дождь. Уже светало, дождь прекратился, но шоссе было мокрое, черное, он видел лужи в углублениях полей по обе стороны от дороги. Он еще не устал. Чувствовал себя сравнительно неплохо. Доволен был тем, что чем-то занят. Доволен тем, что сидит за рулем, правит и можно не думать.

Только он выключил фары и чуть сбавил скорость, как увидел краем глаза фазана. Птица летела низко, быстро, под углом к шоссе, и могла оказаться на пути у машины. Он тронул было тормоз, но тут же прибавил скорость и покрепче сжал руль. Птица с громким звуком ударилась о левую фару. Она пронеслась мимо ветрового стекла, теряя перья и оставив за собой струйку помета.

– Ох, черт, – сказал он, ужаснувшись своему поступку.

– Что случилось? – спросила она, с трудом выпрямившись и широко открыв глаза в удивлении.

– Налетел… На фазана.

Затормозив, он услышал, как посыпалось на шоссе стекло разбитой фары.

Он съехал на обочину и вылез. Было холодно и сыро; он застегнул шерстяную кофту и наклонился, чтобы рассмотреть повреждение. Фары не было; с минуту дрожащими пальцами он пытался вынуть из обода фары оставшиеся осколки стекла. В левом крыле была небольшая вмятина. Во вмятине пятно крови и несколько прилипших серых перьев. Фазаниха – он успел разглядеть это перед столкновением.

Шерли перегнулась к его стороне сиденья и кнопкой опустила стекло. Она еще не совсем проснулась.

– Джерри? – позвала она.

– Одну минуту. Посиди в машине, – отозвался он.

– Я не собираюсь вылезать, – сказала она. – Только давай побыстрее.

Он пошел по обочине назад. С шумом проехал грузовик в туче брызг; водитель поглядел на них из кабины. Джерри, съежившись от холода, дошел до осколков стекла на дороге. Пошел дальше, внимательно глядя на мокрую траву у обочины, и наконец увидел птицу. Прикоснуться к ней было выше его сил, но он глядел на нее минуту: скомкана, глаза открыты, на клюве яркое пятно крови.

Когда он вернулся к машине, Шерли сказала:

– Я не поняла, что случилось. Машину сильно повредило?

– Разбита фара и на крыле вмятина.

Посмотрев назад, он вырулил на дорогу.

– Ее убило? – спросила она. – Да, конечно же. Разве тут можно уцелеть.

Он посмотрел на нее, потом снова на дорогу.

– Мы ехали семьдесят миль в час.

– А долго я спала?

Он не ответил, и она продолжала:

– Болит голова. Очень болит. Далеко еще до Кармела?

– Часа два, – сказал он.

– Я бы не прочь поесть и выпить кофе. Может, и голова тогда отпустит.

– Остановимся в первом же городке, – сказал он.

Она повернула зеркало заднего вида и осмотрела себя. Потрогала пальцами под глазами. Потом зевнула и включила радио. Стала шарить по станциям.

Он думал о фазане. Все случилось очень быстро, но он отчетливо понимал, что сбил птицу нарочно.

– Хорошо ты меня знаешь? – спросил он.

– В каком смысле? – сказала она. На минуту отвлеклась от приемника и откинулась на спинку.

– Я спрашиваю: хорошо ты меня знаешь?

– Не понимаю – о чем ты?

– Насколько хорошо ты меня знаешь? – сказал он. – Вот о чем я тебя спрашиваю.

– Почему ты об этом спрашиваешь меня в такую рань?

– Мы просто беседуем. Я просто спросил, хорошо ли ты меня знаешь. Можно ли… как бы это сказать… Например, можно ли на меня положиться? Ты мне доверяешь? – Он не очень понимал, о чем спрашивает, но чувствовал приближение чего-то.

– А это важно? – сказала она, глядя на него пристально.

Он пожал плечами.

– Если считаешь, что не важно, значит, наверное, так и есть.

Он перевел взгляд на шоссе. Вначале, подумал он, еще было какое-то чувство. Они поселились вместе – во-первых, она сама это предложила, а во-вторых, потому, что, когда они познакомились на вечеринке в районе Пасифик Палисейдс, ему хотелось такой жизни, какую, по его представлению, могла обеспечить ему она. У нее были деньги и связи. Связи были важнее денег. Но и деньги, и связи – перед этим как устоять? Он только что закончил магистратуру в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса по специальности «театр» – таких в городе было пруд пруди – и, не считая университетских постановок, был актером без единой роли. И сидел без гроша. Она была на двенадцать лет старше, дважды выходила замуж и разводилась, но у нее были деньги, и она водила его на вечеринки, где завязывались знакомства. В результате ему достались несколько мелких ролей. Теперь наконец-то он мог называть себя актером, хотя занят бывал месяц или два в году. Остальное время в эти последние три года он валялся на солнце возле ее бассейна, ходил на вечеринки, ездил с Шерли туда-сюда.

– Тогда позволь спросить тебя вот о чем, – продолжал он. – Ты думаешь, я способен действовать, делать что-нибудь себе во вред?

Она посмотрела на него и постучала по зубу ногтем большого пальца.

– Ну? – сказал он. Ему самому еще не было понятно, к чему это ведет. Но намерен был продолжать.

– Что «ну»?

– Ты меня слышала.

– Думаю, ты способен, Джеральд. Думаю, сделаешь, если решишь, что для тебя сейчас это важно. И больше не надо вопросов, ладно?

Солнце уже взошло. Тучи поредели. Стали видны рекламные щиты ближайшего города. Стало больше встречных машин. Мокрые зеленые поля по обе стороны дороги выглядели свежо и искрились под ранним солнцем.

Она курила и смотрела в окно. Думала, стоит ли трудиться сменить тему. Но ею уже владело раздражение. Все это ей надоело. Зря она согласилась с ним поехать. Осталась бы в Голливуде. Она не любила людей, которые вечно ищут себя, хмурых самокопателей.

Потом она сказала:

– Смотри! Смотри, какое!

Слева в поле стояли секции переносных бараков – жилье сельскохозяйственных рабочих. Бараки стояли на колодах в полметра-метр высотой в ожидании перевозки. Двадцать пять или тридцать секций. Их подняли над землей и оставили так стоять: одни фасадом к шоссе, другие – как придется. Выглядело так, будто тут поработала стихия.

– Посмотри на это, – сказала она, когда проезжали мимо.

– Джон Стейнбек, – сказал он. – Прямо из Стейнбека.

– Что? – сказала она. – А, Стейнбек. В самом деле. Из Стейнбека.

Он зажмурился и вообразил, что видит фазана. Вспомнил, как нажал на газ, чтобы сбить птицу. Хотел что-то сказать, открыл рот. Но слов не нашлось. Он был изумлен и в то же время испытывал глубокий стыд за свой неожиданный порыв – желание убить птицу. Пальцы его сами собой стиснули руль.

– Что бы ты сказала, если бы я признался, что сбил фазана нарочно? Убил его?

С минуту она смотрела на него без интереса, ничего не говоря. И тут что-то для него прояснилось. Отчасти, позже подумал он, это было выражение скучающего равнодушия в ее взгляде, а отчасти собственное состояние ума. Но он вдруг понял, что у него больше нет моральных критериев. Нет системы ценностей – такая всплыла в голове фраза.

– Это правда? – сказала она.

Он кивнул.

– Могло быть опасно. Он мог пробить ветровое стекло. Но и это еще не все.

– Да уж наверное, не все. Раз ты так говоришь. Но меня это не удивляет, Джерри, ты не думай. Я не удивлена, – сказала она. – Меня уже ничто в тебе не удивляет. Удовольствие получил, да?

Они въехали в Поттер. Он сбавил скорость и стал искать взглядом ресторан, рекламу которого заметил перед тем на щите. Увидел его, проехав несколько кварталов в центре, и остановился на гравийной парковке. Было еще раннее утро. Он поставил большую машину на ручной тормоз; головы в ресторане повернулись в их сторону. Он вынул ключ зажигания. Они повернулись сидя и посмотрели друг на друга.

– Я расхотела есть, – сказала она. – Знаешь что? Ты испортил мне аппетит.

– Я и себе испортил, – сказал он.

Она продолжала смотреть на него.

– Знаешь, что тебе стоило бы сделать, Джеральд? Тебе бы стоило чем-нибудь заняться.

– Что-нибудь придумаю.

Он открыл дверь и вылез. Нагнулся над передним крылом и осмотрел вмятину и разбитую фару. Потом перешел на другую сторону и открыл ей дверь. Помешкав, она вышла из машины.

– Ключи, – сказала она. – Ключи от машины, будь добр.

У него было ощущение, что они разыгрывают сцену и это уже пятый или шестой дубль. Но было неясно, что произойдет дальше. Он вдруг ощутил тяжелую усталость, но и пьянящую бодрость вместе с тем, грань чего-то. Отдал ей ключи. Она сжала их в кулаке.

– Полагаю, Шерли, тут я с тобой попрощаюсь, – сказал он. – Надеюсь, это не прозвучит мелодраматически. – Они стояли перед рестораном. – Попробую привести мою жизнь в порядок. Для начала найти работу, настоящую работу. Какое-то время ни с кем не видеться. Хорошо? Без слез, да? Останемся друзьями, если захочешь. Нам неплохо было вдвоем, да?

– Джеральд, ты для меня никто, – сказала Шерли. – Ты идиот. Пошел ты к чертовой матери, скотина.

В ресторане две официантки и несколько мужчин в комбинезонах подошли к фасадному окну – посмотреть, что будет после того, как женщина дала ему пощечину тыльной стороной ладони. Сцена сначала поразила их, а потом показалась забавной. Женщина на стоянке показывала на дорогу и грозила пальцем. Очень театрально. А мужчина уже уходил. И не оглядывался. Людям в ресторане не было слышно, что говорит женщина, но это легко было представить себе, поскольку мужчина продолжал идти.

– Прописала ему, а? – сказала одна официантка. – Вот это называется получил отставку.

– Не умеет с ними обращаться, – сказал шофер грузовика, наблюдавший всю сцену. – Вернулся бы и задал ей как следует.

Перевод А. Голышева

Собор[11]

Посвящается Тесс Галлахер и памяти Джона Гарднера

Перья[12]

Этот мой друг с работы, Бад, пригласил нас с Фрэн к себе в гости. С его женой я знаком не был, а он не был знаком с Фрэн. Одинаково получалось. А мы-то с Бадом дружили. Еще я знал, что у Бада мелкий ребенок. Ребенку было, наверное, месяцев восемь, когда Бад нас пригласил. И куда улетели эти восемь месяцев? Куда, блин, вообще уходит время? Я прекрасно помню тот день, когда Бад явился на работу с коробкой сигар. И раздавал их всем в кафетерии. Сигары были неважнецкие, марки «Датч мастерз»[13]. Зато на каждой была красная наклейка и обертка с надписью: «У НАС МАЛЬЧИК!» Я сигары не курю, но одну все равно взял.

– Возьми парочку, – сказал Бад и тряхнул коробку. – Я тоже не люблю сигар. Это она придумала.

Он имел в виду свою жену. Оллу.

Мы с женой Бада никогда не виделись, хотя один раз я говорил с ней по телефону. Дело было в субботу, в середине дня, и я не знал, чем заняться. Вот и позвонил Баду спросить, не хочет ли он чем-нибудь заняться вместе. Трубку сняла женщина, она сказала: «Алло?» Меня заклинило, я не мог вспомнить, как ее зовут. Жена Бада. Бад тысячу раз называл при мне ее имя. Но оно влетало в одно ухо и вылетало в другое. «Алло!» – повторила женщина. На заднем плане работал телевизор. Потом женщина спросила: «Кто это?» На заднем плане закричал ребенок. «Бад!» – позвала женщина. «Что?» – сказал Бад на заднем плане. А я все не мог вспомнить ее имя. И просто повесил трубку. Когда мы увиделись с Бадом на работе, черта с два я признался ему, что звонил. Зато я так повернул разговор, чтобы он упомянул ее имя. «Олла», – сказал он. «Олла», – сказал я себе. Олла.

– Все будет по-простому, – сказал Бад. Мы сидели в кафетерии и пили кофе. – Только нас четверо. Ты с твоей и мы с Оллой. Без выпендрежа. Приезжайте часам к семи. В шесть она кормит. Потом уложит ребенка, и мы спокойно поужинаем. Найти нас не так-то просто. Вот карта.

Он протянул мне листок бумаги, где были нарисованы все крупные и мелкие дороги, проселки и все такое, и стрелки с указаниями сторон горизонта. Местоположение дома было отмечено большим крестом.

– Мы с удовольствием, – сказал я.

Но Фрэн не очень обрадовалась.

Вечером, у телевизора, я спросил, стоит ли нам взять что-нибудь с собой к Баду.

– Например, что? – осведомилась Фрэн. – Он просил что-нибудь привезти? Мне-то откуда знать? Понятия не имею.

Она пожала плечами и этак на меня посмотрела. Она и раньше слышала от меня про Бада. Но знакома с ним не была и не очень-то рвалась знакомиться.

– Можем взять бутылку вина, – сказала она. – Как знаешь. Наверное, стоит взять бутылку вина.

Она покачала головой. Длинные волосы разлетелись по плечам. «Зачем нам кто-то еще? – казалось, говорила она. – Нам и вдвоем хорошо».

– Иди ко мне, – позвал я.

Она придвинулась поближе, чтобы я мог обнять ее. Фрэн – как большой высокий стакан с водой. И у нее такие светлые волосы, которые скрывают спину. Я взял прядку и понюхал. Запустил руку ей в волосы. Фрэн не вывернулась. Я ткнулся лицом в ее волосы, прижал ее к себе.

Иногда, когда волосы ей мешают, она собирает их и перебрасывает через плечо. Они ее злят.

– Чертова волосня, – говорит она. – Одна с ней морока.

Фрэн работает на сыроварне и на работе волосы подбирает. Каждый вечер ей приходится их мыть и долго расчесывать, пока мы сидим у телевизора. Время от времени она грозится, что отрежет их. Но я думаю, что это вряд ли. Она знает, как они мне нравятся. Знает, как я над ними трясусь. Я ей часто говорю, что из-за волос в нее и влюбился. Говорю, что, если она их отрежет, я могу ее разлюбить. Иногда я называю ее «шведкой». Она могла бы сойти за шведку. Эти наши вечера вдвоем, когда она расчесывала волосы и мы вместе вслух загадывали желания. Что у нас будет новая машина, такое вот было желание. Что мы сможем на пару недель съездить в Канаду. Чего мы никогда не загадывали – чтобы у нас появились дети. Детей у нас не было, потому что мы не хотели детей. Может, когда-нибудь потом, говорили мы друг дружке. Но тогда с этим не спешили. Считали, что нам некуда спешить. Иногда по вечерам мы ходили в кино. Чаще проводили вечера дома у телевизора. Бывало, что Фрэн что-нибудь для меня пекла, и потом мы все съедали в один присест.

– Может, они не пьют вина, – сказал я.

– Все равно давай возьмем вина, – настаивала Фрэн. – Если они не пьют, сами выпьем.

– Белого или красного? – спросил я.

– Возьмем чего-нибудь сладкого, – продолжала она, будто не слыша. – Хотя мне, в принципе, вообще без разницы. Это твоя затея. И давай не раздувай ее бог знает во что, а то я вообще не пойду. Могу испечь кофейный рулет с малиной. Или кексы.

– У них будет какой-нибудь десерт, – сказал я. – Кто ж зовет друзей на ужин, не позаботившись о десерте.

– Подадут какой-нибудь рисовый пудинг. Или желе из пакетиков. Что-нибудь такое, чего мы не едим. Я ж его жену в глаза не видела. Откуда нам знать, что она приготовит? Вдруг желе из пакетиков?

Фрэн потрясла головой. Я передернул плечами. Но вообще-то, она была права.

– Эти сигары, которые он тебе подарил сто лет назад. Возьми их, – предложила она. – Тогда, как поедим, вы с ним пойдете в гостиную курить сигары и пить портвейн, или что там пьют те, кого в кино показывают.

– Ладно, поедем так, – согласился я.

– Давай возьмем буханку моего хлеба, – сказала Фрэн.

Бад и Олла жили милях в двадцати от города. Мы уж три года как сюда перебрались, но ведь ни разу, черт побери, ни Фрэн, ни я не высунулись за город. Здорово было ехать по извилистым проселкам. Спускался вечер, тихий и теплый, вокруг были поля, железные изгороди, коровы медленно шагали к старым коровникам. Мы видели на заборах дроздов с красными метинами на крыльях, а еще голубей, которые кружили над амбарами. Были там сады и прочая зелень, цвели полевые цветы, в стороне от дороги стояли всякие домишки.

– Вот бы и нам пожить в таком месте, – сказал я.

Я это сказал не всерьез, так, еще одно ничего не значащее желание. Фрэн не ответила. Она изучала Бадову карту. Мы добрались до обозначенного на карте перекрестка. Повернули, как и было велено, направо и проехали в точности три и три десятых мили. Слева от дороги я увидел кукурузное поле, почтовый ящик и посыпанную гравием подъездную дорожку. В конец дорожки, за деревьями, стоял дом с верандочкой. На доме труба. Конечно, по летнему делу, никакого дыма из нее не шло. Но мне все равно картинка понравилась, и я сказал об этом Фрэн.

– Глушь страшная, – отозвалась она.

Я свернул на подъездную дорожку. С обеих сторон стеной стояла кукуруза. Она вымахала выше машины. Я слышал, как хрустит под колесами гравий. Ближе к дому мы увидели садик, а в нем ползучие стебли, с которых свисали зеленые штуковины размером с бейсбольный мяч.

– Это что такое? – удивился я.

– Мне почем знать? – огрызнулась Фрэн. – Может, кабачки, а вообще понятия не имею.

– Слушай, Фрэн, – сказал я, – не заводись.

Она не ответила. Поджала нижнюю губу, потом отпустила. Ближе к дому выключила радио.

Перед домом стояли детские качели, на верандочке валялись игрушки. Я подъехал к дверям и заглушил двигатель. И тут мы услышали этот противный звук. Понятное дело, в доме был ребенок, но вряд ли ребенок мог кричать так громко.

– Что это? – спросила Фрэн.

И тут какая-то птица, здоровенная, размером с грифа, тяжело снялась с дерева и плюхнулась прямо перед машиной. Встряхнулась. Выгнула длинную шею в нашу сторону, подняла голову и уставилась на нас.

– Блин горелый, – вырвалось у меня.

Я сидел, уцепившись за руль, и таращился на эту животину.

– Ничего себе! – сказала Фрэн. – Никогда живого не видела.

Мы, понятное дело, оба сообразили, что это павлин, но вслух его так не назвали. Сидели и смотрели. Птица повертела головой и снова издала тот же резкий звук. Встопорщив перья, она стала чуть не в два раза больше, чем поначалу.

– Блин горелый, – повторил я.

Мы всё сидели как сидели, на переднем сиденье.

Птица подобралась поближе. Потом наклонила голову вбок и надулась. Яркий и злобный глаз все таращился на нас. Птица задрала хвост, он был как огромный веер, который то раскрывался, то закрывался. Хвост сиял всеми цветами радуги.

– Боже мой, – прошептала Фрэн. И передвинула руку мне на колено.

– Блин горелый, – повторил я. Больше тут сказать было нечего.

Птица опять издала все тот же странный, похожий на плач крик: «Май-о-о, май-о-о!» Если б я такое услышал ночью и первый раз в жизни, решил бы, что кто-то умирает или что поблизости что-то странное и страшное.

Входная дверь открылась, и на веранду вышел Бад. Он застегивал рубашку. Волосы у него были мокрые. Похоже, он только что вылез из душа.

– Заткнись ты, Джоуи! – прикрикнул он на павлина. Потом хлопнул в ладоши, и птица немного попятилась. – Хватит уже. Вот так-то, заткнись. Заткнись, скотина паршивая!

Бад спустился по ступенькам. По дороге к машине заправил рубашку в штаны. Одет он был так, как одевался на работе, – в джинсы и холщовую рубаху. Я же напялил летние брюки и тенниску. Выходные туфли. Бад был по-простому, и мне стало неуютно в парадных шмотках.

– Молодцы, что выбрались к нам, – сказал Бад, подходя к машине. – Давайте входите.

– Бад, привет, – сказал я.

Мы с Фрэн вылезли из машины. Павлин немножко отошел и стоял, наклоняя свою противную башку то в одну, то в другую сторону. Мы старались не подходить к нему слишком близко.

– Как, без труда нас нашли? – спросил у меня Бад. Он не смотрел на Фрэн. Ждал, когда я их познакомлю.

– Карту ты нам дал толковую, – сказал я. – Да, Бад, это Фрэн. Фрэн, Бад. Она о тебе наслышана.

Бад рассмеялся и протянул ей руку. Фрэн была его выше. Баду пришлось смотреть на нее снизу вверх.

– Он о тебе часто говорит, – сказала Фрэн. Отняла у него руку. – Бад то, Бад сё. Если о ком с работы и поминает, так только о тебе. Я тебя будто уже давно знаю.

Она не выпускала из виду павлина. Тот подобрался ближе к веранде.

– Так мы ж с ним друзья, – ответил Бад. – Еще б ему обо мне не говорить.

Бад сказал это, а потом ухмыльнулся и ткнул меня кулаком.

Фрэн так и держала свой каравай. Просто не знала, что с ним делать. Протянула Баду.

– Вот, мы вам привезли.

Бад взял каравай. Повертел так и сяк, осмотрел, будто впервые в жизни видел буханку хлеба.

– Вот спасибо, – сказал он. Поднес каравай к лицу и понюхал.

– Фрэн сама пекла, – сказал я Баду.

Бад кивнул. Потом сказал:

– Пошли в дом, познакомлю вас с женой и матерью.

Он, ясное дело, имел в виду Оллу. Какая тут еще могла быть мать, кроме нее. Бад мне говорил, что его мамаша давно померла, а папаша отвалил, когда Бад был еще парнишкой.

Павлин заскакал перед нами, а когда Бад открыл дверь, взгромоздился на крыльцо. Попытался проскочить в дом.

– Ой, – сказала Фрэн, когда павлин толкнул ее в ногу.

– Джоуи, дрянь ты такая, – сказал Бад.

Он врезал птице по башке. Павлин отскочил и встряхнулся. Перья у него в хвосте погромыхивали, когда он встряхивался. Бад сделал вид, что хочет его пнуть, и павлин отодвинулся еще подальше. Тогда Бад открыл для нас дверь.

– Она запускает эту паскудную зверюгу в дом. Скоро он, блин, захочет есть за столом и спать, блин, в кровати.

Фрэн остановилась в дверях. Посмотрела на кукурузное поле.

– Славный у вас домик, – сказала она; Бад так и держал дверь. – Правда, Джек?

– А то, – сказал я. Меня ее слова удивили.

– Это только на первый взгляд не дом, а картинка, – сказал Бад, продолжая держать дверь. Еще раз шуганул павлина. – С ним хлопот не оберешься. То одно, то другое. – Потом добавил: – Ну, давайте входите.

– Бад, – спросил я, – а что это там за штуковины растут?

– Да помидоры! – ответил Бад.

– Тоже мне фермер, – сказала мне Фрэн и покачала головой.

Бад рассмеялся. Мы вошли в дом. В гостиной нас ждала маленькая такая толстая женщина с кичкой на голове. Руки она завернула в передник. Щеки у нее на физиономии так и горели. Я поначалу решил, что она запыхалась или рассердилась. Она глянула на меня, а потом стала разглядывать Фрэн. Без всякой враждебности, так, с интересом. Она смотрела на Фрэн и была все такая же красная.

– Олла, это Фрэн, – сказал Бад. – А это мой друг Джек. Ну, про Джека-то ты знаешь. Народ, это Олла.

Он передал Олле каравай.

– Это что? – спросила Олла. – А, хлеб, домашний. Вот спасибо. Садитесь куда-нибудь. Располагайтесь. Бад, давай спроси, что они будут пить. Мне надо на кухню.

Договорив, она вышла из комнаты и унесла хлеб.

– Садитесь, – предложил Бад.

Мы с Фрэн примостились на диване. Я полез за сигаретами.

– Вот пепельница, – сказал Бад. Снял с телевизора какую-то тяжеленную штуковину. – На держи, – сказал он и поставил штуковину передо мной на столик.

Это была такая стеклянная пепельница, сделанная в форме лебедя. Я зажег сигарету и бросил спичку в дырку у лебедя в спине. Посмотрел, как из лебедя выполз завиток дыма.

Цветной телевизор был включен, и мы немножко посмотрели. На экране с ревом мчались по кольцу машины – обычные модели, переделанные для гонок. Комментатор вещал мрачным голосом. Но чувствовалось, что он приберегает что-то очень захватывающее на потом.

– Мы пока дожидаемся официального подтверждения, – сказал комментатор.

– Будете это смотреть? – спросил Бад. Он так и не сел.

Я сказал, что мне все равно. Мне действительно было все равно. Фрэн пожала плечами. Будто хотела сказать: да мне совершенно без разницы. День всяко угроблен.

– Им осталось кругов двадцать, – сказал Бад. – Скоро закончится. Некоторое время назад у них была свалка. Штук пять машин в кучу. Некоторые водители покалечились. Серьезно ли, пока не сказали.

– Не выключай, – сказал я. – Давай посмотрим.

– Может, какая из этих железок взорвется прямо у нас на глазах, – сказала Фрэн. – Или там врежется в прилавок и расплющит продавца дрянных хот-догов.

Она пропустила прядь волос между пальцами и уставилась на экран.

Бад посмотрел на Фрэн – шутит она или нет.

– Это, что было-то, ну, свалка, так ой-ой-ой. Сперва одно, там другое. Машины, детали, люди во все стороны. Ну, чего вам налить? Есть эль, есть бутылка «Олд Кроу»[14].

– А ты что будешь? – спросил я Бада.

– Эль, – ответил он. – Холодненький, самое то.

– Мне тоже эля, – сказал я.

– А мне, пожалуй, «Олд кроу», с водой, – сказала Фрэн. – Если можно, в стакане. Со льдом. Спасибо, Бад.

– Запросто, – сказал Бад. Бросил еще один взгляд на экран и пошел на кухню.

Фрэн толкнула меня в бок и кивнула в сторону телевизора.

– Смотри, что там наверху, – прошептала она. – Тоже заметил?

Я посмотрел, куда и она. Там была тонкая красная вазочка, в которую кто-то засунул несколько маргариток. Рядом с вазочкой, на салфеточке, стоял старый гипсовый слепок с чьих-то зубов, кривых и неровных до невозможности. Губ на этой страхолюдине не было, челюстей тоже, только старые гипсовые зубы, вставленные в какую-то штуку, напоминавшую желтые десны.

Тут вернулась Олла с жестянкой ореховой смеси и бутылкой шипучки. Фартук она сняла. Орехи поставила на столик, рядом с лебедем.

– Угощайтесь, – сказала она. – Бад сейчас принесет выпить.

Когда она заговорила, лицо у нее опять стало красным. Она села в старое бамбуковое кресло-качалку и начала покачиваться. Отпила шипучки и посмотрела на экран. Пришел Бад с деревянным подносиком, на котором стояли виски для Фрэн и бутылка эля для меня. Была еще одна бутылка, для него.

– Тебе стакан дать? – спросил он меня.

Я покачал головой. Он стукнул меня по колену и повернулся к Фрэн.

Она взяла у Бада стакан и сказала спасибо. Глаза ее снова приклеились к гипсовым зубам. Бад заметил, куда она смотрит. Визжали машины на кольце. Я взял свой стакан и сосредоточился на экране. Эти зубы – не мое дело.

– Это как Оллины зубы выглядели, пока ей не надели брекеты, – пояснил Фрэн Бад. – Я к этой штуке привык. Но выглядит, наверное, противно. Я понятия не имею, какого черта она ее там держит.

Он посмотрел на Оллу. Потом на меня. Сел в шезлонг и закинул ногу на ногу. Отхлебнул эля и снова уставился на Оллу.

Олла опять покраснела. Бутылку с шипучкой так и держала в руке. Отпила немного. Потом сказала:

– Чтобы все время помнить, как много Бад для меня сделал.

– Как-как? – переспросила Фрэн. Она копалась в банке с орехами, выбирала кешью. А тут остановилась и посмотрела на Оллу. – Прости, я не расслышала.

Фрэн уставилась на хозяйку, дожидаясь, что та скажет.

Олла еще больше покраснела.

– Я много за что благодарна, – сказала она. – И вот за эту самую штуку тоже. Я держу ее на виду, чтобы помнить, как много Бад для меня сделал.

Она отхлебнула шипучки. Потом поставила бутылку и продолжала:

– У тебя красивые зубы, Фрэн. Я сразу заметила. А у меня они прямо в детстве выросли враскоряку. – Она постучала ногтем по передним зубам. – Выпрямлять их моей семье было не по карману. Вот они и торчали в разные стороны. Первому моему мужу было плевать, как я выгляжу. Куда там! Ему на все было плевать, кроме как разве где раздобыть следующую бутылку. Только с ней он и дружил. – Олла покачала головой. – А потом появился Бад и вытащил меня из этой дыры. И когда мы сошлись, Бад мне сразу сказал: «Мы тебе зубы приведем в порядок». Этот слепок сделали сразу после того, как мы с Бадом познакомились, когда я второй раз пришла к ортодонту. Перед тем как мне надели брекеты.

Ее лицо так и оставалось красным. Она поглядела, что происходит на экране. Отпила шипучки – похоже, больше ей сказать было нечего.

– Ортодонт тебе попался что надо, – заметила Фрэн. Посмотрела на страшную штуковину на телевизоре.

– Просто отличный, – согласилась Олла. Она повернулась в кресле. – Вот, глядите. – Открыла рот и показала нам свои нынешние зубы, абсолютно их не стесняясь.

Бад шагнул к телевизору и взял слепок в руки. Подошел к Олле и поднес к ее щеке.

– До и после, – сказал Бад.

Олла протянула руку и забрала у него слепок.

– А еще знаете что? Ортодонт хотел оставить эту штуку себе. – Штуку она опустила себе на колени. – А я сказала: фигушки. Напомнила ему, что это мои зубы. Тогда он вместо этого сфотографировал слепок. Сказал, что напечатает фотографии в журнале.

– Представляю, в каком журнале, – сказал Бад. – Читателей небось хоть отбавляй, – добавил он, и мы все засмеялись.

– Мне как сняли брекеты, я все прикрывала рот рукой, когда смеялась. Вот так, – сказала Олла. – Иногда и сейчас прикрываю. Привычка. Бад однажды сказал: «Можешь бросать это дело, Олла. Такие красивые зубы чего прятать. У тебя теперь отличные зубы».

Олла посмотрела на Бада. Бад ей подмигнул. Она улыбнулась и опустила глаза.

Фрэн отпила из своего стакана. Я хлебнул эля. Не знал, что на это сказать. Фрэн тоже не знала. Что я знал – у Фрэн много чего найдется сказать потом.

Я начал про другое:

– Олла, а я вам однажды звонил. Ты подошла. А я повесил трубку. Сам не знаю почему.

Я сказал это и отхлебнул эля. Не понял, чего оно у меня вылетело.

– А я и не помню, – сказала Олла. – Это когда было?

– Давненько уже.

– Я не помню, – повторила она и покачала головой. Пальцами она касалась слепка у себя на коленях. Посмотрела, как там гонки, и снова принялась качаться.

Фрэн глянула на меня. Поджала нижнюю губу. Но ничего не сказала.

– Ну а у вас чего новенького? – спросил Бад.

– Возьмите еще орешков, – сказала Олла. – Ужин сейчас будет.

Из какой-то дальней комнаты долетел крик.

– Только не это, – сказала Олла Баду и скривилась.

– Старина карапуз, – сказал Бад. Он откинулся в кресле, и мы досмотрели гонку до конца, три или четыре круга, без звука.

Из дальней комнаты еще раз-другой донеслись детские крики, короткие, капризные.

– Даже не знаю, – сказала Олла. Она поднялась. – Все готово, можно за стол. Осталось соус принести. Но я лучше зайду к нему сначала. Вы давайте перебирайтесь к столу, садитесь. Я быстро.

– Я бы посмотрела на маленького, – сказала Фрэн.

Олла так и держала в руках свою челюсть. Но тут подошла к телевизору и поставила ее на место.

– Он может раскричаться, – сказала она. – Не привык к чужим. Давайте-ка я попробую его угомонить. Потом можешь зайти посмотреть. Как уснет.

И она ушла по коридору, открыла там какую-то дверь. Проскользнула в комнату, закрыла дверь за собой. Ребенок замолк.

Бад вырубил телевизор, и мы сели за стол. Мы с Бадом поговорили о работе. Фрэн слушала. Иногда даже задавала вопросы. Но я видел, что ей скучно, и она, кажется, обиделась, что Олла не дала ей взглянуть на ребенка. Она оглядывала Оллину кухню. Наматывала прядь волос на палец и рассматривала Оллино хозяйство.

Олла вошла и сказала:

– Я его переодела и дала соску. Может, теперь он даст нам поесть. Хотя кто знает.

Она подняла крышку и сняла кастрюлю с плиты. Налила красный соус в мисочку и поставила на стол. Сняла крышки с еще каких-то посудин и посмотрела, все ли как надо. На столе стояли окорок, батат, картофельное пюре, тушеная фасоль, кукурузные початки, зеленый салат. Каравай Фрэн занимал почетное место рядом с окороком.

– Я салфетки забыла, – сказала Олла. – Вы начинайте. Кто что будет пить? Бад всегда за едой пьет молоко.

– Мне тоже молока, – сказал я.

– А мне воды, – сказала Фрэн. – Я сама могу налить. Что ты будешь за мной ухаживать? Тебе и так дел хватает.

И она встала было со стула.

Олла сказала:

– Что ты. Вы же гости. Сиди. Я принесу.

Она опять покраснела.

Мы сидели, руки на коленях, и ждали. Я все думал про гипсовую челюсть. Олла принесла салфетки, большие стаканы с молоком для нас с Бадом и стакан воды со льдом для Фрэн. Фрэн поблагодарила.

– Не за что, – сказала Олла. Потом села.

Бад прокашлялся. Опустил голову, коротко помолился. Так тихо, что я едва мог разобрать слова. Я понял только общий смысл – он благодарил Всевышнего за пищу, которую мы сейчас будем есть.

– Аминь, – сказала Олла, когда он закончил.

Бад передал мне окорок и положил себе пюре. Мы взялись за еду. Говорили мало, разве что иногда Бад или я хвалили: «Отличный окорок», или: «Кукуруза отменная, в жизни не ел кукурузы вкуснее».

– Главное тут сегодня – хлеб, – сказала Олла.

– Можно мне еще салата, Олла? – спросила Фрэн, вроде как немножко оттаяв.

– Бери еще, – говорил Бад, передавая мне окорок или миску с соусом.

Время от времени мы снова слышали ребенка. Олла поворачивала голову и прислушивалась и, убедившись, что он просто попискивает, опять принималась за еду.

– Чего-то он нынче беспокойный, – сказала Олла Баду.

– Я бы все равно хотела на него посмотреть, – сказала Фрэн. – У моей сестры тоже маленький ребенок. Но они живут в Денвере. Когда я еще выберусь в Денвер. У меня есть племянница, а я ее никогда не видела.

Фрэн подумала об этом немного, а потом снова взялась за еду.

Олла насадила на вилку кусок окорока и отправила в рот.

– Надеюсь, он скоро заснет, – сказала она.

– Вон сколько всего осталось, – сказал Бад. – Положить вам еще окорока с картошкой?

– В меня больше не влезет, – сказала Фрэн. Она опустила вилку на край тарелки. – Очень вкусно, но я больше не могу.

– Ты оставь местечко, – сказал Бад. – Олла пирог с ревенем испекла.

– Ну, кусочек я, конечно, съем, – сказала Фрэн. – Потом, вместе со всеми.

– И я тоже, – сказал я. Правда, сказал из вежливости. Я терпеть не могу пирог с ревенем с тринадцати лет, когда объелся им до рвоты – ел тогда с клубничным мороженым.

Мы подчистили тарелки. Чертов павлин опять подал голос. Теперь он взгромоздился на крышу. Кричал прямо у нас над головами. И расхаживал по дранке, звук был такой, будто тикают часы.

Бад потряс головой.

– Джоуи скоро заткнется. Устанет и завалится спать. Дрыхнет он на каком-то из деревьев.

Павлин снова закричал: «Май-о-о-о!» Все промолчали. Да и что тут было говорить?

Потом Олла сказала:

– Бад, он хочет в дом.

– Не пойдет он в дом, – отрезал Бад. – Ты что, забыла, что у нас гости? Только им, блин, не хватало, чтобы по дому шлялась эта паршивая птица. Вонючая птица, да еще твоя челюсть! Что они о нас подумают?

Он покачал головой. Засмеялся. Мы все засмеялись. И Фрэн засмеялась тоже.

– Он не вонючий, Бад, – сказала Олла. – Что с тобой сегодня? Ты же любишь Джоуи. С каких это пор он стал вонючим?

– С тех пор, как насрал на ковер, – ответил Бад. – Извиняюсь за выражение, – добавил он, обращаясь к Фрэн. – Но знаете что, иногда мне хочется свернуть этой паскуде шею. Его и убить-то много чести, верно, Олла? Иногда как заорет среди ночи, я прямо из кровати выскакиваю. А корысти с него – ноль, правда, Олла?

Олла покачала головой: Бад нес чепуху. Повозила фасолины по своей тарелке.

– Откуда у вас вообще взялся павлин? – поинтересовалась Фрэн.

Олла подняла глаза от тарелки.

– Я всегда мечтала, что у меня будет свой павлин, – сказала она. – Еще девчонкой, даже картинку нашла в журнале. Мне казалось, что красивее ничего на свете не бывает. Вырезала эту картинку и повесила у себя над кроватью. Ох как долго она у меня там провисела. И когда мы с Бадом купили этот дом, вдруг появилась возможность. Я говорю: «Бад, я хочу павлина». А он только посмеялся.

– Я потом тут поспрашивал, – сказал Бад, – и прознал про этого старичка из соседнего округа, который их разводит. Называет райскими птицами. Нам эта райская птичка обошлась в стольник. – Он хлопнул себя по лбу. – Да уж, женушка мне досталась с дорогими вкусами.

Он ухмыльнулся Олле.

– Бад, – сказала Олла, – ты же знаешь, что это не так. А кроме всего прочего, Джоуи еще и за сторожа, – сказала она, обращаясь к Фрэн. – С ним никакой собаки не надо. Слышит каждый звук.

– Если придут тяжелые времена – а оно все к тому – я Джоуи засуну в кастрюлю, – пообещал Бад. – Только пух и перья полетят.

– Бад! Не смешно, – остановила его Олла. Но тут же рассмеялась, снова нам показав эти свои зубы.

Ребенок опять подал голос. На этот раз раскричался не на шутку. Олла положила салфетку и встала из-за стола.

– Не одно, так другое, – сказал Бад. – Неси его сюда, Олла.

– Принесу, – сказала Олла и пошла за малышом.

Снова разорался павлин, и волосы у меня на загривке зашевелились. Я посмотрел на Фрэн. Она взяла салфетку, потом снова положила. Я взглянул на кухонное окно. Снаружи стемнело. Окно было закрыто, в раму вставлена сетка. Кажется, птица копошилась на веранде.

Фрэн повернулась в сторону коридора. Ждала увидеть Оллу с ребенком.

Вскоре Олла вошла с младенцем на руках. Я посмотрел и чуть не ахнул. Олла села с ребенком к столу. Она держала его подмышки, чтобы он встал ножками ей на колени, лицом к нам. Посмотрела на Фрэн, потом на меня. Лицо ее больше не горело. Она ждала, что́ мы скажем.

– Ах! – сказала Фрэн.

– Что такое? – быстро спросила Олла.

– Ничего, – ответила Фрэн. – Мне показалось, там что-то за окном. Вроде как летучая мышь.

– У нас тут нет летучих мышей, – сказала Олла.

– Может, просто бабочка, – сказала Фрэн. – Не разобрала что. Да, – сказала она, – вот это малыш.

Бад смотрел на ребенка. Потом посмотрел на Фрэн. Откинулся вместе со стулом, оторвав от пола его передние ножки, и кивнул. Кивнул еще раз и сказал:

– Да ладно, чего уж там. Мы и сами знаем, пока его на конкурс красоты не возьмут. На Кларка Гейбла совсем не похож. Но все еще впереди. Если повезет, вырастет – будет как папа.

Ребенок стоял у Оллы на коленях и таращился на нас через стол. Олла теперь держала его поперек туловища, и он раскачивался на толстых ножках. Честное слово, я в жизни не видел такого уродского младенца. Такой урод, что мне и сказать-то было нечего. Слов не находилось. Не то чтобы он был больной или недоразвитый. Ничего такого. Просто уродливый. Огромное красное лицо, глаза навыкате, широкий лоб и здоровущие толстые губы. Шеи почитай и вовсе не было, зато три или четыре жирных подбородка. Подбородки подползали под самые уши, а уши торчали торчком на лысой голове. На запястьях висели жирные складки. Руки и ноги заплыли жиром. Вообще урод, и это еще мягко сказано.

Уродливый младенец опять подал голос и запрыгал на коленях у матери. Потом перестал прыгать. Свесился вперед и потянулся жирной лапой Олле в тарелку.

Младенцев я перевидал немало. Пока рос, две мои сестры успели нарожать шестерых. Так что пацаном я вечно возился с младенцами. Еще я видел детей в магазинах и прочих местах. Но такой мне еще не попадался. Фрэн тоже уставилась на него. По-моему, и она не знала, что сказать.

– Крупный у вас парень, а? – сказал я.

Бад сказал:

– Он скоро, блин, станет как футбольный мяч. Уж где-где, а в этом доме его кормят как на убой.

Будто в подтверждение его слов, Олла наколола на вилку кусок батата и поднесла ребенку ко рту.

– Ты моя цыпочка, – сказала она столбику жира, не обращая на нас никакого внимания.

Ребенок потянулся к батату и распахнул рот. Попытался ухватить вилку, которой Олла запихивала в него батат, потом рот захлопнул. Он жевал и раскачивался у Оллы на коленях. Глаза так выпирали, будто он был подключен к розетке.

– Да, ну у тебя и малыш, Олла, – сказала Фрэн.

Малыш скривился. Он снова начинал капризничать.

– Пусти сюда Джоуи, – сказала Олла Баду.

Бад стукнул ножками стула об пол.

– Мне кажется, нужно как минимум спросить у гостей, не против ли они, – сказал он.

Олла посмотрела на Фрэн, а потом на меня. Лицо ее опять стало красным. Малыш шебаршился у нее на коленях и рвался на пол.

– Мы же свои люди, – сказал я. – Делайте как знаете.

– А может, они не хотят, чтобы тут ошивалась здоровенная скотина вроде нашего Джоуи, – сказал Бад. – Ты об этом подумала, Олла?

– Вы как, ничего? – спросила Олла. – Можно Джоуи войдет? Что-то с ним не так нынче вечером. Да и с малышом тоже. Он привык, что по вечерам Джоуи запускают в дом и перед сном дают им поиграть. А так оба они никак не угомонятся.

– Да можете нас и не спрашивать, – сказала Фрэн. – Мне все равно, пускай заходит. Я никогда еще к павлину близко не подходила. Но мне все равно.

Она посмотрела на меня. По-моему, хотела, чтобы я тоже что-нибудь сказал.

– Да конечно, чего там, – сказал я. – Запускайте.

Я взял стакан и допил молоко.

Бад встал со стула. Подошел к входной двери и открыл ее. Включил наружный свет.

– А как зовут малыша? – поинтересовалась Фрэн.

– Гарольд, – ответила Олла. Она дала Гарольду еще батата со своей тарелки. – Он очень умненький. Все схватывает на лету. Все понимает, что ему говорят. Правда, Гарольд? Вот подожди, Фрэн, пока у тебя будет свой ребенок. Тогда все поймешь.

Фрэн просто смотрела на нее. Я услышал, как открылась и закрылась входная дверь.

– Еще какой умненький, – сказал Бад, снова входя в кухню. – Весь в Оллиного папу. Вот уж башковитый был старик, это точно.

Я посмотрел Баду за спину и увидел, что павлин стоит в гостиной, поворачивая голову во все стороны, как поворачивают ручное зеркальце. Он встряхнулся, звук был такой, будто в соседней комнате перетасовали колоду карт.

Потом сделал шаг в нашу сторону. Потом еще один.

– Можно подержать малыша? – спросила Фрэн. Спросила так, будто со стороны Оллы это будет какое одолжение.

Олла передала ей ребенка через стол.

Фрэн постаралась усадить его к себе на колени. Но ребенок стал корячиться и пищать.

– Гарольд, – сказала Фрэн.

Олла смотрела на Фрэн с ребенком. Потом сказала:

– Когда дедушке Гарольда было шестнадцать лет, он задумал прочитать энциклопедию от «а» до «я». И ведь прочитал. Закончил в двадцать. Как раз перед тем, как познакомился с мамой.

– А где он теперь? – поинтересовался я. – Чем занимается?

Интересно было узнать, что стало с человеком, поставившим себе такую цель.

– Умер, – сказала Олла.

Она смотрела на Фрэн, которая наконец уложила ребенка на спину поперек коленей. Пощекотала его под одним из подбородков. Чего-то залепетала и засюсюкала.

– Он работал на лесоповале, – пояснил Бад. – На него уронили дерево.

– Мама получила деньги по страховке, – сказала Олла. – Но все потратила. Бад ей посылает кое-что каждый месяц.

– Не так много, – пояснил Бад. – Много у нас просто нет. Но она как-никак Оллина мать.

Тем временем павлин набрался храбрости и начал потихоньку, подпрыгивая и раскачиваясь, подбираться к кухне. Голову он держал неподвижно, под небольшим углом, и сверлил нас красным глазом. Хохолок, такой небольшой пучок перьев, торчал над головой на несколько сантиметров. Хвост был большой, роскошный. Павлин остановился, не дойдя до стола, и стал нас разглядывать.

– Не зря их называют райскими птицами, – заметил Бад.

Фрэн не поднимала глаз. Она была полностью занята ребенком. Затеяла играть с ним в ладушки, и ребенку это понравилось. Ну, по крайней мере, он перестал пищать. Она подняла его повыше и что-то шепнула ему на ухо.

– Только, – сказала она, – никому об этом ни гу-гу.

Ребенок уставился на нее своими выпирающими глазами. Потом протянул руку и ухватил в кулачок прядку ее светлых волос. Павлин подошел ближе к столу. Все мы молчали. Просто сидели неподвижно. Маленький Гарольд увидел птицу. Он выпустил волосы Фрэн и встал стойком у нее на коленях. Ткнул жирным пальчиком в птицу. Потом запрыгал и залепетал.

Павлин быстро обошел вокруг стола и двинулся к ребенку. Потерся длинной шеей о его коленки. Засунул клюв под рубашонку и помотал твердой башкой. Ребенок засмеялся и задрыгал ногами. Выгнувшись, он сполз с колен Фрэн на пол. Павлин продолжал его подпихивать, словно это у них была такая игра. Фрэн придерживала ребенка у своих ног, а он вырывался.

– Ну ничего себе! – сказала она.

– Чокнутый у нас этот павлин, честное слово, – сказал Бад. – Паршивая птица не в курсе, что она птица, вот в чем беда.

Олла усмехнулась и опять показала зубы. Посмотрела на Бада. Бад отодвинулся от стола и кивнул.

Да, ребенок был урод уродом. Но наверное, для Бада и Оллы это не имело значения. А если имело, они, видимо, просто сказали себе: ну ладно, он урод. Но это же наш ребенок. И вообще, это у него такой возраст. А потом будет следующий. Сейчас один возраст, за ним будет другой. А как подрастет до нужного возраста, все станет хорошо. Наверное, что-нибудь такое они себе и сказали.

Бад подхватил ребенка и принялся крутить над головой, пока Гарольд не завизжал. Павлин встопорщился и не сводил с него глаз.

Фрэн снова покачала головой. Разгладила платье там, где лежал ребенок. Олла взяла вилку и доедала фасоль со своей тарелки.

Бад перекинул ребенка на бедро и сказал:

– Впереди еще кофе с пирогом!

Этот вечер у Бада и Оллы был особенным. Я знал, что он особенный. В этот вечер я был практически полностью доволен жизнью. И мне хотелось поскорее остаться с Фрэн вдвоем и поговорить о том, что я чувствую. В этот вечер я загадал желание. Сидя за столом, я зажмурил глаза и напряг мозги. Вот что я загадал: чтобы вечер этот никогда не забылся. И это мое желание сбылось. Правда, мне на горе. Но конечно, тогда я не мог об этом знать.

– Ты о чем думаешь, Джек? – спросил Бад.

– Так просто, думаю, – ответил я.

– Ну поделись, – подначила Олла.

Но я только усмехнулся и покачал головой.

Когда в тот вечер мы вернулись от Бада с Оллой и забрались в постель, Фрэн сказала: «Милый, влей в меня свое семя!» Я услышал эти слова всем телом, до кончиков пальцев на ногах, и взревел, и сорвался.

Потом, когда все у нас изменилось, ребенок родился и все такое, Фрэн почему-то придумала, что именно этот вечер у Бада и стал началом перемен. Только она не права. Меняться все начало позднее, и, когда начало, это будто бы происходило с другими, потому что с нами такого не могло быть.

– Черт бы побрал эту парочку с их мелким уродом, – бывает, говорит Фрэн ни с того ни с сего, когда поздно вечером мы сидим у телевизора. – И эту их вонючую птицу, – говорит она. – Надо же, завести такое! – говорит Фрэн.

Она часто говорит вещи в таком роде, хотя с тех пор ни разу не видела Бада и Оллу.

Фрэн больше не работает на сыроварне, и волосы она давно остригла. И еще разжирела как не знаю кто. Мы об этом не говорим. Что тут скажешь?

Я по-прежнему встречаюсь с Бадом в цеху. Мы вместе работаем и вместе разворачиваем бутерброды в перерыв. Если я спрашиваю, он рассказывает про Оллу и Гарольда. С Джоуи всё. Однажды вечером он взлетел на дерево – и с концами. Больше не вернулся. Состарился небось, говорит Бад. А дальше совы разобрались. Бад пожимает плечами. Он жует бутерброд и мечтает, что Гарольд когда-нибудь станет полузащитником.

– Ты бы посмотрел на этого парня, – говорит Бад.

Я киваю. Мы, как прежде, друзья. Тут ничего не изменилось. Но я теперь заранее прикидываю, что ему говорить, а что нет. И знаю, что он чувствует это и хотел бы, чтоб все стало по-старому. Я и сам бы хотел.

Раз в год по обещанию Бад спрашивает о моем семействе. И тогда я говорю, что все нормально. «Все нормально», – говорю я. Убираю бутерброды и достаю сигареты. Бад кивает и потягивает кофе. На самом деле сын у меня растет шалопаем. Но я ни с кем об этом не говорю. Даже с его матерью. С ней – особенно. Мы с ней вообще говорим все меньше и меньше. В основном сидим у телевизора. Но я не забыл тот вечер. Я помню, как павлин высоко задирал свои серые лапы, шагая вокруг стола. А потом мой друг с женой попрощались с нами на веранде. Олла дала Фрэн с собой павлиньих перьев для дома. Помню, как мы все пожали друг другу руки, обнялись, сказали положенные слова. В машине, по дороге домой, Фрэн сидела совсем рядом. И не снимала ладони с моего бедра. Так мы и ехали домой от моего друга.

Перевод А. Глебовской

Дом Кока[15]

Тем летом Уэс снял дом севернее Юрики у возрожденного алкоголика, которого все звали Кок. Уэс позвонил мне и сказал бросить все и переехать к нему. Он сказал, что сейчас в завязке. Знала я эти завязки. Но он никогда не понимал слова «нет». Он перезвонил и сказал: Эдна, там из окна видно океан; в воздухе пахнет солью. Я прислушалась: язык вроде бы не заплетался. Я подумаю, ответила я. И стала думать. Через неделю он перезвонил и спросил: Ты приедешь? Я ответила, что все еще думаю. Мы все начнем сначала, сказал он. Если я приеду, сказала я, ты должен кое-что для меня сделать. Только скажи что, сказал Уэс. Пожалуйста, сказала я, стань тем Уэсом, которого я знала. Прежним Уэсом. Уэсом, за которого я выходила замуж. Уэс заплакал, и я решила, что это хороший знак. И поэтому сказала: Ладно, приеду.

Уэс бросил свою подругу, или она его бросила – не знаю, не выясняла. Когда я решилась поехать к Уэсу, мне пришлось расстаться с другом. Друг сказал: Ты совершаешь ошибку. Он сказал: Не поступай со мной так. Как же мы с тобой? – спросил он. Я должна так поступить – ради Уэса, сказала я. Он старается не сорваться. Ты же сам знаешь, что это такое. Знаю, ответил друг, но не хочу, чтобы ты уезжала. Я еду на лето, сказала я. А потом посмотрим. Я вернусь, сказала я. А как же я? – спросил он. А ради меня что? Не возвращайся, сказал он.

В то лето мы пили кофе, газировку и всевозможные соки. Целое лето мы пили только такое. Я вдруг поняла, что не хочу, чтобы лето кончалось. У меня не было иллюзий, но, прожив с Уэсом в доме Кока месяц, я снова надела обручальное кольцо. Я не носила кольцо два года. С той ночи, когда Уэс напился и выкинул свое кольцо в персиковый сад.

У Уэса было немного денег, так что я могла не работать. А Кок, как выяснилось, сдавал нам дом практически даром. Телефона у нас не было. Мы платили за газ и за свет, еду покупали в «Сейфуэе». Однажды в воскресенье Уэс отправился купить разбрызгиватель, а вернулся с подарком для меня. Он принес букетик маргариток и соломенную шляпу. Вечером во вторник мы ходили в кино. В остальные вечера Уэс ходил на собрания своих, как он выражался, «товарищей по ни-ни». Кок заезжал за ним на машине, потом привозил обратно. Иногда Уэс и я ловили форель в какой-нибудь пресноводной лагуне неподалеку. Ловили мы с берега и за целый день вылавливали лишь несколько рыбешек. Они выйдут отлично, говорила я, пожарю их на ужин. Иногда я снимала шляпу и засыпала на одеяле рядом с моей удочкой. Перед тем как уснуть, я видела над собой облака, плывущие к центральной долине. Ночью Уэс обнимал меня и спрашивал, по-прежнему ли я его девочка.

От детей наших ничего не было. Черил жила с какими-то людьми на ферме в Орегоне. Она ходила за козами и продавала молоко. Разводила пчел и запасала кадки меда. Она жила своей жизнью, и я ее не осуждала. Ей было совершенно все равно, что делают ее отец и мать, лишь бы мы ее в это не втягивали. Бобби косил сено в штате Вашингтон. После сенокоса он собирался наняться на сбор яблок. Он жил с подругой и откладывал деньги. Я писала ему письма и подписывалась «С вечной любовью».

Как-то днем Уэс полол во дворе, когда к дому подъехал Кок. Я возилась у раковины. Я подняла голову и увидела, как большая машина Кока тормозит перед домом. Мне было видно машину, подъездную дорогу и шоссе, а за шоссе – дюны и океан. Над водой нависали облака. Кок вылез из машины и подтянул штаны. Я поняла, что приехал он не просто так. Уэс перестал полоть и выпрямился. На нем были перчатки и брезентовая панама. Он снял панаму и вытер лоб голым запястьем. Кок шагнул вперед и обнял Уэса за плечи. Уэс стащил одну перчатку. Я подошла к двери. И услышала, как Кок говорит Уэсу, что ему один Бог знает как жалко, но он вынужден попросить нас съехать в конце месяца. Уэс стянул вторую перчатку. Почему, Кок? Кок сказал, что его дочери, Линде, которую Уэс еще со своих пьяных времен звал Жирная Линда, нужно место, где жить, и наш дом – то самое место и есть. Кок рассказал Уэсу, что муж Линды несколько недель назад сел в свою рыбацкую лодку и с тех пор запропал. Она же моя кровинка, сказал Кок Уэсу. Она потеряла мужа. Потеряла отца своего ребенка. Я могу ей помочь. Я рад, что у меня есть чем ей помочь. Прости, Уэс, но вам придется подыскать себе другой дом. И Кок снова потрепал Уэса за плечо, подтянул штаны, сел в свою большую машину и уехал.

Уэс вошел в дом. Он бросил панаму и перчатки на ковер и упал в кресло. Кресло Кока, подумала я. Да и ковер – тоже Кока. Уэс был бледен. Я налила две чашки кофе и одну дала ему.

Все в порядке, сказала я. Уэс, не переживай. Я села со своей чашкой на диван Кока.

Вместо нас тут будет жить Жирная Линда, сказал Уэс. Он держал чашку на весу, но так и не отпил из нее.

Уэс, не заводись, сказала я.

Ее мужик объявится в Кетчикане, сказал Уэс. Он просто от них смылся. И кто его осудит? – сказал Уэс. Уэс сказал, что он бы тоже лучше утонул со своей лодкой, чем жить всю жизнь с Жирной Линдой и ее ребенком. И Уэс поставил чашку на ковер, рядом с перчатками. До этой минуты это был счастливый дом, сказал он.

Мы найдем другой дом, сказала я.

Такого не найдем, сказал Уэс. И все равно – как раньше, уже не будет. Этот дом стал для нас хорошим домом. У этого дома уже есть хорошая память. А теперь сюда въедут Жирная Линда и ее ребенок, сказал Уэс. Он взял с ковра чашку и отпил.

Это дом Кока, сказала я. Пусть он делает то, что должен.

Знаю, ответил Уэс. Но я-то не обязан этому радоваться.

Вид у Уэса был нехороший. Я этот вид прекрасно знала. Уэс то и дело облизывал губы. То и дело расправлял рубашку под поясом. Он встал с кресла и подошел к окну. Он стоял, глядя на океан и на сгущавшиеся тучи. Он поглаживал подбородок, словно о чем-то размышляя. Он и в самом деле размышлял.

Успокойся, Уэс, сказала я.

Она хочет, чтобы я успокоился, сказал Уэс. Он так и стоял у окна.

Но вдруг он перешел через комнату и сел рядом со мной на диван. Он положил ногу на ногу и принялся теребить пуговицы у себя на рубашке. Я взяла его руку. Я заговорила. Я говорила об этом лете. Но вдруг поняла, что говорю так, словно оно было давным-давно. Может быть, много лет назад. Главное, словно оно уже окончательно завершилось. И тогда я заговорила о детях. Уэс сказал, как ему хотелось бы прожить все заново и на этот раз ничего не испортить.

Они тебя любят, сказала я.

Нет, сказал он.

Когда-нибудь, сказала я, они всё поймут.

Может быть, сказал Уэс. Но тогда это будет уже не важно.

Этого ты знать не можешь, сказала я.

Кое-что я знаю, сказал Уэс и посмотрел мне в глаза. Знаю, я рад, что ты сюда приехала. Никогда этого не забуду, сказал Уэс.

Я тоже рада, сказала я. Рада, что ты нашел этот дом.

Уэс хмыкнул. Потом рассмеялся. Мы оба рассмеялись.

Этот мне Кок, сказал Уэс и покачал головой. Забил нам гол, сукин сын. Но я рад, что ты поносила свое кольцо. Рад, что мы с тобой вместе прожили это лето, сказал Уэс.

И тогда я сказала: Представь, просто представь, что раньше ничего не было. Представь, что все впервые. Просто представь. Представить не больно. Ничего того не было. Понимаешь, о чем я? И тогда как? – сказала я.

Уэс поднял на меня глаза. Тогда мы, наверно, были бы не собой, если бы все было вот так, сказал он. Кем-то, кто не мы. Я уже разучился такое представлять. Мы родились такими, какие есть. Ты сама разве не видишь?

Я сказала, что отказалась от хороших отношений и проехала шестьсот миль не для таких разговоров.

Прости, но я не могу говорить, будто я другой, сказал он. Я не другой. Будь я другим, я бы точно здесь не оказался. Будь я другим, я бы не был я. Но я – это я. Разве ты не видишь?

Уэс, все хорошо, сказала я. Приложила его руку к моей щеке. И тут я вдруг вспомнила, каким он был, когда ему было девятнадцать, как он бежал через то поле к трактору, на котором сидел его отец и, приставив руку козырьком, глядел, как к нему бежит Уэс. Мы тогда только приехали из Калифорнии. Я вылезла из машины с Черил и Бобби и сказала им: «Вон там дедушка». Но они были еще совсем несмышленые.

Уэс сидел рядом со мной, поглаживая подбородок, словно стараясь придумать, что делать дальше. Отец Уэса умер, наши дети выросли. Я посмотрела на Уэса и потом оглядела комнату Кока, вещи Кока и подумала: Надо прямо сейчас хоть что-нибудь сделать.

Дорогой, сказала я. Уэс, послушай.

Чего ты хочешь? – спросил он. Но больше не сказал ничего. Он словно на что-то решился. Но, решившись, уже не спешил. Он откинулся на спинку дивана, сложил руки на коленях и закрыл глаза. Он больше ничего не говорил. Это было уже не нужно.

Я произнесла про себя его имя. Оно произносилось легко, и когда-то я произносила его часто, очень часто. И произнесла еще раз – теперь уже вслух. Уэс, сказала я.

Он открыл глаза. Но на меня не посмотрел. Он просто сидел на диване и смотрел в окно. Жирная Линда, сказал он. Но я знала, что речь не о ней. Она была ничто. Просто имя. Уэс встал и задернул шторы, и океан исчез. Я пошла на кухню готовить ужин. У нас в холодильнике еще оставалась рыба. Вечером мы приведем все в порядок, подумала я, и на этом все кончится.

Перевод Г. Дашевского

Консервация[16]

Муж Сэнди не расставался с диваном уже три месяца – с тех пор, как его сократили. В тот день, три месяца назад, он пришел домой бледный и расстроенный. При нем была коробка со всеми его рабочими принадлежностями.

– Поздравляю тебя с Днем святого Валентина, – сказал он Сэнди и поставил на кухонный стол бутылку виски «Джим Бим» и сердцевидную коробку конфет. Потом снял кепку и тоже положил на стол. – Сегодня меня «законсервировали». Что будем делать? А?

Они посидели, выпили, закусили шоколадными конфетами. Потолковали, кем он еще может работать. Но ничего так и не придумали.

– Что-нибудь да подвернется, – сказала Сэнди. Она хотела подбодрить мужа, но ей и самой было страшно.

– Утро вечера мудренее, – сказал он наконец, постелил себе на диване и с тех пор спал только там.

На другой день после увольнения предстояли хлопоты о пособии по безработице. Он поехал в центр, на биржу труда, заполнил бланки, спросил, нет ли работы. Работы не было ни по его специальности, ни по какой другой. Когда он вернулся домой и стал описывать Сэнди жуткую толпу безработных мужчин и женщин, лицо его покрылось испариной. Вечером он снова расположился на диване. Он вообще стал проводить там все время. Будто нечем ему больше и заняться, раз уж остался без места, подумала Сэнди. Иногда муж вставал и звонил кому-то насчет работы, а раз в две недели ездил что-то там подписывать и приносил домой пособие. Все же остальное время сидел или лежал на диване. Будто, кроме как на диване, ему и лечь негде, дивилась Сэнди. Прямо как гость в чужом доме. Время от времени он просматривал журналы, что она заодно покупала в продуктовом магазине; иногда же Сэнди, придя с работы, заставала мужа за разглядыванием книги под названием «Тайны прошлого», которую она получила бесплатно в виде премии за то, что вступила в клуб книголюбов. Держа книгу в обеих руках, склонив голову над текстом, он, казалось, был погружен в чтение. Но спустя некоторое время Сэнди обнаружила, что он так и застрял где-то на второй главе. Однажды она взяла эту книгу, раскрыла на заложенной странице и прочла рассказ о найденном в Нидерландах человеке, который пролежал две тысячи лет в торфяном болоте. На одной из страниц была помещена фотография. Лоб весь в морщинах, лицо спокойное. На голове кожаная шапка. Человек лежал на боку. Руки и ноги усохли, но в целом он не выглядел страшным. Сэнди пробежала глазами еще несколько строк и положила книгу на прежнее место, на кофейный столик рядом с диваном, – муж легко мог дотянуться до нее рукой. Проклятый диван! Даже сесть на него теперь неприятно. Подумать только, на этом самом диване они когда-то лежали вместе и занимались любовью.

Газету им приносили ежедневно. Он прочитывал ее от первой до последней страницы. Сэнди сама видела, что он читает все подряд, вплоть до некрологов и сводок погоды в больших городах, а также сообщений о слиянии фирм и процентных ставках, публикуемых в отделе экономической информации. По утрам он вставал первым и шел в ванную. Потом включал телевизор и варил кофе. В этот час он казался бодрым, деловитым. Но ко времени ее ухода на работу снова занимал привычное место на диване, так и не выключив телевизора. В большинстве случаев телевизор продолжал работать вовсю и тогда, когда она возвращалась домой, а муж либо сидел на диване, либо лежал на нем все в тех же джинсах и фланелевой рубашке, которые обычно надевал, отправляясь на работу. Но случалось и так, что телевизор был выключен, а муж сидел – разумеется, на диване, – держа перед собой книгу «Тайны прошлого».

– Как дела? – спрашивал он, поймав на себе ее взгляд.

– Нормально, – отвечала она. – А у тебя?

– Нормально.

На плите всегда был для нее горячий кофе. Сэнди входила в гостиную, садилась на кресло напротив его дивана и рассказывала, как у нее прошел день. «Попиваем кофе и мирно беседуем, будто у нас и вправду все нормально», – думала Сэнди.

Она все еще любила мужа, хотя видела, что все идет не так, как нужно. Хорошо еще, что у нее самой есть работа, но надолго ли? А что ждет их и всех остальных людей завтра? У Сэнди на работе была подруга, которой она однажды рассказала про своего мужа – о том, что он все время проводит на диване. Но та, казалось, не находила в этом ничего особенно странного, и ее реакция поразила и огорчила Сэнди. Подруга, в свою очередь, рассказала ей о своем дяде, проживающем в штате Теннесси: когда этому человеку исполнилось сорок лет, он залег в постель и заявил, что больше с нее не встанет. И стал очень слезлив, каждый день плакал. Это оттого, предположила подруга, что он испугался старости. А может, опасался сердечного приступа или еще какой-нибудь болезни. Но вот ему уже стукнуло шестьдесят три, а ничего такого не случилось. Эта история потрясла Сэнди. Если подруга говорит правду, то это значит, что ее дядя провел в постели уже двадцать три года. Мужу Сэнди сейчас тридцать один. Тридцать один да двадцать три – получается пятьдесят четыре. Ей и самой будет тогда за пятьдесят. Господи, не может же человек провести всю жизнь на кровати или, что все равно, на диване. Другое дело, если бы муж был ранен, заболел или пострадал в автомобильной катастрофе. Тогда она поняла бы. Смогла бы вынести. Тогда, даже если бы он вовсе не мог подняться с дивана и она должна была бы кормить его с ложечки, в их отношениях присутствовало бы даже нечто романтическое. Но какая может быть романтика в том, что молодой и здоровый, в общем, человек завалился на диван и не желает вставать с него, разве что сходит в туалет или включит телевизор утром и выключит его вечером? Ей было стыдно за мужа; больше она ни с кем уже о нем не заговаривала. Даже с подругой, дядя которой как залег в постель двадцать три года назад, так и не расстается с ней до сих пор.

Как-то раз, уже под вечер, Сэнди вернулась с работы, поставила машину и вошла в дом через кухонную дверь. Было слышно, что в гостиной включен телевизор. На плите стоял горячий кофейник. Из кухни, с того места, где она остановилась с сумочкой в руке, ей была видна гостиная, диван, обращенный к ней спинкой, и экран телевизора. По экрану двигались какие-то люди. С одного конца дивана свисали голые ноги мужа, а на другом виднелась его голова на подушке. Ни ноги, ни голова не шевелились. То ли спит, то ли нет. То ли вообще не слышит, что кто-то вошел. Впрочем, вздохнула она, какая разница? Она положила сумочку на стол и открыла дверцу холодильника, чтобы взять стаканчик йогурта. В тот же миг ее обдало теплым, затхлым воздухом. В холодильнике творилось нечто невообразимое. Мороженое, которое она оставила в морозилке, растаяло и стекло на недоеденные рыбные палочки и капустный салат. Часть его попала в миску с рисом по-испански, а на дне холодильника скопилась целая лужа из мороженого. Оно испакостило все. Сэнди открыла дверцу морозилки. Оттуда потянуло такой одуряющей вонью, что Сэнди едва не стошнило. Днище морозилки тоже было залито мороженым, в нем плавал сверток с тремя фунтами мясного фарша. Сэнди нажала пальцем на целлофан, в который был завернут фарш, – палец вдавился в мякоть. Оттаяли и свиные отбивные, и все остальное, в том числе непочатый пакет с рыбными палочками, бифштексы и два набора полуфабрикатов китайской кухни. И сосиски, и соус к макаронам… Она захлопнула дверцу морозилки и взяла с полки холодильника стаканчик с йогуртом. Сняла крышку и понюхала. И тут громко окликнула мужа.

– Что такое? – спросил он, сев на диване и повернув к ней голову. – Ну, чего ты? – Он провел по волосам рукой. По его виду трудно было определить, спал он все это время или нет.

– Этот окаянный холодильник сломался. Вот чего!

Муж встал и уменьшил громкость телевизора. Потом выключил его совсем и прошел на кухню.

– Дай-ка я взгляну, – сказал он. – Не может быть, чтобы совсем сломался.

– Взгляни, взгляни. Теперь все продукты испортятся.

Он заглянул внутрь холодильника, лицо его помрачнело. Потыкал пальцем морозилку. Так и есть. Не работает.

– Час от часу не легче, – сказал он.

Ей вдруг захотелось высказать ему все, что у нее накопилось на душе, но она сдержалась.

– Черт побери, – продолжал муж. – Вот уж не везет так не везет. Этому холодильнику не больше десяти лет. Когда мы его покупали, он был почти новый. У моих родителей холодильник прослужил двадцать пять лет. А потом они его брату подарили, когда тот женился, так он продолжал прекрасно работать. В чем же тут дело? – Он заглянул в щель между стеной и холодильником, покачал головой. – Странно. Вилка в розетке. – Потом ухватился руками за края холодильника и качнул его из стороны в сторону. Потом, упершись плечом, отодвинул на несколько дюймов от стены. Внутри что-то упало и разбилось. – Вот дьявольщина!

Сэнди вдруг осознала, что все еще держит в руке стаканчик. Подошла к бачку для мусора, приподняла крышку и бросила его туда.

– Придется мне все это пережарить… – Она представила себе, сколько мяса ей предстоит сегодня переработать на плите и в духовке. – Нам нужен новый холодильник.

Он промолчал. Снова заглянул в морозилку и покивал.

Она чуть оттеснила его от холодильника и начала выкладывать на стол продукты. Он взялся помогать. Вытащил из морозилки фарш и мясо. Отдельно сложил другие продукты, извлеченные из холодильника. Потом взял несколько бумажных салфеток и тряпку и стал вытирать внутри.

– Фреон вытек, – вдруг сообщил он, перестав вытирать. – Вот в чем дело. По запаху чувствую. Точно, вытек. Помню, такая же история у кого-то из моих знакомых случилась. – Теперь он как-то даже успокоился и снова принялся вытирать. – Ну конечно, фреон.

Сэнди остановилась в раздумье и посмотрела на мужа.

– Нам нужен новый холодильник.

– Легко сказать. А где мы его возьмем? На деревьях они не растут.

– Но ведь нужен же. Или, может быть, нет? Может, нам хранить скоропортящиеся продукты на подоконнике, как народ в многоэтажках? Или приобрести холодильный ящик, чтобы нам каждый день привозили лед? – Она положила на стол рядом с фаршем головку салата и помидоры, села на стул и закрыла лицо руками.

– Ладно, раздобудем другой, – сказал муж. – Вот увидишь. Разве можно нам без холодильника? Никак нельзя. Вопрос лишь в том, где его найти и сколько мы можем за него заплатить. Подержанных холодильников, я думаю, продают сколько угодно. Погоди, посмотрим объявления в газетах.

Она отняла руки от лица и посмотрела на него.

– Вот увидишь, Сэнди, через отдел объявлений подберем что-нибудь. Ведь холодильникам в большинстве случаев износу нет. Вот только с нашим, черт его дери, что-то стряслось. Всего второй раз в моей жизни холодильник вот так сразу вышел из строя. – Он опять уставился на злосчастный агрегат. – Не повезло нам, черт побери.

– Неси сюда газету, – потребовала она. – Посмотрим объявления…

– Минутку. – Он подошел к кофейному столику, перебрал кучу газет и возвратился на кухню. Она отодвинула продукты в сторону, чтобы муж мог расстелить на столе газету. Он сел на стул.

Она взглянула на газету, потом на оттаявшие продукты.

– Свиные отбивные придется на ужин поджарить. А еще сделать котлеты. И обжарить бифштексы. И рыбные палочки. Да и про китайскую еду не забыть бы.

– Все этот фреон, будь он неладен! По запаху чувствую.

Они начали просматривать объявления. Он водил пальцем по строчкам сперва первой колонки, потом второй. Быстро пробежал объявления под рубрикой «Требуются». Она заметила две-три галочки, поставленные им, но не стала вчитываться в текст. Не имеет значения, что он там отметил. Потом шла рубрика «Товары для путешественников» и наконец «Бытовые приборы – новые и подержанные».

– Вот, – сказала она и задержала палец на этой строке.

– Дай я взгляну, – сказал он, отодвигая ее руку. Но она начала читать сама.

– «Холодильники, кухонные плиты, стиральные машины, сушилки и прочее. Аукцион». Аукцион? Ах да, понятно. – Она продолжала читать: – «Новые и подержанные бытовые приборы. Новые поступления вечером, по четвергам. Начало в семь часов». А сегодня как раз четверг. Значит, вечером будет аукцион. И это недалеко от нас. На Пайн-стрит. Я сто раз по ней проезжала. И ты тоже. Ты же знаешь эту улицу. Совсем рядом с «Баскин-Роббинс».

Муж молчал. Оттянув двумя пальцами нижнюю губу, он не сводил глаз с объявления.

– Аукцион, – проговорил он наконец.

– Поедем, а? Рассеешься немного. Может, и подберем себе холодильник. Двух зайцев одним выстрелом.

– Вот уж никогда в жизни не бывал на аукционах, – сказал он. – Да и сейчас как-то нет желания.

– Да брось ты, что с тобой? Там интересно. Уж сколько лет я не была на аукционе. Еще девчонкой с отцом ходила. – Ей вдруг ужасно захотелось пойти на этот аукцион.

– С папенькой, – сказал он.

– Да, с папенькой. – Она взглянула на мужа, ожидая, что он скажет еще. Но он молчал.

– На аукционах бывает занятно, – сказала она.

– Может быть. Но я не хочу туда ехать.

– Я бы еще и лампу для ночного столика купила. Они там тоже бывают.

– Мало ли чего нам надо. Но я безработный. Ты что, забыла?

– Я все равно поеду. Без тебя, если на то пошло. Хочешь – поедем вместе. А нет – не надо. Сказать по правде, для меня это несущественно. Вот так.

– И я поеду. С чего ты взяла, что я отказываюсь? – Он взглянул на нее и тотчас отвел глаза в сторону. Взял газету и перечитал объявление. – Я же ничего в этих аукционах не смыслю. Ну ладно, съезжу разок, посмотрю, как и что. Кто мог подумать, что нам придется когда-нибудь покупать с аукциона холодильник?

– Никто. А вот мы поедем и купим.

– Ладно.

– Прекрасно, – сказала она. – Только если ты хочешь.

Он кивнул.

– Я, пожалуй, начну готовить, – сказала она. – Поджарю сейчас эти треклятые отбивные, и мы поедем. Остальное мясо может подождать. Потом все сразу сделаю. Когда мы вернемся с аукциона. Однако надо поторапливаться. В газете сказано – в семь часов.

– В семь часов, – повторил муж.

Он встал из-за стола и ушел в гостиную. Постоял немного у окна. Посмотрел на проезжавший по улице автомобиль. Потрогал пальцем губу. Наблюдая за ним из кухни, жена увидела, как он сел на диван, взял свою всегдашнюю книгу и открыл на странице, заложенной закладкой. Но минуту спустя отложил книгу и улегся на диван сам. Поправил подушку, лег на спину, закинув руки под голову. Полежал некоторое время неподвижно, потом руки его расслабленно вытянулись вдоль тела.

Она сложила газету. Поднялась со стула, тихо вошла в гостиную и через спинку дивана посмотрела на мужа. Он лежал с закрытыми глазами. Его грудь вздымалась и опускалась едва заметно. Сэнди возвратилась на кухню и поставила на плиту сковороду. Включила плиту и подлила в сковороду масла. Положила отбивные. Вспомнила, как ходила с отцом на аукцион. Там распродавали по большей части домашний скот. Насколько она помнила, отец вечно пытался продать или купить теленка. Иногда распродавали сельскохозяйственный инвентарь и предметы домашнего обихода, но чаще всего – скот. Потом, когда родители разошлись и она уехала с матерью, отец писал Сэнди, что ему стало скучно без нее на аукционах. В своем последнем письме – тогда она уже стала взрослой и вышла замуж – он сообщил, что купил с аукциона за двести долларов прекрасный автомобиль. Если бы Сэнди была с ним, говорилось в письме, то он и ей купил бы машину. А через три недели, глубокой ночью, ей позвонили по телефону и сказали, что отец умер. Оказывается, через днище машины, которую он купил, просачивалась внутрь окись углерода. Он потерял сознание, сидя за рулем. Жил он в глуши, на ферме. Мотор автомобиля работал до тех пор, пока не кончилось горючее. Уже мертвый, отец пробыл в машине несколько дней, прежде чем его там обнаружили.

Сковорода задымила. Сэнди подлила масла и включила вентилятор. Она не была на аукционе уже двадцать лет и вот теперь поедет. Но сначала надо пережарить свинину. Досадно, что сломался холодильник, но она все же радовалась, что поедет на аукцион. Ей было жаль, что уже нет отца, что нет матери, хотя они ссорились между собой все время, пока Сэнди не вышла замуж и не переехала к мужу. Она стояла у плиты, переворачивала куски мяса на сковородке и с тоской думала об отце и матери.

Снимая держалкой сковороду, она все еще думала о родителях. Дым уходил в воздухоочиститель над плитой. Через края сковороды разлетались брызгами масло и сало. Она подошла к двери: в сумерках из-за дивана едва виднелись голова и босые ноги мужа.

– Ну иди, – позвала она. – Мясо готово.

– Иду.

Увидев, что он поднял голову, она поставила сковороду обратно на плиту и достала из шкафчика с посудой две тарелки. Лопаточкой переложила одну из отбивных на тарелку. Мясо вовсе не было похоже на мясо. Скорее – на лопатку старого животного или на обломок садовой лопаты. Но Сэнди-то знала, что это свиная отбивная, и положила на вторую тарелку точно такой же кусок.

Через минуту на кухню пришел муж. Сначала взглянул на холодильник, по-прежнему стоявший с открытой дверцей. Потом обратил внимание на эти отбивные. Открыл было в изумлении рот, но так ничего и не сказал. Она ждала от него каких-то слов, но не дождалась. Поставила на стол соль и перец.

– Садись, – сказала она и протянула ему еду. – Ты должен это съесть.

Он взял тарелку и уставился на нее, продолжая стоять. Она отвернулась и взяла свою тарелку. Потом убрала газету и сдвинула продукты на край стола.

– Садись же, – повторила она.

Он переместил тарелку из одной руки в другую. Но продолжал стоять. И тут Сэнди заметила на столе лужицы воды. Было слышно, как вода капает со стола на линолеум. Сэнди опустила глаза: на полу, рядом с лужей воды, белели босые ноги мужа. Более странного зрелища она не могла себе представить. Но не знала, как с этим быть. Лучше всего, пожалуй, подкрасить губы, надеть пальто и уехать на аукцион. Но Сэнди не могла оторвать взгляда от ног мужа. Поставив тарелку на стол, глядела на них до тех пор, пока они не ушли из кухни и не скрылись в гостиной.

Перевод К. Чугунова

Купе[17]

Майерс ехал по Франции в вагоне первого класса на встречу с сыном, студентом Страсбургского университета. Он не видел сына восемь лет. За это время они ни разу не поговорили по телефону, даже не обменялись открытками. Майерс с матерью сына разошлись, мальчик остался с ней. Майерс считал, что разрыв был ускорен вредным вмешательством сына в их супружеские отношения.

Когда они увиделись в последний раз, была тяжелая ссора, и сын бросился на него. Жена Майерса стояла перед буфетом в столовой и бросала на пол одну фарфоровую тарелку за другой. Потом она принялась за чашки.

– Хватит, – сказал Майерс, и тут сын на него бросился.

Майерс сделал шаг в сторону и захватил его за голову – мальчик плакал и колотил его по спине и почкам. Майерс не отпускал его и воспользовался своим преимуществом. Он притиснул сына к стене и пообещал убить. Всерьез.

– Я дал тебе жизнь, – Майерс помнил свой крик, – и я же ее отберу!

Вспоминая сейчас эту безобразную сцену, он качал головой, словно произошла она с кем-то другим. Да так оно и было. Просто он теперь был другим человеком. Теперь он жил один и с людьми не общался помимо работы. Вечерами он слушал классическую музыку и читал книги о приманках для водоплавающих птиц.

Он закурил и продолжал смотреть в окно вагона, не обращая внимания на соседа, который сидел рядом с дверью и спал, надвинув шляпу на глаза. Было раннее утро, над зелеными полями, проплывавшими за окном, висел туман. Изредка показывался фермерский дом со службами, окруженный каменными стенками. Подумалось, хорошо так жить – в старом доме, обнесенном стеной.

Было начало седьмого. Майерс не спал с одиннадцати прошлого вечера, когда сел в поезд. Выезжая из Милана, он счел удачей, что едет в купе один. Свет он не погасил и просматривал путеводители. Жалел, что не прочел нужного, пока был в описываемых местах. Выяснилось, сколько упустил из виду и не посетил. Даже огорчался, с запозданием узнавая что-то о стране, – теперь, когда уезжал из Италии после первого и, несомненно, последнего визита.

Он сложил путеводители в чемодан, поднял его на верхнюю полку и снял пальто, чтобы накрыться им как одеялом. Выключил свет и сидел в темном купе, закрыв глаза, надеясь, что придет сон.

Время тянулось, он уже как будто задремывал, но тут поезд стал сбавлять ход. Он остановился на маленькой станции перед Базелем. В купе вошел немолодой мужчина в темном костюме и шляпе. Он что-то сказал Майерсу на непонятном языке и положил кожаный чемодан на полку. Сам сел напротив и расправил плечи. Потом надвинул шляпу на глаза. Когда поезд снова тронулся, человек уже спал, тихо посапывая. Майерс позавидовал ему. Через несколько минут дверь открыл служащий-швейцарец и зажег свет. По-английски и еще на каком-то языке – немецком, предположил Майерс – он попросил предъявить паспорта. Сосед сдвинул шляпу на затылок, поморгал и полез в карман пиджака за паспортом. Чиновник проверил паспорт, внимательно посмотрел на пассажира и вернул документ. Майерс дал ему свой паспорт. Чиновник прочел данные, посмотрел фотографию, потом на самого Майерса, кивнул и отдал паспорт. Он погасил свет и вышел. Сидевший напротив Майерса надвинул шляпу на глаза и вытянул ноги. Майерс подумал, что он тут же уснет, и снова позавидовал.

Сам он не уснул и стал думать о встрече с сыном – до нее оставалось всего несколько часов. Как он поведет себя, когда увидит сына на станции? Обнять его? При этой мысли он ощутил неудобство. Или просто подать ему руку, улыбнуться, словно не было этих восьми лет, и похлопать парня по плечу? Может быть, сын скажет несколько слов: «Рад тебя видеть… Как прошло путешествие?» И Майерс скажет… что-нибудь. Он не знал, что сказать.

Мимо прошел швейцарец-контролер. Он взглянул на Майерса и на спящего напротив. Тот же самый контролер, который прокомпостировал их билеты, – Майерс отвернулся и продолжал смотреть в окно. Домов стало больше. Но теперь, без стенок вокруг, дома были меньше и стояли теснее. Майерс не сомневался, что скоро покажется французская деревня. Туман редел. Поезд дал свисток и промчался мимо переезда с опущенным шлагбаумом. Мелькнула молодая женщина в свитере, с узлом волос на макушке, она стояла с велосипедом и смотрела на проносящиеся вагоны. «Как там мать?» – может быть, спросит он сына, когда они отойдут от станции. «Что слышно от матери?» Мелькнула нелепая мысль, что она могла умереть. Но он понимал, что это невозможно – он бы узнал об этом так или иначе, услышал бы. Он понимал, что, если позволит себе думать о таком, у него может не выдержать сердце. Он застегнул пуговицу на воротнике и подтянул галстук. Положил рядом с собой пиджак на сиденье. Зашнуровал туфли, встал, переступил через ноги спящего. И вышел из купе.

Он направился в конец вагона, из-за качки придерживаясь за окна. Закрыл за собой дверь тесного туалета и заперся. Потом пустил воду и ополоснул лицо. Поезд на скорости въехал в поворот, и Майерсу, чтобы устоять, пришлось ухватиться за раковину.

Письмо от сына пришло месяца два назад. Оно было короткое. Сын писал, что живет во Франции и с прошлого года учится в Страсбургском университете. Никаких объяснений – что побудило его поехать во Францию и чем занимался предыдущие годы. Вполне уместно, подумал Майерс, что мать сына в письме не упомянута – ни как она живет, ни где. Но необъяснимо было то, что сын завершил письмо словами «С любовью», и Майерс долго размышлял над этим. В конце концов он на письмо ответил. После некоторого размышления Майерс написал, что подумывает съездить в Европу. Не захочет ли сын встретиться с ним на вокзале в Страсбурге? И подписался: «С любовью, папа». Он получил от сына ответ и занялся приготовлениями. Его самого удивило, что, кроме секретарши и нескольких сотрудников, ему даже не надо никому сообщать, что уезжает. В технической фирме, где он работал, у него накопилось шесть недель отпуска, и он решил, что все это время потратит на путешествие. Он был доволен своим решением, но не планировал провести все это время в Европе.

Поехал он сначала в Рим. Но через несколько часов, нагулявшись по улицам в одиночку, пожалел, что не записался в группу. Ему было одиноко. Поехал в Венецию – жена всегда говорила, что хочет там побывать. Но Венеция разочаровала. Видел однорукого, евшего жареного кальмара; всюду, куда ни посмотри, мрачные дома в разводах сырости. Поехал на поезде в Милан, остановился в четырехзвездочном отеле и ночью, пока не выключилась программа, смотрел по цветному телевизору «Сони» футбол. Утром встал и, пока оставалось время до поезда, бродил по городу – Страсбург предполагался вершиной его поездки. Через два-три дня – смотря как сложится – он поедет в Париж и оттуда полетит домой. Он устал от попыток объясниться с местными и с облегчением вернется домой.

Кто-то подергал дверь туалета. Майерс заправил рубашку в брюки, застегнул ремень. Отпер дверь и, покачиваясь с вагоном, вернулся в купе. Открыв дверь, он сразу увидел, что его пиджак переместился. Пиджак лежал на другом сиденье. Майерс почувствовал, что очутился в нелепой, но, возможно, серьезной ситуации. Он поднял пиджак, сердце зачастило. Сунул руку в грудной карман и вынул паспорт. Бумажник он держал в брючном кармане. Так что бумажник и паспорт при нем. Недоставало подарка для сына – дорогих японских часов, купленных в Риме. Для верности он держал их во внутреннем кармане. Теперь часов не было.

– Пардон, – сказал он человеку, который полулежал на сиденье, вытянув ноги, в шляпе, надвинутой на глаза. – Пардон.

Тот сдвинул шляпу назад и открыл глаза. Сел прямо и посмотрел на Майерса. Глаза у него были большие. Возможно, он дремал перед этим. А может быть, нет.

– Вы не видели, сюда кто-нибудь заходил? – сказал Майерс.

Но ясно было, тот его не понимает. Взгляд его казался Майерсу совершенно бессмысленным. Может быть, тут что-то другое, подумалось Майерсу. Может быть, за этим взглядом прячутся хитрость и обман. Майерс потряс пиджаком, чтобы привлечь его внимание. Потом засунул руку в карман и порылся там. Оттянул манжету и показал свои часы. Тот посмотрел на Майерса, потом на часы. Он был в недоумении. Майерс постучал пальцем по стеклу часов. Потом засунул руку в карман пиджака и изобразил, что вытаскивает оттуда какую-то вещь. Потом снова показал на часы и пошевелил пальцами, изобразив, как часы улетают за дверь.

Сосед пожал плечами и покачал головой.

– Черт, – беспомощно выругался Майерс.

Он надел пиджак и вышел в коридор. Оставаться в купе он уже не мог ни минуты. Боялся, что может ударить попутчика. Он посмотрел вдоль коридора в обе стороны, словно надеясь увидеть и опознать вора. Но никого в коридоре не было. Может, попутчик его и не крал часы. Может, кто-то другой, тот, кто дергал дверь в туалет, проходя мимо купе. Увидел пиджак и спящего и просто открыл дверь, пошарил по карманам, задвинул дверь и пошел себе дальше.

Майерс медленно прошел в конец вагона, по дороге заглядывая в купе. В вагоне первого класса было свободно, не больше одного-двух человек в купе. Большинство спали, или казалось, что спят. Глаза у них были закрыты, головы откинуты к спинкам. В одном купе человек его лет сидел у окна и смотрел на пейзаж. Когда Майерс остановился перед стеклом, он обернулся и ответил рассерженным взглядом.

Майерс перешел в вагон второго класса. Здесь было людно, кое-где по пять или шесть пассажиров в купе, и людям – это было понятно с первого взгляда – в жизни пришлось нелегко. Многие не спали – спать было неудобно – и провожали его взглядом. Иностранцы, решил он. Ясно было: если украл часы не сосед по купе, то кто-нибудь из этого вагона. Но что тут можно сделать? Он был бессилен. Часов нет. Сейчас они у кого-то в кармане. Надежды объяснить ситуацию контролеру нет. И если даже объяснит – что тогда? Он отправился обратно к своему купе. Заглянул туда и увидел, что сосед опять вытянул ноги и шляпа нахлобучена на глаза.

Майерс перешагнул через его ноги и сел на свое место у окна. От злости кружилась голова. Ехали уже по окраине города.

Фермы и пастбища сменились заводами с непроизносимыми названиями на фасадах. Поезд сбавлял ход. Видны были автомобили на улицах и вереницы их перед переездами. Он встал, снял с полки чемодан и, держа его на коленях, смотрел в окно на отвратный ландшафт.

Подумалось, что на самом деле он не хочет увидеться с сыном. Эта мысль его поразила, и возникло ощущение собственной низости. Он покачал головой. Много глупостей совершено за жизнь, но эта поездка, возможно, самая большая его глупость. И суть в том, что на самом деле у него нет желания увидеться с сыном, давно оттолкнувшим отца своим поведением. Вдруг, и с необычайной ясностью, вспомнилось лицо сына, когда тот бросился на него, и накатила волна озлобления. Этот мальчик отравил ему лучшие годы молодости, а девушку, за которой ухаживал Майерс и на которой женился, превратил в нервную алкоголичку и то жалел ее, то обижал. Какого черта, спрашивал себя Майерс, едет он в такую даль, чтобы повидаться с неприятным человеком. Он не хотел ни пожать руку парню, руку врага, ни потрепать его по плечу, ни болтать с ним о пустяках. Не хотел расспрашивать его о матери. Он выпрямился на сиденье, поезд въехал на станцию. По трансляции что-то объявили на французском. Сосед Майерса зашевелился. Сел прямо, поправил шляпу; по радио сказали что-то еще. Майерс не понял ни слова. Поезд затормозил и остановился; Майерсом овладело беспокойство.

Он решил сидеть в купе, пока поезд снова не тронется. Когда тронется, он и поедет дальше, и дело с концом. Он осторожно глянул в окно, боясь, что увидит за стеклом лицо сына. Он не знал, как в этом случае поступит. Боялся, что погрозит ему кулаком. На перроне в ожидании посадки, с чемоданами у ног стояли несколько мужчин. Еще несколько человек без багажа, руки в карманах, по-видимому, кого-то встречали. Сына среди этих ожидающих не было, но это, конечно, не значило, что его нет где-то на платформе. Майерс снял чемодан с колен, поставил у ног и сел свободнее.

Сосед напротив зевал и смотрел в окно. Он перевел взгляд на Майерса. Снял шляпу, провел ладонью по волосам. Потом надел шляпу, встал и стащил чемодан с полки. Открыл дверь купе. Но прежде, чем выйти, обернулся и показал на станцию.

– Страсбург, – сказал он.

Майерс отвернулся.

Тот помедлил и вышел в коридор со своим чемоданом и – Майерс не сомневался – его часами. Но сейчас это его занимало меньше всего. Он снова посмотрел в окно. Перед дверью вокзала стоял человек в фартуке и курил сигарету. Он наблюдал за тем, как двое проводников что-то объясняют женщине в длинной юбке с младенцем на руках. Женщина слушала, потом кивнула и продолжала слушать.

Переложила ребенка с одной руки на другую. Те продолжали говорить. Она слушала. Один из мужчин пощекотал младенца под подбородком. Женщина посмотрела на ребенка и улыбнулась. Опять перенесла его на другую руку и продолжала слушать. Майерс увидел молодую пару, обнявшуюся на платформе неподалеку от его вагона. Молодой человек отпустил девушку. Он что-то сказал, поднял чемодан и пошел садиться в свой вагон. Девушка провожала его взглядом. Она поднесла ладонь к лицу, тронула ладонью один глаз, потом другой. Минуту спустя Майерс увидел, что она идет по платформе, не спуская глаз с вагона, словно за кем-то следя. Он оторвал от нее взгляд и посмотрел на большие часы над залом ожидания. Посмотрел на перрон в одну сторону и в другую. Сына не было видно. Возможно, он проспал – или же сам передумал. Так или иначе, Майерс ощутил облегчение. Он снова взглянул на часы, а потом на девушку, спешащую к его окну. Майерс подался назад, словно она собиралась ударить по стеклу.

Дверь купе открылась. Молодой человек, который был на перроне, закрыл за собой дверь и произнес:

– Бонжур.

Не дожидаясь ответа, он закинул чемодан на полку и подошел к окну.

– Пардоне муа. – Он опустил окно. – Мари, – произнес он.

Девушка улыбнулась и заплакала одновременно.

Молодой человек взял ее за руки и стал целовать пальцы.

Майерс отвернулся и сжал зубы. Он услышал возгласы проводников. Кто-то дал свисток. Поезд тронулся. Молодой человек отпустил руки девушки и махал ей из отъезжающего вагона. Но поезд отъехал совсем недалеко, только до сортировочной, и там со скрежетом остановился. Молодой человек закрыл окно и сел у двери. Он вынул из кармана пальто газету и стал читать. Майерс встал и открыл дверь.

Он дошел до конца коридора, где был прицеплен следующий вагон. Непонятно было, почему остановились. Может быть, неисправность. Он подошел к окну. Но увидел только переплетение путей, где составлялись поезда, вагоны отцеплялись от одного состава и прицеплялись к другому. Он отступил от окна. Надпись на двери в следующий вагон гласила: POUSSEZ[18]. Майерс ударил по надписи кулаком, и дверь отъехала. Он снова очутился в вагоне второго класса. Он прошел вдоль ряда купе, заполненных новыми пассажирами, еще только устраивающимися перед дальней дорогой. Ему надо было узнать у кого-то, куда пойдет поезд. Когда покупал билет, он понял так, что страсбургский поезд пойдет дальше, в Париж. Но было бы унизительно сунуть голову в чье-то купе и сказать: «Пари?» – или как они там это произносят – а прозвучит это так, как будто он решил, что уже приехали. Раздался громкий лязг, и поезд сдал назад.

Снова показалась станция, и вернулись мысли о сыне. Может, он стоит там, запыхавшись после бега, и недоумевает, куда подевался отец. Майерс покачал головой.

Вагон скрежетнул, заскрипел под ногами, потом что-то сцепилось и встало на место. Майерс посмотрел на паутину рельсов и понял, что поезд снова пришел в движение. Он повернулся, быстро пошел в конец вагона, а оттуда в свой вагон. По коридору дошел до своего купе. Но молодого человека с газетой там не было. Не было и чемодана Майерса. То есть это оказалось вовсе не его купе. Он с изумлением понял, что, пока они стояли на сортировочной, его вагон, должно быть, отцепили и прицепили другой, вагон второго класса. Купе, перед которым он стоял, было почти полно низкорослых смуглых людей, тараторящих на языке, которого Майерс никогда не слышал. Один из них жестом пригласил Майерса. Майерс вошел в купе, и они потеснились, освободив для него место. Атмосфера в купе была веселая. Тот, который пригласил его, засмеялся и похлопал по сиденью рядом с собой. Майерс сел спиной против хода поезда. Местность за окном проплывала все быстрее. На мгновение Майерсу почудилось, что пейзаж улетает от него. Он ехал куда-то, это было понятно. И если едет не туда, куда нужно, это рано или поздно выяснится.

Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Люди продолжали разговаривать и смеяться. Их голоса доносились до него как будто издалека. Вскоре они слились с движением поезда… и постепенно Майерс ощутил, что его уносит, утягивает в сон.

Перевод В. Голышева

Маленькое хорошее дело[19]

В субботу днем она поехала в пекарню в торговом центре. Пролистав скоросшиватель с фотографиями тортиков, приклеенными к страницам, она заказала шоколадный, любимый у ребенка. Тот, что она выбрала, украшался космическим кораблем и стартовой площадкой под россыпью белых звезд, на другом краю – планета из красной глазури. Его имя – СКОТТИ – будет зелеными буквами под планетой. Пекарь, пожилой и с толстой шеей, выслушал и ничего не сказал, когда она сообщила, что ребенку в понедельник исполнится восемь. На пекаре был белый фартук, похожий на рабочий халат. Тесемки уходили ему подмышки, охватывали спину и снова оказывались спереди, где их завязывали под массивной талией. Слушая ее, он вытирал руки о фартук. Взгляда не отрывал от фотографий и не перебивал ее. Пусть не торопится. Он только что явился на работу и останется здесь на всю ночь, будет печь, поэтому сейчас никуда не спешит.

Она сообщила пекарю свое имя, Энн Вайсс, и номер телефона. Тортик будет готов утром в понедельник, только из печи, очень заблаговременно к детскому празднику во второй половине дня. Пекарь не был приветлив. Любезностями не обменялись, лишь минимумом слов, необходимыми данными. С ним было неуютно, и ей это не нравилось. Он склонялся над стойкой с карандашом в руке, а она рассматривала его грубые черты и размышляла, делал ли он в жизни что-либо еще, помимо пекарства. Сама она мать, ей тридцать три года, и казалось, будто у всех, особенно людей его возраста – а человек этот ей в отцы годился, – должны быть дети, уже миновавшие этот особый период тортиков и дней рождения. Должно же такое быть между ними, думала она. Но он с нею был отрывист – не груб, просто отрывист. Она бросила попытки с ним подружиться. Посмотрела в глубину пекарни и разглядела там длинный, тяжелый деревянный стол с алюминиевыми противнями, стопкой сложенными на одном краю; а у стола металлическая стойка с пустыми полками. Там стояла громадная печь. По радио играла музыка кантри-вестерн.

Пекарь дописал печатными буквами данные на особой карточке заказа и закрыл скоросшиватель. Посмотрел на нее и сказал:

– В понедельник утром.

Она сказала ему спасибо и поехала домой.

В понедельник утром именинник шел в школу с другим мальчиком. Они передавали друг другу кулек с картофельными чипсами, а именинник пытался выяснить, что его друг подарит ему на день рождения во второй половине дня. Не посмотрев, именинник сделал шаг с тротуара на перекрестке, и его тут же сбила машина. Он упал на бок, головой в канаву, а ноги на дороге. Глаза у него были закрыты, а вот ноги двигались туда-сюда, как будто он старался через что-то перелезть. Его друг выронил кулек чипсов и заплакал. Машина проехала футов сто и остановилась посередине дороги. Мужчина за рулем оглянулся через плечо. Дождался, когда мальчик шатко встанет на ноги. Тот немного покачивался. Выглядел он оглоушенным, но в порядке. Водитель переключил сцепление и уехал.

Именинник не плакал, но и сказать ему было нечего. Он не отвечал, когда его друг спрашивал, каково это, попасть под машину. Он пошел домой, а его друг двинулся дальше в школу. Но, оказавшись дома и рассказывая обо всем матери – она сидела рядом на диване, держа его руки у себя на коленях, говоря: «Скотти, милый, ты уверен, что хорошо себя чувствуешь, детка?» и считая, что все равно нужно вызвать врача, – он вдруг откинулся на диване на спину, закрыл глаза и обмяк. Когда мать не сумела его растормошить – поспешила к телефону и позвонила мужу на работу. Хауард велел ей хранить спокойствие, хранить спокойствие, а затем вызвал «скорую» для ребенка и сам отправился в больницу.

День рождения, конечно, отменили. Ребенок оказался в больнице с легким сотрясением мозга и переживал шок. Его рвало, а в легкие попала жидкость, которую после обеда нужно было откачивать. Теперь он, казалось, попросту очень крепко спит – но не в коме, подчеркнул доктор Фрэнсис, заметив тревогу в глазах у родителей. В одиннадцать того же вечера, когда мальчику было, похоже, достаточно удобно отдыхать после множества рентгенов и лабораторных анализов и ему оставалось лишь проснуться и прийти в себя, Хауард уехал из больницы. Они с Энн пробыли там с ребенком всю вторую половину того дня, и он ненадолго поехал домой помыться и переодеться.

– Вернусь через час, – сказал он. Она кивнула.

– Это ничего, – сказала она. – Побуду здесь.

Он поцеловал ее в лоб, и они соприкоснулись руками. Она сидела на стуле у кровати и смотрела на ребенка. Ей очень хотелось, чтоб он проснулся и с ним бы все оказалось в порядке. Тогда ей можно будет начать расслабляться.

Из больницы Хауард поехал домой. По мокрым темным улицам ехал он очень быстро, потом осекся и сбросил скорость. До сих пор жизнь его была гладка и удовлетворительна – колледж, женитьба, еще год колледжа, чтобы получить степень по предпринимательству, младшее компаньонство в инвестиционной фирме. Отцовство. Он был счастлив и до сих пор везуч – он это знал. Его родители еще живы, братья и сестра обзавелись своими домами, его друзья по колледжу разъехались и заняли свои места в мире. Пока что его хранило от какого-то настоящего вреда, от тех сил, которые, знал он, существуют и могли бы покалечить или свалить человека, если отвернется удача, если все вдруг опрокинется. Он заехал на дорожку к дому и поставил машину. Левая нога у него задрожала. С минуту он посидел в машине и попробовал справиться с нынешней ситуацией рационально. Скотти сбила машина, и он в больнице, но с ним все будет в порядке. Хауард закрыл глаза и провел рукой по лицу. Вышел из машины и поднялся к передней двери. В дома лаяла собака. Пока он отпирал дверь и нашаривал выключатель, звонил и звонил телефон. Не нужно ему было уезжать из больницы, не нужно.

– Черт бы драл! – сказал он. Снял трубку и сказал: – Я только что в дверь вошел!

– Здесь торт, который не забрали, – сказал голос на другом конце провода.

– О чем это вы? – спросил Хауард.

– Торт, – сказал голос. – За шестнадцать долларов.

Хауард держал трубку возле уха, стараясь понять.

– Я ничего не знаю про торт, – сказал он. – Господи, о чем вы?

– Вы мне это бросьте, – сказал голос.

Хауард повесил трубку. Зашел в кухню и налил себе немного виски. Позвонил в больницу. Но состояние ребенка оставалось прежним; он еще спал, и там ничего не изменилось. Пока в ванну наливалась вода, Хауард намылил лицо и побрился. Едва он вытянулся в ванне и закрыл глаза, вновь зазвонил телефон. Хауард подтянулся и выбрался, схватил полотенце и поспешил через весь дом, твердя:

– Дурак, дурак, – за то, что уехал из больницы. Но когда снял трубку и крикнул: – Алло! – с другого конца линии не раздалось ни звука. Потом звонивший повесил трубку.

В больницу он вернулся вскоре после полуночи. Энн все еще сидела на стуле у кровати. Посмотрела снизу вверх на Хауарда, а потом перевела взгляд опять на ребенка. Глаза его оставались закрыты, голова по-прежнему в бинтах. Дышал он тихо и размеренно. С аппарата над кроватью свисала бутылка глюкозы, а трубка от нее бежала к предплечью мальчика.

– Как он? – спросил Хауард. – Что это? – махнув на глюкозу и трубку.

– Доктор Фрэнсис распорядился, – сказала Энн. – Ему нужно питание. Ему нужно поддерживать силы. Почему он не просыпается, Хауард? Я не понимаю, все ли у него в порядке.

Хауард положил руку ей на загривок. Пальцами поперебирал ей волосы.

– Все с ним будет в порядке. Немного погодя проснется. Доктор Фрэнсис знает, что к чему.

Немного погодя он сказал:

– Может, тебе надо домой и немножко отдохнуть. Я останусь тут. Только не отвечай тому хмырю, что все время звонит. Сразу же вешай трубку.

– Кто это звонит? – спросила она.

– Не знаю я, кто, просто кому-то больше делать нечего, только людям звонить. Поезжай давай.

Она покачала головой.

– Нет, – сказала она, – мне нормально.

– Правда же, – сказал он. – Съезди ненадолго домой, а потом вернешься и сменишь меня утром. Все будет хорошо. Что сказал доктор Фрэнсис? Он сказал, что все со Скотти будет в порядке. Волноваться нам не нужно. Сейчас он просто спит, вот и все.

Дверь толкнула медсестра. Кивнула им, подходя к кровати. Вытащила левую руку Скотти из-под одеял и приложила пальцы запястью, нащупала пульс, затем сверилась с часами. Немного погодя опять положила руку под одеяла и перешла к изножью, где записала что-то на планшетку, прикрепленную к кровати.

– Как он? – сказала Энн. Рука Хауарда была грузом у нее на плече. Она сознавала тяжесть его пальцев.

– Стабилен, – сказала медсестра. Затем сказала: – Доктор скоро опять придет. Он уже в больнице. Сейчас у него обход.

– Я говорил, что ей, может, лучше домой и немного отдохнуть, – сказал Хауард. – После того как врач придет, – сказал он.

– Это можно, – сказала медсестра. – Думаю, что вам обоим не нужно этого стесняться, если захотите. – Медсестра была крупной скандинавкой со светлыми волосами. Говорила она с легким акцентом.

– Посмотрим, что скажет врач, – сказала Энн. – Я хочу поговорить с врачом. Мне кажется, он не должен вот так спать. Мне кажется, это нехороший признак. – Она поднесла руку к глазам, а голове своей дала немного упасть. Хватка Хауарда у нее на плече стала крепче, а потом рука его сдвинулась к ее шее, где пальцы его начали разминать там мышцы.

– Доктор Фрэнсис будет здесь через несколько минут, – сказала медсестра. После этого вышла из палаты.

Хауард некоторое время поглядел на сына, маленькая грудь поднималась и опадала под одеялами. Впервые с ужасных минут после звонка Энн ему в контору он ощутил, как у него в конечностях зарождается истинный страх. Он принялся качать головой. У Скотти все прекрасно, но вместо того, чтобы спать дома в собственной постели, он на больничной койке, голова вся в бинтах, а к руке подсоединена трубка. Но прямо сейчас ему нужна именно такая помощь.

Вошел доктор Фрэнсис, пожал Хауарду руку, хотя виделись они всего несколько часов назад. Энн встала со стула.

– Доктор?

– Энн, – сказал он и кивнул. – Давайте-ка сначала просто поглядим, какие у него успехи, – сказал доктор.

Он подошел к кровати сбоку, измерил мальчику пульс. Отогнул одно веко, а за ним другое. Хауард и Энн стояли рядом и наблюдали. Затем врач отвернул одеяла и стетоскопом послушал мальчику сердце и легкие. Там и тут нажал пальцами ему на живот. Закончив, перешел к торцу кровати и рассмотрел график. Отметил время, что-то накорябал на графике, а затем посмотрел на Хауарда и Энн.

– Доктор, как он? – сказал Хауард. – Что именно с ним такое?

– Почему он не просыпается? – сказала Энн.

Врач был симпатичным широкоплечим человеком с загорелым лицом. Синий костюм-тройка, галстук в полоску и запонки из слоновой кости. Его седые волосы зачесаны по сторонам головы, и вид у него был такой, словно он только что с концерта.

– С ним все в порядке, – сказал врач. – Кричать не о чем, могло быть и лучше, я думаю. Но с ним все в порядке. Все равно я бы хотел, чтоб он проснулся. Проснуться он должен довольно скоро. – Врач опять посмотрел на мальчика. – За пару часов мы узнаем еще что-нибудь, когда придут результаты еще нескольких анализов. Но с ним все в порядке, поверьте мне, если не считать тонкой трещины в черепе. Это у него есть.

– Ох же ж, – сказала Энн.

– И небольшое сотрясение, как я уже говорил. Конечно, вы знаете, что у него шок, – сказал врач. – Иногда наблюдаем такое в случаях шока. Такую сонливость.

– Но настоящая опасность уже миновала? – сказал Хауард. – Раньше вы говорили, что он не в коме. Вы б, значит, не назвали это комой – правда, доктор? – Хауард подождал. Посмотрел на врача.

– Нет, я не хочу называть это комой, – сказал врач и еще раз бросил на мальчика взгляд. – Он просто очень крепко спит. Это восстановительная мера, которую организм предпринимает сам. Никакой реальной опасности ему не грозит, я б заявил это с уверенностью, да. Но больше мы узнаем, когда он проснется и поступят результаты других анализов, – сказал врач.

– Это кома, – сказала Энн. – Своего рода.

– Он еще не в коме, не совсем, – сказал врач. – Мне бы не хотелось называть это комой. Пока еще, во всяком случае. Он переживает шок. В случаях шока такая реакция вполне обычна: это временная реакция на травму, перенесенную организмом. Кома. Ну, кома – это глубокая, длительная потеря сознания, нечто такое, что может продолжаться днями, даже неделями. Скотти не в этой области, насколько мы пока можем сказать. Я уверен, что его состояние проявит признаки улучшения к утру. Могу спорить, что так оно и случится. Узнаем мы больше, когда он проснется, а это должно произойти уже скоро. Конечно, можете поступить, как пожелаете, остаться здесь или съездить ненадолго домой. Но совершенно не стесняйтесь уйти на какое-то время из больницы, если захотите. Это нелегко, я знаю. – Врач снова пристально посмотрел на мальчика, понаблюдал за ним, а затем повернулся к Энн и сказал: – Постарайтесь не волноваться, мамочка. Поверьте, мы делаем все, что можно сделать. Сейчас это всего лишь вопрос чуть большего времени. – Он ей кивнул, снова пожал руку Хауарду и после этого вышел из палаты.

Энн положила руку ребенку на лоб.

– Хотя бы жара нет, – сказала она. Затем сказала: – Боже мой, но он же на ощупь такой холодный. Хауард? Он таким и должен быть на ощупь? Потрогай ему голову.

Хауард коснулся висков мальчика. Его собственное дыхание замедлилось.

– Думаю, ему сейчас и полагается быть таким на ощупь, – сказал он. – Он же в шоке, помнишь? Так врач сказал. Врач только что был здесь. Он бы сказал что-нибудь, если бы Скотти не был в норме.

Энн постояла там еще немного, теребя зубами губу. Затем подошла к своему стулу и села.

Хауард сел на стул рядом с ее стулом. Они посмотрели друга на дружку. Ему хотелось сказать что-то еще и заверить ее, но и он боялся. Он взял ее за руку и положил ее себе на колени, и от этого ему стало лучше, от того, что там ее рука. Он приподнял ее и сжал. Потом просто держал Энн за руку. Так они посидели сколько-то, глядя на мальчика и не разговаривая. Время от времени он пожимал ей руку. Наконец Энн ее отняла.

– Я молилась, – сказала она.

Он кивнул.

Она сказала:

– Я уж совсем решила, что забыла, как это делать, но ко мне все вернулось. Мне только нужно было закрыть глаза и сказать: «Прошу тебя, Боже, помоги нам – помоги Скотти», – а дальше остальное было уже легче. Слова никуда не делись. Может, и ты б помолился, – сказала она ему.

– Я уже молился, – сказал он. – Сегодня днем – вчера днем то есть, – после того как ты позвонила, пока ехал в больницу. Я молился, – сказал он.

– Это хорошо, – сказала она.

Впервые она чувствовала, что они вместе – в этой беде. Вздрогнув, осознала, что до сих пор это происходило лишь с нею и Скотти. Она не впускала в это Хауарда, хотя он был рядом и все время нужен. Энн была рада, что она его жена.

Вошла та же медсестра и снова измерила мальчику пульс и проверила, как течет из бутылки, висевшей над кроватью.

Через час зашел еще один врач. Сказал, что его фамилия Парсонз, он из рентгенологии. У него были кустистые усы. Ходил он в мокасинах, ковбойской рубашке и джинсах.

– Мы его сейчас отвезем вниз на новые снимки, – сказал им он. – Нам нужно сделать больше снимков, а еще надо сделать сцинтиграфию.

– Это что? – сказала Энн. – Сцинтиграфия? – Она стояла между этим новым врачом и кроватью. – Я думала, вы уже сделали ему весь свой рентген.

– Боюсь, нужно еще, – сказал он. – Тревожиться не о чем. Нам просто нужно больше снимков, а еще мы хотим сделать ему сцинтиграфию головного мозга.

– Боже мой, – сказала Энн.

– При таких случаях это совершенно обычная процедура, – сказал этот новый врач. – Нам просто нужно выяснить наверняка, почему он еще не проснулся. Нормальная медицинская процедура, и тревожиться тут не о чем. Мы увезем его через несколько минут, – сказал этот врач.

Немного погодя в палату вошли два санитара с каталкой. Они были черноволосыми, смуглыми мужчинами в белой форме и перебросились несколькими словами на иностранном языке, когда отстегивали мальчика от трубки и перекладывали его с кровати на каталку. Потом выкатили его из палаты. Хауард и Энн зашли с ними в тот же лифт. Энн не отрывала взгляда от ребенка. Когда лифт начал спускаться, она закрыла глаза. Санитары стояли по обоим концам каталки, ничего не говоря, хотя один что-то заметил другому однажды на этом их языке, а второй медленно кивнул в ответ.

Позже тем утром, как раз когда солнце только начинало освещать окна приемной у отделения рентгенографии, мальчика снова выкатили и переместили обратно в его палату. Хауард и Энн снова поднялись с ним в одном лифте и снова заняли свои места у его кровати.

Прождали весь день, но мальчик не проснулся. Время от времени кто-то из них выходил из палаты, чтобы спуститься в кафетерий попить кофе, а потом, как бы внезапно вспомнив и усовестившись, вставал из-за стола и спешил обратно. Днем опять пришел доктор Фрэнсис и снова осмотрел мальчика, а затем ушел, сказав им, что тот справляется и теперь может проснуться в любую минуту. То и дело заходили медсестры, не те, что были накануне ночью. Затем постучала и вошла в палату молодая женщина из лаборатории. На ней были белые брючки и белая блуза, а несла она подносик с разными штуками, который поставила на тумбочку у кровати. Не сказав им ни слова, она взяла у мальчика из руки кровь. Хауард закрыл глаза, когда женщина отыскала нужное место у мальчика на руке и воткнула туда иголку.

– Я этого не понимаю, – сказала Энн женщине.

– Распоряжения доктора, – сказала молодая женщина. – Я делаю то, что мне велят. Сказали взять – я беру. А что с ним вообще такое? – сказала она. – Такой милашка.

– Его сбила машина, – сказал Хауард. – Сбила и уехала.

Молодая женщина покачала головой и снова посмотрела на мальчика. Потом взяла свой подносик и вышла из палаты.

– Почему же он не просыпается? – сказала Энн. – Хауард? Я хочу, чтобы эти люди мне ответили.

Хауард ничего не сказал. Он снова сел на стул и закинул одну ногу на другую. Потер себе лицо. Посмотрел на сына, а потом откинулся на спинку стула, закрыл глаза и уснул.

Энн подошла к окну и выглянула на стоянку. Была ночь, и машины заезжали на стоянку и выезжали с нее с зажженными фарами. Она стояла у окна, стиснув подоконник, и сердцем чуяла, что у них теперь начинается что-то, что-то трудное. Она боялась, и зубы ее застучали, пока она не стиснула челюсти. Она увидела, как перед больницей остановилась большая машина, и кто-то, женщина в длинном пальто, сел в нее. Энн пожалела, что она не эта женщина и кто-то, кто угодно, не увозит ее отсюда куда-то еще, туда, где ее будет ждать Скотти, когда она выйдет из машины, вон он скажет сейчас: «Мам», – и даст ей себя обнять.

Немного погодя проснулся Хауард. Снова посмотрел на мальчика. Затем встал со стула и подошел к ней постоять рядом у окна. Оба они рассматривали стоянку. Ничего не говорили. Но казалось, теперь они чувствуют нутра друг дружки, как будто бы от беспокойства сделались прозрачными совершенно естественно.

Открылась дверь, и вошел доктор Фрэнсис. На нем теперь были другой костюм и галстук. Седые волосы зачесаны по сторонам головы, и выглядел он так, словно только что побрился. Он сразу подошел к кровати и осмотрел мальчика.

– Ему уже следует прийти в себя. Такому просто нет основания, – сказал он. – Но могу вам сказать, все мы убеждены, что никакая опасность больше ему не грозит. Нам попросту станет лучше, когда он проснется. Нет никакой причины, совершенно никакой, почему б ему не прийти в себя. Совсем уже скоро. О, у него прелесть как голова болеть будет, когда очнется, уж будьте уверены. Но все его показатели прекрасны. Нормальнее не бывает.

– Это кома, значит? – сказала Энн.

Врач потер себе гладкую щеку.

– Покамест назовем ее так, пока не проснется. Но вы, должно быть, вымотаны. Это нелегко. Я знаю, что нелегко. Не стесняйтесь выйти перекусить, – сказал он. – Пойдет вам на пользу. Я отряжу сюда сестру, пока вас не будет, если вам так будет легче уйти. Ступайте и чего-нибудь поешьте.

– Мне кусок в рот не полезет, – сказала Энн.

– Делайте, что считаете нужным, конечно, – сказал врач. – В любом случае хотел сказать вам, что все показатели хорошие, результаты анализов отрицательные, вообще ничего не проявилось, и, как только он проснется, тут же пойдет на поправку.

– Спасибо, доктор, – сказал Хауард. Он снова пожал врачу руку. Врач потрепал Хауарда по плечу и вышел. – Наверное, кто-то из нас должен съездить домой и проверить, как там все, – сказал Хауард. – Слизня покормить нужно.

– Позвони кому-нибудь из соседей, – сказала Энн. – Позвони Морганам. Собаку любой покормит, если его попросить.

– Ладно, – сказал Хауард. Немного погодя он сказал: – Милая, а давай ты это сделаешь? Съездила бы домой и все проверила, а потом вернешься? Тебе будет полезно. А я тут с ним побуду. Серьезно, – сказал он. – Нам нужно поддерживать свои силы. Нам же захочется тут задержаться ненадолго даже после того, как он проснется.

– А чего б тебе не съездить? – сказала она. – Покормишь Слизня. Сам поешь.

– Я уже ездил, – сказал он. – Меня не было ровно час и пятнадцать минут. Съезди на часок домой, освежись. Потом вернешься.

Она попробовала об этом подумать, но слишком устала. Закрыла глаза и попробовала подумать об этом опять. Немного погодя сказала:

– Может, и съезжу домой на несколько минут. Может, если не буду просто сидеть тут и наблюдать за ним каждую секунду, он проснется и будет в порядке. Сам же знаешь? Может, он проснется, если меня тут не будет. Съезжу домой и приму ванну, переоденусь в чистое. Покормлю Слизня. А потом вернусь.

– Я здесь буду, – сказал он. – Ты поезжай домой, милая. А я тут за всем присмотрю.

Глаза его были налиты кровью и опухли, как будто он долго пил. Одежда мятая. Снова отросла щетина. Энн коснулась его лица, а затем снова отвела руку. Она понимала, что ему сколько-то хочется побыть одному, чтобы какое-то время не требовалось разговаривать или делиться своей тревогой. Она взяла с тумбочки сумочку, а он помог ей надеть пальто.

– Я ненадолго, – сказала она.

– Как приедешь домой, просто посиди отдохни немного, – сказал он. – Съешь что-нибудь. Прими ванну. А как выйдешь из ванны, просто посиди немного, отдохни. Целую кучу пользы принесет, вот увидишь. Потом возвращайся, – сказал он. – Постарайся не волноваться. Ты слышала, что сказал доктор Фрэнсис.

Она с минуту постояла в пальто, пытаясь вспомнить точные слова врача, выискивая любые нюансы, любой намек на что-то за его словами, отличное от того, что́ он сказал. Попыталась вспомнить, изменилось ли как-то выражение его лица, когда он нагнулся осмотреть ребенка. Она помнила, как сложились его черты, когда он отгибал ребенку веки и слушал его дыхание.

Она подошла к двери, где повернулась и посмотрела назад. Посмотрела на ребенка, а затем посмотрела на отца. Хауард кивнул. Она вышла из палаты и потянула дверь за собой.

Энн прошла мимо медсестринского поста и до конца коридора в поисках лифта. В конце коридора свернула направо и вступила в небольшую приемную, где на плетеных креслах сидела негритянская семья. Там был пожилой мужчина в рубашке и брюках хаки, на голове к затылку сдвинута бейсбольная кепка. В одном кресле обмякла крупная женщина в домашнем платье и шлепанцах. С другого кресла, куря сигарету, растянулась девчонка-подросток в джинсах, волосы заплетены в десятки мелких косичек, ноги скрещены в лодыжках. Семья устремила взгляды на Энн, когда та вошла в комнату. Весь столик был замусорен обертками от гамбургеров и пенопластовыми стаканчиками.

– Фрэнклин, – приподнимаясь, сказала крупная женщина. – Это о Фрэнклине? – Глаза у нее расширились. – Скажите же мне, дама, – сказала женщина. – Это о Фрэнклине? – Она пыталась подняться с кресла, но мужчина придержал ее рукой за плечо.

– Будет, будет, – сказал он. – Эвелин.

– Извините, – сказала Энн. – Я ищу лифт. У меня сын в больнице, а теперь я не могу найти лифт.

– Лифт вон там, сверните налево, – сказал мужчина, нацеливая палец.

Девчонка затянулась сигаретой и уставилась на Энн. Глаза ее сощурились до щелочек, а широкие губы медленно разомкнулись, когда она выпустила дым на волю. Негритянка уронила голову на плечо и отвела взгляд от Энн, более не заинтересованная.

– Моего сына сбила машина, – сказала Энн мужчине. Казалось, ей нужно объясниться. – У него сотрясение и небольшая трещина в черепе, но с ним все будет в порядке. Сейчас он в шоке, но это может оказаться еще и какой-то комой. Вот что нас тревожит по-настоящему – что это кома. Я сейчас ненадолго выйду, но с ним мой муж. Может, сын проснется, пока меня нет.

– Жалость какая, – сказал мужчина и поерзал в кресле. Покачал головой. Бросил взгляд на столик, а потом снова посмотрел на Энн. Та все еще стояла. Он сказал: – Наш Фрэнклин, он на операционном столе. Кто-то его порезал. Пытался его убить. Там, где он был, случилась драка. На этой вечеринке. Говорят, он просто стоял и наблюдал. Никого не трогал. Только это нынче ничего не значит. Теперь он на операционном столе. Мы просто надеемся и молимся, больше ничего теперь не поделать. – Он ровно посмотрел на нее.

Энн снова глянула на девчонку, которая по-прежнему за нею наблюдала, и на женщину постарше, которая не поднимала головы, но глаза у нее были теперь закрыты. Энн увидела, как медленно движутся губы, создавая слова. Ее подмывало спросить, что это за слова. Ей хотелось больше поговорить с этими людьми, которые были в том же ожидании, что и она. Боялась она, и боялись они. Это было у них общее. Ей бы хотелось сказать что-нибудь еще о несчастном случае, больше рассказать им о Скотти и том, что все произошло в день его рождения, понедельник, и он до сих пор без сознания. Однако она не знала, как начать. Постояла, глядя на них, больше ничего не говоря.

Она прошла по тому коридору, который ей показал мужчина, и отыскала лифт. Минуту подождала перед закрытыми дверями, все еще не понимая, правильно ли поступает. Потом вытянула палец и коснулась кнопки.

Она заехала на дорожку и заглушила мотор. Закрыла глаза и на минуту оперла голову на руль. Послушала щелчки, которые издавал, остывая, двигатель. Потом вышла из машины. Она слышала, как в доме лает собака. Подошла к передней двери, та оказалась не заперта. Вступила внутрь, и зажгла свет, и поставила чайник с водой заварить чая. Открыла какой-то собачий корм и накормила Слизня на заднем крыльце. Пес ел, немного алчно причмокивая. Он постоянно забегал на кухню посмотреть, останется ли она. Когда она села на диван с чаем, зазвонил телефон.

– Да! – сказала она, сняв трубку. – Алло!

– Миссис Вайсс, – сказал мужской голос. Было пять часов утра, и ей показалось, что где-то там в глубине она слышит какую-то технику или оборудование.

– Да, да! В чем дело? – сказала она. – Это миссис Вайсс. Это она. В чем дело, прошу вас? – Она прислушалась к тому, что звучало фоном. – Это о Скотти, ради бога?

– Скотти, – сказал мужской голос. – Это о Скотти, да. К Скотти имеет отношение, эта загвоздка-то. Вы забыли о Скотти? – сказал мужчина. После чего повесил трубку.

Она набрала номер больницы и попросила соединить с третьим этажом. У медсестры, снявшей трубку, потребовала сведений о сыне. Затем попросила позвать к телефону мужа. Это, сказала она, срочно.

Подождала, крутя в пальцах телефонный шнур. Закрыла глаза и почувствовала, что ее подташнивает. Придется ей заставить себя поесть. С заднего крыльца пришел Слизень и лег к ее ногам. Повилял хвостом. Она потянула его за ухо, а он полизал ей пальцы. Трубку взял Хауард.

– Сюда только что кто-то звонил, – сказала она. Покрутила телефонный провод. – Сказал, что это о Скотти, – крикнула она.

– У Скотти порядок, – сообщил ей Хауард. – В смысле он еще спит. Никаких изменений. После твоего ухода сестра была дважды. Или сестра, или сам доктор. С ним все в порядке.

– Позвонил этот человек. Сказал, что про Скотти, – сообщила ему она.

– Милая, ты немного отдохни, тебе нужно отдохнуть. Должно быть, звонил тот же самый, что и мне. Просто не обращай внимания. Возвращайся сюда, когда отдохнешь. Тогда позавтракаем или как-то.

– Завтрак, – сказала она. – Не хочу я никакого завтрака.

– Ты же меня понимаешь, – сказал он. – Сок, что-нибудь. Не знаю. Я ничего не знаю, Энн. Господи, да я и сам не голодный. Энн, сейчас трудно разговаривать. Я тут у стойки. Доктор Фрэнсис снова зайдет в восемь утра. Он нам собирается что-то сказать тогда, что-то определеннее. Так сказала одна медсестра. А больше она ничего не знала. Энн? Милая, может, мы узнаем что-нибудь побольше. В восемь часов. Возвращайся сюда к восьми. А я тем временем тут, и у Скотти все в порядке. Он по-прежнему такой же, – добавил он.

– Я пила чай, – сказала она, – когда зазвонил телефон. Там сказали, что это про Скотти. Фоном был какой-то шум. Когда тебе звонили, Хауард, там был какой-то шум?

– Не помню, – сказал он. – Может, водитель той машины, может, он какой-нибудь психопат и как-то разузнал про Скотти. Но я тут с ним. Просто отдохни, как и собиралась. Прими ванну и возвращайся к семи или где-то так, и мы вместе поговорим с врачом, когда он сюда придет. Все будет в порядке, милая. Я здесь, и тут везде врачи и медсестры. Они говорят, что состояние у него стабильное.

– Мне до смерти страшно, – сказала она.

Она пустила воду, разделась и забралась в ванну. Вымылась и вытерлась быстро, времени на мытье головы тратить не стала. Надела чистое белье, шерстяные брючки и свитер. Вошла в гостиную, где на нее посмотрел пес и разок пристукнул хвостом по полу. Снаружи только начало светать, когда она вышла к машине.

Она заехала на больничную стоянку и отыскала место поближе к главному входу. Она чувствовала, что каким-то непонятным манером ответственна за то, что случилось с ребенком. Мыслям своим дала отвлечься на негритянскую семью. Она вспомнила имя Фрэнклин, и стол, покрытый бумажками от гамбургеров, и девчонку-подростка, которая на нее пялилась, затягиваясь сигаретой.

– Не заводи детей, – велела она образу девчонки, входя в больницу через главные двери. – Бога ради, не надо.

На лифте она поднялась на третий этаж с двумя медсестрами, которые только заступали на дежурство. То было утро среды, без нескольких минут семь. Когда на третьем этаже разъехались двери лифта, по громкой связи вызывали какого-то доктора Мэдисона. Она вышла вслед за медсестрами, а те свернули в другую сторону и продолжили тот разговор, который она прервала, когда зашла в лифт. Она прошла по коридору к той небольшой приемной, где раньше ждала негритянская семья. Их там уже не было, но кресла разбросаны так, будто люди просто вскочили с них минутой раньше. Столик заставлен теми же стаканчиками, и набросаны бумажки, в пепельнице полно сигаретных окурков.

Она остановилась у медсестринского поста. За стойкой стояла одна сестра, причесываясь и зевая.

– Прошлой ночью в операционной был негритянский мальчик, – сказала Энн. – Зовут Фрэнклин. Его родня ждала в приемной. Мне бы хотелось узнать о его состоянии.

Медсестра, сидевшая за столом по ту сторону стойки, перевела взгляд от графика перед собой. Зажужжал телефон, и она сняла трубку, но глаз от Энн не отрывала.

– Он скончался, – сказала сестра у стойки. Она держала щетку для волос и не отрывала от Энн взгляда. – Вы друг семьи или что?

– Я с ними познакомилась ночью, – сказала Энн. – У меня в больнице мой собственный сын. Наверное, он в шоке. Мы точно не знаем, что не так. О Фрэнклине я просто спросила, только и всего. Спасибо вам.

Она двинулась дальше по коридору. Раздвинулись двери лифта того же цвета, что и стены, и из кабины вытянул тяжелую тележку тощий лысый мужчина в белых штанах и белых холщовых туфлях. Ночью она этих дверей не заметила. Мужчина выкатил тележку в коридор и остановился перед палатой, ближайшей к лифту, сверился с планшеткой. Затем нагнулся и вытащил из тележки поднос. Легонько постучал в дверь и вошел в палату. Неприятно запахло теплой пищей, когда она проходила мимо тележки. Она поспешила дальше, не глядя ни на кого из медсестер, и толкнула дверь в палату ребенка.

Хауард стоял у окна, руки за спиной. Когда она вошла, он обернулся.

– Как он? – спросила Энн. Подошла к кровати. Сумочку она уронила на пол рядом с тумбочкой. Ей казалось, что не было ее долго. Она коснулась ребенкина лица. – Хауард?

– Недавно тут был доктор Фрэнсис, – сказал Хауард. Она внимательно посмотрела на него, и ей показалось, что его плечи немного нахохлены.

– Я думала, он только в восемь утра сегодня придет, – быстро сказала она.

– С ним был другой врач. Невролог.

– Невролог, – сказала она.

Хауард кивнул. Плечи его хохлились, это ей было видно.

– Что они сказали, Хауард? Бога ради, что они сказали? В чем дело?

– Сказали, что отвезут его вниз и возьмут еще анализы, Энн. Они думают, что будут оперировать, милая. Милая, они и будут оперировать. Они не могут понять, почему он не желает просыпаться. Это не просто шок или сотрясение, это они теперь уже установили. Это у него в черепе, в трещине дело, что-то, какое-то отношение это имеет к ней, они считают. И поэтому будут делать операцию. Я пробовал тебе звонить, но ты, наверное, уже уехала из дома.

– О господи, – сказала она. – Ох, прошу тебя, Хауард, пожалуйста, – сказала она, берясь за его руки.

– Смотри! – сказал Хауард. – Скотти! Смотри, Энн! – Он повернул ее к кровати.

Мальчик открыл глаза, затем опять их закрыл. Вот он открыл их снова. С минуту глаза взирали прямо, затем медленно сдвинулись в голове, пока не остановились на Хауарде и Энн, после чего вновь убрели прочь.

– Скотти, – сказала его мать, бросаясь к кровати.

– Эй, Скотт, – сказал его отец. – Эй, сын.

Они склонились над кроватью. Хауард взял руку ребенка в свои обе и принялся поглаживать ее и пожимать. И склонился над мальчиком, и целовал его в лоб снова и снова. Она обхватила руками его лицо с обеих сторон.

– Скотти, милый, это мама и папа, – сказала она. – Скотти?

Мальчик посмотрел на них, но без всякого признака узнавания. Затем рот его раскрылся, глаза зажмурились, и он завыл, пока в легких у него не осталось больше воздуха. Тогда его лицо, казалось, успокоилось и смягчилось. Губы разомкнулись, когда в горле его пыхнул последний вздох и мягко вылетел меж стиснутых зубов.

Врачи назвали это скрытой закупоркой и сказали, что вероятность – один из миллиона. Возможно, если бы как-то заметили сразу и операцию провели немедленно, его сумели бы спасти. Но вероятнее всего, нет. Как бы то ни было, чего б они там искали? Ни в анализах, ни на рентгене ничего не выявили.

Доктор Фрэнсис был потрясен.

– Не могу вам сказать, до чего скверно я себя чувствую. Мне так жаль, я даже не могу вам сказать, – сказал он, заводя их в ординаторскую.

Там в кресле сидел врач, закинув ноги на спинку другого кресла, смотрел утреннюю телепередачу. На нем был зеленый наряд родильного отделения, просторные зеленые штаны и зеленая блуза, а волосы ему покрывала зеленая шапочка. Он посмотрел на Хауарда и Энн, а потом перевел взгляд на доктора Фрэнсиса. Встал на ноги, и выключил телевизор, и вышел из комнаты. Доктор Фрэнсис подвел Энн к дивану, сел с нею рядом и заговорил тихо, утешающе. В какой-то миг подался к ней и обнял. Плечом она чувствовала, как его грудь ровно поднимается и опускается. Глаза она не закрывала и позволяла ему себя держать. Хауард ушел в туалет, но дверь оставил открытой. После жестокого приступа рыданий он пустил воду и умыл лицо. После чего вышел и сел за столик, на котором стоял телефон. Посмотрел на аппарат, словно бы решая, что сделать сначала. Совершил несколько звонков. Через некоторое время позвонил и доктор Фрэнсис.

– Я еще что-нибудь могу пока для вас сделать? – спросил он у них.

Хауард покачал головой. Энн взирала на доктора Фрэнсиса так, словно не способна была постичь его слова.

Врач довел их до главного выхода из больницы. Люди входили и выходили из нее. Было одиннадцать утра. Энн сознавала, до чего медленно, почти без охоты она переставляет ноги. Ей казалось, что доктор Фрэнсис вынуждает их уйти, когда она чувствовала, что им следует остаться, когда более чем правильно будет именно остаться. Она уставилась на стоянку снаружи, а потом развернулась и снова посмотрела на фасад больницы. Начала качать головой.

– Нет, нет, – сказала она. – Я не могу здесь его оставить, нет. – Она услышала, как сама это говорит, и подумала, до чего несправедливо, что единственные слова, которые у нее нашлись, были из тех, какими пользуются в телефильмах, где людей ошеломляют насильственные или внезапные смерти. Ей хотелось, чтобы слова у нее были ее собственными. – Нет, – сказала она, и ей внезапно явилось воспоминание о голове негритянской женщины, поникшей ей на плечо. – Нет, – снова сказала она.

– Я свяжусь с вами сегодня позднее, – говорил Хауарду врач. – Осталось еще кое-что сделать, такое, с чем нужно разобраться к нашему удовлетворению. Кое-что требует объяснения.

– Вскрытие, – сказал Хауард.

Доктор Фрэнсис кивнул.

– Понимаю, – сказал Хауард. После чего сказал: – Ох господи. Нет, я не понимаю, доктор. Не могу, не могу. Я просто не могу.

Доктор Фрэнсис обхватил Хауарда рукой за плечи.

– Простите меня. Боже, как же мне жаль. – Он отпустил Хауардовы плечи и протянул руку.

Хауард посмотрел на нее, а потом ее принял. Доктор Фрэнсис еще раз приобнял Энн. Казалось, в нем полно какой-то хорошести, которой она не понимала. Она опустила голову ему на плечо, но глаза ее оставались открыты. Она все еще смотрела на больницу. Пока они выезжали со стоянки, она смотрела назад, на больницу.

Дома она села на диван, не вынимая руки из карманов пальто. Хауард закрыл дверь в комнату ребенка. Запустил кофейную машину, а затем нашел пустую коробку. Он думал было собрать кое-какие детские вещи, разбросанные по гостиной. Но вместо этого сел с нею рядом на диван, коробку отодвинул в сторону и склонился вперед, свесив руки между колен. Он зарыдал. Она притянула голову его себе на колени и погладила его по плечу.

– Его больше нет, – сказала она. Продолжала гладить его по плечу. Поверх его всхлипов она слышала, как шипит в кухне кофейная машина. – Будет, будет, – нежно сказала она. – Хауард, его нет. Его больше нет, и теперь нам придется к этому привыкать. К тому, что мы одни.

Немного погодя Хауард встал и принялся бесцельно ходить по комнате с коробкой, ничего в нее не складывая, но собирая что-то вместе на полу у одного конца дивана. Она продолжала сидеть, сунув руки в карманы пальто. Хауард поставил коробку и принес кофе в гостиную. Позже Энн обзвонила родственников. После того как там снимали трубку, Энн выпаливала несколько слов и с минуту плакала. Потом спокойно, размеренно объясняла, что́ произошло, и сообщала о приготовлениях. Хауард вынес коробку в гараж, где увидел ребенкин велосипед. Он выпустил из рук коробку и сел на мостовую рядом с велосипедом. Неловко взялся за него так, чтобы он приник ему к груди. Подержал его, резиновая педаль вдавливалась ему в грудь. Крутнул колесо.

Энн повесила трубку, поговорив со своей сестрой. Она искала еще один номер, когда телефон зазвонил. После первого же звонка она сняла трубку.

– Алло, – сказала она и услышала что-то фоном, какое-то гудение. – Алло! – сказала она. – Да бога ради, – сказала она. – Кто это? Чего вы хотите?

– Ваш Скотти, я его вам приготовил, – сказал мужской голос. – Вы его забыли?

– Злобный вы мерзавец! – закричала она в трубку. – Как вы можете, мерзкий вы сукин сын?

– Скотти, – сказал человек. – Вы забыли о Скотти? – И мужчина первым повесил трубку.

Хауард услышал, как она кричит, и вошел, и обнаружил, что она уронила голову в руки на столе, рыдает. Он взял трубку и услышал в ней длинный гудок.

Гораздо позже, перед самой полуночью, после того как они разобрались со многим, телефон зазвонил опять.

– Ты ответь, – сказала она. – Хауард, это он, я знаю. – Они сидели за кухонным столом, а перед ними стоял кофе. У Хауарда рядом с чашкой был стаканчик с виски. Он снял трубку после третьего звонка.

– Алло, – сказал он. – Кто это? Алло! Алло! – На линии все умерло. – Он повесил трубку, – сказал Хауард. – Кем бы ни был.

– Это он, – сказала Энн. – Сволочь эта. Мне бы хотелось его убить, – сказала она. – Вот бы пристрелить его и посмотреть, как дергается, – сказала она.

– Энн, боже мой, – сказал он.

– Ты что-нибудь расслышал? – сказала она. – Фоном? Шум, механизмы, что-то гудит?

– Ничего вообще-то. Ничего такого, – сказал он. – Времени не хватило. Думаю, там радио что-то играло. Да, было включено радио, а больше я ничего не разобрал. Не знаю, что вообще, во имя всего святого, происходит, – сказал он.

Она покачала головой.

– Если б только, если бы мне только до него добраться. – И тут до нее дошло. Она поняла, кто это. Скотти, тортик, телефонный номер. Она оттолкнула стул от стола и встала. – Отвези меня в торговый центр, – сказала она. – Хауард.

– Ты о чем это?

– Торговый центр. Я знаю, кто звонит. Я знаю, кто это. Это пекарь, сукин сын пекарь, Хауард. Я заказывала у него тортик Скотти на день рождения. Вот кто звонит. Вот у кого есть номер, и он все время нам звонит. Достает нас насчет тортика. Пекарь, вот же гад.

Они поехали к торговому центру. Небо было ясным, высыпали звезды. Было холодно, и в машине они включили печку. Поставили машину перед пекарней. Все магазины и лавки уже закрыты, но на дальнем краю стоянки перед кинотеатром были машины. Окна пекарни оставались темны, но, когда они заглянули в стекло, виден стал свет в задней комнате да время от времени из белого, ровного света и в него перемещался крупный человек в фартуке. Сквозь стекло Энн видела витрины и какие-то столики со стульями. Она толкнула дверь. Постучала в стекло. Но если пекарь их и услышал, виду не подал. В их сторону он не посмотрел.

Они заехали за пекарню и поставили машину. Вышли из нее. Освещенное окошко было слишком высоко, чтоб им было видно, что внутри. Табличка у задней двери гласила: «ПЕКАРНЯ КЛАДОВАЯ, ОСОБЫЕ ЗАКАЗЫ». До нее слабо доносилось игравшее внутри радио и что-то скрипело – дверь печи, когда ее откидывают вниз? Она постучала в дверь и подождала. Затем постучала еще раз, громче. Громкость радио прикрутили, и теперь раздался какой-то скрежет, отчетливый звук чего-то, выдвижного ящика, который открывают, а потом закрывают.

Кто-то отпер дверь и открыл ее. На свету стоял пекарь и вглядывался в них.

– У меня нерабочее время, – сказал он. – Чего вы хотите в такой час? Полночь. Вы пьяные или что?

Она шагнула на свет, падавший в открытую дверь. Он моргнул тяжелыми веками, узнавая ее.

– Это вы, – сказал он.

– Это я, – сказала она. – Мать Скотти. Это отец Скотти. Нам бы хотелось войти.

Пекарь сказал:

– Я сейчас занят. Мне работать нужно.

Она все равно шагнула в дверной проем. Хауард вошел за нею следом. Пекарь попятился.

– Тут пахнет пекарней. Тут же правда пахнет пекарней, Хауард?

– Чего вы хотите? – сказал пекарь. – Может, вам тортик ваш нужен? Вот оно что, вы решили, что хотите свой тортик. Вы же заказывали тортик, разве нет?

– Для пекаря вы вполне сообразительны, – сказала она. – Хауард, это человек, который нам звонил. – Она стиснула кулаки. Она яростно на него воззрилась. Глубоко внутри у нее горело, гнев, от которого она чувствовала себя крупнее себя самой, крупнее любого из этих мужчин.

– Одну минуточку, – сказал пекарь. – Вы хотите забрать свой трехдневной давности тортик? Так, да? Не хочу с вами спорить, дама. Вон он стоит черствеет. Я вам его отдам за половину того, что назначал в начале. Нет. Хотите? Можете забирать. Мне он ни к чему, он теперь никому не нужен. Мне стоило времени и денег приготовить этот тортик. Если хотите, ладно, если не хотите, тоже ладно. Мне нужно опять за работу. – Он посмотрел на них и покатал язык за зубами.

– Больше тортиков, – сказала она. Она знала, что держит это в руках – то, что в ней возрастало. Она была спокойна.

– Дама, я работаю тут по шестнадцать часов в день, чтоб заработать на жизнь, – сказал пекарь. Он вытер руки о фартук. – Я тут работаю днем и ночью, стараясь свести концы с концами. – На лице Энн промелькнуло такое, от чего пекарь шагнул назад и сказал: – Только без неприятностей. – Он дотянулся до стойки, правой рукой взял скалку и принялся постукивать ею по ладони другой руки. – Так вы хотите тортик или нет? Мне нужно снова за работу. Пекари работают по ночам, – снова сказал он. Глаза у него были маленькие, с виду злобные, подумала она, почти что потерялись в щетинистой плоти у него на скулах. Шея у него был толстой от жира.

– Я знаю, что пекари работают по ночам, – сказала Энн. – По телефону они тоже звонят по ночам. Сволочь вы, – сказала она.

Пекарь продолжал постукивать скалкой по ладони. Он глянул на Хауарда.

– Потише, потише, – сказал он Хауарду.

– К меня умер сын, – сказала она с холодной, ровной окончательностью. – Его сбила машина утром в понедельник. Мы просидели с ним, пока он не умер. Но от вас, конечно, не ожидалось, что вы будете это знать, правда? Пекари не могут знать всего – не так ли, мистер пекарь? Но он умер. Умер, сволочь вы! – Так же внезапно, как и взбух в ней, гнев ее съежился, уступил место чему-то другому, пьяноватой тошноте. Она оперлась о деревянный стол, посыпанный мукой, закрыла лицо руками и заплакала, плечи ее качались взад и вперед. – Так нечестно, – сказала она. – Нет, так нечестно.

Хауард положил руку ей на копчик и посмотрел на пекаря.

– Стыдно вам должно быть, – сказал он. – Стыдно.

Пекарь снова положил скалку на стойку. Развязал на себе фартук и тоже швырнул его на стойку. Посмотрел на них, а потом медленно покачал головой. Он вытянул стул из-под ломберного столика, на котором лежали бумаги и квитанции, счетная машинка и телефонная книга.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал он. – Давайте я и вам стул принесу, – сказал он Хауарду. – Сядьте, прошу вас. – Пекарь сходил в торговый зал пекарни и вернулся с двумя чугунными стульчиками. – Пожалуйста, садитесь, люди.

Энн вытерла глаза и посмотрела на пекаря.

– Я хотела вас убить, – сказала она. – Я хотела, чтоб вы умерли.

Пекарь расчистил им место на столике. Сдвинул арифмометр в сторону вместе со стопками бумаги для заметок и квитанций. Телефонный справочник столкнул на пол, куда тот со стуком упал. Хауард и Энн сели и подвинули к столику свои стулья. Пекарь тоже сел.

– Можно я скажу, как мне жаль, – сказал он, ставя локти на столик. – Одному богу известно, как жаль. Послушайте меня. Я просто пекарь. Я не претендую на то, чтоб быть чем-то другим. Может, когда-то, может, много лет назад я был иным человеком. Об этом я забыл, наверняка не знаю. Но больше я не такой, если и был им когда-то. Теперь я просто пекарь. Это не извиняет того, что я сделал, я знаю. Но мне глубоко жаль. Мне жаль вашего сына и жаль, что я сыграл в этом такую роль, – сказал пекарь. Он развел на столике руки и перевернул их так, чтобы стали видны ладони. – Своих детей у меня нет, поэтому могу лишь вообразить, каково сейчас вам. Могу только вам сказать, что мне жаль. Простите меня, если можете, – сказал пекарь. – Я не злой человек, думаю, что нет. Не злобный, как вы сказали по телефону. Вам нужно понять вот что: все сводится к тому, что я больше не умею себя вести. Прошу вас, – сказал мужчина, – позвольте мне у вас спросить, сможете ли в сердцах своих простить меня?

В пекарне было тепло. Хауард встал из-за столика и снял пальто. Помог снять пальто Энн. Пекарь с минуту смотрел на них, а потом кивнул и встал из-за столика. Подошел к печи и повернул какие-то выключатели. Нашел чашки и налил кофе из электрической кофеварки. Поставил на столик картонку сливок и сахарницу.

– Вероятно, вам нужно чего-нибудь поесть, – сказал пекарь. – Надеюсь, вы поедите моих горячих булочек. Вам нужно поесть и двигаться дальше. Есть – это маленькое хорошее дело в такое время, – сказал он.

Он им подал теплые булочки с корицей только что из печи, глазурь на них еще не застыла. На столик выставил масло и положил ножи его намазывать. Затем сел за столик с ними. Он ждал. Подождал, когда они возьмут с блюда по булочке и начнут есть.

– Хорошо что-то поесть, – сказал он, наблюдая за ними. – Есть еще. Доедайте все. Ешьте сколько хотите. Тут все булочки на свете.

Они ели булочки и пили кофе. Энн вдруг проголодалась, а булочки были теплыми и сладкими. Их она съела три, что очень понравилось пекарю. Затем они стали разговаривать. Слушали внимательно. Пусть даже устали и страдали, они слушали то, что пекарю было сказать. Кивали, когда пекарь заговорил об одиночестве и о сомнении и ограниченности, которые он начал ощущать в свои зрелые годы. Он им рассказал, каково быть все эти годы бездетным. Повторять дни, когда печи нескончаемо полны и нескончаемо пусты. Еда для вечеринок, праздники, над которыми он трудился. Глазурь по самые костяшки пальцев. Крохотные пары новобрачных, воткнутые в торты. Их сотни, нет, сейчас уже тысячи. Дни рождения. Вообразите только, как горят все эти свечи. Ремесло у него необходимое. Он пекарь. Он рад, что не цветочник. Лучше уж кормить людей. Это когда угодно пахнет лучше цветов.

– Понюхайте-ка, – сказал пекарь, разламывая темную буханку. – Это тяжелый хлеб, но богатый.

Они понюхали, а потом он заставил их попробовать. У хлеба вкус был патоки и грубого зерна. Они слушали пекаря. Ели, что могли. Глотали темный хлеб. Было как днем под флуоресцентными лотками света. Говорили до раннего утра, до высокого, бледного очерка света в окнах и даже не думали уходить.

Перевод М. Немцова

Витамины[20]

У меня работа была, а у Пэтти нет. По нескольку часов в ночь я работал в больнице. Не работа, а пшик. Я что-то поделывал, подписывал карточку за восемь часов, шел пить с медсестрами. Через некоторое время и Пэтти захотела себе работу. Сказала, что ей она нужна для самоуважения. И начала продавать поливитамины от двери до двери.

Некоторое время она была просто очередной девушкой, которая бродила взад-вперед по кварталам в чужих жилых районах, стуча в двери. Но освоилась. Она была сообразительна, и в школе ей разное удавалось хорошо. В ней чувствовалась личность. Уже вскорости компания ее повысила. Некоторых девушек, у кого получалось не так зажигательно, ставили на работу ей под начало. Вскоре у нее уже собралась своя бригада, и она обзавелась собственным кабинетом в торговом центре. Но девушки, работавшие под ее началом, все время менялись. Некоторые бросали через пару дней – даже порой через пару часов. Но иногда попадались такие, у кого получалось хорошо. Витамины продавать они умели. Такие девушки и оставались с Пэтти. Из них состояло ядро бригады. Но бывали и такие, кому не удавалось витамины и бесплатно раздавать.

Девушки, у которых не получалось, просто бросали. Просто не выходили на работу. Если у них имелся телефон, они не клали трубку на рычаг. Не открывали дверь. Такие потери Пэтти принимала близко к сердцу, как будто девушки были новообращенными, сбившимися с пути. Винила она себя. Но преодолела это. Их было слишком уж много, чтоб не преодолеть.

Случалось такое, что девушка застывала и не могла нажать кнопку звонка. Или, может, доходила до двери, и что-то случалось у нее с голосом. Или она путала приветствие с чем-то таким, чего не следовало говорить, пока не окажешься внутри. Такая вот девушка брала и решала свернуться, хватала ящик образцов, направлялась к машине, болталась рядом, пока Пэтти и остальные за нее заканчивали. Проводилось совещание. Затем все они ехали обратно в контору. Говорили такое, что могло их подхлестнуть. «Когда дело круто, за дело берутся крутые». И «Поступай правильно, и правильное произойдет». Такое вот.

Иногда девушка просто исчезала на выезде вместе с ящиком образцов и прочим. Ее подвозили в город, а потом она смывалась. Но всегда находились девушки, готовые занять ее место. В те дни девушки приходили и уходили. У Пэтти был список. Каждые несколько недель она давала в «Рачительный хозяин» маленькое объявление. Возникало больше девушек и больше их подготовки. Девушки не заканчивались.

Ядро группы состояло из Пэтти, Донны и Шилы. Пэтти была красотка. Донна и Шила – лишь средне хорошенькие. Однажды вечером эта Шила сказала Пэтти, что любит ее больше всего на свете. Пэтти мне передала ее собственные слова. Пэтти отвозила Шилу домой, и они посидели перед тем местом, где жила Шила. Пэтти сказала Шиле, что и она ее любит. Пэтти сказала Шиле, что любит всех своих девушек. Но не так, как имела в виду Шила. Тогда Шила коснулась груди Пэтти. Пэтти сказала мне, что взяла Шилу за руку и придержала ее. Сказала, что сообщила ей: ее в ту сторону не качает. Она сказала, что Шила и глазом не моргнула, что просто кивнула, подержалась за руку Пэтти, поцеловала эту руку и вышла из машины.

Дело было под Рождество. Тогда еще торговля витаминами шла скверно, поэтому мы подумали, не устроить ли вечеринку, чтобы всех подбодрить. В то время это показалось хорошей мыслью. Шила первой напилась и отключилась. Отключилась она стоя, упала и не просыпалась потом много часов. Вот она стояла посреди гостиной, а в следующий миг глаза у нее закрылись, ноги подкосились, и она рухнула со стаканом в руке. Рука, державшая выпивку, шлепнула по кофейному столику, когда Шила упала. Никакого другого шума она не произвела. Выпивка вылилась на ковер. Мы с Пэтти и еще кто-то выволокли ее на заднее крыльцо, уложили на тахту и изо всех сил постарались о ней забыть.

Все напились и разошлись по домам. Пэтти ушла спать. Мне хотелось продолжать, поэтому я сидел за столом с выпивкой, пока снаружи не стало светать. Затем с крыльца вошла Шила и вздрогнула. Сказала, что у нее так болит голова, как будто кто-то втыкает провода ей в мозг. Сказала, что головная боль такая мерзкая, что ей страшно, вдруг от нее она никогда не прекратит щуриться. И она уверена, что у нее сломан мизинец. Она его мне показала. С виду лиловый. Она поныла от того, что мы дали ей спать всю ночь, а она даже контактных линз не сняла. Ей хотелось знать, неужели всем на это насрать. Она поднесла мизинец поближе и посмотрела на него. Покачала головой. Отвела палец как можно дальше и посмотрела еще. Как будто не могла поверить в то, что́ с ней ночью произошло. Лицо у нее было отекшим, а волосы торчали повсюду. Палец свой она полила холодной водой.

– Господи. Ох господи, – сказала она и немного поплакала над раковиной. Но она совершила серьезный подкат к Пэтти, объявила о своей любви, и никакого сочувствия у меня к ней не было.

Я пил скотч с молоком и ледяной стружкой. Шила опиралась на сушилку для посуды. Рассматривала меня своими глазами-щелочками. Я отпил немного. Ничего не сказал. Она снова принялась рассказывать мне, до чего ей скверно. Сказала, что ей нужно к врачу. Сказала, что пойдет разбудит Пэтти. Сказала, что все бросает, уезжает из штата, отправляется в Портленд. Что ей нужно сперва попрощаться с Пэтти. Она не умолкала. Она хотела, чтоб Пэтти отвезла ее в больницу лечить ей палец и глаза.

– Я тебя отвезу, – сказал я. Мне этого не хотелось, но я б отвез.

– Я хочу, чтоб меня отвезла Пэтти, – сказала Шила.

Она держала запястье больной руки здоровой рукой, мизинец громадный, с карманный фонарик.

– А кроме того, нам нужно поговорить. Мне нужно ей сказать, что я уезжаю в Портленд. Мне нужно попрощаться.

Я сказал:

– Наверное, мне придется сказать ей это за тебя. Она спит.

Шила сделалась сварливой.

– Мы подруги, – сказала она. – Мне нужно с ней поговорить. Я сама должна ей сказать.

Я покачал головой.

– Она спит. Я же сказал только что.

– Мы подруги и любим друг дружку, – сказала Шила. – Мне нужно с ней попрощаться.

Шила двинулась прочь из кухни.

Я начал вставать. Я сказал:

– Я же сказал, что отвезу тебя.

– Ты пьян! Ты даже в постель еще не ложился. – Она вновь посмотрела на свой палец и сказала: – Черт бы драл, почему этому нужно было случиться?

– Не настолько уж пьян, чтоб не отвезти тебя в больницу, – сказал я.

– Я с тобой не поеду! – завопила Шила.

– Как угодно. Но Пэтти ты будить не станешь. Сука лесбийская.

– Сволочь, – сказала она.

Вот что она сказала, а потом вышла из кухни и наружу через переднюю дверь, не зайдя в ванную и даже не умывшись. Я встал и выглянул в окно. Она уходила по дороге к Эвклиду. Никто еще не встал. Слишком рано.

Я допил и подумал, не смешать ли еще.

Смешал.

После этого Шилу никто больше не видел. Никто из нас, связанных с витаминами, во всяком случае. Она ушла на авеню Эвклида и прочь из наших жизней.

Позже Пэтти спросила:

– Что стало с Шилой? – и я сказал:

– Уехала в Портленд.

Я запал на Донну, другого члена основной группы. В ту ночь вечеринки мы с ней потанцевали под какие-то пластинки Эллингтона[21]. Я ее обнимал вполне крепко, нюхал ей волосы, руку держал низко у нее на спине, пока вел ее по ковру. Здорово было с ней танцевать. Я был на вечеринке единственным парнем, а девушек семь, шесть из них танцевали друг с дружкой. Здорово было просто оглядывать гостиную.

Я был на кухне, когда Донна вошла с пустым стаканом. Ненадолго мы остались одни. Я ее немножко приобнял. Она обняла меня в ответ. Мы стояли там и обнимались.

Потом она сказала:

– Не надо. Не сейчас.

Услышав это «Не сейчас», я ее отпустил. Прикинул, что денежки уже в копилке.

Я сидел за столом и думал об этом объятии, когда со своим пальцем пришла Шила.

Я еще немного подумал о Донне. Допил. Снял с рычага телефонную трубку и направился в спальню. Разделся и подлег к Пэтти. Немного полежал, сбавляя обороты. Потом начал внедряться. Но она не проснулась. После я закрыл глаза.

Снова я их открыл уже после обеда. В постели я был один. В окно дуло дождем. На подушке Пэтти лежал сахарный пончик, а на тумбочке стоял стакан со старой водой. Я все еще был пьян и ничего не мог вычислить. Знал, что сейчас воскресенье, до Рождества недолго. Я съел пончик и выпил воду. Снова уснул, пока не услышал, как Пэтти запустила пылесос. Она вошла в спальню и спросила про Шилу. Тогда-то я и сказал ей, что та уехала в Портленд.

Где-то через неделю после Нового года мы с Пэтти выпивали. Она только вернулась домой с работы. Было не так уж поздно, зато темно и дождливо. Я собирался на работу через пару часов. Но сначала мы угощались скотчем и разговаривали. Пэтти устала. Была как в воду опущенная и налила себе уже третью. Витамины никто не покупал. У нее остались только Донна и Пэм, новенькая девушка, которая была клептоманкой. Мы беседовали о скверной погоде и о том, сколько штрафных квитанций за парковку может сойти с рук. Потом стали обсуждать, не лучше ли нам будет, если переедем в Аризону или куда-нибудь вроде.

Я смешал нам еще. Выглянул в окно. Аризона была неплохим замыслом.

Пэтти сказала:

– Витамины. – Взяла стакан и крутнула в нем лед. – Твою ж налево! – сказала она. – В смысле, когда я была девчонкой, это последнее занятие, в каком я себя видела. Господи, никогда не думала, что вырасту, чтобы торговать витаминами. Витаминами от двери до двери. С этим ничего не сравнится. Вот от чего мозги по-настоящему взрываются.

– Я тоже так никогда не думал, милая, – сказал я.

– Вот именно, – сказала она. – Ты в этим в самую мякотку попал.

– Милая.

– Не милуй меня, – сказала она. – Трудно, брат. Эта жизнь нелегка, как ее ни разделывай.

Казалось, она немного что-то обдумала. Покачала головой. Затем допила. Сказала:

– Мне витамины даже снятся, когда я сплю. Никакого мне облегчения нет. Нет никакого облегчения! Ты хотя бы можешь уйти с работы и оставить ее позади. Могу поспорить, у тебя о ней ни одного сна не было. Спорить могу, тебе не снится, как вощишь полы или чем еще ты там занимаешься. После того как уходишь из того чертова места, ты не приходишь домой, и тебе оно не снится, правда? – заорала она.

– Я не могу запоминать, что мне снится, – сказал я. – Может, вообще ничего. Я ничего не помню, когда просыпаюсь. – Я пожал плечами. Я не отслеживал то, что происходит у меня в голове, когда я сплю. Мне было все равно.

– Снится! – сказала Пэтти. – Даже если ты не помнишь. Всем снится. Если б тебе не снилось, ты б сошел с ума. Я об этом читала. Это сток. Людям снятся сны, когда они спят. А иначе они бы свихнулись. Но вот я, когда сплю, мне снятся витамины. Видишь, что я говорю? – Она не сводила с меня глаз.

– Да и нет, – сказал я.

То был непростой вопрос.

– Мне снится, что я толкаю витамины, – сказала она. – Продаю витамины день и ночь. Господи, ну и жизнь, – сказала она.

Пэтти допила.

– Как у Пэм дела? – спросил я. – Всё ворует? – Мне хотелось снять нас с этой темы. Но больше ничего я придумать не сумел.

Пэтти сказала:

– Драть, – и покачала головой, как будто я ни в чем не смыслю. Мы послушали дождь.

– Никто не продает витамины, – сказала Пэтти. Взяла в руку стакан. Но в нем было пусто. – Никто не покупает витамины. Я вот что тебе говорю. Ты меня что, не слышал?

Я встал смешать нам еще.

– Донна что-нибудь делает? – сказал я. Прочел этикетку на бутылке и подождал.

Пэтти сказала:

– Два дня назад сделала небольшую продажу. Вот и все. Больше ничего никто из нас за эту неделю не добился. Меня б не удивило, если б она бросила. Я б ее не упрекнула, – сказала Пэтти. – На ее месте я бы бросила. Но если она бросит, тогда что? Тогда я опять в самом начале, вот что тогда. В нулевой точке. Разгар зимы, люди по всему штату болеют, люди умирают, и никто не считает, что им нужны витамины. Я и сама больна как черт.

– Что не так, милая? – Я поставил выпивку на стол и сел. Она продолжала так, будто я ничего не говорил. Может, и не сказал.

– Я свой единственный покупатель, – сказала она. – Думаю, от приема всех этих витаминов у меня что-то с кожей. Тебе моя кожа нормально на взгляд? Можно передозироваться витаминами? Я уже дошла до такого, что даже посрать нормально не могу.

– Милая, – сказал я.

Пэтти сказала:

– Тебе все равно, принимаю ли я витамины. Вот в чем суть. Тебе ни до чего нет дела. Дворник на ветровом стекле сегодня сломался под дождем. Я чуть не врезалась. Вот так вот разминулись.

Мы продолжали пить и разговаривать, пока не пришла пора мне идти на работу. Пэтти сказала, что отмокнет в ванне, если сперва не заснет.

– Я прямо на ногах засыпаю, – сказала она. Она сказала: – Витамины. Вот что теперь только и осталось. – Она оглядела кухню. Заглянула в свой пустой стакан. Она была пьяна. Но дала мне себя поцеловать. Потом я ушел на работу.

После работы я ходил в одно место. Начал ходить туда из-за музыки и потому, что там наливали после закрытия. Место называлось «Вне Бродуэя». Арапское это было место и в арапском квартале. Им заправлял арап по имени Хаки. Люди заявлялись, когда в других местах прекращали обслуживать. Просили местное особое – «РК-колу» со стопариком виски – или же приносили под пальто свое, заказывали «РК» и констролили себе сами. Поджемовать приходили музыканты, и те питухи, кому хотелось бухать дальше, приходили бухать и слушать музыку. Иногда люди танцевали. Но главным образом просто рассиживали, бухали и слушали.

Время от времени арап лупил арапа по башке бутылкой. Ходила байка, что однажды кто-то зашел за кем-то в мужской туалет и чикнул чуваку по горлу, пока у того руки были внизу, когда он ссал. Но я никаких неприятностей никогда не видел. Ничего такого, с чем Хаки б не справился. Хаки был здоровенным арапом с лысой головой, которая зловеще вспыхивала под лампами дневного света. Носил он гавайские рубашки, свисавшие ему на штаны. Думаю, за поясом он что-то держал. По крайней мере, может, дрючок. Если кто-то начинал выбиваться из ряда, Хаки подходил туда, где начиналось. Опускал свою большую руку на плечо нарушителя и произносил несколько слов, и на этом всё. Я то и дело ходил туда не первый месяц. Мне было приятно, что он ко мне обращался, с таким как: «Как у тебя сегодня дела, друг?» Или: «Друг, тебя что-то давненько не видать».

Во «Вне Бродуэя» я и повел Донну на наше свидание. Единственное, что у нас с ней было.

Из больницы я вышел вскоре после полуночи. Небо расчистилось, появились звезды. Во мне по-прежнему еще жужжало от того скотча, что я выпил с Пэтти. Но я подумывал заглянуть в «Новый Джимми» пропустить одну по пути домой. Машина Донны стояла рядом с моей машиной, и внутри сидела Донна. Я вспомнил, как мы с ней обнялись тогда в кухне. «Не сейчас», – сказала тогда она.

Она откатила вниз окно и стряхнула пепел с сигареты.

– Не могла уснуть, – сказала она. – Меня кое-что гнетет, и я не могла уснуть.

Я сказал:

– Донна. Эй, я рад тебя видеть, Донна.

– Не знаю, что со мной не так, – сказала она.

– Хочешь сходить куда-нибудь выпить? – сказал я.

– Пэтти моя подруга, – сказала она.

– Она и моя подруга, – сказал я. Потом сказал: – Поехали.

– Просто чтоб ты знал, – сказала она.

– Есть такое место. Арапское, – сказал я. – У них музыка. Можно выпить, музыку послушать.

– Хочешь меня отвезти? – сказала Донна.

Я сказал:

– Сдвинься.

Она сразу же завела о витаминах. Витамины идут коту под хвост, витаминам приходят кранты. У витаминного рынка вывалилось донышко.

Донна сказала:

– Я очень не хочу так с Пэтти. Она моя лучшая подруга и пытается все нарастить для нас. Но мне, возможно, придется бросить. Это между нами. Поклянись! Мне же нужно что-то есть. Нужно за квартиру платить. Мне нужны новые туфли и новое пальто. Витаминами этого не добиться, – сказала Донна. – Не думаю, что витамины уже теперь самое оно. Пэтти я пока ничего не говорила. Я же сказала, я пока об этом только думаю.

Донна положила свою руку рядом с моей ногой. Я опустил свою и сжал ей пальцы. Она пожала мне руку в ответ. Затем свою руку убрала и нажала на прикуриватель. Раскочегарив свою сигарету, руку она положила обратно.

– Хуже чего угодно, я очень не хочу подводить Пэтти. Понимаешь, о чем я? Мы были командой. – Она протянула мне свою сигарету. – Я знаю, что это другая марка, – сказала она, – но ты попробуй, давай.

Я заехал на стоянку «Вне Бродуэя». К старому «крайслеру» с трещиной на ветровом стекле прислонялись трое арапов. Просто валандались, передавая друг другу бутылку в кульке. Оглядели нас. Я вышел и обогнул машину открыть дверцу Донне. Проверил замки, взял ее под руку, и мы направились к улице. Арапы просто наблюдали за нами.

Я сказал:

– Ты же не думаешь переезжать в Портленд, правда?

Мы были на тротуаре. Я обхватил ее рукой за талию.

– Я ничего не знаю про Портленд. Портленд мне в голову ни разу не приходил.

Передняя половина «Вне Бродуэя» была как обыкновенное кафе и бар. В углу сидели несколько арапов, а еще несколько трудились над тарелками с едой за столиками под красными клеенками. Мы прошли через кафе в большой зал позади. Там стояла длинная стойка с кабинками вдоль стены, а подальше сзади помост, на котором могли расположиться музыканты. Перед помостом было то, что могло сойти за танцплощадку. В барах и ночных клубах еще обслуживали, поэтому здесь люди еще не появились ни в каких настоящих количествах. Я помог Донне снять пальто. Мы выбрали кабинку и положили на стол наши сигареты. Подошла официантка-арапка по имени Ханна. Мы с Ханной кивнули друг дружке. Она посмотрела на Донну. Я заказал нам два особых «РК» и решил, что мне все будет нравиться.

Когда принесли выпивку, я расплатился, и мы каждый отхлебнули по глотку, принялись обниматься. Так мы не прекращали сколько-то, обжимаясь и поглаживая, целуя друг дружке лица. То и дело Донна замирала и отстранялась, немного отталкивала меня, а потом придерживала мои запястья. Пристально смотрела мне в глаза. Затем веки ее медленно закрывались, и мы опять брались целоваться. Довольно скоро место это начало заполняться. Целоваться мы перестали. Но я и дальше держал свою руку вокруг нее. Она свои пальцы положила мне на ногу. С чем-то начали валять дурака пара арапов-духовиков и белый барабанщик. Я прикидывал, что мы с Донной возьмем еще выпить и послушаем отделение. А потом уйдем и поедем к ней, чтобы все закончить.

Я только заказал у Ханны еще два, когда подошел этот арап по имени Бенни с другим арапом – крупным таким, разряженным арапом. У этого крупного арапа были маленькие красные глазки, и на нем – костюм-тройка в тонкую полоску. Еще одет в рубашку цвета розы, галстук, пальто, федору – все сразу.

– Как мой дядя? – сказал Бенни.

Бенни протянул руку для братского пожатия. Мы с Бенни и раньше беседовали. Он знал, что мне нравится музыка, и, бывало, подходил поговорить, когда мы с ним оба оказывались в том месте. Ему нравилось разговаривать о Джонни Ходжесе[22], как он подыгрывал Джонни на саксофоне. Говорил вроде такого вот: «Когда нам с Джонни эта халтура подвернулась в Мейсон-Сити».

– Привет, Бенни, – сказал я.

– Хочу познакомить тебя с Нелсоном, – сказал Бенни. – Он сегодня только из Нама вернулся. Сегодня утром. Пришел вот сюда послушать кой-какие из этих вот добрых звуков. Танцевальные туфли тоже при нем на всякий случай. – Бенни посмотрел на Нелсона и кивнул. – Вот этот вот Нелсон.

Я смотрел на сияющие ботинки Нелсона, а потом взглянул на самого Нелсона. Ему, казалось, хочется разместить меня где-нибудь. Он меня изучал. Потом выпустил на волю перекат ухмылки и показал зубы.

– Это Донна, – сказал я. – Донна, это Бенни, а это Нелсон. Нелсон, это Донна.

– Привет, девочка, – сказал Нелсон, и Донна тут же ответила:

– И тебе привет, Нелсон. Привет, Бенни.

– Может, мы просто к вам скользнем за компанию, народ? – сказал Бенни. – Ничего?

Я сказал:

– Конечно.

Но я жалел, что они не нашли себе никакого другого места.

– Мы тут ненадолго, – сказал я. – Вот просто допьем, и всё.

– Я знаю, дядя, знаю, – сказал Бенни. Он сел напротив меня после того, как в кабинку втиснулся Нелсон. – Дела делать, в места ходить. Да, сэр, Бенни знает, – сказал Бенни и подмигнул.

Нелсон бросил взгляд на Донну через всю кабинку. Потом снял шляпу. Казалось, он ищет что-то на ее полях, пока вертит ее в крупных руках. Он расчистил место на столе для шляпы. Поднял взгляд на Донну. Ухмыльнулся и расправил плечи. Ему приходилось расправлять плечи каждые несколько минут. Как будто он очень устал их везде с собой таскать.

– Вы с ним по-настоящему добрые друзья, спорить могу, – сказал Нелсон Донне.

– Мы добрые друзья, – сказала Донна.

Подошла Ханна. Бенни попросил «РК». Ханна ушла, и Нелсон извлек из пальто пинту виски.

– Добрые друзья, – сказал Нелсон. – По-настоящему добрые друзья. – Он открутил колпачок на своем виски.

– Осторожней, Нелсон, – сказал Бенни. – Сильно не высовывай. Нелсон только что с самолета из Нама, – сказал Бенни.

Нелсон поднял бутылку и отпил немного виски. Снова закрутил колпачок, положил бутылку на стол и прикрыл ее сверху шляпой.

– По-настоящему добрые друзья, – сказал он.

Бенни посмотрел на меня и закатил глаза. Но и он был пьян.

– Надо мне опять войти в форму, – сказал он мне. Отпил «РК» из обоих их стаканов, а затем подержал стаканы под столом и разлил виски. Бутылку он сунул в карман своего пиджака. – Дядя, я губы к рогу уже месяц не подносил. Надо мне уже заняться.

Мы сбились в кабинке, перед нами стаканы, на столе шляпа Нелсона.

– Ты, – сказал Нелсон мне. – Ты же с кем-то другим, нет? Эта красивая женщина – не твоя жена. Это я знаю. Но вы с этой женщиной по-настоящему добрые друзья. Я не прав?

Я отпил немного своего. Виски на вкус я не ощущал. Я вообще ничего не ощущал на вкус. Я сказал:

– Вся эта срань про Вьетнам, которую нам по телевизору показывают, – правда?

Нелсон нацелил глаза на меня. Он сказал:

– Я вот что хочу сказать: ты знаешь, где твоя жена? Спорить могу, она с каким-нибудь чуваком, и цапает ему соски́, и тягает ему хер, а ты сидишь тут во всей своей красе со своим добрым другом. Спорить могу, у нее тоже есть добрый друг.

– Нелсон, – сказал Бенни.

– Чего Нелсон? – сказал Нелсон.

Бенни сказал:

– Нелсон, давай оставим этих людей в покое. Вон в той другой кабинке кто-то сидит. Я тебе про них рассказывал. Нелсон только сегодня утром с самолета, – сказал Бенни.

– Спорить могу, я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Нелсон. – Спорить могу, ты думаешь: «Вот тут вот здоровенный пьяный негритос, и что я с ним буду делать? Не надрать ли мне ему жопу?» Ты же так думаешь?

Я оглядел помещение. Увидел, как у помоста стоит Хаки, у него за спиной музыканты стараются вовсю. На площадку вышли какие-то танцующие. Мне показалось, Хаки смотрит прямо на меня – но если он и посмотрел, то сразу же перевел взгляд.

– Разве не твоя очередь говорить? – сказал Нелсон. – Я тебя просто поддразниваю. Никого не поддразнивал с тех пор, как из Нама уехал. Косорылых немного поддразнивал. – Он снова ухмыльнулся, его большие губы закатились назад. А потом перестал ухмыляться и просто пялился.

– Покажи им это ухо, – сказал Бенни. Стакан свой он поставил на стол. – Нелсон себе ухо заполучил у одного из тех мелких чуваков, – сказал Бенни. – С собой везде таскает. Покажи им, Нелсон.

Нелсон посидел. Затем принялся шарить по карманам пальто. Из одного кармана вынул вещи. Вынул какие-то ключи и коробочку леденцов от кашля.

Донна сказала:

– Я не хочу видеть ухо. Фу. Дважды фу. Господи. – Она посмотрела на меня.

– Нам пора идти, – сказал я.

Нелсон еще рылся в карманах. Из внутреннего кармана в пиджаке достал бумажник и выложил на стол. Похлопал по бумажнику.

– Тут пять крупных. Слушай сюда, – сказал он Донне. – Я дам тебе две. Ты со мной? Дам тебе две, а ты мне отсосешь по-французски. Как его женщина какому-нибудь другому здоровому парню. Слышишь меня? Знаешь же, у нее рот у кого-нибудь на молотке вот сию же минуту, пока он тут руку тебе под юбку засунул. Честь по чести. На. – Он вытянул уголки купюр из бумажника. – Черт, а вот еще сотенная твоему доброму другу, чтоб не чувствовал себя обделенным. Ему ничего не нужно делать. Тебе ничего не нужно делать, – сказал Нелсон мне. – Просто сиди тут, пей свое да слушай музыку. Хорошая музыка. Мы с этой женщиной выйдем вместе, как добрые друзья. А войдет сюда обратно она сама. Это ненадолго, она вернется.

– Нелсон, – сказал Бенни, – нельзя так разговаривать, Нелсон.

Нелсон ухмыльнулся.

– Я разговаривать кончил, – сказал он.

Он нашел то, что нашаривал. То был серебряный портсигар. Он его открыл. Я посмотрел на ухо внутри. Оно лежало на подстилке из ваты. Похоже на высохший гриб. Но это было настоящее ухо, и прицеплено оно было на цепочку от часов.

– Господи, – сказала Донна. – Блеэ.

– Это что-то, а? – сказал Нелсон. Он наблюдал за Донной.

– Вот уж дудки. Отъебись, – сказала Донна.

– Девочка, – сказал Нелсон.

– Нелсон, – сказал я. И тогда Нелсон наставил на меня свои красные глаза. Шляпу, бумажник и портсигар он сдвинул, чтоб не мешали.

– Ты чего хочешь? – сказал Нелсон. – Я тебе дам, чего хочешь.

Хаки положил руку мне на плечо, а другую – на плечо Бенни. Нагнулся над столом, голова его сияла под лампами.

– Вы как, публика? Всем всё нравится?

– Всё в порядке, Хаки, – сказал Бенни. – Всё высший сорт. Эти люди вот просто настропалились уходить. Мы с Нелсоном посидим еще, музыку послушаем.

– Это хорошо, – сказал Хаки. – Публике счастье – мой девиз.

Он оглядел кабинку. Посмотрел на бумажник Нелсона на столе и на открытый портсигар рядом с бумажником. Увидел ухо.

– Ухо настоящее? – сказал Хаки.

Бенни сказал:

– Настоящее. Покажи ему это ухо, Нелсон. Нелсон только с самолета из Нама с этим ухом. Это ухо полсвета объехало, чтоб сегодня вечером оказаться на этом вот столе. Нелсон, покажи ему, – сказал Бенни.

Нелсон взял портсигар и передал его Хаки.

Тот осмотрел ухо. Поднял за цепочку и покачал ухо у себя перед лицом. Посмотрел на него. Дал ему покачаться на цепочке туда-сюда.

– Слыхал я про эти сушеные ухи, херы и прочее.

– Я его с одного из тех косорылых снял, – сказал Нелсон. – Он им больше ничего не мог слышать. Я себе на память хотел.

Хаки покрутил ухо на цепочке.

Донна и я начали выбираться из кабинки.

– Девочка, не уходи, – сказал Нелсон.

– Нелсон, – сказал Бенни.

Хаки теперь наблюдал за Нелсоном. Я стоял у кабинки с пальто Донны. Ноги у меня сошли с ума.

Нелсон повысил голос. Он сказал:

– Пойдешь с этой мамкой тут, дашь ему совать свою харю себе в сласти, так со мной будете дело иметь.

Мы начали отходить от кабинки. Смотрели люди.

– Нелсон только с самолета из Нама сегодня утром, – услышал я Бенни. – Мы весь день бухали. Это официально самый длинный день. Но мы с ним, у нас все будет прекрасно, Хаки.

Нелсон что-то завопил поверх музыки. Он завопил:

– Никакой пользы это не принесет! Что б ты ни сделал, никому это не поможет! – Я услышал, как он это сказал, а потом уже ничего не мог расслышать. Музыка смолкла, а потом опять началась. Мы не оглядывались. Шли себе дальше. Мы вышли на тротуар.

Я открыл ей дверцу. Повез нас обратно к больнице. Донна держалась своей стороны сиденья. Прикуриватель она взяла, но разговаривать не желала.

Я попробовал что-то сказать. Сказал:

– Послушай, Донна, не вешай нос из-за этого. Мне жаль, что так случилось, – сказал я.

– Деньги мне бы пригодились, – сказала Донна. – Я вот о чем думала.

Я ехал дальше и не смотрел на нее.

– Это правда, – сказала она. – Деньги мне б не помешали. – Она покачала головой. – Не знаю, – сказала она. Опустила подбородок и заплакала.

– Не плачь, – сказал я.

– Не пойду я на работу завтра, сегодня, когда б там будильник ни зазвонил, – сказала она. – Не пойду, и всё. Уеду из города. То, что там случилось, я воспринимаю как знак. – Она втолкнула прикуриватель и подождала, когда он щелкнет наружу.

Я подъехал к своей машине и заглушил мотор. Посмотрел в зеркальце заднего вида, полудумая, что увижу, как на стоянку заезжает тот старый «крайслер», а на сиденье будет Нелсон. Руки я еще минуту подержал на руле, а потом уронил себе на колени. Я не хотел касаться Донны. Объятие, которое мы подарили друг дружке у меня на кухне той ночью, поцелуи, которыми занимались во «Вне Бродуэя», – со всем этим кончено.

Я сказал:

– Что будешь делать? – Но мне было все равно. Прямо тут она б могла умереть от сердечного приступа, и это б ничего не значило.

– Наверное, я бы смогла поехать в Портленд, – сказала она. – Должно же что-то быть в Портленде. Нынче Портленд у всех на уме. Портленд – гвоздь программы. Портленд то, Портленд сё. Портленд такое же хорошее место, как любое другое. Всё едино.

– Донна, – сказал я, – мне лучше б уйти.

Я начал выбираться из машины. Приоткрыл дверцу, и зажегся верхний свет.

– Христа ради, да выключи ты этот свет!

Выбрался я в спешке.

– Спокойной ночи, Донна, – сказал я.

Я оставить ее пялиться в приборную доску. Завел свою машину и зажег фары. Переключил сцепление и подал топливо.

Я налил скотча, немного отпил и занес стакан в ванную. Почистил зубы. Затем выдвинул ящик. Пэтти заорала что-то из спальни. Открыла дверь ванной. Она все еще была одета. Спала, не раздевшись, наверное.

– Который час? – вопила она. – Я проспала! Господи, о боже мой! Ты дал мне проспать, черт бы тебя побрал!

Она была в неистовстве. Стояла в дверях, полностью одетая. Могла бы собираться на работу. Но при ней не было ни ящика образцов, ни витаминов. Ей просто скверный сон приснился, вот и все. Она принялась качать головой с боку на бок.

Нынче ночью я уже больше не мог.

– Ложись обратно спать, милая. Я кое-что ищу, – сказал я. Сшиб что-то из аптечного шкафчика. Что-то выкатилось в раковину. – Где аспирин? – спросил я. Сшиб еще что-то. Мне было все равно. Все падало и дальше.

Перевод М. Немцова

Осторожно[23]

После бесконечных разговоров – которые Инес, его жена, называла «прояснением ситуации», – Ллойд из их общего дома съехал к себе на квартиру. У него было две комнаты с ванной на верхнем этаже трехэтажного дома. В комнатах потолок был резко скошен. Ходя по квартире, он пригибал голову. Приходилось наклоняться, чтобы посмотреть в окно, а ложась в постель и вставая, следить, как бы не удариться. Ключей было два. С одним он входил в дом. По нескольким ступеням всходил на лестничную площадку перед дверью хозяйки. Потом поднимался еще на один пролет к двери своей комнаты и вставлял в замок второй ключ.

Однажды днем, возвращаясь к себе и неся в рюкзаке три бутылки шампанского «Андре» и кусок ветчины, он остановился на площадке и заглянул в гостиную хозяйки. Старуха лежала на ковре лицом вверх. Она, казалось, спала. Вдруг он подумал, не умерла ли она. Но телевизор работал, и он решил считать, что она спит. Он не знал, как к этому отнестись. Перекинул рюкзак с одного плеча на другое. Тут женщина кашлянула, придвинула левую руку к груди и снова замерла. Ллойд поднялся по лестнице и отпер свою дверь. Ближе к вечеру того же дня, выглянув из кухонного окна, Ллойд увидел старуху во дворе – в соломенной шляпе, с прижатой к груди рукой. Из маленькой лейки она поливала анютины глазки.

На кухне стоял холодильник, совмещенный с плитой, – крохотная конструкция, втиснутая между стеной и раковиной. Чтобы достать что-нибудь из холодильника, приходилось нагибаться, чуть ли не вставать на колени. Но это было не важно – он мало что там хранил, кроме сока, ветчины и шампанского. У плиты было две горелки. Он постоянно кипятил воду в кастрюльке и заваривал растворимый кофе. Но выпадали дни, когда он вообще не пил кофе – забывал, или просто не хотелось. Однажды утром он проснулся и сразу набросился на пончики и шампанское. Было время, несколько лет назад, когда он бы расхохотался над таким завтраком. А теперь он не увидел здесь ничего странного. Более того, он вообще об этом не задумывался, пока не лег в постель и не попытался вспомнить все, что делал за день, начиная с самого утра. Сначала он не смог вспомнить ничего примечательного. Потом вспомнил, как ел пончики и пил шампанское. Было время, когда он счел бы такой завтрак затеей слегка диковатой, о которой стоило бы рассказать приятелям. А теперь чем больше он об этом думал, тем яснее понимал, что ничего интересного здесь нету. Да, он позавтракал пончиками с шампанским. И что?

В гостиной стояли обеденный стол, диванчик, мягкое кресло и телевизор на журнальном столике. За электричество платил не он, и даже сам телевизор был хозяйский, так что он часто оставлял его включенным на целые сутки. Но звук он включал, только если начиналось что-то интересное. Телефона не было; но для него это не было минусом. Ему не хотелось телефона. В спальне стояли двуспальная кровать, тумбочка, комод; при спальне была ванная.

В тот единственный раз, когда к нему пришла Инес, было одиннадцать утра. Он уже две недели как переехал и все думал, заглянет она или нет. Но при этом он пытался бросить пить и поэтому был скорее рад, что один. Он дал это понять вполне ясно – ему нужнее всего остаться одному. В тот день, когда она пришла, он лежал на диване в пижаме и бил себя кулаком в правый висок. Прежде чем ударить в очередной раз, он услышал снизу, с площадки, голоса. Он узнал голос жены. Звук его был похож на ропот далекой толпы, но он понял, что это Инес и что пришла она не просто так. Он еще раз ткнул кулаком в висок и встал с дивана.

Проснувшись этим утром, он обнаружил, что правое ухо забито серой. Все звуки стали неотчетливыми, и он словно утратил чувство равновесия. Весь последний час он пролежал на диване, то отчаянно трудясь над оглохшим ухом, то колотя себя по голове. Время от времени он массировал ушной хрящ или дергал за мочку. А потом снова яростно рылся мизинцем в глубине уха и раскрывал рот, как будто зевая. Он испробовал все, что только мог придумать, и уже был близок к отчаянию. Голоса внизу прервали свое бормотание. Он крепко стукнул по голове и допил стакан шампанского. Выключил телевизор, поставил стакан в раковину. Взял с сушки бутылку из-под шампанского, перенес ее в ванную и поставил под унитаз. И тогда пошел открывать дверь.

– Привет, Ллойд, – сказала Инес.

Она не улыбнулась. Она стояла в проеме в ярком весеннем наряде. Раньше он не видел этого платья. Она держала холщовую сумочку с пришитыми с обеих сторон подсолнухами. Этой сумочки он тоже раньше не видел.

– Не думала, что ты меня услышишь, – сказала она. – Думала, ты ушел или еще что-нибудь. Но эта женщина внизу – как ее звать? Миссис Мэтьюз? – она сказала, ты у себя.

– Я тебя слышал, – ответил Ллойд. – Но еле-еле. – Он подтянул пижаму и провел рукой по волосам. – Вообще-то, я в жутком состоянии. Проходи.

– Уже одиннадцать часов, – сказала она.

Вошла в комнату и захлопнула за собой дверь. Она вела себя так, словно не услышала его слов. Может быть, и в самом деле не услышала.

– Я знаю, который час, – сказал он. – Я уже давно встал. Я встал в восемь утра. Я уже посмотрел кусок «Этого дня». Но сейчас я просто рехнусь из-за одной вещи. У меня ухо забилось. Такое уже было, помнишь? Мы жили еще у китайской кулинарии. Где дети нашли того бульдога с обрывком цепи. Мне пришлось пойти к доктору и промыть уши. Конечно, ты помнишь. Ты меня отвезла, и мы еще долго ждали. Так вот, сейчас то же самое. То есть так же плохо. Только теперь я не могу пойти к доктору. Потому что у меня нет доктора. Я сейчас свихнусь, Инес. Я готов отрубить себе голову.

Он сел на один конец дивана, а она села на другой. Но диван был маленький, и они все равно оказались близко друг к другу. Они сидели так близко, что он мог бы, протянув руку, дотронуться до ее колена. Но он не дотронулся. Она оглядела комнату и снова уставилась на него. Он знал, что небрит и нечесан. Но она была его женой и знала о нем все, что только можно было знать.

– Чем ты уже пробовал? – спросила она. Она раскрыла сумочку и вынула сигарету. – Я имею в виду, какими средствами?

– Что ты сказала? – Он повернулся к ней левым ухом. – Инес, клянусь, я не преувеличиваю. Я говорю как будто внутри бочки. В голове гремит. И слышу я тоже плохо. Твои слова до меня доходят как по водопроводу.

– У тебя есть ватные палочки или растительное масло?

– Голубушка, мне не до шуток, – сказал он. – Нет у меня никаких палочек и никакого масла.

– Если бы у нас было масло, я бы его подогрела и накапала тебе в ухо. Моя мать так делала, – сказала она. – Там бы внутри все размягчилось.

Он потряс головой. Казалось, в голове плещет какая-то жидкость. Такое же чувство было, когда он плавал в городском бассейне и выныривал с ушами, полными воды. Но тогда вытряхнуть воду было нетрудно. Нужно было только набрать полные легкие воздуха, закрыть рот и зажать нос. После этого он надувал щеки так, что воздух давил на уши изнутри. В ушах хлопало, и несколько секунд он наслаждался тем, как вода вытекает из ушей и капает на плечи. И тогда он выпрыгивал из бассейна.

Инес докурила сигарету.

– Ллойд, нам есть о чем поговорить. Но боюсь, придется все делать по порядку. Садись на стул. Не на этот стул, а который в кухне! Там мы сможем немного прояснить ситуацию.

Он снова стукнул себя по голове. Потом сел на стул. Она подошла и встала сзади. Потрогала его волосы. Потом убрала ему волосы с ушей. Он потянулся к ее руке, но она ее отдернула.

– В каком, ты говоришь, ухе? – спросила она.

– В правом, – ответил он. – В правом ухе.

– Во-первых, – сказала она, – сиди вот так и не двигайся. Я найду шпильку и салфетку. Попробую забраться туда. Может быть, все и получится.

Он встревожился при мысли, что она засунет ему в ухо шпильку. Он сказал ей об этом.

– Что? – переспросила она. – Господи, я тоже тебя не слышу. Может, это заразно.

– Когда я был маленьким, в школе, – сказал Ллойд, – у нас были уроки здоровья. Их вела медсестра. И она говорила, чтобы ничего меньше, чем локоть, мы никогда в ухо не совали.

Он смутно помнил плакат с подробной схемой уха, со сложной системой каналов, проходов и стенок.

– Конкретно с такой проблемой твоя медсестра не сталкивалась, – сказала Инес. – В общем, надо попробовать хоть что-нибудь. Сперва попробуем это. Не выйдет одно, попробуем другое. Жизнь так ведь и устроена, правда?

– Ты на что-то намекаешь? – спросил Ллойд.

– Я ни на что не намекаю. Но ты волен думать что тебе угодно. Это же свободная страна, – сказала она. – Так, теперь я подготовлю все, что нужно, а ты сиди тут.

Она порылась в сумочке, но не нашла того, что искала. Она вывернула сумочку на диван.

– Ни единой шпильки, – сказала она. – Черт.

Но эти слова она словно говорила из другой комнаты. Даже словно он только воображал, что она их говорит. Когда-то, очень давно, они чувствовали, что телепатически читают мысли друг друга. Они могли друг за друга заканчивать фразы.

Она достала маникюрные щипчики, повозилась с ними минуту, и он увидел, что инструмент раздвоился у нее в руках. Теперь из щипчиков торчала пилка. Словно она держала в руке небольшой кинжальчик.

– Вот это ты хочешь сунуть мне в ухо? – спросил он.

– А у тебя есть другие идеи? – сказала она. – Или это, или уж не знаю что. Может, у тебя есть карандаш? Или штопор где-нибудь завалялся? – сказала она и засмеялась. – Не бойся, Ллойд, я тебя не пораню. Я же сказала, что буду очень осторожна. Просто оставайся на месте, а я поищу салфетку и сделаю тампон.

Она пошла в ванную. Он сидел на кухонном стуле. Он начал обдумывать то, что должен ей сказать. Он хотел ей сказать, что перешел исключительно на шампанское. Он хотел сказать, что и дозу шампанского уже понемногу снижает. Что переход на полную трезвость – уже вопрос только времени. Но когда она вернулась в комнату, так и не смог ничего сказать. Он не знал, откуда начать. Она не смотрела в его сторону. Выудила сигарету из груды вещей, которые вывалила из сумки на диван. Прикурила от зажигалки и встала у окна, выходившего на улицу. Она что-то сказала, но он не разобрал слов. Когда она умолкла, он ее не переспросил. Что бы она ни сказала, ему не хотелось, чтобы она это повторяла. Она потушила сигарету. Но продолжала стоять у окна, наклонившись к стеклу, почти касаясь головой скошенного потолка.

– Инес, – позвал он.

Она обернулась и подошла. Он увидел салфетку, обмотанную вокруг пилки.

– Поверни голову и держи ее вот так, – велела она. – Да, вот так. Теперь сиди и не шевелись. Не шевелись, – повторила она.

– Осторожно, – сказал он. – Ради бога.

Она не ответила.

– Прошу тебя, – сказал он.

И больше ничего уже не говорил. Ему было страшно. Закрыв глаза и задержав дыхание, он ощущал, как пилка ввинчивается внутрь уха и его зондирует. Ему казалось, что сердце вот-вот остановится. Затем она продвинула пилку чуть глубже и начала водить лезвием вперед и назад, разрыхляя то, что было внутри. В глубине уха он вдруг услышал резкий писк.

– Ай! – вырвалось у него.

– Задела? – Она вынула пилку из его уха и отступила на шаг. – Есть какая-то разница, Ллойд?

Он поднес руки к ушам и наклонил голову.

– Нет, все то же самое, – сказал он.

Она посмотрела на него и прикусила губу.

– Дай я схожу в ванную, – сказал он. – Прежде чем продолжать, мне нужно сходить в ванную.

– Иди, иди, – сказала Инес. – А я спущусь к хозяйке и спрошу у нее масла, что ли. А может, у нее и ватные палочки есть. Странно, что я не сообразила сразу. У нее спросить.

– Отличная идея, – сказал он. – А я пошел в ванную.

В дверях она остановилась и посмотрела на него, а потом открыла дверь и вышла. Он прошел через гостиную в спальню и открыл дверь ванной. Просунул руку за унитаз и достал бутылку шампанского. Сделал большой глоток. Шампанское было теплым, но пошло легко. Он отпил еще. Сначала он действительно считал, что сможет не бросать пить, если перейдет на одно только шампанское. Но очень быстро обнаружилось, что он выпивает три или четыре бутылки за день. Он понимал, что должен побыстрее с этим покончить. Но сначала нужно вернуть слух. Все по порядку – как она и говорит. Он допил шампанское и поставил бутылку обратно за унитаз. Потом включил воду и почистил зубы. Утершись полотенцем, он вернулся в комнату.

Инес уже вернулась и что-то грела на плите в небольшой кастрюльке. Она посмотрела в его сторону, но сначала ничего не сказала. Глядя поверх ее плеча, он посмотрел в окно. С дерева на дерево перепорхнула птица и начала чистить перья. Но если она и издавала какие-то свои, птичьи, звуки, он их не слышал.

Инес что-то сказала, он не разобрал что.

– Повтори, – попросил он.

Она помотала головой и отвернулась к плите. Но потом снова повернулась к нему и произнесла громко и медленно, так что он ее понял:

– Я нашла в ванной твою заначку.

– Я снижаю дозу, – сказал он.

Она сказала что-то еще.

– Что? – переспросил он. – Что ты говоришь?

Он и в самом деле не расслышал.

– Поговорим потом, – сказала она. – Нам есть что обсудить, Ллойд. Во-первых, деньги. Есть и другие вопросы. Но сначала займемся ухом.

Она окунула палец в кастрюльку и сняла ее с плиты.

– Пусть минуту остынет, – сказала она. – Слишком горячее еще. Садись. Укрой плечи полотенцем.

Он покорно подчинился. Сел на стул и обернул полотенце вокруг шеи и плеч. Потом стукнул кулаком по виску.

– Черт бы все это побрал, – сказал он.

Она не подняла голову. Она снова проверила пальцем температуру. Потом перелила жидкость из кастрюльки в пластиковый стакан. Взяла стакан и подошла к нему.

– Не бойся, – сказала она. – Это просто детское масло твоей хозяйки. Я сказала ей, что случилось, и она думает, оно поможет. Естественно, без гарантии, – сказала Инес. – Но может и размягчить. Она говорит, такое случалось с ее мужем. Говорит, однажды у него из уха выпал кусок серы, словно большая пробка от чего-то. А это была просто ушная сера. Она говорит, попробуйте масло. А палочек ватных у нее нет. Вот этого я не понимаю, как это у нее нет ватных палочек. Удивительно.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо. Я согласен попробовать что угодно. Инес, если я останусь как сейчас, то лучше мне умереть. Ты слышишь? Я не шучу, Инес.

– Наклони голову набок, до упора, – велела она. – Не шевелись. Я буду лить масло, пока ухо не наполнится, а потом заткну вот этим полотенцем. А ты просто посидишь вот так минут десять. А тогда посмотрим. Если не сработает, других идей у меня что-то нету. Просто не знаю, что тогда делать.

– Сработает, – сказал он. – Если не сработает, я найду ружье и застрелюсь. Я не шучу. К тому же мне все равно этого хочется.

Он качнул голову набок. Присмотрелся к обстановке в этой непривычной перспективе. Но никакой разницы с прежним ракурсом не было, кроме того, что все легло набок.

– Еще, – сказала она.

Он ухватился за стул, чтобы не потерять равновесие, и наклонил голову еще ниже. Все вещи в его поле зрения, все вещи в его жизни словно сгрудились в дальнем конце комнаты. Он чувствовал, как теплая жидкость течет ему в ухо. Потом она приложила к уху полотенце и прижала. Немного погодя она начала массировать область вокруг уха. Надавила на мягкую впадину рядом с мочкой. Переместила пальцы выше уха и подвигала кончиками пальцев. Он уже не понимал, сколько сидит на этом стуле. Может быть, десять минут. Может быть, дольше. Он по-прежнему держался за стул. Когда ее пальцы надавливали сильнее, он чувствовал, как теплое масло переливается в ушных каналах. Когда она нажимала каким-то особым образом, ему казалось, что он слышит тихий шелест.

– Сядь прямо, – сказала Инес.

Он выпрямился и придерживал затылок запястьем, пока жидкость выливалась из уха. Инес подбирала ее полотенцем. Потом вытерла ухо снаружи.

Инес шумно дышала носом. Ллойд слышал звук ее вдохов и выдохов. Он слышал машину, проезжавшую по улице перед домом, слышал четкое щелканье садовых ножниц под кухонным окном на черном дворе.

– Ну? – спросила Инес. Она ждала ответа, уставив руки в боки, насупившись.

– Я тебя слышу, – сказал он. – То есть я слышу. Мне уже не кажется, что ты говоришь из-под воды. Все хорошо. Отлично. Господи, я думал, что рехнусь. Но теперь все хорошо. Я все слышу. Дорогая, дай я сварю кофе. И сок есть.

– Мне надо идти, – сказала она. – Я кое-куда опаздываю. Но я вернусь. Мы где-нибудь пообедаем. Нам надо поговорить.

– Мне просто нельзя спать на этом боку, вот в чем дело, – продолжал он. Он пошел за ней в гостиную. Она закурила. – Вот в чем дело-то. Я спал всю ночь на этом ухе, и оно забилось. Со мной все будет хорошо, если не спать на этом боку. Если я буду осторожен. Понимаешь, в чем дело? Главное – спать на спине или на левом боку.

Она не смотрела на него.

– Не навсегда, разумеется. Я бы и не смог. Не смог бы всю жизнь только так. Но какое-то время. На левом боку или плашмя на спине.

Но, еще не договорив, он уже начал бояться предстоящей ночи. Он начал бояться того момента, когда начнет готовиться ко сну, и всего, что будет потом. До этого момента еще оставалось несколько часов, а он уже боялся. А вдруг посреди ночи он случайно повернется на правый бок и тяжесть вдавленной в подушку головы снова закупорит серой невидимые каналы в его ухе? Вдруг под этим скошенным, смотрящим прямо ему в лицо потолком он проснется оглохший?

– Господи ты боже мой, – сказал он. – Господи, это ужасно. Инес, у меня только что был настоящий кошмар. Инес, куда тебе надо идти?

– Я же сказала, – ответила она, складывая вещи обратно в сумочку и готовясь уходить. Она посмотрела на часы. – Я кое-куда опаздываю.

Она подошла к двери. Но у двери остановилась и что-то сказала. Он не слушал. Не хотел слушать. Он смотрел, как движутся ее губы, пока она не договорила то, что собиралась сказать. Договорив, она сказала: «До свидания». Потом открыла дверь и закрыла за собой.

Он пошел в спальню одеться. Но сразу же выскочил оттуда в одних штанах и подошел к двери. Открыл ее и постоял, прислушиваясь. Он услышал, как внизу на площадке Инес благодарит миссис Мэтьюз за масло. Услышал, как старуха отвечает:

– Всегда рада помочь.

А потом услышал, как она сравнивает его с покойным мужем. Он услышал, как она говорит:

– Оставьте мне ваш номер. Если что случится, я позвоню. Всякое бывает.

– Надеюсь, вам не придется звонить, – сказала Инес. – Но я все равно оставлю. У вас есть на чем записать?

Ллойд услышал, как миссис Мэтьюз открывает ящик и роется в нем. Потом голос старухи произнес:

– Хорошо.

Инес назвала их домашний номер.

– Спасибо, – сказала Инес.

– Приятно было познакомиться, – сказала миссис Мэтьюз.

Он слушал, как Инес спускается по ступенькам и открывает входную дверь. Потом услышал, как дверь закрылась. Он ждал, пока Инес не завела машину и не уехала. Тогда он закрыл свою дверь и вернулся в спальню, чтобы наконец одеться.

Надев ботинки и завязав шнурки, он лег на кровать и до подбородка укрылся одеялом. Руки вытянул вдоль туловища. Закрыл глаза и представил, что уже ночь и что он засыпает. Потом выпростал руки и скрестил их на груди, чтобы проверить, как ему лежится в таком положении. Глаза он не открывал. Хорошо, думал он. Ладно. Если он не хочет, чтобы ухо снова забилось, надо спать на спине, вот и все. Он знал, что справится. Ему просто нельзя забываться, даже во сне, и поворачиваться на правый бок. Да и больше четырех-пяти часов сна за ночь ему не нужно. Он справится. С человеком случаются вещи и пострашнее. Можно даже назвать это испытанием. Но он его выдержит. Знал, что выдержит. И он сдернул одеяло и встал.

Впереди по-прежнему оставалась бо́льшая половина дня. Он пошел в кухню, нагнулся к крохотному холодильнику и достал непочатую бутылку шампанского. Вынул как мог осторожно пластиковую пробку, но праздничный хлопок все-таки раздался. Он протер стакан из-под детского масла и доверху налил в него шампанское. Со стаканом перешел к дивану и сел. Поставил стакан на журнальный столик. Откинулся на спинку и вытянул ноги на столик рядом со стаканом. Но немного погодя он сильнее забеспокоился о предстоящей ночи. А вдруг, вопреки всем его стараниям, сера решит закупорить ему другое ухо? Он закрыл глаза и потряс головой. Быстро вскочил и пошел в спальню. Разделся и снова надел пижаму. Потом вернулся в гостиную. Снова сел на диван и снова положил ноги на столик. Протянул руку и включил телевизор. Отрегулировал звук. Он знал, что не перестанет беспокоиться о том, что случится ночью, когда он ляжет. Просто придется научиться с этим жить. Почему-то он вспомнил о пончиках и шампанском. В конце концов, если подумать, ничего особенного в таком завтраке нет. Он отхлебнул шампанского. Но у него был странный вкус. Он облизнул губы, потом утер рот рукавом. Посмотрел и увидел на шампанском тонкую масляную пленку.

Он встал, подошел к раковине и вылил стакан. Взял бутылку в гостиную и устроился на диване. Он пил, держа бутылку за горлышко. Он не привык пить из бутылки, но это не казалось таким уж нелепым. Он подумал, что, даже если заснет сидя на диване посреди дня, это будет ненамного страннее, чем часы подряд лежать на спине. Он нагнул голову, чтобы выглянуть в окно. Судя по углу лучей и падавших в комнату теней, было около трех часов дня.

Перевод Г. Дашевского

Откуда я звоню[24]

Дж. П. и я – на крыльце заведения Фрэнка Мартина для просушки. Как и все остальные тут, Дж. П. в первую и главную очередь пьяница. Но еще он трубочист. Здесь он впервые, и ему страшно. Я уже бывал здесь разок. Что тут сказать? Вернулся. Настоящее имя Дж. П. – Джо Пенни, но он говорит, что мне следует его называть Дж. П. Ему лет тридцать. Младше меня. Ненамного младше, лишь на чуточку. Он мне рассказывает, как решил заняться этой работой, и ему хочется жестикулировать, когда говорит. Но руки у него дрожат. В смысле, никак не желают оставаться в покое.

– Со мной раньше никогда такого не случалось, – говорит он. Это он дрожь имеет в виду. Я ему говорю, что сочувствую. Говорю ему, что трясучка успокоится. И она успокоится. Но это занимает время.

Мы здесь всего пару дней. Из лесов еще не вышли. У Дж. П. эта трясучка, и время от времени какой-то нерв – может, это и не нерв, а что-то – начинает дергаться у меня в плече. Иногда это у меня сбоку шеи. Когда такое случается, у меня пересыхает во рту. Тогда трудно даже глотать. Я знаю, что-то должно произойти, и мне хочется это отвратить. Хочется спрятаться от него, вот что мне хочется сделать. Просто закрыть глаза и дать ему пройти, пусть забирает следующего. Дж. П. может и подождать минутку.

Вчера утром я увидел припадок. У парня, которого зовут Крохой. Здоровенный толстый парняга, электрик из Санта-Фе. Говорили, он тут пробыл почти две недели и уже перевалил через горку. Через день-другой он отправлялся домой и провел бы канун Нового года с женой перед телевизором. Новый год Кроха собирался отмечать горячим шоколадом и печеньками. Вчера утром казалось, что у него все просто зашибись, когда он вышел на завтрак. Он крякал, показывая какому-то парню, как сзывает уток прямо себе на голову.

– Бац. Бац, – сказал Кроха, сбивая парочку.

Волосы у Крохи были влажны и заглажены назад по бокам головы. Он только что вышел из душа. Еще он порезал себе бритвой подбородок. Но и что с того? Примерно все у Фрэнка Мартина ходили с порезами на лицах. Такое просто случается. Кроха втиснулся во главу стола и принялся рассказывать, что как-то раз произошло у него в одном запое. Люди за столом смеялись и качали головами, глотая свои яичницы. Кроха что-нибудь скажет, ухмыльнется, а потом озирает весь стол, ища признания. Мы все творили такое же гадкое и чокнутое, а потому, конечно, и смеялись. У Крохи на тарелке был омлет с какими-то галетами и медом. Я сидел за столом, но есть мне не хотелось. Передо мной стоял лишь кофе. Вдруг Крохи там не оказалось. Он с грохотом опрокинулся вместе со стулом. Лежал навзничь на полу с закрытыми глазами, пятки барабанили по линолеуму. Люди завопили, чтобы пришел Фрэнк Мартин. Но тот был тут как тут. Парочка парней опустилась на пол рядом с Крохой. Один сунул пальцы Крохе в рот и постарался придержать ему язык. Фрэнк Мартин заорал:

– Все назад! – Тут только я заметил, что кучка нас сгрудилась над Крохой, просто пялились на него, не в силах отвести взгляды. – Дайте ему воздуха! – сказал Фрэнк Мартин. После чего убежал в кабинет и вызвал «скорую».

Сегодня Кроха опять на борту. Вот и говори об отскоке к норме. Сегодня утром Фрэнк Мартин съездил на своем «универсале» за ним в больницу. Кроха вернулся слишком поздно, и яичницы ему не досталось, но он вынес в столовую кофе и все равно сел за стол. Кто-то из кухонных поджарил ему тост, но Кроха его не ел. Просто сидел с этим своим кофе и смотрел в чашку. Время от времени двигал чашку перед собой взад-вперед.

Мне бы хотелось у него спросить, поступал ли ему какой-нибудь сигнал сразу перед тем, как это произошло. Мне бы хотелось узнать, не споткнулись ли ходики у него в груди, не начали ли спешить. Дергалось ли у него веко? Но я не стану ничего спрашивать. Все равно не похоже, что ему очень уж хочется об этом говорить. Но того, что случилось с Крохой, я никогда не забуду. Старина Кроха навзничь на полу, пятками бьет. Поэтому всякий раз, как только у меня где-нибудь начинает трепыхаться, я делаю глубокий вдох и рассчитываю оказаться на спине, глядя вверх, а чьи-нибудь пальцы у меня во рту.

В своем кресле на крыльце Дж. П. держит руки на коленях. Я курю сигареты, а вместо пепельницы у меня старое угольное ведерко. Слушаю, как гонит Дж. П. Сейчас одиннадцать утра – до обеда еще полтора часа. Никто из нас не голоден. Но мы все равно предвкушаем, как зайдем внутрь и сядем за стол. Может, проголодаемся.

О чем вообще Дж. П. трындит? Рассказывает, как в свои двенадцать лет упал в колодец неподалеку от той фермы, на которой вырос. То был сухой колодец, ему повезло.

– Или не повезло, – говорит он, озираясь и качая головой. Он говорит, до чего поздно в тот день после того, как его отыскали, папа выволок его оттуда на веревке. Дж. П. там себе штаны намочил. В том колодце он всяких ужасов натерпелся, орал «на помощь», ждал, потом опять орал. До хрипоты наорался, пока все не кончилось. Но он мне сказал, что колодец этот надолго оставил на нем свой отпечаток. Он сидел там на дне и смотрел в устье колодца. На самом верху различал кружок синего неба. Время от времени по нему проплывало белое облачко. Пролетала стайка птиц, и Дж. П. казалось, что они, хлопая крыльями, создают такую причудливую суету. И кое-что другое он слышал. Слышал, как над ним в колодце шелестит что-то крохотное, отчего не понимал, не нападает ли ему чего-нибудь в волосы. Он думал о насекомых. Слышал, как над устьем колодца дует ветер, и этот звук тоже произвел на него впечатление. Короче говоря, все у него в жизни на дне того колодца стало иным. Но на него ничего не упало, и ничего не закрыло тот кружок синевы. Потом с веревкой пришел его папа, и совсем скоро уже Дж. П. вернулся в тот мир, где жил всегда.

– Давай дальше, Дж. П. Что потом? – говорю я.

Когда ему исполнилось восемнадцать или девятнадцать, и он выпустился из старших классов, и не было вообще ничего такого, что он бы хотел поделать со своей жизнью, однажды днем он поехал на другой край города навестить приятеля. Этот приятель жил в доме с камином. Дж. П. и его приятель сидели, пили пиво и трепались почем зря. Крутили какие-то пластинки. Затем в дверь звонят. Приятель идет открывать. А там эта молодая трубочистка со своими чистящими штуками. На ней цилиндр, от вида которого Дж. П. просто выпадает в осадок. Она сообщает приятелю Дж. П., что ей назначено чистить камин. Приятель ее впускает и кланяется. Молодая женщина на него ноль внимания. Расстилает в очаге одеяло и раскладывает свое оборудование. На ней такие черные брючки, черная рубашка, черная обувь и носки. Конечно, теперь цилиндр-то она уже сняла. Дж. П. говорит, что от ее вида он чуть с ума не сошел. Она делает свою работу, прочищает дымоход, пока Дж. П. с приятелем крутят пластинки и пьют пиво. Но при этом наблюдают за ней и видят, что́ она делает. Время от времени Дж. П. и его приятель поглядывают друг на друга и ухмыляются – или же подмигивают. Воздевают брови, когда верхняя половина молодой женщины исчезает в дымоходе. И выглядела она что надо, сказал Дж. П.

Закончив работу, она завернула свои вещи в одеяло. У приятеля Дж. П. взяла чек, который на ее имя выписали его родители. А потом спрашивает у приятеля, не хочет ли он ее поцеловать.

– Якобы приносит удачу, – говорит она.

Это Дж. П. и доконало. Приятель его закатывает глаза. Еще немного паясничает. Затем, вероятно покраснев, целует ее в щечку. В эту минуту Дж. П. кое на что и решился. Отставил свое пиво. Встал с дивана. Подошел к молодой женщине, когда она уже выходила за дверь.

– Меня тоже? – сказал ей Дж. П.

Она окинула его взглядом. Дж. П. говорит, он почувствовал, как у него сердце застучало. Звали молодую женщину, как выяснилось, Рокси.

– Конечно, – говорит Рокси. – Почему ж нет? У меня лишние поцелуи есть. – И она хорошенько поцеловала его прямо в губы, а потом повернулась уходить.

Вот так вот, во мгновение ока, Дж. П. выскочил за ней на крыльцо. Придержал ей сетчатую дверь. Спустился с ней по ступенькам и вышел на дорожку, где она поставила свой грузовой фургончик. Это уже было ему не подвластно. Ничто на свете больше ничем не считалось. Он знал, что повстречался с кем-то таким, от кого у него дрожат ноги. Он чувствовал, как ее поцелуй все еще горит у него на губах и т. д. Дж. П. не мог начать ни с чем разбираться. Его заполняли ощущения, влекшие его во все стороны сразу.

Он открыл ей заднюю дверцу фургончика. Помог сложить внутрь все ее вещи.

– Спасибо, – сказала ему она.

Потом он выпалил, что хотел бы увидеть ее снова. Не сходит ли она с ним как-нибудь в кино? Он к тому же понял, что́ ему хотелось сделать со всею своей жизнью. Ему хотелось делать то же, что и она. Он хотел стать трубочистом. Но тогда он ей этого не сказал.

Дж. П. говорит, что она уперла руки в боки и оглядела его. Затем на переднем сиденье фургончика нашла визитку. Дала ему ее. Сказала:

– Позвони по этому номеру после десяти сегодня вечером. Сможем поговорить. Теперь мне пора.

Она надела цилиндр, а потом опять сняла. Посмотрела на Дж. П. еще разок. Должно быть, ей понравилось то, что она увидела, потому что на сей раз она ухмыльнулась. Он ей сказал, что у нее пятнышко возле рта. Затем она села в фургончик, бибикнула и уехала.

– Что потом? – говорю я. – Теперь не останавливайся, Дж. П.

Мне было интересно. Но я бы слушал, даже если б он распространялся о том, как однажды решил начать рекламировать подковы.

В тот вечер шел дождь. Тучи навалились на горки по ту сторону долины. Дж. П. откашливается и смотрит на горки и тучи. Потягивает себя за подбородок. Затем продолжает с тем, что рассказывал.

Рокси начинает ходить с ним на свидания. И помаленьку он убеждает ее брать его с собой на выезды. Но Рокси в этом деле со своими отцом и братом, и работы на них в самый раз. Никто другой им больше не нужен. Кроме того, кто вообще этот парень Дж. П.? Дж. П. что? Осторожней давай, предупредили ее они.

И вот они с Дж. П. посмотрели вместе сколько-то фильмов. Сходили на несколько танцев. Но главным образом ухажерство вращалось вокруг того, что они вместе чистили трубы. Не успел сообразить, говорит Дж. П., а они уже говорят о том, чтоб связаться узами. И немного погодя это они и делают, женятся. Новый тесть Дж. П. принимает его как полноправного партнера. Где-то через год у Рокси рождается ребенок. Она бросает быть трубочистом. Как бы то ни было, саму работу она больше не делает. Вскоре появляется еще один ребенок. Дж. П. теперь уже под тридцать. Он покупает дом. Говорит, что был доволен своей жизнью.

– Я был счастлив тем, как все происходило, – говорит он. – У меня было все, чего я желал. У меня были жена и детишки, которых я любил, и я со своей жизнью делал то, что хотел. – Но отчего-то – кто знает, почему мы делаем то, что делаем? – набирает обороты его питье. Долгое время он пьет пиво и только пиво. Любое пиво – никакой разницы. Он говорит, что мог пить пиво круглые сутки. Пил его, бывало, вечером, пока смотрел телевизор. Конечно, время от времени он принимал и что покрепче. Но это было, только если они выходили в город, что случалось нечасто, или же если у них собиралась компания. Затем настает такое время, он не знает почему, когда он переключается с пива на джин с тоником. И он, бывало, выпивал все больше джина с тоником после ужина, сидя перед телевизором. У него в руке всегда был стакан джина с тоником. Он говорит, что ему действительно нравился вкус. Начал заходить выпить после работы перед тем, как идти домой, где выпивал еще. Затем стал пропускать ужины. Просто не приходил. Или приходил, но ничего не хотел есть. Он наедался закусками в баре. Иногда едва заходил домой и без всякой причины швырял свой обеденный судок через всю гостиную. Когда Рокси на него орала, он разворачивался и снова уходил. Время питья он себе передвинул на начало дня, пока еще якобы работал. Он мне говорит, что утро свое начинал с пары стаканчиков. Накатывал, даже еще не почистив зубы. После этого пил кофе. На работу уходил с термосом водки в обеденном судке.

Дж. П. смолкает. Просто набирает в рот воды. Что такое? Я слушаю. Мне это помогает расслабиться, с одной стороны. Отвлекает меня от моего собственного положения. Через минуту я говорю:

– Что за черт? Давай дальше, Дж. П. – Он тянет себя за подбородок. Но довольно скоро принимается говорить снова.

У Дж. П. и Рокси теперь настоящие ссоры. В смысле – драки. Дж. П. говорит, что однажды она ему заехала по физиономии кулаком и сломала нос.

– Погляди сюда, – говорит он. – Вот здесь. – Он мне показывает линию поперек своей переносицы. – Это сломанный нос. – Он отплатил услугой за услугу. Он ей выбил плечо. В другой раз губу расквасил. Они колотили друг дружку на глазах у детей. Все пошло вразнос. Но он продолжал пить. Не мог остановиться. И ничего не могло его остановить. Даже когда папа Рокси и ее брат грозились его, к черту, отметелить. Они сказали Рокси, чтоб забирала детей и съезжала. Но Рокси ответила, что это ее головная боль. Она сама в это влезла, и ей самой все решать.

Теперь Дж. П. затихает уже по-настоящему. Горбится, оседает в кресле. Смотрит, как по дороге между этим местом и горками едет машина.

Я говорю:

– Я хочу услышать все остальное, Дж. П. Уж лучше рассказывай дальше.

– Я просто не знаю, – говорит он. Жмет плечами.

– Все в порядке, – говорю я. В том смысле, что нормально ему это рассказывать. – Давай дальше, Дж. П.

Один способ, каким она пробовала все залатать, говорит Дж. П., это нашла себе дружка. Дж. П. хотелось бы знать, как она выкроила время, с домом-то и детьми.

Я смотрю на него, и мне удивительно. Взрослый же человек.

– Если хочешь это сделать, – говорю я, – время найдется. Выкроишь себе время.

Дж. П. качает головой.

– Наверное, – говорит он.

В общем, он про это узнал – про дружка Рокси – и озверел. Ему удалось сорвать с пальца Рокси обручальное кольцо. А как только это делает – режет его на несколько частей кусачками. Хорошее, крепкое такое развлечение. Они уже пропустили по паре на круг по этому поводу. По пути на работу на следующее утро его арестовывают за вождение в пьяном виде. У него отбирают права. Он больше не может ездить на работу в фургончике. Ну и ладно, говорит он. Неделей раньше он уже свалился с крыши и сломал себе большой палец на руке. Лишь вопрос времени, прежде чем он сломает себе шею, говорит он.

Здесь у Фрэнка Мартина он, чтобы просохнуть и прикинуть, как ему вновь поставить свою жизнь на рельсы. Но он здесь не против воли, равно как и я. Нас не запирали. Мы б могли уйти, когда б ни захотели. Но советуют минимум неделю пребывания, а две недели или месяц, как они говорят, «сильно рекомендуются».

Как я говорил, это мой второй раз у Фрэнка Мартина. Когда я пытался подписать чек на заблаговременную оплату недельного пребывания, Фрэнк Мартин сказал:

– Праздники – всегда скверно. Может, вам следует подумать о том, чтобы задержаться на сей раз чуть подольше? Рассчитывайте на пару недель. Пару недель можете? Во всяком случае, подумайте об этом. Прямо сейчас вам ничего решать не нужно, – сказал он. Придержал чек большим пальцем, и я написал на нем свое имя. Затем проводил свою подругу к выходу и сказал ей «до свиданья».

– До свиданья, – сказала она, и ее мотнуло о косяк, а затем на крыльцо.

День к вечеру. Идет дождь. Я перехожу от двери к окну. Отодвигаю штору и смотрю, как она уезжает. Она в моей машине. Она пьяна. Но и я пьян, и ничего тут не поделаешь. Добираюсь до большого кресла, которое у батареи, и сажусь. Некоторые парни отрываются от телевизора. Затем смещаются обратно к тому, что смотрели. Я там просто сижу. Время от времени взглядываю на то, что происходит на экране.

Под вечер передняя дверь с грохотом распахивается, и два здоровенных мужика вводят Дж. П. – это его тесть и шурин, как я выясняю впоследствии. Они провели Дж. П. через всю комнату. Старик его вписал и дал Фрэнку Мартину чек. Потом два эти мужика помогли Дж. П. подняться на второй этаж. Наверное, уложили его в постель. Вскорости старик и второй мужик спустились и направились к выходу. Казалось, им не терпится свалить отсюда побыстрее. Словно дождаться не могли, чтоб умыть от всего этого руки. Я их не упрекал. Какие, к черту, упреки. Не знаю, как сам бы повел себя на их месте.

Полтора дня спустя мы с Дж. П. встречаемся на переднем крыльце. Жмем друг другу руки и переговариваемся о погоде. У Дж. П. приступ трясучки. Мы садимся и закидываем ноги на перила. Откидываемся на спинки, как будто здесь просто отдыхаем себе, как будто можем готовиться к тому, чтоб поговорить о наших охотничьих собаках. Вот тогда-то Дж. П. и начинает свою историю.

Снаружи холодно, но не слишком холодно. Немного пасмурно. Наружу докурить сигару выходит Фрэнк Мартин. Вязаный кардиган застегнут на нем доверху. Фрэнк Мартин маленького роста, коренастый. У него курчавые седые волосы и небольшая голова. Голова его слишком мала для всего остального тела. Фрэнк Мартин сует сигару в рот и стоит, скрестив на груди руки. Сигарой этой он ворочает во рту и оглядывает всю долину. Стоит там, как боксер-профессионал, как тот, кому известен счет.

Дж. П. вновь притихает. В смысле едва дышит. Я швыряю свою сигарету в угольное ведерко и пристально смотрю на Дж. П., который еще больше вжимается в кресло. Дж. П. поднимает себе воротник. Что за чертовня происходит, непонятно мне. Фрэнк Мартин расплетает руки и затягивается сигарой. Дает дыму выпуститься изо рта. Потом задирает подбородок к горкам и говорит:

– На другом краю этой долины раньше было большое поместье Джека Лондона. Вон там, за той зеленой горкой, на которую вы смотрите. Но его прикончил алкоголь. Пускай это послужит вам уроком. Человеком он был лучше любого из нас. Но и он не сумел справиться с дрянью. – Фрэнк Мартин смотрит на то, что осталось от его сигары. Она погасла. Он швыряет ее в ведерко. – Если вам, парни, захочется что-то почитать, пока вы тут, прочтите его книжку «Зов глуши»[25]. Знаете, о чем я? У нас она внутри есть, если захотите что-то почитать. Она про этого зверя, который полупес и полуволк. Конец проповеди, – говорит он, а затем поддергивает штаны и оправляет на себе кардиган. – Я пошел внутрь, – говорит он. – Увидимся за обедом.

– Когда он рядом, я себя каким-то жучком чувствую, – говорит Дж. П. – Мне от него – как жучку. – Дж. П. качает головой. Потом говорит: – Джек Лондон. Вот так имя! Мне бы такое. Вместо того, что у меня.

В первый раз меня сюда привезла жена. Это когда мы еще были вместе, пытались все наладить. Она меня сюда привезла и задержалась на час-другой, наедине разговаривала с Фрэнком Мартином. Потом уехала. На следующее утро Фрэнк Мартин отозвал меня в сторону и сказал:

– Мы можем вам помочь. Если хотите помощи и пожелаете слушать то, что мы говорим. – Но я не знал, могут они мне помочь или нет. Часть меня помощи хотела. Но во мне была и другая часть.

Теперь же меня сюда привезла подруга. Она вела мою машину. Везла нас она через грозу. Всю дорогу мы пили шампанское. Оба мы были пьяны, когда она заехала на здешнюю дорожку. Она собиралась меня высадить, развернуться и снова ехать домой. Ей было чем заняться. Среди прочего назавтра ей нужно было идти на работу. Она была секретаршей. Ничего так работа, в фирме электронных деталей. Кроме того, у нее был языкастый сын-подросток. Мне хотелось, чтобы она сняла себе комнату в городке, переночевала, а потом уже ехала домой. Не знаю, сняла ли она комнату или нет. От нее не было никаких вестей после того, как она провела меня вверх по ступенькам тут на днях, и ввела в кабинет Фрэнка Мартина, и сказала:

– Угадайте, кто тут.

Но я на нее не злился. Перво-наперво у нее не было ни малейшего представления о том, на что она подписывается, когда она сказала, что я могу пожить с ней после того, как моя жена попросила меня уйти. Мне было ее жаль. Жаль мне ее было потому, что за день до Рождества пришли результаты ее мазка из шейки матки, и новости были безрадостные. Ей следовало вернуться к врачу, и как можно быстрее. Такие новости сами по себе достаточная причина, чтоб мы оба начали пить. Поэтому мы что, мы взяли и хорошенько напились. И в Рождество все еще были пьяными. Нам нужно было выйти в ресторан поесть, потому что ей не хотелось готовить. Мы с ней вдвоем и ее сын-подросток развернули какие-то подарки, а потом пошли в этот мясной ресторан рядом с ее квартирой. Я не проголодался. Поел немного супа с горячей булочкой. Под суп выпил бутылку вина. Она тоже немного вина попила. А потом мы взялись за «кровавые мэри». Следующие пару дней я не ел ничего, кроме соленых орешков. Но пил много бурбона. Потом я сказал ей:

– Сладкая моя, думаю, мне лучше собрать вещички. Поеду-ка я лучше назад к Фрэнку Мартину.

Она попробовала объяснить своему сыну, что на какое-то время уедет и ему придется самому добывать себе еду. Но мы были уже в дверях, а этот языкастый пацан заорал на нас. Он вопил:

– Ну вас к черту! Хоть бы вы не вернулись. Хоть бы вы там вообще убились! – Вообразите, каков!

Перед тем как выехать из города, я заставил ее остановиться у лавки спиртного, где купил нам шампанского. Куда-то в другое место мы заехали за пластмассовыми стаканчиками. Потом прихватили ведерко жареной курицы. Выехали мы к Фрэнку Мартину в эту грозу, пили и слушали музыку. Вела она. Я приглядывал за радио и разливал. Мы старались устроить из этого маленький праздник. Но нам было и грустно. Была эта жареная курица, но мы ничего не съели.

Наверное, она добралась домой нормально. Думаю, я бы услышал что-нибудь, если б нет. Но она мне не звонила, и я не звонил ей. Может, она уже узнала какие-то новости о себе. А с другой стороны, может, и нет. Может, то сплошь была ошибка. Может, оказалось, что это чей-то чужой мазок. Но у нее осталась моя машина, а в доме у нее мои вещи. Я знал, что мы с ней еще увидимся.

Тут блямкают в старый колокол с фермы, созывая нас на еду. Мы с Дж. П. встаем с кресел и заходим внутрь. На крыльце все равно уже слишком холодно. Видно, как парит наше дыхание, когда разговариваем.

Утром в канун Нового года я пытаюсь позвонить моей жене. Никто не отвечает. Это ничего. Но даже если б это не было ничего, что я мог тут поделать? Последний раз, когда мы с ней разговаривали по телефону, пару недель назад, мы друг на дружку орали. Я несколько раз ее обозвал.

– Все мозги пропил! – сказал она и бросила трубку туда, где ей самое место.

Но теперь мне хотелось с ней поговорить. Что-то нужно делать с моим барахлом. Мои вещи оставались и у нее в доме.

Один из парней тут разъезжает. В Европу ездит и всякие другие места. Так он говорит, во всяком случае. По делам, говорит. Еще он говорит, что питье свое держит в узде и вообще не понимает, почему он тут у Фрэнка Мартина. Но как он сюда попал, не помнит. Посмеивается над этим – над тем, что не помнит.

– Кого угодно может вырубить, – говорит он. – Ничего это не доказывает. – Он не пьяница – он нам это говорит, и мы слушаем. – Это серьезное обвинение, – говорит он. – От таких разговоров перспективы у хорошего человека могут испортиться. – Говорит, что держался б только за виски с водой, без льда, так его б никогда и не вырубало. Так действует лед, который они в виски подкладывают. – Ты кого в Египте знаешь? – спрашивает он у меня. – Мне там кое-какие имена не помешают.

На новогодний ужин Фрэнк Мартин подает стейк и печеную картошку. Ко мне возвращается аппетит. Съедаю у себя на тарелке все подчистую и мог бы поесть еще. Смотрю на тарелку Крохи. Черт, да он едва к своему притронулся. Стейк его там просто лежит. Кроха теперь не тот прежний Кроха. Бедный гад собирался сегодня вечером быть дома. Собирался сидеть в халате и тапочках перед телевизором, держась с женой за руки. Теперь уезжать он боится. Могу его понять. Один припадок означает, что ты готов к другому. После того как это случилось, Кроха больше не рассказывал никаких дурацких историй о себе. Держался тихо и сам по себе. Я у него спрашиваю, можно ли мне его стейк, и он подталкивает мне свою тарелку.

Кое-кто из нас еще не ложился, сидим вокруг телевизора, смотрим Таймз-сквер, и тут заходит Фрэнк Мартин показать нам торт. Обносит всех нас и каждому показывает. Я знаю, что не он сам его делал. Это просто торт из пекарни. Но все равно же торт. Большой белый торт. Поверху надпись поперек розовыми буквами. Надпись говорит: «С НОВЫМ ГОДОМ – ПО ДНЮ ЗА РАЗ».

– Не хочу я никакого дурацкого торта, – говорит парень, ездящий в Европу и прочие места. – Где шампанское? – говорит он и смеется.

Все мы заходим в столовую. Фрэнк Мартин разрезает торт. Я сижу рядом с Дж. П. Тот съедает два куска и пьет «Коку». Я съедаю один, а другой заворачиваю в салфетку, думая, что на потом.

Дж. П. закуривает сигарету – руки у него больше не дрожат – и рассказывает мне, что утром приезжает его жена, в первый день нового года.

– Это здорово, – говорю я. Киваю. Слизываю глазурь у себя с пальца. – Это хорошая новость, Дж. П.

– Я вас познакомлю, – говорит он.

– Жду с нетерпением, – говорю я.

Мы желаем друг другу спокойной ночи. Говорим «С Новым годом». Я вытираю пальцы салфеткой. Мы жмем друг другу руки.

Я иду к телефону, сую дайм и звоню жене за счет абонента. Но и на сей раз никто не отвечает. Думаю позвонить подруге и уже набираю ее номер, когда соображаю, что на самом деле не хочу с ней разговаривать. Вероятно, она дома и смотрит по телевизору то же самое, что и я сейчас смотрел. В общем, не хочу я с ней говорить. Надеюсь, у нее все в порядке. Но если с ней что-то не так, я не хочу об этом знать.

После завтрака Дж. П. и я выносим кофе на крыльцо. Небо ясное, но холодно так, что нужны свитера и куртки.

– Она меня спросила, надо ли ей везти детишек, – говорит Дж. П. – Я ей сказал, что детей нужно оставить дома. Ты представляешь? Боже мой, да не хочу я, чтоб сюда мои дети приезжали.

Угольное ведерко мы используем как пепельницу. Смотрим через долину туда, где раньше жил Джек Лондон. Пьем еще кофе, и тут с дороги сворачивает эта машина и подъезжает к дому.

– Это она! – говорит Дж. П. Ставит свою чашку рядом с креслом. Встает и спускается по ступенькам.

Я вижу, как эта женщина останавливает машину и ставит ее на ручник. Вижу, как Дж. П. открывает дверцу. Смотрю, как женщина выходит, и вижу, как они обнимаются. Отвожу взгляд. Потом опять смотрю на них. Дж. П. берет ее под руку, и они поднимаются по ступенькам. Эта женщина однажды сломала мужчине нос. У нее двое детей, и от нее много неприятностей, но она любит этого мужчину, который сейчас держит ее под руку. Я встаю с кресла.

– Это мой друг, – говорит Дж. П. своей жене. – Эй, а это Рокси.

Рокси берет меня за руку. Она высокая симпатичная женщина в вязаной шапочке. На ней пальто, толстый свитер и брючки. Припоминаю то, что́ мне рассказывал Дж. П. о дружке и кусачках. Никакого обручального кольца я не вижу. Оно где-то в кучках, наверное. Руки у нее широкие, а на пальцах такие большие костяшки. Вот женщина, которая может сжать кулаки, если придется.

– Я о вас наслышан, – говорю я. – Дж. П. рассказал мне, как вы познакомились. Что-то насчет трубы, сказал Дж. П.

– Да, труба, – говорит она. – Вероятно, он вам еще много чего не рассказал, – говорит она. – Спорить могу, что всего он вам не рассказал, – говорит она и смеется. Потом – дольше утерпеть не может – она проскальзывает рукой вокруг пояса Дж. П. и целует его в щеку. Они направляются к двери. – Приятно с вами познакомиться, – говорит она. – Эй, а он сказал вам, что он лучший трубочист в нашем деле?

– Ладно тебе, Рокси, – говорит Дж. П. Рука его на дверной ручке.

– Он мне сказал, что всему научился у вас, – говорю я.

– Ну, это уж точно правда, – говорит она. Смеется опять. Но так, словно думает о чем-то другом. Дж. П. поворачивает дверную ручку. Рокси кладет свою руку на его. – Джо, а мы можем поехать на обед в город? Разве нельзя тебя куда-нибудь пригласить?

Дж. П. откашливается. Говорит:

– Еще неделя не прошла. – Он снимает руку с дверной ручки и подносит пальцы к подбородку. – Думаю, им бы понравилось, если б я еще немного отсюда никуда не выходил. Можем кофе тут попить, – говорит он.

– Это ничего, – говорит она. Взгляд ее снова перебирается на меня. – Я рада, что Джо завел себе друга. Приятно с вами познакомиться, – говорит она.

Они начинают заходить внутрь. Я знаю, что это глупость, но все равно это делаю.

– Рокси, – говорю я. И они останавливаются в дверях и смотрят на меня. – Мне удачи нужно, – говорю я. – Без шуток. Поцелуй бы и мне не помешал.

Дж. П. опускает взгляд. Он все еще держится за ручку, хотя дверь открыта. Крутит ручку туда и сюда. Но я не спускаю с нее глаз. Рокси ухмыляется.

– Я больше не трубочистка, – говорит она. – Уже много лет. Разве Джо вам не сказал? Но конечно, я вас поцелую, само собой.

Она подходит. Берет меня за плечи – а человек я крупный – и засаживает мне в губы этот поцелуй.

– Каково? – говорит она.

– Здорово, – говорю я.

– Не за что, – говорит она. Все еще держит меня за плечи. Смотрит мне прямо в глаза. – Удачи, – говорит она, а потом меня отпускает.

– Позже увидимся, кореш, – говорит Дж. П. Открывает дверь до конца, и они входят внутрь.

Я сажусь на передние ступеньки и закуриваю. Смотрю, что делает моя рука, потом задуваю спичку. У меня трясучка. Началось сегодня утром. Сегодня утром мне хотелось чего-то выпить. Угнетает это, но я ничего не сказал Дж. П. Стараюсь отвлечься умом на что-нибудь другое.

Я думаю о трубочистах – все то, что слышал от Дж. П., – и тут почему-то начинаю думать о том доме, в котором однажды жили мы с женой. Трубы в том доме не было, поэтому даже не знаю, отчего я про него сейчас вспомнил. Но помню этот дом и как мы прожили в нем всего несколько недель, когда однажды утром я услышал шум снаружи. Стояло воскресное утро, и в спальне еще было темно. Но в окно спальни проникал такой бледный свет. Я прислушался. Слышно было, как что-то царапается о стену дома. Я вскочил с постели и пошел смотреть.

– Боже мой! – говорит жена, садясь на кровати и стряхивая волосы с лица. А потом начинает смеяться. – Это мистер Вентурини, – говорит она. – Я забыла тебе сказать. Он говорил, что придет сегодня дом красить. Рано. До жары. Я об этом совсем забыла, – говорит она и смеется. – Ложись назад, милый. Это всего лишь он.

– Минуточку, – говорю я.

Отталкиваю штору от окна. Снаружи этот старик в белой робе стоит рядом со своей приставной лестницей. Над горами только начинает показываться солнце. Мы со стариком глядим друг на друга. Это правда наш домохозяин – этот старикан в белой робе. Но роба для него слишком велика. И побриться ему не повредит. А лысую голову ему прикрывает такая бейсболка. Черт бы побрал, думаю я, ну и чудик же этот старикан. И меня окатывает волной счастья, что я не он – что я – это я и я внутри этой спальни со своей женой.

Он дергает большим пальцем в сторону солнца. Делает вид, будто смахивает пот со лба. Дает мне понять, что времени у него не так-то много. Старый пердун ухмыляется. Вот тут-то я понимаю, что я голый. Опускаю взгляд на самого себя. Снова смотрю на него и пожимаю плечами. Чего он ждал?

Моя жена смеется.

– Давай же, – говорит он. – Ложись в постель. Сейчас же. Сию минуту. Возвращайся в постель.

Я отпускаю штору. Но продолжаю стоять у окна. Вижу, как старикан сам себе кивает, словно говорит: «Давай, сынок, ложись опять. Я понимаю». Тянет себя за козырек бейсболки. Затем приступает к делу. Подхватывает ведро. Принимается взбираться по лестнице.

Я откидываюсь спиной на ступеньку позади и забрасываю ногу на ногу. Может, сегодня попозже опять попробую позвонить жене. А потом позвоню выяснить, что с подругой. Но я не хочу, чтобы трубку снял ее языкастый пацан. Если я и впрямь позвоню, надеюсь, он будет где-нибудь делать то, что бы он там ни делал, когда его нет дома. Пытаюсь вспомнить, читал ли я когда-нибудь что-нибудь Джека Лондона. Вспомнить не могу. Но был его рассказ, который я читал в старших классах, «Собрать костер»[26] назывался. Замерзает этот парень на Юконе. Вообразите – он в самом деле замерзнет до смерти, если не сумеет развести костер. С костром он сумеет высушить себе носки и прочее и согреться.

Костер он разжигает, но потом с тем что-то случается. На него падает снег с ветки. И он гаснет. А холодает. Наступает ночь.

Из кармана я достаю какую-то мелочь. Сперва попробую жену. Если ответит, пожелаю ей счастливого Нового года. Но и всё. О деле заговаривать не стану. Не буду повышать голос. Даже если она что-то заведет. Она у меня спросит, откуда я звоню, и мне придется сказать. Про новогодние решения ничего ей говорить не стану. Этого никак в шутку не обратить. А когда поговорю с ней, позвоню своей подруге. Может, ей позвоню первой. Просто мне придется понадеяться, что трубку не снимет ее пацан. «Алло, сладенькая, – скажу я, когда она ответит. – Это я».

Перевод М. Немцова

Поезд[27]

Джону Чиверу[28]

Женщину звали мисс Дент, и чуть раньше тем вечером она держала мужчину под дулом. Вынудила его опуститься на землю и умолять сохранить ему жизнь. Пока на глаза у мужчины наворачивались слезы, а пальцы его хватали листья, она держала его на мушке револьвера и рассказывала ему всякое о себе. Старалась заставить его понять, что нельзя топтать чувства других людей.

– А ну тихо! – говорила ему она, хотя мужчина лишь вкапывался пальцами в землю и немножко дергал ногами от страха. Когда она договорила, когда сказала ему все, что могла придумать, – поставила ногу ему на затылок и впихнула его лицом в грязь. Затем положила револьвер в сумочку и ушла назад на станцию.

Она сидела на лавке в пустом зале ожидания с сумочкой на коленях. Касса была закрыта; вокруг никого. Даже стоянка у станции пуста. Она упокоила взгляд на больших часах на стене. Ей хотелось перестать думать о мужчине и о том, как он вел себя с ней после того, как добился того, чего хотел. Но она знала, что еще долго будет помнить тот звук, какой издал он носом, когда опустился на колени. Она сделала вдох, закрыла глаза и прислушалась, нет ли поезда.

Дверь зала ожидания открылась. Мисс Дент посмотрела в ту сторону на двоих вошедших. Одним был старик с седыми волосами и в шейном платке из белого шелка; второй – пожилая женщина, накрашенная, с тенями для глаз и помадой, в трикотажном платье цвета розы. Вечером похолодало, но ни на ком из них не было пальто, а старик был необут. Они остановились в дверях, похоже поразившись, что кто-то сидит в зале ожидания. Постарались держаться так, будто ее присутствие там их не разочаровало. Женщина что-то сказала старику, но мисс Дент не уловила того, что именно сказала женщина. Пара вошла в зал. Мисс Дент показалось, что от них исходит какое-то возбуждение, словно они только что сбежали откуда-то в большой спешке и еще не сумели отыскать способ об этом поговорить. Возможно, подумала мисс Дент, они еще и перепили. Женщина и седой старик посмотрели на часы, как будто те могли что-то сообщить им об их положении и подсказать, что делать дальше.

Мисс Дент тоже перевела взгляд на часы. В зале ожидания не было ничего, сообщавшего бы, когда поезда приходят и уходят. Но она была готова ждать сколько потребуется. Знала, что, если прождет достаточно долго, поезд появится, и она сможет на него сесть, и он увезет ее из этого места.

– Добрый вечер, – сказал мисс Дент старик. Произнес он это, подумала та, как будто стоял обычный летний вечер, а сам он был важным стариком, обутым и в вечернем костюме.

– Добрый вечер, – сказала мисс Дент.

Женщина в трикотажном платье посмотрела на нее так, что расчет явно был на то, чтобы мисс Дент поняла: женщина недовольна тем, что обнаружила ее в зале ожидания.

Старик и женщина расположились на скамье через проход прямо напротив мисс Дент. Та посмотрела, как старик чуть поддернул брючины на коленях, а затем закинул ногу на ногу и принялся покачивать ногой в носке. Из кармана рубашки он вытащил пачку сигарет и мундштук. Вставил в него сигарету и поднял руку к карману рубашки. Затем сунул ту же руку в карман брюк.

– У меня огня нет, – сказал он женщине.

– Я не курю, – сказала женщина. – Я бы решила, что, если тебе что-то обо мне известно, уж это ты знаешь. Если очень нужно закурить, у нее может найтись спичка. – Женщина вздела подбородок и резко глянула на мисс Дент.

Но та покачала головой. Сумочку она прижала к себе поближе. Колени держала вместе, а пальцами стискивала сумочку.

– Значит, поверх всего прочего еще и спичек нет, – сказал седой старик. Еще раз проверил карманы. Потом вздохнул и вытащил сигарету из мундштука. Втолкнул ее обратно в пачку. Сигареты и мундштук положил обратно в карман рубашки.

Женщина заговорила на языке, которого мисс Дент не понимала. Решила, что это может быть итальянский, потому что пулеметные слова звучали как те, которыми, как она слышала в каком-то фильме, пользовалась София Лорен.

Старик покачал головой.

– Я не успеваю, знаешь. Ты слишком быстро для меня говоришь. Тебе нужно помедленней. Тебе нужно говорить по-английски. Я не успеваю за тобой, – сказал он.

Мисс Дент разжала хватку на сумочке и переложила ее с колен рядом на скамью. Пристально посмотрела на застежку сумочки. Она точно не знала, как ей следует поступить. Зал ожидания маленький, и ей очень не хотелось резко вставать и куда-то пересаживаться. Взгляд ее переместился на часы.

– Никак не могу оправиться от этой кучки психов там, – сказала женщина. – Уму непостижимо! Этого просто не передать словами. Боже мой! – Женщина произнесла это и покачала головой. Откинулась на спинку скамьи, словно вымоталась. Подняла взгляд и коротко уставилась в потолок.

Старик взял пальцами шелковый шейный платок и принялся рассеянно потирать материю. Расстегнул на рубашке пуговицу и заправил платок внутрь. Казалось, он думает о чем-то другом, пока женщина не умолкала.

– Мне эту девочку жаль, – сказала женщина. – Бедняжка совсем одна в доме, где полно придурков и гадюк. Только ее мне и жалко. И ей же придется за все расплачиваться! Никому из них больше. Уж точно не этому дебилу, которого они зовут Капитаном Ником! Он ни за что не отвечает. Только не он, – сказала женщина.

Старик поднял взгляд и обвел им зал ожидания. Сколько-то посмотрел на мисс Дент.

Та глянула ему за плечо и в окно. Там виднелся высокий фонарный столб, свет его сиял на пустую стоянку. Руки она сцепила на коленях и попробовала удержать внимание на собственных делах. Но не могла не слышать того, что говорили те люди.

– Я тебе вот что могу сказать, – сказала женщина. – Забота моя распространяется только на девочку. Кому есть дело до всего остального этого племени? Все их существование сводится лишь к café au lait[29] да сигаретам, к их драгоценному швейцарскому шоколаду и тем чертовым ара. Ничего больше для них ничего не значит, – сказала женщина. – Какое им дело? Если я больше никогда не увижу эту публику, туда им и дорога. Понимаешь меня?

– Конечно понимаю, – сказал старик. – Разумеется. – Обе ноги он поставил на пол, а затем задрал себе на колено другую ногу. – Но теперь из-за этого не изводись, – сказал он.

– «Не изводись», говорит он. Посмотрел бы на себя в зеркало? – сказала женщина.

– За меня не беспокойся, – сказал старик. – Со мной бывало и что похуже, а я еще тут. – Он тихонько хохотнул и покачал головой. – Не беспокойся за меня.

– Как я могу не беспокоиться за тебя? – сказала женщина. – Кто еще о тебе побеспокоится? Эта женщина с сумочкой станет беспокоиться за тебя? – сказала она, умолкнув ровно настолько, чтобы свирепо глянуть на мисс Дент. – Я не шучу, amico mio[30]. Ты посмотри на себя! Боже мой, если б не было столько забот и без того, у меня бы случился нервный срыв прямо сейчас. Скажи мне, кто еще станет беспокоиться за тебя, если я не побеспокоюсь? Это серьезный вопрос. Ты же столько всего знаешь, – сказала женщина, – так ответь мне.

Седой старик поднялся на ноги, а потом сел снова.

– Просто не беспокойся за меня, – сказал он. – Беспокойся за кого-нибудь другого. Беспокойся за девочку и Капитана Ника, если хочешь беспокоиться. Ты была в другой комнате, когда он сказал: «Я не всерьез, но я в нее влюблен». То были его точные слова.

– Я так и знала, что будет нечто подобное! – воскликнула женщина. Она сжала пальцы и поднесла руки к вискам. – Знала, что ты мне что-то такое скажешь! Но меня и не удивляет. Нет, отнюдь. Горбатого могила исправит. Совершенно справедливо. Век живи – век учись. Но когда же ты проснешься, старый ты дурень? Ответь-ка мне, – сказала ему она. – Ты что, как тот мул, которому сперва нужно двинуть оглоблей по лбу? O Dio mio![31] Почему ж ты не сходишь и не посмотришь на себя в зеркало? – сказала женщина. – И погляди при этом хорошенько.

Старик встал со скамьи и подошел к питьевому фонтанчику. Одну руку заложил за спину, повернул рукоять и склонился попить. Затем выпрямился и промокнул подбородок тылом ладони. Обе руки заложил за спину и принялся прохаживаться по залу ожидания, как будто по променаду.

Но мисс Дент видела, что глаза его обшаривают пол, пустые скамьи, пепельницы. Она поняла, что он ищет спички, и ей стало жаль, что их у нее нет.

Женщина повернулась следить за перемещением старика. Возвысила голос и сказала:

– «Жареные куры Кентаки» на Северном полюсе! Полковник Сандерз[32] в шубе и валенках. Тут-то всему и хана! Дальше некуда!

Старик не ответил. Он продолжал свой обход зала и остановился у переднего окна. Постоял у него, заложив руки за спину, и посмотрел на пустую стоянку снаружи.

Женщина повернулась к мисс Дент. Подергала за материю своего платья подмышкой.

– Когда мне захочется в следующий раз посмотреть домашнее кино про Пойнт-Бэрроу, Аляска, и его аборигенов, американских эскимосов, я об этом попрошу. Боже мой, это было бесценно! Некоторые люди готовы пуститься на что угодно. Некоторые попробуют извести своих врагов скукой. Но вам самой там нужно было оказаться. – Женщина пылко глянула на мисс Дент, словно бросала ей вызов ей возразить.

Мисс Дент взяла сумочку и положила на колени. Посмотрела на часы, которые шли, казалось, очень медленно, если вообще шли.

– Не очень-то вы разговорчивы, – сказала мисс Дент женщина. – Но я бы поспорила, вы б могли много чего сказать, если бы кто-то вас завел. Могли бы, нет? Но вы хитрюга. Вам бы лучше сидеть, стиснув свой чопорный ротик, пока другие болтают, себя не помня. Я права? Тихий омут. Вас так зовут? – спросила женщина. – Как вас называют?

– Мисс Дент. Но вас я не знаю, – сказала мисс Дент.

– И я уж точно, к черту, вас не знаю! – сказала женщина. – Не знаю вас, и знать мне вас неинтересно. Сидите там и думайте, что вам заблагорассудится. Это ничего не изменит. А вот я знаю, что думаю, и думаю я, что это смердит!

Старик покинул свое место у окна и вышел наружу. Когда минуту спустя он вернулся, у него в мундштуке горела сигарета, и настроение, казалось, улучшилось. Плечи свои он на ходу расправил, а подбородок выставил вперед. Подсел к женщине.

– Я спички нашел, – сказал он. – Там и лежали, целая книжка рядом с обочиной. Должно быть, кто-то выронил.

– По сути, тебе повезло, – сказала женщина. – И это плюс в твоем положении. Я всегда это про тебя знала, даже если больше никто этого не понимал. – Женщина посмотрела на мисс Дент и сказала: – Девушка, я бы поспорила, что вам в этой жизни досталось проб и ошибок. Знаю, что досталось. Мне это подсказывает выражение вашего лица. Но говорить об этом вы не намерены. Валяйте, значит не говорите. Пускай мы будем говорить. Но вы станете старше. И тогда вам будет о чем поговорить. Погодите, когда до моих лет доживете. Или до его, – сказала женщина и ткнула большим пальцем в сторону старика. – Боже упаси. Но к вам такое придет. Не спеша, но придет. И вам не придется за этим охотиться. Само вас найдет.

Мисс Дент встала со скамьи, прихватив сумочку, и подошла к фонтанчику. Попила и обернулась посмотреть на них. Старик докурил. Вытащил то, что осталось от сигареты, из мундштука и уронил под скамью. Пристукнул мундштуком о ладонь, дунул в него и вернул в карман рубашки. Теперь и он обратил все свое внимание на мисс Дент. Впился в нее взглядом и ждал вместе с женщиной. Мисс Дент собралась с тем, чтобы заговорить. Она точно не знала, с чего начать, но подумала, что начать стоит с того, что у нее в сумочке револьвер. Возможно, она им даже скажет, что раньше тем же вечером чуть не убила человека.

Но в тот миг они услышали поезд. Поначалу – гудок, затем лязг, тревожный колокол, когда на перекрестке опустились шлагбаумы. Женщина и седой старик встали со скамьи и двинулись к выходу. Старик открыл дверь спутнице, а потом улыбнулся и проделал пальцами небольшое движение, чтобы мисс Дент вышла перед ним. Держа сумочку перед собой у самой блузки, та проследовала наружу за женщиной постарше.

Поезд дунул в гудок еще раз, сбавляя ход, а затем постепенно остановился перед станцией. Свет на кабине машиниста мотался взад-вперед по рельсам. Два вагона, составлявшие этот маленький поезд, были хорошо освещены, поэтому троим на перроне легко было видеть, что поезд почти пуст. Но их это не удивило. В этот час их удивляло видеть в поезде вообще кого бы то ни было.

Несколько пассажиров в вагонах выглядывали наружу из-за стекол и считали странным, что на перроне обнаружились эти три человека, готовые сесть в поезд в такое время ночи. Что за дело могло их сюда привести? В такой час людям следует думать о том, чтобы ложиться в постель. Кухни в домах на склонах за вокзалом были чисты и прибраны; посудомойки давно завершили свои циклы, все расставлено по местам. В детских спальнях горели ночники. Несколько девочек-подростков могут все еще читать романы, пальцы их покручивают локоны за этим занятием. Но телевизоры уже выключались. Мужья и жены занимались собственными приготовлениями к ночи. С полдюжины пассажиров, самих по себе сидевших в двух вагонах, смотрели через стекло и не понимали ничего про троих на перроне.

Они видели, как по ступенькам поднялась и вошла в вагон сильно накрашенная пожилая женщина в трикотажном платье оттенка розы. За нею – женщина помоложе, в летней блузке и юбке, она сжимала в руках сумочку. За ними следом в поезд вошел старик, который двигался медленно и держался с достоинством. У старика были седые волосы и шейный платок из белого шелка, но обуви на нем не было. Пассажиры, само собой, допустили, что трое севших в поезд – все вместе; и были почти уверены, что, каковы б ни были дела этой троицы нынче вечером, к счастливому своему завершению они не пришли. Но пассажиры за свою жизнь видали и что поразнообразнее. Мир полон всевозможных дел, как все они хорошо знали. Это, быть может, не так уж и плохо, как могло бы оказаться. Поэтому они едва уделили еще хоть одну мысль троице, продвинувшейся по проходу и рассевшейся по местам: женщина и седой старик рядом друг с дружкой, молодая женщина со своей сумочкой – в нескольких сиденьях позади них. Вместо этого пассажиры глазели на вокзал и возвращались к мыслям о собственных делах – к тому, что занимало их до остановки на этой станции.

Кондуктор взглянул дальше вдоль рельсов. Потом глянул назад, в ту сторону, откуда пришел поезд. Поднял руку с фонарем, подал сигнал машинисту. Тот этого только и ждал. Он повернул регулятор и нажал на рычаг. Поезд двинулся вперед. Поначалу ехал медленно, но постепенно стал набирать скорость. Ехал он все быстрее, пока вновь не разогнался по темным просторам, и его яркие вагоны отбрасывали свет на железнодорожную насыпь.

Перевод М. Немцова

Лихорадка[33]

Карлайл оказался в беде. Ему было трудно все лето, начиная с июня, когда от него ушла жена. Но приходящая няня понадобилась ему лишь недавно, когда до начала занятий в средней школе, где он преподавал, оставалось несколько дней. До этого обязанности няни выполнял он сам. Не отходил от детей ни днем, ни ночью. Их мать, как он им объяснил, отправилась в длительное путешествие.

Первой няней, которую он взял, оказалась толстая девица девятнадцати лет по имени Дебби; она сказала, что выросла в большой семье и малыши ее любят. Дебби назвала несколько фамилий людей, которые могли бы дать ей рекомендацию, и записала их адреса карандашом в блокноте. Карлайл взял листок, сложил его и сунул в карман рубашки. Сказал, что завтра ему надо в школу, поэтому пусть она утром и приходит. Она сказала; «Ладно».

Он понимал, что жизнь его вступает в новую фазу. Айлин ушла, когда он еще проставлял ученикам годовые отметки. Объявила, что уезжает в Южную Калифорнию, где начнет новую жизнь. Она уехала с Ричардом Хоупсом, коллегой Карлайла по школе. Этот Хоупс преподавал драматическое искусство, а заодно вел занятия по стеклодувному делу; судя по всему, отметки ученикам он выставил заранее, быстренько собрал вещички и вместе с Айлин покинул город. Теперь, когда мучительно трудное лето осталось позади и наступал новый учебный год, Карлайл понял наконец, что без приходящей няни ему не обойтись. Первые его попытки успеха не принесли, и, когда он уже почти потерял надежду, ему подвернулась эта Дебби.

Поначалу Карлайл радовался, что она согласилась у него работать. Он вверил ей и дом, и детей, точно это была его родственница. Так что винить ему, кроме себя и собственного легкомыслия, было некого, когда несколько дней спустя он приехал из школы раньше обычного и обнаружил перед домом чей-то автомобиль. С зеркала заднего вида свисала пара меховых игральных кубиков. В палисаднике, к своему изумлению, Карлайл обнаружил собственных детей – чумазых, в запачканной одежде; они играли с большой собакой, которой ничего не стоило откусить ребенку руку. Его сынишка Кит икал и имел заплаканный вид. Дочь Сара, увидев вылезавшего из машины отца, тоже захныкала. Оба сидели на траве, а собака лизала им руки и лица. Когда Карлайл подошел к детям, пес зарычал, но все же немного отступил. Карлайл взял Кита и Сару под мышки и понес к парадной двери. В доме орал проигрыватель – от его рева дрожали стекла.

Трое молодых парней, сидевших в гостиной у кофейного столика, разом вскочили на ноги. На столике стояли бутылки с пивом, в пепельнице дымились недокуренные сигареты. С пластинки орал Род Стюарт. На диване, рядом с четвертым парнем, сидела, поджав под себя ноги, толстуха Дебби. Она молча уставилась на вошедшего Карлайла, будто не веря своим глазам. Кофточка на ней была расстегнута, пальцы рук сжимали сигарету. Табачный дым и музыка заполнили все пространство гостиной. Толстуха и ее дружок поспешно поднялись с дивана.

– Подождите, мистер Карлайл, я все объясню, – сказала Дебби.

– Нечего тут объяснять, – отрезал Карлайл. – Проваливайте ко всем чертям. Все. Пока я сам вас не вышвырнул. – Он крепче прижал к себе детей.

– Вы должны мне за четыре дня, – сказала толстуха, стараясь застегнуть на себе кофточку. Пока она теребила пуговицы, с сигареты, по-прежнему торчавшей у нее между пальцами, сыпался пепел. – Сегодняшний день не в счет. За сегодня вы мне не должны. Мистер Карлайл, все не так, как вам могло показаться. Они просто заехали послушать вот эту пластинку.

– Не надо ничего объяснять, Дебби, – сказал он и опустил детей на ковер. Но они продолжали жаться к нему, разглядывая чужих людей.

Дебби смотрела на них с удивлением, точно впервые увидела, и медленно качала головой.

– Вон отсюда, черт вас возьми! Сию же минуту! Ну? Все! Вон!

Он подошел к парадной двери и отворил ее. Парни двигались нарочито медленно. Не спеша собрали бутылки с пивом и вразвалку зашагали к выходу. Пластинка Рода Стюарта все еще играла. Один из парней сказал:

– Это моя пластинка.

– Забирай. – Карлайл сделал шаг в сторону парня и остановился.

– Только без рук, ладно? – сказал тот. – Без рук. – Он подошел к проигрывателю, поднял звукосниматель и снял пластинку. Диск продолжал крутиться.

У Карлайла дрожали руки.

– Если вы сейчас же не уберете с дороги машину, я вызову полицию. – От гнева его мутило и даже голова кружилась. Перед глазами плыли круги.

– Слышь, дядя, мы уходим, понятно? – сказал тот парень. – Уходим.

Гуськом они прошли мимо него к выходу. На улице девица споткнулась, потом, пошатываясь, пошла к машине. Карлайл видел, как она остановилась и закрыла лицо руками. Один из парней подтолкнул ее сзади и назвал по имени. Она отняла руки от лица и забралась на заднее сиденье.

– Сейчас папа переоденет вас в чистое, – сказал Карлайл детям. Он старался говорить спокойно. – Только сначала помоемся. А потом пойдем есть пиццу. Как вы насчет пиццы?

– А где Дебби? – спросила Сара.

– Ушла.

Вечером, уложив детей спать, Карлайл позвонил своей приятельнице Кэрол, с которой вместе работал в школе, и рассказал, что приключилось с няней:

– Прихожу домой, а дети в палисаднике с собакой. Громадный пес, с волка ростом. А няня – в доме, с компанией каких-то балбесов. Врубили Рода Стюарта на полную и пиво жрут, а дети на улице, играют с чужой собакой. – Говоря эти слова, Карлайл зажал виски пальцами свободной руки.

– О господи, – сказала Кэрол. – Миленький, мне так тебя жалко.

Ее голос звучал неясно. Карлайл представил ее у телефона. Она имела привычку держать трубку во время разговора не у рта, а у подбородка. Он уже не раз замечал это за ней. Привычка Кэрол вызывала у него глухое раздражение. Кэрол спросила, не приехать ли ей сейчас к нему. Она готова приехать. Да-да, она приедет. Вызовет няню и приедет. Она хочет приехать, и нечего ему стесняться участия близкого человека… Кэрол работала секретарем у директора школы, где Карлайл преподавал изобразительное искусство. С мужем она развелась, осталась с ребенком – десятилетним неврастеником, которому отец дал имя Додж – в честь своего автомобиля.

– Не надо, справлюсь, – сказал Карлайл. – Но все равно спасибо. Спасибо, Кэрол. Дети, правда, уже легли, но сегодня мне как-то не совсем удобно принимать гостей.

Она не настаивала.

– Миленький, мне жаль, что так нескладно у тебя получилось. Но я понимаю, тебе хочется сегодня побыть одному. С этим тоже надо считаться. Увидимся завтра в школе.

Она не вешала трубку, ожидая, что он скажет еще что-нибудь.

– Надо же, вторая няня за неделю, – сказал он. – С ума сойти можно.

– Голубчик мой, не падай духом. Что-нибудь придумаем. В ближайший выходной я помогу тебе подыскать человека. Все будет хорошо, вот увидишь.

– Еще раз спасибо. Спасибо за готовность помочь. Знаешь, такие люди, как ты, большая редкость.

– Спокойной ночи, Карлайл.

Когда Кэрол повесила трубку, он с сожалением подумал, что сказал ей совсем не те слова, какие следовало. Никогда в жизни он не разговаривал так, как сейчас. Их отношения не были любовными, он не стал бы так их называть, но она ему нравилась. Она понимала, что ему сейчас трудно, и ничего не требовала.

Весь первый месяц после отъезда Айлин в Калифорнию Карлайл практически не отходил от детей, во всяком случае пока они бодрствовали. Повлияло ли на него потрясение, вызванное изменой жены, но оставлять детей одних он решительно не хотел. Женщины его тогда не интересовали, и он полагал, что вряд ли когда-нибудь снова заинтересуют. Ему казалось, что он носит по кому-то траур. И дни, и ночи он проводил с детьми. Еду готовил ради них – у самого аппетита не было. Стирал и гладил их одежду, возил их за город, где они рвали цветы и ели сэндвичи, завернутые им дома в пергаментную бумагу. Вместе они ездили в супермаркет, где Карлайл предлагал детям выбирать то, что им нравится. Часто ходили либо в парк, либо в библиотеку, либо в зверинец, где бросали уткам кусочки черствого хлеба. Вечером, перед сном, Карлайл читал им – Эзопа, Ганса Христиана Андерсена, братьев Гримм.

«А когда мама приедет?» – спрашивал кто-нибудь из них, недослушав сказку.

«Скоро, – отвечал он. – На днях. Слушайте дальше».

Он дочитывал сказку до конца, целовал их и выключал свет. Когда они засыпали, он бродил по комнатам со стаканом в руке, убеждая себя, что Айлин рано или поздно вернется. А через минуту уже твердил: «Я не желаю больше тебя видеть. Я никогда тебе этого не прощу, стервозная тварь!» А еще через минуту беззвучно шептал: «Вернись, любовь моя, пожалуйста, вернись. Я люблю тебя, ты мне очень нужна. И малышам тоже». Этим летом порой случалось, что он так и засыпал у телевизора, и когда пробуждался, то видел перед собой белый как снег экран. Тогда ему казалось, что если его когда-нибудь и заинтересует женщина, то очень не скоро. Засиживаясь допоздна перед телевизором с книгой или журналом, которые так и оставались нераскрытыми, он часто думал об Айлин. Вспоминал ее ласковый смех и то, как она ему массировала ладошкой шею, если он жаловался на боли. В такие минуты ему хотелось плакать. Он думал: «Господи, и может же с человеком такое случиться!»

Незадолго до истории с Дебби, когда прошли первые приступы отчаяния, он позвонил в бюро по найму прислуги и сообщил, кто и на каких условиях ему требуется. Служащий все записал и обещал позвонить. Он объяснил Карлайлу, что желающих работать одновременно прислугой и няней найти трудно, но все же согласился попробовать. За несколько дней до заседания педагогического совета, на котором Карлайл должен был присутствовать, он позвонил в бюро еще раз. Ему ответили, что утром к нему кого-нибудь пришлют.

Этим «кем-нибудь» оказалась тридцатипятилетняя тетка в растоптанных башмаках и очень волосатая. Она поздоровалась с ним за руку и выслушала, не задав о детях ни одного вопроса и даже не спросив, как их зовут. Он провел ее в садик за домом к игравшим там малышам. Она поглядела на них с минуту, но так ничего и не сказала. Когда она наконец улыбнулась, Карлайл заметил, что у нее не хватает одного зуба. Сара отложила в сторону цветные мелки, подошла к отцу и, ухватив его за руку, уставилась на незнакомую тетку. Кит тоже поглядел на нее, но потом снова занялся рисованием. Карлайл попросил извинения за беспокойство и сказал, что сообщит о своем решении.

Днем он ездил в супермаркет и увидел прикрепленную к доске объявлений карточку с надписью, гласящей, что некая женщина ищет место приходящей няни. Имена людей, которые могли бы рекомендовать ее, будут названы по первому требованию. Карлайл позвонил по номеру, указанному на карточке, и ему ответила Дебби, та самая толстуха.

В течение лета Айлин прислала детям несколько открыток, писем и фотографий, а также собственные рисунки пером, которые сделала за то время, что находилась в отъезде. Карлайлу она тоже писала; в своих многословных, бестолковых письмах она просила, чтобы он отнесся к этому делу (так и написала: «к этому делу») с пониманием, заявив при этом, что она счастлива. Счастлива. Будто личное счастье для человека – это все, подумал Карлайл. Она писала, что если он говорит правду, уверяя ее в своей любви (она ведь тоже его любит, это действительно так, пусть он об этом не забывает), то поймет ее и примет вещи такими, какие они есть. «Узы, скрепленные долгом, порвать невозможно», – писала она. Карлайл так и не понял до конца, что имела в виду Айлин: их отношения или свою новую жизнь в Калифорнии. Слово «узы» ему было ненавистно. Или она считает, что они с Карлайлом заключили некий деловой союз? Видно, Айлин не в своем уме, если болтает такой вздор, думал он. Он еще раз перечитал это место, скомкал письмо и выбросил.

Но через несколько часов одумался, извлек его из мусорного ведра и положил вместе с другими ее письмами и открытками в коробку, стоявшую в его шкафу на полке. В одном из конвертов была ее фотография – Айлин в шляпе с изогнутыми полями и в купальнике. Там же хранился ее карандашный рисунок, выполненный на листке плотной бумаги: на берегу реки, прикрывая руками глаза и опустив плечи, стоит женщина в просвечивающем платье. Карлайл предположил, что это изображена сама Айлин и поза ее должна выражать глубокую скорбь по поводу случившегося. В колледже она изучала изобразительное искусство и, давая согласие быть его женой, предупредила, что не намерена зарывать свой талант в землю. Карлайл ответил, что вовсе не хочет, чтобы она его зарывала. Таков ее долг перед самой собой, сказал он. Долг перед ними обоими. В те дни они любили друг друга. Он был убежден, что любили. Не мог и представить себе, что сможет полюбить кого-нибудь другого так же сильно, как любил ее. И чувствовал, что и она его любит. И вот через восемь лет супружества Айлин ушла. «По зову таланта», – написала она ему потом.

Поговорив с Кэрол, он заглянул в комнату, где спали дети. Затем прошел на кухню и налил себе выпить. Хотел было позвонить Айлин, рассказать ей об истории с няней, но передумал. Разумеется, ее телефон и адрес у него были. Но звонил за все время только один раз, а писем вообще не писал. Отчасти потому, что растерялся, оставшись один с детьми, отчасти же потому, что был зол и чувствовал себя уязвленным. Однажды, еще в начале лета, изрядно выпив, он не побоялся показаться смешным и позвонил. К телефону подошел Ричард Хоупс. «Привет, Карлайл, – сказал Ричард таким тоном, будто они по-прежнему были приятелями. Потом, словно опомнившись, добавил: – Минутку, хорошо?» И позвал к телефону Айлин.

«Как дела, Карлайл? – спросила она. – Как ребята? Расскажи о себе». Он ответил, что ребята здоровы. Не дав ему договорить, она заявила: «Они-то здоровы, я знаю. Сам-то ты как?» Потом стала уверять его, что впервые за долгие годы ее голова в порядке. Ей хотелось знать, как там его голова и его карма. Она уже изучала его карму и уверена, что скоро та переменится к лучшему. Карлайл слушал, с трудом веря своим ушам. Потом сказал: «У меня больше нет времени, Айлин», – и повесил трубку. Минуту спустя телефон зазвонил, но он не подошел. Когда звонки прекратились, он снял трубку и не вешал до тех пор, пока не закончил приготовления ко сну.

И вот сейчас у него снова появилось желание позвонить ей, но он боялся. Он все еще скучал по ней и хотел бы поделиться своими переживаниями. Жаждал услышать ее ласковый, спокойный голос – не ту маниакальную чушь о карме, которую слышал несколько месяцев назад; но он опасался, что если наберет сейчас номер, то к телефону опять подойдет Ричард Хоупс. А уж его-то голос Карлайлу совсем не хотелось слышать. Ричарда, прослужившего в одной с ним школе три года, Карлайл считал когда-то в некотором смысле приятелем. Хотя бы потому, что обедал вместе с ним в преподавательской столовой и беседовал о Теннесси Уильямсе и фотографиях Ансела Адамса. Но если бы даже трубку взяла Айлин, разговор она, возможно, снова повела бы об его карме.

И вот, пока он сидел со стаканом в руке, стараясь вспомнить, каково это – быть женатым и обладать женщиной, телефон зазвонил сам. Он снял трубку и услышал характерные шумы на линии. Еще до того как Айлин заговорила, Карлайл догадался, что это она.

– А я как раз о тебе думал, – сказал Карлайл и в тот же миг пожалел об этом.

– Я так и знала, Карлайл. И я о тебе думала. Поэтому и позвонила.

Он вздохнул. А она ведь вправду сходит с ума. В этом, по крайней мере, он не сомневался.

– Слушай, – продолжала Айлин. – Я ведь знаю, что дела там у тебя неважнецкие, потому и звоню. Не спрашивай откуда, но знаю. Мне, право, очень жаль, Карлайл. Но я, собственно, вот что хотела сказать: тебе ведь требуется приличная женщина, которая убирала бы в доме и за детьми заодно присматривала? Так вот, такая есть, и живет она рядом. Впрочем, ты, может, уже кого-то нашел? Хорошо, если так. Тогда, значит, все в порядке. Но если вопрос еще актуален, есть подходящая женщина, которая когда-то работала у матери Ричарда. Мы с Ричардом об этом говорили, и он взялся помочь. Знаешь, что он сделал? Ты меня слушаешь? Он позвонил своей матери, у которой эта женщина работала экономкой. Ее зовут миссис Уэбстер. До того как к матери Ричарда переехала ее сестра с дочерью, хозяйством в доме занималась миссис Уэбстер. Ричард узнал у матери ее телефон и сегодня ей позвонил. Сам позвонил. Миссис Уэбстер позвонит тебе сегодня вечером. Или завтра утром. Либо сегодня, либо завтра. Во всяком случае, она намерена предложить тебе свои услуги. Кто знает, может, она тебе и пригодится. Даже если у тебя пока все устроилось. Надеюсь, так оно и есть. Но вдруг она тебе все же понадобится. Понимаешь? Если не сейчас, то потом. Идет? Ну, как там ребята? Что они делают?

– Дети в порядке, Айлин, – сказал он. – Сейчас они спят.

Может, сказать ей, что каждый вечер они плачут и зовут ее, да так и засыпают в слезах? Или, наоборот, сказать правду – сказать, что за последние несколько недель они ни разу даже о ней и не вспомнили? Впрочем, лучше не говорить ничего.

– Я уже звонила тебе сегодня, да занят был телефон. Сказала Ричарду, что ты, наверное, со своей подружкой разговариваешь. – Айлин хохотнула. – Думай о чем-нибудь веселом. Что-то грустный у тебя голос.

– Мне некогда, Айлин. – Он собрался положить трубку, но она продолжала говорить:

– Передай Киту и Саре, что я люблю их. Скажи, что посылаю им новые рисунки. Скажи непременно. Пусть не забывают, что их мама – художница. Правда, пока что не знаменитая, но не в этом дело. Все-таки художница. Важно, чтоб они об этом не забывали.

– Хорошо, я передам, – пообещал Карлайл.

– Привет от Ричарда.

Карлайл мысленно повторил «привет», но вслух ничего не сказал. Ведь это слово ровным счетом ничего не значит.

– Спасибо, что позвонила. Что рекомендовала мне эту женщину.

– Миссис Уэбстер?

– Да. Ну, мне пора кончать. Хочу сберечь твои деньги.

Айлин засмеялась.

– А что деньги? Деньги мало что значат. Всего лишь средство обмена. Есть вещи поважнее денег. Впрочем, ты и сам это знаешь.

Он держал трубку перед собой и смотрел на ту ее часть, из которой доносился голос Айлин.

– Поправятся твои дела, Карлайл. Уверена, что поправятся. Может, ты думаешь, что я свихнулась? Так помни же.

«Что я должен помнить? – с тревогой спросил себя Карлайл. – Или я невнимательно слушал и что-нибудь пропустил?» Он снова поднес трубку ближе ко рту:

– Спасибо, Айлин, что позвонила.

– Нам надо общаться, – сказала Айлин. – Сохранять все каналы связи. Думаю, самое худшее позади. У нас обоих. Мне ведь тоже досталось. Но мы оба возьмем от жизни то, что нам положено взять, и от этого в конечном счете станем сильнее.

– Спокойной ночи, – сказал он и повесил трубку.

Некоторое время смотрел на телефон. Ждал, что зазвонит опять. Но не дождался. Однако часом позже звонок все же раздался. Он взял трубку.

– Мистер Карлайл. – Это был голос пожилой женщины. – Мы с вами незнакомы. Я миссис Джим Уэбстер. Меня просили позвонить вам.

– Миссис Уэбстер? Ах да. – Карлайл вспомнил, что именно об этой женщине говорила ему Айлин. – Миссис Уэбстер, можете вы прийти сюда завтра утром? Пораньше. Часов в семь?

– Конечно, – ответила женщина. – Я приду ровно в семь. Скажите свой адрес.

– Надеюсь, я могу на вас положиться, – сказал Карлайл.

– Да, вы можете на меня положиться.

– Вы не представляете, как это для меня важно.

– Будьте покойны, – заверила его миссис Уэбстер.

Утром, когда зазвонил будильник, ему не хотелось открывать глаза и расставаться со сновидением. Снилась ему какая-то ферма. И водопад. Незнакомый ему человек шел по дороге, неся что-то в руках. Возможно, корзинку с едой для пикника. В этом сне не было ничего тревожного. Наоборот, он вызывал ощущение покоя и благополучия.

Наконец он повернулся на кровати и стукнул наугад по будильнику, чтобы заставить его замолчать. Полежал еще немного. Потом встал, сунул ноги в шлепанцы и пошел на кухню приготовить кофе.

Он побрился и надел костюм. Налил себе кофе, закурил и сел за стол. Дети еще спали. Но минут через пять он поставит на стол коробки с кукурузными хлопьями, глубокие тарелки с ложками, разбудит их и позовет завтракать. Он не очень-то верил, что женщина, звонившая накануне вечером, утром и вправду появится, как обещала. Он решил подождать до пяти минут восьмого, а потом позвонить в школу, отпроситься на один день, взять справочник и серьезно заняться поисками надежной прислуги.

Он поднес было ко рту чашку с кофе, но в этот момент услышал, как на улице что-то прогромыхало. Поставив чашку на стол, он выглянул в окно. Перед домом стоял пикап, его мотор, работавший на холостом ходу, сотрясал кузов. Карлайл подошел к парадной двери, открыл ее и помахал рукой. Пожилая женщина помахала ему в ответ и вылезла из кабины. Карлайлу было видно, как водитель пикапа наклонился и голова его скрылась под щитком. Машина судорожно вздохнула еще раз и замерла.

– Мистер Карлайл? – спросила женщина, медленно приближаясь к нему по дорожке. В руке у нее была объемистая сумочка.

– Здравствуйте, миссис Уэбстер. Входите. А это ваш муж? Позовите его. Я только что приготовил кофе.

– Не беспокойтесь. У него свой термос.

Карлайл пожал плечами и, придержав дверь, пропустил ее в дом. Они обменялись рукопожатием. Миссис Уэбстер улыбнулась. Карлайл кивнул. Они прошли дальше на кухню.

– Значит, вы хотите, чтоб я сегодня же и приступила?

– Сейчас разбужу детей, – сказал он. – Познакомлю вас с ними, а уж потом отправлюсь в школу.

– Это было бы неплохо. – Миссис Уэбстер оглядела кухню. Поставила сумочку рядом с сушилкой.

– Ну так я схожу за ними. Мы быстро.

Минуты через две он привел детей. Оба они были еще в пижамах. Сара спросонок терла глаза. Кит был свеж и бодр.

– Это Кит, – объяснил Карлайл, – а это моя Сара. – Не выпуская руки дочери, он повернулся к миссис Уэбстер. – Надо, чтобы кто-то заботился о них. Понимаете, нам нужен человек, на которого можно было бы положиться. В этом все и дело.

Миссис Уэбстер подошла к детям. Застегнула на пижаме Кита нижнюю пуговицу. Убрала с лица Сары волосы. Малыши не противились.

– Не волнуйтесь, ребятки, – сказала она. – Все будет хорошо, мистер Карлайл. Мы прекрасно поладим. Только дайте нам пару дней, чтобы мы привыкли друг к другу. Ну, раз я остаюсь, надо сказать об этом мистеру Уэбстеру. Просто помашите ему из окна.

Миссис Уэбстер занялась детьми. Карлайл подошел к окну и отодвинул штору. Старик пил кофе из крышки термоса и разглядывал дом из кабины пикапа. Карлайл помахал рукой, и тот помахал ему в ответ. Карлайл смотрел, как он опускает стекло кабины и выплескивает остатки кофе из крышки термоса. Потом он снова скрылся под приборным щитком, – Карлайл представил себе, как он соединяет руками какие-то провода, – и через минуту пикап зарычал и затрясся. Старик включил передачу и уехал.

Карлайл отвернулся от окна.

– Я рад, миссис Уэбстер, что вы здесь.

– Я тоже, мистер Карлайл. А теперь отправляйтесь-ка на работу, а не то опоздаете. Ни о чем не беспокойтесь. У нас все будет хорошо. Верно, ребятки?

Дети кивнули. Кит держался рукой за подол ее платья. Большой палец другой руки он засунул в рот.

– Благодарю вас, – сказал Карлайл. – Право, теперь я чувствую себя в сто раз лучше.

Он потряс головой и расплылся в улыбке. Целуя на прощание детей, он почувствовал, как в груди набухает ком. Сказав миссис Уэбстер, в котором часу вернется, он надел пальто, снова попрощался и вышел из дому. Впервые за несколько месяцев ему стало чуть легче. Он включил радио и, пока ехал в школу, слушал музыку.

На первом уроке, по истории искусств, он слишком затянул показ слайдов с византийской живописью. Долго и подробно рассуждал о колористике и составных элементах темы, об эмоциональной силе и сообразности изображаемого духу времени. Описывая предполагаемую социальную среду того или иного безымянного художника, он так увлекся, что некоторые нетерпеливые ученики начали шаркать ногами и покашливать. В итоге они успели пройти лишь треть материала, предусмотренного учебным планом. Уже прозвенел звонок, а Карлайл все еще говорил.

На втором уроке, по акварельному рисунку, он чувствовал себя, против обыкновения, спокойным и сосредоточенным.

– Вот так, вот так, – объяснял он, направляя руку ученика. – Водить кистью надо без нажима, едва касаясь бумаги. Чуть-чуть. Вот так. Понятно? – Карлайл и сам удивлялся своему открытию. – Тут вся сила в оттенках, – говорил он, легонько сжимая пальцы Сью Колвин и водя ее кистью. – Надо работать над своими ошибками до тех пор, пока они не начнут казаться частью замысла. Понятно?

Стоя в очереди за обедом в преподавательской столовой, он заметил впереди себя Кэрол. Она расплачивалась с кассиршей. Карлайл с нетерпением расплатился сам и бросился догонять Кэрол. Она уже успела пройти половину зала. Он подхватил ее под руку и подвел к свободному столику возле окна.

– Господи, Карлайл! Что с тобой? – воскликнула Кэрол, когда они сели. Лицо ее пылало. – Ты видел, как на нас посмотрела миссис Сторр? Все теперь догадаются. – Отхлебнув глоток чая со льдом, она поставила стакан на стол.

– К черту миссис Сторр, – сказал Карлайл. – Послушай-ка, что я скажу, дорогуша. Сегодня я чувствую себя в тысячу раз моложе, чем вчера. Будто гора с плеч.

– Что случилось? Говори же, Карлайл. – Она отодвинула блюдце с фруктовым салатом на край подноса и посыпала сыром спагетти. Но есть не стала, а выжидательно смотрела на него. – Я слушаю, ну?

Он рассказал ей о миссис Уэбстер. И даже об ее муже. О том, как тот возился под щитком с проводами, чтобы завести машину. Рассказывая, Карлайл съел кашу из саго, после чего принялся за хлеб. Нечаянно выпил из стакана Кэрол весь чай.

– Ты ненормальный, Карлайл, – сказала она, кивая на тарелку с макаронами, к которым он еще не притронулся.

Он покачал головой.

– Ей-богу, это здорово, Кэрол. Еще ни разу за все лето я не чувствовал себя так хорошо. – Он понизил голос: – Приезжай ко мне сегодня вечером, ладно?

Он коснулся под столом ее колена. Она опять покраснела. Подняв голову, оглядела столовую: никто вроде бы не обращал на них внимания. Она быстро кивнула. Потом под столом коснулась его руки своей.

Возвратившись из школы, Карлайл обнаружил, что дома полный порядок, на детях все чистое. Кит и Сара на кухне, встав на табуреты, помогали миссис Уэбстер делать имбирное печенье. Волосы Сары, скрепленные сзади заколкой, уже не лезли ей в глаза.

– Папа! – радостно, в один голос воскликнули дети.

– Здравствуйте, Кит и Сара. Миссис Уэбстер, я…

Но она не дала ему договорить.

– Время мы провели прекрасно, мистер Карлайл. – Миссис Уэбстер вытерла пальцы о фартук. Это был старый фартук Айлин с вышитыми на нем голубыми ветряными мельницами. – Ребята у вас просто золото. Очень хорошие, замечательные дети.

– У меня нет слов…

Карлайл постоял немного около сушилки для посуды, наблюдая, как Сара вырезает из теста кружочки. Пахло имбирем и ванилью. Он снял пиджак и сел за стол. Ослабил узел галстука.

– Сегодня мы еще знакомились, – сказала миссис Уэбстер. – А на завтра у нас другие планы. Я думаю, мы сходим в парк. Пока погода позволяет.

– Прекрасная мысль, – одобрил Карлайл. – Очень хорошо. Отлично. Да и вам полезно, миссис Уэбстер.

– Поставлю в духовку печенье, а там и мистер Уэбстер подъедет. Я ведь, как вы сказали, до четырех? Я велела ему приехать в четыре.

Карлайл кивнул. Сердце его таяло от радости.

– А вам сегодня звонили, – сообщила она, подходя с месильным тазом к мойке. – Миссис Карлайл.

– Миссис Карлайл?

– Да. Я назвалась, но она, по-моему, совсем не удивилась тому, что я здесь. Она еще немного с детьми поговорила.

Карлайл взглянул на Кита и Сару, но те и не думали прислушиваться к их разговору, продолжая раскладывать на противне кружочки из теста.

– Она просила передать вам… – продолжала миссис Уэбстер. – Сейчас, сейчас… Я записала на бумажке, но думаю, что и так вспомню. Да. «Передайте ему… – то есть это вам я должна передать, – как аукнется, так и откликнется». Кажется, я не спутала. Она сказала, что вы поймете.

Карлайл смотрел на нее во все глаза. С улицы донесся рокот автомобиля мистера Уэбстера.

– А вот и мистер Уэбстер. – Она сняла фартук. Он кивнул. – Значит, завтра в семь?

– Чудесно, – сказал он. – Еще раз благодарю.

В тот вечер он выкупал детей, одел в пижамы и почитал им книжку. Послушал, как они читают молитву, подоткнул одеяла и выключил свет. Времени было около девяти. Он приготовил себе выпивку и включил телевизор. С улицы донесся шум подкатившей к дому машины Кэрол.

Часом позже, когда они лежали в постели, зазвонил телефон. Он выругался, но не встал и не взял трубку. Телефон продолжал звонить.

– Может, что-нибудь важное, – сказала она, садясь на кровати. – А вдруг это моя няня? Она знает этот номер.

– Это жена, – сказал Карлайл. – Можешь не сомневаться. С ума сходит баба. Скоро совсем рехнется. Я не возьму трубку.

– Ладно, мне все равно пора ехать, – сказала Кэрол. – Милый, мне так хорошо с тобой было. – Она погладила его по щеке.

К середине первой четверти учебного года миссис Уэбстер проработала у него уже почти полтора месяца. За это время жизнь его претерпела немало перемен; он, например, начал привыкать к мысли о том, что Айлин уехала, причем уехала, как он теперь понимал, навсегда, и уже не питал иллюзий, что все поправится. Лишь в поздние ночные часы – ночью Кэрол с ним не было – он мучился сознанием того, что не может избавиться от своей любви к Айлин и все еще горюет о случившемся. Но в целом его жизнь, как и жизнь детей, текла беспечально; благодаря заботам миссис Уэбстер они прямо-таки расцветали. По заведенному в последнее время порядку, она готовила обед и к приходу Карлайла из школы доставала тот из духовки горячим. Уже при входе в дом он вдыхал ароматы, доносившиеся из кухни, и видел, как дети в столовой помогают миссис Уэбстер накрывать на стол. Время от времени он спрашивал миссис Уэбстер, согласна ли она поработать у него дополнительно в субботу. Она соглашалась, но только не с утра. Утренние часы по субботам ей нужны самой, да и о мистере Уэбстере позаботиться надо, объясняла она. Когда выпадали такие субботы, Кэрол оставляла своего Доджа на попечение миссис Уэбстер, и они уезжали обедать в какой-нибудь загородный ресторан. Ему казалось, что он заново начинает жить. Хотя от Айлин не было ни звонков, ни писем уже полтора месяца, он понял неожиданно для себя, что больше не испытывает ни гнева, ни горечи, вспоминая ее.

В школе они почти уже прошли искусство Средневековья – осталась только готика. Курс Возрождения начинался еще не скоро, во всяком случае после рождественских каникул. В это самое время Карлайл заболел. Под утро заложило грудь и разболелась голова. Руки и ноги сделались ватными. Когда он двигался, все вокруг плыло. Проснувшись в воскресенье в таком состоянии, он подумал, что надо бы позвонить миссис Уэбстер, попросить ее приехать и увезти куда-нибудь детей. Малыши вели себя хорошо, приносили ему сок и газировку. Но он не мог за ними присматривать. К утру следующего дня он так расхворался, что ему хватило сил лишь на то, чтобы добраться до телефона и сообщить начальству, что заболел. Женщине, взявшей трубку, он назвал свое имя, школу, в которой служит, предмет, который преподает, и характер заболевания. Посоветовал пригласить на время своего отсутствия Мела Фишера. Фишер был художник. Три-четыре дня в неделю, по шестнадцать часов подряд, он писал маслом абстрактные картины, но никому их не продавал и даже не показывал. Карлайл с ним дружил.

– Позовите Мела Фишера, – сказал Карлайл женщине, слушавшей его на другом конце провода. – Фишера, – шепотом повторил он.

Он лег в постель, закутался в одеяла и задремал. Сквозь сон услышал, как на улице зарокотал мотор пикапа и потом, дав обратную вспышку, умолк. Через некоторое время за дверью спальни раздался голос миссис Уэбстер:

– Мистер Карлайл?

– Да, миссис Уэбстер. – Он не узнал собственного голоса. Не поднимая век, сказал: – Заболел я. Позвонил в школу. Сегодня полежу.

– Ясно, – сказала она. – Не беспокойтесь, я обо всем позабочусь.

Немного погодя, лежа в полусне, он услышал, как вроде бы открылась и закрылась передняя дверь. Он прислушался. Из кухни доносился тихий мужской голос. Кто-то выдвинул из-за стола стул. Потом раздались голоса детей. А несколько позже – он не мог определить точно, сколько времени прошло, – к двери его спальни подошла миссис Уэбстер и спросила:

– Мистер Карлайл, не вызвать ли врача?

– Не надо, обойдется и так, – ответил он. – Думаю, это всего лишь сильная простуда. Но мне что-то жарко. Наверно, слишком тепло укрылся. Да и в доме духотища. Может, выключите отопление? – Сказал и почувствовал, что снова впадает в забытье.

Потом услышал, как в гостиной дети разговаривают с миссис Уэбстер. «Пришли они или, наоборот, уходят? – спросил он себя. – И какой сегодня день?»

Он снова задремал. Но звуки открывающейся двери разбудили его. У постели появилась миссис Уэбстер. Она положила руку ему на лоб.

– Да вы весь горите, – сказала она. – У вас температура.

– Ничего, поправлюсь. Мне бы только побольше поспать. Да и отопление надо бы выключить. Будьте добры, пожалуйста, дайте мне аспирина – ужасно болит голова.

Миссис Уэбстер вышла, оставив дверь спальни открытой. Было слышно, как бормочет телевизор.

– Сделай потише, Джим, – попросила она.

Тотчас стало тише, и Карлайл заснул. Но сон его длился недолго, потому что в спальне вдруг снова возникла миссис Уэбстер с подносом в руках. Она присела на край его кровати. Он стряхнул с себя сонливость и попробовал сесть. Она подсунула ему под спину подушку.

– Примите вот это, – сказала она и протянула ему таблетки. – И запейте. – В другой руке она держала стакан с фруктовым соком. – А еще я принесла вам манную кашу. Вы должны поесть. Вам это полезно.

Он взял в рот аспирин и выпил сок. Кивнул головой. Но веки его сомкнулись сами собой. Он опять готов был заснуть.

– Мистер Карлайл.

Он открыл глаза.

– Я не сплю. Извините. – Он немного выпрямился. – Мне жарко, только и всего. Который час? Половина девятого?

– Чуть больше половины десятого.

– Половины десятого, – повторил он.

– А теперь я покормлю вас кашей. Откройте рот. Шесть ложек, не больше. Вот первая. Открывайте. Поедите, и вам будет легче. А потом будете спать. Съедите всю кашу и спите сколько угодно.

Он съел с ее помощью кашу и попросил еще сока. Вдоволь напившись, вытянулся на кровати. Уже засыпая, чувствовал, что она накрывает его еще одним одеялом.

Проснулся он за полдень. О том, что день уже наступил, он догадался по слабому свету, проникавшему через окно. Протянув руку, он немного отодвинул штору: солнца не видно, все небо заволокло тучами. Он медленно поднялся с постели, нащупал ногами шлепанцы и надел халат. Придя в ванную, посмотрелся в зеркало. Умылся и принял еще аспирина. Вытерся полотенцем и прошел в гостиную.

За обеденным столом, накрытым газетой, сидела миссис Уэбстер и помогала детям лепить из глины фигурки. Несколько странных существ с длинными шеями и выпученными глазами они уже успели слепить. Фигурки напоминали не то жирафов, не то динозавров. Миссис Уэбстер подняла глаза.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

Карлайл опустился на диван, откуда ему хорошо были видны дети, сидевшие вместе с миссис Уэбстер за столом.

– Спасибо, лучше. Немного лучше. Голова, правда, все еще болит, и жар не совсем прошел. – Он коснулся лба тылом кисти. – Но все же лучше. Да-да, лучше. Спасибо, что помогли мне утром.

– Дать вам еще чего-нибудь? – спросила миссис Уэбстер. – Фруктового сока, чая? Думаю, что можно и кофе, но чай, наверно, лучше. А полезней всего фруктовый сок.

– Нет-нет, спасибо. Вот только посижу здесь немножко. Надоело лежать. Небольшая слабость, а так ничего. Миссис Уэбстер!

Она посмотрела на него вопросительно.

– Сегодня утром я вроде бы слышал голос мистера Уэбстера, он и правда заходил? Вы не подумайте, я очень рад. Просто мне жаль, что я так с ним еще и не познакомился.

– Да, это был мой муж, – подтвердила она. – Он тоже хотел познакомиться с вами. Вот я и позвала его в дом, да только день мы выбрали неудачный: вы захворали. Я было хотела рассказать вам о наших с мужем планах, но оказалось, что сегодня не время.

– О каких планах? – с тревогой спросил он, и у него екнуло сердце.

Она покачала головой:

– Потом. Это не к спеху.

– О чем рассказать? – спросила Сара. – О чем рассказать?

– Да, о чем? – подхватил Кит.

Оба они, перестав лепить, ждали ответа.

– Погодите, дети, – сказала миссис Уэбстер и встала из-за стола.

– Миссис Уэбстер, миссис Уэбстер! – закричал Кит.

– Видишь ли, малыш, мне нужно было поговорить с твоим папой. Но папа сегодня болен. Поэтому успокойся и займись-ка лучше своей глиной. Да поторопись, не то Сара налепит фигурок больше твоего.

Она направилась в гостиную, и в этот момент зазвонил телефон. Карлайл дотянулся до столика, стоявшего рядом с диваном, и взял трубку.

Как и раньше, услышав знакомое попискивание в проводах, он догадался, что это Айлин.

– Да, – сказал он. – Слушаю.

– Карлайл, я узнала, и не спрашивай как, что тебе сейчас плохо. Захворал? И Ричард мой тоже. Что-то с ним непонятное. Желудок ничего не принимает. Уже неделю не ходит на репетиции этого своего спектакля. Мне приходится заменять его и вместе с помощником режиссера вчерне отрабатывать сцены. Но я вовсе не поэтому тебе звоню. Расскажи, как вы там живете.

– Да нечего и рассказывать-то. Болею. Загрипповал немного. Но уже поправляюсь.

– А записи свои не бросил?

Вопрос Айлин поразил его. Несколько лет назад он говорил ей, что ведет записи. Не дневник, настаивал он, а записи. Словно это что-нибудь объясняло. Но ни разу не показывал ей, да и сам не притрагивался к ним уже больше года. И успел про них забыть.

– Потому что, пока болеешь, записывать особенно полезно. Что чувствуешь, о чем думаешь. Например, что за мысли у тебя в голове. Не забывай, что болезнь – это в некотором роде откровение, она позволяет понять, что значат для человека здоровье и благополучие. Многое объясняет. Записывай. Понимаешь? Когда выздоровеешь, не вредно будет прочесть, что записал, и узнать, что это за откровение. Потом прочтешь, когда болезнь пройдет. Колетт так и делала. Когда у нее случалась лихорадка.

– Кто? О ком ты говоришь?

– Колетт. Французская писательница. Да знаешь ты ее. У нас в доме была ее книга. «Жижи»[34] или что-то в этом роде. «Жижи» я не читала, зато читала другие. С тех пор как живу здесь. Мне Ричард посоветовал. У Колетт есть одна книжица о том, какие у нее возникали мысли и ощущения, когда у нее был жар[35]. Иногда температура у нее была сорок градусов. Иногда меньше. Может, бывала и выше сорока, но когда она ее мерила, то больше сорока градусов термометр не показывал. И вот, когда температура у нее поднималась, она делала свои записи. И все фиксировала. Я правду говорю. Попробуй и ты записывать. Может, что-нибудь и получится. – Айлин хихикнула, хотя причин для веселья, по мнению Карлайла, не было. – По крайней мере, получишь почасовую историю своей болезни. На память о прошлом. Будет что вспомнить потом. Сейчас у тебя неприятности, а ты возьми и обрати их в нечто полезное.

Он прижал пальцы к виску и закрыл глаза. Но Айлин не вешала трубку и ждала, пока он что-нибудь скажет. Но что он мог ей ответить? Он был уверен, что она не в своем уме.

– Господи, Айлин, – произнес он наконец. – Я просто не знаю, что и сказать. Право, не знаю. И мне пора в постель. Спасибо, что позвонила.

– Пустяки. Нам нельзя не общаться. Поцелуй за меня малышей. Передай, что я люблю их. Вот и Ричард шлет тебе привет. Хотя сам лежит пластом.

– Будь здорова, – сказал Карлайл, повесил трубку и прижал ладони к щекам.

Ему вдруг вспомнилась толстая девица, которую он прогнал тогда: идя к машине, она так же закрывала лицо руками. Он опустил руки и посмотрел на миссис Уэбстер, которая наблюдала за ним.

– Надеюсь, не дурные вести, – сказала она. Потом взяла стул и села ближе к дивану.

Карлайл помотал головой.

– Ну и слава богу, – сказала миссис Уэбстер. – Это хорошо. Так вот, мистер Карлайл. Сейчас не самый удачный момент для разговора… – Она бросила взгляд на детей: те по-прежнему сидели за столом, склонившись над своей лепкой. – Но поскольку говорить-то все равно скоро придется, а дело касается вас и ваших детей, и вы уже на ногах, то я уж скажу сейчас. Мы с Джимом уезжаем. Нам надо как-то поправить свои дела. Я думаю, вы поймете. Мне трудно говорить с вами на эту тему. – Она покачала головой.

Карлайл медленно кивнул. Значит, она от них уходит. Он сразу догадался, что разговор пойдет именно об этом. Он вытер лицо рукавом халата.

– Сын Джима от первого брака, – продолжала миссис Уэбстер, – его зовут Боб, ему сорок лет, позвонил вчера и позвал нас к себе в Орегон. У него там ферма – норок разводит, и мы можем помогать ему. Джим будет заниматься норками, а я – стряпать, покупать продукты, убираться в доме и все такое. Для нас это удача. Сыты будем, своя крыша над головой и еще немного денег. И мне уже не надо будет беспокоиться о завтрашнем дне. Надеюсь, вы меня понимаете? А сейчас Джим не у дел. На прошлой неделе ему исполнилось шестьдесят два. Он уже довольно давно без работы. Сегодня утром для того и приходил сюда, чтобы самому объясниться, я ведь собиралась заранее вас предупредить. Мы полагали… я полагала, что при Джиме мне будет легче вам это сказать. – Она выждала немного, думая, что Карлайл что-нибудь ответит, но тот молчал. – Эту неделю я у вас доработаю. Если надо будет, то задержусь еще на пару дней, но больше не могу. Право, нам надо уезжать, так что придется вам пожелать нам удачи. Потому что едем-то мы на своем драндулете, а как на нем доберешься до самого Орегона? Жаль мне, однако, будет расставаться с этими малышами. Очень уж хорошие ребята.

Видя, что Карлайл сидит не двигаясь и молчит, она пересела к нему на диван и коснулась рукой его рукава.

– Мистер Карлайл?

– Я понимаю, – произнес он наконец. – Не скрою, с тех пор как вы появились в этом доме, моя жизнь и жизнь детей сильно переменилась. – Приступ головной боли заставил его зажмуриться. – Голова разламывается, – сказал он. – Мочи нет.

Миссис Уэбстер потрогала его лоб рукой.

– Температура у вас все еще держится, надо сбить. Принесу еще аспирина. Я ведь пока здесь, так побуду у вас за доктора.

– Моя жена советует мне записывать свои ощущения во время болезни, – сказал Карлайл. – Считает, что неплохо бы описать состояние человека, которого трясет лихорадка. Чтобы потом прочесть. И обрести некое откровение. – Карлайл криво усмехнулся. На глаза ему навернулись слезы. Он вытер их ладонью.

– Ну так я схожу за аспирином и соком, а потом пойду погулять с детьми, – сказала миссис Уэбстер. – Как видно, лепка им уже наскучила.

Но Карлайл задержал ее, боясь остаться один. Ему хотелось выговориться перед ней. Он откашлялся:

– Миссис Уэбстер, выслушайте меня. Мы с женой долгое время любили друг друга – любили так, как никто на свете. И этих вот малюток – тоже. Думали… уверены были, что вместе и состаримся. И не сомневались, что будем делать то, что нам нравится, и жить рука об руку. – Он покачал головой. В эту минуту ему казалось, что нет ничего печальнее того, что отныне всё они будут делать врозь.

– Хорошо, хорошо, – сказала миссис Уэбстер и погладила его руку.

Карлайл выпрямился и заговорил опять. А дети между тем подошли к дивану. Миссис Уэбстер погрозила им пальцем и прижала его к губам. Карлайл подумал: «Пусть и они послушают. Их это тоже касается». Дети, казалось, поняли, что от них требуют тишины, и, усевшись у ног миссис Уэбстер, даже сделали вид, будто внимательно слушают. Спустя же минуту стали валяться на ковре и хихикать. Но миссис Уэбстер строго посмотрела на них, и они утихли.

Карлайл продолжал говорить. Сначала ему мешала боль в голове, к тому же как-то неловко было сидеть в пижаме перед этой пожилой женщиной, которая терпеливо его слушает. Но потом боль прошла, и он почувствовал себя непринужденней. Свой рассказ он начал с середины – с того времени, как на свет появились их дети. Но затем вернулся к той поре, когда Айлин было восемнадцать, а ему девятнадцать, когда оба они были влюблены, просто сгорали от любви.

Он перестал вытирать лоб. Облизал пересохшие губы.

– Продолжайте, – сказала миссис Уэбстер. – Мне это все понятно. Говорите, говорите, мистер Карлайл. Иногда это на пользу. Надо иногда человеку высказать то, что наболело. Да и мне интересно вас послушать. И вы душу облегчите. Один раз и со мной нечто похожее случилось, вроде того, что вы о себе рассказываете. Любовь. Вот она какая.

Дети так на ковре и заснули. Кит держал большой палец во рту. Карлайл все еще продолжал говорить, когда в дверь постучали: это был мистер Уэбстер, он приехал за женой.

– Присядь, Джим, – сказала миссис Уэбстер. – Не будем спешить. Продолжайте, мистер Карлайл.

Карлайл кивнул старику, тот кивнул в ответ и принес из столовой стул. Поставил его рядом с диваном, сел, вздохнул, снял с головы кепи и с усталым видом закинул ногу на ногу. Но как только Карлайл заговорил, опустил ногу на пол. Дети проснулись и, сев на ковре, стали озираться по сторонам. К этому времени Карлайл уже выговорился и умолк.

– Ну вот и славно, – сказала миссис Уэбстер. – Молодчина. У вас хорошая закваска. И у нее, то есть у миссис Карлайл, тоже. Помните об этом. Все у вас будет хорошо, дайте лишь срок.

Она встала и сняла фартук. Мистер Уэбстер тоже встал и надел кепи.

Карлайл проводил их до двери, все обменялись рукопожатиями.

– До свидания, – сказал Джим Уэбстер и приложил руку к козырьку.

– Желаю вам удачи, – сказал Карлайл.

Миссис Уэбстер сказала, что утром она придет как обычно.

– Отлично! – произнес Карлайл таким тоном, словно уладил важное дело.

Пожилая чета осторожно прошла по дорожке и уселась в грузовичок. Голова Джима Уэбстера нырнула под щиток. Миссис Уэбстер обернулась и помахала Карлайлу рукой.

Стоя у окна и глядя им вслед, он понял: что-то в нем оборвалось. И это «что-то» имеет отношение к Айлин и к его предшествующей жизни. Махал ли он ей, Айлин, когда-нибудь на прощание рукой? Конечно, махал, он знает точно, что махал, только запамятовал. Но он понимал, что это уже прошлое, и чувствовал, что найдет в себе силы смириться с разлукой. Он был уверен, что их совместная жизнь сложилась именно так, как он только что рассказывал. Но она, эта жизнь, уже прошла. И все же память об этой безвозвратно утраченной жизни – как бы он ни отказывался этому верить – станет теперь частью его самого. Точно так же, как память обо всем остальном, что ему довелось пережить.

Он еще раз поднял руку вслед отъезжавшему пикапу. Видел, как пожилые супруги, трогаясь с места, откинулись немного назад. Потом опустил руку и возвратился к детям.

Перевод К. Чугунова

Уздечка[36]

Значит, этот старый универсал с миннесотскими номерами заезжает на парковку перед окном. Впереди мужчина и женщина, сзади два мальчика. На дворе июль, жара за сто[37]. У них загнанный вид. В машине висит одежда; сзади кучей чемоданы, ящики и все такое. Потом мы с Харли сложили вместе, что узнали, и поняли: это все, что осталось, когда банк забрал их дом, их пикап, их трактор, сельхозтехнику и коров.

Прибывшие сидят с минуту, словно собираясь с духом. Кондиционер у нас в квартире работает во всю мочь. Харли сейчас за домом, косит траву. Мужчина и женщина совещаются, потом выходят и шагают к нашей передней двери. Я поправляю прическу и жду, чтобы позвонили второй раз. Иду к двери, чтобы впустить их.

– Ищете квартиру? – говорю я. – Заходите, тут прохладно.

Провожу их в гостиную. Дела я веду в гостиной. Здесь я собираю квартплату, выдаю квитанции и беседую с желающими к нам вселиться. Еще я делаю прически. Я зову себя стилистом. Так у меня написано на карточках. Я не люблю слово «парикмахер». Оно старомодное. В углу гостиной стоит кресло и еще сушуар, который можно подтащить к спинке кресла. И раковина, Харли ее поставил для меня несколько лет назад. Рядом с креслом столик, а на нем всякие журналы. Журналы старые. Многие без обложек. Но пока сидишь под сушуаром, будешь смотреть на что угодно.

Мужчина представляется:

– Меня зовут Холиц.

Он говорит, что женщина – его жена. Но она не хочет на меня смотреть. Она смотрит на свои ногти. Садиться она и Холиц тоже не хотят. Он говорит, что они хотят снять квартиру с мебелью.

– Сколько вас?

Но я просто говорю то же, что всегда. Я знаю, сколько их. Видела двух мальчиков на заднем сиденье. Два и два – это четыре.

– Я, она и дети. Детям тринадцать и четырнадцать, они будут в одной комнате, как всегда.

Она обхватила себя руками и держится за рукава блузки. Оглядывает кресло и раковину, будто сроду такого не видела. Может, и не видела.

– Я делаю прически, – говорю я.

Она кивает. Осматривает мою маранту. На маранте ровно пять листьев.

– Надо бы полить, – говорю я. Подхожу и трогаю лист. – Здесь все не мешало бы полить. Воздух очень сухой. Дождь у нас бывает три раза в год, если повезет. Но вы привыкнете. Мы вот привыкли. Зато у нас везде кондиционеры.

– Сколько за квартиру? – хочет знать Холиц.

Я говорю, и он глядит на жену, чтобы понять, как ей это. Но с тем же успехом он мог бы смотреть на стенку. Жена прячет глаза.

– Наверное, надо посмотреть, – говорит он. Я иду за ключом от семнадцатого номера, и мы выходим на улицу.

Я сначала слышу Харли, потом вижу.

Он появляется в проеме между домами. Идет за газонокосилкой в шортах и футболке, в соломенной шляпе, которую купил в Ногалесе. Так он проводит время: косит траву и делает мелкий ремонт. Мы работаем на компанию, «Фултон-Террас инкорпорейтед». Они владельцы. На случай, когда ломается что-нибудь крупное, кондиционер или что-нибудь с канализацией, нам выдали список телефонов.

Я машу рукой. Иначе нельзя. Харли снимает руку с ручки газонокосилки и сигналит. Потом натягивает шляпу потуже на лоб и снова погружается в свое занятие. Доходит до края газона, поворачивает и начинает двигаться в обратную сторону, к улице.

– Это Харли! – Мне приходится кричать.

Мы заходим в боковую дверь и поднимаемся по лестнице.

– Чем вы занимаетесь, мистер Холиц? – спрашиваю я.

– Он фермер, – говорит она.

– Уже нет.

– В наших местах фермеру делать нечего. – Я говорю не подумав.

– У нас была ферма в Миннесоте. Растили хлеб. Скот, несколько голов. А Холиц знает толк в лошадях. Все, что можно о них знать, он знает.

– Бетти, хватит.

Это первый кусочек картинки. Холиц безработный. Не мое дело, и мне жаль, если так, – потом выясняется, что так оно и есть, – но перед дверью квартиры я должна кое-что сказать.

– Если решите, то первый и последний месяц плюс сто пятьдесят залога.

Я говорю и гляжу вниз на бассейн. Там несколько человек сидят в шезлонгах и кто-то плавает.

Холиц вытирает лицо рукой. Вовсю стрекочет газонокосилка Харли. Дальше – Калье-Верде, по ней несутся машины. Мальчики вылезли из универсала. Один стоит по стойке смирно, ноги вместе, руки по швам. Но, пока я смотрю, он начинает махать руками вверх-вниз и подпрыгивать, словно собирается взлететь. Другой пригнулся с водительской стороны универсала, делает приседания.

Я гляжу на Холица.

– Давайте поглядим, – говорит он.

Поворачиваю ключ, и дверь открывается. Обычная маленькая квартира, с мебелью, две спальни. Все видели десятки таких. Холиц задерживается в санузле, чтобы спустить воду. Стоит и смотрит, пока наполняется бачок. Чуть позже говорит:

– Это может быть наша комната.

Он говорит про спальню с видом на бассейн. На кухне женщина берется за край сушилки для посуды. И смотрит в окно.

– Это бассейн, – говорю я.

Она кивает:

– Мы ночевали в мотелях с бассейнами. Но в одном было слишком много хлорки в воде.

Я жду, что она скажет дальше. Но она молчит. Мне тоже больше ничего в голову не приходит.

– Пожалуй, не будем тратить время. Видимо, берем, – говорит Холиц и смотрит на жену.

На этот раз она смотрит на него в ответ. Кивает. Он выдыхает сквозь зубы. Тут она делает еще кое-что. Начинает щелкать пальцами. Одной рукой все еще держится за край сушилки, а другой щелкает пальцами. Щелк, щелк, щелк, словно подзывает собаку или пытается привлечь чье-то внимание. Потом перестает и проводит ногтями по крышке стола.

Я не знаю, что думать. Холиц тоже. Он переступает с ноги на ногу.

– Пойдем обратно в офис, все подпишем как положено, – говорю я. – Я рада.

Я и впрямь была рада. У нас слишком много пустовало квартир для этого времени года. А новые жильцы с виду порядочные. Им просто не повезло. В этом нет ничего позорного.

Холиц платит наличными – первый месяц, последний и залог в сто пятьдесят. Отсчитывает купюры по пятьдесят долларов, а я смотрю. Гранты США[38], называет их Харли, хотя он такие редко видит. Выписываю квитанцию и выдаю два ключа.

– Располагайтесь.

Он смотрит на ключи. Отдает один ей.

– Итак, мы в Аризоне. Никогда не думала, что увидишь Аризону, а?

Она качает головой. Трогает лист маранты.

– Надо бы полить, – говорю я.

Она отпускает лист и отворачивается к окну. Я подхожу к ней. Харли все еще косит траву. Но теперь уже перед домом. После разговора о фермерстве мне вдруг кажется, что Харли идет за плугом, а не за электрической газонокосилкой «Блэк энд Деккер».

Я смотрю, как выгружают ящики, чемоданы и одежду. Холиц несет какую-то штуку, с которой свисают ремни. Я не сразу понимаю, что это, но потом доходит: уздечка. Не знаю, чем теперь заняться. Ничего не хочется. Поэтому я достаю Грантов из кассы. Только положила и снова достаю. Эти купюры из Миннесоты. Кто знает, где они будут через неделю? Может, в Лас-Вегасе. О Лас-Вегасе я знаю только из телевизора – капля в море. Я представляю себе, как один из Грантов попадает на пляж Вайкики. Ну или куда-то еще. Майами или Нью-Йорк. Новый Орлеан. Я представляю себе, как одна из этих купюр переходит из рук в руки во время Марди-Гра[39]. Они могут попасть куда угодно, и из-за них может случиться что угодно. Я пишу чернилами поперек широкого стариковского лба Гранта свое имя: МАРДЖ. Печатными буквами. И так делаю с каждой. Прямо над густыми бровями. Люди только начнут их тратить, и вдруг замрут и задумаются. Кто эта Мардж? Вот что они спросят себя: кто эта Мардж?

Харли входит с улицы и моет руки в моей раковине. Он знает, что я этого не люблю. Но все равно делает.

– Эти люди из Миннесоты, – говорит он. – Шведы. Далеко от дома забрались.

Он вытирает руки бумажным полотенцем. Хочет, чтобы я рассказала, что знаю. Но я ничего не знаю. Они не похожи на шведов и говорят не как шведы.

– Они не шведы, – говорю я ему. Но он будто не слышит.

– Так чем он занимается?

– Он фермер.

– С ума сойти.

Харли снимает шляпу и кладет на мое кресло. Проводит пальцами сквозь волосы. Смотрит на шляпу и снова надевает. Как будто она к нему приклеена.

– В наших местах фермеру делать нечего. Ты ему об этом сказала? – Харли берет банку газировки из холодильника и садится в свое кресло с откидной спинкой. Берет пульт, нажимает что-то, телевизор шипит и оживает. Харли жмет другие кнопки, пока не находит то, что искал. Сериал про больницу. – Чем еще занимается этот швед? Кроме того, что он фермер?

Я не знаю и потому молчу. Но Харли уже увлекся просмотром. Скорее всего, забыл, что спрашивал. Воет сирена. Я слышу, как визжат шины. На экране «скорая» тормозит перед входом в отделение неотложной помощи, мигая красными огнями. Выскакивает мужчина и бежит открывать заднюю дверь.

Назавтра мальчики заимствуют шланг и моют универсал. Чистят снаружи и внутри. Чуть позже я замечаю, как она уезжает. На каблуках и в красивом платье. Ищет работу, судя по всему. Потом я вижу, как мальчики в плавках возятся у бассейна. Один прыгает с трамплина и проплывает под водой всю длину бассейна. Выныривает, выпуская воду фонтанчиком и тряся головой. Другой мальчик, тот, что вчера приседал, лежит на животе на полотенце по ту сторону бассейна. А этот все плавает туда-сюда от одного конца к другому, касаясь стенки и чуть толкаясь ногой, чтобы развернуться.

Кроме них, там еще двое. Лежат в шезлонгах по разные стороны бассейна. Один из них – Ирвинг Кобб, повар из «Денниса». Называет себя Картошка. Его все так и стали звать, Картошка, а не Ирв или как-то еще. Картошке пятьдесят пять, он лысый. Уже похож на вяленое мясо, но хочет загорать еще. Его новая жена, Линда Кобб, сейчас на смене в «К-Марте». Картошка работает по ночам. Но они с Линдой Кобб договорились брать выходные в субботу и воскресенье. На другом шезлонге Конни Нова. Сидит и мажет ноги маслом для загара. Почти голая – раздельный мини-купальник ее едва прикрывает. Конни Нова – официантка в баре. Въехала к нам полгода назад с так называемым женихом, пьяницей-юристом. Но порвала с ним. Теперь она с патлатым студентом по имени Рик. Я случайно знаю, что сейчас его нет – уехал навестить родню. Картошка и Конни в темных очках. У Конни играет музыка в транзисторе.

Картошка только что овдовел, когда въехал к нам с год назад. Но через несколько месяцев холостой жизни женился на Линде. Она рыжая, лет тридцати с чем-то. Не знаю, как они познакомились. Но пару месяцев назад Картошка и новая миссис Кобб пригласили нас с Харли к себе на хороший ужин, который приготовил Картошка. После ужина сидели в гостиной и пили что-то сладкое из больших стаканов. Картошка спросил, хотим ли мы посмотреть домашнее кино. Мы сказали, конечно. Так что Картошка достал экран и проектор. Линда Кобб налила нам еще этого сладкого. Почему бы и нет, сказала я себе. Картошка начал показывать кино, которое снял, когда они с покойной женой ездили на Аляску. В самом начале жена садилась в самолет в Сиэтле. Картошка возился с проектором и говорил. Покойнице было пятьдесят с чем-то, симпатичная, хотя, может, полновата. Хорошая прическа.

– Это первая жена Картошки, – сказала Линда Кобб. – Это первая миссис Кобб.

– Это Эвелин, – сказал Картошка.

Первая жена долго оставалась на экране. Странно было видеть ее и слышать, как о ней говорят вот так. Харли взглянул на меня, так что я знаю, он тоже что-то подумал. Линда Кобб спросила, хотим ли мы еще выпить или макарун. Мы не хотели. Картошка опять что-то говорил о первой миссис Кобб. Она все еще стояла у входа в самолет, с улыбкой, шевеля губами, но слышно было, только как пленка шуршит в проекторе. Люди обходили миссис Кобб, чтобы пройти в самолет. Она все махала в камеру, махала нам, сидящим в гостиной Картошки. Махала и махала.

– Вот опять Эвелин, – говорила новая миссис Кобб каждый раз, когда первая миссис Кобб возникала на экране.

Картошка показывал бы кино до утра, но мы сказали, что нам надо идти. Харли придумал отговорку.

Не помню, что он сказал.

Конни Нова лежит на спине в шезлонге, темные очки закрывают половину лица. Ноги и живот блестят от масла.

Однажды, вскоре после въезда в наш дом, Конни устроила вечеринку. Еще до того, как выгнала юриста и закрутила с патлатым. Вечеринка называлась новосельем. Нас с Харли пригласили и еще многих других. Мы пошли, но компания нам не понравилась. Мы нашли места, где сесть, у самой двери, и там так и просидели до ухода. Да мы и недолго там были. Дружок Конни разыгрывал приз среди гостей. Предлагал свои услуги юриста, бесплатно, для оформления развода. Кому угодно. Кто хотел, мог вытянуть карточку из миски, которую он передавал по кругу. Когда миска дошла до нас, все рассмеялись. Мы с Харли переглянулись. Я не стала тянуть. Харли тоже не стал. Но я видела, как он глянул в миску, на кучку карточек. Покачал головой и передал миску дальше. Даже Картошка с молодой женой вытянули карточки. У выигрышной карточки была надпись на обороте. «Дает предъявителю право на один бесплатный развод по соглашению сторон», подпись юриста и дата. Юрист был пьяница, но все равно так нельзя жить, вот что я скажу. Все, кроме нас, тащили карточки, будто это очень весело. Одна женщина вытянула карточку и захлопала в ладоши. Как на этих шоу в телевизоре. «С ума сойти, я впервые в жизни что-то выиграла!» Мне сказали, что у нее муж военный. Мне неоткуда знать, он все еще ее муж или она получила развод, потому что Конни Нова завела себе новый круг друзей после расставания с юристом.

Мы ушли с вечеринки сразу после розыгрыша. Он на нас так подействовал, что мы почти не говорили, только кто-то один сказал: «Бывает такое, что видишь и не веришь своим глазам».

Может, это я сказала.

Через неделю Харли спрашивает, нашел ли швед – это он про Холица – работу. Мы только пообедали, и Харли сидит в кресле с привычной банкой газировки. Но телевизор еще не включил. Говорю, что не знаю. Так и есть. Жду, что он еще скажет. Но он больше ничего не говорит. Качает головой. Кажется, думает о чем-то. Потом жмет кнопку, и телевизор оживает.

Жена Холица находит работу. Официанткой в итальянском ресторане в паре кварталов отсюда. Смена вразбивку: обслуживает обед, потом идет домой и обратно ко времени, когда начинают подавать ужин. Сама себя встречает по дороге. Мальчики плавают весь день, а Холиц сидит дома. Не знаю, чем он там занят. Однажды я делала ей прическу, и она кое-что рассказала. Сказала, что пошла в официантки сразу как закончила школу и так познакомилась с Холицем. Подавала ему блинчики где-то в Миннесоте.

В тот день, утром, она зашла и спросила, не окажу ли я ей услугу. Она хотела, чтобы я сделала ей прическу после обеденной смены и отпустила вовремя к ужинной. Смогу ли я? Я сказала, что проверю, есть ли у меня время. Пригласила войти. Было уже градусов сто, не меньше.

– Знаю, что надо было заранее записаться, – сказала она. – Но я когда вернулась с работы вчера вечером, глянула в зеркало и увидела – корни отросли. Сказала себе: «Нужно подкрасить». А я не знаю, куда еще можно пойти.

Нахожу пятницу, 14 августа. Страница пуста.

– Можно в полтретьего или в три, – говорю я.

– Лучше в три, – говорит она. – Мне надо бежать, а то опоздаю. Управляющий страшный гад. До встречи.

В полтретьего я говорю Харли, что у меня клиентка, так что пускай идет смотреть бейсбол в спальне. Харли ворчит, но сматывает шнур и выкатывает телевизор. Закрывает дверь. Я проверяю, все ли готово. Раскладываю журналы, чтобы легко было достать. Потом сажусь у сушилки и подпиливаю ногти. На мне розовый халат, который я надеваю, когда делаю прически. Продолжаю подпиливать ногти и поглядываю в окно.

Она проходит мимо окна, потом жмет кнопку звонка.

– Входите! – кричу я. – Не заперто.

На ней черно-белая форма с работы. Я думаю о том, что мы обе в форме.

– Садитесь, дорогая, и начнем. – (Она смотрит на пилочку для ногтей.) – Я еще и маникюр делаю.

Она устраивается в кресле и втягивает воздух.

– Запрокиньте голову, – говорю я. – Вот так. Закройте глаза, хорошо? Просто расслабьтесь. Я сначала помою вам голову и подкрашу корни. Потом посмотрим. Сколько у вас времени?

– Мне назад к полшестому.

– Все успеем.

– Я могу поесть на работе. Но не знаю, как будут Холиц и мальчики с ужином.

– Прекрасно обойдутся без вас.

Включаю горячую воду и вижу, что Харли оставил мне грязь и траву. Подтираю за ним и начинаю заново.

– Если захотят, дойдут до угла, где гамбургеры. Это только на пользу.

– Не дойдут. В любом случае я не хочу, чтобы им пришлось туда идти.

Это не мое дело, так что я больше ничего не говорю. Взбиваю пену как надо и приступаю к работе. После мытья, полоскания и укладки сажаю ее под сушуар. Она закрывает глаза. Я думаю, что, может, она заснула. Беру ее руку и начинаю.

– Не надо маникюра. – Она открывает глаза и отдергивает руку.

– Не волнуйтесь, миленькая. Первый маникюр всегда бесплатно.

Она возвращает мне руку и берет журнал, кладет на колени.

– Они его дети, – говорит она. – От первой жены. Он был разведенный, когда мы познакомились. Но я их люблю как родных. Сильнее некуда. Даже если б они были мне родные.

Убавляю сушуар на деление, и теперь он тихо, ровно гудит. Продолжаю заниматься ее ногтями. Рука начинает расслабляться.

– Она бросила их, Холица и мальчиков, на Новый год десять лет назад. И ни слуху ни духу. – Вижу, она хочет рассказать об этом. Я не против. У меня в кресле все любят поговорить. Я продолжаю работать пилочкой. – Холиц получил развод. Потом мы начали встречаться. Потом поженились. Долгое время у нас была жизнь. Когда получше, когда похуже. Но мы думали, что движемся к какой-то цели. – Она качает головой. – Но тут что-то случилось. То есть с Холицем что-то случилось. В числе прочего он увлекся лошадьми. Одной конкретной скаковой лошадью, он ее купил, понимаете – задаток, потом платить раз в месяц. Выставлял ее на бега. Так же вставал до рассвета, как раньше, так же делал дела по дому и все такое. Я думала, все в порядке. Но что я понимаю. Если честно, официантка из меня так себе. Думаю, эти итальяшки уволят меня в два счета, только дай повод. Или без повода. Что, если меня уволят? Что тогда?

– Не волнуйтесь, милая. Не уволят, – говорю я.

Вскоре она берет другой журнал. Но не открывает. Только держит и продолжает говорить.

– В общем, эта его лошадь. Бодрая Бетти. Бетти – это шутка такая. Но он сказал, что она не может не выиграть, если назвать ее в мою честь. Победитель, ага. На самом деле она каждый раз, как бежала, проигрывала. Каждый забег. Дохлая Бетти, вот как ее надо было назвать. Поначалу я сходила на несколько скачек. Но лошадь всегда шла девяносто девять к одному. Такие ставки. Что ни говори про Холица, а он упрямый. Не сдавался. Ставил на свою лошадь и ставил. Двадцать долларов на победителя. Пятьдесят долларов на победителя. Плюс все прочее, что нужно, если держишь лошадь. Я знаю, вроде бы это мелочи. Но набегает. А когда шансы такие – девяносто девять к одному, – знаете… Иногда он ставил на комбинацию. Спрашивал, понимаю ли я, сколько мы заработаем, если лошадь выиграет. Но она не выигрывала, и я перестала ходить на скачки.

Я продолжаю делать свое дело. Все внимание устремляю на ее ногти.

– У вас красивые кутикулы, – говорю я. – Посмотрите на свои кутикулы. Видите эти полумесяцы? Значит, кровь хорошая.

Она подносит руку к глазам и смотрит.

– С ума сойти. – Она пожимает плечами.

Я снова беру ее руку, она не возражает. Она еще не все рассказала.

– Когда я училась в школе, у нас была психолог, и однажды она позвала меня к себе в кабинет. Она всех девочек вызывала, по одной. «О чем ты мечтаешь? – спросила она меня. – Кем ты себя видишь через десять лет? Через двадцать лет?» Мне было шестнадцать или семнадцать. Еще ребенок. Я не могла придумать, что ответить. Просто сидела как пень. Психолог была примерно моих нынешних лет. Мне казалось, что она старая. Она старая, говорила я себе. Она-то уже одной ногой в могиле. И мне казалось, я знаю что-то, чего не знает она. И никогда не узнает. Секрет. Что-то, чего никто не должен знать, о чем нельзя говорить. И я молчала. Просто мотала головой. Должно быть, она решила, что я тупая. Но я не могла ничего сказать. Понимаете, о чем я? Я думала, что знаю такое, что ей и не снилось. Теперь, спроси меня кто-нибудь снова то же самое, про мои мечты и все такое, я бы им сказала.

– И что бы вы сказали, дорогая? – Я уже держу ее за другую руку. Но ничего не делаю с ногтями. Просто держу и жду, что услышу.

Она подается вперед в кресле. Пытается забрать руку.

– Что бы вы сказали?

Она вздыхает и откидывается назад. Руку не отнимает.

– Я бы сказала: «Мечты, знаете ли, – это то, после чего приходит реальность». Вот что я сказала бы.

Она разглаживает юбку на коленях.

– Если бы кто-нибудь спросил, вот что я бы сказала. Но не спросят.

Она снова выдыхает.

– Долго еще? – говорит она.

– Недолго, – отвечаю.

– Вы не знаете, каково это.

– Знаю, – говорю я. Придвигаю табурет прямо к ее ногам.

Начинаю рассказывать, как оно было до переезда сюда и как оно все еще и есть. Но именно тут Харли выходит из спальни. Он на нас не смотрит. Я слышу, как в спальне бормочет телевизор. Харли подходит к раковине и наливает стакан воды. Запрокидывает голову, чтобы пить. Кадык ездит вверх-вниз.

Я сдвигаю сушуар и касаюсь волос по сторонам ее головы. Приподнимаю локон.

– Вы прямо как новенькая, милочка.

– Если бы.

Мальчики всё плавают целыми днями, каждый день, пока не начинается школа. Бетти все работает. Но почему-то больше не приходит делать прическу. Не знаю, почему так. Может, ей не понравилось, как я делаю. Иногда я лежу без сна, Харли рядом спит, как камень, а я пытаюсь представить себя на месте Бетти. Гадаю, что бы я сделала.

Холиц посылает сына с платой за квартиру первого сентября, и первого октября тоже. Он все так же платит наличными. Я беру у мальчика деньги, пересчитываю купюры прямо при нем и выписываю квитанцию. Холиц нашел какую-то работу. Я так думаю, во всяком случае. Он каждый день уезжает на универсале. Я вижу, как он уезжает рано утром и возвращается под вечер. А она проходит мимо окна в десять тридцать и возвращается в три. Если видит меня, слегка машет. Но без улыбки. Потом я снова вижу ее в пять, она идет назад в ресторан. Чуть позже подъезжает Холиц. Так идет до середины октября.

Тем временем супруги Холиц свели знакомство с Конни и ее патлатым дружком Риком. А также с Картошкой и новой миссис Кобб. Иногда в выходной после обеда я вижу, как все они сидят у бассейна с напитками в руках, слушая портативное радио Конни. Однажды Харли сказал, что видел их всех за зданием, в зоне для барбекю. Тогда они тоже были в купальниках и плавках. Харли сказал, что у шведа грудная клетка как у быка. Харли сказал, что они ели хот-доги и пили виски. И что они были пьяны.

Была суббота, двенадцатый час ночи. Харли спал в своем кресле. Скоро мне надо было вставать и выключать телевизор. Когда я это делала, то знала, что Харли проснется. «Зачем ты выключила? Я смотрел». Вот что он скажет. Вот что он всегда говорил. В общем, телевизор работал, у меня на голове были бигуди, на коленях журнал. Я порой поднимала взгляд. Но не могла сосредоточиться на экране. Они все были там, у бассейна, – Картошка и Линда Кобб, Конни Нова и патлатый, Холиц и Бетти. У нас есть правило, что нельзя быть у бассейна после десяти. Но той ночью им было плевать на правила. Если Харли проснется, он выйдет и скажет что-нибудь. Я не против веселья, но пора им уже заканчивать. Я все время вставала и подходила к окну. Все, кроме Бетти, были одеты для бассейна. Она была все еще в форме официантки. Но без туфель, со стаканом в руке, и пила наравне с остальными. Я все откладывала момент, когда придется выключить телевизор. Тут кто-то из них крикнул что-то, а другой подхватил и начал смеяться. Я посмотрела и увидела, как Холиц допивает свой стакан. Поставил его на вымостку у бассейна. Подошел к кабинке для переодевания. Подтащил стол и забрался на него. Потом – казалось, ему это ничего не стоит – залез на крышу кабинки. Это правда, подумала я, он сильный. Патлатый хлопает в ладоши, как будто полностью за. Другие тоже подначивают Холица. Знаю, что мне придется выйти и положить этому конец.

Харли обмяк в кресле. Телевизор все еще работает. Осторожно открываю дверь, выхожу и закрываю за собой. Холиц на крыше кабинки. Они его подначивают. «Давай, ты сможешь». «Только пузом не плюхнись». «Слабо́ тебе». Все такое.

Потом я слышу голос Бетти:

– Холиц, окстись, что ты делаешь!

Но Холиц только стоит на краю. Смотрит вниз, на воду. Кажется, прикидывает, какой разбег нужен, чтобы допрыгнуть. Пятится к дальней стороне крыши. Плюет на ладонь и трет руки. Картошка кричит:

– Вот так! Теперь пути назад нет.

Я вижу, как тело ударяется о вымостку. И слышу тоже.

– Холиц! – кричит Бетти.

Все бегут к нему. Когда я подхожу, он уже сидит. Рик держит его за плечи и кричит ему в лицо:

– Холиц! Алё!

У Холица на лбу рана и глаза стеклянные. Картошка и Рик помогают ему сесть на стул. Кто-то сует ему полотенце. Но Холиц держит полотенце так, будто не знает, что с ним делать. Кто-то другой протягивает ему напиток. Но Холиц и с этим не знает, что делать. Ему все еще что-то говорят. Холиц подносит полотенце к лицу. Потом отводит руку и смотрит на кровь. Просто смотрит, и все. Похоже, он ничего не понимает.

– Дайте взглянуть. – Обхожу стул и встаю перед ним. Дело плохо. – Холиц, вам нехорошо?

Но Холиц только смотрит на меня, а потом его взгляд съезжает куда-то.

– По-моему, его надо везти в больницу.

Когда я это говорю, Бетти смотрит на меня и начинает качать головой. Переводит взгляд обратно на Холица. Дает ему другое полотенце. Она вроде бы трезвая. Но остальные пьяны. Пьяны – это самое мягкое, что можно о них сказать.

Картошка слышит мои слова и говорит:

– Давайте отвезем его в больницу.

– Я тоже поеду, – говорит Рик.

– Поедем все, – говорит Конни Нова.

– Лучше держаться вместе, – говорит Линда Кобб.

– Холиц! – снова окликаю я.

– Не иду это, – говорит Холиц.

– Что он сказал? – спрашивает Конни Нова.

– Сказал, что не идет это, – отвечаю я.

– Что не идет? О чем он? – хочет знать Рик.

– Что? – говорит Картошка. – Я не расслышал.

– Он сказал «не иду это». По-моему, он бредит. Лучше отвезите его в больницу, – говорю я. И вспоминаю про Харли и правила. – Вам не следовало здесь быть. Никому из вас. У нас правила. А теперь давайте везите его в больницу.

– Давайте отвезем его в больницу, – говорит Картошка, будто сам только что это придумал.

Возможно, он пьянее всех. Во-первых, не может стоять прямо. Его шатает. И еще он постоянно переминается на месте. Волосы у него на груди белоснежные в свете фонарей бассейна.

– Я пригоню машину. – Это патлатый. – Конни, дай ключи.

– Не иду это, – говорит Холиц. Полотенце уже на подбородке. Но рана-то у него на лбу.

– Дайте ему вон тот махровый халат. Нельзя в больницу в таком виде. – Это говорит Линда Кобб. – Холиц! Холиц, это мы.

Она ждет, потом забирает стакан виски у Холица и пьет.

Кое-где в окнах видны жильцы – смотрят, что за шум внизу. Зажигаются огни.

– Идите спать! – кричит кто-то.

Наконец патлатый пригоняет «датсун» Конни из-за здания и подъезжает близко к бассейну. Включен дальний свет. Патлатый взревывает мотором.

– Бога ради, идите спать! – кричит тот же человек.

Другие жильцы подходят к окнам. Я жду, что вот-вот выйдет Харли, в шляпе, кипя от злости. Потом думаю: нет, он все насквозь проспит. О Харли можно забыть.

Картошка и Конни Нова встают по обе стороны от Холица. Холиц не может идти прямо. Его шатает. Отчасти потому, что он пьян. Но конечно, он и повредил себе что-то. Его сажают в машину, и все прочие тоже набиваются внутрь. Бетти влезает последней. Ей приходится сесть кому-то на колени. Потом они уезжают. Тот, кто раньше кричал, с грохотом захлопывает окно.

Всю неделю Холиц сидит дома. Я решаю, что Бетти, должно быть, уволилась: она больше не ходит мимо окна. Завидев мальчиков, я выхожу и спрашиваю напрямик:

– Как ваш папа?

– Он поранил голову, – говорит один мальчик.

Я жду в надежде, что они еще что-нибудь скажут. Но нет. Они пожимают плечами и идут в школу, неся мешки с обедом и папки с тетрадями. Позже я жалела, что не спросила про их мачеху.

Когда я вижу Холица – он стоит, обмотанный бинтами, у себя на балконе, – он даже не кивает. Ведет себя так, будто я чужая. Будто он не знает меня или не хочет знать. Харли говорит, что с ним обращаются так же. Он этим недоволен.

– Что с ним такое? – хочет знать Харли. – Чертов швед. Что у него с головой? Подрался, что ли?

Я ничего не отвечаю на вопросы Харли. Вообще молчу об этой истории.

В то воскресенье, днем, я вижу, как один из мальчиков выносит ящик и ставит в машину. И возвращается наверх. Но вскоре снова спускается с другим ящиком и тоже ставит в машину. Тогда я понимаю, что они готовятся к отъезду. Но не говорю Харли. Он и так скоро все узнает.

Наутро Бетти присылает к нам мальчика. Он приносит записку, в которой Бетти извиняется и сообщает, что им нужно съехать. Дает адрес своей сестры в Индио, куда, как она пишет, мы можем отправить залог. Отмечает, что они уезжают за восемь дней до окончания оплаченного срока. Надеется, что, может быть, им вернут хоть часть оплаты, хоть они и не предупредили за тридцать дней. Пишет: «Спасибо за все. Спасибо, что сделали мне прическу тогда». Подпись: «Искренне ваша, Бетти Холиц».

– Как тебя зовут? – спрашиваю я мальчика.

– Билли.

– Билли, передай, что мне ужасно жалко.

Харли читает записку и говорит, что скорее ад замерзнет, чем они получат назад хоть что-то от «Фултон-Террас». Говорит, что не может понять этих людей. «Таких, которые плывут по жизни, будто мир им что-то должен». Он спрашивает меня, куда они едут. Но я понятия не имею, куда они едут. Может, назад в Миннесоту. Откуда мне знать, куда они едут? Но не думаю, что они едут назад в Миннесоту. Мне кажется, они едут куда-то еще попытать удачи.

Конни Нова и Картошка в шезлонгах где всегда, по сторонам бассейна. Они поглядывают, как мальчики Холица носят вещи в машину. Потом выходит сам Холиц с ворохом одежды через руку. Конни Нова и Картошка кричат и машут. Холиц смотрит на них, будто незнаком. Но потом поднимает другую руку. Просто поднимает, и всё. Они машут. Тогда Холиц тоже машет. Продолжает махать, даже когда они уже перестали. Выходит Бетти и касается его руки. Она не машет. Даже не смотрит на них. Что-то говорит Холицу, и он идет к машине. Конни Нова ложится на шезлонг и тянется прибавить звук в радиоприемнике. Картошка держит солнечные очки и какое-то время наблюдает за Холицем и Бетти. Потом закрепляет очки на ушах. Устраивается поудобнее в шезлонге и дальше выжаривает уже дубленную солнцем шкуру.

Наконец они погрузились и готовы двигаться дальше. Мальчики сзади, Холиц за рулем, Бетти рядом с ним. Совсем как тогда, когда они приехали.

– На что ты смотришь? – говорит Харли.

Он устроил себе перерыв. Сидит в своем кресле, смотрит телевизор. Но теперь встает и подходит к окну.

– Ну вот, уезжают. Незнамо куда, и незнамо что там делать. Чокнутый швед.

Я смотрю, как они выезжают с парковки и сворачивают на дорогу, ведущую к автостраде. Потом снова смотрю на Харли. Он устраивается в своем кресле. В руке всегдашняя газировка, на голове всегдашняя соломенная шляпа. Он держится так, будто ничего не случилось и никогда не случится.

– Харли?

Но конечно, он меня не слышит. Я подхожу и встаю перед ним, перед креслом. Он удивлен. Не знает, что и думать. Откидывается назад, сидит и смотрит на меня.

Звонит телефон.

– Давай возьми трубку, – говорит он.

Я не отвечаю. Почему я?

– Ну тогда пускай звонит, – говорит он.

Я нахожу швабру, тряпки, стальные мочалки с пропиткой и ведро. Телефон перестает звонить. Харли все еще сидит в кресле. Но телевизор выключил. Я беру главный ключ, выхожу и поднимаюсь по лестнице к квартире 17. Захожу и прохожу через гостиную на кухню – бывшую их кухню.

Столешницы вытерты, раковина и шкафчики чистые. Не так уж плохо. Оставляю припасы для уборки на плите и иду смотреть ванную. Пройтись стальной мочалкой, и все. Потом открываю дверь в спальню с видом на бассейн. Жалюзи подняты, белье с постели снято. Пол блестит.

– Спасибо, – говорю вслух. Куда бы она ни ехала, я желаю ей удачи. – Удачи, Бетти.

Один ящик комода открыт, и я подхожу закрыть его. В дальнем углу ящика я вижу уздечку, которую нес Холиц, когда вселялся. Должно быть, ее забыли в спешке. Но может, и нет. Может, он оставил ее нарочно.

– Уздечка, – говорю я.

Поднимаю ее к окну и рассматриваю на свету. Не какая-нибудь особенная, просто старая темная кожаная уздечка. Я в них не очень разбираюсь. Но знаю, что часть ее вставляют лошади в рот. Эта часть называется удила. Она сделана из стали. Поводья идут по сторонам головы вверх, где всадник держит их, зажав в пальцах, у шеи лошади. Тянет туда-сюда, и лошадь поворачивает. Все просто. Удила тяжелые и холодные. Когда тебе в зубы суют такую штуку, я думаю, быстро сообразишь. Когда чувствуешь, как она тянет, понимаешь, что пора. Понимаешь, что путь лежит куда-то.

Перевод Т. Боровиковой

Собор[40]

В общем, этот слепой, старый друг моей жены, собирался заехать к нам с ночевкой. Его жена умерла. И он навещал в Коннектикуте родню мертвой жены. От этой родни он позвонил моей жене. Все устроилось. Он приедет поездом, пять часов пути, и моя жена встретит его на вокзале. Она его не видела с тех пор, как работала у него одно лето в Сиэтле десять лет назад. Но она и слепой поддерживали связь. Записывались на пленку и слали друг другу по почте. Я не то чтоб хотел, чтоб он у нас гостил. Я его не знал. А его слепота меня пугала. Слепых я видел только в кино. В кино слепые ходят медленно и никогда не смеются. Иногда их ведут собаки-поводыри. То, что у меня в доме будет гостить слепой, как-то не радовало.

Тем летом в Сиэтле ей нужна была работа. У нее не было денег. Человек, за которого она собиралась замуж в конце лета, учился на офицерских курсах. У него тоже не было денег. Но она любила его, и он любил ее, и т. д. Она увидела объявление в газете: «ТРЕБУЕТСЯ: читать вслух слепому», и номер телефона. Позвонила, пошла, ее тут же наняли. Все лето она работала у этого слепого. Читала ему всякое – дела, отчеты и тому подобное. Помогала привести в порядок его маленький кабинет в окружном собесе. Они подружились, моя жена и слепой. Откуда я все это знаю? Она рассказала. И еще кое-что рассказала. Когда она увольнялась, слепой попросил разрешения потрогать ее лицо. Она согласилась. Она сказала, что он потрогал пальцами все части ее лица, нос, даже шею! Она этого не забыла. Даже пыталась сочинить об этом стих. Она вечно пыталась сочинять стихи. Писала один-два стиха в год, обычно когда с ней случалось что-нибудь очень важное.

Когда мы только начали встречаться, она показала мне этот стих. В нем она вспоминала пальцы слепого и как они двигались по ее лицу. Что чувствовала и что мелькало в голове, когда слепой трогал ее нос и губы. Помню, стих мне не очень понравился. Конечно, ей я об этом не сказал. Может, я просто не понимаю в поэзии. Признаюсь, если я беру что-нибудь почитать, это обычно не стихи.

В общем, этот человек, который вкусил ее первые ласки, будущий офицер, был ее первой детской любовью. Ну пускай. Короче, в конце лета она позволила слепому ощупать себе лицо, попрощалась с ним, вышла замуж за этого своего хахаля с детства, который к тому времени стал младшим офицером, и уехала из Сиэтла. Но они друг друга не теряли, она и слепой. Она первой связалась с ним где-то через год. Позвонила ему как-то ночью с военно-воздушной базы в Алабаме. Хотела поговорить. Они поговорили. Он попросил ее прислать магнитофонную запись, рассказать о своей жизни. Она послушалась. Отправила пленку. На пленке она описала мужа и их армейскую жизнь. Сказала, что любит мужа, но ей не нравится место, где они живут, и то, что муж связан с военно-промышленным как его там. Сказала слепому, что написала стихи и он в них тоже есть. Сказала, что пишет стихи о том, каково быть женой офицера ВВС. Стих был еще не закончен. Она все еще трудилась над ним. Слепой наговорил пленку. Отправил пленку ей. Она записала свою. И так годами. Офицера моей жены переводили с одной базы на другую. Она слала записи с разных баз ВВС: Муди, Магуайр, Макконнелл и, наконец, – Трэвис, рядом с Сакраменто, где как-то ночью почувствовала себя одинокой и оторванной от всех, потому что вечно теряла людей в этой кочевой жизни. Почувствовала, что больше не может. Пошла и проглотила все таблетки и капсулы из аптечки и запила бутылкой джина. Потом залезла в горячую ванну и отключилась.

Но она не умерла – ее вырвало. Стошнило. Ее офицер – зачем ему вообще имя? он первая детская любовь, чего ему еще? – вернулся домой откуда-то, нашел ее и вызвал «скорую». Потом она и об этом рассказала под запись и отправила слепому. Годами она писала на пленку все подряд и тут же отсылала. Думаю, помимо годовых стихов, это было ее главным хобби. В одной записи она рассказала слепому, что решила пожить отдельно от офицера. В другой – что развелась. Мы с ней стали встречаться, и, конечно, она рассказала об этом своему слепому. Она рассказывала ему все – во всяком случае, мне так казалось. Однажды она спросила, не хочу ли я послушать последнюю запись слепого. То было год назад. Она сказала, что там и про меня есть. И я согласился послушать. Принес выпить, и мы устроились в гостиной. Приготовились слушать. Сперва жена вставила пленку в магнитофон и подкрутила верньеры. Потом нажала на рычажок. Пленка заскрипела, и кто-то заговорил этак громко. Моя жена сделала потише. После нескольких минут ничего не значащей болтовни я услышал в устах этого незнакомца, этого слепого, которого я в глаза не видал, собственное имя! А потом вот что: «Судя по всему, что ты о нем рассказала, я могу лишь заключить…» Но тут нас прервали, в дверь постучали или еще что, и мы больше не вернулись к записи. Может, и к лучшему. С меня хватило того, что я услышал.

И вот теперь этот самый слепой собрался спать у меня в доме.

– Может, я свожу его в боулинг, – сказал я жене.

Она стояла у раковины, готовясь запекать картошку. Она отложила нож и обернулась.

– Если ты меня любишь, то сделаешь усилие, – сказала она. – Если не любишь, ладно. Но если бы у тебя был друг, все равно какой, и этот друг приехал бы в гости, я бы постаралась его принять.

Она вытерла руки посудным полотенцем.

– У меня нет слепых друзей, – сказал я.

– У тебя нет никаких друзей, – сказала она. – И точка. Кроме того, – сказала она, – у него только что умерла жена, черт возьми! Ты что, не понимаешь? Он потерял жену!

Я промолчал. Она немного рассказала мне о жене слепого. Ее звали Беула. Беула! Так зовут цветных женщин.

– Его жена была негритянка? – спросил я.

– Ты что, спятил? – сказала моя жена. – У тебя крыша съехала, или что?

Она взяла клубень. Я увидел, как клубень ударился об пол и закатился под плиту.

– Да что с тобой такое? – сказала моя жена. – Ты пьян?

– Я просто спросил.

Тут моя жена рассказала мне больше, чем я хотел знать. Я налил себе выпить, сел за кухонный стол и стал слушать. Кусочки истории начали складываться в целое.

Беула нанялась к слепому в то лето, когда моя жена перестала у него работать. Вскоре Беула и слепой обвенчались в церкви. В узком кругу – еще бы, кто захочет гулять на такой свадьбе? – только они двое, плюс священник и его жена. Но все равно в церкви. Беула так хотела, сказал он. Но видимо, уже тогда у Беулы в железах сидел рак. После восьми лет неразлучной жизни – так выразилась моя жена, «неразлучной», – здоровье Беулы резко ухудшилось. Она умерла в больничной палате в Сиэтле, а слепой сидел рядом и держал ее за руку. Они поженились, жили и работали вместе, спали вместе – у них был секс, конечно, – а потом слепому пришлось ее хоронить. Причем ни разу за все время в глаза ее не видав, черт возьми. Такое выше моего понимания. Услышав об этом, я чуточку пожалел слепого. А потом поймал себя на мысли, какая жалкая жизнь выпала этой женщине. Которая ни разу в жизни не видела себя глазами любимого. Которая жила день за днем и не получала ни малейшего комплимента от любимого. У которой муж не мог понять по лицу, страдает она или что-то другое чувствует. Которая могла краситься, а могла и нет, потому что для ее мужа это было все равно. Она могла бы, если бы захотела, накрасить один глаз зелеными тенями, воткнуть в ноздрю булавку, надеть желтые штаны и фиолетовые туфли, все едино. А потом она ускользнула в смерть, и слепой держал ее за руку, и из его невидящих глаз текли слезы – это я уже сам придумал, – а ее последней мыслью, возможно, было: он так и не узнал, какая я с виду, а теперь мне пора в могилу. Роберту остались небольшая страховка и половина мексиканской монеты в двадцать песо. Другая половина пошла в ящик вместе с покойницей. Смешно и жалко.

И вот, когда пришло время, моя жена поехала на вокзал его встречать. Делать было нечего, только ждать – конечно, я винил в этом его, – и я пил и смотрел телевизор и вот услышал, что машина подъехала к дому. Я встал с дивана, взял стакан и пошел к окну глянуть.

Я видел, как моя жена смеялась, паркуя машину. Видел, как она вылезла и захлопнула дверцу. Все еще улыбаясь. Поразительно. Она обошла вокруг машины, к другой стороне, где слепой уже начал вылезать. У этого слепого, представьте себе, была большая борода! Борода у слепого! Это уже слишком, как по мне. Слепой дотянулся до заднего сиденья и взял оттуда чемодан. Моя жена взяла слепого под руку, захлопнула дверцу и, не умолкая, доставила по дорожке к дому, а потом вверх по ступеням крыльца. Я выключил телевизор. Допил, сполоснул стакан, вытер руки. И пошел к двери.

– Знакомься, это Роберт, – сказала моя жена. – Роберт, это мой муж. Я тебе все о нем рассказывала.

Она сияла. Она держала этого слепого за рукав пальто.

Слепой отпустил чемодан и выставил руку.

Я пожал ее. Он с силой сжал мою, подержал и отпустил.

– Такое чувство, что мы уже встречались, – прогремел он.

– Взаимно, – сказал я. Я не знал, что еще сказать. Потом сказал: – Добро пожаловать. Я о вас наслышан.

Затем мы двинулись небольшой группой с крыльца в гостиную, моя жена вела слепого под руку. Он нес чемодан в другой руке. Моя жена говорила примерно так:

– Роберт, тут налево. Так. Погоди, тут кресло. Вот так. Садись сюда. Это диван. Мы его только что купили, две недели назад.

Я хотел что-нибудь сказать про старый диван. Старый диван мне нравился. Но я ничего не сказал. Потом хотел сказать что-нибудь еще, ни о чем – о красивых видах, когда поезд идет вдоль реки Гудзон. О том, что по пути в Нью-Йорк надо сидеть справа по ходу поезда, а по пути из Нью-Йорка – слева.

– Хорошо доехали? – спросил я. – Кстати, вы в вагоне сидели слева или справа?

– Что за вопрос, с какой стороны! – сказала моя жена. – Какая разница, с какой стороны? – сказала она.

– Я просто спросил, – сказал я.

– С правой, – сказал слепой. – Я почти сорок лет не ездил на поезде. Последний раз – в детстве. С родителями. Давно. Я почти забыл, каково это. Теперь у меня иней в бороде. Во всяком случае, мне так сказали. У меня изысканный вид, дорогая? – спросил слепой у моей жены.

– Изысканный, Роберт, – сказала она. – Роберт, – сказала она. – Роберт, так славно тебя видеть.

Наконец моя жена оторвала взгляд от слепого и посмотрела на меня. Мне показалось, что увиденное ей не понравилось. Я пожал плечами.

Я никогда не встречал и лично не знал никого слепого. Этому слепому было под пятьдесят, плотный, лысеющий, плечи сгорблены, словно он несет тяжелый груз. Одет он был в коричневые брюки, коричневые ботинки, светло-коричневую рубашку, галстук, спортивный пиджак. Щеголевато. И еще эта вот пышная борода. Но тростью он не пользовался и темных очков не носил. Я всегда думал, что слепые обязательно носят темные очки. Вообще-то, лучше бы и он носил. На первый взгляд глаза у него были как у всех. Но если приглядеться, чем-то отличались. Слишком много белка в радужке, например, а зрачки словно двигались в глазницах, но сам он этого не знал и прекратить не мог. Жуть. Я глядел на его лицо и видел, как зрачок левого глаза съехал к носу, а правого – пытался остаться на месте. Но тщетно; этот глаз блуждал без ведома и желания хозяина.

– Давайте я вам налью, – сказал я. – Что предпочитаете? У нас есть всего понемножку. Так мы проводим время.

– Я больше по скотчу, друг, – тут же ответил он все тем же зычным голосом.

– Ясно, – сказал я. «Друг!» – Конечно. Я так и знал.

Он коснулся пальцами чемодана, который стоял рядом с диваном. Ищет ориентиры. Его трудно винить.

– Я отнесу это наверх, к тебе в комнату, – сказала моя жена.

– Нет, не надо, – громко сказал слепой. – Отнесем, когда я пойду наверх.

– Немного воды в скотч? – спросил я.

– Совсем капельку, – сказал он.

– Я так и знал, – сказал я.

– Буквально капельку. Знаешь, есть такой ирландский актер, Барри Фицджеральд? Я как он. Фицджеральд говорил: «Когда я пью воду, я пью воду. Когда я пью виски, я пью виски».

Моя жена рассмеялась. Слепой подвел руку под бороду. Медленно приподнял ее и отпустил.

Я приготовил напитки, три больших стакана скотча, и плеснул воды в каждый. Потом мы сели поудобней и заговорили о поездке Роберта. Сперва долгий перелет с западного побережья в Коннектикут, обсудили это. Потом поезд из Коннектикута сюда. В связи с этой частью пути мы выпили еще.

Я вспомнил, что где-то читал, будто слепые не курят, якобы потому, что не видят дым, который выдыхают. Я понял, что знаю про слепых только это и ничего больше. Но этот слепой докуривал сигарету до самого фильтра и раскуривал другую. Этот слепой забил пепельницу окурками, и моя жена ее вытряхнула.

Когда мы сели ужинать, то выпили еще. Моя жена положила Роберту полную тарелку отбивных, запеченной картошки и стручковой фасоли. Я намазал ему маслом два ломтя хлеба.

– Вот ваш хлеб с маслом, – сказал я. И глотнул из своего стакана. – А теперь помолимся, – сказал я, и слепой склонил голову. Моя жена уставилась на меня, разинув рот.

– Помолимся, чтобы телефон не зазвонил и еда не остыла, – сказал я.

Мы налегли. Мы съели всю еду, что была на столе. Мы ели так, будто завтра не наступит. Мы не говорили. Мы ели. Мы жрали. Смели все, что было приготовлено. Серьезно подошли к делу. Слепой сразу нашел свою еду и точно знал, где что лежит в тарелке. Я с восхищением смотрел, как он работает ножом и вилкой. Он отрезал два кусочка мяса, отправлял вилкой в рот, потом загребал запеченной картошки, потом фасоли, потом отрывал кусок хлеба с маслом и съедал. И запивал все это большим глотком молока. Еще он порой орудовал пальцами и, похоже, совершенно этого не стеснялся.

Мы съели всё, включая полпирога с клубникой. Мы сидели как оглушенные. На лицах проступила испарина. Наконец мы встали из-за стола, оставив грязные тарелки. Мы не оглянулись. Мы проследовали в гостиную и упали по прежним местам. Роберт с моей женой сели на диван. Я сел в большое кресло. Мы выпили еще по две-три порции, пока моя жена обсуждала с Робертом важные события последних десяти лет. Я большей частью просто слушал. Порой вставлял пару слов. Я не хотел, чтобы слепой решил, будто я ушел, и не хотел, чтобы она думала, будто я чувствую себя брошенным. Они говорили о том, что случилось с ними – с ними! – за эти десять лет. Я тщетно ждал, когда же со сладостных уст жены слетит мое имя: «А потом в мою жизнь вошел мой милый муж…» – что-нибудь такое. Но ничего такого не услышал. Они всё говорили о Роберте. Похоже, он перепробовал все на свете, этакий слепой мастер на все руки. Но в последнее время они с женой были дистрибьюторами «Амвей» – насколько я понял, этим и зарабатывали на жизнь, какую ни на есть. Слепой еще увлекался любительской радиосвязью. Он этим своим громким голосом рассказывал о беседах с такими же любителями с Гуама, с Филиппин, с Аляски и даже с Таити. Он сказал, что у него в тех местах много друзей, на случай, если он как-нибудь решит там побывать. Временами он повертывал незрячее лицо ко мне, клал руку под бороду, о чем-нибудь спрашивал. Как давно я работаю на нынешнем месте? (Три года.) Нравится ли мне там? (Нет.) Намерен ли я там оставаться? (А у меня есть выбор?) Наконец, когда мне показалось, что он выдыхается, я встал и включил телевизор.

Моя жена раздраженно посмотрела на меня. Она уже закипала. Потом поглядела на слепого и сказала:

– Роберт, у тебя есть телевизор?

– У меня два телевизора, дорогая, – сказал слепой. – Цветной и черно-белый, старая рухлядь. Как ни странно, когда я включаю телевизор, а я его постоянно включаю, то именно цветной. Странно, правда?

Я не знал, что на это сказать. Мне совершенно нечего было на это сказать. У меня не было мнения. И я смотрел новости, пытаясь слушать, что говорит диктор.

– Это цветной телевизор, – сказал слепой. – Не спрашивайте как, но я знаю.

– Мы обменяли старый на новый с приплатой, – сказал я.

Слепой снова отпил из стакана. Приподнял бороду, понюхал ее и отпустил. Подался вперед на диване. Поместил пепельницу на журнальный столик, поднес зажигалку к сигарете. Откинулся на спинку дивана и скрестил ноги в лодыжках.

Моя жена прикрыла рот рукой, а потом зевнула. Потянулась. Она сказала:

– Пожалуй, схожу наверх, надену халат. Переоденусь, пожалуй, во что-нибудь. Роберт, располагайся поудобнее, – сказала она.

– Мне удобно, – сказал слепой.

– Я хочу, чтобы тебе было удобно в этом доме, – сказала она.

– Мне удобно, – сказал слепой.

Когда она ушла, мы со слепым послушали прогноз погоды, а потом спортивные новости. Ее не было уже так долго, что я не знал, вернется ли она. Думал, может, она легла спать. Мне хотелось, чтобы она снова пришла. Я не хотел оставаться наедине со слепым. Я спросил, не хочет ли он еще выпить, и он сказал – конечно. Потом я спросил, не хочет ли он покурить со мной травы. Я сказал, что у меня как раз косяк скручен. На самом деле нет, но я собирался его скрутить вот прям щас.

– Я попробую за компанию, – сказал он.

– Отлично, – сказал я. – То, что надо.

Я принес нам выпивку и сел рядом со слепым на диван. Затем скрутил для нас два толстых косяка. Раскурил один и передал ему. Вложил в пальцы. Он взял и затянулся.

– Держи дым сколько сможешь, – сказал я. Было видно, что он в этом деле новичок.

Сверху спустилась моя жена в розовом халате и розовых тапочках.

– Чем это пахнет? – спросила она.

– Мы решили покурить каннабиса, – сказал я.

Моя жена яростно глянула на меня. Потом посмотрела на слепого и сказала:

– Роберт, я не знала, что ты куришь.

– Теперь курю, дорогая, – сказал он. – Все когда-нибудь бывает в первый раз. Но я пока ничего не чувствую.

– Эта трава не слишком крепкая, – сказал я. – Эта трава мягкая. С такой можно поладить. От нее крышу не сносит.

– Не очень сносит, друг, – сказал он и рассмеялся.

Моя жена села на диван между нами. Я передал ей косяк. Она взяла, затянулась и вернула мне.

– В какую сторону передавать? – сказала она. Потом сказала: – Не следует мне это курить. Глаза и так слипаются. Ужин меня доконал. Не надо было столько есть.

– Это все клубничный пирог, – сказал слепой. – Вот что нас доконало. – И засмеялся своим громким смехом. Потом покачал головой.

– Пирога еще осталось, – сказал я.

– Хочешь добавки, Роберт? – сказала моя жена.

– Может, чуть позже, – сказал он.

Мы устремили внимание на телевизор. Моя жена опять зевнула.

– Роберт, твоя постель готова, ложись когда захочешь, – сказала она. – Знаю, у тебя был долгий день. Как надумаешь идти спать, скажи. – Она подергала его за рукав. – Роберт?

Он очнулся и сказал:

– Я чудесно провел время. Это лучше, чем записи, правда?

– Держи, – сказал я и вложил косяк ему в пальцы.

Он затянулся, задержал дым и выпустил. Будто с девяти лет курил.

– Спасибо, друг, – сказал он. – Но пожалуй, мне хватит. Кажется, уже действует.

Он протянул зажженный бычок моей жене.

– Мне тоже, – сказала она. – Аналогично. И на меня тоже.

Она взяла бычок и передала мне.

– Ребята, я еще посижу между вами, закрыв глаза. Но пусть это вас не стесняет. Ни одного, ни другого. Если буду стеснять, скажите. А так я просто посижу, закрыв глаза, пока вы не надумаете ложиться, – сказала она. – Роберт, твоя постель готова, когда захочешь. Прямо рядом с нашей комнатой, на втором этаже. Мы тебя проводим, когда соберешься. Смотрите, ребята, если я усну, разбудите меня.

Сказав это, она закрыла глаза и уснула.

Новости кончились. Я встал и переключил канал. Я снова сел на диван. Жаль, что моя жена сдулась. Ее голова лежала на спинке дивана, рот открылся. Она сидела так, что край халата сполз, обнажив сочное бедро. Я потянулся, чтобы запахнуть ей халат, но взглянул на слепого. Какого черта в самом деле! Я вернул полу халата на прежнее место.

– Скажешь, когда захочешь клубничного пирога, – сказал я.

– Скажу, – сказал он.

– Ты устал? Отвести тебя в постель? Готов на боковую? – сказал я.

– Пока нет, – сказал он. – Нет, я еще посижу с тобой, друг. Если ты не против. Посижу, пока ты не пойдешь спать. У нас не было случая поговорить. Понимаешь, о чем я? Мне кажется, мы с ней весь вечер говорили только о себе.

Он приподнял бороду и отпустил. Он взял сигареты и зажигалку.

– Все нормально, – сказал я. И добавил: – Я рад компании.

Наверно, я и впрямь был рад. Каждый вечер я курил траву и не ложился, пока мог, противился сну. Мы с женой почти никогда не ложились в одно время. А когда я все же засыпал, то видел эти вот сны. Иногда я просыпался от такого сна и сердце безумно колотилось.

По телевизору показывали что-то про церковь и Средние века. Не то, что обычно показывают. Я хотел посмотреть что-нибудь другое. Я проверил другие каналы. Но там тоже ничего не было. Тогда я вернулся на первый канал и извинился перед слепым.

– Друг, все нормально, – сказал слепой. – Я не против. Смотри что хочешь. Я всегда чему-нибудь учусь. Век живи – век учись. Не повредит и мне чему-нибудь научиться сегодня вечером. Слушать-то я могу.

Какое-то время мы молчали. Он клонился вперед, повернув ко мне голову, правым ухом в сторону телевизора. Это очень нервировало. По временам его веки опускались и снова вздергивались. По временам он запускал пальцы в бороду и тянул, словно размышляя над услышанным из телевизора.

На экране группу людей в плащах с капюшонами донимали и мучили люди в костюмах скелетов и чертей. На людях, одетых чертями, были маски, рога и длинные хвосты. Это было частью шествия. Англичанин-диктор сказал, что оно проходит в Испании раз в год. Я попытался объяснить слепому, что происходит.

– Скелеты, – сказал он. – Я знаю про скелеты, – сказал он и кивнул.

В телевизоре показали этот вот собор. Потом долго и медленно показывали другой. И наконец тот, знаменитый, в Париже, с подстенками и шпилями, торчащими вверх, к облакам. Камера отъехала, чтобы показать собор целиком, как он высится над городом.

Иногда англичанин, который про все это говорил, умолкал, и объектив просто скользил по соборам. Или показывали сельскую местность, поля, людей, идущих за волами. Я ждал сколько мог. Потом понял, что должен что-то сказать.

– Сейчас показывают собор снаружи, – сказал я. – Горгульи. Маленькие статуи, вырезанные в виде чудищ. А это, похоже, Италия. Да, точно Италия. В этой церкви на стенах картины.

– Эти картины – фрески, друг? – спросил он и отхлебнул из стакана.

Я потянулся за своим стаканом. Но он оказался пуст. Я попытался вспомнить, что мог.

– Ты спрашиваешь, фрески ли это? Хороший вопрос. Не знаю, – сказал я.

На экране появился собор где-то рядом с Лиссабоном. Отличия португальского собора от французских и итальянских были невелики. Но они были. В основном внутри. Тут мне пришла в голову мысль, и я сказал:

– Я тут подумал. Ты хоть представляешь, что такое соборы? Как они выглядят? Ты меня понимаешь? Когда говорят «собор», есть у тебя хоть какое-то понятие, о чем речь? Знаешь, чем он отличается, скажем, от баптистской церкви?

Он стравил дым изо рта.

– Я знаю, что их строили сотни рабочих и постройка занимала пятьдесят или сто лет, – сказал он. – Я это только что услышал от диктора, конечно. Я знаю, что над собором трудились поколения одних и тех же семей. Это я тоже только что услышал. Люди, которые начинали труд своей жизни на стройке, не доживали до того, чтобы увидеть плоды своих трудов. В этом смысле, друг, они не отличаются от всех нас, а?

Он рассмеялся. Потом его веки снова опустились. Он клюнул носом. Похоже, задремал. Может, воображал себя в Португалии. В телевизоре был уже опять другой собор. На этот раз в Германии. Англичанин все бубнил.

– Соборы, – сказал слепой. Он сел прямей и подвигал головой взад-вперед. – Если честно, друг, это примерно все, что я знаю. Что я только что сказал. Что я от него услышал. Но может, ты мне опишешь какой-нибудь собор? Пожалуйста. Мне было бы приятно. Если честно, я и вправду слабо себе представляю.

Я пристально смотрел на экран с собором. Я не знал, как его описать и даже с чего начать. Но допустим, от этого зависит моя жизнь. Допустим, какой-то псих обещает меня убить, если я этого не сделаю.

Я еще немного посмотрел на собор, пока он не сменился сельским пейзажем. Без толку. Я повернулся к слепому и сказал:

– Для начала, они очень высокие. – Я оглядывал комнату в поисках подсказок. – Они возносятся ввысь. Все вверх и вверх. К небу. Некоторые из них такие огромные, что им нужны подпорки. Чтобы удерживать их, так сказать. Эти подпорки называются контрфорсами. Почему-то они напоминают мне виадуки. Но может, ты и виадуков не знаешь? Иногда на фасадах соборов вырезают чертей и всякое такое. Иногда знатных господ и дам. Не спрашивай почему.

Он кивал. Мне казалось, что он двигает взад-вперед всей верхней половиной тела.

– Не очень выходит, да? – спросил я.

Он перестал кивать и подался вперед на краешке дивана. Слушая меня, он пропускал пальцы сквозь бороду. Мои слова ему ничего не говорили, я видел. Но он все равно ждал, когда я продолжу. Он кивал, будто пытаясь меня приободрить. Я старался придумать, что бы еще сказать.

– Они очень большие, – сказал я. – Огромные. Построены из камня. Иногда еще из мрамора. В старину, когда строили соборы, люди хотели быть ближе к Богу. В старину Бог был важной частью жизни всех людей. Это видно по тому, как они строили соборы. Прости, но, похоже, это все, что я могу. Я просто не умею.

– Ничего, друг, – сказал слепой. – Эй, слушай. Надеюсь, ты не обидишься, если я спрошу. Можно спросить? Простой вопрос, да или нет. Мне просто любопытно, я не в обиду. Я у тебя в гостях. Но позволь спросить, ты хоть сколько-нибудь веришь в Бога? Ничего, что я спросил?

Я помотал головой. Впрочем, он этого не видел. Слепому хоть мигай, хоть кивай.

– Я бы сказал, я в это не верю. Ни во что. По временам бывает нелегко. Понимаешь, о чем я?

– А как же, – сказал он.

– Ну вот, – сказал я.

Англичанин продолжал. Моя жена вздохнула во сне. Сделала долгий вдох и стала спать дальше.

– Ты уж прости, – сказал я. – Но я не могу описать тебе, как выглядит собор. Не умею я этого. Больше ничего не могу сделать.

Слепой сидел очень неподвижно, опустив голову, и слушал меня.

– Правда в том, что соборы ничего такого для меня не значат, – сказал я. – Ничего. Соборы. Про них можно посмотреть передачу ночью. Вот и все.

Тут слепой кашлянул. Что-то выхаркнулось. Он достал из заднего кармана носовой платок. Потом сказал:

– Я понимаю, друг. Все нормально. Бывает. Не переживай. Эй, слушай. Сделаешь мне одолжение? У меня есть идея, – сказал он. – Давай-ка ты найдешь для нас какую-нибудь плотную бумагу. И ручку. Мы кое-что сделаем. Нарисуем его вместе. Найди нам ручку и плотную бумагу. Давай, друг, неси, – сказал он.

Я пошел наверх. У меня ноги будто ослабели. Такое бывает после того, как я побегаю. В комнате жены я огляделся. Нашел в корзинке на столе несколько шариковых ручек. А потом попытался подумать, где искать такую бумагу, о которой он говорил.

Внизу, на кухне, я нашел магазинный пакет с луковой шелухой на дне. Я перевернул пакет и вытряс его. Принес в гостиную и сел у ног слепого. Отодвинул то и се, разгладил помятости на пакете и расстелил его на журнальном столике.

Слепой слез с дивана и сел рядом со мной на ковер. Провел пальцами по бумаге. Прошелся по сторонам вверх-вниз. По сгибам, даже по сгибам. Ощупал уголки.

– Ладно, – сказал он. – Ладно, поехали.

Он нащупал мою руку, ту, что держала ручку. Сжал мою ладонь своей.

– Давай, друг, рисуй. Рисуй. Увидишь. Я буду следовать за тобой. Все получится. Просто начинай, как я тебе говорю. Увидишь. Рисуй, – сказал слепой.

И я начал. Сперва нарисовал ящик в форме дома. Это мог быть дом, в котором я жил. Потом я пристроил сверху крышу. На обоих концах крыши я нарисовал шпили. Безумие.

– Здорово, – сказал он. – Потрясающе. Просто отлично выходит. Никогда не думал, что такое может случиться в твоей жизни, а, друг? Что ж, жизнь – штука странная, все мы знаем. Давай дальше. Продолжай.

Я добавил арочные окна. Нарисовал контрфорсы. Повесил огромные двери. Я разошелся. Передачи на сегодня кончились. Я отложил ручку, несколько раз сжал и разжал пальцы. Слепой ощупал бумагу. Кончиками пальцев прошелся по всему, что я нарисовал, и кивнул.

– Молодец, давай дальше, – сказал он.

Я снова взял ручку, и он нашел мою руку. Я продолжил. Я не художник. Но я продолжал рисовать.

Моя жена открыла глаза и уставилась на нас. Села на диване, халат распахнулся.

– Что вы делаете? Скажите мне, я хочу знать.

Я не ответил.

– Мы рисуем собор, – сказал слепой. – Я и он, мы вместе. Нажимай сильнее, – сказал он мне. – Вот так. Хорошо, – сказал он. – Отлично. У тебя получается, друг. Я чувствую. Ты и не думал, что сможешь. Но ты можешь, верно? Теперь ты на верном пути. Понимаешь, о чем я? Еще минутка, и у нас получится нечто особенное. Рука не болит? А теперь добавь людей. Что за собор без людей?

– Что происходит? – сказала моя жена. – Роберт, что ты делаешь? Что происходит?

– Все хорошо, – сказал он ей. – А теперь закрой глаза, – сказал слепой мне.

Я так и сделал. Закрыл глаза, как он велел.

– Закрыл? – спросил он. – Не подглядывай.

– Закрыл, – сказал я.

– Не открывай, – сказал он. Он сказал: – Не останавливайся. Рисуй.

И мы продолжили. Его пальцы ездили на моих, пока моя рука двигалась по бумаге. Ничего подобного в моей жизни не бывало до сегодняшнего дня.

Потом он сказал:

– Думаю, все. Думаю, у тебя вышло. Взгляни. Как тебе? – сказал он.

Но у меня были закрыты глаза. Я подумал, что посижу с закрытыми еще немного. Мне казалось, что так надо.

– Ну? – спросил он. – Ты смотришь?

Я все еще не открыл глаз. Я был у себя дома. Это я знал.

Но я не чувствовал, что я внутри чего бы то ни было.

– Это что-то, – сказал я.

Перевод Т. Боровиковой

Из сборника «Откуда я звоню»[41]

Посвящается Тесс Галлахер

Мы никогда не можем знать, чего мы должны хотеть, ибо проживаем одну-единственную жизнь и не можем ни сравнить ее со своими предыдущими жизнями, ни исправить ее в жизнях последующих.

Милан Кундера. Невыносимая легкость бытия (Перевод Н. Шульгиной)

Коробки[42]

Мама собралась и уже совсем готова к отъезду. Но в воскресенье днем, в самый последний момент, она звонит и зовет нас к себе пообедать.

– Я морозилку отключила, – сообщает она. – Надо съесть курицу, пока не протухла.

Она просит нас приходить со своими тарелками и захватить вилки с ножами. Свою посуду она уже упаковала.

– Приходи поешь у меня напоследок, – говорит она. – И Джилл приводи.

Я вешаю трубку и застреваю у окна, пытаясь сообразить, что теперь делать. Не получается. Тогда я поворачиваюсь к Джилл и говорю:

– Мама зовет нас к себе, поесть вместе на прощание.

Джилл сидит у стола и подыскивает нам в сирсовском каталоге занавески. Разговор она, впрочем, слушала. Корчит рожу.

– А это обязательно? – спрашивает она. Потом загибает уголок страницы и закрывает каталог. Вздыхает. – Слушай, мы только за последний месяц ужинали у нее не то два, не то три раза. Она вообще когда-нибудь уедет?

Джилл всегда говорит, что думает. Тридцать пять, волосы под мальчика, зарабатывает стрижкой собак. Прежде чем стать собачьим парикмахером – а ей это дело по душе, – была матерью и домохозяйкой. Потом все рухнуло. Ее первый муж умыкнул обоих детей в Австралию. Второй муж, запойный пьяница, пробил ей барабанную перепонку, а кончил тем, что свалился на машине с моста через реку Эльву. Страховки на случай смерти у него не было, страховки на случай порчи чужого имущества и подавно. Джилл заняла денег на похороны, а потом – куда уж дальше? – получила счет за ремонт ограждения на мосту. Кроме того, ей приходилось платить за собственное лечение. Теперь-то она спокойно об этом рассказывает. Сумела вновь обрести равновесие. Но что касается моей мамочки, терпение у нее иссякло. У меня тоже. Но деваться мне некуда.

– Послезавтра она уезжает, – говорю я. – Слушай, Джилл, не надо никаких одолжений. Хочешь идти или нет?

Я уверяю ее, что самому мне решительно все равно. Скажу, что у нее мигрень. Можно подумать, мне впервые врать.

– Я пойду, – отвечает Джилл. А потом встает и отправляется в ванную, где она обычно дуется.

Мы с Джилл живем вместе с прошлого августа, именно тогда мама и перебралась из Калифорнии сюда, в Лонгвью. Джилл пыталась хоть как-то выкарабкаться. И только нам не хватало, чтобы, как раз когда мы притирались друг к дружке, заявилась моя мамочка. Джил сказала, что это напоминает ей историю с первой свекровью.

– От нее никак было не отвязаться, – объяснила Джилл. – Понимаешь, о чем я? Она меня просто душила.

Моя матушка считает Джилл нахалкой, иного слова не подберешь. С ее точки зрения, Джилл – просто очередная девица из целого ряда девиц, которые возникали в моей жизни после того, как меня бросила жена. И эта девица, подумать только, претендует на привязанность, внимание, а возможно, даже и деньги, которые иначе достались бы ей. Заслуживает эта девица уважения? Еще не хватало. Я помню – такое не забывается, – как она обозвала мою жену шлюхой еще до того, как мы поженились, а потом снова обозвала ее шлюхой через пятнадцать лет, когда она ушла от меня к другому.

При встречах мама и Джилл ведут себя вполне дружелюбно. Целуются, здороваясь и прощаясь. Обсуждают удачные покупки. И все же каждого визита к моей матушке Джилл ждет с ужасом. Говорит, мама высасывает из нее все соки. Якобы вечно она всем и всеми недовольна, и ей следовало бы, как и другим людям ее возраста, найти себе какую-нибудь отдушину. Вроде вязания крючком, или карточных игр в клубе для престарелых, или регулярного посещения церкви. Все что угодно, лишь бы она оставила нас в покое. Но моя мамочка иначе вышла из положения. Она заявила, что уезжает обратно в Калифорнию. Провались он, этот городок, со всеми его обитателями. Да в нем просто жить невозможно! Она тут ни за что не останется, даже если ей предложат квартиру задаром и шесть таких же в придачу.

Приняв это решение, она дня через два сложила все вещи в коробки. Дело было в прошлом январе. Ну, может, в феврале. Словом, прошлой зимой. Сейчас конец июня. Уже не первый месяц весь ее дом заставлен коробками. Чтобы попасть из комнаты в комнату, приходится огибать их и через них перешагивать. Стыдно, когда мать живет в таких условиях.

Через некоторое время, минут через десять, Джил выходит из ванной. Я отыскал хабарик и пытаюсь его докурить, прихлебывая безалкогольное пиво и наблюдая, как сосед меняет масло в машине. Джилл на меня не смотрит. Она идет прямиком на кухню и собирает посуду, ложки и вилки в бумажный пакет. Когда она возвращается в комнату, я встаю, и мы обнимаемся.

– Ладно, порядок, – говорит Джилл.

Интересно, какой уж там порядок. На мой взгляд, никакой. Но она не отпускает меня и гладит по плечу. От нее пахнет собачьим шампунем. Она приносит этот запах с работы. Он повсюду. Даже в нашей общей постели. Еще погладила. А потом мы садимся в машину и едем на другой конец города к моей маме.

Городок наш мне нравится. А поначалу не показался. По вечерам заняться было нечем, а я был один. Потом мы познакомились с Джилл. Скоро, всего-то через несколько недель, она перевезла ко мне свои вещи, и мы стали жить вместе. Никаких далеких планов не строили. Нам было хорошо, все складывалось. Мы говорили друг дружке: наконец-то повезло. А у моей мамочки в жизни как раз приключился застой. Вот она и написала мне в письме, что, мол, переезжает сюда. Я написал в ответ, что, по-моему, это она глупо придумала. Предупредил, что зимой погода здесь хуже некуда. Сообщил, что совсем рядом с городом строят тюрьму. Рассказал, что летом тут не продохнешь от туристов. Но она сделала вид, что не получала моих писем, и все равно приехала. А потом, не прожив и месяца, заявила, что ей тут просто отвратительно. И представила все дело так, будто это я заставил ее сюда перебраться и это я виноват в том, что ей здесь так паршиво. Затеяла названивать мне и причитать, как все ужасно. «Внушение комплекса вины», – вот как назвала это Джилл. Мама ворчала, что автобусы у нас ходят как попало, а водители все хамы. А какая публика в клубе для престарелых – она, знаете ли, не в казино пришла. «Провались они все пропадом, – бурчала она, – вместе со своими дурацкими колодами карт». Продавцы в супермаркете не улыбаются, механикам в автосервисе дела нет ни до нее, ни до ее машины. А с ее домохозяином Ларри Хэдлоком и вообще все понятно. Она прозвала его Король Ларри. «Он считает, что, раз у него есть пара сараев для сдачи внаем и немного денег, он может перед всеми задирать нос. Глаза бы мои его не видели!»

В августе, когда она приехала, ей у нас было слишком жарко, а в сентябре зарядили дожди. Несколько недель лило почти без остановки. В октябре похолодало. В ноябре и декабре шел снег. Но уже задолго до этого мама заладила хаять всё и всех и скоро так меня этим достала, что я наконец сказал ей, что больше не намерен ее выслушивать. Она заплакала, я ее утешил и подумал, что на этом все кончится. Но через несколько дней она снова завела ту же волынку. Перед самым Рождеством позвонила спросить, когда я приеду ее поздравлять и дарить подарки. Сама она, по ее словам, елку не наряжала и не собирается. А следующие ее слова были и того хуже. Она сказала, что, если погода не улучшится, она покончит с собой.

– Не дури! – рявкнул я.

– А я всерьез, сынок, – ответила она. – В гробу я видела этот городок, только оттуда и готова на него смотреть. Мне тут у вас осточертело. Не знаю, зачем я сюда переехала. Поскорее бы помереть, чтобы больше не мучиться.

Я помню, что молчал в трубку и смотрел на мужика, который сидел на столбе и чинил проводку. На голову ему падал снег. Как раз в этот момент он наклонился, держал его только страховочный пояс. А вдруг упадет, подумал я. Я понятия не имел, что говорить дальше. Но надо же что-то сказать. Чувства у меня были совсем не сыновние, в таких и признаваться-то стыдно.

– Ты моя мать, – выдал я наконец. – Чем я могу тебе помочь?

– Да уж чем тут поможешь, сынок, – вздохнула она. – Было время, когда можно было помочь. А теперь уж поздно. Я так надеялась тут прижиться. Думала, мы будем ездить на пикники и выбираться за город. Да какое там. Тебя не дозовешься. Вы всё работаете, и ты, и Джил. Дома тебя никогда нет. А если дома, у вас вечно телефон занят. Я тебя совсем не вижу.

– Это неправда, – вставил я.

Это и было неправдой. Но она продолжала, будто и не слышала. Может, действительно не слышала:

– И потом, здешняя погода для меня просто смерть. Жуткая холодина. Ты не мог предупредить, что у вас тут Северный полюс? Я бы тогда ни за что не приехала. Я хочу назад в Калифорнию, сынок. Там хоть есть куда пойти. А у вас тут такая тоска. В Калифорнии вокруг люди. Там хоть друзья есть, которые мною интересуются. А тут всем наплевать. В общем, я теперь только об одном молюсь – дотянуть до июня. Если я столько проживу, если до июня не окочурюсь, уеду отсюда навсегда. Такого гнусного места мне еще не попадалось.

Что на это скажешь? Я не знал, что сказать. Даже погоду обсуждать не имело смысла. Мама завелась бы еще сильнее. Мы попрощались и повесили трубки.

Другие люди, как приходит лето, отправляются в отпуск, а моя мама меняет место жительства. Началось это много лет назад, так вышло, что отец потерял работу. Когда это случилось – его уволили, – они продали дом, будто так оно и надо было, и двинулись туда, где, как им казалось, будет получше. Выяснилось, что и там тоже ничего хорошего. Они переехали снова. Потом еще и еще. Они жили в съемных домах, квартирах, трейлерах, даже в мотелях. Они не прекращали переезжать, и с каждым переездом багажа у них становилось все меньше. Пару раз они оказались в городке, где я тогда жил. Они ненадолго застревали у нас с женой, а потом отправлялись дальше. Чем-то это напоминало миграцию животных, только в их случае происходило совершенно бессистемно. Они переезжали год за годом, иногда даже выбираясь за пределы штата, – им казалось, там трава зеленее. Но по большей части они держались в границах Северной Калифорнии. Потом папа умер, и я понадеялся, что мама бросит кочевать и где-нибудь осядет. Не тут-то было. Она продолжала переезжать. Я предложил ей сходить к психиатру. Даже пообещал за это заплатить. Она и слышать не захотела. Вместо этого собрала вещи и переехала подальше. Я тогда совсем дошел до ручки, иначе и не заикнулся бы о психиатре.

Мама вечно то складывает, то раскладывает вещи. Ей случалось переезжать по два-три раза в год. Она всегда поносила то место, откуда уезжает, и расхваливала то, куда направляется. Ее почта терялась, пенсионные чеки присылали не по адресу, и она часами писала письма, пытаясь со всем этим разобраться. Случалось, она выезжала из квартиры, перебиралась в соседний дом, а потом, через месяц, возвращалась в старый, только на другой этаж, с другим видом из окна. Вот почему, когда она намылилась сюда, я заранее снял ей домик и проследил, чтобы его обставили по ее вкусу.

– Она без этих переездов сразу умрет, – сказала Джилл. – Ей просто незачем будет жить. Это у нее, видимо, такой странный способ получать от жизни удовольствие.

Насчет удовольствия – не знаю, но Джилл боится, что моя мать впадает в маразм. Мне тоже так кажется. Но как сообщить такое собственной матери? И если это так, что мне-то делать? Маразм не помешает ей задумать следующий переезд, а там и переехать.

Когда мы подъезжаем, она уже ждет у задней двери. Ей семьдесят лет, голова седая, оправа очков вся в стразах, за всю жизнь не болела ни дня. Она обнимает Джилл, потом меня. Глаза блестят, как будто она выпила. Только она не пьет. И не пьет уже давно, с тех пор как папа завязал со спиртным. Пообнимавшись, мы входим в дом. Время около пяти вечера. Я почуял запах из кухни и вспомнил, что с утра ничего не ел. Запал у меня кончился.

– Очень есть хочется, – говорю я.

– Как вкусно пахнет, – говорит Джилл.

– Надеюсь, не только пахнет, – говорит мама. – Надеюсь, курица протушилась. – Она снимает крышку со сковородки и накалывает куриную грудку вилкой. – Терпеть не могу полусырую курицу. Кажется, готово. Давайте садитесь. Куда хотите. Никак не привыкну к этой плите. Конфорки слишком быстро нагреваются. Не люблю электрических плит и никогда не любила. Сбрось эти тряпки со стула, Джилл. Живу тут как форменная цыганка. Слава богу, скоро это кончится. – Она замечает, что я ищу пепельницу. – У тебя за спиной, – говорит она. – На подоконнике, сынок. Пока ты не сел, налей-ка нам пепси-колы. Придется пить из бумажных стаканов. Надо было вам сказать, чтобы принесли стаканы. Пепси холодная? Льда у меня нет. Эта морозилка ничего не морозит. Она просто никуда не годится. Мороженое превращается в кисель. В жизни у меня не было такой паршивой морозилки.

Она перекладывает курицу на блюдо и ставит блюдо на стол вместе с фасолью, капустным салатом и белым хлебом. Потом осматривается, проверить, не забыла ли чего. Соль и перец!

– Садитесь, – командует она.

Мы подвигаем стулья к столу, Джилл достает из пакета тарелки и передает всем по кругу.

– А где вы будете жить, когда переберетесь назад? – спрашивает она. – Уже подыскали место?

Мама накладывает Джилл курицы и говорит:

– Я написала своей бывшей домохозяйке. Она ответила, что у нее есть для меня недурная квартирка на первом этаже. Совсем близко от автобусной остановки, вокруг полно магазинов. Рядом банк и «Сейфуэй». Прекрасное место. Сама не пойму, зачем я оттуда уехала.

Договорив, она накладывает себе салата.

– Почему, правда, вы оттуда уехали? – интересуется Джилл. – Раз уж там так замечательно и вообще.

Она берет со своей тарелки куриную ножку, разглядывает ее, откусывает кусочек мяса.

– Я сейчас скажу почему. В соседней квартире жила старуха-алкоголичка. Пила с утра до ночи. А стены там такие тонкие, я целый день слышала, как она грызет кубики льда. Ходить она могла только с ходунками, но ее это не останавливало. И вот я с утра до ночи слушала, как эти ходунки все скрипят, все скрипят по полу. И дверца морозилки хлопает. – Мама качает головой, вспоминая, с чем приходилось мириться. – Пришлось оттуда уехать. И скрипит, и скрипит, и так целый день. Я там чуть не рехнулась. Невозможно так жить. На этот раз я сказала домоуправу – чтобы никаких алкоголиков по соседству. И я не буду жить на втором этаже. Со второго этажа вид на автостоянку. Вообще смотреть не на что.

Она ждет, что Джилл что-нибудь скажет. Но Джилл молчит. Мама переводит глаза на меня.

Я вовсю работаю челюстями и тоже ничего не говорю. Да и вообще, что еще можно сказать на эту тему? Я продолжаю жевать и рассматривать коробки, составленные у холодильника. Потом накладываю себе еще салата.

Скоро тарелка пустеет, я отодвигаюсь от стола. Ларри Хэдлок ставит свой пикап на заднем дворе рядом с моей машиной, достает из багажника косилку. Я наблюдаю за ним в окно, возле которого стоит стол. Он в нашу сторону не смотрит.

– Что ему надо? – осведомляется мама и перестает есть.

– Наверное, хочет подстричь твой газон, – говорю я.

– Нечего там стричь, – отвечает мама. – Он его стриг на прошлой неделе. Что за это время могло вырасти?

– Наверное, для новых жильцов, – предполагает Джилл. – Кто бы они ни были.

Мама переваривает эту мысль, потом продолжает есть.

Ларри Хэдлок запускает косилку и принимается стричь газон. Мы с ним немного знакомы. Когда я сказал, что хочу снять жилье для матери, он снизил цену на двадцать пять долларов в месяц. Он вдовец – здоровый мужик лет шестидесяти пяти. Несчастливый человек с хорошим чувством юмора. На предплечьях у него растут белые волоски, такие же волоски видны из-под кепки. Он похож на фермера, какими их рисуют в журналах. Только он не фермер. Он прораб на пенсии, скопивший немного денег. Поначалу, хотя и недолго, я даже воображал, что они с мамой будут иногда ужинать вместе и вообще подружатся.

– А, наш король явился, – говорит мама. – Король Ларри. Не у каждого такая прорва денег, не каждый живет в огромном домище и дерет с жильцов три шкуры. Ну ладно, скоро я уеду и больше никогда не увижу эту морщинистую образину. Доедай курицу, – обращается она ко мне.

Но я качаю головой и зажигаю сигарету. Ларри проходит с косилкой мимо окна.

– Вам уже недолго на него смотреть, – замечает Джилл.

– Вот уж отчего я не заплачу, Джилл. Хотя залог он мне все равно не вернет.

– Откуда ты знаешь? – интересуюсь я.

– Знаю, и все, – отвечает мама. – Мало я имела дело с такими типами. У них у всех руки загребущие.

– Совсем недолго осталось, – говорит Джилл, – а потом вам никогда уже не придется иметь с ним дело.

– Одно утешение.

– Но следующий будет точно такой же, – говорит Джилл.

– Я даже думать об этом не хочу, Джилл, – говорит мама.

Пока она варит кофе, Джилл убирает со стола. Я споласкиваю чашки. Потом разливаю кофе, мы протискиваемся мимо коробки с надписью «Мелочи» и переходим в гостиную.

Ларри Хэдлок косит траву у боковой стены. По улице перед домом медленно ползут машины, солнце начало опускаться к деревьям. Я слышу, как бурчит косилка. Несколько ворон снимаются с телефонного провода и слетают на свежескошенную траву перед домом.

– Я буду по тебе скучать, сыночек, – говорит мама. А потом добавляет: – И по тебе тоже буду скучать, Джилл. Мне вас обоих будет не хватать.

Джил делает глоток кофе и кивает. Потом говорит:

– Главное, чтобы вы благополучно добрались и чтобы в конце вас ждало именно то, чего вы хотите.

– Когда я там обживусь – а уж это, дай бог, мой последний переезд, – приезжайте в гости, – говорит мама.

И смотрит на меня, ожидая, что я кивну.

– Приедем, – отвечаю я.

Но я знаю, что говорю неправду. Там, в Калифорнии, обрушилась моя жизнь, и больше я туда не вернусь.

– Жаль, что вам у нас совсем не по душе, – говорит Джилл. – Жаль, что вы не смогли прижиться. Знаете что? Ваш сын ужасно за вас переживает.

– Джилл, – говорю я.

Но она встряхивает головой и продолжает:

– Иногда он даже спит плохо. Просыпается ночью и говорит: «Не могу уснуть. Все думаю про маму». Вот, – выпаливает она и смотрит на меня. – Я высказалась. Облегчила душу.

– А мне, думаешь, каково? – говорит мама. Потом добавляет: – Другие в моем возрасте живут и радуются. Почему я не как все? Мне всего-то хотелось бы найти дом и город, которые бы меня радовали. Это что, преступное желание? Вовсе нет. Разве я так уж много прошу от жизни?

Она ставит чашку на пол рядом со своим стулом и ждет, когда Джилл скажет, что она просит совсем не много. Но Джил молчит, и через минуту мама начинает разглагольствовать, как она собирается радоваться жизни.

Некоторое время спустя Джилл опускает глаза в чашку и отпивает еще кофе. Я вижу, что она перестала слушать. А мама все продолжает говорить. Вороны разгуливают по траве перед домом. Раздается вой и глухой удар – нож косилки застрял в пучке травы, и она заглохла. Через минуту, после нескольких неудачных попыток, Ларри запускает ее снова. Вороны взлетают обратно на провод. Джилл кусает ноготь. Мама говорит, что завтра утром приедут из мебельной комиссионки и заберут то, что она не собирается отправлять автобусом или тащить в машине. Стол, стулья, телевизор, диван и кровать пойдут на продажу. В комиссионке сказали, что ломберный столик они не возьмут, так что мама собирается его выбросить – если только нам он не нужен.

– Мы его заберем, – говорю я.

Джилл поднимает глаза. Начинает какую-то фразу, но так и не проговаривает ее.

Завтра днем я отвезу мамины коробки на автобусный вокзал и отправлю их в Калифорнию. Последнюю ночь мама проведет у нас, об этом мы уже договорились. А потом, с утра пораньше, двинется в путь. Через два дня.

Она все говорит. Описывает во всех подробностях, как будет добираться до Калифорнии. До четырех часов дня она, не вставая, просидит за рулем, потом переночует в мотеле. До темноты надеется быть в Юджине. Юджин – симпатичный городок, она там уже останавливалась по дороге сюда. В мотеле засиживаться не станет, выедет на рассвете и, если Бог ее не оставит, к середине дня доберется до Калифорнии. А уж Бог ее не оставит, в этом она уверена. Стоило столько держать ее на свете, чтобы потом оставить. У Бога на нее есть виды. Она в последнее время много молилась. И за меня молилась тоже.

– А почему за него? – интересуется Джилл.

– Потому что душа попросила. Потому что он мой сын, – отвечает мама. – И чего в этом такого? По-моему, нам всем иногда полезно молиться. Может, некоторые и не молятся. Я не знаю. Я теперь вообще ничего не знаю.

Она поднимает руку ко лбу и поправляет волосы, выбившиеся из-под заколки.

Косилка, фыркнув, смолкает, и вскоре появляется Ларри: он идет вдоль стены, волоча за собой шланг. Дотянув шланг до места, медленно уходит на задний двор включить воду. Разбрызгиватель начинает вращаться.

Мама берется перечислять все вымышленные обиды, которые нанес ей Ларри с тех пор, как она тут поселилась. Но теперь уже и я не слушаю. Я думаю о том, как она опять пустится в дальнюю дорогу, и нет способа ее переспорить, нет средства остановить. Что мне остается делать? Я не могу ее связать, не могу сдать в психушку, хотя, вероятно, когда-нибудь и придется. Я за нее переживаю, у меня душа не на месте. Из всей родни у меня только она и осталась. Мне жаль, что она здесь не прижилась и хочет уехать. Но сам я никогда не вернусь в Калифорнию. И, сообразив это, я понимаю и еще одну вещь. Я понимаю, что вот она уедет и, скорее всего, я больше никогда ее не увижу.

Я смотрю на маму. Она умолкает. Джилл поднимает глаза. Обе они смотрят на меня.

– Что, сынок? – спрашивает мама.

– Что случилось? – спрашивает Джилл.

Я нагибаюсь и закрываю лицо руками. И сижу так целую минуту, сознавая, как это неловко и глупо. Но я ничего не могу с собой поделать. И женщина, которая дала мне жизнь, и эта, другая женщина, с которой жизнь свела меня всего год назад, обе вскрикивают, вскакивают и подбегают ко мне – а я все сижу, как дурак, спрятав лицо в ладонях. Глаз не открываю. Слушаю, как вода из разбрызгивателя хлещет по травяным стеблям.

– Что случилось? Что такое? – суетятся они.

– Да ничего, – отвечаю я.

И через минуту все действительно проходит. Я открываю глаза, поднимаю голову. Тянусь за сигаретой.

– Теперь понимаете, о чем я? – говорит Джилл. – Вы его все-таки доведете. Он так за вас переживает, что скоро дойдет до ручки.

Она стоит с одной стороны моего стула, мама – с другой. Одно усилие – и они разорвут меня пополам.

– Умереть бы поскорее и избавить вас от хлопот, – тихо говорит мама. – Нет уже, прости господи, сил все это терпеть.

– Кому еще кофе? – говорю я. – И давайте-ка посмотрим новости, – говорю я. – А потом мы с Джилл, наверно, поедем.

Через два дня, рано утром, я прощаюсь с мамой – возможно, навсегда. Джилл я будить не стал. Ничего страшного, если разок опоздает на работу. Потерпят собаки со своими купаниями, стрижками и прочей белибердой. Мама идет со мной под руку, мы вместе спускаемся по ступеням, я открываю дверцу машины. На маме белые летние брюки, белая блузка и белые сандалии. Волосы зачесаны назад и подвязаны шарфом. Тоже белым. День будет погожий, небо чистое и становится все синей.

На переднем сиденье лежат дорожные карты и термос с кофе. Мама смотрит на них так, будто не помнит, что несколько минут назад сама же принесла их из дома. Она оборачивается ко мне и говорит:

– Дай-ка обниму тебя еще разок. И шейку поглажу. Знаю же, что долго теперь тебя не увижу.

Она обхватывает меня рукой за шею, притягивает к себе и начинает плакать. Впрочем, почти сразу же перестает, делает шаг назад, вытирает глаза тыльной стороной ладони.

– Я сказала себе, что не буду, вот и не буду. Но все равно дай посмотреть на тебя в последний раз. Мне без тебя будет плохо, сынок, – говорит она. – Но ничего, как-нибудь переживу. Я уже столько всякого пережила на своем веку, что и самой не представить. Переживу и это, наверное.

Она залезает в машину, включает зажигание, прогревает двигатель. Опускает боковое стекло.

– Мне без тебя будет плохо, – говорю я.

И мне действительно будет плохо. Она, в конце концов, моя мать, плохо, когда ее нет рядом. И все же, да простит меня бог, я рад, что наконец-то пришел этот час и она уезжает.

– До свидания, – говорит она. – Скажи Джилл спасибо за вчерашний ужин. И попрощайся с ней за меня.

– Обязательно, – обещаю я.

Я стою, и мне хочется сказать что-то еще. Только я не знаю что. Мы так и смотрим друг на дружку, пытаясь улыбнуться и приободриться. Потом что-то в ее глазах меняется, видимо, теперь она думает про дорогу и про то, какое расстояние предстоит сегодня одолеть. Отводит от меня глаза и смотрит на дорогу. Потом поднимает стекло, трогается и едет к перекрестку – там надо подождать, пока переключится светофор. Убедившись, что ее машина влилась в поток и движется к автостраде, я возвращаюсь в дом и наливаю себе кофе. Некоторое время мне грустно, но потом грусть рассеивается, и я начинаю думать о других вещах.

Через несколько дней мама звонит и сообщает, что добралась до места. Она очень занята, наводит порядок, – она всегда наводит порядок на новом месте. Я, наверное, буду рад узнать, говорит она, что ей очень хорошо в солнечной Калифорнии. Правда, говорит она, в новой квартире воздух какой-то не такой, может, цветочная пыльца, она все время чихает. И транспорта на улице куда больше, чем раньше, по ее воспоминаниям. Ей-то помнится, что в их районе машин было совсем мало. И естественно, ездят все как сумасшедшие.

– Чего еще от них ждать, от калифорнийских водителей, – говорит она.

Потом она говорит, что для этого времени года очень жарко. И похоже, кондиционер в ее квартире барахлит. Я предлагаю ей обратиться к домоуправу.

– Ее никогда нет на месте, – жалуется мама.

Она выражает надежду, что не совершила ошибки, вернувшись в Калифорнию. Сказав это, она делает паузу.

Я стою у окна, прижав телефон к уху, глядя на огни города и на освещенные окна ближайших домов. Джилл у стола, листает каталог и слушает.

– Ты там трубку не положил? – интересуется мама. – Скажи уж что-нибудь.

Не знаю почему, но я вдруг вспоминаю слово, которое употреблял отец, если хотел быть с ней поласковей – ну, естественно, когда бывал трезв. Дело давнее, я тогда был еще пацаном, но всякий раз, когда я его слышал, мне становилось легче, отступал страх, отступала безысходность.

– Родная, – говорил отец.

Он иногда называл ее «родная», такое нежное слово. «Родная, – говорил он, – когда пойдешь в магазин, захватишь мне сигарет?» Или: «Родная, как твой насморк, проходит?» «Родная, а где моя чашка с кофе?»

Слово слетает с моих губ еще до того, как я успеваю придумать, что хотел бы к нему добавить.

– Родная, – повторяю я. Я назвал ее «родная». – Родная, ты ничего не бойся, – говорю я. Я говорю маме, что очень люблю ее и обязательно напишу ей, конечно. А потом прощаюсь и вешаю трубку.

Некоторое время я не отхожу от окна. Стою, глядя на освещенные дома по соседству. Свернув с дороги, во дворик въезжает машина. Вспыхивает свет над входной дверью. Дверь открывается, кто-то выходит на крыльцо и останавливается там, поджидая.

Джилл продолжает листать каталог, потом перестает.

– Вот как раз это нам и нужно, – говорит она. – Куда больше похоже на то, чего мне хотелось. Посмотри давай.

Но я не смотрю. Мне наплевать на занавески.

– Ты на что там смотришь, милый? – говорит Джилл. – Расскажи.

Что ей рассказать? Краткое объятие, а потом они вместе уходят в дом. Свет на крыльце остается гореть. Потом о нем вспоминают, и он гаснет.

Перевод А. Глебовской

Те, кто здесь спал[43]

Звонок раздается посреди ночи, часа в три, и пугает нас чуть не до смерти.

– Возьми трубку! – кричит жена. – Боже мой, кто это? Да возьми же!

Я не могу найти выключатель, ощупью пробираюсь в другую комнату, где стоит телефон, и снимаю трубку после четвертого звонка.

– Это Бад? – спрашивает незнакомая женщина. Она совсем пьяна.

– Черт! Не туда попали, – говорю я и даю отбой. Зажигаю свет и иду в уборную, но тут телефон звонит снова.

– Возьми! – отчаянно кричит из спальни жена. – Ради бога, Джек, чего им надо? Я больше не вынесу.

Я бегом возвращаюсь из уборной и хватаю трубку.

– Бад? – говорит женщина. – Что делаешь, Бад?

– Слушайте, – говорю я. – Вы не туда попали. Не звоните нам больше, ясно?

– Мне надо поговорить с Бадом, – отвечает она.

Я даю отбой, дожидаюсь, пока телефон зазвонит опять, снимаю трубку и кладу ее на стол рядом с аппаратом. Но мне все равно слышен женский голос: «Бад, ответь мне, пожалуйста». Я оставляю трубку на столе, гашу свет и закрываю за собой дверь.

В спальне уже горит лампа и моя жена, Айрис, сидит, опершись о спинку кровати и подтянув к себе ноги, укрытые одеялом. Она подложила под спину подушку, закуталась по самые плечи и сидит больше на моей половине, чем на своей. В нижней части кровати уже нет ни простыни, ни одеяла. Если мы хотим спать дальше – а я, во всяком случае, хочу, – нам придется начать с нуля и перестелить все заново.

– Что там за чертовщина? – говорит Айрис. – Надо было отключить телефон. А мы забыли, да? Вот так забудешь раз в жизни отключить телефон, и получай. С ума сойти можно!

Когда мы с Айрис стали жить вместе, моя бывшая жена или дети часто будили нас звонками и начинали трепать нам нервы. Они продолжали звонить по ночам даже после того, как мы с Айрис поженились. Тогда мы завели привычку отключать телефон перед сном. Мы отключали его круглый год, практически каждый вечер. А на этот раз я забыл, только и всего.

– Какой-то женщине нужен Бад, – объясняю я. Я стою рядом с кроватью в пижаме и хочу лечь, но не могу. – Еще и пьяная к тому же. Подвинься, пожалуйста. Я снял трубку с рычага.

– Она больше не позвонит?

– Нет, – говорю я. – Слушай, я тебя прошу, подвинься малость и дай мне кусочек одеяла.

Она берет подушку и отодвигает ее вдоль спинки на дальний край кровати, потом сама перебирается туда и опять усаживается в той же позе. Вид у нее не сонный. Похоже, она полностью проснулась. Я залезаю в постель и накрываюсь как могу. Но получается неудобно: простыни мне совсем не досталось, только одеяло. Я гляжу вниз и вижу свои ноги, торчащие наружу. Тогда я поворачиваюсь на бок, лицом к жене, и поджимаю ноги, чтобы спрятать их под одеялом. Надо бы перестелить постель. Наверное, мне стоило бы предложить это. Но еще я думаю, что если мы потушим свет сейчас, сию минуту, то нам, возможно, удастся заснуть снова.

– Может, выключим свет, как ты считаешь? – говорю я самым вежливым тоном, на который способен.

– Давай сначала покурим, – предлагает она. – А потом будем спать дальше. Принеси нам сигареты и пепельницу, ладно? Выкурим по штучке.

– Давай лучше спать, – предлагаю я. – Ты посмотри, сколько времени. – Приемник с часами стоит прямо у кровати. И ей, и мне видно, что он показывает три тридцать.

– Да брось ты, – говорит Айрис. – После всего этого мне надо покурить.

Я вылезаю из постели, иду за сигаретами и пепельницей. Мне приходится зайти в комнату с телефоном, но я его не трогаю. Я не хочу даже смотреть на телефон, но все равно смотрю, конечно. Трубка так и лежит на столе рядом.

Я забираюсь обратно в постель и ставлю пепельницу между нами, на одеяло. Раскуриваю сигарету, отдаю жене, потом закуриваю сам.

Она пытается вспомнить, что ей снилось, когда зазвонил телефон.

– Кажется, вот-вот вспомню, но до конца никак не могу. Что-то про… нет, сейчас уже не знаю, про что. То есть не уверена. Нет, не помню, – наконец говорит она. – Черт бы побрал эту женщину с ее звонком. «Бад», – говорит она. – Врезать бы ей как следует. – Она тушит сигарету и немедленно закуривает другую, выпускает дым и рассеянно обводит глазами комод и занавески на окне. Ее распущенные волосы лежат на плечах. Она стряхивает пепел в пепельницу и останавливает взгляд в изножье кровати, стараясь вспомнить.

Но мне, говоря откровенно, все равно, что ей снилось. Я хочу снова заснуть, вот и все. Я выкуриваю свою сигарету, тушу ее и жду, пока докурит Айрис. Лежу неподвижно и молчу.

Кое в чем Айрис похожа на мою первую жену: ей тоже иногда снятся страшные сны. Ночью она мечется в кровати, а утром просыпается вся в поту, в прилипшей к телу рубашке. Так же, как и моя бывшая, она любит рассказывать мне свои сны во всех подробностях и рассуждать потом, что они означают или предвещают. Моя первая жена по ночам скидывала с себя одеяло и вскрикивала во сне, словно ее душили. Однажды ей приснилось что-то особенно жуткое, и она ударила меня кулаком по уху. Я спал крепко, без сновидений, но отмахнулся в темноте и попал ей в лоб. Потом мы завопили: лежали и вопили оба разом. Мы сделали друг другу больно, но главное – здорово перепугались. Мы совершенно не понимали, что случилось, пока я не включил лампу, – только тогда мы во всем разобрались. После мы даже шутили – мол, подрались во сне. Но потом стало происходить так много другого, гораздо более серьезного, что нам захотелось забыть об этой ночи. Мы больше никогда о ней не вспоминали, даже когда старались уязвить друг друга.

Однажды ночью я проснулся и услышал, как Айрис скрипит во сне зубами. Это был такой странный звук – прямо у меня над ухом, из-за него я и проснулся. Я потряс ее за плечо, и она смолкла. Наутро она сказала мне, что ей приснился очень плохой сон, но этим и ограничилась. Я не допрашивал ее насчет подробностей. Если уж честно, я и не рвался узнать, что там было такого плохого, о чем она даже рассказывать не хотела. Когда я сказал ей, что она скрипела зубами во сне, она нахмурилась и ответила, что с этим придется что-то делать. В тот же вечер она принесла домой специальное приспособление под названием «ночной страж» – его полагалось вставлять в рот, когда ложишься спать. Надо же принимать меры, сказала она. Нельзя и дальше скрипеть зубами, так их скоро и вовсе не останется. И она спала с этой штукой во рту с неделю или около того, а потом бросила. Сказала, что она неудобная, и вообще, не очень-то это приятно выглядит со стороны. Кто захочет целовать женщину, если у нее во рту такая штука, сказала она. В этом, пожалуй, был резон.

В другой раз я проснулся, потому что она гладила меня по щеке и называла Эрлом. Я взял ее за руку и сжал ей пальцы. «Что такое? – спросил я. – Что с тобой, милая?» Но вместо ответа она просто отодвинулась назад, вздохнула и снова замерла. На следующее утро, когда я спросил, что ей приснилось этой ночью, она заявила, что не видела никаких снов.

«А кто тогда Эрл? – спросил я. – Кто этот Эрл, с которым ты разговаривала во сне?» Она тогда покраснела и сказала, что не знает ни одного Эрла, да и не знала никогда.

Лампа еще горит, и, поскольку я не знаю, о чем еще думать, я думаю о снятой с телефона трубке. Надо бы повесить ее и выдернуть шнур. А после можно будет подумать и о том, чтобы еще поспать.

– Схожу разберусь с телефоном, – говорю я. – А потом давай еще поспим.

Айрис стряхивает пепел и говорит:

– Уж теперь-то не забудь его отключить.

Я снова встаю и иду в другую комнату, открываю дверь и зажигаю свет. Трубка так и лежит на столе. Я подношу ее к уху, рассчитывая услышать ровный гудок. Но я ничего не слышу, даже гудка.

– Алло, – невольно вырывается у меня.

– Бад! Ну наконец-то, – говорит женщина.

Я вешаю трубку, наклоняюсь и выдергиваю шнур из розетки раньше, чем телефон успевает зазвонить опять. Для меня это что-то новенькое. Странная история с этой женщиной и этим ее загадочным Бадом. Я не знаю, как рассказать обо всем Айрис, потому что это приведет только к новым разговорам и обсуждениям. Так что я решаю пока ничего не говорить. Может, расскажу что-нибудь за завтраком.

Вернувшись в спальню, я вижу, что она закурила еще одну сигарету. Еще я вижу, что уже почти четыре утра. Это начинает меня беспокоить. Если сейчас четыре утра, значит скоро будет пять, потом шесть, потом полседьмого, а потом пора будет вставать на работу. Я ложусь обратно, закрываю глаза и решаю досчитать до шестидесяти, медленно, прежде чем снова сказать что-нибудь насчет лампы.

– Я начинаю вспоминать, – говорит Айрис. – Все понемножку проясняется. Хочешь расскажу, Джек?

Я перестаю считать, открываю глаза, сажусь. В спальне полно дыма. Я тоже закуриваю. Почему бы и нет? Пропади оно все пропадом.

– Мне снилась вечеринка, – говорит она.

– А я где был? – Обычно, не знаю почему, меня не бывает в ее снах. Я на это слегка обижаюсь, но ей не говорю. Мои ноги снова торчат из-под одеяла. Я прячу их, опираюсь на локоть и стряхиваю пепел в пепельницу. – Что, и в этом сне обошлось без меня? Даже если и так, все нормально. – Я сильно затягиваюсь и не сразу выпускаю дым.

– Тебя там не было, милый, – говорит Айрис. – Мне очень жаль, но что поделаешь. Я тебя нигде не видела. Но я по тебе скучала. Честное слово, мне тебя не хватало. Я как будто знала, что ты где-то поблизости, но тебя не было со мной рядом. Знаешь эти приступы тревоги, которые иногда со мной случаются? Если мы идем куда-нибудь в компанию и теряем друг друга, так что я не могу тебя отыскать? Примерно то же. Я думаю, ты был там, но я не могла тебя найти.

– Ладно, рассказывай дальше, – предлагаю я.

Она поправляет одеяло у талии и вокруг ног и тянется за сигаретой. Я подношу ей зажигалку. Затем она продолжает рассказывать о вечеринке, где всех почему-то угощали только пивом.

– Я ведь даже не люблю пиво, – говорит она.

Тем не менее она выпила довольно много, а когда собралась уходить – возвращаться домой, говорит она, – в подол ее платья вцепилась какая-то маленькая собачка и заставила ее остаться.

Она смеется, и я тоже смеюсь вместе с ней, хотя, взглянув на часы, вижу, что стрелки вот-вот покажут половину пятого.

В ее сне звучала какая-то музыка – играли то ли на пианино, то ли на аккордеоне, не разобрать. Во сне иногда не поймешь, говорит она. Во всяком случае, она смутно помнит, что там маячил ее бывший муж. Может, он подавал пиво, которое наливали из бочонка в пластиковые стаканчики. Ей кажется, что она даже танцевала со своим бывшим.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Это был сон, милый, – отвечает она.

– Все равно приятного мало: предполагается, что ты проводишь рядом со мной всю ночь, а вместо этого тебе снятся какие-то странные собачки, вечеринки и бывшие мужья. Мне не нравится, что ты с ним танцевала. Что это за ерунда, черт возьми? А если бы я рассказал тебе, что я во сне всю ночь танцевал с Кэрол? Тебе бы понравилось?

– Это же только сон, верно? – говорит она. – Ну не злись. Не буду я больше рассказывать. Не стоит. Теперь я вижу, что зря все это затеяла. – Она медленно прикладывает пальцы к губам – такая у нее манера, когда задумается. По ее лицу видно, как она сосредоточенна: на лбу обозначились маленькие морщинки. – Мне жалко, что тебя во сне не было. Но если бы я сказала наоборот, получилось бы, что я соврала, разве не так?

Я киваю. И касаюсь ее руки, показывая, что не сержусь. Мол, все в порядке. Да я и правда не сержусь, если разобраться.

– А что было дальше? Ты уж доскажи, пожалуйста, – прошу я. – А потом, может, еще поспим. – Пожалуй, мне и впрямь интересно, что было дальше. Последнее, что я слышал, – как она танцевала с Джерри. Если было еще что-то, мне хочется это знать.

Она взбивает подушку у себя за спиной и говорит:

– Это все, что я помню. Больше ничего вспомнить не могу. Потом как раз зазвонил этот чертов телефон.

– Бад, – говорю я. Под лампой, на свету, стелется дым, и я вижу, что им полна вся комната. – Надо бы открыть окно, – говорю я.

– Хорошая мысль, – отвечает она. – Хоть немножко проветрим. А то все в дыму – навряд ли нам это полезно.

– Да уж, навряд ли, – соглашаюсь я.

Я снова встаю, подхожу к окну и поднимаю его на несколько дюймов. Из щели тянет прохладой, и я слышу, как грузовик неподалеку сбрасывает скорость, начиная подъем, который приведет его к перевалу и дальше, в соседний штат.

– Сдается мне, скоро мы с тобой останемся последними курильщиками в Америке, – говорит она. – Серьезно, пора бы нам бросить. – С этими словами она тушит сигарету и тянется за пачкой, лежащей рядом с пепельницей.

– Затравили нашего брата, – говорю я.

Я возвращаюсь в постель. Простыни с одеялом сбиты в комок, и уже пять часов утра. Едва ли нам сегодня удастся еще поспать. Ну так что за беда? Разве это преступление – не спать по ночам? Что страшного с нами случится, если мы больше не уснем?

Она сжимает в пальцах прядку своих волос. Потом закладывает ее за ухо, смотрит на меня и говорит:

– Последнее время меня беспокоит одна венка на лбу. Она иногда стучит. Причем сильно. Понимаешь, о чем я? Не знаю, бывало ли с тобой такое. Ужасно не хочется об этом думать, но скоро у меня, наверное, будет удар или что-нибудь вроде того. Разве не так это бывает? Лопается сосудик у тебя в голове. Наверное, рано или поздно это случится со мной. У меня мать, и бабушка, и одна из теток – все умерли от удара. Это у нас в роду. Эта штука передается, знаешь. Она наследственная – как плохое сердце, или там ожирение, да мало ли еще что. Ну и вообще, – говорит она, – что-то ведь должно когда-нибудь со мной случиться, правда? Так, может, это и будет удар. Может, от него я и умру. Во всяком случае, похоже, что к этому идет. Сначала она бьется чуть-чуть сильнее обычного, точно хочет привлечь мое внимание, а потом как начнет стучать. Бух, бух, бух. Ужас до чего страшно, – говорит она. – Ей-богу, надо нам бросить это чертово курево, пока не поздно. – Она смотрит на то, что осталось от ее сигареты, вдавливает окурок в пепельницу и отгоняет ладонью дым.

Я лежу на спине, упершись взглядом в потолок, и думаю, что такой разговор возможен только в пять утра. У меня тоже возникает желание что-нибудь сказать.

– А я легко задыхаюсь, – говорю я. – Пока добежал до телефона, совсем запыхался.

– Может, просто от волнения, – говорит Айрис. – Это же надо, звонить в такой час! Прямо убила бы эту ненормальную, честное слово.

Я подтягиваю туловище повыше и опираюсь на спинку кровати. Поправляю за спиной подушку и стараюсь устроиться поудобнее, как Айрис.

– Я скажу тебе кое-что, о чем раньше молчал, – говорю я. – Иногда у меня начинает колотиться сердце. Как сумасшедшее. – (Она пристально смотрит на меня, дожидаясь, что я скажу дальше.) – Иногда буквально чуть из груди не выскакивает. Не знаю, что с ним такое.

– Почему ты раньше не сказал? – говорит Айрис. Она берет меня за руку, потом сжимает ее. – Ты мне ни слова не говорил, милый. Слушай, я не знаю, что со мной будет, если с тобой что-нибудь случится. Я просто умру. И часто это у тебя бывает? Мне страшно, правда. – Она все еще держит меня за руку. Но ее пальцы сдвинулись на запястье, где бьется пульс. Теперь она сжимает мою руку в этом месте.

– Не сказал, потому что не хотел пугать, – говорю я. – Но иногда это бывает. Например, на прошлой неделе. Причем и повода-то особенного обычно не бывает. Сижу, например, в кресле с газетой. Или за рулем, или иду с тележкой в магазине. Не важно, напрягаюсь я в этот момент или нет. И вдруг начинается ни с того ни с сего – бум, бум, бум. Не поймешь с чего. Я удивляюсь, что люди вокруг не слышат. Мне-то кажется, уж до того громко. Во всяком случае, сам я отлично слышу и даже, скажу тебе честно, малость пугаюсь, – говорю я. – Так что если меня не угробит эмфизема или рак легких, а может, удар, про который ты говорила, – тогда это, наверно, будет сердечный приступ.

Я тянусь за сигаретами. Даю ей одну. Со сном на сегодня покончено. А мы вообще-то спали? С минуту я не могу вспомнить.

– Кто знает, от чего мы умрем? – говорит Айрис. – Да от чего угодно. Если даже долго проживем, могут отказать почки или еще что-нибудь. У меня на работе подруга, так у нее отец только что помер из-за почек. Это иногда случается, если тебе повезет и ты проживешь достаточно долго. Когда у тебя отказывают почки, в теле начинает накапливаться мочевая кислота. И перед смертью ты становишься совсем другого цвета.

– Ага. Звучит шикарно, – говорю я. – Может, сменим тему? С чего это нас вообще разобрало, а?

Она не отвечает. Она наклоняется вперед, уже не опираясь на подушку, обняв руками ноги. Закрывает глаза и кладет голову на колени. Потом начинает раскачиваться – медленно, вперед-назад. Можно подумать, что она слушает музыку. Но никакой музыки нет. По крайней мере, я ничего не слышу.

– Знаешь, чего бы я хотела? – говорит Айрис. Она перестает качаться, открывает глаза и смотрит на меня, склонив голову набок. Потом усмехается, чтобы показать мне, что с ней все в порядке.

– Чего бы ты хотела, душа моя? – Я цепляюсь ногой за ее лодыжку.

– Кофе, вот чего, – отвечает она. – Я бы с удовольствием выпила чашку черного кофе, да покрепче. Мы ведь не спим, правда? Разве кто-то еще собирается спать? Так давай выпьем кофе.

– Мы пьем слишком много кофе, – замечаю я. – Столько кофе – это тоже не полезно, знаешь ли. Я не говорю, что мы вовсе не должны его пить, я говорю только, что мы пьем слишком много. Это просто наблюдение, – добавляю я. – Вообще-то, я и сам выпил бы кофейку.

– Вот и отлично, – говорит она.

Но ни один из нас не трогается с места.

Она отбрасывает назад волосы и закуривает очередную сигарету. По комнате медленно плывет дым. Он потихоньку утекает в открытое окно. На дворе, за окном, начинает накрапывать мелкий дождик. Срабатывает будильник, я тянусь к нему и нажимаю кнопку. Потом беру подушку и снова кладу под голову. Ложусь и опять смотрю в потолок.

– А как насчет нашей гениальной идеи о девушке, которая подавала бы нам кофе в постель? – напоминаю я.

– Мне все равно кто, лишь бы подавали, – говорит она. – Хоть юноша, хоть девушка, без разницы. Ей-богу, я бы сейчас с таким удовольствием выпила кофе.

Она переставляет пепельницу на тумбочку, как будто собирается встать. Кто-то должен встать, сварить кофе и зарядить в блендер банку мороженого сока. Кому-то из нас надо отправиться на кухню. Но вместо этого она съезжает по кровати вниз, пока не оказывается где-то посередине. Одеяло и простыни сбились в кучу. Айрис снимает с одеяла какую-то соринку и растирает ее на ладони, потом поднимает взгляд.

– Помнишь в газете статью, как человек ворвался с ружьем в реанимацию и заставил сестер отключить его отца от аппаратуры, которая не давала ему умереть? – спрашивает она. – Читал про это?

– Кажется, слышал в новостях, – говорю я. – Но больше там рассказывали о сестре, которая отключила от таких аппаратов то ли шесть, то ли восемь больных. Пока точно неизвестно, сколько именно. Начала со своей матери, ну и поехало. Видать, решила: кутить так кутить. Она сказала, что сделала этим людям одолжение. Она, мол, надеется, что кто-нибудь сделает это и для нее, если она кому-то небезразлична.

Айрис переползает в нижнюю часть кровати и устраивается там лицом ко мне. Ее ноги все еще под одеялом. Она просовывает свои ноги между моими и говорит:

– А помнишь в новостях про ту парализованную, которая говорит, что хочет умереть, хочет уморить себя голодом? Теперь она подала иск на своего врача и больницу за то, что они кормят ее насильно и таким образом поддерживают в ней жизнь. Представляешь? С ума можно сойти. Они пристегивают ее трижды в день, чтобы засунуть ей в горло трубку. И кормят – завтраком, обедом и ужином. Да еще держат подключенной к аппарату искусственного дыхания, потому что ее легкие сами не справляются. В газете писали, что она умоляет их отключить ее или хотя бы дать ей умереть с голода. Ей приходится просить, чтобы ей дали умереть, но ее не слушают. Она сказала, что сначала просто хотела умереть с достоинством. А теперь она совсем обезумела и хочет всех засудить. Разве это не потрясающе? Чем не сюжет для книги? – говорит она. – А у меня иногда ужас как голова болит, – говорит она. – Может, это связано с той венкой на лбу, а может, и нет. Может, дело совсем не в ней. Но я не говорю тебе, когда у меня болит голова, чтобы не волновать зря.

– О чем ты? – говорю я. – Ну-ка, посмотри на меня. Как же так, Айрис? У меня есть право знать. Я, между прочим, тебе не кто-нибудь, а муж. Если с тобой что-то не так, я должен об этом знать.

– Но что ты можешь сделать? Только волноваться будешь. – Она толкает мою ногу своей – раз, потом еще. – Что, не так? Скажешь: прими аспирин. Я же тебя знаю.

Я смотрю за окно, где начинает светлеть. Я чувствую, как снаружи тянет влажным ветерком. Сейчас дождь перестал, но нынче одно из тех утр, когда может полить как из ведра. Я снова гляжу на нее.

– Честно говоря, Айрис, у меня в боку иногда бывают острые боли. – Едва сказав это, я уже жалею. Она будет беспокоиться и не оставит дела так. А нам пора бы принять душ; пора бы сесть и позавтракать.

– В каком боку? – спрашивает она.

– В правом.

– У тебя может быть аппендицит, – говорит она. – Да-да, обыкновенный аппендицит.

Я пожимаю плечами.

– Кто его знает? Я в этом не разбираюсь. Иногда там болит – вот и все, что я знаю. Время от времени, всего минуту-другую, там что-то режет. Сильно. Сначала я думал, может, мышцу растянул. Кстати, а с какой стороны желчный пузырь? Слева или справа? Может, это у меня желчный пузырь. А может, желчный камень – бывают же такие, или я что-то путаю?

– Вообще-то, это не настоящие камни, – говорит она. – Желчный камень – он вроде маленькой крупинки, только и всего. Не больше карандашного кончика. Слушай, а может, это я говорю про камень в почках? Боюсь, я ничего толком не знаю. – Она качает головой.

– Чем камень в почках отличается от желчного камня? – спрашиваю я. – Елки-палки, мы даже не знаем, с какой стороны они бывают. Ты не знаешь, и я не знаю. Вот сколько мы знаем вместе – ровным счетом ничего. Но я где-то читал, что камни из почек выходят наружу – если у меня, конечно, он, – и обычно никто от этого не умирает. Больно – это да. А насчет желчного камня я и того не знаю.

– Мне нравится это «обычно», – говорит она.

– Ага, – говорю я. – Слушай, давай лучше вставать. Поздно уже. Семь часов.

– Знаю, – говорит Айрис. – Ладно. – Но она по-прежнему сидит, где сидела. Потом говорит: – У моей бабушки под конец артрит стал такой сильный, что она не могла сама передвигаться и даже шевелить пальцами. Весь день сидела в кресле – у нее были специальные рукавицы, так она их вообще не снимала. Дошло до того, что даже чашку с какао не могла удержать. Вот какой сильный у нее был артрит. А потом с ней случился удар. И дедушка, – продолжает она. – Вскоре после смерти бабушки его отправили в дом престарелых. Ничего не поделаешь: либо так, либо кто-то должен был сидеть с ним круглые сутки, а этого никто не мог. И денег ни у кого не было на круглосуточную сиделку. Вот он и переехал в дом престарелых. Но там он начал очень быстро сдавать. Однажды – он уже сколько-то там пробыл – мама поехала его навещать, а когда вернулась, сказала… Я никогда не забуду, что она сказала. – Айрис смотрит на меня так, словно и я тоже должен запомнить это навсегда. И я запомню. – Она сказала: «Мой папа меня больше не узнаёт. Он даже не знает, кто я. Мой папа стал овощем». И это сказал не кто-нибудь, а моя мать.

Она опускает голову, закрывает лицо руками и плачет. Я переползаю в изножье кровати и сажусь рядом с ней. Беру ее руку и кладу к себе на колени. Обнимаю ее за плечи. Мы сидим вместе, глядя на изголовье и тумбочку. На тумбочке стоит приемник с часами, а около него лежат несколько журналов и книга в бумажной обложке. Мы сидим там, где обычно, во время сна, находятся наши ноги, и смотрим на нашу измятую постель. Она выглядит так, будто те, кто здесь спал, покинули ее в спешке. Я знаю, что никогда больше не смогу посмотреть на эту постель, не вспомнив ее в таком виде. С нами что-то происходит, но я пока точно не знаю что.

– Я не хочу, чтобы со мной когда-нибудь случилось подобное, – говорит она. – И с тобой тоже. – Она вытирает лицо уголком одеяла и делает глубокий вдох, который вырывается у нее из груди с рыданием. – Прости. Я расклеилась.

– С нами такого не случится, – говорю я. – Поверь. И ни о чем не волнуйся, хорошо? С нами все в порядке, Айрис, и дальше будет в порядке. В любом случае до всего этого еще очень далеко. Между прочим, я же люблю тебя. Мы любим друг друга, так ведь? Вот что важно. Вот что самое главное. Не волнуйся, милая.

– Я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь, – говорит Айрис. Она высвобождает свою руку. И снимает мою руку со своего плеча. – Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что отключишь меня, когда и если это будет необходимо. Я имею в виду, если до этого дойдет. Ты слышишь, что я говорю? Я серьезно, Джек. Я хочу, чтобы ты отключил меня от аппаратов, если в этом когда-нибудь возникнет нужда. Обещаешь?

Я не отвечаю ей сразу. Что я должен ответить? Об этом в книжках не написано. Мне нужна минута, чтобы подумать. Я знаю, мне ничего не стоит сказать ей, что я сделаю все, как она хочет. Это же всего лишь слова, правда? Сказать можно что угодно. Но здесь дело не только в словах: она ждет от меня честного ответа. А я пока не знаю, как я к этому отношусь. Мне нельзя торопиться. Я не могу ничего сказать, не подумав прежде о том, что говорю, о последствиях, о том, что она почувствует, когда я скажу это, – что бы я ни сказал.

Я все еще думаю об этом, когда она говорит:

– А ты?

– Что я?

– Ты хочешь, чтобы тебя отключили, если до этого дойдет? Боже сохрани, конечно, – говорит она. – Но я должна понимать… Должна что-нибудь от тебя услышать насчет того, как мне поступить, если все обернется самым худшим образом.

Она пристально смотрит на меня и ждет, что я скажу. Хочет от меня слов, которые могла бы запомнить и поступить соответственно, когда и если ей придется это сделать. Ну что ж. Ладно. Мне ничего не стоит сказать: «Отключи меня, дорогая, если ты считаешь, что так будет лучше». Но я хочу еще немного подумать. Я ведь пока даже не сказал, как я поступлю, если что-то случится с ней. А теперь мне еще надо подумать о себе и о том, что может произойти со мной. Я не могу переключиться так быстро. Все это бред какой-то. Мы бредим. Но я чувствую: то, что я скажу сейчас, когда-нибудь может ко мне вернуться. Это важно. Как-никак мы говорим не о пустяках, а о жизни и смерти.

Она не пошевелилась. Она терпеливо ждет ответа. И я вижу: сегодня утром мы не стронемся с места, пока она его не дождется. Я еще раз все взвешиваю, а потом говорю то, что думаю:

– Нет. Не отключай меня. Я не хочу, чтобы меня отключали. Пусть эти аппараты работают, пока от них есть хоть какой-то прок. Кому от этого хуже? Тебе? Кому я помешаю? Пока люди смогут меня терпеть, пока они не взвоют, глядя на меня, не надо ничего отключать. Пускай я живу, пока живется, ладно? Вплоть до трагического конца. Позови друзей, чтобы со мной попрощались. Не делай ничего скоропалительно.

– Будь серьезен, – говорит она. – Мы с тобой обсуждаем очень серьезные вещи.

– Я серьезен. Не отключай меня. Коротко и ясно: не отключай.

Она кивает.

– Хорошо. Обещаю тебе, что не буду. – Она обнимает меня, крепко-крепко. И сидит так, наверно, с минуту. Потом отпускает меня. Смотрит на приемник с часами и говорит: – Господи, нам пора бежать.

И мы вылезаем из кровати и начинаем одеваться. Вроде бы утро как утро, как любое другое, только сейчас мы все делаем быстрее. Пьем кофе и сок и едим английские булочки. Обсуждаем погоду: день сегодня хмурый и ветреный. Мы больше не говорим ни о медицинских аппаратах, ни о болезнях и больницах – ни о чем таком. Я целую ее и оставляю на веранде с раскрытым зонтиком – ждать приятельницу, которая подвозит ее на работу. Потом спешу к машине и сажусь за руль. Через минуту, заведя мотор, машу ей рукой и отъезжаю.

Но на работе, весь день, я думаю о том, что мы обсуждали утром. У меня нет сил этому сопротивляться. Во-первых, я страшно устал, потому что не выспался. Я чувствую себя уязвимым – легкой добычей для любых мрачных мыслей. Один раз, когда рядом никого нет, я кладу голову на стол в надежде вздремнуть хотя бы пять минут. Но, едва закрыв глаза, обнаруживаю, что снова думаю о том же. Перед моим мысленным взором – больничная кровать. Просто кровать – и все. Потом я вижу над этой кроватью кислородную палатку, а рядом несколько экранов и больших мониторов вроде тех, какие показывают в кино. Я открываю глаза, выпрямляюсь на стуле и закуриваю сигарету. Пока курю, выпиваю немного кофе. Потом смотрю на часы и возвращаюсь к работе.

К пяти часам я устаю настолько, что с трудом добираюсь до машины. Идет дождь, и вести надо осторожно. Очень осторожно. По дороге мне встречается авария. Кто-то дал задний ход и въехал в кого-то на светофоре, но пострадавших, кажется, нет. Машины еще стоят на трассе, а рядом, под дождем, собрались люди – они разговаривают. Остальные машины потихоньку ползут мимо; полиция расставила предупредительные знаки.

Увидев жену, я говорю:

– Боже, ну и денек. Я еле живой. Как ты? – Мы целуем друг друга. Я снимаю пальто и вешаю на место. Беру стакан с выпивкой, который подает мне Айрис. Затем, потому что это у меня на уме и потому что я хочу, так сказать, окончательно закрыть тему, я говорю: – Хорошо, если ты хочешь это услышать, я отключу тебя от аппаратов. Если ты хочешь, чтобы я это сделал, я сделаю. Если тебе спокойнее, здесь и сейчас, услышать это от меня, я скажу. Я сделаю это для тебя. Выдерну вилку или поверну рубильник, если решу, что это необходимо. Но то, что я сказал насчет меня самого, остается в силе. И хватит – я больше не желаю думать обо всем этом. Я не хочу больше даже слышать о них. По-моему, мы сказали об этом все, что можно было сказать. Исчерпали все варианты. Во всяком случае, я себя исчерпал.

Айрис усмехается.

– Ладно, – говорит она. – По крайней мере, теперь я знаю. Раньше-то не знала. Может, я сумасшедшая, но теперь я лучше себя чувствую, если хочешь знать. Правда, я и сама не хочу больше об этом думать. Но я рада, что мы это обсудили. И больше никогда не буду поднимать эту тему, можешь мне поверить.

Она берет у меня стакан и ставит его на стол рядом с телефоном. Потом обнимает меня за шею, прижимается ко мне и кладет голову мне на плечо. Но вот какая штука: после того как я сказал ей то, что сказал, после того как я думал об этом целый день с перерывами, я чувствую, что пересек какую-то невидимую границу. И оказался там, где совсем не собирался оказываться. И я понятия не имею, как попал сюда. Это странное место. Место, где такой пустяк, как приснившийся сон, и полусонный разговор ранним утром могут привести к мыслям о смерти и уничтожении.

Звонит телефон. Мы отпускаем друг друга, и я беру трубку.

– Алло, – говорю я.

– Алло, алло, – говорит женщина.

Это та самая женщина, которая звонила сегодня утром, но уже не пьяная. По крайней мере, не похоже: голос у нее как будто трезвый. Она говорит тихо, разумно и спрашивает меня, не могу ли я помочь ей связаться с Бадом Робертсом. Она извиняется. Ей страшно неудобно меня беспокоить, говорит она, но у нее важное дело. Она просит прощения за все причиненные неудобства.

Пока она говорит, я вожусь с сигаретами. Сую одну в рот и щелкаю зажигалкой. Потом настает моя очередь говорить. И я говорю следующее:

– Бад Робертс здесь не живет. Это не его номер, и мы не имеем к нему никакого отношения. Я никогда в жизни не видел человека, о котором вы говорите, и надеюсь, что не увижу. Пожалуйста, никогда больше не звоните сюда. Пожалуйста. Вы меня поняли? Если вы еще раз позвоните, я сверну вам шею.

– Совесть у нее есть или нет? – говорит Айрис.

У меня дрожат руки. Я замечаю, что мой голос меня не слушается. Но пока я пытаюсь объяснить женщине все, что надо, пока я стараюсь, чтобы до нее дошло, моя жена быстро подходит, наклоняется – и дело с концом. Она разъединяет нас, и я больше ничего не слышу.

Перевод В. Бабкова

Близость[44]

Все равно мне надо на запад по делам, поэтому я и заехал по пути в этот городишко, где живет моя бывшая жена. Мы не виделись с ней четыре года. И все же время от времени, когда меня публиковали или же просто упоминали мое имя в заметке или интервью (в каком-нибудь журнале или в газете – без разницы), – я ей все это пересылал. Что меня к этому побуждало – сказать сложно, ну разве что мне казалось, а вдруг ей будет интересно. Так или иначе, за все это время она так ни разу мне и не ответила.

Девять часов утра. Я заявился без звонка и, честно признаться, точно не могу сказать, чего ради.

Но она меня впускает. И с виду даже не скажешь, что удивлена. Никаких рукопожатий, и уж тем более никаких поцелуев. Ведет меня в гостиную. Только уселся, а она уже несет мне кофе. И тут же принимается за свое. Говорит, как я ее мучил, как заставлял чувствовать униженной и беззащитной.

Сомнений нет: я снова дома.

Ты сразу почувствовал вкус к измене, говорит она. Тебе нравилось изменять. Нет, не так, говорит она. Во всяком случае, поначалу было не так. Тогда ты был другим. Да и я, пожалуй, тоже. Тогда вообще все было по-другому, говорит она. Нет, все началось, уже когда тебе стукнуло тридцать пять или тридцать шесть – ну да, примерно об ту пору, где-то в середине четвертого десятка. И понеслось. Спустил на меня всех собак. И так ведь здорово все обстряпал – просто загляденье. До сих пор небось собой гордишься.

Иногда мне становилось так больно и плохо, говорит она, что я готова была кричать.

Она говорит, что, уж коль скоро я решил ворошить прошлое, о плохом и печальном лучше и не вспоминать. Лучше напрягись и вспомни что-нибудь хорошее. Разве не было ничего хорошего? Да и вообще ей кажется, что давно пора сменить тему. Надоело все уже. Вот где уже сидит. Опять взобрался на своего конька. Что было – то было, потерянного не вернешь, говорит она. Трагедия? Да, трагедия. Бог свидетель, что для меня это была трагедия, да еще какая. Но к чему зацикливаться? Тебе самому разве не надоело копаться в этом старье?

Ради бога, говорит она, давай наконец забудем о том, что было. Не будем бередить раны. У тебя ведь наверняка есть еще что мне сказать, говорит она.

А знаешь что? – говорит она. Я думаю, что у тебя с головой стало не в порядке. Думаю, что ты свихнулся окончательно. Ну да, ты, конечно же, не веришь всему, что о тебе говорят, разве не так? Ни единому слову ни на минуту, говорит она. А знаешь, я бы могла им о тебе кое-что рассказать. Пришли их сюда ко мне, и я им такого понарасскажу.

Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? – говорит она.

Слушаю-слушаю, говорю я. Я весь внимание, говорю я.

А вот этого не надо, говорит она, я и так уже сыта этим по горло, придурок! Тебя вообще сегодня кто сюда звал? Уж точно не я, черт возьми. Объявился тут, понимаешь, вот он я, здравствуйте, прошу любить и жаловать. Какого черта тебе от меня нужно? Крови моей хочешь? Еще крови? Все мало тебе? А я-то думала, хватит с тебя, накушался уже.

Считай, что я для тебя умерла, говорит она. Я хочу, чтобы меня оставили наконец в покое. Все, что мне нужно, – это чтобы все оставили меня в покое и вообще забыли о моем существовании. Эй, там, прием, мне сорок пять, говорит она. Это сейчас сорок пять, а потом будет пятьдесят пять, а там, глядишь, уже и шестьдесят пять. Так что будь так добр, отвали.

Почему бы тебе просто не начать все с чистого листа? – говорит она. А заодно и посмотришь, с чем ты в итоге остался. Отчего бы в самом деле не перевернуть страничку? А, вот видишь, как оно бывает непросто, говорит она.

Тут она выдавливает из себя смешок. Я тоже смеюсь, но это от нервов.

А знаешь что? – говорит она. Однажды у меня был шанс, но я его упустила. Упустила – и все тут. Не думаю, что я когда-нибудь говорила тебе об этом раньше. А теперь посмотри на меня. Посмотри! Посмотри хорошенько, пока есть такая возможность. Ты просто взял меня и выбросил, сукин ты сын.

Тогда я была моложе и лучше, говорит она. Возможно, и ты тоже был лучше. В человеческом плане, я имею в виду. Конечно – а как же? Тогда ты был лучше, чем сейчас, а иначе я вообще не стала бы с тобой связываться.

А ведь я так сильно тебя любила, говорит она. Я любила тебя до полного самозабвения. Правда. Сильнее всего на свете. Да, представь себе. Сейчас вспомнить – смех, да и только. Представляешь? Когда-то давным-давно мы с тобой были так близки, что даже не верится. Сейчас мне чудно становится даже при одной мысли об этом. Как вспомню, что у меня когда-то с кем-то была такая близость вообще. Мы были так близки, что аж блевать тянет. Не могу представить, чтобы когда-нибудь я могла быть еще настолько близка с кем-то, как с тобой тогда. Больше со мной такого не случалось.

Короче, все это я к чему, говорит она. Я хочу, чтобы никто больше ко мне с этим не лез – никогда. Ты вообще кем себя возомнил? Богом или еще кем, что ли? Да если уж на то пошло, то ты Богу и подметки-то лизать не годишься, и не только ему, но и всем остальным тоже, кстати говоря. Не с теми водились, мистер. Хотя почем мне знать? Теперь я даже не знаю, чего я знаю. Зато я точно знаю, что мне никогда не нравилось, что ты вечно путался с кем ни попадя. Вот что-что, а это я знаю точно. Ты же понимаешь, о чем я, ведь так? Я права?

Права, говорю я. Совершенно права.

А ты у нас всегда заранее со всем согласен, да? – говорит она. Слишком легко сдаешься. Впрочем, как всегда. У тебя же начисто отсутствуют принципы. Что угодно, лишь бы не скандал. Что называется, ни нашим, ни вашим.

Помнишь, как я схватилась за нож? – говорит она.

Она говорит об этом как бы невзначай, словно о каком-то пустяке.

Смутно, говорю я. Что-то было такое, и наверняка так мне и надо было, но подробностей не помню. Ну, продолжай, чего молчишь? Расскажи, как было дело.

Вот теперь я, кажется, начинаю кое-что понимать, говорит она. Думаю, я знаю, зачем ты здесь. Да, я определенно знаю, зачем ты сюда явился, даже если этого не знаешь ты сам. Хотя ты же у нас тот еще прохвост. Все ты знаешь, зачем сюда пришел. Рыбку поудить пришел. Материальчиком разжиться. Что, тепло? Угадала?

Расскажи мне про нож, говорю я.

Если хочешь знать, говорит она, я до сих пор жалею, что мне тогда духу не хватило пустить его в ход. Жаль. Право слово, очень жаль. Я прокручивала все это у себя в голове много раз подряд, и мне правда очень жаль, что я тогда им не воспользовалась. А ведь был шанс. Но я промедлила. Промедлила и потерялась, как сказал не помню кто. И все-таки мне стоило тогда пустить его в ход, а дальше – к черту всех и вся. По крайней мере, нужно было хоть разок полоснуть тебя по руке. Хотя бы так.

Все же ты этого не сделала, говорю я. А я уже было подумал, что ты вот-вот меня резанешь, но ты не стала. И я его у тебя отобрал.

Тебе всегда везло, говорит она. Ты отобрал его и залепил мне пощечину. И тем не менее я все равно жалею, что мне не удалось тогда тебя порезать – хоть бы даже и слегка. На долгую память, так сказать.

Да я и без того много чего помню, говорю я. Говорю, а сам про себя думаю, что, наверное, зря это я.

Брат мой, аминь, говорит она. Вот он, камень преткновения, позволь заметить. В том-то вся и проблема. Но повторяю, сдается мне, что помнишь ты совсем не то, что следовало бы. Ты помнишь только все самое низкое и постыдное. То-то я и смотрю, ты сразу оживился, стоило мне только обмолвиться о ноже.

Мне вот что интересно, говорит она. Ты когда-нибудь о чем-нибудь сожалел? Я имею в виду, о чем угодно – уж не знаю, что у тебя там сейчас в цене. Полагаю, немногое. Ведь по этой части ты ж у нас теперь крупный специалист, не иначе.

Сожаление, говорю я. Честно говоря, до него мне особо дела нет. Не то чтобы очень частое для меня слово. Пожалуй, по большому счету ничего такого я не испытываю. Признаться, все видится мне в довольно мрачном свете. По крайней мере, порой. Но вот чтобы сожалеть о чем-то? Нет, не думаю.

Ты самый настоящий сукин сын, говорит она, знаешь за собой такое? Хладнокровный, бессердечный сукин сын. Тебе кто-нибудь говорил об этом?

Ты говорила, говорю я. Тысячу раз.

Я всегда всем говорю только правду, говорит она. Даже неприятную. Попробуй-ка поймай меня на лжи – не выйдет.

У меня давным-давно глаза на все открылись, говорит она, но к тому времени было уже слишком поздно. У меня был шанс, но я его упустила. Некоторое время я даже надеялась, что ты ко мне вернешься. С чего я это взяла – ума не приложу? Не в себе была, не иначе. Сейчас тоже могла бы взять да и разрыдаться, но я не доставлю тебе такого удовольствия.

А знаешь что? – говорит она. По мне, так если бы ты сейчас полыхал, если бы ты прямо здесь и сейчас вдруг загорелся синим пламенем, я и ведра воды на тебя выплеснуть пожалела бы.

Она принимается смеяться над только что сказанным. Затем улыбка вновь сползает с ее лица.

Какого черта ты пришел? – говорит она. Хочешь еще послушать? Я так могу целыми днями. Думаю, я знаю, зачем ты сюда явился, но хотелось бы услышать это от тебя.

Не дождавшись от меня ответа и видя, что я продолжаю сидеть, как сидел, на месте, она продолжает.

После того как ты ушел, говорит она, в общем, после этого мне стало абсолютно на все наплевать. На детей, на Бога, на все. Было такое ощущение, как будто меня чем-то разом пришибло, а чем – непонятно. Ощущение, что я раз – и прекратила жить. Жизнь шла, шла и вдруг остановилась. Причем не разом, а постепенно так, со скрипом. И я все думала про себя: Хорошо, если я ничего для него не значу, тогда я ничего не значу и для себя, и для всех остальных тоже. Вот что было самое худшее. Думала, сердце не выдержит, разобьется. Да что уж там? Оно и разбилось. Конечно разбилось. Разбилось – и все тут. И до сих пор разбито, так и знай. Вот тебе вкратце и весь сказ. Все на одну лошадку. И пальтишко и шапку. Все-все на темную лошадку.

Ты нашел себе кого-то еще, ведь так? – говорит она. Чего там, делов-то. И знай себе счастлив. По крайней мере, так о тебе говорят: «Теперь он вполне счастлив». Да-да, я все читала, что ты мне присылал! А ты что думал – нет? Послушай, мистер, я вижу всю твою душонку насквозь. И так было всегда. Я видела ее насквозь тогда, и я вижу ее насквозь сейчас. Заруби себе на носу: я ее всю знаю вдоль и поперек как облупленную. Если хочешь знать, у тебя не душа, а сплошные джунгли, темный лес, помойка. Если кому и вправду нужно про тебя чего накопать, то пусть поговорят со мной. Уж кто-кто, а я-то знаю, из какого ты теста. Ты их только пришли ко мне, я им тут столько про тебя всякого поведаю. Видели, знаем, дружочек мой. Чай, не первый год замужем. Как ты выставлял меня всем напоказ, а заодно и на посмешище там у себя, в твоей так называемой работе. Чтобы потом все встречные-поперечные дружно меня обсуждали или жалели. Ну, спроси меня, было ли мне на это наплевать. И было ли мне тогда за себя стыдно. Ну, давай, валяй, спрашивай.

Нет, не буду я у тебя ничего спрашивать, говорю я. Не хочу опять во все это лезть, говорю я.

Еще бы, черт возьми! – говорит она. И ты сам прекрасно знаешь почему!

Милый, говорит она, ты только не обижайся, но иногда мне кажется, что я готова не моргнув глазом тебя пристрелить, а потом стоять и смотреть, как ты дергаешься.

А ты даже и в глаза-то мне толком посмотреть не можешь, да? – говорит она.

Она говорит, прямо так и говорит мне, и никак иначе: Ты даже в глаза мне посмотреть не можешь, когда я с тобой разговариваю.

Ну вот, пожалуйста, я смотрю ей в глаза.

Хорошо, говорит она. Вот и прекрасно. Теперь, глядишь, во всем разберемся, говорит она. Так-то оно лучше. Все знают – по глазам о человеке можно много чего сказать. Но, помимо этого, знаешь еще что? Я тебе скажу то, чего тебе больше никто на свете, кроме меня, сказать не сможет. И я имею на это полное право. И тут уж ты, мой друг, не поспоришь: никто не заслужил его больше, чем я. Ты просто спутался с кем-то на стороне. И в этом вся правда. Спросишь, с чего я это взяла? А вот поживем – и увидим. Поживем – увидим. Хотя бы кто она такая?

В любом случае, говорит она, черт, как бы там ни было, я ручаться готова, что ты с кем-то там спутался. Ты что думаешь? Я ведь даже фамилию – и то сменила! Все, нету больше той фамилии – ни девичьей, ни твоей, ни даже той, что брала два года назад. К чему это все? Да и вообще, какого черта? Я вот что тебе скажу. Я хочу, чтобы меня все оставили в покое. Пожалуйста. Не вижу в этом ничего противозаконного.

Тебе что, кроме как сюда, больше пойти некуда? – говорит она. Ни на какой там самолет, часом, не опаздываешь? Разве тебя в эту самую минуту нигде не ждут, где тебе обязательно нужно быть?

Нет, говорю я. И повторяю еще раз: Нет. Нигде, говорю я. Нигде мне сейчас быть не нужно.

Потом я делаю всего одну вещь. Я протягиваю руку к ней и большим и указательным пальцами сжимаю край рукава ее блузки. И все. Просто дотрагиваюсь до нее и так же просто отвожу руку назад. Она не пытается отшатнуться. Она не двигается.

И вот что я делаю вслед за этим. Я опускаюсь перед ней на колени, это я-то, такой серьезный парень весь из себя, и хватаюсь руками за подворот ее платья.

С минуту она сидит, не двигаясь. Но спустя минуту говорит: Эй, да брось ты, в самом деле, все нормально, дурачок. Иногда ты ведешь себя так, будто только что с луны свалился. Ну, вставай же. Поднимайся, тебе говорю. Слушай, правда, все нормально. У меня уже все прошло. Не сразу, но прошло ведь. А ты сам-то как думал? Думал, не пройдет, что ли? А потом заходишь ты, и опять всплывает куча этой дряни из прошлого. И мне потребовалась разрядка. Но и ты, и я оба прекрасно знаем, что все это давным-давно миновало.

Долгое, очень долгое время я была безутешна, дорогой, говорит она. Безутешна. Можешь записать слово к себе в блокнотик. Могу сказать по опыту, что во всем английском языке нет слова печальней этого. Но как бы там ни было, в конце концов все прошло. Кто-то из великих, не помню кто, сказал, что время – джентльмен. Или, может, усталая старуха, это уж кому как больше нравится.

Теперь у меня есть своя жизнь, говорит она. Она другая, не такая, как у тебя, но, думаю, нам незачем сравнивать. Главное, что это моя жизнь, и чем я старше становлюсь, тем для меня это становится важнее. В любом случае не стоит так уж сильно огорчаться, говорит она. То есть, я имею в виду, что если слегка – то это ничего. Слегка тебе не повредит, в конце концов, этого следовало ожидать. Даже если ты не в состоянии сподобиться ни на грамм сожаления.

А теперь вставай, тебе нужно уходить, говорит она. Очень скоро вернется к ланчу мой муж. И как тогда прикажешь ему все это объяснять?

Бред, конечно, полный, но я как стоял перед ней на коленях, так и продолжаю стоять, не выпуская из рук подворот ее платья. Не отдам. Я словно терьер какой-то и как будто прилип коленями к полу. Не могу пошевелиться.

Вставай сейчас же, говорит она. Ну что это в самом деле? Тебе явно нужно от меня что-то еще. Ну, чего же ты хочешь? Хочешь, чтобы я тебя простила? Ты поэтому так себя ведешь? Так ведь, разве нет? За этим ты и проделал весь этот путь сюда. Да еще эта история с ножом, которая так тебя вдохновила. Думаю, по дороге ты забыл, зачем шел. И тебе нужно было, чтобы я тебе напомнила. Ладно, так и быть, я все скажу, если обещаешь сразу же уйти.

Я прощаю тебя, говорит она.

Ну что, говорит она, теперь доволен? Так лучше? Ты счастлив? Только поглядите на него, радости полны штаны, говорит она.

Но я продолжаю стоять все так же, прилепившись коленями к полу.

Ты слышишь, что я тебе говорю? – говорит она. А теперь уходи. Эй, ну что же ты, глупыш. Милый. Я же сказала, что прощаю тебя. Мы даже вспомнили с тобой ту историю с ножом. Даже не знаю, чем еще тебе помочь. Успокойся, детка, произвел, произвел ты впечатление. А теперь пойдем, тебе правда нужно уходить отсюда. Ну вставай. Вот так. Молодец. Ты же у нас большой мальчик, ведь правда? Шапку, шапку не забудь.

Ты же раньше никогда шапку не носил. В жизни тебя в шапке не видела.

А теперь, послушай меня, говорит она. Посмотри сюда. Внимательно послушай, что я сейчас тебе скажу.

Она приближается ко мне. Теперь ее лицо всего в каких-нибудь трех дюймах от моего. Так близко друг к другу мы не были уже очень давно. Я дышу мелко и часто, так, чтобы она не услышала, и жду. Мне кажется, по-моему, сердце слегка успокаивается.

Просто напиши обо всем так, как надо, говорит она, ты ведь умеешь, а все ненужное выкинь. Как всегда. Не думаю, что это будет для тебя так уж трудно, все-таки ты уже столько лет этим занимаешься.

Пожалуйста, я все сделала, как ты просил, говорит она. Теперь ты свободен, правильно? По крайней мере ты так думаешь. Свободен наконец. Шутка, не смейся только. В любом случае тебе теперь стало легче, разве нет?

Она ведет меня за собой из гостиной.

Даже не знаю, что бы я сказала мужу, если бы он сейчас вошел, говорит она. Но теперь-то уже кому какое дело, верно? Ведь по большому счету в конечном итоге всем уже давно на все наплевать. Кроме того, все, что могло произойти, уже произошло. Кстати, его зовут Фред. Мужик он хороший и очень работящий. И еще заботливый.

И вот она провожает меня до двери, которая все это время стояла открытой. До двери, которая все утро впускала в дом солнце, и свежий воздух, и еще звуки с улицы, а мы ничего этого не замечали. Я выглядываю на улицу, и, господи, в небе висит луна, вся такая белая. Даже не припомню, когда я в последний раз видел нечто подобное. Но я боюсь гадать, к чему это. Без шуток. Мало ли что может произойти. Может, расплачусь. Может, не пойму ни единого слова из тех, что будут рваться из меня наружу.

Может, когда-нибудь ты вернешься, говорит она, а может, и нет. Сам знаешь: рано или поздно все равно пройдет. Скоро опять станет тяжело на душе. Судя по всему, неплохой рассказ должен получиться, говорит она. Но даже если и так, я ничего не хочу об этом знать.

Я прощаюсь с ней. Больше она не говорит мне ни слова. Какое-то время смотрит себе на руки, потом прячет их в карманы платья. Качает головой. Возвращается в дом и на этот раз закрывает за собой дверь.

Я трогаюсь с места и иду по тротуару прочь. На том конце квартала какие-то дети пинают футбольный мяч. Но это не мои дети и не ее. Повсюду одни сплошные листья, даже в стоке – и то их полно. Куда ни глянь, везде кучи этих листьев. Я иду, а они все продолжают срываться и падать с веток деревьев. Шагу не ступишь без того, чтобы в них не наступить. Кому-то придется порядком потрудиться. Кому-то придется взять метлу и все убрать.

Перевод Н. Михайлина

Менудо[45]

Я не могу спать, но, когда уверен, что моя жена Вики уснула, встаю и смотрю в окно спальни на ту сторону улицы, на дом Оливера и Аманды. Оливер уже три дня как уехал, но его жена Аманда не спит. Тоже не может.

Четыре часа утра, на улице ни звука – ни ветра, ни машин, даже луны нет, – только дом Оливера и Аманды с включенным светом, с кучами листьев под окнами.

Пару дней назад, когда я места себе не находил, я сгреб листья во дворе – нашем с Вики. Собрал все листья в мешки, завязал и выставил у обочины. Меня подмывало перейти улицу и сгрести там тоже, но я не решился. Это я виноват, что там так вышло.

С тех пор как Оливер уехал, я спал всего несколько часов. Вики видела, что я беспокойно слоняюсь по дому, и решила сложить два и два. Сейчас она лежит на своей стороне кровати, съежившись так, что занимает дюймов десять от ширины матраса. Ложась, она старалась устроиться так, чтобы случайно не перекатиться в мою сторону во сне. Она не тронулась с места после того, как легла, только всхлипнула и провалилась в сон. Она измотана. Я тоже измотан.

Я принял почти все таблетки Вики, но все равно не могу уснуть. Я взвинчен. Но может, если смотреть, я хоть мельком увижу Аманду, как она ходит по дому или смотрит из-за шторы, пытаясь разглядеть у нас, что получится.

А если и увижу, то что? Что с того? Что тогда?

Вики сказала, я спятил. Вчера она и похуже говорила. Но кто ее осудит? Я сказал ей – пришлось, – но не назвал Аманду. Когда речь зашла об Аманде, я уверял, что это не она. Вики подозревает, но я не назвал имени. Не сказал кто, хотя она допытывалась, а потом стала бить меня по голове.

– Какая разница кто? – сказал я. – Ты с ней незнакома, – соврал я. – Ты ее не знаешь.

Тут она и начала меня бить.

Я на взводе. Мой друг, художник Альфредо, так говорил о своих друзьях, когда у них бывал отходняк от чего-нибудь. На взводе. Я на взводе.

Все это безумие. Я знаю, но не могу не думать об Аманде. Прямо сейчас дела так плохи, что я даже начал думать о своей первой жене, Молли. Я любил Молли, думал я, любил больше жизни.

Я все представляю себе Аманду в розовой ночной рубашке, в которой она мне так нравится, и в розовых тапочках. Уверен, сейчас она сидит в большом кожаном кресле под латунным торшером. И курит сигареты, одну за другой. Рядом две пепельницы, и обе полные. Слева от кресла, рядом с торшером, столик, заваленный журналами, – обычными журналами, которые читают приличные люди. Мы все приличные люди, до известного предела. Сейчас Аманда, воображаю я, листает журнал, время от времени останавливаясь, чтобы рассмотреть иллюстрацию или карикатуру.

Позавчера днем Аманда сказала мне:

– Я больше не могу читать книги. У кого есть на них время?

Оливер уехал накануне, мы сидели в маленьком кафе в той части города, где заводы.

– Люди разучились вникать, – сказала она, помешивая кофе. – Кто сейчас читает? Ты читаешь? – (Я мотнул головой.) – Но кто-то все-таки читает. Видишь же все эти книги в витринах, и еще эти клубы. Кто-то читает. Кто? Я никого не знаю, кто читал бы.

Вот что она сказала, ни с того ни с сего, – то есть тогда мы говорили не о книгах, а о нашей жизни. Книги тут были ни при чем.

– Что сказал Оливер, когда ты ему сказала?

И тут до меня дошло, что наши слова, напряженные, настороженные лица – точь-в-точь как у героев дневных сериалов, которые я и не смотрел никогда, разве что включал и тут же выключал.

Аманда опустила глаза и покачала головой, словно вспоминать было невыносимо.

– Ты ведь не призналась, с кем у тебя роман, а?

Она снова покачала головой.

– Ты уверена? – Я ждал, пока она поднимет глаза от кофе.

– Я не назвала никаких имен, если ты об этом.

– Он сказал, куда уезжает и на сколько? – спросил я.

Мне было неприятно слышать самого себя. Я ведь говорил о своем соседе. Оливере Портере. Человеке, которого я помог выжить из дома.

– Куда, не сказал. В гостиницу. Сказал, организуй все, что надо, и изыди – изыди, сказал он, у него это по-библейски прозвучало – вон из моего дома, вон из моей жизни, у тебя есть неделя. Видимо, тогда он вернется. Так что нам надо решить кое-что очень важное, и очень скоро, милый. Нам с тобой надо определиться, и по-шустрому.

Теперь она смотрела на меня, и я знал, что она ищет на моем лице готовность быть вместе до гроба.

– Неделя, – сказал я.

Я взглянул на свой кофе – он уже остыл. Многое случилось за краткий срок, и мы пытались это осознать. Не знаю, о чем вечном мы думали, если вообще думали, в те месяцы, за которые наш флирт перерос в любовь, а затем во встречи для секса посреди дня. Как бы то ни было, мы влипли. Серьезно влипли. Мы не ожидали – и в мыслях не было – что будем посреди дня таиться в кафе, пытаясь решить подобные вопросы.

Я поднял глаза, и она стала помешивать кофе. Мешала и мешала. Я тронул ее руку, и она уронила ложку. Подняла и снова стала мешать. Кто угодно мог бы так сидеть и пить кофе за столиком под лампами дневного света в захудалом кафе. Почти кто угодно. Я взял Аманду за руку и держал, и, кажется, это помогло.

Вики все еще спит на боку, когда я спускаюсь на первый этаж. Хочу подогреть молока и выпить. Раньше я пил виски, если не мог уснуть, но потом бросил. Теперь только горячее молоко. Когда я пил виски, я просыпался среди ночи со страшной жаждой. Но в те времена я всегда заглядывал вперед: например, держал бутылку воды в холодильнике. Я просыпался иссохший от жажды и весь мокрый от пота, но брел на кухню, точно зная, что в холодильнике ждет вода. Я выпивал ее всю, одним махом, целый литр. Иногда наливал в стакан, но редко. И вдруг опять оказывался пьяным и вилял по кухне. Не возьму в толк, как так выходило – вот был трезв, и вдруг пьян.

Пьянство было частью моей судьбы – если верить Молли, во всяком случае. Она придавала большое значение судьбе.

Я словно одичал от недосыпа. Все бы отдал, лишь бы суметь уснуть и спать сном праведника.

Почему нам вообще нужно спать? И почему от одних бед мы спим меньше, а от других – больше? Например, когда у моего отца случился инсульт. Он очнулся после комы – семь дней и ночей в больничной койке – и спокойно сказал «привет» тем, кто был в палате. Потом нашел взглядом меня. «Привет, сын», – сказал он. Через пять минут он умер. Просто взял и умер. Но за все время этого кризиса я ни разу не разделся и не лег спать. Может, вздремнул пару раз в кресле, но так чтобы ложиться и спать – не ложился.

А с год назад я узнал, что Вики с кем-то встречается. Вместо того чтобы призвать ее к ответу, при этой новости я лег в постель и уже не встал. Несколько дней не вставал, может, неделю – не знаю. То есть я вставал в туалет или на кухню сделать бутерброд. Даже выходил днем в гостиную в пижаме и пытался читать газеты. Но засыпал сидя. Потом шевелился, открывал глаза и снова шел в постель и спал дальше. Никак не мог наспаться.

Это прошло. Мы это пережили. Вики бросила своего дружка, или он ее, я так и не узнал. Знаю только, что она ушла от меня на какое-то время, а потом вернулась. Но у меня предчувствие, что эту историю мы не переживем. Это совсем другая история. Ведь Оливер выдвинул ультиматум.

И все же разве не может быть такое, что сам Оливер сейчас тоже не спит и пишет Аманде примирительное письмо? Может, он как раз сейчас строчит, пытаясь убедить ее: то, что она творит с ним и их дочерью Бет, – глупо, вредно, наконец, трагично для них троих.

Нет, это бред. Я знаю Оливера. Он неумолим, не прощает. Он может зашвырнуть крокетный шар за целый квартал – и швырял. Он не станет писать такое. Он поставил ей ультиматум, так? Значит, все. Неделя. Теперь уже четыре дня. Или три?

Оливер, может, и не спит, но, если так, сидит в кресле у себя в гостиничном номере со стаканом ледяной водки в руке, ноги на кровати, еле бормочет телевизор. Оливер одет, только без ботинок. Ботинки снял – одна уступка, которую он себе позволил. Ну еще ослабил галстук.

Оливер неумолим.

Я грею молоко, снимаю ложкой пенку и наливаю в чашку. Выключаю на кухне свет, несу чашку в гостиную и сажусь на диван, откуда видны освещенные окна через улицу. Но усидеть на месте не могу. Все ерзаю, кладу ногу на ногу и меняю их местами. Мне кажется, я сейчас сыпану искрами или разобью окно, а может, всю мебель переставлю.

Чего только не придет в голову, когда не спится! Вот я думал сейчас о Молли и вдруг не смог вспомнить ее лицо, черт побери, – а ведь мы были вместе много лет, практически непрерывно, с самого детства. Молли, которая клялась, что будет любить меня вечно. Осталась только память о том, как она сидит и рыдает за кухонным столом, горбясь и закрывая лицо руками. Вечно, сказала она. Но вышло не так. В конце концов она сказала, не важно, ей все равно, будем мы с ней вместе до конца дней или нет. Наша любовь, мол, живет в «высших сферах». Так она сказала Вики по телефону, когда мы с Вики уже завели общее хозяйство. Молли позвонила, попала на Вики и сказала:

– У тебя с ним свои отношения, но у меня с ним всегда будут свои. Наши с ним судьбы связаны.

У Молли, моей первой жены, была такая манера выражаться. «Наши судьбы связаны». Сперва она так не говорила. Только потом, когда много всего случилось, она стала употреблять слова вроде «астральный», «раскрепощение» и все такое. Но наши с ней судьбы не связаны – во всяком случае, сейчас, даже если когда-нибудь и были. Я даже не знаю, где она теперь, не знаю точно.

Кажется, я понимаю, когда случился настоящий перелом, когда мир рухнул для Молли. Это было, когда я завел роман с Вики, а Молли узнала. Мне позвонили из школы, где работала Молли, и сказали:

– Умоляем. Ваша жена ходит колесом перед школой. Немедленно приезжайте.

Я привез Молли домой и вот тогда услышал впервые про «высшие силы», про то, что надо «отдаться потоку», и все такое. Нашу судьбу «переписали». И если раньше я колебался, тут уж бежал со всех ног – от женщины, которую знал всю жизнь, которая много лет была мне лучшим другом, близким человеком, наперсницей. Я ее бросил. В основном потому, что струсил. Струсил.

Эта девушка, моя подруга детства, добрейшая кроткая душа, пошла к провидцам, гадалкам по руке или на хрустальном шаре, ища ответы, пытаясь понять, как жить дальше. Уволилась с работы, забрала свои деньги из учительского пенсионного фонда и с тех пор ни одного решения не принимала, не посоветовавшись с «И-цзин». Она стала странно одеваться – в вечно мятое, большей частью бордовое и оранжевое. Даже примкнула к группе, которая, не вру, на сходках садилась в кружок и пыталась левитировать.

Когда мы с Молли росли вместе, она была частью меня, а я, конечно, был частью ее. Мы любили друг друга. Я был ее судьбой, а она моей. Тогда я и сам в это верил. Но теперь не знаю, во что верить. Я не жалуюсь, просто констатирую факт. Я сошел на нет. И так вынужден жить дальше. Нет никакой судьбы. Только всякое разное, что случается, а смысл во всем этом только тот, что ты сам туда вложишь. Одержимость и ошибки, как у всех.

Аманда? Мне хотелось бы в нее верить, бедняжку. Но она искала кого-то, а встретила меня. Так всегда бывает, когда людям неймется: они затевают что-то, зная, что это все изменит навсегда.

Мне хочется выйти во двор и заорать что-нибудь. «Оно все того не стоит!» Вот что я хотел бы прокричать людям.

«Судьба», – говорила Молли. Может, и до сих пор говорит про судьбу.

Теперь там все окна темные, только на кухне свет. Можно попробовать позвонить Аманде. Позвонить и посмотреть, что выйдет! Но что, если Вики услышит, как я набираю номер или разговариваю по телефону, и спустится на первый этаж? Что, если она поднимет трубку наверху и станет слушать? К тому же есть шанс, что на звонок ответит Бет. Этим утром я не хочу ни с какими детьми разговаривать. Ни с кем не хочу. Вообще-то, я бы поговорил с Молли, если бы мог, но больше не могу – она теперь другой человек. Она больше не Молли. Но – что тут скажешь? – я тоже стал другим.

Хотел бы я быть таким, как все в нашем квартале, – типовым, нормальным, не выдающимся, – подняться к себе в спальню, лечь и уснуть. Сегодня важный день, и я хотел бы быть к нему готовым. Вот если б уснуть, а когда проснусь, чтоб все стало по-другому. Не обязательно самое главное, вроде этой штуки с Амандой или прошлого с Молли. Но то, что явно в моих силах.

Взять хотя бы случай с матерью: я посылал ей деньги каждый месяц. Но потом стал посылать ту же сумму на год двумя выплатами. Давал ей денег на день рождения и еще давал ей денег на Рождество. Я думал: не надо будет переживать, что забуду про ее день рождения, и не надо будет переживать из-за подарка на Рождество. Вообще не надо будет переживать. И все долго шло как по маслу.

А в прошлом году она попросила у меня – в промежутке между выплатами, в марте или в апреле, – радио. Радио, сказала она, изменило бы ее жизнь.

Ей хотелось маленькое радио с часами. Она поставила бы его на кухне, чтобы слушать, пока готовит себе ужин. И еще у нее были бы часы, чтобы знать, когда вынимать еду из духовки или сколько осталось до начала передачи.

Маленький радиобудильник.

Сперва мать намекала. Она говорила:

– Я бы очень хотела радио. Но мне не по карману. Придется, видно, подождать до дня рождения. То радио, которое у меня было, упало и разбилось. Мне не хватает радио.

«Мне не хватает радио». Вот что она говорила, когда мы общались по телефону, и в письмах об этом упоминала.

В конце концов – что я сказал? Я сказал ей по телефону, что не могу позволить себе никаких радио. И в письме написал, чтобы до нее точно дошло. «Не могу позволить себе никаких радио» – вот что я написал. Не могу давать больше, чем уже даю, сказал я. Вот этими словами.

Но я солгал! Я мог бы дать больше. Я только сказал, что не могу. Я мог бы купить ей радио. Во что мне это обошлось бы? В тридцать пять долларов? Самое большее сорок, считая налог. Я мог бы выслать ей радио по почте. Мог бы попросить продавца в магазине это сделать, если бы сам не захотел возиться. Или отправить ей чек на сорок долларов и вложить записку: «Это тебе на радио, мама».

В любом случае я бы это пережил. Сорок долларов, смешно. Но не стал. Не захотел. Мне казалось, что это дело принципа. Во всяком случае, я так себе говорил – это дело принципа.

Ха.

А что было потом? Она умерла. Умерла. Шла из продуктового домой, к себе в квартиру, несла пакет с покупками, упала в чьи-то кусты и умерла.

Я прилетел туда, чтобы устроить похороны. Она еще лежала в морге, а ее сумочка и покупки хранились за столом в регистратуре. Я не стал заглядывать в сумочку, которую мне вручили. А из бакалеи у нее были банка метамуцила[46], два грейпфрута, пачка творога, кварта[47] пахты, картошка, лук и упаковка фарша, который уже начал сереть.

Боже! Как я плакал, увидев все это. Без удержу. Думал, никогда не перестану. Регистраторша, чей стол, смутилась и принесла мне стакан воды. Мне дали пакет для материных покупок и другой для ее личных вещей, то есть сумочки и вставной челюсти. Позже я сунул челюсть в карман пальто и повез во взятой напрокат машине в похоронное бюро, отдал там.

На кухне у Аманды все еще горит свет. Яркий, он падает на все эти листья. Может, она как я, боится. Может, оставила свет гореть как ночник. А может, она еще не спит, сидит за столом на кухне, под лампой, и пишет мне письмо. Аманда пишет мне письмо и как-нибудь передаст его мне потом, когда придет настоящий день.

Если вдуматься, я никогда не получал от нее писем. За время нашей связи – шесть-восемь месяцев – я ни разу не видел ни клочка бумаги с ее почерком. Даже не знаю, грамотная ли она в этом смысле.

Думаю, грамотная. Конечно, грамотная. Она ведь говорит о книгах, нет? Впрочем, это не важно. Ну, может, немного важно. Я ведь люблю ее в любом случае, так?

Но я ей тоже никогда не писал. Мы всегда говорили по телефону или лицом к лицу.

Вот Молли обожала писать письма. Она писала мне, даже когда мы уже не жили вместе. Вики приносила ее письма из ящика и молча клала на кухонный стол. Наконец письма начали иссякать, становились все реже и реже и все страннее. А когда все-таки приходили, меня от них мороз продирал. Они были полны разговоров об «аурах» и «знаках». Иногда она упоминала голос, который диктует, что ей делать или куда идти. А однажды написала: что бы ни случилось, мы с ней по-прежнему «на одной волне». Она всегда точно знает, что я чувствую. Она периодически «наводит на меня луч», писала она. От ее писем у меня дыбились волосы на загривке. И еще она завела новое слово для судьбы: карма. «Я следую своей карме». «Твоя карма испорчена».

Хотел бы я уснуть, но смысл? Скоро все встанут. Будильник у Вики вот-вот зазвонит. Если бы я мог подняться в спальню, лечь рядом с женой, сказать, что мне жаль, вышла ошибка, давай все забудем, – а потом уснуть и проснуться в ее объятиях. Но я лишился этого права. Я теперь изгнан вон и не могу вернуться! Но допустим, я так и сделал. Допустим, я поднялся по лестнице наверх и скользнул в постель к Вики, как мне хочется. Она бы, чего доброго, проснулась и сказала: «Ах ты, сволочь. Не смей меня трогать, сукин сын».

О чем это она вообще? Я бы к ней и не прикоснулся. В этом смысле.

После того как я бросил Молли, слинял, месяца через два, с ней и вправду это случилось. Настоящий срыв, который давно назревал. Сестра Молли позаботилась, чтобы ей оказали необходимую помощь. Что я говорю? Ее упрятали. Пришлось, сказали они. Мою жену упрятали. К тому времени я уже жил с Вики и старался не пить виски. Я не мог ничего сделать для Молли. В смысле, она была там, я – здесь, и я не смог бы ее оттуда взять, даже если бы хотел. Но дело в том, что я не хотел. Она там, сказали они, потому что ей так нужно. Никто ничего не говорил о судьбе. Это был уже пройденный этап.

И я даже не навестил ее, ни разу! В то время я думал, что не вынесу, если увижу ее там. Но господи, что же я за человек? Друг до первого дождя? Мы столько всего пережили вместе. Но я вас умоляю, что я мог бы ей сказать? «Прости, дорогая, что так вышло». Наверно, это подошло бы. Я собирался написать, но не написал. Ни слова. Впрочем, если подумать, что я мог написать? «Как с тобой там обращаются, детка? Жалко, что ты туда попала, но ты держись. Помнишь, как мы с тобой были счастливы? Помнишь, как нам было хорошо вместе? Слушай, мне очень жаль, что с тобой так поступили. Жаль, что все так обернулось. Жаль, что теперь все превратилось в мусор». Прости меня, Молли.

Я не написал. Думаю, я пытался забыть о ней, притвориться, что ее не существует. Какая еще Молли?

Я бросил свою жену и взял чужую – Вики. Теперь, похоже, я потерял и ее. Но Вики не отправится ни в какой санаторий на природе. Она крепкий орешек. Она ушла от прежнего мужа, Джо Крафта, и глазом не моргнула; думаю, ни единой ночи сна не потеряла из-за этого.

Вики Крафт-Хьюз. Аманда Портер. Вот, значит, куда привела меня моя судьба? На эту улицу, в этот квартал, чтобы испортить жизнь этим женщинам?

Свет на кухне у Аманды погас, пока я не смотрел. Комнаты, которая там была, больше нет, как и других. Только на крыльце свет горит. Аманда, наверное, забыла выключить. Алё, Аманда.

Однажды, когда Молли уже упрятали, а я был не в себе, – чего уж там, я тоже спятил, – мы как-то вечером собрались у моего друга Альфредо, несколько человек, пили и крутили пластинки. Мне было уже все равно, что со мной будет. Все, что могло случиться, уже случилось, думал я. Я будто потерял равновесие. Или сам потерялся. В общем, я сидел у Альфредо. У него дома все стены были увешаны картинами его кисти с тропическими зверями и птицами, и в комнатах повсюду стояли его картины, прислоненные к чему-нибудь – к ножкам столов, например, или к самодельному книжному шкафу из кирпичей и досок, и еще лежали штабелем на заднем крыльце. В кухне у Альфредо была мастерская, и вот я сидел за кухонным столом, поставив перед собой стакан. Мольберт стоял в стороне, у окна с видом на проулок, а на краю стола валялись мятые тюбики красок, палитра и кисти. Альфредо смешивал себе выпивку у стойки в нескольких футах от меня. Мне нравилась потрепанная скупость этой небольшой комнаты. Стереосистема в гостиной гремела так, что дребезжали окна в кухне. Вдруг меня затрясло. Сперва задрожали кисти, потом руки целиком, потом плечи. Зубы застучали. Я не мог удержать стакан.

– Что с тобой, чувак? – спросил Альфредо, когда повернулся и увидел, что со мной творится. – Эй, что такое? Ты чего?

Я не мог сказать. Что я мог сказать? Я думал, что у меня какой-то приступ. Кое-как я сумел поднять и опустить плечи.

Тогда Альфредо подошел, взял стул и сел рядом со мной за кухонным столом. Положил большую руку художника мне на плечо. Меня все трясло. Он чувствовал, как меня трясет.

– Что с тобой, чувак? Мне очень жаль, что так вышло. Знаю, сейчас тебе нелегко. – Потом сказал, что сварит мне менудо, суп из требухи. Сказал, что это мне точно поможет. – Успокоит нервы, чувак. В два счета успокоишься.

Он сказал, что у него есть все нужное для этой похлебки и он давно собирался ее сварить.

– Ты меня слушай. Слушай, что я говорю, чувак. Теперь я – твоя семья, – сказал Альфредо.

Было два часа ночи, мы были пьяны, в доме были другие пьяные люди, и музыка орала на всю катушку. Но Альфредо подошел к холодильнику, открыл его и что-то вытащил. Закрыл дверцу и заглянул в морозилку. Нашел какой-то сверток. Порылся в шкафчиках. Достал из-под раковины большую кастрюлю – и начал готовить.

Требуха. Он начал с требухи и примерно галлона воды[48]. Порезал лук и бросил в закипающую воду. Положил в кастрюлю колбасу чоризо. Затем бросил в кипящую воду горошины перца и сыпанул порошка чили. Затем оливковое масло. Открыл большую банку томатного соуса и вылил в кастрюлю. Добавил зубчики чеснока, куски белого хлеба, соль и лимонный сок. Открыл другую банку – с дробленой кукурузой – и тоже вывалил в кастрюлю. Убавил огонь и накрыл все крышкой.

Я смотрел, как он готовит. Сидел трясся, пока Альфредо стоял у плиты, стряпал менудо, говорил что-то – я не разбирал ни слова – и порой качал головой или насвистывал. Иногда на кухню забредали люди за пивом. Но все это время Альфредо очень серьезно следил за своей стряпней. Как будто он был дома, в Морелии, и готовил для своей семьи менудо на Новый год.

Люди ошивались на кухне, шутили, но Альфредо не отшучивался, когда его дразнили, что он готовит менудо посреди ночи. Вскоре нас оставили в покое. Наконец, пока Альфредо стоял у плиты с ложкой в руке и смотрел на меня, я медленно встал из-за стола. Вышел из кухни в ванную, а оттуда в другую дверь – в комнату для гостей, где лег на кровать и уснул. Проснулся я сильно после полудня. Похлебки уже не было. Кастрюля отмокала в раковине. Эти другие люди, значит, всё съели! Небось сразу успокоились. Все ушли, и в доме было тихо.

Потом я видел Альфредо всего раз или два. После той ночи наши пути разошлись. А все прочие, кто там был, – кто знает, куда они делись? Должно быть, я умру, так и не попробовав менудо. Но кто знает?

Так вот, значит, к чему все пришло? Мужчина средних лет связался с женой соседа и получил гневный ультиматум? Это что за судьба такая? Неделя, сказал Оливер. Теперь уже осталось три или четыре дня.

По улице едет машина с горящими фарами. Небо сереет, и просыпаются птицы. Я решаю, что больше не могу ждать. Не могу просто сидеть и ничего не делать – вот и все. Не могу дальше ждать. Я ждал, ждал – и к чему это привело? Скоро у Вики зазвонит будильник, встанет Бет и оденется в школу, и Аманда тоже проснется. Весь квартал.

На заднем крыльце я нахожу старые джинсы и толстовку, снимаю пижаму и одеваюсь. Потом надеваю белые парусиновые туфли – «обувь алкашей», как сказал бы Альфредо. Альфредо, где ты?

Иду в гараж, отыскиваю грабли и мешки для органики. К тому времени, как я выхожу с граблями к фасадной стороне дома, готовый начать, я чувствую, что у меня больше нет выбора. Уже светло – во всяком случае, света хватит для того, что мне нужно сделать. И тогда, не думая больше, я начинаю грести. Я сгребаю палые листья с нашего двора, с каждого дюйма. Важно это делать как следует. Я вонзаю грабли глубоко в дерн и сильно тяну. Наверное, трава чувствует себя как человек, которого таскают за волосы. Редкие машины замедляют ход, но я не отрываюсь от работы. Знаю, что думают люди в машинах, но они жестоко не правы – их догадки неверны. Что они вообще знают? Я счастлив, сгребая листву.

Заканчиваю с нашим двором и ставлю мешок у обочины. Потом берусь за соседний двор, Бакстеров. Вскоре миссис Бакстер выходит на крыльцо в халате. Я не приветствую ее. Не потому, что мне стыдно, и не потому, что я невежа. Просто неохота отвлекаться.

Она какое-то время молчит, а потом говорит:

– Доброе утро, мистер Хьюз. Как поживаете?

Я останавливаюсь и вытираю лоб рукой.

– Скоро закончу, – говорю я. – Надеюсь, вы не против.

– Мы не против, я так думаю, – говорит миссис Бакстер. – Продолжайте, пожалуйста.

Я вижу мистера Бакстера, он стоит в дверях позади жены. Он уже одет для работы – в брюках, пиджаке и галстуке. Но на крыльцо не выходит. Она, обернувшись, смотрит на мужа, он пожимает плечами.

Ладно, здесь я все равно закончил. Есть и другие дворы, да поважней, если на то пошло. Встаю на колени и, держа грабли за черенок, пониже, стаскиваю последние листья с зубьев в мешок и завязываю. Потом, сам не знаю почему, так и остаюсь стоять на коленях на траве, с граблями в руке. Поднимаю глаза и вижу, как Бакстеры вместе спускаются с крыльца и медленно идут ко мне по мокрой, сладко пахнущей траве. Встают в паре шагов и внимательно на меня смотрят.

– Ну вот, – говорит миссис Бакстер. Она все еще в халате и тапочках. Снаружи прохладно; она придерживает ворот халата у горла. – Вы нам очень помогли, да-да, молодец. Спасибо.

Я молчу. Даже не говорю: «На здоровье».

Они стоят передо мной, и мы все молчим. Словно заключили договор о чем-то. Вскоре они, развернувшись, идут назад, к дому. Высоко над головой, в ветвях старого клена – от которого эти листья, – перекликаются птицы. Во всяком случае, я думаю, что они перекликаются.

Вдруг хлопает дверца машины. Машина стоит на дорожке у дома, мистер Бакстер сидит за рулем, опустив стекло. Миссис Бакстер что-то говорит ему с крыльца, отчего мистер Бакстер медленно кивает и поворачивает голову в мою сторону. Видит, что я стою на коленях с граблями, и на его лице мелькает какая-то мысль. Он хмурится. В лучшие свои моменты мистер Бакстер – обычный порядочный человек, его никак не примешь за кого-нибудь особенного. Но он особенный. Для меня – особенный. Хотя бы потому, что он только что всю ночь спал, а теперь обнял жену перед уходом на работу. Но даже до того, как он ушел, его уже ждут дома через определенное количество часов. Конечно, в масштабах вселенной его возвращение – событие мелкое, но все же событие.

Бакстер заводит машину и газует. Ловко сдает задним ходом на проезжую часть, тормозит и переключает передачу. Проезжая мимо, он замедляется и смотрит на меня. Отрывает руку от руля. То ли приветствует меня, то ли знаком показывает: «Свободен». В любом случае это знак. Потом он смотрит уже не на меня, а в сторону города. Я встаю и тоже поднимаю руку – не то чтобы машу, но вроде. Мимо проезжают еще машины. Один водитель, должно быть решив, что мы знакомы, дружелюбно бибикает. Я смотрю налево, направо и перехожу улицу.

Перевод Т. Боровиковой

Слон[49]

Я знал, что зря дал брату взаймы. Мне только лишнего должника не хватало. Но когда он позвонил и сказал, что нет денег на взнос по ипотеке, что мне было делать? Я никогда не был у него дома – он живет за тысячу миль от меня, в Калифорнии; я даже не видел этот дом никогда, но не хотел, чтобы брат его лишился. Он рыдал в телефон, говорил, что теряет все, ради чего трудился всю жизнь. Обещал вернуть долг. В феврале, сказал он. Может, раньше. Никак не позже марта. Сказал, что скоро придет возврат налога. И еще, сказал он, есть одно дельце, которое принесет доход в феврале. Он как-то темнил насчет этого дельца, и я не стал допытываться.

– Поверь мне, – сказал он. – Я тебя не подведу.

Он потерял работу в июле, когда фирма, где он работал, завод по производству стекловолокна, решила уволить двести человек. С тех пор он жил на пособие по безработице, но теперь пособие кончилось, и сбережения тоже. И медицинской страховки у него больше не было. Вместе с работой ушла и страховка. У жены, она десятью годами старше его, диабет, и ей нужно лечение. Пришлось продать вторую машину – машину жены, старый универсал, а неделю назад – заложить телевизор. Брат сказал, что потянул спину, таская телевизор по улице, где находятся ломбарды. Ходил из одного в другой, сказал он, пытаясь выгадать что-то. Кто-то в конце концов дал ему сто долларов за этот большой телевизор «Сони». Брат рассказал мне про телевизор, а потом про то, как потянул спину, словно это неотразимый довод, если у меня вместо сердца не камень.

– Я иду ко дну, – сказал он. – Но ты можешь помочь мне выплыть.

– Сколько? – спросил я.

– Пятьсот. Можно бы и больше, конечно, деньги лишними не бывают. Но я хочу быть реалистом. Пятьсот я смогу вернуть. Больше, честно скажу, не уверен. Брат, я бы лучше умер, чем стал просить. Но ты мой последний выход. Мы с Ирмой-Джин скоро окажемся на улице. Я тебя не подведу, – сказал он. Вот что он сказал. Этими самыми словами.

Мы еще поговорили – в основном о матери и ее проблемах. Короче, я послал ему деньги. Иначе нельзя было. Во всяком случае, я думал, что иначе нельзя, а это одно и то же. Отправляя чек, я приложил записку, где говорилось, что деньги брат должен вернуть матери, которая жила в одном городе с ним и была бедна и скупа. Я посылал ей чеки каждый месяц, в дождь и в зной, три года подряд. Но я подумал, что, если он вернет ей деньги, которые должен мне, может, это хоть на время снимет меня с крючка и даст перевести дух. Хотя бы пару месяцев я смогу об этом не тревожиться. И еще, честно скажу, я подумал, что, может, матери он верней отдаст деньги, раз уж живет с ней в одном городе и хоть изредка ее видит. Я просто пытался как-то подстраховаться. Дело в том, что у него могут быть самые благие намерения вернуть мне деньги, но всякое случается. Многое может встать на пути благих намерений. С глаз долой – из сердца вон, как говорится. Но не кинет же он собственную мать. Так не поступают.

Я потратил массу времени на письма, чтобы все точно знали, чего ожидать и что надо делать. Даже несколько раз звонил матери, пытаясь ей все объяснить. Но она отнеслась ко всей затее с подозрением. Я подробно, шаг за шагом, все с ней разобрал по телефону, но она так и не поверила. Я сказал, что деньги, которые она должна получить от меня первого марта и первого апреля, вместо этого придут от Билли, который должен эти деньги мне. Она получит свои деньги и может не волноваться. Единственная разница в том, что эти два месяца платить ей будет Билли, а не я. Он отдаст ей деньги, которые обычно посылаю я, но вместо того, чтобы слать их мне, а мне потом пересылать их ей, он отдаст их ей напрямую. В любом случае ей не о чем тревожиться. Свои деньги она получит, только эти два месяца они будут приходить от него – из тех денег, что он должен мне. Бог весть, сколько я потратил на телефонные разговоры. И еще я был бы счастлив получить хоть по полдоллара за каждое письмо, в котором объяснял ему, что я сказал ей, а ей – чего ждать от него, и все в таком духе.

Но мать не доверяла Билли.

– А что, если он не сможет достать деньги? – сказала она мне по телефону. – Что тогда? Он бедствует, мне его жалко. Но, сын, я хочу знать, что, если он не сможет мне отдать эти деньги? Вдруг не сможет? Что тогда?

– Тогда я сам тебе их отдам, – сказал я. – Как всегда. Если он тебе не даст денег, дам я. Но он даст. Не волнуйся. Он говорит, что даст, значит даст.

– Я не хочу волноваться, – сказала она. – Но все равно волнуюсь. Волнуюсь за своих мальчиков, а потом за себя. Никогда не думала, что увижу кого-то из своих мальчиков в таком состоянии. Я просто рада, что твой отец не дожил до этого.

За три месяца брат отдал ей пятьдесят долларов из тех, что задолжал мне и должен был отдать ей. А может, семьдесят пять долларов он ей отдал. Рассказы не совпадают, есть две разные версии – его и ее. Но это все, что он ей отдал из пятисот, – пятьдесят долларов или семьдесят пять, смотря кому верить. Остальное доплатил я. Пришлось и дальше платить, как всегда.

С братом все было кончено. Так он мне сказал – что с ним все кончено, – когда я позвонил узнать, в чем дело, после того как мать позвонила мне, ища свои деньги.

Мать сказала:

– Я заставила почтальона еще раз проверить в грузовике, не упало ли твое письмо за сиденье. Потом пошла к соседям, спросила, не бросили ли к ним по ошибке мою почту. Я с ума схожу из-за всего этого, миленький. – А потом сказала: – Что же еще подумает мать в такой ситуации?

Кто в этом деле заботится о ее интересах? Она хотела это знать, и еще хотела знать, когда ожидать своих денег.

Тут-то я и позвонил брату, чтобы выяснить, это просто задержка или полный крах. Но, по словам Билли, с ним было все кончено. Он был полностью конченым человеком. Он собирался немедленно выставить дом на продажу. Только надеялся, что не слишком затянул с этим. А в доме уже ничего не осталось, что можно было бы продать. Он продал все, кроме кухонного стола и стульев.

– Хотел бы я продать свою кровь, – сказал он. – Но кто ее купит? С моим счастьем у меня точно найдут какую-нибудь смертельную болезнь.

И конечно, с тем дельцем тоже ничего не вышло. Когда я спросил о нем по телефону, брат только сказал, что не сложилось. И возврат налога не пришел – налоговая арестовала сумму, которая причиталась брату.

– Беда не ходит одна, – сказал он. – Прости, брат. Я не нарочно.

– Я понимаю, – сказал я. Я понимал. Но от этого не легче. Так или иначе, я не получил от него своих денег, и мать тоже. Я должен был все так же слать ей деньги каждый месяц.

Я злился, да. А кто бы не злился? Я болел сердцем за брата и сожалел, что в его дверь постучалась беда. Но теперь меня и самого приперло к стенке. Во всяком случае, что бы с ним теперь ни случилось, он больше не придет ко мне за деньгами – ведь он мне все еще должен. Так не поступают. Я был в этом уверен. Но я тогда еще многого не знал.

Я работал, как вол. Вставал рано утром, шел на работу и трудился весь день. Приходя домой, падал в большое кресло и просто сидел. Я так уставал, что не сразу мог развязать шнурки на ботинках. Потом сидел дальше. Я даже не мог встать и включить телевизор.

Мне было жаль брата. Но и у меня были свои заботы. Помимо матери, я содержал еще несколько человек. Я каждый месяц посылал деньги бывшей жене. Приходилось. Не хотелось, но суд сказал, что надо. И еще у меня в Беллингеме дочь с двумя детьми, и ей я тоже должен был что-то посылать каждый месяц. Ее детям ведь надо что-то есть, правда? Она жила с козлом, который даже не искал работу, который не удержался бы на работе, даже если бы ему преподнесли готовую. Пару раз он все-таки находил что-то, но просыпал и опаздывал, или у него по дороге на работу ломалась машина, или его просто увольняли без объяснений, и все.

Когда-то, сто лет назад, когда я еще по-мужски смотрел на эти вещи, я грозился его убить. Но это к делу не относится. К тому же в те дни я пил. Так или иначе, эта мразь до сих пор с ней.

Дочь в письмах рассказывала, как она с детьми питается одной овсянкой. (Он, видимо, тоже голодал, но она знала, что лучше не поминать его в письмах ко мне.) Дочь писала, что, если я помогу им дотянуть до лета, у нее все наладится. Летом все изменится к лучшему, она была уверена. Если ничего больше не получится (но она была уверена, что получится: у нее было несколько задумок), она всегда сможет устроиться на рыбоконсервный завод неподалеку от дома. Будет в резиновых сапогах, прорезиненной одежде и перчатках фасовать лосося в банки. Или станет продавать лимонад с лотка у дороги людям, которые сидят в очереди в машинах на границе, на въезде в Канаду. Людям, сидящим в машинах посреди лета, хочется пить, так? Холодные напитки пойдут нарасхват. В общем, так или иначе, чем бы она ни решила заняться, летом все получится. Нужно только дожить до лета, и тут в дело вступал я.

Дочь говорила, что знает – ей нужно менять свою жизнь. Она хотела стоять на собственных ногах, как все. Не хотела больше считать себя жертвой.

– Я не жертва, – сказала она мне по телефону как-то вечером. – Я просто молодая женщина с двумя детьми и сожителем-халявщиком. Множество женщин так живет. Я не боюсь работы. Просто мне нужен шанс. Это все, о чем я прошу мироздание.

Она сказала, что сама обойдется малым. Но волнуется, как будут дети, пока не подвернется возможность, пока удача не постучится в дверь. Дети все время спрашивают, когда дедушка приедет в гости. Прямо сейчас они рисуют качели и бассейн мотеля, где я жил, когда приезжал год назад. Но главное – лето, сказала она. Если она дотянет до лета, ее беды закончатся. Тогда все изменится, она знает, что изменится. А с небольшой помощью от меня она дотянет.

– Спасибо, папа, просто не знаю, что бы я без тебя делала.

Вот что она сказала. У меня сердце чуть не разорвалось. Конечно, я не мог не помочь. Я был рад, что имею хоть какую-то возможность ей помогать. У меня ведь есть работа, правда? По сравнению с дочерью и всей прочей моей родней я был богат. По сравнению с ними я жил припеваючи.

Я послал дочери деньги, о которых она просила. Посылал каждый раз, когда она просила. А потом сказал, что, по-моему, будет проще, если я просто буду посылать определенную сумму, не очень большую, но все же деньги, первого числа каждого месяца. Это будут деньги, на которые она сможет рассчитывать, и это будут ее деньги, ничьи больше – ее и детей. На это я, во всяком случае, надеялся. Жаль, у меня не было способа сделать так, чтобы козлу, который с ней живет, не достался с этих денег даже апельсин или кусок хлеба. Но способа не было. Оставалось только слать деньги и не гадать, будет ли он жрать яичницу с булочками за мой счет.

Мать, дочь и бывшая жена. Вот уже три человека у меня на окладе, не считая брата. Но сыну тоже нужны были деньги. Окончив школу, он собрал вещи, покинул дом своей матери и уехал на восток учиться в университете. В университете в Нью-Гэмпшире, подумать только. Нью-Гэмпшир, это вообще где? Но сын был первым в семье, хоть с моей стороны, хоть с жениной, кто вообще захотел учиться дальше, так что все его одобряли. Я тоже, сперва. Откуда мне было знать, что это меня разорит? Сын брал банковские кредиты направо и налево и на них жил. Не хотел работать, пока учится. Так он сказал. И конечно, я мог его понять. В какой-то мере даже посочувствовать. Кто любит работать? Я вот не люблю. Но после того как он занял все, что мог, все, до чего дотянулся, в том числе на учебу в Германии на третьем курсе, мне пришлось начать посылать ему деньги, и немалые. Когда в конце концов я сказал, что больше не могу посылать, он написал в ответ, что, если так, если я и правда так считаю, он собирается торговать наркотиками или ограбить банк – что угодно, лишь бы раздобыть денег на жизнь. Мне повезет, если его не подстрелят и не отправят в тюрьму.

Я написал в ответ, что передумал и все-таки могу прислать немного. А что оставалось? Я не хотел, чтобы его кровь была на моих руках. Не хотел думать, что моего сына упекли в тюрьму или случилось что похуже. На моей совести и без того хватало всякого.

Это четверо, так? Не считая брата, который еще не стал постоянным клиентом. Я сходил с ума от всего этого. Маялся день и ночь, не мог спать. Я раздавал за месяц почти столько же, сколько зарабатывал. Не нужно быть гением или бухгалтером, чтобы понимать: так не может идти без конца. Пришлось взять кредит, чтобы остаться на плаву. Еще один ежемесячный платеж.

Так что я начал ужиматься. Пришлось, например, перестать есть вне дома. Живя один, я любил сходить в кафе или ресторан, но те времена прошли. И надо было следить за собой, чтобы даже не думать о походах в кино. Я не мог ни покупать одежду, ни лечить зубы. Машина разваливалась. Мне нужны были новые ботинки, но забудьте об этом.

По временам я терял терпение и писал им всем письма, угрожая сменить имя и бросить работу. Переехать в Австралию. Вообще насчет Австралии я был серьезен, хотя ничего о ней не знал. Знал только, что это на другом конце света, а именно там я и хотел оказаться.

Но по большому счету никто из них не верил, что я уеду в Австралию. Они знали, что я никуда не денусь. Знали, что я дошел до точки, и им было жаль, они так и говорили. Но они надеялись, что все уладится до первого числа следующего месяца – а там я снова садись и выписывай чеки.

После моего очередного письма о переезде в Австралию мать написала мне, что больше не хочет быть обузой. Как только опухоль на ногах спадет, писала мать, она пойдет искать работу. Ей семьдесят пять, но, может, она сдюжит снова пойти в официантки, писала она. Я ответил, чтобы не глупила. Что я рад ей помогать. Я не врал. Я был рад, что могу ей помогать. Просто для этого мне нужно было выиграть в лотерею.

Дочь знала, что Австралия – просто способ сказать всем, что с меня хватит. Она знала, что мне нужна передышка и хоть какой-то повод для радости. Поэтому она объявила, что собирается оставлять детей с кем-нибудь и выйти на консервный завод, когда начнется сезон. Она молодая и сильная. Она считала, что сможет работать по двенадцать-четырнадцать часов в сутки семь дней в неделю без проблем. Просто надо настроиться, сказать себе, что сможешь, и тело послушается. Просто надо найти подходящую няню. Это самое главное. Потребуется особая няня, учитывая долгие часы работы и то, что дети и так гиперактивные из-за всех этих фруктовых эскимо, жевательных конфет, «M&M» и прочего, что они поедают каждый день. Дети ведь любят такое, правда? В общем, она думает, что сможет найти подходящего человека, если продолжит искать. Но ей нужно купить сапоги и одежду для работы, и вот тут я мог бы помочь.

Сын написал, что сожалеет о своей роли в таком положении дел и думает, что нам обоим будет лучше, если он сведет счеты с жизнью. Среди прочего он обнаружил, что у него аллергия на кокаин. От кокаина у него текут слезы и затрудняется дыхание. Это значит, что он не сможет проверять наркотики в сделках, которые должен будет совершать. Так что карьера наркоторговца отпала, даже не начавшись. Нет, писал он, лучше уж пулю в висок и разом со всем покончить. Или, может, повеситься. Меньше хлопот, ему не придется брать взаймы пистолет. А нам обоим – тратиться на пули. Он так и написал в письме, можете себе представить? И приложил свою фотографию, снятую прошлым летом, когда он учился по обмену в Германии. Он стоял под большим деревом с толстыми ветвями, нависающими в паре футов над головой. На снимке он не улыбался.

У бывшей жены не нашлось нужных слов. Но ей и незачем. Она знала, что будет получать свои деньги первого числа каждого месяца, даже если мне придется их отправлять из Сиднея. Если она их не получит, ей достаточно будет снять трубку и позвонить своему адвокату.

Так обстояли дела, когда брат позвонил мне как-то в воскресенье в начале мая. Окна были открыты, по дому гулял приятный ветерок. Играло радио. На склоне холма за домом цвели цветы. Но я вспотел, услышав голос брата в трубке. Я не слышал его после эпизода с пятью сотнями и не мог поверить, что брат попытается еще что-нибудь у меня вытянуть. Но я все равно вспотел. Он спросил, как у меня дела, и я пустился в рассказ про своих иждивенцев и все такое. Я рассказал про овсянку, кокаин, рыбные консервы, самоубийства, ограбления банков и про то, что мне не по карману кино и кафе. Сказал, что у меня дырка в ботинке. Рассказал про выплаты бывшей жене, которые все тянутся и тянутся. Он, конечно, все это знал. Знал все, что я ему рассказывал. Но все равно посочувствовал. Я продолжал говорить. Звонок-то за его счет. Но пока он говорил, я начал думать: «Как ты будешь платить за этот звонок, Билли?» И тут до меня дошло, что платить буду я. Вопрос нескольких минут или секунд, пока все выяснится.

Я посмотрел в окно. Небо было синее, на нем висели белые облака. Какие-то птицы сидели на телефонном проводе. Я вытер лицо рукавом. Я не знал, что еще сказать. Поэтому вдруг замолчал и просто уставился в окно на горы и стал ждать. И тогда брат сказал:

– Я бы лучше умер, чем стал бы тебя просить, но…

Когда он это сказал, у меня сердце эдак упало. А потом он все-таки попросил.

На этот раз тысячу. Тысячу! Он был еще в худшем положении, чем в прошлый раз. Он привел кое-какие детали. Коллекторы стучатся в дверь – в дверь, сказал он, – и окна дребезжат, дом трясется, когда они колотят кулаками. Бам, бам, бам, говорил он. От них некуда скрыться. Его вот-вот выселят из дома.

– Помоги мне, брат, – сказал он.

Где я возьму тысячу долларов? Я крепко сжал трубку, отвернулся от окна и сказал:

– Но ты мне еще прошлый долг не вернул. Как же так?

– Не вернул? – удивился он. – Наверное, думал, что вернул. Я хотел вернуть. Как перед Богом, я пытался.

– Ты должен был отдать эти деньги матери, – сказал я. – Но не отдал. Мне пришлось слать ей деньги каждый месяц, как обычно. Билли, этому нет конца. Понимаешь, у меня выходит шаг вперед, два шага назад. Я иду ко дну. Вы все идете ко дну и тянете меня за собой.

– Я отдал ей частично, – сказал он. – Правда, отдал немного, – сказал он. – Просто чтобы ты знал, я отдал ей кое-что.

– Она говорит, ты дал ей пятьдесят долларов, и все.

– Нет, – сказал он, – я дал семьдесят пять. Она забыла про остальные двадцать пять. Я как-то зашел к ней днем и дал ей две десятки и пятерку. Наличными, а она просто забыла. У нее память уже не та. Слушай, – сказал он, – обещаю, на этот раз я тебя не подведу, Богом клянусь. Сложи, сколько я тебе еще должен, прибавь к той сумме, которую я сейчас прошу в долг, и я пришлю тебе чек. Мы обменяемся чеками. Продержи мой чек два месяца, больше я не прошу. Через два месяца я выберусь из этой ямы. Тогда ты получишь свои деньги. Первого июля, обещаю, не позже, на этот раз могу поклясться. Мы сейчас продаем участок земли, который Ирма-Джин получила в наследство от дяди. Считай, что уже продали. Сделка закрыта. Осталось уладить пару мелочей и подписать бумаги. Плюс у меня наклевывается работа. Это уже точно. Придется ездить по пятьдесят миль туда-обратно каждый день, но это не беда. Черт, да хоть двести пятьдесят, если надо, я буду только рад. Говорю тебе, через два месяца у меня будут деньги на счету. Я тебе все верну, до цента, к первому июля, можешь на это рассчитывать.

– Билли, я тебя люблю, – сказал я. – Но у меня тяжкий груз на плечах. Я нынче несу очень тяжкий груз, если ты не в курсе.

– Потому-то я тебя и не подведу, – сказал он. – Даю слово чести. Можешь на меня положиться, абсолютно точно. Обещаю, мой чек будет обеспечен через два месяца, не позже. Я прошу всего два месяца. Брат, я больше не знаю, к кому пойти. Ты моя последняя надежда.

Я это сделал, конечно. Как ни странно, у меня еще оставался кое-какой кредит в банке, так что я занял денег и послал брату. Наши чеки разминулись в пути. Я приколол его чек кнопкой к стене на кухне, рядом с календарем и фотографией сына под тем деревом. И стал ждать.

И продолжал ждать. Брат прислал письмо, в котором просил не класть чек на счет в изначально оговоренный день. Пожалуйста, подожди еще немного, вот что писал брат. Кое-что случилось. Обещанная работа сорвалась в последний момент. Это одно. А второе, тот участок, наследство его жены, так и не продали. В последний момент она передумала. Этой землей владели поколения ее предков. Что он может поделать? Это земля жены, а она не желает слушать доводы рассудка.

Примерно в это же время позвонила дочь и сказала, что кто-то вломился к ней в трейлер и обчистил его. Вынес все, что было. Когда она вернулась с работы после первой смены на консервном заводе, от мебели не осталось ни единой щепки. Даже присесть не на что. Кровать тоже украли. Ей с детьми придется спать на полу, как цыганам, сказала она.

– А этот, как его, где был в то время? – спросил я.

Она сказала, что днем он ходил искать работу. Но ей сдается, что он был с друзьями. Вообще-то, она не знает, где он был во время кражи, да и где он сейчас – тоже не знает.

– Надеюсь, что на дне реки, – сказала она.

Дети во время кражи были у няни. Но в любом случае, сказала дочь, если я одолжу ей денег, чтобы купить кое-какую подержанную мебель, она вернет мне с первой зарплаты. Если я дам ей денег до конца недели – может, переведу по телеграфу, – она сможет купить самое необходимое.

– Они нарушили мое личное пространство, – сказала она. – Такое чувство, что меня изнасиловали.

Сын написал из Нью-Гэмпшира, что ему совершенно необходимо вернуться в Европу. Он писал, что это вопрос жизни и смерти. В конце летнего семестра он выпускается из колледжа, но ни дня не сможет пробыть в Америке после этого. В этом материалистическом обществе он просто больше не может. Здесь, в США, люди любой разговор переводят на деньги, а его от этого тошнит. Он не яппи и не хочет быть яппи. Это не для него. Он от меня отстанет, писал он, если я одолжу ему денег в последний раз – на билет до Германии.

Бывшая жена ничего не писала. Незачем было. Мы оба знали, как обстоят дела.

Мать написала, что вынуждена обходиться без компрессионных чулок и не может покрасить волосы. Она думала, что в этом году сможет отложить немного денег на черный день, но не вышло. Видно, не судьба. «Как ты там? – хотела знать она. – Как все остальные? Надеюсь, у тебя все хорошо».

Я отправил по почте новые чеки. Затаил дыхание и стал ждать.

Пока я ждал, мне как-то ночью приснился сон. Два сна, если точнее. Приснились в одну ночь. В первом сне мой отец снова был жив и катал меня на плечах. Я был мал, лет пяти-шести. «Забирайся», – сказал он, взял меня за руки и усадил на плечи. Я оказался высоко над землей, но не испугался. Он меня держал. Мы держались друг за друга. Потом он пошел по тротуару. Я убрал руки с его плеч и обхватил его лоб. «Не лохмать меня, – сказал он. – Можешь отпустить руки, – сказал он, – я тебя держу. Не упадешь». Когда он это сказал, я почувствовал, как крепко он сжимает мои лодыжки. Тогда я и вправду отпустил. Разжал пальцы и вытянул руки в стороны. Так и держал для равновесия. Отец шел, а я ехал у него на плечах. Я воображал, что он слон. Не знаю, куда мы направлялись. Может, в магазин или в парк, чтобы отец покатал меня на качелях.

Тут я проснулся, встал с кровати и сходил в туалет. Начинало светать, и до подъема оставался только час или около того. Я подумал – может, сварить кофе и одеться. Но потом решил снова лечь. Впрочем, спать я не собирался. Думал просто полежать немного, закинув руки за голову и глядя, как светлеет за окном, и, может, подумать немного об отце, ведь я давно о нем не думал. Он просто исчез из моей жизни – что во сне, что наяву. В общем, я опять лег. Но кажется, не прошло и минуты, как я снова уснул, и тогда мне приснился другой сон. С моей бывшей женой, хотя во сне она не была бывшей. Она все еще была моей женой. Мои дети тоже там были. Еще маленькие. Они ели картофельные чипсы. Во сне мне казалось, что я чую запах чипсов и слышу их хруст. Мы сидели на одеяле у какой-то воды. Во сне мне было хорошо и спокойно. А потом я вдруг очутился среди каких-то людей, я их не знал, и вдруг я уже выбивал ногой стекло в машине сына и грозился его убить, как однажды было на самом деле. Он сидел в машине, когда мой ботинок пробил стекло. Тут я распахнул глаза и проснулся. Звонил будильник. Я протянул руку, нажал на кнопку и полежал еще с колотящимся сердцем. Во втором сне кто-то предложил мне виски, и я выпил. Выпить этот виски во сне было страшнее всего. Хуже этого ничего не могло случиться. Это было дно. По сравнению с этим все остальное – сущие пустяки. Я полежал еще минутку, пытаясь успокоиться. Потом встал.

Я сварил кофе и сел за кухонный стол у окна. Водил чашкой по столу, чертя небольшие круги, и снова всерьез задумался об Австралии. И вдруг подумал о том, как, должно быть, прозвучали для родных мои угрозы уехать в Австралию. Сперва, наверное, их это потрясло и даже немного напугало. Потом, поскольку они меня знали, наверняка начали смеяться. Теперь, думая об их смехе, я и сам не мог не рассмеяться. Ха-ха-ха. Именно эти слоги я произнес, сидя за столом – ха-ха-ха, – словно только из книг знал, что такое смех.

И что, интересно, я планировал делать в Австралии? Правду сказать, я не собирался туда ехать, точно так же как не поехал бы в Тимбукту, на Луну или на Северный полюс. Я не хотел в Австралию, будь она неладна. Но стоило мне это понять, стоило понять, что я туда не поеду – да и вообще никуда, – как мне стало лучше. Я раскурил еще одну сигарету и подлил себе кофе. Молока для кофе не было, но это не страшно. Попью кофе без молока один день, не умру. Вскоре я упаковал ланч, наполнил термос и положил термос в судок. Потом вышел на улицу.

Было прекрасное утро. Солнце лежало на горах позади города, и стая птиц перелетала с одного края долины на другой. Я не стал запирать дверь. Я помнил, что случилось с дочерью, но решил, что у меня все равно нечего красть. В доме нет ничего такого, без чего я не мог бы обойтись. Есть телевизор, но меня от него уже тошнит. Если бы в дом залезли воры и унесли телевизор, я бы только обрадовался.

Я чувствовал себя неплохо, несмотря на все, и решил пойти на работу пешком. Идти не так уж далеко, и время есть. Сэкономлю немного бензина, конечно, но это не главное. В конце концов, на дворе лето, и не заметишь, как оно пролетит. В голову сама пролезла мысль, что летом у всех все должно наладиться.

Я зашагал вдоль дороги и тут почему-то стал думать о сыне. Пожелал ему всего хорошего, где бы он ни был. Если он уже добрался до Германии – а к этому времени должен был, – я надеялся, что он счастлив. Он еще не написал, не дал своего адреса, но я был уверен, что скоро получу от него весточку. И дочь моя, храни ее Господь. Надеюсь, у нее все в порядке. Я решил вечером написать ей, что болею душой за нее. Моя мать жива и более-менее здорова, и я думал о том, что и тут мне повезло. Если ничего не случится, она будет со мной еще несколько лет.

Пели птицы, по шоссе проносились машины. Тебе тоже удачи, брат, подумал я. Надеюсь, и на твоей улице будет праздник. Отдашь, когда сможешь. И моя бывшая жена, женщина, которую я когда-то так любил. Она тоже жива – и здорова, во всяком случае насколько я знал. Я желал ей счастья. В конечном счете, решил я, все могло быть гораздо хуже. Сейчас, конечно, всем нелегко. В последнее время никому не везло, вот и все. Но скоро все должно измениться. Может, осенью дела пойдут на лад. Есть на что надеяться.

Я все шагал. Потом начал насвистывать. Я счел, что имею право свистеть, если хочу. Я махал руками на ходу. Но судок все время перевешивал. Там были сэндвичи, яблоко и печенье, не говоря уже о термосе. Я остановился перед «Смитти», старым кафе, у которого стоянка посыпана гравием, а окна заколочены досками. Сколько я помнил, тут всегда было так.

Я решил на минутку поставить судок. Так и сделал, а потом поднял руки – поднял их на уровень плеч. И стоял так, как дурак, когда кто-то вдруг загудел и съехал с шоссе на стоянку. Я подобрал судок и подошел к машине. За рулем оказался знакомый – парень с работы по имени Джордж.

Он потянулся и открыл дверцу со стороны пассажира.

– Залезай, друг, – сказал он.

– Привет, Джордж, – сказал я.

Я сел, закрыл дверцу, и машина помчалась, стреляя гравием из-под колес.

– Я тебя видел, – сказал Джордж. – Ага, видел. Ты тренируешься для чего-то, но я не знаю, для чего. – Он посмотрел на меня, потом снова на дорогу. Ехал он быстро. – Ты всегда ходишь по дороге, выставив руки вот эдак?

Он рассмеялся – ха-ха-ха – и нажал на газ.

– Иногда, – сказал я. – Как когда, наверное. Вообще-то, я стоял, – сказал я.

Я закурил и откинулся на сиденье.

– Ну и что новенького? – сказал Джордж. Сунул в рот сигару, но не зажег.

– Ничего, – сказал я. – А у тебя что новенького?

Джордж пожал плечами. Потом ухмыльнулся. Теперь он ехал очень быстро. Ветер хлестал машину и свистел за окнами. Джордж газовал так, будто мы опаздывали на работу. Но мы не опаздывали. У нас было полно времени, я ему так и сказал.

Однако он разогнался еще сильнее. Мы проскочили поворот и полетели дальше. Мы неслись вперед, прямо к горам. Джордж вынул сигару изо рта и сунул в нагрудный карман рубашки.

– Я занял денег и капитально отремонтировал эту малышку, – сказал он.

Потом сказал, что хочет мне кое-что показать. Он газанул и выжал из машины все, что мог. Я пристегнулся ремнем и вцепился в сиденье.

– Давай, Джордж, – сказал я. – Чего ты ждешь?

И тут мы по-настоящему полетели. Ветер завывал за окнами. Джордж утопил педаль газа в пол, и мы понеслись. Мы летели по дороге в большой машине Джорджа, за которую еще не было заплачено.

Перевод Т. Боровиковой

Птицы в пироге[50]

Вечером я сидел у себя в комнате и вдруг услышал что-то в коридоре. Я оторвался от работы и увидел, как под дверь скользнул конверт. Он был толстый, но не настолько, чтобы не пролезть под дверь. На конверте стояло мое имя, а внутри оказалось письмо, якобы написанное моей женой. Я говорю «якобы», потому что, хотя заключенные в нем жалобы могли исходить только от человека, который двадцать три года наблюдал за мной изо дня в день и знал все подробности моей личной жизни, обвинения были вопиюще нелепыми и абсолютно не соответствовали характеру моей жены. Однако самое главное – письмо было написано не ее почерком. Но если это был не ее почерк, тогда чей же?

Теперь мне жаль, что я не сохранил это письмо и не могу воспроизвести его здесь целиком, вплоть до последней запятой, до последнего неумолимого восклицательного знака. Я говорю сейчас о тоне, а не о содержании. Но, как это ни грустно, я его не сохранил. Я его потерял или засунул куда-то. Потом, уже после печальных событий, о которых я хочу рассказать, я убирал со стола и, должно быть, ненароком выбросил его – что совершенно на меня не похоже, так как обычно я никогда ничего не выбрасываю.

Впрочем, это не слишком важно, потому что у меня хорошая память. Я помню каждое прочитанное слово. Еще в школе я часто получал призы, поскольку отлично запоминал имена и даты – изобретения, битвы, договоры, союзы и тому подобное. На проверках фактических знаний я всегда набирал максимум очков, и позже – как говорится, «в реальном мире» – моя память не раз выручала меня в трудных ситуациях. Если вы спросите меня, например, о Тридентском соборе, или Утрехтском договоре, или о завоеваниях Карфагена, стертого римлянами с лица земли после поражения Ганнибала (римские воины даже засыпали солью место, где стоял город, чтобы Карфаген нельзя было восстановить), я отвечу вам хоть сейчас. Если кто-нибудь захочет услышать о Семилетней, Тридцатилетней или Столетней войне или, допустим, о Первой Силезской, я расскажу ему о них с величайшей легкостью и удовольствием. Спросите у меня что угодно о татарах, о Ватикане в эпоху Возрождения или о расцвете и упадке Османской империи. О Фермопилах, Шайло или пулемете «максим». Пожалуйста! Сражение при Танненберге? Нет ничего проще – для меня это все равно что вспомнить детский стишок о пироге с птицами. «Много, много птичек запекли в пирог…»[51] При Азенкуре верх взяли английские лучники. А вот вам еще кое-что. Все знают о битве при Лепанто – последнем великом морском сражении на галерах с рабами. Эта битва произошла в 1571 году на востоке Средиземного моря – объединенный флот христианских стран Европы обратил в бегство арабские орды под командованием нечестивого Али Муэдзин-заде, который любил собственноручно отрезать носы ожидающим казни пленникам. Но помнит ли кто-нибудь, что в этом бою участвовал Сервантес и что ему отрубили там левую руку? Или еще. Совместные потери французов и русских за один день Бородинской битвы составили семьдесят пять тысяч человек – столько народу погибло бы, если бы через каждые три минуты с рассвета до заката терпели крушение полные пассажиров аэробусы. Кутузов с армией отступил к Москве. Наполеон перевел дух, заново построил войска и двинулся следом. Он вошел в Москву и оставался там целый месяц, но Кутузов обманул его расчеты и не явился спасать столицу. Русский главнокомандующий ждал снега и льда, которые должны были прогнать Наполеона обратно во Францию.

Факты застревают у меня в голове. Я все помню. И если я говорю, что могу восстановить это письмо – ту его часть, которую я прочел, с обвинениями в мой адрес, – то я отвечаю за свои слова.

К примеру, начиналось письмо так:

Милый,

дела идут неважно. Честно говоря, плохо идут. И чем дальше, тем хуже. Ты знаешь, о чем я. Мы с тобой дошли до последней черты. У нас все кончено. И все же мне хочется, чтобы мы могли это обсудить.

Много воды утекло с тех пор, как мы разговаривали в последний раз. Я имею в виду, по-настоящему. Даже после свадьбы мы с тобой говорили и говорили, обмениваясь новостями и мыслями. Когда дети были маленькие, и даже потом, когда они подросли, мы все-таки находили время для разговоров. Конечно, тогда нам было труднее, но мы все равно умудрялись его находить. Мы его создавали. Нам приходилось ждать, пока дети заснут, а бывало, что они играли на улице или сидели с нянькой. Так или иначе, но мы выкручивались. Иногда мы нанимали няньку специально для того, чтобы нам можно было поговорить. Порой мы говорили целую ночь, до самого рассвета. Что ж. Всякое бывает, я знаю. Все меняется. У Билла возникли трудности с полицией, а Линда обнаружила, что беременна, и т. д. Нашей спокойной жизни вместе пришел конец. А еще у тебя постепенно прибавлялось обязанностей. Твоя работа начала отнимать больше времени, в ущерб нашему общению. Потом, когда дети покинули дом, нам опять стало легче. Мы снова принадлежали друг другу, только говорить нам было уже почти не о чем. «Такое случается», – говорят умные люди. И они правы. Случается. Но это случилось с нами. Как бы то ни было, я никого не виню. Никого. Это письмо не о том. Я хочу поговорить о нас. Хочу поговорить о том, что происходит теперь. Видишь ли, настало время признать, что случилось невозможное. Признать поражение. И просить пощады. Потому что…

Я дочитал до этого места и остановился. Что-то было не так. Что-то было неладно в Датском королевстве. Моя жена могла и вправду испытывать чувства, выраженные в письме. (Возможно, так оно и было. Скажем так: допустим, что эти чувства и впрямь были ее чувствами.) Но почерк не был ее почерком. Уж кому и знать это, как не мне. В том, что касается ее почерка, я считаю себя специалистом. Однако если это был не ее почерк, то кто же, скажите на милость, мог написать эти строки?

Тут я должен немного рассказать о нас и о нашей жизни здесь. В то время, о котором я пишу, мы жили в домике, снятом на лето. Я только что оправился от болезни, помешавшей мне закончить большинство дел, намеченных на весну. С трех сторон нас окружали луга, березовые рощи и низкие покатые холмы – «панорама», как назвал это агент из бюро по аренде недвижимости, когда мы с ним беседовали по телефону. Перед домом была заросшая высокой травой лужайка (я хотел ее покосить, да так и не собрался) и длинная, усыпанная гравием подъездная дорожка, выходящая на шоссе. Вдали, за шоссе, синели горные пики. Это тоже была «панорама» – вид, который можно оценить лишь на расстоянии.

Здесь, в глуши, у моей жены не было подруг, и никто не приезжал к нам в гости. Откровенно говоря, я радовался уединению. Но она была женщиной, привыкшей иметь друзей, привыкшей к общению с продавцами и посыльными. А здесь мы словно опять вернулись в прошлое и могли рассчитывать только на себя. Когда-то дом в глухом местечке был нашей мечтой – мы были бы счастливы провести лето таким образом. Теперь я понимаю, что это была не слишком хорошая идея. Вовсе нет.

Наши дети, сын и дочь, уже давно нас покинули. Время от времени от кого-нибудь из них приходило письмо. А совсем изредка, этак раз в год (скажем, на праздник), один из них мог и позвонить – за наш счет, естественно, но жена и не думала против этого возражать. Это внешнее равнодушие с их стороны было, я полагаю, главной причиной грусти и недовольства моей жены – недовольства, которое, должен признать, я смутно чувствовал еще до того, как мы перебрались за город. В любом случае очутиться в таком диком краю после стольких лет жизни рядом с торговым пассажем и автобусной остановкой, не говоря уже о такси, которое можно в любой момент вызвать по телефону, – наверное, это было для нее тяжело, очень тяжело. Думаю, ее упадок, как выразился бы историк, был ускорен нашим переездом за город. Думаю, после этого у нее в голове и соскочила какая-то пружинка. Конечно, я сужу задним числом, когда легко подтверждать очевидное.

Не знаю, что мне еще сказать насчет этой загадки с почерком. Что я могу добавить, чтобы мои подозрения не звучали совсем уж неправдоподобно? Мы были в доме одни. Никого больше – во всяком случае, насколько я знал, – там не было, и, следовательно, никто больше не мог написать это письмо. И однако я по сей день убежден, что страницы этого письма были исписаны не ее рукой. В конце концов, я хорошо изучил почерк моей жены еще в те годы, когда она не была моей женой. В те далекие времена, которые можно назвать нашей доисторической эпохой, – когда она еще девочкой ходила на уроки в серо-белой школьной форме. Она писала мне письма каждый день, когда была в отъезде, а она провела в отъезде два года, не считая праздников и летних каникул. В общем и целом, за все время нашего знакомства, по моей оценке (и весьма скромной оценке, между прочим), с учетом периодов нашей разлуки и моих недолгих отсутствий – когда я уезжал по делам или лежал в больнице, и т. д., и т. п., – так вот, как я сказал, по моей оценке я получил от тысячи семисот до тысячи восьмисот пятидесяти писем, написанных ее рукой, не считая сотен, если не тысяч, рядовых записок («По дороге домой прихвати, пожалуйста, вещи из химчистки и немного макарон со шпинатом из „Корти брос“»). Я узнал бы ее почерк в любом уголке земного шара. Дайте мне пояснить. Я уверен: будь я, скажем, в Яффе или в Марракеше и подними там на базаре записку, написанную моей женой, я тут же опознал бы ее по почерку. Даже по одному-единственному слову. Возьмем, например, хотя бы это слово – «поговорить». Да она просто никогда не написала бы его так, как в этом письме! Однако же я первый готов признать, что понятия не имею, чей это был почерк, если не ее.

Вдобавок моя жена никогда не подчеркивала слова для выразительности. Никогда. Я не помню ни одного раза, когда бы она это сделала, – ни разу за всю нашу совместную жизнь, не говоря уж о письмах, которые я получал от нее до свадьбы. Пожалуй, справедливо будет заметить, что это могло бы случиться с каждым. То есть каждый мог бы оказаться в ситуации абсолютно нетипичной, и под давлением обстоятельств сделать нечто совершенно ему не свойственное, и провести черту, одну только черту, под словом или, возможно, даже под целым предложением.

Я даже зашел бы еще дальше и сказал, что каждое слово в этом крайне сомнительном письме (хотя я так и не прочел его целиком и не прочту, поскольку никак не могу найти) насквозь лживо. Под словом «лживо» я не обязательно подразумеваю «противоречит истине». Возможно, в самих обвинениях и есть доля правды. Я не хочу лукавить. Не хочу выглядеть малодушным – моя роль в том, что случилось, и так незавидна. Нет. Но все, что я хочу сказать, сводится вот к чему: если чувства, выраженные в письме, действительно могла бы испытывать моя жена, если даже они и содержат часть правды – и в этом смысле, так сказать, легитимны, – то направленные против меня обвинения ослаблены, если не вовсе подорваны, даже дискредитированы тем, что письмо написала не она. А если я все же ошибаюсь, тогда тем, что она написала его не своим почерком! Именно такая уклончивость и заставляет людей жаждать фактов. И кое-какие факты, разумеется, есть.

В тот вечер, о котором идет речь, мы поужинали в относительном молчании, но без напряженности, как у нас повелось уже давно. Время от времени я поднимал взгляд и улыбался через стол, чтобы выразить благодарность за прекрасную еду – лосося на пару, свежую спаржу, плов с миндалем. В другой комнате тихо играло радио. Передавали маленькую сюиту Пуленка[52], которую я впервые услышал в записи пять лет тому назад, – это было в квартире на авеню Ван-Несс в Сан-Франциско во время грозы.

Когда мы покончили с ужином и перешли к кофе с десертом, жена сказала нечто, удивившее меня.

– Ты собираешься провести сегодняшний вечер у себя в комнате? – спросила она.

– Да, – ответил я. – А в чем дело?

– Я просто хотела знать. – Она взяла чашку и отхлебнула кофе. Но она прятала глаза, хотя я пытался поймать ее взгляд.

Ты собираешься провести сегодняшний вечер у себя в комнате? Этот вопрос был совершенно не в ее духе. Теперь мне непонятно, отчего я тогда же не попытался выяснить все до конца. Кому, как не ей, знать мои привычки! Но думаю, она уже тогда все решила. Думаю, она говорила одно, а на уме у нее было другое.

– Конечно, я проведу сегодняшний вечер у себя в комнате, – повторил я, возможно, слегка нетерпеливо.

Она ничего больше не сказала, и я тоже. Я допил кофе и откашлялся. Она подняла глаза и на мгновение встретилась со мной взглядом. Потом кивнула, словно мы на чем-то сошлись (но ничего подобного, конечно, не было). Встала и начала убирать со стола.

У меня возникло такое чувство, будто ужин кончился на неудовлетворительной ноте. Не хватало чего-то еще – может быть, нескольких слов, – чтобы закруглить разговор и снова вернуть жизнь в нормальное русло.

– Туман сгущается, – сказал я.

– Правда? Я не заметила, – сказала она.

Она протерла кухонным полотенцем окошко над раковиной и выглянула наружу. С минуту она ничего не говорила. Потом сказала – снова загадочно, или так мне кажется теперь:

– Ты прав. Да, там ничего не видно. Сплошная мгла.

Вот и все, что она сказала. Потом опустила глаза и принялась мыть посуду.

Я еще немного посидел за столом, а затем сказал:

– Пожалуй, пойду к себе.

Она вынула руки из воды и оперлась о раковину. Я думал, она скажет пару слов, чтобы приободрить меня, перед тем как я продолжу работу, но нет. Она молчала как рыба. Словно ждала, когда я покину кухню, чтобы оставить ее наедине с ее мыслями.

Помните – когда под дверь подсунули письмо, я работал. Я прочел достаточно, чтобы поставить под сомнение почерк и задаться вопросом, как жена могла хлопотать где-то по дому и одновременно с этим писать мне письмо. Прежде чем продолжить чтение, я встал, подошел к двери, отпер ее и выглянул в коридор.

В этой части дома было темно. Но, осторожно высунув голову, я увидел свет, падающий из гостиной в другом конце коридора. Как обычно, тихо играло радио. Почему я медлил? Если не считать тумана, нынешний вечер был очень похож на все остальные, проведенные нами в этом доме. Но сегодня здесь словно происходило что-то еще. В этот миг я обнаружил, что боюсь – боюсь, вы можете мне поверить, в собственном доме! – пройти по коридору и самолично убедиться, что все в порядке. Или, если что-нибудь не в порядке, если моя жена и вправду испытывала – как бы это сказать? – трудности какого-то рода, не лучше ли было попытаться принять меры прежде, чем дело зайдет слишком далеко, и не тратить время на это дурацкое занятие – читать ее слова, написанные чужим почерком?

Но я не стал ничего выяснять. Возможно, я хотел избежать лобовой атаки. Как бы то ни было, я убрал голову, закрыл и запер дверь, а потом вернулся к письму. Но теперь я был раздражен тем, что вечер уходит на эти глупые и непостижимые события. Мне стало не по себе (только этими словами можно описать мое состояние). Едва ли не с омерзением взялся я за письмо, якобы написанное моей женой, и снова начал читать.

Настало время, когда нам – нам, мне и тебе, – пора выложить на стол все свои карты. Ты и я. Ланселот и Гиневра. Абеляр и Элоиза. Троил и Крессида. Пирам и Фисба. Дж. Дж. и Нора Барнакл, и т. п. Ты знаешь, о чем я говорю, милый. Мы вместе прошли через многое – в нашей жизни были разные трудности, были хвори и выздоровление, желудочные расстройства, проблемы с ушами и глазами, с носом и горлом, плохое и хорошее. А теперь? Что ж, я не знаю, что мне еще сказать теперь, кроме правды: я не могу сделать дальше ни шагу.

На этом месте я бросил письмо и опять направился к двери, решив разобраться с этим раз и навсегда. Я хотел отчета, и немедленно. Думаю, я был в ярости. Но в этот момент, открыв дверь, я услышал в гостиной тихое, неразборчивое бормотание. Как будто кто-то пытался сообщить что-то по телефону, и этот кто-то предпринимал усилия для того, чтобы его не подслушали. Потом я услышал, как положили трубку. И конец. Потом все стало как прежде – негромко играло радио, а в остальном в доме царила тишина. Но только что я слышал голос.

Мой гнев сменился паникой. Я смотрел в коридор, и мой страх рос. Все было так же, как прежде, – в гостиной горел свет, тихо играло радио. Я сделал несколько шагов и прислушался. Я надеялся услышать ритмичное, умиротворяющее постукивание ее вязальных спиц или шорох переворачиваемой страницы – напрасно. Я сделал несколько шагов по направлению к гостиной и тут – что мне сказать? – вдруг утратил мужество, а может быть, любопытство. Именно в этот миг я услышал, как осторожно повернули дверную ручку; а после этого раздался звук, который ни с чем нельзя спутать, – звук тихо открывшейся и закрывшейся двери.

У меня возникло сильное желание быстро пройти по коридору в гостиную и покончить со всем этим раз и навсегда. Но я не хотел действовать импульсивно и, возможно, дискредитировать себя. Я не импульсивен, так что я решил выждать. Но в доме определенно что-то происходило – творилось что-то необычное, я был в этом уверен, – и, конечно, мой долг состоял в том, чтобы ради своего собственного душевного спокойствия, не говоря уж о предотвращении возможной угрозы благополучию моей жены, предпринять какие-то действия. Но я этого не сделал. Не мог. Момент был подходящий, но я мешкал. И вдруг оказалось, что для решительных поступков уже слишком поздно. Момент пришел и ушел, и его было не вернуть. Вот так же промедлил Дарий в битве при Гранике – он не начал действовать вовремя и упустил свой шанс, а Александр Македонский окружил его со всех сторон и задал ему жесточайшую трепку.

Я вернулся обратно к себе и закрыл дверь. Но сердце у меня колотилось как бешеное. Я сел в кресло и, дрожа, снова поднял исписанные листы.

Но тут случилась странная вещь. Вместо того чтобы читать письмо подряд, с начала до конца, или хотя бы продолжить чтение с того места, на котором я остановился раньше, я принялся выбирать листы наобум и, поднося их к настольной лампе, выхватывать из текста то одну строчку, то другую. Это позволило мне комбинировать выдвинутые против меня претензии, пока весь обвинительный акт (а это был именно он) не принял совершенно иного характера – более терпимого, ибо вместе с утратой хронологии он лишился и части своей силы.

Но довольно об этом. Таким путем, урывками, переходя от страницы к странице – строчка тут, строчка там, – я прочел следующее, что при иных обстоятельствах могло бы служить чем-то вроде пунктирного резюме:

…погружаясь еще дальше в… мелочь, конечно, однако… вся ванная в тальке, включая стены и плинтусы… в своей скорлупе… не говоря уж о психиатрической клинике… пока наконец… уравновешенный взгляд… могила. Твоя «работа»… Господи! Дай мне вздохнуть… ни разу, ни даже… Об этом больше ни слова! Дети… но главное, что… не говоря уж об одиночестве… Господи ты боже мой! В самом деле! Я имею в виду…

На этом месте я ясно услышал, как закрылась парадная дверь. Уронив исписанные страницы на стол, я поспешил в гостиную. Мне не понадобилось много времени, чтобы убедиться, что жены в доме нет (дом у нас маленький – всего на две спальни, одну из которых мы называем моей комнатой или, в отдельных случаях, моим кабинетом). Но отметим одно важное обстоятельство: по всему дому горел свет.

За окнами белел густой туман, до того плотный, что я едва различал подъездную дорожку. Фонарь на веранде горел, и там же, на веранде, стоял чемодан. Это был чемодан моей жены – тот самый, в котором она привезла сюда свои вещи, когда мы переезжали. Что, в конце концов, происходит? Я открыл дверь. Внезапно – я не знаю, как еще рассказать об этом, и рассказываю, как оно было, – из тумана выступила лошадь, а мгновением позже, когда я, изумленный, смотрел на нее, появилась вторая. Эти лошади паслись у нас во дворе. Рядом с одной из лошадей я увидел свою жену и окликнул ее по имени.

– Выйди сюда, – сказала она. – Посмотри. С ума сойти можно, правда?

Она стояла рядом с этой большой лошадью и похлопывала ее по боку. Она была одета в свой лучший костюм, на ней были туфли на каблуке и шляпка (в последний раз я видел ее в шляпке три года назад, на похоронах ее матери). Потом она шагнула вперед и уткнулась лицом в гриву лошади.

– Откуда ты взялась, подружка? – сказала она. – Откуда ты взялась, прелесть? – И после этого, у меня на глазах, заплакала ей в гриву.

– Ну-ну, – сказал я и стал спускаться по лестнице.

Я подошел и тоже похлопал лошадь, а потом коснулся плеча жены. Она отпрянула. Лошадь всхрапнула, на несколько секунд подняла голову, затем снова принялась щипать траву.

– В чем дело? – спросил я у жены. – Ради всего святого, объясни, что случилось!

Она не ответила. Лошадь переместилась на несколько шагов, но продолжала рвать и жевать траву. Вторая лошадь тоже ела траву. Моя жена передвинулась вместе с лошадью, держась за ее гриву. Я положил лошади на шею свою ладонь и почувствовал, как по руке до плеча прошла волна силы. Я содрогнулся. Моя жена по-прежнему плакала. Я чувствовал свою беспомощность, но был, кроме того, еще и испуган.

– Можешь ты сказать мне, что стряслось? – спросил я. – Зачем ты так оделась? А что делает на веранде твой чемодан? Откуда взялись эти лошади? Ради бога, объясни наконец, что здесь происходит!

Жена стала что-то тихонько напевать лошади. Напевать! Потом остановилась и сказала:

– Ты ведь не прочел мое письмо? Может, и просмотрел, но не прочел. Признайся!

– Нет, прочел, – сказал я. Конечно, я лгал, но это была невинная ложь. Частичная неправда. Но кто без греха, пусть первый бросит в меня камень. – Объясни же мне все-таки, что происходит, – повторил я.

Жена качнула головой из стороны в сторону. Зарылась лицом в темную, влажную лошадиную гриву. Я слышал, как лошадь хрустит травой: хрум, хрум, хрум. Затем она всхрапнула, втянув воздух через ноздри.

Жена заговорила:

– Была на свете девушка… ты слушаешь? И эта девушка ужасно любила своего парня. Она любила его больше, чем себя. Но парень… словом, он вырос. Не знаю, что с ним случилось. Во всяком случае, что-то. Он стал жестоким, пускай и не хотел этого, и он…

Остального я не расслышал, потому что как раз в этот момент из тумана появился автомобиль с включенными фарами и синей мигалкой на крыше. Вслед за ним, еще через минуту, подкатил пикап с прицепом – чем-то вроде лошадиного фургона, хотя туман мешал рассмотреть его как следует. Это могло быть что угодно, например большая передвижная печь. Первый автомобиль съехал с дороги прямо на лужайку и остановился. Пикап затормозил рядом с ним. Фары у обоих машин продолжали гореть, а моторы – работать, что усугубляло странность и даже жутковатость происходящего. Из пикапа вылез человек в ковбойской шляпе – наверное, фермер, подумал я. Он поднял воротник дубленки и свистнул лошадям. Потом из первого автомобиля выбрался крупный мужчина в плаще. Он был гораздо больше фермера и тоже в ковбойской шляпе. Но его плащ был расстегнут, и я увидел у него на поясе пистолет. По всей вероятности, это был помощник шерифа. Несмотря на все мое беспокойство, мне показался заслуживающим внимания тот факт, что оба приехавших были в шляпах. Я провел рукой по волосам и пожалел, что на мне самом нет шляпы.

– Я недавно звонила в полицию, – сказала моя жена. – Когда заметила лошадей. – Она немного помолчала, а потом сказала кое-что другое: – Зато теперь тебе не нужно будет подвозить меня в город. Я упомянула об этом в письме – в том письме, которое ты прочел. То есть написала, что меня надо будет подвезти в город. Но я могу поехать – по крайней мере, я так думаю – с одним из этих джентльменов. И не пытайся меня отговорить. Я заявляю, что мое решение бесповоротно. Посмотри на меня! – сказала она.

Я наблюдал, как они забирают лошадей. Помощник шерифа светил фонарем, а фермер заводил лошадь в фургон по маленькому пандусу. Я повернулся, чтобы посмотреть на эту женщину, которую больше не знал.

– Я ухожу от тебя, – сказала она. – Вот что происходит. Сегодня же я уезжаю в город. Буду жить сама по себе. Все это есть в письме, которое ты прочел. – Хотя, как я отмечал раньше, моя жена никогда не подчеркивала слов в своих письмах, сейчас она (осушив слезы) делала ударение практически на каждом слове.

– Какая муха тебя укусила? – услышал я собственный голос. Как будто бы я и сам не мог противостоять искушению выделять некоторые слова. – Зачем ты это делаешь?

Она покачала головой. Фермер уже загонял в фургон вторую лошадь – он резко посвистывал, хлопал в ладоши и покрикивал: «Но! Но, чтоб тебя! Пошла! А ну пошла!»

Полицейский подошел к нам с планшетом под мышкой. В руке он держал большой фонарь.

– Кто звонил? – спросил он.

– Я, – ответила жена.

Полицейский внимательно оглядел ее. Он посветил фонарем на ее высокие каблуки, а потом выше, до самой шляпки.

– Вы одеты так, будто уезжаете, – заметил он.

– Я ухожу от мужа, – сказала она.

Полицейский кивнул, словно понимал ее (но он не понимал, не мог!).

– Надеюсь, он не доставит вам неприятностей? – сказал он, сверкнув лучом фонаря мне в лицо и быстро проведя им вверх-вниз. – Вы же этого не сделаете, а?

– Нет, – сказал я. – Никаких неприятностей. Но я протес…

– Ладно, – оборвал меня полицейский. – Тогда хватит разговоров.

Фермер закрыл дверь своего фургона и запер ее на засов. Потом он подошел к нам по мокрой траве – я заметил, что она достает до самого верха его сапог.

– Спасибо, что позвонили, – сказал он. – Премного вам обязан. Уж больно густой туман. Если б они забрели на шоссе, могли бы устроить там бог знает что.

– Звонила эта леди, – сказал помощник шерифа. – Фрэнк, ей надо в город. Она уходит из дому. Не знаю, кто тут пострадавший, но уезжает она. – Тут он повернулся к моей жене. – А вы не передумаете? – спросил он.

Она качнула головой.

– Нет.

– Хорошо, – сказал полицейский. – Значит, с этим покончено. Слышишь, Фрэнк? Я не могу отвезти ее в город. Мне надо еще кое-куда заехать. Так ты можешь выручить ее и подбросить до города? Наверное, ей нужно на автобусную остановку или в гостиницу. Туда они обычно едут. Правильно? – спросил полицейский у моей жены. – Фрэнк должен знать, куда вы собираетесь.

– Он может высадить меня на автобусной остановке, – сказала жена. – Мой чемодан на веранде.

– Ну так как, Фрэнк? – спросил полицейский.

– Да можно бы, – сказал Фрэнк, снимая шляпу и надевая ее обратно. – Я-то с удовольствием. Только я не хочу ни во что впутываться.

– Нет-нет, что вы, – откликнулась жена. – Простите за беспокойство, но я сейчас немного… расстроена. Да, расстроена. Но когда я отсюда уеду, все сразу пройдет. Мне просто надо уехать подальше от этого ужасного места. Я только проверю для надежности, не забыла ли чего-нибудь. Чего-нибудь важного, – добавила она. Затем помедлила и сказала: – Это не так внезапно, как кажется. Все уже давно к этому шло. Мы ведь женаты много лет. Были и плохие времена, и хорошие. Всякие. Но сейчас настало время мне пожить одной. Да, настало. Вы понимаете, о чем я говорю, джентльмены?

Фрэнк снова снял шляпу и покрутил в руках, словно изучая поля. Потом опять надел ее. Полицейский произнес:

– Такие вещи случаются. Господь знает, что никто из нас не совершенен. Мы не созданы совершенными. Если где и есть ангелы, то разве на небе.

Моя жена направилась к дому, аккуратно шагая по мокрой лохматой траве на своих высоких каблуках. Она открыла парадную дверь и вошла внутрь. Я видел, как она движется за освещенными окнами, и мне пришла в голову одна мысль. «Возможно, больше я ее никогда не увижу». Вот что мелькнуло у меня в мозгу, и это ошеломило меня.

Фермер, помощник шерифа и я стояли в ожидании, ничего не говоря. Сырой туман плыл между нами и светом от их автомобилей. Я слышал, как лошади в фургоне переступают с ноги на ногу. Думаю, всем нам было неуютно. Но я, конечно, могу отвечать только за себя. Я не знаю, что они чувствовали. Может быть, они сталкивались с подобным каждую ночь – видели, как люди расходятся. Может, помощник шерифа часто такое видел. Но Фрэнк, фермер, стоял, не поднимая глаз. Он засунул руки в карманы, а потом вынул их снова. Попинал что-то в траве. Я сложил руки на груди и ждал, не зная, что будет дальше. Полицейский то выключал свой фонарь, то опять включал. Время он времени он поднимал фонарь и чиркал его лучом по туману. Одна из лошадей в фургоне заржала, а потом заржала и другая.

– В этом тумане ничего не разберешь, – сказал Фрэнк.

Я понял, что он просто хочет завязать разговор.

– Да, хуже не бывает, – откликнулся помощник шерифа. Потом посмотрел на меня. В этот раз он не стал светить мне в глаза, зато кое-что сказал. Он поинтересовался: – Почему она от вас уходит? Вы ее ударили или что? Проучили маленько, а?

– Я никогда ее не бил, – сказал я. – Ни разу за все время нашего брака. Несколько раз был повод, но я этого не делал. Она сама меня однажды ударила, – добавил я.

– Ну ладно, не начинайте, – сказал помощник шерифа. – Я не хочу сегодня слушать всякую чушь. Не говорите ничего, и ничего не будет. И не надо резких движений. Даже не думайте. Сегодня здесь никаких неприятностей не будет, верно?

Помощник шерифа с Фрэнком наблюдали за мной. Я видел, что Фрэнк смущен. Он достал кисет с бумагой и принялся сворачивать сигарету.

– Да, – сказал я. – Никаких неприятностей.

Жена вышла на веранду и взяла чемодан. У меня возникло чувство, что она не только окинула все последним взглядом, но и воспользовалась возможностью привести себя в порядок – наложить новую губную помаду и т. д. Полицейский светил ей под ноги, когда она спускалась по лестнице.

– Сюда, мадам, – сказал он. – Осторожней, там скользко.

– Ну вот, – сказал Фрэнк. – Давайте еще разок, для полной ясности. – Он опять снял шляпу и держал ее в руках. – Я отвожу вас в город и высаживаю на автобусной остановке. Но имейте в виду, я не хочу быть ни в чем замешанным. Вы понимаете, о чем я. – Он посмотрел на мою жену, а потом на меня.

– Правильно, – подтвердил помощник шерифа. – Тут я согласен. По статистике, домашняя ссора часто бывает самой потенциально опасной ситуацией, в которую может угодить посторонний, особенно защитник правопорядка. Но я думаю, наш случай будет счастливым исключением. Верно я говорю?

Жена посмотрела на меня и сказала:

– Наверно, я не стану тебя целовать. Нет, я не поцелую тебя на прощание. Я просто пожелаю тебе всего хорошего.

– Правильно, – сказал помощник шерифа. – Поцелуи – они бог знает до чего могут довести, верно? – Он хохотнул.

У меня было ощущение, будто они все ждут, что я что-то скажу. Но впервые в жизни я не находил слов. Потом я собрался с духом и сказал жене:

– В последний раз, когда ты надевала эту шляпку, на ней была вуаль, и я держал тебя под руку. Ты была в трауре по матери. И на тебе было темное платье, не то что сейчас. Но туфли были те же самые, на высоком каблуке, я помню. Не оставляй меня, пожалуйста, – попросил я. – Я не знаю, что буду делать.

– Я должна, – сказала она. – Это есть в письме – там про все написано. Остальное из области… не знаю. Тайн или предположений, наверно. В любом случае в письме нет ничего такого, о чем ты бы уже не знал. – Затем она повернулась к Фрэнку и сказала:

– Поедемте, Фрэнк. Я ведь могу звать вас Фрэнком, да?

– Зовите его как хотите, – сказал помощник шерифа, – главное, чтоб не забыли позвать к ужину. – Он снова хохотнул – сочно, добродушно.

– Да, – согласился Фрэнк, – конечно можете. Ну ладно. Тогда поехали, что ли. – Он взял у жены чемодан, подошел к своему пикапу и сунул чемодан в кабину. Потом обогнул пикап и открыл дверь со стороны пассажирского места.

– Я напишу, когда устроюсь, – сказала жена. – То есть думаю, что напишу. Но сначала надо заняться более важными вещами. А там посмотрим.

– Дело говорите, – одобрил помощник шерифа. – Не надо обрубать все концы сразу. Будь здоров, приятель, – сказал он мне. Потом пошел к своей машине и сел за руль.

Пикап с фургоном на прицепе сделал на лужайке медленный, широкий разворот. Одна из лошадей заржала. В последний раз я увидел свою жену, когда в кабине пикапа вспыхнула спичка и жена наклонилась к поданному фермером огоньку, чтобы прикурить от него. Она сложила ладони чашечкой вокруг руки со спичкой. Полицейский дождался, когда пикап с фургоном проедут мимо него, а потом лихо развернул машину – она скользила вбок по мокрой траве, пока колеса не поймали сцепление с гравием дорожки. Направившись к шоссе, он прогудел в рожок. Историки должны чаще использовать слова вроде «прогудеть», «просигналить» или «протрубить», особенно когда речь идет о серьезных моментах вроде окончания крупной битвы или какого-нибудь ужасного события, омрачившего будущее целой страны. Тогда слово «прогудеть» просто необходимо, оно как золото в бронзовом веке.

Здесь я хотел бы сказать, что именно в те мгновения, когда я стоял в тумане, глядя ей вслед, я вспомнил черно-белую фотографию своей жены со свадебным букетом в руках. Ей было восемнадцать лет – «еще совсем девчонка», как крикнула мне ее мать всего за месяц до свадьбы. За несколько минут до того, как ее сфотографировали, она вышла замуж. Она улыбается. Она только что перестала или только начинает смеяться. Как бы то ни было, ее рот чуть приоткрыт и она глядит в объектив с изумленно-счастливым выражением. Она на третьем месяце беременности, хотя этого на снимке, конечно, не видно. Но если она и беременна, что с того? Какая в этом беда? Разве не все в ту пору были беременны? Главное, что она счастлива. Я тоже был счастлив – я знаю, что был. Мы оба были счастливы. Меня на этой фотографии нет, но я хорошо помню, что был рядом – стоял всего в нескольких шагах от нее, принимая чьи-то поздравления. Моя жена знала латынь, и немецкий, и физику с химией, и историю, и Шекспира, и все остальное, чему учат в частных школах. Она знала, как правильно держать чашку. Еще она умела готовить и не робела в постели. Она была сокровищем.

Но я нашел эту фотографию, вместе с несколькими другими, дней через пять после того вечера с лошадьми, когда разбирал вещи, принадлежавшие моей жене, пытаясь решить, что можно выкинуть, а что лучше оставить. Я готовился к переезду и, поглядев с минуту на эту фотографию, выбросил ее в корзину. Я был безжалостен. Я сказал себе, что мне все равно. С какой стати я должен переживать?

Если я имею хоть малейшее понятие о человеческой природе – а я о ней, безусловно, кое-что знаю, – то моя жена не сможет жить без меня. Я знаю, что она ко мне вернется. И скоро. Пусть это будет скоро.

Нет, я ничего ни о чем не знаю и никогда не знал. Она ушла навсегда. Совсем. Я это чувствую. Ушла и никогда не вернется. Точка. Никогда. Больше я ее не увижу, разве что мы случайно столкнемся где-нибудь на улице.

Остается еще вопрос с почерком. Это загадка. Но вопрос с почерком – это, конечно, не так уж важно. Разве можно сравнить его по важности с последствиями того письма? Не самого письма, а вещей, которых я не могу забыть, – тех, которые были в письме. Нет, письмо – вовсе не самое главное, есть вещи гораздо важнее, чем какой-то почерк. Это «гораздо важнее» связано с более тонкими материями. Можно, например, сказать, что обрести жену значит обрести историю. И если это так, тогда я понимаю, что теперь я вне истории – как лошади и туман. Или вы могли бы сказать, что моя история меня оставила. Или что я вынужден жить дальше без истории. Или что истории теперь придется обходиться без меня – если только моя жена не будет писать еще письма или не расскажет чего-нибудь подруге, которая, допустим, ведет дневник. Тогда, через годы, кто-нибудь сможет оглянуться на это время и интерпретировать его согласно записям – его реплики и тирады, его умолчания и намеки. Вот когда я начинаю понимать, что автобиография – это история бедного человека. И что я прощаюсь с историей. Прощай, любимая.

Перевод В. Бабкова

Поручение[53]

Чехов. Вечером двадцать второго марта 1897 года он отправился ужинать со своим другом и конфидентом Алексеем Сувориным. Суворин был баснословно богатым книгоиздателем и газетным магнатом, реакционером, человеком из низов – его отец сражался рядовым в Бородинской битве. Дед Суворина, как и дед Чехова, был крепостным. Лишь это их и роднило – в обоих текла крестьянская кровь. В остальном – и по убеждениям, и по темпераментам – они совсем не сходились. И все же Суворин был одним из немногих близких друзей Чехова, и Чехов ценил его общество.

Разумеется, они выбрали лучший московский ресторан – «Эрмитаж», бывший особняк; на то, чтобы откушать там ужин из десяти перемен, включавший, конечно же, вина разных сортов, крепкие напитки и кофе, могло уйти несколько часов, а то и большая часть ночи. Одет Чехов был, как всегда, безукоризненно: черный фрак и жилет, всегдашнее пенсне. Выглядел он в этот вечер практически так, как выглядит на фотографиях того периода. Казался безмятежным, оживленным. Обменявшись рукопожатием с метрдотелем, он обвел взглядом огромную залу. Она была залита ярким светом роскошных люстр, за столами расположилась изысканно одетая публика. Вокруг сновали официанты. Чехов как раз уселся за столик напротив Суворина, как вдруг, совершенно внезапно, изо рта у него хлынула кровь. Суворин с помощью двух половых отвел его в уборную, где они попытались остановить кровотечение, прикладывая лед к горлу. Потом Суворин отвез Чехова к себе в гостиницу и велел приготовить ему постель в апартаментах, которые занимал. Позже, после еще одного горлового кровотечения, Чехов согласился, чтобы его перевезли в клинику, специализировавшуюся на лечении туберкулеза и других легочных инфекций. Когда Суворин навестил его там, Чехов извинился за случившийся третьего дня в ресторане «скандал», однако продолжал настаивать, что ничего серьезного ему не угрожает. «Больной, – записал Суворин в дневнике, – смеется и шутит по своему обыкновению, отхаркивая кровь в большой стакан».

Младшая сестра Мария навестила Чехова в лечебнице в конце марта. Погода стояла отвратительная, шел мокрый снег, повсюду громоздились покрытые настом сугробы. Мария с трудом нашла извозчика, чтобы доехать до места. Пока добралась, успела переволноваться и издергаться.

«Антон Павлович лежал на спине, – пишет Мария в своих воспоминаниях. – Ему запрещено было разговаривать. Поздоровавшись с ним, я, чтобы скрыть волнение, подошла к столу». Там, среди бутылок шампанского, банок икры и букетов от доброжелателей она увидела нечто, поразившее ее в самое сердце: карандашный рисунок, явно работы специалиста, изображавший легкие Чехова. Врачи часто делают такие наброски, чтобы показать больному, каково, на их взгляд, состояние дел. Легкие были прорисованы синим, но верхние доли закрашены красным. «Я поняла, что это значит», – пишет Мария.

Посетил больного и Лев Николаевич Толстой. Персонал лечебницы с благоговением взирал на величайшего русского писателя. Возможно, и вовсе самого знаменитого человека в России. Разумеется, ему разрешили пройти к Чехову, хотя «посторонних» к больному не допускали. Врачи и сиделки трепетали от подобострастия, провожая бородатого сурового старика в палату. Толстой был невысокого мнения о пьесах Чехова (считал их чересчур статичными и недостаточно нравоучительными. «А куда с вашими героями дойдешь? – спросил он Чехова однажды. – С дивана, где они лежат, – до чулана и обратно?»), однако ему нравились чеховские рассказы. А кроме того, он попросту любил Антона Павловича как человека. Он как-то раз сказал Горькому: «Ах, какой милый, прекрасный человек: скромный, тихий, точно барышня! И ходит, как барышня. Просто – чудесный!» А в дневнике Толстого (в те времена практически каждый вел дневник) есть запись: «Я очень рад, что люблю… Чехова».

Толстой размотал шерстяной шарф, снял медвежью шубу и опустился на стул у постели Чехова. То, что больному, принимавшему лекарства, запрещено было говорить, а уж тем более вести беседу, его не остановило. Чехову выпала роль зачарованного слушателя, пока граф развивал перед ним свои теории о бессмертии души. По поводу этого визита Чехов впоследствии написал: «Он… полагает, что все мы (люди и животные) будем жить в начале (разум, любовь), сущность и цель которого для нас составляет тайну…такое бессмертье мне не нужно, я не понимаю его, и Лев Николаевич удивляется, что я не понимаю…»

Тем не менее Чехов был очень тронут заботой, которую проявил, посетив его, Толстой. В отличие от Толстого он не верил, причем не верил никогда, в жизнь после смерти. Он вообще отрицал все то, что нельзя поверить одним из пяти чувств. Что касается его взглядов на жизнь и писательское ремесло, он однажды упомянул, что «политического, религиозного и философского мировоззрения у меня еще нет, я меняю его ежемесячно, а потому придется ограничиться только описанием, как мои герои любят, женятся, родят, умирают и как говорят».

Ранее, еще до того, как у него выявили туберкулез, Чехов сказал: «Когда мужика лечишь от чахотки, он говорит: „Не поможет. С вешней водой уйду“» (сам Чехов умер летом, в страшную жару). Когда же ему самому поставили тот же диагноз, он постоянно пытался преуменьшить серьезность своего состояния. Можно подумать, он практически до конца был уверен, что сможет перебороть болезнь, как какой-нибудь затянувшийся катар. Даже в самые последние дни он говорил, вроде как сам веря собственным словам, о возможности выздоровления. В письме, написанном незадолго до смерти, он даже сообщает сестре: «здоровье входит в меня пудами», и утверждает, что в Баденвайлере ему стало гораздо лучше.

Баденвайлер – курортный городок на водах в западной части Шварцвальда, неподалеку от Базеля. Почти из любой его точки видны Вогезы, а воздух в те времена там был чистым и целительным. С незапамятных времен русские ездили туда купаться в горячих минеральных источниках и совершать променады по бульварам. В июне 1904 года Чехов отправился туда умирать.

В начале месяца он одолел тяжелый переезд из Москвы до Берлина. Его сопровождала жена, актриса Ольга Книппер, с которой он познакомился в 1898 году на репетициях «Чайки». Современники восхищались ее сценическим дарованием. Она была талантлива, хороша собой, моложе будущего мужа почти на десять лет. Чехов влюбился в нее с первого взгляда, однако доводить дело до конца не спешил. Он в принципе предпочитал супружеским узам легкий флирт. В конце концов, после трех лет ухаживаний с бесконечными расставаниями, письмами и неизбежными размолвками, двадцать пятого мая 1901 года они тихо обвенчались в Москве. Чехов был невероятно счастлив. Он называл Ольгу «лошадкой», иногда «собакой» или «собачкой». Еще он любил говорить «индюшечка» или просто «милая моя».

В Берлине Чехов обратился к известному специалисту-пульмонологу, некоему доктору Карлу Эвальду. Однако, по словам очевидца, осмотрев Чехова, доктор только воздел руки и, не сказав ни слова, вышел из кабинета. Болезнь зашла слишком далеко: доктор Эвальд гневался на себя за то, что не может сотворить чуда, а на Чехова за то, что тот так болен.

В отеле Чехова посетил один русский журналист, который потом сообщил своему редактору: «Дни А. П. сочтены… он мне показался тяжело больным: страшно исхудал, от малейшего движения кашель и одышка, температура всегда повышенная». Тот же самый журналист видел Чеховых на вокзале, где они садились в поезд до Баденвайлера. По его словам, Чехову «трудно было подняться на маленькую лестницу Потсдамского вокзала; несколько минут он сидел обессиленный и тяжело дыша». Чехову вообще было тяжело двигаться: ломило ноги, мучили нутряные боли. Болезнь распространилась на пищеварительный тракт и позвоночник. Жить ему оставалось меньше месяца. О своем состоянии он теперь говорил, по словам жены, «с веселой беспечностью».

Доктор Швёрер, один из многих осевших в Баденвайлере медиков, неплохо зарабатывал лечением обеспеченной публики, которая приезжала на курорт избавляться от всяческих хворей. Среди его пациентов были больные и немощные, были и просто старые ипохондрики. Чехов стоял среди них особняком: случай был откровенно безнадежный, жить больному оставалось считаные дни. А больной был очень знаменит. Даже доктор Швёрер знал его имя: читал рассказы Чехова в немецком журнале. Осмотрев больного в начале июня, он выразил восхищение чеховским даром, однако свои профессиональные выводы оставил при себе. Ограничился тем, что прописал пациенту диету из какао, овсянки, обильно сдобренной сливочным маслом, и земляничного чая. Чай предназначался для того, чтобы больной мог спать по ночам.

Тринадцатого июня, меньше чем за три недели до смерти, Чехов отправил матери письмо, в котором говорил, что здоровье его поправляется. Там, в частности, сказано, что через неделю он надеется полностью исцелиться. Зачем он так написал? О чем думал? Он и сам был врачом, он все прекрасно понимал. Он умирает – такова была простая и неизбежная истина. И все равно, сидя на балконе гостиничного номера, он просматривал расписание поездов. Интересовался, когда уходят пассажирские суда из Марселя в Одессу. И все же он знал. На этом этапе не мог не знать. Тем не менее в одном из последних писем он сообщает сестре, что с каждым днем набирается сил.

К писательству его больше не тянуло, впрочем, не тянуло уже давно. Год назад он чуть не бросил, не закончив, «Вишневый сад». Эта пьеса далась ему нечеловечески тяжело. Под конец он осиливал не больше шести-семи строк в день. «Я… начинаю падать духом, – писал он Ольге. – Мне кажется, что я как литератор уже отжил, и каждая фраза, какую я пишу, представляется мне никуда не годной и ни для чего не нужной». Работу он, однако, не прекращал. Пьеса была завершена в октябре 1903-го. После этого он уже не писал ничего, не считая писем и разрозненных заметок в записной книжке.

Вскоре после полуночи второго июля 1904 года Ольга послала за доктором Швёрером. Помощь требовалась безотлагательно: Чехов бредил. Соседний номер снимали двое русских студентов, и Ольга бросилась к ним сказать, что происходит. Один из молодых людей уже спал, другой еще не ложился, читал и курил. Он помчался к доктору Швёреру. «Я слышу, как сейчас, среди давящей тишины июльской мучительно душной ночи звук удаляющихся шагов по скрипучему песку…» – написала потом Ольга в своих воспоминаниях. В забытьи Чехов говорил о моряках, бормотал отрывочные фразы о каких-то японцах. «На пустое сердце льда не кладут», – сказал он, когда Ольга попыталась положить ледяной пузырь ему на грудь.

Доктор Швёрер пришел и принялся раскладывать инструменты, не сводя глаз с больного, который лежал, прерывисто дыша. Зрачки у него были расширены, виски блестели от испарины. На лице у доктора Швёрера ничего не отражалось. Он не любил давать волю чувствам, но понимал, что развязка близка. Однако, как бы там ни было, он, врач, дал клятву бороться за жизнь больного до конца, а жизнь в Чехове пусть слабо, но еще теплилась. Доктор Швёрер приготовил шприц и ввел камфару, чтобы стимулировать сердечную деятельность. Камфара не помогла – ничто уже, разумеется, не могло помочь. Однако доктор сказал Ольге, что собирается послать за кислородом. И тут Чехов внезапно очнулся и совершенно осмысленно, негромко сказал: «Не надо, пока принесут кислород, я уже умру».

Доктор Швёрер потянул себя за пышный ус и уставился на больного. Щеки знаменитого писателя ввалились и посерели, лоб стал восковато-желтым, дышал он с хрипом. Доктор Швёрер сознавал, что счет идет на минуты. Не сказав ни слова, не посоветовавшись с Ольгой, он шагнул в нишу, где на стене висел телефон. Прочел инструкцию, как им пользоваться. Если нажать на кнопку и повернуть ручку на боковой панели, можно связаться со служебными помещениями отеля, с кухней. Доктор снял трубку, прижал к уху и сделал, как говорилось в инструкции. Когда ему наконец ответили, он потребовал бутылку самого лучшего шампанского. «А сколько бокалов?» – поинтересовались у него. «Три бокала! – крикнул он в трубку. – И пошевеливайтесь, ясно?» То было одно из тех редкостных озарений, которые впоследствии часто остаются неоцененными, потому что задним числом кажется, что иначе и нельзя было поступить.

Шампанское принес заспанный молодой человек со всклокоченными белесыми патлами. Его форменные брюки были измяты, стрелки на них разошлись, а застегивая второпях тужурку, он пропустил одну петлю. У него был вид человека, который устроился передохнуть (прикорнул в кресле и задремал), когда вдалеке в предрассветный час – боже всемилостивый! – раздался глас телефона, и вот его уже трясет управляющий и велит отнести бутылку «моэта» в двести одиннадцатый номер. «И пошевеливайся, ясно?»

Молодой человек вошел в номер, внес серебряное ведерко с бутылкой шампанского во льду и серебряный поднос с тремя фужерами из граненого хрусталя. Он стал освобождать на столе место для ведерка и бокалов, вытягивая шею, пытаясь заглянуть в соседнюю комнату, откуда доносилось тяжелое, хриплое дыхание. Звук был тягостный, страшный, и, когда дыхание стало уж совсем прерывистым, молодой человек уткнул подбородок в воротник и отвернулся. Забывшись, он уставился в открытое окно на спящий город. Потом крупный, представительный мужчина с большими усами всунул ему в руку несколько монет – на ощупь было ясно, что чаевые щедрые, – и дверь перед молодым человеком внезапно распахнулась. Он сделал несколько шагов, оказался на площадке, уже там раскрыл ладонь и с удивлением взглянул на монеты.

С методичностью, присущей ему во всем, доктор извлек пробку из бутылки. Сделал он это так, чтобы, по возможности, свести на нет праздничный хлопок. Потом разлил шампанское в три бокала и, по привычке, снова заткнул горлышко пробкой. После этого отнес бокалы к ложу больного. Ольга на миг выпустила руку Чехова – которая, как она напишет впоследствии, жгла ей пальцы. Она подсунула еще одну подушку ему под голову. Потом поднесла прохладный фужер к ладони мужа и убедилась, что его пальцы сомкнулись на черенке. Все трое – Чехов, Ольга, доктор Швёрер – обменялись взглядами. Они не чокались. Не говорили тостов. Да и за что они могли пить? За смерть? Чехов собрал остатки сил и произнес: «Давно я не пил шампанского». Потом поднес фужер к губам и осушил. Через минуту-другую Ольга взяла у него пустой фужер и поставила на прикроватный столик. Тогда Чехов повернулся на бок. Закрыл глаза, вздохнул. Через минуту дыхание его остановилось.

Доктор Швёрер взял с простыни руку Чехова. Прижал пальцы к запястью и достал из жилетного кармана золотые часы, щелкнув по ходу крышкой. Секундная стрелка двигалась медленно, очень медленно. Он дал ей трижды обогнуть циферблат, пытаясь уловить биение пульса. Было три часа ночи, но прохладой не веяло. Такой жары в Баденвайлере не помнили уже долгие годы. Все окна в обеих комнатах стояли настежь, но в воздухе не чувствовалось ни дуновения. Большой темнокрылый мотылек влетел в окно и затрепыхался у электрической лампы. Доктор Швёрер опустил руку Чехова на одеяло. «Все кончено», – сказал он. Потом закрыл крышку часов и вернул их в жилетный карман.

Ольга тут же осушила глаза и взяла себя в руки. Она поблагодарила доктора за то, что откликнулся и пришел. Он спросил, не дать ли ей успокоительного – настойки опия или несколько капель валерьяны. Она качнула головой. Впрочем, у нее есть одна просьба. Прежде чем будут поставлены в известность власти и налетят газетчики, прежде чем Чехов перестанет ей принадлежать, она хотела бы немного побыть с ним наедине. Окажет ли ей доктор такую любезность? Может ли он слегка повременить с оглашением новостей?

Доктор Швёрер погладил пальцем усы. Почему нет? В конце концов, какая разница, узнают о случившемся сейчас или несколько часов спустя? Оставалось ведь только одно, выписать свидетельство о смерти, а это можно сделать утром в своем кабинете, после нескольких часов сна. Доктор кивнул и собрался уходить. Пробормотал соболезнования. Ольга наклонила голову. «Вы оказали мне честь», – сказал доктор Швёрер. Потом взял свой чемоданчик и покинул комнату, покинув с тем и историю.

И в этот момент из бутылки вылетела пробка; на столешницу поползла пена. Ольга вернулась к смертному ложу Чехова. Она сидела на табуретке, держа его за руку, время от времени поглаживая по лицу. «Не было слышно звука людского голоса, не было суеты обыденной жизни, – пишет она, – была красота, покой и величие смерти…»

Она провела с Чеховым всю ночь, пока на заре в гостиничном саду не засвистали дрозды. Потом оттуда же донесся скрип передвигаемых столов и стульев. Вскоре до нее стали долетать голоса. Затем послышался стук в дверь. Ольга, разумеется, решила, что это какой-нибудь чиновник – из медицинской комиссии или из полиции, что придется отвечать на вопросы и заполнять бумаги, или, может быть, хотя и вряд ли, это доктор Швёрер вернулся с сотрудником похоронной конторы, который поможет забальзамировать тело для отправки в Россию.

Вместо этого она увидела того же белобрысого юнца, который принес шампанское несколько часов назад. Однако на сей раз брюки его были тщательно отглажены, стрелки заутюжены, а обтягивающая зеленая тужурка застегнута на все пуговицы. Он выглядел совсем другим человеком. Сна ни в одном глазу, более того, пухлые щеки гладко выбриты, волосы причесаны, во всем видна готовность угодить. Он принес фарфоровую вазу с тремя чайными розами на длинных стеблях. Ее он протянул Ольге, бодро щелкнув каблуками. Она сделала шаг назад и впустила его в комнату. Он сказал, что пришел забрать фужеры, ведерко и поднос, да. А еще ему поручили передать, что из-за сильнейшей жары завтрак сегодня подают в саду. Он выразил надежду, что погода не слишком изнурительная. Извинился за нее.

Женщина слушала рассеянно. Пока он говорил, она не смотрела на него, а разглядывала что-то на ковре. Скрестила руки, обняв себя за локти. А юноша, все еще держа вазу в руках, ожидая знака, тем временем оглядывал комнату. В открытые окна лился яркий солнечный свет. Комната была прибрана и казалась нетронутой, почти нежилой. Ни одежды, брошенной на стулья, ни башмаков, ни чулок, ни подвязок, ни корсетов, ни открытых чемоданов. Никаких следов жизни, одна тяжеловесная гостиничная мебель. Потом, поскольку женщина продолжала смотреть вниз, он проследил за ее взглядом и сразу заметил пробку у самого носка своей туфли. Женщина ее не видела, она смотрела на что-то другое. Юноша хотел нагнуться и подобрать пробку, но руки у него были заняты розами, и он боялся, что, обратив на себя внимание, совершит еще большую неловкость. Пересилив себя, он оставил пробку лежать на полу и поднял глаза. Безупречный порядок, если не считать открытой, наполовину пустой бутылки шампанского, которая стояла, вместе с двумя хрустальными фужерами, на маленьком столике. Он еще раз оглядел комнату. В открытую дверь было видно, что третий бокал стоит в спальне на прикроватном столике. А на кровати лежит человек! Лица он не разглядел, но фигура под одеялом была безмолвна и неподвижна. Вглядевшись в эту фигуру, юноша отвел взгляд. А потом, сам не понимая почему, ощутил некоторое смятение. Кашлянул, переступил с ноги на ногу. Женщина не поднимала глаз, не прерывала молчания. Юноша ощутил, как кровь приливает к щекам. Ему пришло в голову, будто внезапное наитие, что стоило бы, пожалуй, предложить какую-то альтернативу завтраку в саду. Он кашлянул, надеясь привлечь внимание женщины, но она не подняла на него взгляд. Высокопоставленным гостям из-за границы, сказал он, в это утро завтрак по желанию может быть подан в номер. Юноша (имя его утрачено и, вероятнее всего, он пал в сражениях Первой мировой) добавил, что с удовольствием принесет ей поднос. Два подноса, уточнил он, бросив неуверенный взгляд в направлении спальни.

Он умолк и провел пальцем по внутренней стороне воротника. Окончательно растерялся. Даже не мог понять, слушает ли она его. Совершенно не знал, что делать дальше, и по-прежнему держал вазу. Приятный запах роз щекотал ему ноздри и необъяснимым образом вызвал укол сожаления. Все время, что он ждал, женщина, очевидно, думала о своем. Точно пока он стоял, – произнося слова, переминаясь с ноги на ногу, держа цветы, – она находилась в другом месте, далеко от Баденвайлера. Но вот она очнулась, переменилось выражение ее лица. Она подняла глаза, посмотрела на него и покачала головой. Она, кажется, мучительно пыталась понять, что этот юноша делает в ее номере, почему в руках у него ваза с тремя чайными розами. Цветы? Она не заказывала цветов.

Прошла минута. Она потянулась к сумочке, нашарила в ней несколько монет. Вытащила и пачку банкнот. Молодой человек провел языком по губам: снова щедрые чаевые, но за что? Что она попросит его сделать? Ему еще не приходилось иметь дела с такими постояльцами. Он снова кашлянул.

Завтрака не нужно, сказала женщина. По крайней мере, пока. Завтрак в это утро – далеко не самое важное. Ей нужно другое. Ей нужно, чтобы он сходил и вызвал сотрудника похоронного бюро. Он ее понял? Герр Чехов скончался, вот в чем дело. Comprenez-vous?[54] Молодой человек? Антон Чехов скончался. А теперь слушайте внимательно, сказала она. Она просит его спуститься и спросить у портье, где находится самое добропорядочное похоронное бюро в городе. Надежное, в котором ответственно относятся к своей работе и ведут себя с подобающим тактом. Короче говоря, заведение, достойное великого писателя. Вот, сказала она, и вручила ему деньги. Скажите внизу, что я очень просила вас сделать это для меня. Вы слушаете? Вы понимаете, о чем я говорю?

Юноша честно пытался уяснить смысл ее слов. Он решил больше не смотреть в сторону второй комнаты. Он ведь с самого начала заподозрил: что-то не так. И тут он вдруг ощутил, как громко бьется под тужуркой сердце, почувствовал, как на лбу выступает пот. Он не знал, куда перевести взгляд. Очень хотел наконец поставить вазу.

Прошу вас, сделайте это для меня, сказала женщина. Я буду вспоминать вас с благодарностью. Скажите внизу, что я настаиваю. Скажите им. Только не привлекайте ненужного внимания ни к себе, ни к тому, что случилось. Просто скажите, что это необходимо, что я так велела, – и все. Вы меня слышите? Кивните, если поняли. Самое главное, не поднимайте шума. Все это, все остальное, весь этот переполох, – это скоро начнется. Но худшее позади. Мы понимаем друг друга?

Молодой человек побледнел. Он стоял, застыв, не выпуская вазы. Через силу кивнул.

Отпросившись, он вышел из отеля и зашагал, спокойно и решительно, впрочем, без неуместной суетливости, в сторону похоронного бюро. Нужно вести себя так, будто выполняешь очень важное поручение и не более. Ему действительно предстоит выполнить очень важное поручение, сказала она. А чтобы в движениях сохранялась целеустремленность, пусть он вообразит себе, что идет по запруженному людьми тротуару и несет розы в фарфоровой вазе, их надо доставить очень важному лицу. (Она говорила тихо, почти доверительно, будто с родственником или с другом.) Можно даже сказать себе, что тот, к кому он направляется, дожидается, причем с нетерпением, когда ему принесут эти цветы. И тем не менее ни в коем случае нельзя сбиваться с шага, переходить на бег. Не забывайте, в руках у вас ваза! Идти надо не мешкая, однако неизменно сохраняя при этом как можно более достойный вид. Идти, пока не окажетесь возле похоронного бюро, у входной двери. Там надо взять медный молоточек и ударить им раз, другой, третий. Через минуту на стук выйдет управляющий.

Управляющему будет сильно за сорок или, может, слегка за пятьдесят, – лысина, плотное сложение, очки в стальной оправе на самом кончике носа. С виду скромный, неприметный человек, который задает только внятные и необходимые вопросы. Фартук. Возможно, на нем будет фартук. Не исключено, что, слушая вас, он будет вытирать руки темным полотенцем. От одежды может чуть веять формальдегидом. Но ничего, юноша, пугаться не надо. Вы ведь почти взрослый, такие вещи уже не должны вызывать страх или отвращение. Управляющий выслушает до конца. Он человек сдержанный и чинный, этот управляющий, он умеет умерять чужие страхи, а не раздувать их. Он уже давно накоротке со смертью во всех ее обличьях и формах; у смерти не осталось для него ни сюрпризов, ни тайн. Именно его услуги и требуются в это утро.

Управляющий принимает вазу с розами. Пока молодой человек говорит, он лишь один раз выказывает проблеск интереса, дает понять, что слышит нечто из ряда вон выходящее. Один раз, когда молодой человек упоминает имя покойного, брови управляющего слегка приподнимаются. Вы говорите, Чехов? Одну минуту, я иду.

Вы меня понимаете, сказала Ольга молодому человеку. Фужеры не трогайте. Не в них сейчас дело. Нам не до хрустальных фужеров. Оставьте в комнате все как есть. Все готово. Мы готовы. Так вы идете?

Но в тот момент молодой человек еще думал о пробке, которая так и лежала возле носка его туфли. Чтобы поднять ее, надо нагнуться, не выпуская вазу. Он сумеет. Он наклоняется. Не глядя, протягивает руку и замыкает пробку в ладонь.

Следующий короткий очерк об этом рассказе (последнем, опубликованном Карвером при жизни) был включен в антологию «Лучшие американские рассказы, 1988» (The Best American Short Stories 1988), ред. Марк Хелприн и Шеннон Рейвенел (Boston: Houghton Mifflin, 1988), с. 318–319.

В начале 1987 года один из редакторов издательства «Даттон» прислал мне экземпляр недавно вышедшей биографии Чехова, написанной Анри Труайя. Получив книгу, я тут же отложил все дела и принялся за чтение. Как мне вспоминается, прочитал я ее от корки до корки, по сути не отрываясь, посвящая чтению все дневные и вечерние часы.

На третий или четвертый день, уже под самый конец книги, я добрался до небольшого фрагмента, в котором рано утром 2 июля 1904 года жена писателя, Ольга Книппер-Чехова, вызвала его лечащего врача – доктора из Баденвайлера по фамилии Швёрер, который пользовал писателя в последние дни его жизни, – к постели умирающего мужа. Было ясно, что Чехову осталось совсем немного. Труайя, никак это не комментируя, рассказывает читателям, что доктор Швёрер приказал подать бутылку шампанского. Никто, разумеется, не просил никакого шампанского – это была его личная инициатива. Однако меня эта мелкая и очень животрепещущая подробность поразила в самое сердце. Я еще не знал, что смогу с ней сделать и как поступлю дальше, но почувствовал, что меня будто бы зашвырнули в мой собственный будущий рассказ. Я тут же написал несколько строк, потом еще страницу-другую. Что должен был доктор Швёрер предпринять, чтобы в такой поздний час заказать шампанского в этом немецком отеле? Как это шампанское принесли в номер, кто принес? И т. д. Как именно развивались события после того, как шампанское прибыло? Тут я прервал ход своих мыслей и пошел дочитывать биографию.

Однако едва с чтением было покончено, я вновь вернулся мыслями к доктору Швёреру и к истории с шампанским. Меня всерьез заинтересовал мой собственный замысел. Только в чем этот замысел состоял? Было ясно одно: я, кажется, увидел возможность воздать должное – причем сделать это по мере сил с честью и достоинством – Чехову, писателю, который уже давно значил для меня очень многое.

Я написал десять-двенадцать вариантов первых фраз рассказа, сперва одно начало, потом другое, но все звучало фальшиво. Постепенно повествование стало сдвигаться от последних минут жизни Чехова к первому случаю, когда у него случилось на людях горловое кровотечение, – это было в одном из московских ресторанов, где он находился в обществе своего друга и издателя Суворина. За этим последовали госпитализация и сцена с Толстым, поездка с Ольгой в Баденвайлер, краткое их совместное пребывание в отеле перед самым концом, молодой коридорный и два его очень символичных появления в номере у Чехова, а в конце управляющий из похоронного бюро, которого, как и коридорного, в биографии вы не обнаружите.

Рассказ дался мне нелегко, поскольку строился на фактическом материале. Я не мог и не хотел отступать от того, как все было на самом деле. Мне прежде всего нужно было придумать, как вдохнуть жизнь в действия, которые в биографии были едва намечены, им не был придан импульс. Наконец я понял, что должен дать свободу воображению и просто предаться вымыслу, оставаясь в пределах существующих фактов. Я писал этот рассказ, отчетливо сознавая, что он разительно отличается от всего, что я сочинял раньше. Я очень доволен и очень признателен, что все, похоже, состоялось.

Перевод А. Глебовской

Столько воды так близко к дому[55]

У моего мужа аппетит хороший, но сам он кажется усталым, дерганым. Жует медленно, руки на столе, и пялится на что-то через всю комнату. Смотрит на меня и вновь отводит взгляд. Вытирает рот салфеткой. Пожимает плечами и ест себе дальше. Между нами что-то произошло, пусть ему бы хотелось, чтоб я считала иначе.

– Зачем ты на меня так пялишься? – спрашивает он. – В чем дело? – говорит он и откладывает вилку.

– Я разве пялилась? – говорю я и глупо, так глупо качаю головой.

Звонит телефон.

– Не снимай, – говорит он.

– Может, там твоя мать, – говорю я. – Дин… возможно, это про Дина.

– Сама убедишься, – говорит он.

Я снимаю трубку и с минуту слушаю. Он перестает есть. Я закусываю губу и кладу трубку.

– Что я тебе говорил? – говорит он. Принимается за еду снова, затем швыряет салфетку на тарелку. – Черт бы его побрал, почему люди не следят за своим носом? Скажи мне, что я сделал не так, и я выслушаю! Это нечестно. Она мертва была, разве нет? Рядом со мной были и другие. Мы обо всем договорились и все решили. Мы туда только-только добрались. Много часов пешком. Мы ж не могли просто развернуться, до машины пять миль. То был первый день. Какого черта, я не вижу тут ничего неправильного. Нет. Не вижу. И не смотри на меня так, слышишь? Я не потерплю, чтоб ты меня судила. Уж ты-то.

– Сам знаешь, – говорю я и качаю головой.

– Что знаю, Клэр? Скажи мне. Скажи мне, что́ я знаю. Ничего я не знаю, кроме вот чего: лучше тебе насчет этого не заводиться. – Он бросает на меня, как сам считает, значительный взгляд. – Она была мертва, мертва, мертва, слышишь меня? – говорит он минуту спустя. – Чертова жалость, что оно так, согласен. Молодая девушка была, и жалко ее, и мне жаль – жаль так же, как и любому другому, но она была мертва, Клэр, мертва. А теперь давай об этом не будем. Прошу тебя, Клэр. Давай теперь об этом не будем.

– В том-то и дело, – говорю я. – Она была мертва. Но неужели ты не понимаешь? Ей нужно было помочь.

– Сдаюсь, – говорит он и поднимает руки. Отталкивает стул свой от стола, берет сигареты и выходит в патио с банкой пива. С минуту расхаживает туда-сюда, а потом садится в садовое кресло и вновь берется за газету. Его имя там на первой полосе вместе с именами его друзей – остальных людей, совершивших «жуткую находку».

Я на минутку закрываю глаза и держусь за посудную сушилку. Я больше не должна застревать на этом. Должна преодолеть, выкинуть из головы, с глаз долой из сердца вон и т. д., и «жить дальше». Открываю глаза. Невзирая на всё, зная, что́ может меня ждать, гребу рукой по сушилке, и тарелки со стаканами бьются и разлетаются по всему полу.

Он не шевелится. Я знаю, что слышал, он поднимает голову, словно прислушивается, но иначе не движется, не поворачивается взглянуть. Ненавижу его за это – за то, что не шевелится. С минуту он ждет, потом затягивается сигаретой и откидывается на спинку кресла. Я его жалею за то, что слушает, отстраненно, а потом откидывается и затягивается сигаретой. Ветер забирает дым у него изо рта тонкой струйкой. Почему я это замечаю? Он никогда не узнает, насколько я его за это жалею, за то, что сидит неподвижно, и слушает, и выпускает дым струйкой изо рта…

Свою рыбалку в горах он запланировал в прошлое воскресенье, за неделю до выходных Дня памяти[56]. Он, Гордон Джонсон, Мел Дорн, Верн Уильямз. Вместе они играют в покер, на бильярде, вместе рыбачат. Рыбачат они вместе каждую весну и в начале лета, первые два-три месяца в сезон, пока не начались семейные отпуска, бейсбол малой лиги, пока не мешают наезды родни. Люди они приличные, семейные, ответственные у себя на работе. У них сыновья и дочери, которые ходят в школу вместе с нашим сыном Дином. В пятницу после обеда эти четверо уехали на трехдневную рыбалку на реку Начес. Машину оставили в горах и несколько миль шли пешком к тому месту, где хотели рыбачить. С собой несли постельные скатки, пищу и кухонную утварь, игральные карты, виски. В первый вечер у реки, не успели они даже разбить лагерь, Мел Дорн обнаружил девушку – она плавала лицом вниз в реке, голая, застряла у берега в каких-то ветках. Он позвал остальных, и все пришли на нее посмотреть. Поговорили о том, что делать. Один из мужчин – Стюарт не сказал, кто именно, возможно, Верн Уильямз, кряжистый покладистый дядька такой, часто смеется, – один из них, в общем, посчитал, что им нужно сразу же возвращаться к машине. Остальные поворошили песок сапогами и сказали, что скорее склонны остаться. Ссылались на усталость, поздний час, на тот факт, что девушка «никуда не денется». В конце все решили остаться. Продолжили свои дела, и разбили лагерь, и развели костер, и выпили виски. Много виски выпили, а когда взошла луна – разговаривали о девушке. Кто-то подумал, что им нужно что-то сделать, чтобы тело никуда не уплыло. Они как-то сообразили, что это может создать им неприятности, если тело среди ночи уплывет. Взяли фонарики и пробрались к реке. Поднялся ветер, холодный, и речные волны плескали в песчаный берег. Один из мужчин, не знаю кто, может, и Стюарт, он бы мог такое сделать, забрел в воду, и взял девушку за пальцы, и подтащил ее, по-прежнему лицом вниз, поближе к берегу, на мелководье, а потом взял отрезок нейлонового троса и обвязал им ей запястье, а затем привязал трос к корням дерева, и все это время фонарики мужчин играли по девушкиному телу. После они вернулись в лагерь и пили еще виски. Затем легли спать. Наутро, в субботу, приготовили завтрак, выпили много кофе, еще виски, а потом разошлись рыбачить: двое вверх по течению, двое вниз.

Тем вечером, после того как приготовили свою рыбу с картошкой и выпили еще кофе и виски, они отнесли посуду к реке и сполоснули ее в нескольких ярдах от того места, где в воде лежало тело. Потом снова пили, а потом вытащили карты и играли, и пили, покуда карты вообще разбирать не перестали. Верн Уильямз заснул, а остальные рассказывали грубые истории и рассказывали о вульгарных или нечестных проделках из прошлого, и о девушке никто не вспоминал, покуда Гордон Джонсон, который на минуту забылся, не заметил что-то о том, до чего твердая форель, которую они поймали, и до чего ужасно холодная вода в реке. Тогда они перестали разговаривать, но продолжали пить, пока один из них не споткнулся и не упал боком на фонарь, и вот после этого они залезли к себе в спальники.

Наутро встали они поздно, выпили еще виски, немного половили рыбу, продолжая пить виски. Затем в час дня, в воскресенье, на день раньше, чем собирались, решили уехать. Разобрали палатки, свернули спальники, собрали все сковородки, котелки, рыбу и снасти и снялись с места. На девушку перед уходом они больше не смотрели. Дошли до машины, а по шоссе ехали молча, пока не добрались до телефона. Стюарт позвонил в контору шерифа, а остальные стояли вокруг на жарком солнце и слушали. Человеку на другом конце провода он назвал все их имена – им нечего скрывать, они ничего не стыдились, – и согласился подождать на станции обслуживания, пока кто-нибудь не подъедет за более подробными ориентирами и индивидуальными показаниями.

Домой он приехал в тот вечер в одиннадцать. Я уже спала, но проснулась, услышав его в кухне. Нашла его у холодильника – он к нему прислонялся и пил пиво из банки. Обхватил меня тяжелыми руками и потер ладонями мне по спине вверх и вниз – теми же руками, думала я, с какими уезжал два дня назад.

В постели он вновь положил на меня руки, а потом подождал, как будто о чем-то задумался. Я слегка повернулась, затем шевельнула ногами. После, знаю, он еще долго не спал, поскольку не спал он, когда я засыпала; и позднее, когда я на минуту шевельнулась, приоткрыв глаза, снаружи уже был почти день, пели птицы, а он лежал на спине, курил и смотрел на зашторенное окно. В полусне я назвала его по имени, но он не ответил. Я опять заснула.

Утром он встал, не успела я еще выбраться из постели, – посмотреть, есть ли об этом что-то в газете, полагаю. Телефон начал звонить вскоре после восьми.

– Идите к черту, – услышала я, как он кричит в трубку. Минуту спустя телефон зазвонил снова, и я поспешила в кухню. – Мне нечего больше добавить, кроме того, что я уже сообщил шерифу. Вот именно! – Он шваркнул трубкой.

– Что происходит? – в тревоге спросила я.

– Сядь, – медленно сказал он. Пальцы его скребли, скребли щетину у него на скулах. – Я должен кое-что тебе рассказать. Пока мы рыбачили, кое-что случилось. – Мы сели друг напротив дружки за стол, и тут он мне и рассказал.

Пока он говорил, я пила кофе и взирала на него. Потом прочла сообщение в газете, которую он толкнул мне по столу: «…неустановленная девушка в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет… тело провело в воде от трех до пяти дней… вероятный мотив – изнасилование… предварительный осмотр свидетельствует о смерти через удушение… порезы и кровоподтеки на грудях и в области таза… вскрытие… дело об изнасиловании, расследование ведется».

– Ты должна понять, – сказал он. – Не смотри на меня так. Будь теперь осторожнее, я вот к чему. Не бери в голову, Клэр.

– Почему ты мне вчера вечером ничего не сказал? – спросила я.

– Просто… не сказал. Ты это о чем? – сказал он.

– Сам знаешь, о чем я, – сказала я. Посмотрела на его руки, на широкие пальцы, костяшки в волосах, шевелятся, вот прикуривают сигарету, те пальцы, что двигались по мне вчера ночью.

Он пожал плечами.

– Какая разница, вчера вечером, сегодня утром? Поздно было. Ты сонная была, я подумал, что подожду до утра, а потом скажу. – Он выглянул в патио: с лужайки на стол для пикников прилетела малиновка и взялась чистить перышки.

– Это же неправда, – сказала я. – Вы ж не оставили ее там просто так?

Он быстро обернулся и сказал:

– Что я сделал? Послушай меня теперь внимательно, раз и навсегда. Ничего не произошло. Мне не о чем жалеть и не в чем себя чувствовать виноватым. Ты меня слышишь?

Я встала из-за стола и ушла в комнату Дина. Он уже не спал, в одной пижаме собирал головоломку. Я помогла ему найти одежду, а потом снова ушла на кухню и выставила на стол его завтрак. Телефон звонил еще дважды или трижды, и всякий раз Стюарт разговаривал отрывисто и был зол, когда вешал трубку. Он позвонил Мелу Дорну и Гордону Джонсону и поговорил с ними, медленно, серьезно, а потом открыл пиво и выкурил сигарету, пока Дин ел, расспрашивал его о школе, о друзьях и проч., в точности как будто ничего не случилось.

Дину хотелось знать, чем он занимался, пока его не было, и Стюарт вынул из морозилки рыбу и показал ему.

– Я отвезу его к твоей матери на день, – сказала я.

– Конечно, – сказал Стюарт и посмотрел на Дина, который держал одну замороженную форель. – Если хочешь и если он хочет, то есть. Это не обязательно, знаешь. Ничего такого не происходит.

– Мне бы все равно хотелось, – сказала я.

– А мне там можно пойти купаться? – спросил Дин и вытер пальцы о штаны.

– Думаю, да, – сказал я. – День теплый, поэтому бери купальный костюм, и я уверена, что твоя бабушка разрешит.

Стюарт закурил и посмотрел на нас.

Мы с Дином поехали через весь город к матери Стюарта. Она живет в многоквартирном доме с бассейном и сауной. Зовут ее Кэтрин Кейн. Фамилия ее, Кейн, – такая же, как у меня, что кажется невозможным. Много лет назад, рассказывал мне Стюарт, друзья называли ее Кексиком. Она высокая холодная женщина со светлыми до белизны волосами. От нее у меня возникает такое чувство, что она вечно судит, судит. Я тихо кратко объясняю ей, что произошло (она еще не читала газету), и обещаю забрать Дина вечером.

– Он прихватил купальный костюм, – говорю я. – Нам со Стюартом нужно кое о чем поговорить, – неопределенно добавляю я. Она вперяется в меня поверх очков. Затем кивает и поворачивается к Дину со словами:

– Как поживаешь, мой мужчинка? – Нагибается и обхватывает его руками. Снова смотрит на меня, когда я открываю дверь, чтоб уйти. Умеет она так на меня смотреть, ничего не говоря.

Когда я возвращаюсь домой, Стюарт что-то ест за столом и пьет пиво…

Немного погодя я сметаю разбитые тарелки и стекло и выхожу наружу. Стюарт теперь лежит навзничь на траве, газета и банка пива под рукой, пялится в небо. Дует ветерок, но на улице тепло и кричат птицы.

– Стюарт, мы бы могли прокатиться? – говорю я. – Куда угодно.

Он перекатывается, и смотрит на меня, и кивает.

– Пива прихватим, – говорит он. – Надеюсь, ты от этого отошла. Попробуй понять, больше я ничего не прошу. – Он встает на ноги и касается моего бедра, проходя мимо. – Дай мне минутку, и я буду готов.

Мы едем через город, не разговаривая. Еще не выехав за город, он останавливается у придорожного рынка за пивом. Сразу за дверью замечаю большущую стопку газет. На верхней ступеньке толстая женщина в ситцевом платье протягивает маленькой девочке лакричную палочку. Через несколько минут переезжаем ручей Эверсон и сворачиваем на площадку для пикников в нескольких футах от воды. Ручей течет под мостом и впадает в большой пруд в нескольких сотнях ярдов дальше. По берегам пруда под ивами разбросано с дюжину мужчин и мальчишек, рыбачат.

Столько воды так близко к дому, зачем ему обязательно было ехать на рыбалку в такую даль?

– Зачем тебе понадобилось ехать туда, а не куда-то еще? – спрашиваю я.

– К Начесу? Мы всегда туда ездим. Каждый год, минимум по разу. – Мы сидим на скамейке на солнышке, и он открывает две банки пива и одну передает мне. – Откуда мне, к черту, было знать, что такое случится? – Он качает головой и жмет плечами, как будто произошло все много лет назад или с кем-то другим. – Наслаждайся этим днем, Клэр. Смотри, какая погода.

– Говорили, что они невиновны.

– Кто? Ты о чем это?

– О братьях Мэддокс. Они убили девушку по имени Арлин Хабли возле городка, где я росла, а потом отрезали ей голову и швырнули тело в реку Кли-Элам. Мы с ней в одну среднюю школу ходили. Это случилось, когда я девчонкой была.

– Ну и о чертовне же ты думаешь, – говорит он. – Кончай давай. А то я через минуту беситься начну. Как тебе такое? Клэр?

Я смотрю на ручей. Плыву к ручью, глаза открыты, лицом вниз, пялюсь на камни и мох на дне, пока меня не выносит в озеро, где меня подталкивает ветерок. Ничего не изменится. Мы будем так все дальше, дальше, дальше и дальше. Мы даже сейчас будем дальше, как будто ничего не произошло. Я смотрю на него через пикниковый стол с таким накалом, что он спадает с лица.

– Не знаю, что с тобой не так, – говорит он. – Не знаю…

Я даю ему пощечину, не успев сообразить. Вскидываю руку, долю секунды выжидаю, а потом жестко хлещу ему по щеке. Дичь какая-то, думаю я, хлеща его. Нам нужно сплести пальцы. Нужно помогать друг дружке. Дичь какая-то.

Он перехватывает мое запястье, не успеваю я ударить его снова, и заносит свою руку. Я вжимаю голову в плечи, выжидая, и вижу, как что-то возникает у него в глазах, а затем отскакивает прочь. Он роняет руку. Я еще быстрее кружу и кружу по пруду.

– Пойдем, садись в машину, – говорит он. – Отвезу тебя домой.

– Нет, нет, – говорю я, отстраняясь от него.

– Пошли, – говорит он, – черт бы его драл… Ты несправедлива ко мне, – говорит он потом уже в машине. Мимо окна пролетают поля, деревья и фермерские дома. – Ты несправедлива. Ни к кому из нас. Или к Дину, я мог бы добавить. Подумай минутку о Дине. Подумай обо мне. Подумай о ком-нибудь, кроме себя, для разнообразия.

Я теперь ничего не могу ему сказать. Он старается сосредоточиться на дороге, но все время поглядывает в зеркальце заднего вида. Краем глаза смотрит на сиденье рядом, где я сижу, подобрав под себя колени. На плечо и одну сторону лица мне сияет солнце. Не сбавляя хода, он открывает еще пиво и пьет из банки, затем сует ее себе между ног и выдыхает. Он знает. Я б могла рассмеяться ему в лицо. Могла б зарыдать.

Стюарт полагает, будто дает мне сегодня утром поспать. Но проснулась я задолго до будильника, думала, лежа на дальнем краю кровати, подальше от его волосатых ног и его толстых, спящих пальцев. Он собирает Дина в школу, затем бреется, одевается и вскоре после сам едет на работу. Дважды заглядывает в спальню и покашливает, но глаза я держу закрытыми.

На кухне обнаруживаю записку от него, подписанную: «Люблю». Сажусь в уголок для еды на солнышке и пью кофе, а на записке оставляю кофейное кольцо. Телефон звонить перестал, уже что-то. С прошлого вечера никаких больше звонков. Я смотрю на газету и поворачиваю ее на столе туда и сюда. Затем придвигаю ближе и читаю, что в ней говорится. Тело по-прежнему не опознано, не востребовано, очевидно, его никто не хватился. Но последние двадцать четыре часа мужчины изучали его, вставляли в него всякое, разрезали, взвешивали, снова собирали воедино, зашивали, искали точную причину и мгновение смерти. И свидетельства изнасилования. Уверена, они надеются на изнасилование. От изнасилования легче будет понять. В газете говорится, что ее перевезут в похоронную контору «Кит и Кит» впредь до распоряжений. Людей просят сообщать то, что им известно, и т. д.

Определенно же вот что: 1) людям больше нет дела до того, что происходит с другими, и 2) ничего больше не составляет теперь никакой разницы. Поглядите, что произошло. И все равно для Стюарта и меня ничего не изменится. По-настоящему не изменится, я имею в виду. Мы будем стареть, оба, это уже видно по нашим лицам, например, в зеркале ванной по тем утрам, когда мы умываемся одновременно. А что-то вокруг нас изменится, станет легче или трудней, не одно, так другое, но по-настоящему каким-то иным не станет никогда. Я в этом убеждена. Мы приняли свои решения, жизни наши приведены в действие и будут тянуться дальше и дальше, пока не остановятся. Но если это правда, тогда что? В том смысле, что, если ты в это веришь, но никак не раскрываешь, пока однажды не происходит такое, чему полагается что-то изменить, но ты потом видишь, что в конце концов ничего не поменяется. Тогда что? Между тем люди вокруг тебя продолжают разговаривать и вести себя так, будто ты тот же человек, что и вчера, или накануне вечером, или пятью минутами раньше, но ты-то уже преодолеваешь кризис, у тебя сердце по ощущению повреждено…

Прошлое неясно. Как будто пленкой затянуты те прежние годы. Не могу быть уверена, что происходившее со мной, как его помню, действительно со мной происходило. Жила-была девочка, у которой были мама и папа: папа заправлял маленьким кафе, где мама работала официанткой и кассиршей, – как во сне, девочка миновала начальную школу и среднюю школу, а потом, через год-два, поступила в школу секретарш. Позднее, гораздо позднее – что произошло со временем между одним и другим? – она уже в другом городе, работает в приемной фирмы электронных деталей и знакомится с одним инженером, который приглашает ее на свидание. Со временем, видя, что такова его цель, она ему позволяет себя соблазнить. У нее в то время была интуиция, некое прозрение насчет соблазнения, которое впоследствии она, как бы ни старалась, припомнить не могла. Немного погодя они решают пожениться, но прошлое, ее прошлое, уже ускользает. Будущее – нечто такое, чего она не способна вообразить. Она улыбается, как будто у нее есть тайна, когда думает о будущем. Однажды при особенно скверной ссоре, она теперь уже и не помнит, из-за чего, лет через пять или около того после того, как они поженились, он ей сообщает, что однажды эта связь (его слова: «эта связь») закончится насилием. Она это помнит. Закладывает это куда-то в архив и начинает время от времени повторять вслух. Иногда все утро она проводит на коленках в песочнице за гаражом, где играет с Дином и одним-двумя его друзьями. Но каждый день в четыре у нее начинает болеть голова. Она держится за лоб, и от боли у нее все плывет перед глазами. Стюарт просит ее сходить к врачу, и она идет, втайне довольная заботливым вниманием врача. Ненадолго она уезжает в то место, которое врач рекомендует. Из Огайо спешно приезжает его мать приглядывать за ребенком. Но она, Клэр – Клэр портит все и возвращается домой через несколько недель. Его мать съезжает из их дома, и снимает квартиру на другом краю города, и умащивается там, словно бы выжидая. Однажды ночью в постели, когда оба они уже почти спят, Клэр рассказывает ему, как слышала других пациенток в «ДеВитте», они обсуждали фелляцию. Она думает, что ему захотелось бы это услышать. Улыбается в темноте. Стюарт доволен, когда это слышит. Гладит ее по руке. Все будет хорошо, говорит он. Отныне все станет иначе и лучше для них. Он получил повышение и значительную прибавку. Они даже купили вторую машину, «универсал», ее машину. Они собираются жить здесь и сейчас. Он говорит, что чувствует себя способным расслабиться впервые за много лет. В темноте он дальше гладит ее по руке… Играть в кегли и карты он продолжает регулярно. Со своими тремя друзьями ездит на рыбалку.

В тот вечер происходят три вещи: Дин говорит, что дети в школе ему рассказали, что его отец нашел в реке мертвое тело. Он желает об этом знать.

Стюарт быстро объясняет, выпустив почти всю историю, говоря только: да, он и еще трое действительно нашли тело, когда были на рыбалке.

– А что за тело? – спрашивает Дин. – Это девочка была?

– Да, это была девочка. Женщина. Потом мы позвонили шерифу. – Стюарт смотрит на меня.

– А что он сказал? – спрашивает Дин.

– Что сам этим займется.

– А на что похоже? Страшное?

– Хватит разговоров, – говорю я. – Сполосни свою тарелку, Дин, и можешь идти из-за стола.

– Но как оно выглядело? – упорствует он. – Я хочу знать.

– Ты меня слышал, – говорю я. – Ты слышал, что я сказала, Дин? Дин! – Мне хочется его встряхнуть. Хочется трясти его, пока не заплачет.

– Делай, что мать велела, – спокойно говорит ему Стюарт. – Это было просто тело, и рассказывать там больше не о чем.

Я убираю со стола, когда Стюарт подходит ко мне сзади и трогает меня за руку. Пальцы его жгут. Вздрогнув, я чуть не роняю тарелку.

– Что с тобой такое? – спрашивает он, опуская руку. – Скажи мне, Клэр, в чем дело?

– Ты меня напугал, – говорю я.

– Я не о том. Мне же можно касаться тебя, а ты при этом не будешь из кожи выпрыгивать. – Он встает передо мной, чуть ухмыляясь, стараясь перехватить мой взгляд, а потом обнимает меня за талию. Другой рукой берет мою свободную руку и кладет ее себе на штаны спереди.

– Прошу тебя, Стюарт. – Я отстраняюсь, и он делает шаг назад и щелкает пальцами.

– Тогда к черту, – говорит он. – Пусть так будет, если хочешь. Но только запомни.

– Что запомнить? – быстро говорю я. Смотрю на него и затаиваю дыхание.

Он жмет плечами.

– Ничего, ничего, – говорит он и трещит костяшками.

Второе, что происходит: пока мы смотрим тем вечером телевизор, он в своем кожаном кресле с откидной спинкой, я на диване под одеялом и с журналом, в доме тихо, если не считать телевизора, передачу прерывает голос и сообщает, что убитую девушку опознали. Подробности последуют в одиннадцатичасовом выпуске новостей.

Мы переглядываемся. Через несколько минут он встает и говорит, что сделает выпить на сон грядущий. Хочу ли я?

– Нет, – говорю я.

– Я не против пить один, – говорит он. – Подумал, что спрошу.

Мне видно, что это его как-то смутно задело, и отвожу взгляд, я стыжусь и все же одновременно злюсь.

Он долго не возвращается из кухни, но выходит с выпивкой, когда начинаются новости.

Сперва диктор повторяет сюжет о четверых местных рыболовах, обнаруживших тело, затем станция показывает школьную выпускную фотографию девушки – темноволосой, с круглым лицом и полными губами в улыбке, потом кадры девушкиных родителей, входящих в похоронное бюро на опознание. Ошеломленные, печальные, они медленно шаркают по тротуару к передним ступенькам, где стоит мужчина в черном костюме, ждет их и придерживает дверь. Затем – казалось, прошла всего лишь секунда, как будто они просто скрылись за дверью, повернулись там и вышли снова наружу, – ту же пару показывают опять: они выходят из мертвецкой, женщина в слезах, закрывает лицо носовым платком, мужчина останавливается ровно для того, чтобы сказать репортеру:

– Это она, это Сьюзен. Я сейчас ничего не могу сказать. Надеюсь, найдут того или тех, кто это сделал, пока такого не произошло снова. Все это насилие… – Он вяло машет в сторону телекамеры. Потом мужчина и женщина садятся в старую машину и, отъехав, вливаются в предвечерний поток уличного движения.

Дальше диктор говорит, что девушка, Сьюзен Миллер, ушла после работы – кассиршей в кинотеатре в Саммите, городке в 120 милях к северу от нашего. Перед кинотеатром остановилась зеленая машина последней модели, и девушка – по словам очевидцев, похоже было, что она ее ждала, – подошла к машине и села в нее, и это заставило власти подозревать, что водитель был ее другом или хотя бы знакомым. Властям хотелось бы опросить водителя зеленой машины.

Стюарт прокашливается, затем откидывается на спинку кресла и отпивает из стакана.

Третье происшедшее – то, что после новостей Стюарт потягивается, зевает и смотрит на меня. Я встаю и принимаюсь стелить себе на диване.

– Что ты делаешь? – недоуменно говорит он.

– Я не сонная, – говорю я, избегая его взгляда. – Думаю, спать пока не буду, а потом что-нибудь почитаю, пока не усну.

Он пристально смотрит, как я расстилаю по дивану простыню. Когда направляюсь за подушкой, он становится в дверях спальни, загораживая мне проход.

– Спрошу у тебя еще раз, – говорит он. – Ты какого черта рассчитываешь добиться?

– Мне сегодня нужно побыть с собой, – говорю я. – Мне просто нужно время подумать.

Он выдыхает.

– Думаю, этим ты совершаешь большую ошибку. Думаю, тебе лучше еще разок подумать о том, что ты делаешь. Клэр?

Не могу ответить. Не знаю, что хочу сказать. Я поворачиваюсь и начинаю подтыкать уголки одеяла. Он пялится на меня еще минуту, а потом я вижу, как он вздергивает плечи.

– Тогда как тебе угодно. Вообще поебать, что ты делаешь, – говорит он, поворачивается и уходит по коридору, чеша себе шею.

Сегодня утром я читаю в газете, что служба по Сьюзен Миллер пройдет в Часовне сосен в Саммите, в два часа на следующий день. Кроме того, полиция сняла показания с трех человек, видевших, как она садилась в зеленый «шевроле», но регистрационного номера машины у них по-прежнему нет. Но уже становится теплее, следствие продолжается. Я долго сижу с газетой, раздумывая, а потом звоню записаться к парикмахерше.

Сижу под феном с журналом на коленях, пока Милли делает мне ногти.

– Завтра на похороны еду, – говорю я после того, как мы немного поговорили о девушке, которая тут больше не работает.

Милли поднимает на меня взгляд, а потом опять смотрит на мои пальцы.

– Мне жаль это слышать, миссис Кейн. Жалость какая.

– Хоронят юную девушку, – говорю я.

– Такие хуже всего. У меня сестра умерла, когда я девчонкой была, и я до сих пор от этого не оправилась. А кто умер? – говорит она через минуту.

– Одна девушка. Мы были не слишком-то близки, знаете, но все равно.

– Очень скверно. Мне правда жаль. Но мы вас к этому подготовим, не беспокойтесь. Как смотрится?

– Смотрится… отлично. Милли, а вы когда-нибудь хотели стать кем-то другим или же просто никем, ничем, вообще ничем?

Она смотрит на меня.

– Не могу сказать, что мне когда-нибудь так было, нет. Нет, будь я кем-нибудь другим, я б тогда боялась, что мне может не понравиться, кто я. – Она держит меня за пальцы и, кажется, о чем-то думает с минуту. – Не знаю, просто не знаю… Теперь дайте мне другую вашу руку, миссис Кейн.

В одиннадцать того же вечера я еще раз стелю себе на диване, и Стюарт теперь просто смотрит на меня, перекатывает язык во рту и уходит по коридору в спальню. Среди ночи я просыпаюсь и слушаю, как ветер лупит калиткой о забор. Просыпаться я не хочу и долго лежу с закрытыми глазами. Наконец встаю и иду с подушкой по коридору. У нас в спальне горит свет, а Стюарт спит на спине с открытым ртом, тяжело дышит. Я вхожу в комнату Дина и ложусь к нему в постель. Во сне он сдвигается, давая мне место. С минуту я там лежу, а потом обнимаю его, уткнувшись лицом ему в волосы.

– Что такое, мама? – говорит он.

– Ничего, милый. Засыпай опять. Ничего, все в порядке.

Поднимаюсь я, когда слышу будильник Стюарта, ставлю кофе и готовлю завтрак, пока он бреется.

Он возникает в дверях кухни, полотенце через голое плечо, оценивает.

– Вот кофе, – говорю я. – Яйца будут готовы через минуту.

Он кивает.

Я бужу Дина, и мы втроем завтракаем. Разок-другой Стюарт взглядывает на меня так, будто хочет что-то сказать, но всякий раз я спрашиваю Дина, не хочет ли он еще молока, еще тост и проч.

– Позвоню тебе сегодня, – говорит Стюарт, открывая дверь.

– Меня сегодня, наверное, не будет дома, – быстро говорю я. – Мне сегодня много чего нужно сделать. На самом деле я и к ужину могу задержаться.

– Ладно. Конечно. – Он хочет знать, он перекладывает портфель из одной руки в другую. – Может, вечером выйдем поужинать? Как бы тебе это понравилось? – Он не сводит с меня взгляда. Он уже забыл о девушке. – У тебя… все в порядке?

Я подхожу поправить ему галстук, после чего роняю руку. Он хочет поцеловать меня на прощанье. Я отхожу на шаг назад.

– Тогда хорошего тебе дня, – наконец говорит он. Затем поворачивается и идет по дорожке к своей машине.

Я тщательно одеваюсь. Примеряю шляпку, которую не надевала несколько лет, и смотрюсь в зеркало. Потом снимаю шляпку, слегка крашусь и пишу записку Дину.

Милый, у мамы сегодня днем есть дела, но потом она вернется домой. Тебе нужно посидеть дома или поиграть на задворках, пока кто-нибудь из нас не вернется домой.

Люблю.

Я смотрю на слово «Люблю», а потом его подчеркиваю. Пока пишу, соображаю, что не знаю, как пишется «задворки», в одно слово или в два. Никогда об этом раньше не задумывалась. Размышляю об этом, а потом провожу черту и делаю из него два слова.

Останавливаюсь заправиться и спрашиваю, как ехать в Саммит. Бэрри, сорокалетний усатый механик, выходит из туалета и опирается на передний брызговик, а второй человек, Льюис, вставляет шланг в бак и начинает медленно протирать ветровые стекла.

– Саммит, – говорит Бэрри, поглядывая на меня и оглаживая пальцем свои усы с каждой стороны. – Лучшего способа добраться до Саммита нет, миссис Кейн. Ехать два, два с половиной часа что туда, что обратно. По горам. Такая себе поездочка для женщины. Саммит? А что в Саммите, миссис Кейн?

– У меня дело, – говорю я со смутной тягостью. Льюис отошел обслужить другую машину.

– А. Что ж, не будь я тут так занят… – он показывает большим пальцем на ремонтный бокс, – …я бы предложил отвезти вас в Саммит и обратно. Дорога не то чтоб хорошая. В смысле она годная, просто там много поворотов и так далее.

– Со мной все будет в порядке. Но спасибо. – Он склоняется к брызговику. Я чувствую его взгляд, когда открываю сумочку.

Бэрри принимает кредитную карточку.

– Ночью только не езжайте, – говорит он. – Дорога не так уж и хороша, говорю же, и хотя я бы что угодно поставил на то, что у вас с этой машиной никаких хлопот не будет, никогда нельзя быть уверенным, что колесо не спустит или еще что-нибудь. Чтоб уж наверняка, я б лучше проверил эти покрышки. – Он постукивает ботинком по одному переднему колесу. – Сейчас загоним на подъемник. Много не займет.

– Нет-нет, все в порядке. Правда, я не могу больше времени тратить. Шины, по-моему, выглядят прекрасно.

– Займет одну минуту, – говорит он. – Чтоб уж наверняка.

– Я сказала, нет. Нет! Выглядят нормально. Мне пора ехать, Бэрри…

– Миссис Кейн?

– Мне уже пора.

Я что-то подписываю. Он отдает мне квитанцию, карточку, какие-то марки. Я все складываю в сумочку.

– Вы полегче там, – говорит он. – Увидимся.

Дожидаясь выезда на дорогу, я оглядываюсь и вижу, как он наблюдает. Закрываю глаза, затем открываю их. Он машет.

Я сворачиваю на первом светофоре, затем поворачиваю снова и еду, пока не добираюсь до шоссе и не читаю знак: «САММИТ 117 миль». Сейчас половина одиннадцатого и тепло.

Шоссе огибает городок с краю, затем проходит через фермерские угодья, сквозь поля овса и сахарной свеклы, яблоневые сады, а здесь и там на открытых выгонах пасутся маленькие стада. Затем все меняется, ферм становится меньше и меньше, они теперь скорее хижины, а не дома, и сады сменяются купами строевого леса. Как-то вдруг я оказываюсь в горах, и справа, далеко внизу мелькает река Начес.

Немного погодя за мной пристраивается зеленый пикап и остается у меня позади на много миль. Я все время сбрасываю скорость не в то время, надеясь, что он меня обгонит, а потом разгоняюсь, снова не в то время. Стискиваю руль, пока пальцам не становится больно. Затем на долгом чистом отрезке он действительно меня обгоняет, но с минуту держится рядом, коротко стриженный мужчина в синей рабочей рубашке, ему чуть за тридцать, и мы смотрим друг на дружку. Потом он машет, дважды сигналит и уходит вперед.

Я сбрасываю скорость и отыскиваю местечко, грунтовку, отходящую от обочины, выезжаю на нее и выключаю зажигание. Где-то ниже за деревьями шумит река. Впереди меня грунтовка уходит куда-то в деревья. Потом я слышу, как возвращается пикап.

Я завожу мотор, как раз когда грузовичок подъезжает ко мне сзади. Запираю дверцы и поднимаю окна. У меня на лице и руках выступает пот, когда я переключаю сцепление, но ехать мне некуда.

– Вы в порядке? – спрашивает мужчина, подходя к машине. – Здрасьте. Здрасьте там. – Он постукивает по стеклу. – У вас все в норме? – Руками он опирается на дверцу и приближает лицо к окну.

Я пялюсь на него и не могу подобрать слова.

– Я, когда вас обогнал, немножко сбавил ход, – говорит он, – а когда не увидел вас в зеркале, съехал на обочину и подождал пару минут. Когда вы все равно не появились, я решил, что лучше будет вернуться и проверить. У вас все в порядке? Вы чего там заперлись?

Я качаю головой.

– Ладно вам, опустите стекло. Эй, а вы уверены, что у вас все хорошо? А? Знаете, не годится женщине одной эдак носиться по стране. – Он качает головой и смотрит на шоссе, а потом опять на меня. – Да ладно же, опустите окно, а? Так и не поговорить толком.

– Прошу вас, мне нужно ехать.

– Дверь откройте, ладно? – говорит он, как будто не слушает. – Хотя бы окно опустите. Вы там задохнетесь. – Он смотрит на мои груди и ноги. Юбка задралась у меня на коленях. Глаза его задерживаются на моих ногах, но я сижу неподвижно, боясь пошевельнуться.

– Я хочу задохнуться, – говорю я. – Я и задыхаюсь, разве не видите?

– Что за чертовня? – говорит он и отходит от дверцы. Поворачивается и идет назад к своему грузовичку. Затем в боковое зеркальце я вижу, как он возвращается, и закрываю глаза.

– Не хотите, чтоб я ехал за вами к Саммиту или как-то? Я-то не против. У меня сегодня утром есть лишнее время.

Я снова качаю головой.

Он колеблется, а потом пожимает плечами.

– Пусть тогда будет по-вашему, – говорит он.

Я жду, когда он выедет на шоссе, а потом и сама выезжаю задним ходом. Он переключает сцепление и медленно отъезжает, поглядывая на меня в зеркальце заднего вида. Я останавливаю машину на обочине и кладу голову на руль.

Гроб закрыт и весь в плоских букетиках. Орган начинает играть вскоре после того, как я сажусь в глубине часовни. Начинают гуськом входить люди, отыскивают, где сесть, некоторые средних лет и постарше, но большинству чуть за двадцать или они даже моложе. Это люди, которым, судя по виду, неловко в костюмах и галстуках, в спортивных пиджаках и брючках, в темных платьях и кожаных перчатках. Один мальчик в штанах клеш и желтой рубашке с коротким рукавом садится на стул рядом с моим и принимается кусать губы. С одной стороны часовни открывается дверь, и я поднимаю взгляд, и на минуту стоянка мне напоминает луг, но затем на окнах машин вспыхивает солнце. Кучкой входят родственники и скрываются в зашторенной части сбоку. Скрипят стулья, когда они усаживаются. Через несколько минут встает плотный блондин в темном костюме и просит нас склонить головы. Он произносит нам, живущим, краткую молитву, а когда заканчивает, просит нас молча помолиться за упокой души Сьюзен Миллер, преставившейся. Я закрываю глаза и вспоминаю ее портрет в газете и по телевизору. Вижу, как она выходит из кинотеатра и садится в зеленый «шевроле». Потом представляю себе ее путешествие вниз по реке, ее нагое тело бьется о валуны, за него цепляются ветви, тело плывет и переворачивается, волосы струятся в воде. Потом руки и волосы запутываются в нависающих ветках, держатся, пока туда не выходят четверо мужчин и не пялятся на нее. Я могу увидеть, как мужчина, который пьян (Стюарт?), берет ее за запястье. Кто-нибудь еще тут знает об этом? Что, если б эти люди об этом узнали? Я оглядываю другие лица. Следует провести связь между этим вот, этими событиями, этими лицами, если я сумею ее отыскать. Голова у меня ноет от усилия ее найти.

Он говорит о дарах Сьюзен Миллер: жизнерадостности и красоте, изяществе и бодрости духа. За шторой кто-то откашливается, кто-то еще всхлипывает. Начинается органная музыка. Служба окончена.

Вместе с остальными я медленно прохожу мимо гроба. Потом выхожу на крыльцо часовни и в яркий, жаркий послеполуденный свет. Пожилая женщина, хромающая вниз по лестнице передо мной, добирается до тротуара и озирается, взгляд ее падает на меня.

– Что ж, они его поймали, – говорит она. – Если это утешает. Сегодня утром арестовали. Я по радио услышала перед тем, как прийти. Парень прямо отсюда, из города. Волосатик, как могли б догадаться. – Мы проходим несколько шагов по жаркому тротуару. Люди заводят машины. Я вытягиваю руку и держусь на стояночный счетчик. От полированных капотов и брызговиков мельком отскакивает солнце. Голова у меня плывет. – Он признал, что в тот вечер у них с ней были отношения, но говорит, что не убивал ее. – Она фыркает. – Вам так же хорошо известно, как и мне. Но его, вероятно, условно освободят, а потом и вообще выпустят.

– Он мог действовать и не один, – говорю я. – Им нужно точно убедиться. Может, он кого-то покрывает, брата или каких-нибудь дружков.

– Я этого ребенка знала с тех пор, как она маленькой девочкой была, – продолжает женщина, и губы у нее дрожат. – Бывало, приходила ко мне, а я ей печенье пекла и кормила им перед телевизором. – Она отводит взгляд и принимается качать головой, а по щекам у нее катятся слезы.

Стюарт сидит за столом, и перед ним выпивка. Глаза у него красные, и с минуту я думаю, что он плакал. Он смотрит на меня и ничего не говорит. В какой-то дикий миг мне кажется: что-то произошло с Дином, – и сердце у меня переворачивается.

– Где он, – спрашиваю я. – Где Дин?

– Снаружи, – говорит он.

– Стюарт, я так боюсь, так боюсь, – говорю я, опираясь на дверь.

– Чего ты боишься, Клэр? Скажи мне, милая, и, может, я сумею помочь. Мне бы хотелось помочь, только испытай меня. Для этого мужья и нужны.

– Не могу объяснить, – говорю я. – Просто боюсь. Такое ощущение, такое ощущение, такое ощущение…

Он допивает из стакана и встает, не отводя от меня взгляд.

– Думаю, я знаю, что тебе нужно, милая. Давай я сыграю в доктора, ладно? Ты просто не бери в голову. – Он вытягивает руку и обхватывает меня ею за талию, а другой рукой начинает расстегивать на мне жакет, за ним и блузку. – Делу время, – говорит он, пытаясь шутить.

– Не сейчас, прошу тебя, – говорю я.

– «Не сейчас, прошу тебя», – говорит он, передразнивая. – Ничего не проси. – Затем он делает шаг мне за спину и захватывает рукой мне талию. Одна его ладонь проскальзывает мне под бюстгальтер.

– Стой, стой, стой, – говорю я. Наступаю ему на ногу.

А потом меня поднимает, и потом я падаю. Сижу на полу, глядя на него снизу, и шея у меня болит, а юбка задралась на коленях. Он нагибается и говорит:

– Иди к черту тогда, слышишь, сука? Чтоб у тебя пизда выпала, прежде чем я до нее снова дотронусь. – Он разок всхлипывает, и я понимаю, что он ничего не может поделать, сам себе он тоже не может помочь. На меня накатывает жалость к нему, пока он направляется в гостиную.

Вчера он не ночевал дома.

Сегодня утром – цветы, красные и желтые хризантемы. Я пью кофе, когда звонят в дверь.

– Миссис Кейн? – говорит молодой человек, держа коробку с цветами.

Я киваю и туже запахиваю халат у горла.

– Тот, кто звонил, сказал, что вы поймете. – Мальчик смотрит на мой халат, открытый у горла, и прикасается к кепке. Стоит, расставив ноги, стопы плотно утвердились на верхней ступеньке, как будто просит меня потрогать его там. – Приятного вам дня, – говорит он.

Немного погодя звонит телефон, и Стюарт говорит:

– Милая, ты как? Сегодня домой буду пораньше, я тебя люблю. Ты меня слышала? Я тебя люблю, прости меня, я тебе возмещу. До свиданья, мне сейчас надо бежать.

Я ставлю цветы в вазу на середине обеденного стола, а потом переношу свои вещи в свободную спальню.

Вчера вечером, около полуночи, Стюарт ломает замок у меня на двери. Делает это просто для того, чтобы показать, что может, предполагаю я, потому что он ничего не делает, когда дверь распахивается, только стоит там в одном исподнем с удивленным и дурацким видом, а гнев соскальзывает у него с лица. Медленно захлопывает дверь, и через несколько минут я слышу, как он в кухне открывает лоток с кубиками льда.

Сегодня он мне звонит сообщить, что попросил свою мать пожить с нами несколько дней. Минуту я выжидаю, думая об этом, а потом вешаю трубку, пока он еще говорит. Но немного погодя набираю его номер на работе. Когда он наконец берет трубку, я говорю:

– Это не имеет значения, Стюарт. Вот правда, говорю тебе, это никаким боком не имеет значения.

– Я тебя люблю, – говорит он.

Он говорит что-то еще, и я слушаю, и медленно киваю. Мне сонно. Затем я просыпаюсь и говорю:

– Ради всего святого, Стюарт, она была еще ребенком.

Перевод М. Немцова

Прочая проза

Волос[57]

Языком не вышло, тогда он сел и попытался подцепить пальцами. День за окном намечался ясный, и уже начали просыпаться птицы. Он оторвал уголок спичечной упаковки и поскреб между зубами. Никак. Где был, там и остался. Он еще раз провел языком по зубам, от коренных к резцам, и остановился, когда наткнулся на волос. Потыкал кончиком языка вокруг, а затем провел вдоль того места, где тот застрял между передними зубами, затем еще чуть дальше, и придавил его к нёбу. Потом потрогал пальцем.

– А-а-ак-к, черт!

– Что случилось? – спросила жена и тоже села на кровати. – Проспали? Сколько времени?

– Да в зубах что-то застряло. И не вынешь. Черт знает… вроде волос.

Он пошел в ванную, поглядел в зеркало, а потом вымыл руки и лицо холодной водой. Включил над зеркалом лампочку для бритья.

– Вот не вижу, но знаю, что он там. Подцепить бы его как следует, тогда, может, и вытяну.

Жена тоже зашла в ванную, зевая и почесывая голову.

– Ну что, милый, достал?

Он стиснул зубы и прижал к ним губу так сильно, что поранил кожу ногтем.

– Погоди. Дай посмотрю, – сказала она и подошла поближе.

Он повернулся к свету, открыв рот, и стал тихонько отводить и опускать голову, а заодно протер рукавом пижамы зеркало, потом что успел на него надышать.

– Ничего не вижу, – сказала она.

– Ну а я его чувствую. – Он выключил свет и пустил воду из крана. – Да плевать! Забудь. Надо собираться на работу.

Он решил пройтись до центра пешком, поскольку завтракать не захотелось и времени до начала работы было полно. Ключ был только у босса, так что, если придешь пораньше, будешь стоять и ждать. Он прошел мимо угла, на котором обычно садился в автобус. Народу на остановке не было. Пес, которого он уже видел тут раньше, поднял лапу и стал мочиться на столб с табличкой.

– Эй!

Пес опустил лапу и потрусил в его сторону. Потом появился еще один, незнакомый, обнюхал столб и тоже брызнул на него струей. Золотистой, с едва заметным на фоне асфальта облачком пара.

– Эй ты, а ну вали отсюда!

Пес выдавил из себя еще несколько капель, а потом собаки побежали через дорогу, бок о бок. Издалека могло показаться, что они смеются на бегу. Он расправил волос вдоль линии зубов, сначала в одну, потом в другую сторону.

– Какой денек-то славный, а? – спросил босс. Он как раз открыл дверь и поднял жалюзи.

Все одновременно посмотрели в окно, кивнули и улыбнулись.

– Так точно, сэр, день просто чудесный, – отозвался кто-то.

– Слишком хороший, чтобы сидеть на работе, – сказал кто-то еще и рассмеялся вместе с остальными.

– Да-да. И тем не менее, – сказал босс и стал подниматься по лестнице, чтобы открыть «Одежду для мальчиков», насвистывая на ходу и звеня ключами.

Позже, когда он поднялся из цокольного этажа в холл, чтобы чуток передохнуть и выкурить сигарету, босс появился снова, уже в рубашке с коротким рукавом.

– Жарко сегодня, не правда ли?

– Жарко, сэр.

Раньше он не замечал, насколько волосатые у босса руки. Он сидел, ковырял в зубах и смотрел на густые кустики волос, которые росли у босса между пальцами.

– Сэр, я тут вот что подумал – как вам кажется… нет, если, конечно, это не проблема, но вот все-таки как вам кажется, в смысле, если это ни для кого не создаст неудобств… нельзя ли мне сегодня уйти домой? Что-то я себя плохо чувствую.

– Мм. Ну конечно, как-нибудь справимся. Конечно, это не проблема. – Отхлебнул еще глоток колы и внимательно на него посмотрел.

– Ну тогда все в порядке, сэр. Я так и сделаю. Просто не очень как-то.

– Да нет, нет, не беспокойтесь. Конечно же, мы все решим. Просто идите домой. Позвоните мне вечером, скажете, что с вами такое. – Он взглянул на часы и допил колу. – Десять двадцать пять. Пусть будет десять тридцать. Идите домой, запишем, что в десять тридцать.

Выйдя на улицу, он расстегнул воротник и двинулся к дому.

Чувство было довольно странное, идешь вот так по городу, а между зубами у тебя волос.

Он постоянно дотрагивался до волоса языком. На встречных он вообще не смотрел. Через некоторое время у него вспотели подмышки, и он почувствовал, как пот стекает сквозь волосы под нижнюю рубашку. Время от времени он останавливался у витрины, смотрел на свое отражение и проверял пальцем, как там оно, внутри, открывая и закрывая рот. Домой он пошел длинной дорогой, через Лайонс-клаб-парк, где посмотрел на детей, как они плещутся в лягушатнике, и заплатил пятнадцать центов старушке за то, чтобы пройти сквозь маленький зоопарк и посмотреть на зверей и птиц.

Он долго стоял у застекленного террариума с аризонским ядозубом, а потом ящерица вдруг открыла один глаз и посмотрела на него. Он сделал шаг назад, а потом гулял по парку, пока не настало время идти домой.

Есть особо не хотелось, и вместо ужина он просто выпил кофе. Сделав пару глотков, он опять потрогал языком волос. Потом встал из-за стола.

– Милый, что с тобой? – спросила жена. – Ты куда?

– Лягу, наверное, спать. Как-то неважно себя чувствую.

Она пошла за ним в спальню и смотрела, как он раздевается.

– Может, чего-нибудь тебе принести? Или позвонить врачу? Я не понимаю, что происходит.

– Все в порядке. Со мной все будет в порядке. – Он натянул одеяло на плечи, отвернулся к стене и закрыл глаза.

Она задернула штору.

– Пойду приберусь на кухне и сразу вернусь.

Он вытянулся на кровати, и ему стало легче. Потом дотронулся до лица, и ему показалось, что у него температура. Он облизнул губы и нащупал языком кончик волоса. Его передернуло. Через несколько минут он было начал задремывать, но вдруг проснулся и вспомнил, что обещал позвонить боссу. Он медленно встал и пошел на кухню.

Жена стояла у раковины и мыла тарелки.

– А я думала, ты уснул. Милый? Тебе получше?

Он кивнул, снял трубку и позвонил в справочную. Пока он набирал номер, во рту у него появился неприятный вкус.

– Алло. Да, сэр, мне, кажется, полегчало. Просто хотел предупредить вас, что завтра выйду на работу. Конечно. Ровно в восемь тридцать.

Вернувшись в постель, он снова провел языком по тыльной стороне зубов. Наверное, и к этому можно привыкнуть. Черт знает. Перед тем как уснуть, он даже перестал об этом думать. Почти. Вспоминал, какой теплый был день и детей в лягушатнике – и как с утра пели птицы. Но где-то посреди ночи он закричал и проснулся, весь в поту, едва не задохнувшись. Нет, нет, повторял он и пытался ногами скинуть одеяло. Жену это напугало, она так и не поняла, что с ним не так.

Перевод В. Михайлина

Преданные[58]

Они сидят в патио за чугунным столиком в тени и пьют вино из тяжелых металлических кружек.

– И чего у тебя такое настроение? – спрашивает он у нее.

– Не знаю, – отвечает она. – Мне перед началом всегда не по себе. Год больно быстро пролетел, я остальных и узнать-то толком не успела. – Она подается вперед, тянется к его руке, но он оказывается проворнее. – Они такие на вид… непрофессиональные.

Она берет салфетку с колен и вытирает губы – жестом, который в последний месяц вызывает у него отвращение.

– Не будем больше об этом говорить, – произносит она. – У нас еще три часа. Мы даже думать об этом не будем.

Он передергивает плечами и смотрит мимо нее туда, где в открытых окнах видны квадратные лоскуты белого неба, обводит улицу глазами. Приземистые здания припорошены пылью, пыль покрывает все вокруг.

– Что ты наденешь? – спрашивает он, не оборачиваясь.

– Как ты можешь об этом так говорить? – Она заваливается на спинку стула, сплетает пальцы, крутит свинцовое колечко на указательном пальце.

В патио больше ни души, да и на улице никакого движения.

– Я, пожалуй, как всегда, оденусь в белое. Впрочем, может, и нет. Определенно нет!

Он улыбается, потом осушает кружку, ощущая на самом дне горьковатый вкус размякших листьев – они прикасаются к губам.

– Пойдем?

Он платит за вино, отсчитывает дополнительные пять тысяч песо хозяйке.

– Это вам.

Старуха колеблется, смотрит на женщину помладше, потом испуганным птичьим движением сгребает купюры и засовывает, смяв, в передний карман.

– Gracias[59]. – Она отвешивает церемонный поклон, почтительно дотрагивается до лба.

В патио темно, пахнет трухлявой древесиной. Патио окружают черные приземистые арки, одна из них ведет на улицу. Полдень. Мертвенно-бледный блеск вызывает у него минутный приступ головокружения. От глинобитных стен, окаймляющих узкую улицу, поднимается жаркая зыбь. У него начинают слезиться глаза, сухой жаркий воздух овевает лицо.

– Все хорошо? – Она берет его под руку.

– Да. Минутку. – (На какой-то улице, совсем рядом, играет оркестр. Музыка утекает ввысь, колышется над постройками без крыш, плавится в зное у него над головой.) – Нужно пойти посмотреть.

Она хмурится. Хмурится так же, как когда ей говорят, что нынешняя молодежь почти не интересуется Ареной.

– Если тебе хочется, дорогой.

– Хочется. Идем, ты же не откажешь мне в радости в мой последний день?

Она крепче прижимается к его руке, и они медленно шагают по улице в тени низкой стены, и чем ближе они к концу улицы, тем громче звучит музыка. Когда он был маленьким, оркестр выступал по несколько раз в год, потом – довольно долгое время – дважды в год, а теперь он играет и марширует только раз в году. И тут мягкая рыхлая земля прямо перед его носком взрывается, он поддевает ногой бурого паука – тот цепляется за его гуарачи, а потом он отшвыривает его в сторону.

– Притворимся? – спрашивает он.

Она проследила за пауком взглядом, а теперь смотрит на него – глаза безжизненные, подернутые серым, неподвижные под взмокшим лбом. Она поджимает губы:

– Притворимся?

Повинуясь порыву, он целует ее. Губы у нее сухие, растрескавшиеся, он впивается в них, притискивает ее к горячей кирпичной стене. Оркестр, бухая и завывая, проходит в конце улицы, приостанавливается, двигается дальше. Постепенно стихает, удаляется, сворачивает на другую улицу.

– Как будто мы только что познакомились, и я опять молодой нищий ученик. Помнишь?

Сам он помнит. Длинные жаркие полдни на Арене: тренировки, тренировки, тревоги – по поводу каждого движения, мысли, позы. Кипение крови, всплески азарта, когда его компадре сходили с круга, один за другим. Он был счастливчиком, он был упертым. Он сумел пробраться в круг избранных, а потом даже возвыситься над ним.

– Помню, – отвечает она.

Этот, последний год, который она была за ним замужем, она, наверное, помнит, а еще, наверное, запомнит и сегодняшний день. Он позволяет себе роскошь чуть подумать об этом дне.

– Было хорошо… было, – произносит она. Глаза у нее холодные и затуманенные, без глазных впадин, точно у змеи, которую он однажды убил в горах в несезон.

Они доходят до конца улицы, останавливаются. Тут тихо, до них долетает единственный звук – сухой надрывный дребезжащий кашель где-то дальше, там, куда ушел оркестр. Он смотрит на нее, она пожимает плечами, они поворачивают вслед оркестру. Проходят мимо стариков, сидящих в дверном проеме, дверь у них за спиной заколочена, большие пыльные сомбреро надвинуты низко, ноги у кого плотно поджаты и сложены у груди, у кого вытянуты в сторону улицы. Вновь раздается кашель, сухой и гулкий, будто из-под земли, будто горло забили глиной. Он вслушивается, вглядывается в стариков.

Она указывает в узкий проход, на маленького босоногого старичка, зажатого между двумя зданиями. Он открывает рот… раздается кашель.

Он поворачивает ее к себе:

– Ты со многими из нас жила?

– Ну… с пятью или шестью. Нужно подумать. Почему ты спрашиваешь?

Он качает головой.

– Помнишь Луиса?

Она выдергивает руку из его руки, тяжелый браслет глухо звякает.

– Он был у меня первым. Я его любила.

– Он научил меня почти всему… что нужно уметь. – Он покусывает губу, солнце горячим плоским камнем давит ему на шею. – Ты помнишь Хорхе?

– Да. – Они шагают дальше, она снова берет его под руку. – Хороший человек. Чем-то на тебя похож, но его я не любила. Пожалуйста, не будем об этом больше.

– Ладно. Я, пожалуй, хотел бы дойти до плазы.

Они идут, мужчины и женщины смотрят на них пустым взглядом – стоят, привалившись к дверям, или сидят, скрючившись в темных нишах, некоторые глядят мутным взглядом из низких окон. Они идут дальше, выбираются из города на равнину. Вокруг повсюду бетонные блоки и глыбы старого крошащегося белого цемента, под ногами хрустят обломки и осколки. На всем толстый слой пыли. Металлическое солнце белесо и слепяще сияет у них над головами, вплавляя одежду в потные спины.

– Нужно вернуться, – говорит она, слегка сжимая его руку.

– Скоро вернемся.

Он указывает на худосочные блекло-желтые цветы, которые высовываются из темной трещины в бетонной плите на дороге. Они стоят на Сокало, Центральной площади, лицом к развалинам Кафедрального собора. По краю площади тянется ряд припорошенных бурых холмиков, сбоку в каждом – к ним лицом – единственное отверстие. За холмиком бурые ряды глинобитных домов, которые бегут и тянутся к холмам, – вдали видны только крыши самых высоких построек. По долине, насколько ему хватает глаз, тянется волнистая линия серых пологих холмов. Холмы всегда напоминали ему лежащих навзничь большегрудых женщин, но сейчас все вокруг кажется странным и грязным.

– Милый, прошу тебя, пойдем назад и выпьем еще вина, пока есть время, – говорит она.

Добравшись до Арены, оркестр заиграл громче, отдельные визгливые ноты долетают к ним через равнину. Он вслушивается.

– Да. Опаздывать нельзя. – Он смотрит на землю, разгребает пыль каблуком. – Ладно, да, пойдем, выпьем немного вина.

Он наклоняется, собирает ей букетик желтых цветов.

Они идут к Мануэлю, а Мануэль, увидев, что они присели к нему за столик, сперва салютует рукой, а потом отправляется в погреб и приносит их последнюю бутылку темного вина.

– Будешь сегодня на Арене, Мануэль?

Мануэль разглядывает трещину, протянувшуюся по всей стене за их столиком.

– Si[60].

– Да не переживай, дружище. Не так все плохо. Смотри. – Он опрокидывает кружку, чтобы теплое вино стекло в горло. – Я счастлив. Какой в этом всем был бы смысл, не будь я счастлив? Момент самый подходящий, и радость, и всё с согласия всех участников. – Он улыбается Мануэлю; без всяких обид. – Так оно было всегда, так что сам понимаешь – я должен быть счастлив. И ты тоже, дружище. Мы тут все заодно. – Он допивает еще одну кружку, вытирает потные ладони о брюки. Потом встает, пожимает Мануэлю руку. – Нам пора. До свидания, Мануэль.

У входа в их жилье она прижимается к нему, шепчет, поглаживая ему шею:

– Я правда тебя люблю! Только тебя одного.

Притягивает его к себе, пальцы ее впиваются ему в плечи, она приближает его лицо к своему. Потом разворачивается и бежит ко входу.

– Поторопись, – кричит он, – если хочешь успеть переодеться!

И вот он шагает среди зеленых послеполуденных теней, вот пересекает безлюдную площадь, ноги в сандалиях зарываются в горячую рыхлую пыль. Солнце на миг скрывается в стайке белых облаков, и, когда он выходит на улицу, которая ведет к Арене, она выглядит бледной и светлой, без малейшей тени. Небольшие молчаливые компании бредут по улице, все отводят глаза, отказываясь его узнавать, когда он проходит мимо. У входа на Арену уже собралась компания запыленных мужчин и женщин. Они смотрят в землю или в небо, прикрытое ажурным кружевом, рты у некоторых открыты, затылки почти касаются плеч, головы покачиваются взад-вперед, точно взлохмаченные кукурузные початки, – они следят взглядом за облаками. Он входит через боковую дверь и прямиком направляется в раздевалку.

Он лежит на столе, лицом к оплывающей белой свече, и смотрит на женщин. По стене мелькают их медлительные искаженные движения – они раздевают его, натирают маслами и благовониями, потом одевают снова, в белую хламиду из грубой ткани. Земляные стены узкой комнаты почти смыкаются, в ней едва хватает места для стола и шести склонившихся над ним женщин. Над лицом его нависает морщинистое, маслянисто-смуглое лицо, влажно дышит прогорклой пищей, дыхание вырывается со скрипом. Губы приотворяются, размыкаются, сходятся и расходятся, проговаривая хриплые древние слоги. Остальные подхватывают, потом помогают ему встать со стола и ведут на Арену.

Он быстрым движением укладывается на небольшое возвышение, закрывает глаза, прислушивается к распевам женщин. Яркое солнце бьет в лицо, он отворачивается. Оркестр гремит громче, гораздо ближе, уже где-то на Арене, и на миг он вслушивается в его звуки. Распевы вдруг превращаются в бормотание, потом умолкают. Он открывает глаза, поворачивает голову в одну сторону, потом в другую. На миг все лица сосредотачиваются на нем, шеи вытягиваются. Он закрывает глаза, чтобы не видеть. Потом – глухой звяк тяжелого браслета у самого уха, он открывает глаза. Она стоит над ним в белой хламиде, в руке длинный блестящий обсидиановый нож. Она склоняется ближе, в волосы вплетен пучок цветов, – склоняется ниже к его лицу, и воздает должное его любви и преданности, и просит прощения.

– Прости меня.

– Какой смысл? – шепчет он. А потом, когда острие ножа касается груди, вскрикивает: – Прощаю!

Все слышат и в изнеможении откидываются на спинки сидений, а она вырезает его сердце и поднимает навстречу лучезарному солнцу.

Перевод А. Глебовской

Посейдон и компания[61]

Не видел он ничего, и только иногда ветер сгущался и задувал с моря влажной взвесью ему в лицо, всякий раз совершенно внезапно.

Вынырнув из полусна, он подполз на локтях чуть ближе к краю обрыва и поднял лицо в ту сторону, где пляж и море. Ветер ударил ему в глаза так, что потекли слезы. Внизу другие мальчики играли в войну, но их голоса звучали далеко и смутно, как будто разбавленные морской водой, и он старался не слушать.

Потом их перекрыли крики чаек, оттуда, где море разбивалось о камни под храмом. Под храмом Посейдона.

Он снова лег на живот, а лицо повернул чуть в сторону, и стал ждать.

Солнце соскользнуло со спины, по ногам и плечам просквозило холодом. Настанет ночь, и можно будет лежать под одеялом и вспоминать эти несколько минут пойманного времени, когда угасал день. Совсем не так, как там, вверх по склону, в пещере Наяд, где кто-то подставил его руку под ровный ток воды, которая сочится из трещины в камне. И никто не помнит, когда открылась эта течь. И не так, как внизу, когда идешь по колено в морской воде и чувствуешь, как она тебя куда-то тянет. Тоже время, тоже ритм, но другие. Ему говорили, когда можно, а когда нельзя. Когда ходить по воде, а когда оставаться на пляже. Но здесь он был сам по себе, и каждый вечер лежал на животе на обрыве над морем, и ждал перемены, ждал торопливой пробежки времени, коготками по коже.

Почувствовав вкус соли на губах, он громко проговорил пару стихов, новых, которые услышал вчера вечером. Некоторые слова ему понравились, и он раз за разом перекатывал их во рту.

Снизу донесся голос Аякса, тот обругал какого-то другого мальчика и помянул одного из богов. Вот интересно, это правда? То, что люди говорят о богах. Он помнил наизусть каждую песню, которую когда-либо слышал, каждую историю, рассказанную ночью у очага с чужих слов, каждый случай, который кто-то видел своими глазами, а потом пересказал.

Но все-таки. Некоторые люди говорили о богах неуважительно и даже так, как будто совсем в них не верили, и теперь непонятно, во что имеет смыл верить, а во что нет. Когда-нибудь он уйдет из этих мест и сам во всем разберется. По ту сторону гор стоит Эретрия, а в нее заходят торговые суда. Может быть, ему даже удастся на одно из них сесть и отправиться туда, куда они ходят, в чужие земли, о которых рассказывают по ночам.

Внизу голоса стали громче, и кто-то из мальчиков выкрикивал раз за разом, в такт стуку палок о щиты. Он слепо привстал на колени, и его чуть повело в сторону, в голове поплыло то, что помнил и о чем знал, а вечерний ветер сдул злые голоса прочь. Две армии носились взад-вперед по пляжу, а громче всех орал Ахилл. Потом прозвучало его собственное имя, и он быстро лег на землю, чтобы его не заметили. Сестра позвала еще раз, ближе. Услышав ее шаги за спиной, он тут же сел. Нашла.

– Вот ты где! – сказала она. – Почему я должна таскаться за тобой в такую даль? Сейчас же иди домой. Никакого с тобой сладу нет. – Она подошла ближе. – Давай руку!

Он почувствовал, как она взяла его за руку и потянула к себе.

– Отстань! – Его передернуло. Он вырвал руку и стал сам нащупывать себе дорогу палкой, которую иногда называл Копьем.

– Ну-ну, поглядим. Большой человек, как же. Только маленький еще, – сказала она. – Но ничего, как мама говорит, – придет твое время.

Перевод В. Михайлина

Ярко-красные яблоки[62]

– Мамочка, мне не пописать, – произнес Папаша Хатчинс, выходя из уборной со слезами на глазах.

– Пап, амбар прикрой! – прикрикнул на него Руди. От старика его тошнило, рука яростно дернулась. Он вскочил со стула и заозирался в поисках своего бумеранга. – Ма, ты мой бумеранг видела?

– Нет, не видела, – терпеливо ответила Мамаша Хатчинс. – Руди, не рыпайся, сейчас я твоим папой займусь. Слышал же, что он сказал: ему не пописать. Но ты амбар-то все-таки прикрой, папуля, Руди дело говорит.

Папаша Хатчинс шмыгнул носом, однако повиновался. Мамаша Хатчинс подошла к нему с озабоченным видом, спрятав ладони под фартук.

– Мамочка, доктор Портер сказал, что так вот и будет! – Папаша Хатчинс привалился к стене с таким видом, будто прямо сейчас умрет. – Говорил, что в один прекрасный день я встану и мне будет не пописать.

– Заткнись! – рявкнул Руди. – Заткнись. Бурчит, бурчит, бурчит, бурчит всякую муть целый день. Все, с меня хватит!

– Ты б и сам помолчал, Руди, – слабым голосом попросила Мамаша Хатчинс, отступая на шаг-другой и волоча за собой Папашу.

Руди принялся расхаживать по линолеуму в скудно обставленной, но опрятной гостиной. Он то всовывал руки в карманы, то выдергивал обратно и бросал злобные взгляды на Папашу Хатчинса, обмякшего в руках у Мамаши Хатчинс.

Но тут из кухни долетел теплый аромат свежего яблочного пирога, и Руди в предвкушении облизал губы, вспомнив сквозь пелену горячего гнева, что скоро пора перекусить. Время от времени он поглядывал краем глаза на старшего брата Бена – тот сидел в тяжелом дубовом кресле в углу, рядом с ножной швейной машинкой. Но Бен ни разу не поднял глаз от затрепанного экземпляра «Неугомонных стволов»[63].

Бена Руди не просекал. Руди продолжал метаться по комнате, время от времени роняя стул или разбивая лампу. Мамаша Хатчинс и Папаша Хатчинс помаленьку продвигались в сторону уборной. Руди резко остановился и зыркнул на них, потом снова вгляделся в Бена. Ну не просекал он Бена. Он их всех не просекал, но Бена даже меньше остальных. Ему очень хотелось, чтобы Бен его иногда замечал, но Бен вечно сидел, уткнувшись носом в книгу. Бен читал Зейна Грея, Луиса Ламура, Эрнеста Хейкокса, Люка Шорта[64]. Бен считал, что Зейн Грей, Луис Ламур и Эрнест Хейкокс пишут неплохо, но им далеко до Люка Шорта. Люка Шорта он считал лучшим из этой компании. Книги Люка Шорта он перечитывал по сорок-пятьдесят раз. Нужно ж было как-то убивать время. С тех пор как лет семь или восемь назад у него оборвалась страховка, когда он подрезал деревья для Тихоокеанской лесопилки, ему надо было так или иначе убивать время. С тех пор у него шевелилась только верхняя половина тела, а еще он, похоже, разучился говорить. С самого дня падения не произнес ни слова. С другой стороны, он всегда был тихим, даже когда раньше жил в доме: никого не напрягал. И теперь не напрягает, утверждала мама, если ее спрашивали. Тише мыши, и доглядывать за ним несложно.

Кроме того, первого числа каждого месяца Бену присылали небольшую пенсию по инвалидности. Немного, но на прожитье им всем хватало. Когда пошла пенсия, Папаша Хатчинс уволился с работы. Объяснил это тем, что не поладил с боссом. Руди из дома вообще не уезжал. Он даже школу не окончил. Бен окончил, а Руди из старшей школы выгнали. Теперь он боялся, что его призовут. От одной этой мысли начинал сильно нервничать. Ему вовсе не хотелось, чтобы его призвали. Мамаша Хатчинс никогда не работала, вела хозяйство. Умом особо не вышла, но умела сводить концы с концами. Время от времени, если деньги заканчивались раньше конца месяца, ей приходилось топать в город, пристроив ящик румяных яблок на спине, и продавать их по десять центов на углу перед аптекой Джонсона. Мистер Джонсон и его провизоры ее знали, и она каждый раз угощала мистера Джонсона и его провизоров блестящим красным яблочком, предварительно его отполировав спереди о платье.

Руди принялся рубить воздух и размахивать воображаемым мечом, покряхтывая в такт движениям руки. Он, почитай, позабыл про пожилую парочку, затаившуюся в коридоре.

– Ты, папуля, не волнуйся, – тихо приговаривала Мамаша Хатчинс. – Доктор Портер тебя вылечит. Да операция на простате дело житейское. Вон, посмотри на премьер-министра Макмиллана. Помнишь премьер-министра Макмиллана, папуль? Он когда был премьер-министром, ему тоже простату прооперировали, так он мигом очухался[65]. Мигом. Ну, приободрись. Зачем…

– Заткнись! Заткнись! – Руди свирепо метнулся к ним, но они отступили вглубь узкого прохода.

По счастью, Мамаше Хатчинс хватило сил свистнуть Буяну, здоровенному лохматому псу, который тут же примчался с заднего крыльца и уперся передними лапами Руди в тощую грудь, отпихнув его на шаг-другой.

Руди медленно отступил, морщась от вони из собачьего рта. Пересекая гостиную, он схватил самую дорогую для Папаши Хатчинса вещь, пепельницу из лосиного копыта, и швырнул эту прогорклую дрянь в сад.

Папаша Хатчинс снова заревел. Нервы у него были ни к черту. С тех пор как месяц назад Руди его едва не угробил, нервы его, которые и так-то были не очень, стали совсем ни к черту.

А дело было так: Папаша Хатчинс принимал ванну, а Руди подобрался к нему и бросил в ванну старый фонограф. Дело могло кончиться плохо и даже фатально, если бы Руди не забыл впопыхах воткнуть вилку в розетку. А так фонограф просто влетел в открытую дверь и саданул старика по ноге, где остался здоровенный синяк. Это было сразу после того, как Руди посмотрел в городе фильм под названием «Голдфингер»[66]. Теперь остальные постоянно были более или менее настороже, особенно после поездок Руди в город. Кто знает, каких еще идей ему там подкинут в этом кинотеатре? Он же очень впечатлительный. «В этом возрасте все впечатлительные», – говаривала Мамаша Хатчинс Папаше Хатчинсу. Бен ничего не говорил, ни за, ни против. Бена никто не просекал, даже его собственная мать Мамаша Хатчинс.

Руди убрался на конюшню, съел там половину пирога, потом взнуздал Эм, свою любимую верблюдицу. Вывел ее через заднюю дверь, благополучно миновал сложную систему силков, ловчих ям и ловушек, поставленных для беспечных и несведущих. Выбравшись, он потянул Эм за ухо, приказал подогнуть колени, взобрался верхом и поскакал прочь.

Он пересек пустошь и углубился в сухие, заросшие шалфеем холмы. Остановился на пригорке, оглянулся на их старый хутор. Пожалел, что у него нет динамита с подрывной машинкой, чтобы разом стереть хутор с лица земли – как вот Лоуренс Аравийский взрывал все эти поезда[67]. Его раздражал сам вид старого хутора. И еще они там все больные на голову. Никто о них не пожалеет. А сам-то он пожалеет? Нет, не пожалеет. А потом, земля-то останется, яблони тоже. Да пошла эта земля с яблонями! Жаль, что у него нет динамита.

Он повернул Эм в пересохшее русло ручья. Солнце немилосердно жгло спину, но он доскакал галопом до конца глубокого узкого каньона. Остановился, спешился, вытащил из-за валуна тряпку, в которой лежали большой армейский револьвер «смит-вессон», бурнус и тюрбан. Переоделся, засунул револьвер за пояс. Тот выпал. Засунул снова, он выпал опять. Решил, что повезет револьвер просто в руке, хотя он тяжелый и править будет трудно. Придется проявить определенную ловкость, но он решил, что справится. Решил, что ему это по мозгам.

Вернувшись на хутор, он завел Эм в конюшню и двинул в дом. Увидев, что пепельница из лосиного копыта так и валяется в саду и на нее уже пристроилось несколько мух, он хмыкнул: старикану слабо выйти из дома и подобрать ее. Тут ему в голову пришла одна мысль.

Он ворвался в кухню. Папаша Хатчинс, довольно уютно устроившись у кухонного стола, помешивал кофе с молоком и при виде его явно очумел. Мамаша Хатчинс маячила у плиты, ставила еще один пирог.

– Яблоки, яблоки, яблоки! – заверещал Руди.

Доверещав, он дико расхохотался, помахал в воздухе своим «кольтом», а потом повел их в гостиную. Бен поднял голову, почти не проявляя никакого интереса, потом снова погрузился в книгу. Он читал «Удар бичом» Люка Шорта.

– Ну вот, – сказал Руди и стал повторять все громче: – Ну вот, ну вот, ну вот!

Мамаша Хатчинс выпятила губы, будто дожидаясь поцелуя, – хотела свистнуть Буяну, но Руди только засмеялся и заулюлюкал. Ткнул в окно стволом своего «винчестера».

– Вон ваш Буян, – сказал он.

Мамаша Хатчинс и Папаша Хатчинс разом посмотрели и увидели, что Буян трусит в сад с пепельницей в пасти.

– Вон ваш старик Буян, – сказал Руди.

Папаша Хатчинс застонал и с мучительным стуком упал на колени. Мамаша Хатчинс встала с ним рядом, бросив на Руди умоляющий взгляд. Руди стоял от нее в метре с небольшим, чуть вправо от подставки для ног, обтянутой красной искусственной кожей.

– Руди, сынок, ты ж не сделаешь ничего такого, о чем потом пожалеешь. Ты не станешь стрелять в меня и в своего папу, правда, Руди?

– Он мне не папа, не папа, не папа, – произнес Руди, пританцовывая по комнате и время от времени бросая взгляды на Бена, который после первой мимолетной вспышки интереса к происходящему больше не шевелился.

– Не надо так говорить, Руди, – мягко укорила его Мамаша Хатчинс.

– Сын, – Папаша Хатчинс на миг перестал хлюпать носом, – ты ж не станешь обижать бедного беспомощного разбитого старика с больной простатой, правда? А?

– Вот еще раз выставишь его, еще раз выставишь, и я его тебе отстрелю, – сказал Руди, поводя уродливым куцым стволом «бульдога» тридцать восьмого калибра прямо под внушительным носом Папаши Хатчинса. – Я тебе покажу, как я тебя урою! – Он еще минутку помахал стволом, потом снова заплясал. – Нет-нет, я вас не застрелю. Это для вас больно жирно.

Тем не менее он пальнул из ручного пулемета «браунинг» в кухонную стену, чтобы все поняли: он не шутит.

Бен поднял глаза. Выражение его лица было безобидным, невозмутимым. Минуту он смотрел на Руди, не узнавая, потом снова уткнулся в книгу. Он находился в роскошном номере отеля под названием «Палас» в Виргиния-Сити. Внизу в баре его дожидались три-четыре недобрых парня, но пока он собирался спокойно принять первую за три месяца ванну.

Руди немного помедлил, потом дико огляделся по сторонам. Взгляд его упал на большие напольные вокзальные часы, которые были у них в семье уже семь лет.

– Вон те часы видишь, ма? Когда б-большая стрелка наедет на маленькую, будет взрыв. Бах! Пум! Все взлетит в воздух! Та-дам!

После этого он выскочил из дома и спрыгнул с крыльца.

Он присел под яблоней в сотне метров от дома. Решил там дождаться, когда они все соберутся на крыльце: Мамаша Хатчинс, Папаша Хатчинс, даже Бен; соберутся с теми жалкими пожитками, с которыми не готовы расстаться, там-то он их быстренько и перестреляет, одного за другим. Он посмотрел на крыльцо через прицел, поймал в перекрестье окно, плетеное кресло, треснувший цветочный горшок, который засыхал на солнце на ступеньке крыльца. Потом шумно выдохнул, сел поудобнее и приготовился ждать.

Он ждал и ждал, а они все не появлялись. По саду расхаживала стайка калифорнийских горных перепелов, они то и дело останавливались поклевать паданцы или поискать вкусного жирного червяка у ствола яблони. Он принялся их разглядывать и через некоторое время забыл, что нужно следить за крыльцом. Сидел неподвижно за деревом, почти не дыша, а птицы его не видели и подбирались все ближе и ближе, тихо переговариваясь между собой по-перепелиному, поклевывая яблоки и дотошно разглядывая землю. Он немножко подался вперед, напряг слух – что они там обсуждают. Перепела разговаривали про Вьетнам.

Этого Руди уже не выдержал. Он едва не заплакал. Захлопал руками, обращаясь к перепелам, и спросил:

– Кто?

Бен, Вьетнам, яблоки, простата: что это все значит? Есть ли какая-то связь между Мэттом Диллоном и Джеймсом Бондом? Между Одджобом и капитаном Изи?[68] Если да, при чем тут Люк Шорт? И Тед Трублад?[69] Мысли спутались.

Бросив последний тоскливый взгляд на пустое крыльцо, он засунул в рот оба блестящих, недавно вороненых ствола своей двустволки двенадцатого калибра.

Перевод А. Глебовской

Из «Дневника Августины»[70]

11 октября

– Даже не думай. – Она смотрела на него, не отрываясь. – Милый мой, что за бред. Как тебе такое в голову пришло.

Он пожал плечами. Не глядя на нее, отхлебнул безалкогольного пива. С лимоном.

– Ты просто сошел с ума.

Она обвела глазами другие столики. Десять часов утра. Да и сезон на острове такой, что туристы успели разъехаться. За столиками почти никого, а с некоторых официанты даже не стали снимать стулья.

– Ты спятил? Нет, ты серьезно?

– Забудь, – сказал он. – Просто выбрось из головы.

С рыночной площади, на которую открывался тот полупустой дворик, где они сидели за столиком и пили свое лимонное, зашел павлин. Возле самого входа был кран, из крана капала вода, павлин остановился и подставил клюв. Когда он пил, горло у него ходило то вверх, то вниз. Затем павлин медленно прошел вдоль пустых столиков и направился к ним. Халприн бросил на плиточный пол вафлю. Не удостоив их взглядом, птица раскрошила ее о камень и стала подбирать кусок за куском.

– Прямо как ты, – сказал он.

Она встала.

– Ну и оставайся. Ты своего добился. Окончательно слетел с катушек. Ты о самоубийстве не задумывался? Все стало бы куда проще.

Она постояла еще минуту, вцепившись в сумочку, а потом пошла между пустыми столиками прочь.

Он подозвал официанта, который видел всю сцену от начала и до конца. Через минуту официант поставил перед ним еще одну бутылку лимонного и чистый стакан. Потом, не говоря ни слова, слил ему то, что осталось в ее стакане, а стакан и бутылку унес.

С того места, где сидел Халприн, были видны гавань и привезший их круизный лайнер. Гавань была слишком мелкая для того, чтобы в нее могло войти судно таких размеров, так что лайнер встал на якорь в четверти мили, за волнорезом, а до берега утром их довез катер. Вход в гавань был узкий и две с лишним тысячи лет тому назад дал повод для легенды о том, как давным-давно тут стоял Колосс, расставив свои гигантские ноги так, чтобы они уперлись в противоположные берега. На рынке продавались открытки со смешным полудетским изображением Колосса, между ног у которого снуют суда.

Буквально через несколько минут она вернулась к столику и села так, как будто ничего не случилось. С каждым днем у них все лучше получалось причинять друг другу боль. С каждым днем ранить друг друга у них все очевиднее входило в привычку. Ночью он тоже об этом помнили, занимаясь любовью разнузданно и самозабвенно, так что тела схлестывались, как ножи в темноте.

– Ты же это не всерьез, правда? – спросила она. – Ты же на самом деле ничего такого не сделаешь? Ну, насчет того, чтобы остаться здесь и все такое?

– Да брось. Ты же слышала все, что я сказал, правда? Было похоже, что я шучу?

Она по-прежнему глядела на него не отрываясь.

– Сколько у тебя денег? – спросил он.

– Ни цента. Нисколько. Все деньги у тебя, милый. Ты все их носишь с собой. Поверить не могу, что со мной такое случилось, но мне даже сигареты не на что купить.

– Прости. Н-да, – он немного помолчал, – а ведь мы с тобой сейчас выглядим, и ведем себя, и даже говорим, как два конченых хемингуэевских персонажа. Вот что самое страшное, – сказал он.

Она рассмеялась.

– Ну, если это единственное, что тебя пугает, – сказала она. И добавила: – У тебя есть пишущая машинка.

– А вот это правда. И здесь наверняка должны продавать бумагу и всякие там карандаши. Или ручки. Вот, кстати, ручка. Прямо у меня в кармане. – Он прочертил по бумажной скатерти несколько четких вертикальных линий. – Пишет. – И улыбнулся в первый раз за весь разговор.

– А сколько времени это займет? – спросила она и подвесила паузу.

– Понятия не имею. Может, полгода, может, больше. Знавал я людей, которые… Может, и больше. Ты же в курсе, что я никогда раньше ничего подобного не делал. – Он отхлебнул из стакана, не глядя на нее. Дышать он стал медленнее.

– Не думаю, что у нас получится, – сказала она. – Не думаю, что ты, что мы на что-то такое способны.

– Если честно, я тоже так не думаю, – сказал он. – Я же не прошу тебя остаться. И не принуждаю. Корабль уйдет часов через пять-шесть, у тебя есть время подумать. Деньги я, конечно, разделю. Прости еще раз. И я не хочу, чтобы ты со мной тут оставалась, если ты сама этого не хочешь. А я, наверное, останусь. Жизнь прошла наполовину, даже больше чем наполовину. И единственное по-настоящему крутое событие за последние не знаю сколько лет – что я в тебя влюбился. Единственное. За много-много лет. Я не верю в жесты с тех пор, как был совсем сопливым, до того, как женился на Кристине, – но это, наверное, как раз и будет что-то вроде жеста. Называй как хочешь. Ну то есть если и впрямь получится. И мне кажется, что может получиться, если я здесь останусь. Я понимаю, что звучит безумно. И как насчет нас, я тоже не знаю. Я хочу, чтобы ты осталась. Ты для меня очень много значишь, ну ты в курсе. Но ты теперь должна делать только то, что сама считаешь правильным, отныне и вовеки веков. Если подумать здраво, – он повертел в руке стакан, – то, как мне кажется, ловить тут уже нечего. Ты посмотри на меня! У меня же руки трясутся, господи прости. – Он поднял руки повыше, над столешницей, чтобы она сама убедилась. Потом покачал головой. – В любом случае тебя там кто-то да ждет. В смысле, если ты решишь ехать.

– Прямо как ты когда-то.

– Да, прямо как я когда-то. Ждал.

– Я хочу остаться, – сказала она через минуту. – Если ничего не получится, если станет понятно, что ничего не получается, мы же поймем, поймем почти сразу, через неделю-другую. И уехать я смогу в любой момент.

– В любой момент, – сказал он. – Я тебя удерживать не стану.

– Станешь. Если я и впрямь решусь уехать, ты найдешь способ. Не мытьем, так катаньем.

Они подняли головы. Стая голубей над ними развернулась, зачастила крыльями и понеслась по кривой в сторону моря.

– Ну что, давай попробуем, – сказала она и дотронулась до тыльной стороны его левой руки, в которой он держал стакан. Правая лежала на бедре, сжатая в кулак. – Ты останешься, я останусь, мы оба останемся, да? А там поглядим. Милый?

– Хорошо, – сказал он, начал подниматься из-за стола, но снова сел. – Хорошо, так и сделаем. – Дыхание у него опять выровнялось. – Я поговорю с кем-нибудь, чтобы вещи перевезли с корабля, и о возврате денег за оставшуюся часть поездки. А потом разделю деньги на двоих. Сегодня же поделим деньги. Нам обоим так будет спокойнее. Заселимся в гостиницу на одну ночь, поделим деньги, а завтра подыщем жилье. Но знаешь, по-моему, ты права: я рехнулся. Окончательно рехнулся – кроме шуток.

Она заплакала. Он погладил ее по руке и почувствовал, как у самого на глазах навернулись слезы. Он взял ее за обе руки, и она медленно кивнула, сквозь слезы, которые продолжали скатываться по щекам.

Официант вдруг резко повернулся к ним спиной. Затем отошел к раковине и стал мыть стаканы, вытирать их и смотреть на свет.

Худой усатый мужчина с тщательно уложенными волосами – Халприн узнал в нем одного из пассажиров, который сел на судно в Пирее, – выдвинул стул и сел за один из свободных столиков. Пиджак он повесил на спинку соседнего стула, завернул манжеты и прикурил сигарету. Потом коротко глянул в их сторону – Халприн по-прежнему держал ее за руки, а она по-прежнему плакала – и отвернулся.

Официант перекинул через руку маленькое белое полотенце и пошел к посетителю. У самого выхода павлин медленно поворачивал голову и смотрел на них то левым, то правым глазом, одинаково холодными и яркими.

18 октября

Он отхлебнул кофе и стал перебирать варианты начальных фраз. Давай включайся, подумал он, и, когда поднял голову в следующий раз, снаружи стоял полдень. В доме было тихо. Он встал из-за стола и подошел к двери. С улицы доносились женские голоса. Крыльцо сплошь заросло цветами – огромными, мясистыми цветами, по большей части висячими, красными и желтыми, но попадались и очень изящные, пурпурного цвета. Он притворил дверь и вышел на улицу за сигаретами. Свистеть на ходу не свистел, но руками размахивал от души, спускаясь по круто уходящей вниз улице, мощенной крупной морской галькой. Солнце палило вовсю, отражаясь от беленых стен, и приходилось щуриться. Августина. А как еще? Проще некуда. И никаких уменьшительных. Он никогда и не называл ее иначе: Августина. Он шел себе и шел, кивая на ходу мужчинам, женщинам и лошадям, без разбора.

Он отодвинул бисерную занавеску на двери и шагнул внутрь. Молодой бармен, Михаил, с черной повязкой на рукаве, стоял, опершись обоими локтями о стойку, с сигаретой во рту, и говорил с Йоргосом Варосом. Варос был рыбак, с ним приключился несчастный случай, и он потерял руку. Он и сейчас еще время от времени выходил в море, но говорил, что поскольку одной рукой с сетями управляться не может, то по большому счету не имеет на это никакого права. Так что теперь он с утра до вечера продавал булочки с кунжутом, которые на вид были очень похожи на пончики. Рядом с ним у стойки стояли два черенка от метел с нанизанными на них булочками. Оба грека обернулись к нему и кивнули.

– Сигарет и лимонного, пожалуйста, – сказал он Михаилу.

Взял пачку и бутылку и сел за столик у окна, откуда была видна гавань. Две маленькие лодки качались вверх-вниз, следуя ходу волн. Люди в лодках сидели и смотрели вниз, в воду, неподвижно и молча, покуда лодки качались на волнах вверх и вниз.

Он глотнул пива и закурил, а немного погодя вынул из кармана письмо и начал читать. Время от времени он поднимал голову и смотрел в окно, на лодки. У стойки по-прежнему говорили между собой два грека.

– Начало есть, – сказала она. Она обняла его сзади за плечи, и груди скользнули у него по спине. Она читала то, что он написал. – А ведь и правда неплохо, милый, – сказала она. – Нет-нет, совсем неплохо. Но только – а я-то где была, когда все это произошло? Это же вчерашний день?

– В смысле? – Он пересмотрел пару страниц. – Ты про это: «В доме было тихо»? Может, спала. Не знаю. Или вышла в магазин. Не знаю. А это важно? Я написал – в доме было тихо. И все. Или будем вдаваться в твои обстоятельства, прямо здесь и сейчас?

– Я никогда не сплю в первой половине дня, да и после обеда тоже, если уж мы об этом заговорили. – Она скорчила ему рожицу.

– А я что, обязан давать в книге поминутный отчет о том, где ты была и чем занималась? Так, что ли? Бред какой.

– Да нет, что ты. Я ничего такого не имела в виду. Я в том смысле, что это немного странно, ну, ты понял, что я имела в виду. – Она указала рукой на рукопись. – Ну, ты же понял.

Он встал из-за стола, потянулся и посмотрел в окошко, на гавань.

– Хочешь еще поработать? – спросила она. – Господи, ну мы же не обязаны идти на пляж. Я просто предложила. Наверное, и впрямь лучше еще немного поработать, ну если ты сам так хочешь.

Она сунула в рот дольку апельсина. Он почувствовал в ее дыхании запах апельсина, когда она облокотилась на стол и с серьезным видом уставилась в рукопись. Потом усмехнулась и провела языком по губам.

– Ага, – сказала она. – Да-да-да. Все так.

– Я хочу на пляж, – сказал он. – На сегодня хватит. В любом случае сейчас я работать не буду. Может, вечером еще что-нибудь напишу. Наверное, надо будет еще с этим повозиться, ближе к ночи. Начало я сделал, и это самое главное. Я же упертый; теперь само пойдет. Может, само сложится. Пойдем на пляж.

Она опять усмехнулась.

– Хорошо, – сказала она. И положила руку ему на член. – Да-да-да. Как сегодня наш маленький друг? – Она погладила член через брюки. – Я очень надеялась, что ты начнешь сегодня, – сказала она. – Не знаю почему, но думала, что именно сегодня. Ну пойдем. Я такая счастливая, вот прямо сейчас. Ты не поверишь, какая счастливая. Как будто… не чувствовала себя настолько счастливой уже бог знает сколько времени. Может…

– Давай не будем загадывать, что там может и что не может, – сказал он. На ней была блузка с открытой спиной; его рука скользнула внутрь и легла на грудь; он поймал пальцами сосок и стал потихоньку его перекатывать. – Мы же решили, что живем одним днем. День, потом следующий, и за ним еще один. – Сосок начал затвердевать под его пальцами.

– Вот поплаваем, вернемся и займемся друг другом всерьез, – сказала она. – Ну, конечно, если ты не хочешь отложить плавание на потом.

– А я никуда не тороплюсь, – сказал он. – Погоди, только плавки надену. А когда придем на пляж, расскажем друг другу, как именно мы займемся друг другом, когда настанет вечер. Давай пойдем на пляж, пока не село солнце. А то вдруг дождь. Идем на пляж.

Она положила в маленькую сумку несколько апельсинов и начала тихонько напевать.

Халприн натянул плавки. Рукопись и шариковую ручку положил в буфет. С минуту стоял и смотрел на буфет, а потом мелодия стихла, и он медленно обернулся назад.

Она стояла у распахнутой двери в шортах и блузке с открытой спиной, на голове шляпа из белой соломки, и по плечам из-под шляпы рассыпались длинные черные волосы. Апельсины и оплетенную соломой бутылку с водой она держала, плотно прижав к грудям. Какое-то время она просто смотрела на него, а потом подмигнула, усмехнулась и повела бедром.

У него перехватило дыхание. Ноги сделались ватными, и на секунду ему показалось, что сейчас начнется очередной приступ. Он увидел клин голубого неба у нее за спиной и темно-голубую, мерцающе-голубую поверхность бухты, где набухали и оседали маленькие волны. Он закрыл глаза, потом открыл. Она по-прежнему стояла в дверях и улыбалась. «То, что мы делаем, мы делаем не просто так, братишка», – когда-то, давным-давно, сказал Миллер. Он почувствовал тягучую пустоту в животе, а потом челюсти сжались сами собой, так что скрипнули зубы, и он испугался, что его лицо может выдать ей что-то такое, чего он и сам еще не успел понять. Голова плыла, но ощущения были необычайно острыми: он чувствовал повисший в комнате запах апельсина, слышал, как пролетела муха и ударилась в оконное стекло там, где кровать. Он слышал цветы на крыльце, как трутся друг о друга их длинные стебли под теплым вечерним бризом. Он балансировал на некой грани. Так, словно те вещи, которых он раньше не понимал, вот-вот сделаются для него простыми и понятными.

– Ты меня сводишь с ума, – сказал он. – Ты просто сводишь меня с ума, девочка моя. Девочка моя.

Она кивнула.

– Закрой дверь, – сказал он. И почувствовал, как в плавках начинает вставать член.

Она положила вещи на стол и толкнула дверь ногой. Потом сняла шляпу и распустила волосы по плечам.

– Так-так-так. – Она усмехнулась опять. – Дайте-ка мне поздороваться с нашим маленьким другом. Хотя… Не таким уж и маленьким.

Она пошла к нему, сияя глазами, и голос у нее стал томным.

– Ляг, – сказала она. – И не двигайся. Просто ложись на кровать. И не двигайся. Не двигайся, слышишь.

Перевод В. Михайлина

Растопка[71]

Была середина августа, и Майерс – между двумя жизнями. Единственное в этот раз, в отличие от прежних, – он был трезв. Двадцать восемь дней он провел в антиалкогольной лечебнице. Но за это время жене вздумалось связаться с другим пьяницей, их другом. Тот недавно разбогател и подумывал купить долю в ресторане с баром на востоке штата.

Майерс позвонил жене, но она повесила трубку. Не желала с ним разговаривать, а тем более видеть его вблизи дома. У нее был адвокат и запретительный судебный приказ. Собрав кое-какие вещи, он сел в автобус и поехал жить на берегу океана в доме человека по имени Сол, давшего объявление в газете.

Сол открыл ему дверь; он был в джинсах и красной футболке. Было около десяти часов вечера. Майерс только что вылез из такси. Под лампочкой на веранде Майерс увидел, что правая рука у Сола короче левой, а кисть и пальцы – высохшие. Он не подал Майерсу ни здоровой правой руки, ни сухой левой, и Майерса это не задело. Не до того ему было.

Это вы сейчас звонили? – сказал Сол. Хотите посмотреть комнату? Заходите.

Майерс поднял чемодан и вошел.

Это моя жена. Это Бонни, сказал Сол.

Бонни смотрела телевизор, но скосилась на вошедшего. Она нажала кнопку на пульте, и звук выключился. Еще нажала, и погасла картинка. Это была толстенькая дамочка. Толстая во всех местах и дышала шумно.

Извините, что так поздно, сказал Майерс. Приятно познакомиться.

Ничего страшного, сказала Бонни. Муж сказал, сколько мы хотим?

Майерс кивнул. Он все еще держал чемодан.

Так. Это общая комната, сказал Сол, ну, сами видите. Он покачал головой и поднес пальцы здоровой руки к подбородку. Могу вам сказать, что мы в этом доме новички. Мы никогда еще не сдавали комнату. Но она там стоит без дела, и мы решили – какого черта? Немного лишнего никогда не помешает.

Кто вас в этом упрекнет? – сказал Майерс.

Вы из каких краев? – сказала Бонни. Чувствуется, что вы нездешний.

Жена хочет стать писательницей, сказал Сол. Кто, что, где, почему и почем?

Я только что приехал, сказал Майерс. Он перехватил чемодан в другую руку. Сошел с автобуса час назад, прочел в газете ваше объявление и позвонил.

Вы сами по какой части? – поинтересовалась Бонни.

Да чем только не занимался, сказал Майерс. Он поставил чемодан на пол, сжал и разжал кулак. Потом снова поднял чемодан.

Бонни не стала расспрашивать. Сол тоже, хотя Майерс видел, что ему любопытно.

На телевизоре стояла фотография Элвиса Пресли с его подписью через всю грудь белого пиджака с блестками. Майерс подошел на шаг.

Король, сказала Бонни.

Майерс кивнул, но ничего не сказал. Рядом с Элвисом стояла свадебная фотография Сола и Бонни. Сол был в нарядном костюме с галстуком. Здоровой левой рукой он обнимал Бонни за талию. Правая рука Сола и правая рука Бонни соединились на пряжке Сола. Бонни некуда было деваться, если такова воля Сола. И Бонни была не против. На снимке Бонни была в шляпе и радостно улыбалась.

Я ее люблю, сказал Сол, словно Майерс выразил сомнение в этом.

Так что, покажете мне комнату? – сказал Майерс.

Надо же, помню ведь – что-то забыл, сказал Сол.

Они перешли из гостиной в кухню – первым Сол, за ним Майерс с чемоданом, за ним Бонни. Прошли через кухню и перед черным ходом повернули налево. Вдоль стены стояли посудные полки, стиральная машина и сушилка. Сол открыл дверь в конце коридорчика и включил свет в ванной комнате.

Подошла Бонни и, отдуваясь, сказала:

Это ваша личная ванная. А та дверь в кухне – ваш единственный вход.

Сол открыл дверь за ванной и зажег там свет.

Вот комната, сказал он.

Я постелила свежее белье, сказала Бонни. Но если берете комнату, все остальное – ваша забота.

Как жена говорит, у нас не гостиница, сказал Сол. Если вам подходит, добро пожаловать.

У стены стояла двуспальная кровать с тумбочкой и лампой, комод и ломберный столик с металлическим стулом. Большое окно смотрело на задний двор. Майерс положил чемодан на кровать, подошел к окну, поднял штору и выглянул. Высоко в небе плыла луна. Вдали виднелась лесистая долина и вершины гор. Чудилось ему или в самом деле слышалось журчание ручья или реки?

Я слышу воду, сказал Майерс.

Это Малая Квилсин-Ривер, сказал Сол. Из здешних рек у нее самый большой перепад высот.

Ну что скажете? – спросила Бонни. Она подошла, отвернула покрывало на кровати, и от этого простого жеста Майерс чуть не заплакал.

Я согласен, сказал Майерс.

Я рад, сказал Сол. Жена тоже рада, я вижу. Завтра попрошу убрать объявление в газете. Хотите вселиться прямо сейчас?

Я на это рассчитывал, сказал Майерс.

Ну тогда располагайтесь, сказала Бонни. Я дала вам две подушки, а в чулане есть запасной плед.

Майерс смог только кивнуть.

Ну, покойной ночи, сказал Сол.

Покойной ночи, сказала Бонни.

Покойной ночи, сказал Майерс. И спасибо вам.

Сол и Бонни вышли через ванную на кухню. Они закрыли дверь, но перед этим Майерс услышал, как она сказала:

Кажется, приличный человек.

Спокойный, сказал Сол.

Приготовлю-ка попкорн с маслом.

И я с тобой поем, сказал Сол.

Вскоре Майерс услышал, что снова включили телевизор, но звук был совсем тихий и вряд ли будет ему мешать. Он полностью открыл окно и услышал шум реки, мчавшейся по долине к океану.

Он вынул из чемодана вещи и разложил по ящикам комода. Потом сходил в туалет и почистил зубы. Передвинул стол к самому окну. Потом посмотрел на кровать с отвернутым покрывалом. Подтащил металлический стул к столу, сел и вынул из кармана шариковую ручку. Задумался на минуту, потом открыл блокнот и наверху чистой страницы написал слова: «Пустота – начало всех вещей». Посмотрел на эту надпись и рассмеялся. Господи, какая глупость! Он покачал головой. Закрыл блокнот, разделся и выключил свет. Постоял, глядя в окно и слушая реку. Потом пошел ложиться.

Бонни приготовила попкорн, посолила, полила маслом и понесла большую тарелку Солу – он смотрел телевизор. Сначала дала поесть ему. Он ловко пользовался левой рукой и протянул сухую правую за поданным бумажным полотенцем. Бонни тоже немного поела.

Как он тебе? – поинтересовалась она. Наш новый жилец?

Сол только покачал головой и продолжал смотреть телевизор и есть попкорн. Потом, словно поразмыслив над ее вопросом, сказал:

Мне он понравился. По-моему, человек неплохой. Но мне кажется, от чего-то бежит.

От чего?

Это я не знаю. Просто предполагаю. Он неопасный, неприятностей от него не будет.

Глаза у него, сказала Бонни.

А что с глазами?

Печальные глаза. Таких печальных я у мужчин не видела.

Сол минуту молчал. Доедал кукурузу. Вытер пальцы, промокнул губы бумажным полотенцем.

Приличный человек. Просто у него неприятности, вот и все. Это ведь не позор. Дашь мне глотнуть? Он взял из ее руки стакан апельсиновой воды и отпил. Знаешь, вечером забыл взять у него плату. Завтра с утра возьму, когда встанет. И надо было спросить его, надолго ли он у нас. Черт, что у меня с головой? Не хочу превращать наш дом в гостиницу.

Все сразу не упомнишь. К тому же для нас это новое дело. Мы никогда не сдавали комнату.

Бонни решила написать о госте в своей тетради. Она закрыла глаза и думала, что ей написать. «В тот судьбоносный августовский вечер вошел в наш дом этот высокий, сутулый… но интересный!.. кудрявый, с грустными глазами мужчина». Она прислонилась к левому плечу Сола, намереваясь написать что-то еще. Сол пожал ей плечо, и это вернуло ее к действительности. Она открыла глаза, закрыла, но пока что больше ничего не приходило в голову. Время покажет, подумала она. Она была рада появлению гостя.

Дурацкая передача, сказал Сол. Пойдем спать. Завтра вставать с утра пораньше.

В постели Сол любил ее, и она приняла его, обнимала и любила в ответ, но, занимаясь этим, все время думала о высоком кудрявом госте в комнате неподалеку. А вдруг он откроет дверь спальни и посмотрит на них?

Сол, сказала она. Мы в спальню дверь заперли?

Что? Помолчи, сказал Сол. Потом он кончил, скатился с нее, но сухую руку держал на ее груди. Она лежала на спине, задумавшись на минуту. Потом постучала его по пальцам, выдохнула ртом и погрузилась в сон с мыслью о капсюле, который взорвался у подростка Сола в руке, перебил в ней нервы и сделал его сухоруким.

Бонни похрапывала. Сол взял ее за локоть и потряхивал, пока она не повернулась на бок, спиной к нему.

Через минуту он встал, надел исподнее и вышел в гостиную. Свет не включил. Свет ему не был нужен. Взошла луна, и он не хотел зажигать свет. Он перешел из гостиной в кухню. Проверил, заперта ли дверь во двор. Потом постоял у двери в ванную, прислушался, но ничего необычного не услышал. Кран капал – нужна была новая прокладка, – но он всегда капал. Он вернулся в спальню и запер дверь. Проверил будильник – убедился, что кнопка звонка поднята. Лег в постель, прижался к Бонни, положил ногу на ее ногу и так наконец уснул.

Трое спали и видели сны, а за окном большая луна как будто двигалась по небу и поднялась над океаном, сделалась меньше и побледнела. Во сне кто-то предлагает Майерсу стаканчик виски, он неохотно готов уже взять его – и просыпается в поту, с колотящимся сердцем.

Солу снится, что он меняет шину на грузовике и вынужден действовать обеими руками.

Бонни снится, что она ведет двоих… нет, троих… детей в парк. У детей даже есть имена. Она назвала их прямо перед прогулкой. Миллисент, Дионна и Рэнди. Рэнди норовит удрать от нее и пойти своей дорогой.

Вскоре из-за горизонта выползает солнце, и начинают перекликаться птицы. Малая Квилсин-Ривер мчится в долине, ныряет под шоссейный мост, пробегает еще сотню метров по песку и острым камням и изливается в океан. Из долины прилетает орел, поворачивает у моста и парит над берегом. Лает собака.

И в эту минуту звонит будильник Сола.

Утром Майерс сидел у себя в комнате, пока не услышал, что они ушли. Тогда он вышел в кухню и заварил растворимый кофе. Он заглянул в холодильник и увидел, что для него освободили одну полку. Скотчем была приклеена записка: «Полка мистера Майерса».

Позже он прошел километра полтора до автозаправки перед городом – он ее заметил вчера вечером. Там в магазинчике он купил молоко, сыр, хлеб и помидоры. Под вечер, перед их возвращением, он оставил на столе плату за жилье и удалился в свою комнату. Позже вечером, перед тем как лечь, открыл блокнот и на чистой странице написал: «Ничего».

К их распорядку он приспособил свой. Утром сидел у себя, слушал, как Сол на кухне заваривает кофе и готовит себе завтрак. Потом Сол звал Бонни вставать, и они завтракали, но разговаривали мало. Потом Сол шел в гараж, заводил пикап, сдавал задом и уезжал. Чуть позже останавливалась перед домом попутка, сигналила, и Бонни каждый раз говорила: Иду.

Вот тогда Майерс и выходил на кухню, ставил воду для кофе и съедал тарелку хлопьев. Но аппетит у него был неважный. Хлопьев и кофе ему хватало до второй половины дня – тогда он съедал что-нибудь еще, сэндвич, до их возвращения, и после в кухню не заходил: они могли быть там или в гостиной смотрели телевизор. Он не хотел никаких разговоров.

После работы она первым делом шла на кухню перекусить. Потом включала телевизор, дожидалась Сола и отправлялась на кухню готовить что-нибудь на двоих. Иногда они говорили с друзьями по телефону, иногда выходили посидеть на заднем дворе, между гаражом и окном Майерса, разговаривали о прошедшем дне, пили чай со льдом, а после шли в дом и включали телевизор. Однажды он услышал, как Бонни сказала кому-то по телефону: Как это она считает, что я должна была следить за весом Элвиса Пресли, если с собственным справиться не могла?

Они сказали, что он может, когда захочется, смотреть с ними телевизор в гостиной. Он поблагодарил, но отказался: от телевизора у него болят глаза.

Он вызывал у них любопытство. Особенно у Бонни – однажды, вернувшись раньше обычного и застав его на кухне, она спросила, женат ли он и есть ли у него дети. Майерс кивнул. Бонни смотрела на него, ждала продолжения, но он промолчал.

Сол тоже любопытствовал. Какая у вас работа? – осведомился он. Мне просто интересно знать. Город у нас маленький, я многих знаю. Сам я сортирую лесоматериал на лесопилке. Для этого одной здоровой руки достаточно. Но бывают вакансии. Могу замолвить слово, если что. Вы по какой части вообще-то?

Умеете играть на инструментах? – спросила Бонни. У Сола есть гитара.

Сам я не умею играть, сказал Сол. Жаль, но не умею.

Майерс больше сидел у себя в комнате, писал письмо жене. Письмо было длинное и, казалось ему, важное. Может быть, самое важное за всю его жизнь. В письме он пытался объяснить жене, как он сожалеет обо всем, что произошло у них, и надеется, что когда-нибудь она его простит. «Я стану на колени и буду просить прощения, если это поможет».

Когда Сол и Бонни ушли, он остался сидеть в гостиной и, положив ноги на журнальный столик, пил растворимый кофе и читал вчерашнюю вечернюю газету. Иногда руки у него начинали дрожать, и газета шелестела в пустом доме. Иногда звонил телефон, но он не брал трубку. Звонили не ему – никто не знал, что он тут.

В тыльном окне видна была долина, цепочка крутых гор с вершинами в снегу, хотя был август. Ниже – лесистые склоны гор и берега долины. В гранитном ложе бурлила и пенилась на камнях река; вырвавшись на волю перед устьем, чуть замедляла бег, словно устав, и, собравшись с силами, изливалась в океан. В отсутствие Сола и Бонни Майерс частенько сидел в шезлонге на солнышке, глядел на горы и долину. Однажды видел орла, парившего в долине, а в другой раз – оленя, пробиравшегося по речному берегу.

Однажды, когда он сидел так, приехал большой самосвал с дровами.

Вы, наверное, жилец Сола, сказал из окна водитель.

Майерс кивнул.

Сол просил сбросить дрова на дворе, остальным он сам займется.

Уйду у вас с дороги, сказал Майерс.

Он взял кресло, отошел к заднему крыльцу и смотрел, как шофер подал машину задом на траву, нажал на что-то в кабине, кузов грузовика стал подниматься. Через минуту двухметровые колоды начали съезжать на землю. Кузов поднялся еще выше, и все бревна с громким стуком свалились на двор.

Водитель снова тронул рычаг, и кузов принял обычное положение. Потом он прибавил газу, просигналил и уехал.

Что будете делать с этими бревнами? – спросил вечером Майерс.

Сол у плиты жарил корюшку – Майерс вошел в кухню неожиданно. Бонни была в душе. Майерс слышал плеск воды.

Ну как – распилю и сложу, если найдется время до сентября. Надо бы до дождей успеть.

Может, я этим займусь для вас? – сказал Майерс.

А вы когда-нибудь пилили? – спросил Сол. Он снял сковороду с плиты и вытирал бумажной салфеткой пальцы на левой руке. Я не смогу за это заплатить. Сам собираюсь заняться. Когда выдастся свободный выходной.

Давайте я, сказал Майерс. Мне не мешает размяться.

Электропилой умеете пользоваться? А топором и кувалдой?

А вы мне покажите, сказал Майерс. Я быстро обучаюсь.

Для него было важно напилить дрова.

Сол снова поставил сковороду на огонь. Потом сказал:

Хорошо, покажу после ужина. Сами-то поели? Отчего бы с нами не перекусить?

Я уже поел, сказал Майерс.

Сол кивнул.

Сейчас накрою на стол для нас с Бонни, а как поедим, покажу вам.

Я буду во дворе, сказал Майерс.

Сол больше ничего не сказал. Только кивнул молча, словно размышлял о чем-то другом.

Майерс взял складной стул, сел и посмотрел на горку дров, а потом на долину, на снежные склоны, освещенные солнцем. Близился вечер. Вершины утыкались в облака, и казалось, туман сползает по склонам. В долине шумела река среди зарослей.

Я слышала, разговаривали, донеслось до Майерса с кухни.

С жильцом, сказал Сол. Спросил, нельзя ли ему попилить дрова, что на дворе.

Сколько он хочет за это? Сказал ему, что не можем много заплатить?

Сказал, что заплатить нисколько не можем. Он хочет перепилить задаром. Сам предложил.

Задаром? Она какое-то время молчала. Потом до Майерса донеслись ее слова: Верно, ему тут больше нечего делать.

Позже Сол вышел во двор и сказал:

Ну что, можем сейчас попробовать, если вы не передумали.

Майерс встал со стула и пошел за Солом в гараж. Сол вынес двое козел и поставил на траву. Потом вынес электропилу. Солнце спряталось за городом. Через полчаса стемнеет. Майерс спустил рукава рубашки и застегнул манжеты. Сол действовал молча. Крякнув, поднял двухметровое бревно и положил на козлы. Потом стал пилить, не прерываясь поначалу. Летели опилки. Наконец он остановился и отступил.

Суть понятна, сказал он.

Майерс взял пилу, вставил лезвие в надрез, сделанный Солом, и начал пилить. Выработался ритм, работа пошла гладко. Он слегка нажимал на полотно. Через несколько минут половинки бревна упали на землю.

Вот правильно, сказал Сол. У вас получится.

Он отнес половинки к гаражу и положил у стены.

Время от времени – не каждое полено, а может, пятое или шестое раскалывайте пополам. С растопкой не заморачивайтесь. Я ею потом займусь. Просто раскалывайте пополам каждую пятую или шестую чурку. Я покажу.

Он поставил чурбак на попа и с одного удара расколол надвое.

Теперь вы попробуйте.

Майерс поставил чурбак стоймя, как Сол, взмахнул топором и расколол с одного удара.

Вот, хорошо, сказал Сол. Он отнес поленья к гаражу. Складывайте их до такой вот высоты, а поленницу ведите в эту сторону. Когда все сложится, накрою пластиком. Но вы ведь не обязаны этим заниматься, ей-богу.

Все нормально, сказал Майерс. Я сам захотел, иначе бы не напрашивался.

Сол пожал плечами. Потом повернулся и пошел к дому. Бонни стояла в дверях, наблюдала. Сол остановился, обнял Бонни, и оба посмотрели на Майерса.

Майерс поднял пилу и посмотрел в ответ. Ему вдруг стало хорошо, и он улыбнулся. Для Сола и Бонни это было неожиданностью. Сол улыбнулся в ответ, а за ним и Бонни. И они ушли в дом.

Майерс положил новое бревно на козлы и продолжал работать, пока потный лоб не ощутил прохладу. Солнце село; зажегся свет на веранде. Майерс допилил чурбак. Он отнес оба чурбака к гаражу, вошел в дом, умылся в ванной, потом сел у себя за стол и написал в блокноте: «У меня под рукавами рубашки опилки. Приятно пахнут».

Ночью он долго не мог заснуть. Один раз встал с кровати, посмотрел в окно на горку дров на дворе, и взгляд его сам собой перешел с долины на горы. Луну затягивало облаками, но он видел вершины и белый снег, а когда поднял окно, в комнату хлынул чистый холодный воздух, и стал слышен шум реки, бегущей в долине.

Утром, прежде чем выйти во двор и взяться за работу, пришлось подождать, когда уедут хозяева. На заднем крыльце он нашел пару перчаток – наверное, их ему оставил Сол. Он пилил и колол, пока солнце не встало прямо над головой, – тогда он пошел в дом, съел сэндвич и попил молока. Потом снова пошел на двор и продолжал работать. Плечи болели, пальцы были стерты, и, несмотря на перчатки, в них засели несколько заноз и уже набухали волдыри. Но он не останавливался – решил, что переколет и сложит дрова до заката, хоть умри. Должен закончить с этим, думал он, иначе… Остановился, обтер рукавом лицо.

К тому времени, когда хозяева вернулись с работы – первой, как обычно, Бонни, а потом Сол, – Майерс почти закончил. Между козлами лежал толстый слой опилок, и, кроме нескольких чурбаков, еще валявшихся на дворе, дрова были сложены у стен гаража. Сол и Бонни молча стояли в дверях. Майерс оторвался от работы, кивнул им, и Сол кивнул в ответ. Бонни же только смотрела и дышала ртом. Майерс вернулся к работе.

Сол и Бонни ушли в дом и занялись ужином. Потом Сол включил свет на веранде, как вчера вечером. Едва зашло солнце, и над горой показалась луна, Майерс расколол последний чурбан, поднял половины и отнес к гаражу. Потом убрал на место козлы, пилу, топор, клин и кувалду. И вошел в дом. Сол и Бонни сидели за столом, но есть еще не начали.

Присаживайтесь, поешьте с нами, сказал Сол.

Присаживайтесь, сказала Бонни.

Не проголодался еще, ответил Майерс.

Сол ничего не сказал. Кивнул. Бонни выждала минуту и потянулась за блюдом.

Вижу, вы разделались с ними, сказал Сол.

Майерс ответил:

Завтра еще уберу опилки.

Сол подвигал по тарелке вилку и нож, словно говоря: «Да не надо».

Я уеду на днях, сказал Майерс.

Я так и думал почему-то, сказал Сол. Не знаю, почему так подумал, но, когда вы поселились, подумал, что ненадолго.

Переплата за жилье не возвращается, сказала Бонни.

Ну слушай, сказал Сол.

Все нормально, сказал Майерс.

Нет, ненормально, сказал Сол.

Все в порядке, сказал Майерс.

Он открыл дверь в ванную, зашел и закрыл дверь. Пустил воду в раковине – слышно было, что они разговаривают, но слов не разобрать.

Он принял душ, вымыл голову и переоделся в чистое. В комнате посмотрел на вещи, вынутые из чемодана несколько дней назад – с неделю назад, – и подумал, что минут за десять может собраться и выехать. Слышно было, как в той стороне дома включили телевизор. Он подошел к окну, поднял его и снова посмотрел на горы, на лежащую над ними луну – облаков сейчас не было, только луна и снежные вершины. Он посмотрел на кучу опилок во дворе, на штабеля поленьев возле темной стены гаража. Послушал, как шумит река. Потом подошел к столу, сел, открыл блокнот и начал писать.

«Местность, где я нахожусь, очень экзотическая. Она напоминает мне какие-то места, о которых я читал, но до сих пор не побывал там. За окном слышно реку, а в долине за домом лес, и ущелья, и горные вершины в снегу. Сегодня я видел дикого орла и оленя и распилил и расколол семь кубометров дров».

Он отложил ручку и посидел, обняв голову ладонями. Но вскоре встал, разделся и погасил свет. Лег в постель, оставив окно открытым. Так было хорошо.

Перевод В. Голышева

Что вы хотите посмотреть?[72]

В вечер перед отъездом мы собирались пообедать с Питом Питерсоном и его женой. Пит держал ресторан, выходивший окнами на шоссе и Тихий океан. В начале лета мы сняли у них дом метрах в ста позади ресторана, у края парковки. Ночами, когда дул ветер с океана, можно было открыть дверь и почуять запах стейков, жарящихся на углях, увидеть серый хвост дыма из кирпичной трубы. И постоянно, днем и ночью, слышалось гудение больших вентиляторов в морозильной камере в тылу ресторана – звук, ставший для нас привычным.

Дочь Пита Лесли, худая блондинка, не очень приветливая, жила неподалеку в доме поменьше, тоже принадлежащем Питу. Она вела его дела и уже заглянула к нам с короткой инспекцией – мы снимали дом, полностью обставленный, вплоть до постельного белья и электрического консервного ножа, – вернула залог и пожелала удачи.

В то утро она была дружелюбна, прошлась по дому с блокнотом и инвентарным списком, и мы обменялись любезностями. Инвентаризация много времени не заняла, и залоговый чек был уже приготовлен.

– Отец будет скучать по вас, – сказала она. – Он черств, как недельная горбушка, знаете, – но будет скучать по вас. Сам так сказал. Жалеет, что вы уезжаете. Бетти тоже.

Бетти была ей мачехой и присматривала за ее детьми, когда Лесли уезжала на свидание или на несколько дней в Сан-Франциско вместе с другом. Пит и Бетти, Лесли с детьми, Сара и я – все мы жили за рестораном на виду друг у друга, и я видел, как дети Лесли ходят туда и сюда, между своим домиком и домом Пита и Бетти. Иногда они подходили к нашему, звонили в дверь и ждали на ступеньке. Сара приглашала их, угощала печеньями или кексом, усаживала за стол на кухне, как взрослых, расспрашивала о том, что сегодня было, и с интересом слушала.

А наши дети разъехались еще до того, как мы переселились в этот северный прибрежный район Калифорнии. Наша дочь Синди с несколькими молодыми людьми жила в доме на каменистом участке земли около Юкайи в округе Мендосино. Они держали пчел, разводили коз и кур и торговали яйцами, козьим молоком и медом. Женщины шили лоскутные одеяла и пледы и продавали их, когда удавалось. Но не хочу называть это коммуной. Мне было бы труднее общаться с ними, если бы я называл это коммуной, – судя по тому, что я слышал о коммунах, где каждая женщина принадлежит каждому мужчине и всякое такое. Скажем, она жила с друзьями на маленькой ферме, где все трудились совместно. Во всяком случае, насколько мы знали, это не было сектой или какой-то формой организованной религии. Почти три месяца от нее не было вестей, только однажды по почте пришла банка меда и кусок тяжелой красной материи – часть одеяла, над которым она трудилась. Банка с медом была обернута запиской:

Дорогие мама и папа, я сшила это сама и сама собрала мед. Учусь здесь делать разные вещи.

Люблю,

Синди

Но на два письма Сары ответа не было, а потом осенью произошел этот кошмар в Джонстауне[73], и несколько дней мы места себе не находили, думая, что она могла оказаться там, в Британской Гвиане. Мы знали только номер ее почтового ящика в Юкайе. Я позвонил в тамошнее управление шерифа, объяснил ситуацию, и он сам поехал туда, пересчитать людей и доставить записку от нас. Ночью она позвонила; первой с ней говорила Сара и плакала, потом я с ней говорил и плакал от облегчения. Синди тоже плакала. Кто-то из ее друзей был в Джонстауне. Она сказала, что идет дождь, что она в депрессии, но депрессия пройдет, сказала она, – она там, где хотела быть, и занимается тем, чем хотела заниматься. Скоро напишет нам длинное письмо и пришлет фотографию.

И когда забегали в гости дети Лесли, Сара подробно и искренне интересовалась их житьем, усаживала их за стол, заваривала какао, угощала печеньями или кексом и внимательно выслушивала их рассказы.

Но мы собрались выезжать и решили разделиться. Я отправлялся на семестр в Вермонт, преподавать в маленьком колледже, а Сара намеревалась снять квартиру в Юрике, городе неподалеку. Через четыре с половиной месяца, в конце семестра, мы посмотрим, что и как. Ни у нее, ни у меня обязательств ни перед кем, слава богу, не было, и мы ничего не пили уже почти год, почти столько, сколько прожили вместе у Пита, и каким-то образом накопилось достаточно денег, чтобы мне выбраться в Вермонт, а Саре устроиться с квартирой. Она уже занималась исследовательской и секретарской работой на историческом факультете колледжа в Юрике и, если получит то же место, купит машину, и содержать ей придется только себя, все будет в порядке. Семестр мы проживем врозь, я – на одном побережье, она – на другом, а потом подобьем итог, посмотрим, что к чему.

Когда мы убирались в доме – я мыл окна, а Сара на четвереньках, в старой футболке, с тазом мыльной воды, отмывала пол, углы и плинтусы, в дверь постучала Бетти. Для нас делом чести было навести чистоту в доме, навести загодя, до отъезда. Мы даже взяли проволочную щетку и отскребли кирпичи вокруг камина. Мы часто покидали дома впопыхах, оставив после себя кавардак, если не разруху, или не расплатившись, а бывало, выметались с вещами среди ночи. На этот раз делом чести было оставить дом убранным, оставить безупречно чистым, оставить в лучшем состоянии, чем по приезде. И, назначив день отъезда, мы принялись за работу с жаром, дабы стереть всякий след нашего пребывания в доме. Поэтому, когда пришла Бетти и постучала в дверь, мы были заняты работой в разных комнатах и сначала не услышали ее. Она снова постучала, громче, я отложил чистящие средства и вышел из спальни.

– Надеюсь, я вам не помешала, – сказала она, порозовев.

Это была складная маленькая женщина, в синих брюках и розовой блузке навыпуск. Волосы у нее были каштановые, короткие, а лет ей было за сорок, ближе к пятидесяти, меньше, чем Питу. Она работала в ресторане Пита официанткой и была в хороших отношениях и с ним самим, и с его первой женой Эвелин, матерью Лесли. Как нам рассказали потом, Эвелин, которой было всего пятьдесят четыре года, возвращалась однажды с покупками из Юрики. Когда она съехала с шоссе на стоянку за рестораном и через стоянку поехала к своему дому, у нее остановилось сердце. Машина продолжала двигаться, медленно уже, но все же снесла деревянный заборчик, проехала по клумбе с азалиями и уперлась в террасу – мертвая Эвелин лежала на руле. Через несколько месяцев Пит и Бетти поженились, Бетти перестала быть официанткой и стала мачехой Лесли и бабушкой детей Лесли. Бетти была до этого замужем, ее взрослые дети жили в Орегоне и время от времени наведывались в гости. Бетти и Пит были женаты уже пять лет и, судя по тому, что мы наблюдали, жили в ладу и хорошо подходили друг к другу.

– Бетти, заходите, пожалуйста, – сказал я. – Мы тут прибираемся немного. – Я отодвинулся, придерживая дверь.

– Не могу, – сказала она. – Дети на мне сегодня. Надо назад скорее. Но мы с Питом подумали, не придете ли вы к нам на обед до отъезда. – Она говорила тихо, застенчиво, держа в пальцах сигарету. – Вечером в пятницу? – сказала она. – Если удобно.

Сара смахнула волосы и подошла к двери.

– Бетти, зайдите в тепло, – сказала она.

Небо было серое, и ветер гнал облака с океана.

– Нет, нет, спасибо, не могу. Там у меня дети раскрашивают. Мне надо назад. Мы с Питом подумали, не придете ли вы к нам пообедать. Может быть, в пятницу вечером, накануне отъезда?

Она смущенно ждала ответа. Ветер поднял ей волосы, она затянулась сигаретой.

– Мне бы очень хотелось, – сказала Сара. – А ты согласен, Фил? У нас никаких планов не было, по-моему. Согласен?

– Очень любезно с вашей стороны, Бетти, – сказал я.

– Около половины восьмого? – сказала Бетти.

– В полвосьмого, – сказала Сара. – Это нам очень приятно, Бетти. Не могу даже выразить, насколько. Вы с Питом необычайно добры и любезны.

Бетти смущенно покачала головой.

– Пит сказал, что огорчен вашим отъездом. Сказал, что мы стали как будто семьей. Что было честью для нас иметь таких жильцов. – Она стала спускаться с крыльца. Щеки у нее по-прежнему горели. – Значит, вечером в пятницу, – сказала она.

– Спасибо, Бетти, от всей души, – сказала Сара. – Еще раз спасибо. Мы тронуты.

Бетти отмахнулась и помотала головой. Потом сказала:

– Значит, до пятницы.

И сказано это было так, что у меня перехватил горло. Я закрыл дверь, когда она отошла, и мы с Сарой посмотрели друг на друга.

– Это поворот, а? Приглашение на обед от хозяина, вместо того чтобы выметаться и где-то пересидеть.

– Мне нравится Пит, – сказал я. – Он добрый человек.

– Бетти тоже, – сказала Сара. – Она хорошая, добрая женщина, и я рада, что они с Питом нашли друг друга.

– Иногда жизнь складывается, – сказал я. – И получается хорошо.

Сара не ответила, только прикусила нижнюю губу. Потом ушла в другую комнату заканчивать уборку. Я сел на диван и закурил сигарету. Докурив, поднялся и вернулся в ту комнату, где оставил ведро с тряпкой.

На другой день, в пятницу, мы закончили с уборкой в доме и собрали почти все вещи. Сара еще раз обтерла плиту, постелила фольгу под горелки и в последний раз оглядела рабочий стол. Наши чемоданы и несколько коробок с книгами стояли в углу гостиной, готовые к отъезду. Вечером у нас обед с Петерсенами, а утром встанем, пойдем пить кофе и завтракать. Вернемся, загрузим машину – за двадцать лет переездов и беспорядка добра накопилось не так много. Поедем в Юрику, разгрузимся в экономной квартире Сары, снятой несколько дней назад, и вечером, ближе к восьми, она отвезет меня в маленький аэропорт, откуда начнется мое путешествие на восток с ночного рейса Сан-Франциско – Бостон, а у нее – новая жизнь в Юрике. Еще месяц назад, когда мы начали обсуждать наши дела и строить планы, она однажды вечером сняла обручальное кольцо – скорее с тоской, чем с гневом. Несколько дней она ходила без кольца, а потом купила недорогое колечко с бирюзовой бабочкой – сказала, что палец «ощущался голым». Однажды, за несколько лет до этого, она в сердцах стащила с пальца обручальное кольцо и зашвырнула в угол комнаты. Я был пьян и ушел на улицу, а через несколько дней, когда мы заговорили о том вечере и я спросил ее про обручальное кольцо, она сказала: «Оно у меня, просто положила его в ящик. Ты что думал, что я выброшу обручальное кольцо?» Немного позже она снова его надела и продолжала носить даже в тяжелые времена – до последнего месяца. Кроме того, она перестала принимать противозачаточные таблетки и приобрела диафрагму.

Весь день мы прибирались в доме, все вычистили, упаковали наши вещи, в начале седьмого приняли душ, снова протерли после себя кабинку, оделись и сели в гостиной – она на диване, в вязаном платье и синей шали, поджав под себя ноги, я – в большом кресле у окна. Отсюда мне виден был тыл ресторана, за ним вдали океан, а между окном и домами купы деревьев. Мы сидели молча. Наговорились уже, наговорились досыта. И сейчас сидели молча, смотрели, как темнеет за окном и струится дым из трубы ресторана.

– Ну что, – сказала Сара и распрямила ноги на диване. Она слегка одернула платье и закурила. – Который час? Может, пора идти? Они сказали в половине восьмого, да? Сколько сейчас?

– Десять минут восьмого, – сказал я.

– Десять минут восьмого, – повторила она. – Последний раз можем сидеть так в комнате и смотреть, как темнеет за окном. Я хочу это запомнить. Хорошо, что у нас есть еще несколько минут.

Немного погодя я пошел за пальто. По дороге в спальню остановился у дивана, где сидела она, нагнулся и поцеловал ее в лоб. Она подняла на меня глаза.

– И мое пальто захвати, – сказала она.

Я подал ей пальто, мы вышли из дома и напрямик, через лужайку и задний край парковки, пошли к дому Пита. Сара держала руки в карманах, а я на ходу курил. Перед воротами низенькой ограды, окружавшей дом Пита, я бросил сигарету и взял Сару под руку.

Дом был новый, обсажен вьюном, перебравшимся уже на изгородь. К перилам веранды был прибит маленький деревянный лесоруб. Когда дул ветер, он начинал пилить бревнышко. Сейчас он не пилил, но в воздухе чувствовалась сырость, и я знал, что скоро поднимется ветер. На веранде стояли горшки с цветами, а по обеим сторонам дорожки были разбиты клумбы. Кем именно, Бетти или первой женой, – не поймешь. На веранде валялись игрушки и стоял трехколесный велосипед. Свет горел на террасе, и, когда мы стали подниматься по лестнице, Пит открыл дверь и поздоровался с нами.

– Заходите, заходите, – сказал он, придерживая сетчатую дверь. Он взял руки Сары в свои, потом пожал руку мне.

Это был высокий поджарый мужчина лет шестидесяти, с густыми, гладко причесанными седыми волосами. Плечи его выглядели массивными, хотя он был скорее худ. На нем была серая клетчатая рубашка навыпуск, темные штаны и белые туфли. Бетти тоже подошла к двери, кивнула и улыбнулась. Она унесла наши пальто, а Пит спросил, что мы желаем выпить.

– Что вам подать? – сказал он. – Заказывайте. Если нет в доме, пошлем за этим в ресторан.

Пит был завязавший алкоголик, но для гостей держал в доме вино и крепкие напитки. Как-то он рассказал мне, что, когда купил свой первый ресторан и работал на кухне по шестнадцать часов в день, за эти шестнадцать часов выпивал две бутылки виски, а работников гонял вовсю. Теперь он бросил пить – как нам рассказали, отлежал в больнице, – шесть лет не пьет ни капли, но, как многие алкоголики, все еще держит в доме спиртное.

Сара сказала, что выпила бы бокальчик белого вина. Я посмотрел на нее. Попросил кока-колу. Пит подмигнул мне и сказал:

– Капельку чего-нибудь с колой не хотите? Чего-нибудь, чтобы прогнать сырость из костей?

– Нет, спасибо, Пит, но, если можно, бросьте туда ломтик лайма?

– Молодец, – сказал он. – Для меня – «только так мы теперь и взлетим».

Я увидел, что Бетти повернула ручку на микроволновке и нажала кнопку. Пит сказал:

– Бетти, выпьешь с Сарой винца – или чего-нибудь другого, милая?

– Чуть-чуть вина, Пит, – сказала Бетти.

– Фил, вот ваша кола, – сказал Пит. – Сара. – Он подал ей бокал вина. – Бетти, там у нас больше разнообразия. И уютнее – пойдемте.

Мы прошли через столовую. Стол уже был накрыт на четверых – красивый фарфор, хрустальные бокалы. Прошли в гостиную; мы с Сарой сели на диван, Пит и Бетти – на другой, напротив. На низком столике орешки к коктейлю, цветная капуста, стебли сельдерея, тарелка овощного соуса рядом с арахисом.

– Мы так рады, что вы смогли выбраться, – сказала Бетти. – С нетерпением ждали всю неделю.

– Нам будет скучно без вас, – сказал Пит, – в самом деле. Какая жалость, что мы расстаемся, но понимаю, что такова жизнь, приходится делать то, что нужно сделать. Не знаю, как лучше сказать, но для нас было честью принимать вас в доме – двух преподавателей. Я глубоко уважаю образование, хотя сам не очень в этом преуспел. У нас здесь – как одна большая семья, вы это почувствовали, и к вам мы относились как к членам семьи. Ну, за ваше здоровье. За вас, – сказал он. – И за будущее.

Мы подняли бокалы и выпили.

– Мы счастливы, что вы к нам так относились, – сказала Сара. – Он очень важен для нас – этот обед. Не могу даже выразить, как важен. Как много он для нас значит.

Пит сказал:

– Будем скучать по вас. Вот. – Он покачал головой.

– Нам здесь очень, очень хорошо жилось, – сказала Сара. – Не можем передать, как хорошо.

– Чем-то этот человек мне сразу понравился, с первого взгляда, – сказал Пит Саре. – Я рад, что сдал ему дом. При первом знакомстве о человеке можно многое понять. Ваш муж мне понравился. Вы уж заботьтесь о нем.

Сара взяла стебелек сельдерея. В кухне зазвенел звоночек, Бетти извинилась и вышла.

– Позвольте добавить вам, – сказал Пит.

Он вышел с бокалами и через минуту вернулся с вином для Сары и полным бокалом колы для меня.

Бетти начала носить еду из кухни и ставить на стол в столовой.

– Надеюсь, вам нравится мясо с дарами моря, – сказал Пит. – Стейк с шейкой омара.

– Чудесно, мечта, а не обед, – сказала Сара.

– Ну что, можно приступать, – сказала Бетти. – Прошу к столу. Пит всегда сидит здесь. Это его место. Фил, вы присаживайтесь тут. Сара, а вы напротив меня.

– Кто сидит во главе стола, платит по счету, – сказал Пит и рассмеялся.

Обед был превосходный – салат с зеленью и крохотными свежими креветками, крем-суп из моллюсков, шейка омара и стейк из вырезки. Сара и Бетти пили вино, Пит – минеральную воду, а я держался кока-колы. Пит завел разговор о Джонстауне, мы немного поговорили, но я заметил, что это нервирует Сару. У нее побелели губы, и я перевел разговор на ловлю лосося.

– Жалею, что мы так и не смогли выбраться, – сказал Пит. – Но рыболовы пока еще не приступали. Сейчас ловят только те, у кого коммерческая лицензия, а они ловят подальше. Через неделю-другую лосось, возможно, зайдет сюда, повыше. Да может быть, и раньше, – сказал Пит. – Но вы уже будете на другом краю страны.

Я кивнул. Сара взяла свой бокал.

– Вчера я купил у рыбака сто пятьдесят фунтов свежего лосося – теперь он будет главной приманкой в нашем меню. Свежий лосось, – сказал Пит. – Я сразу заложил его в морозильник. Привез его на пикапе индеец, я спросил его, сколько он за него хочет. Он сказал – три доллара пятьдесят. Я сказал – три двадцать пять, он согласился. Я сразу же весь заморозил, и теперь он у нас в меню.

– Замечательно, – сказал я. – Люблю лосося, но лучше того, чем угостили нас сегодня, – не бывает. Это было объедение.

– Мы очень рады, что вы смогли выбраться, – сказала Бетти.

– Это чудесно, – сказала Сара, – но, по-моему, я никогда не видела таких больших омаров и столько стейка. Не думаю, что смогу со всем управиться.

– Что останется, соберем вам в пакет, – сказала Бетти, порозовев. – Как в ресторане. Только оставьте место для десерта.

– Давайте выпьем кофе в гостиной – сказал Пит.

– У Пита есть слайды, которые мы снимали в путешествии, – сказала Бетти. – Если вам захочется посмотреть, повесим после обеда экран.

– Кто желает, есть бренди, – сказал Пит. – Бетти, я знаю, выпьет. Сара? Присоединитесь? Вот молодчина. Меня ни капли не смущает, что держим его дома для гостей. Питье – это такое дело, – сказал Пит.

Мы перешли в гостиную. Пит вешал экран и говорил:

– Я всего держу понемногу в запасе, как вы заметили, но сам не прикасаюсь к спиртному шесть лет. И это после того, как десять лет выпивал по литру в день, уволившись из армии. Но завязал, один бог знает как, но завязал. Я обратился к моему врачу и сказал просто: «Доктор, помогите мне. Я хочу развязаться с этой гадостью. Вы мне поможете, доктор?» Ну, он сделал несколько звонков. Сказал, что знает людей с такой же неприятностью в прошлом, сказал, что и с ним когда-то была такая же беда. И не успел я оглянуться, как уже еду в заведение неподалеку от Санта-Розы. В Калистоге, в Калифорнии. Я прожил там три недели. Вернулся домой трезвым, и желание пить у меня пропало. Эвелина – это моя первая жена – встретила меня в дверях, когда приехал, поцеловала в губы, впервые за сколько-то лет. Она ненавидела алкоголь. У нее и отец, и брат от этого умерли. И вас оно убьет, не забывайте этого. Вот, в тот вечер она впервые поцеловала меня в губы, и я капли в рот не брал после того, как побывал в Калистоге.

Бетти и Сара убирали со стола. Я сидел на диване, курил и слушал Пита. Он в это время повесил экран, достал из коробки проектор, поставил на приставной столик, включил в штепсель и щелкнул выключателем. Заработал вентилятор в проекторе, и экран осветился.

– Слайдов у нас столько, что можно смотреть всю ночь, и еще останется, – сказал Пит. – У нас слайды из Мексики, с Гавайев, с Аляски, с Ближнего Востока, из Африки тоже. Что вы хотите посмотреть?

Вошла Сара и села на диван в стороне от меня.

– Сара, что вам хотелось бы посмотреть? – спросил Пит. – Заказывайте.

– Аляску, – сказала Сара. – И Ближний Восток. Мы побывали там несколько лет назад – в Израиле. Мне всегда хотелось съездить на Аляску.

– Мы не попали в Израиль, – сказала Бетти, внеся кофе. – У нас был тур только по Сирии, Египту и Ливану.

– То, что произошло с Ливаном, – трагедия, – сказал Пит. – Это была самая красивая страна на Ближнем Востоке. Я побывал там в молодости, когда служил в торговом флоте во Вторую мировую. Я тогда подумал, пообещал себе, что когда-нибудь туда приеду. И вот у нас с Бетти случилась такая возможность. Верно, Бетти?

Бетти кивнула и улыбнулась.

– Давайте посмотрим ваши снимки Сирии и Ливана, – сказала Сара. – Хочется их посмотреть. Я бы все, конечно, посмотрела, но раз уж мы должны выбирать…

Пит начал показывать слайды и комментировать вместе с Бетти, вспоминая свои впечатления о местах.

– Это Бетти пытается сесть на верблюда, – сказал Пит. – Ей понадобилась некоторая помощь этого человека в бурнусе.

Бетти засмеялась и покраснела. На экране возник другой снимок, и она сказала:

– Здесь Пит разговаривает с египтянином-полицейским.

– А показывает он на ту гору позади, – сказал Пит. – Дайте-ка попробую приблизить. Там окопались евреи. Мы их видели в бинокли, которые нам дали. Евреи по всей горе. Как муравьи.

– Пит думает, что, если бы они не стали бомбить Ливан, никакого конфликта бы не было, – сказала Бетти. – Бедные ливанцы.

– А это, – сказал Пит, – группа наша в Петре, покинутом городе. Когда-то он был на пересечении караванных путей, но потом просто обезлюдел, сотни лет стоял занесенный песком, а потом его открыли. Мы ехали туда из Дамаска на лендроверах. Посмотрите, камни какие розовые. Говорят, этой каменной резьбе больше двух тысяч лет. Там жили когда-то двадцать тысяч душ. А потом город покрыла пустыня, и он был забыт. Так будет и с нашей страной, если будем беспечны.

Мы выпили еще кофе и посмотрели еще слайды с Питом и Бетти на базаре в Дамаске. Потом Пит выключил проектор, а Бетти сходила на кухню и принесла десерт – засахаренные груши и еще кофе. Мы ели, пили, и Пит опять сказал, что жаль с нами расставаться.

– Вы хорошие люди, – сказал Пит. – Мне горько, что вы уезжаете, но понимаю, что ваши дела требуют, иначе вы бы остались. Ну что, хотите посмотреть слайды с Аляски? Сара, вы ведь так сказали?

– Да, Аляску, – сказала Сара. – Когда-то, несколько лет назад, мы говорили о том, чтобы съездить на Аляску. Правда, Фил? Совсем уже собрались отправиться. Но в последнюю минуту раздумали. Ты ведь помнишь, Фил?

Я кивнул.

– Сейчас вы отправитесь на Аляску, – сказал Пит.

На первом слайде стояла на палубе судна высокая, стройная, рыжеволосая женщина, а позади нее на заднем плане виднелась цепь заснеженных гор. Женщина в белой меховой шубе улыбалась в камеру.

– Это Эвелина, первая жена Пита, – сказала Бетти. – Она умерла.

Пит поставил новый слайд. Та же рыжеволосая женщина в той же белой шубе пожимала руку улыбающемуся эскимосу в парке. Позади них на шестах висели вяленые рыбины, а дальше – водный простор и тоже горы.

– Это опять Эвелина, – сказал Пит. – Снято на мысе Барроу, в самой северной точке Соединенных Штатов.

Потом был снимок Главной улицы – маленькие низкие дома с наклонными металлическими крышами, вывеска кафе «Кинг-Салмон, карты, напитки, комнаты». На одном слайде был запечатлен ресторан Полковника Сандерса и рядом рекламный щит с изображением Полковника Сандерса в парке и меховых сапогах. Мы все рассмеялись.

– Это снова Эвелина, – сказала Бетти, когда появился новый снимок.

– Сняты еще до смерти Эвелины, – сказал Пит. – Мы с ней всегда говорили о путешествии в Арктику. Хорошо, что успели побывать там при ее жизни.

– Да, удачно успели, – сказала Сара.

– Эвелина была мне хорошим другом, – сказала Бетти. – Я как будто потеряла сестру.

Мы увидели, как Эвелина садится в самолет до Сиэтла и как Пит улыбается и машет рукой, выходя из того же самолета, приземлившегося в Сиэтле.

– Греется проектор, – сказал Пит. – Придется ненадолго выключить, чтобы остыл. Что еще вы хотите посмотреть? Гавайи? Сара, сегодня ваш вечер, командуйте.

Сара посмотрела на меня.

– Пора нам к дому, – сказал я. – Завтра у нас долгий день.

– Да, нам пора восвояси, – сказала Сара. – В самом деле пора. – Но продолжала сидеть с бокалом в руке. Она посмотрела на Бетти, потом на Пита. – Это был для нас совершенно чудесный вечер, – сказала она. – Даже не знаю, какими словами вас благодарить. Для нас этот вечер много значил.

– Нет, это мы должны вас благодарить, – сказал Пит. – Я совершенно искренне. Знакомство с вами было радостью. Надеюсь, когда вы снова окажетесь в наших краях, вы к нам наведаетесь по старой памяти.

– Не забудете нас? – сказала Бетти. – Не забудете, правда?

Сара помотала головой. Вскоре мы поднялись, и Пит пошел за нашими пальто.

– Ах, не забудьте ваш пакет с едой, – сказала Бетти. – Прекрасно пойдет на завтрак.

Пит подал Саре пальто, потом помог мне взять свое.

На террасе мы пожали руки.

– Ветер поднимается, – сказал Пит. – Не забывайте нас. И счастливого пути.

– Мы не забудем, – ответил я. – И еще раз спасибо, спасибо за все.

Мы снова пожали руки. Пит взял Сару за плечи и поцеловал в щеку.

– Берегите себя хорошенько. И этого господина тоже. Берегите его, – сказал он. – Вы оба хорошие люди. Мы вас полюбили.

– Спасибо, Пит, – сказала Сара. – Спасибо за ваши слова.

– Я сказал так потому, что это правда, иначе бы не говорил, – ответил Пит.

Бетти и Сара обнялись.

– Ну, спокойной вам ночи, – сказала Бетти. – И храни вас Бог.

Мы прошли по тротуару мимо цветов. Я придержал калитку перед Сарой, и через гравийную стоянку мы направились к нашему дому. Было за полночь, в ресторане темно. Ветер шевелил деревья. Фонари на стоянке горели, гудел генератор в тылу ресторана, и работал вентилятор морозильной камеры в шкафу.

Я отпер входную дверь. Сара зажгла свет и ушла в ванную. Я включил лампу рядом с креслом у окна и сел с сигаретой. Вскоре вернулась Сара, еще в пальто, села на диван, тронула ладонью лоб.

– Приятный был вечер, – сказала она. – Я его не забуду. Так не похоже на многие прежние наши отъезды. Только подумать: прощальный обед с хозяевами. – Она покачала головой. – Мы многого достигли, если взглянуть с этой стороны. Но еще много предстоит пройти. Сегодня последняя наша ночь в этом доме, а я так устала от этого обильного обеда, что глаза сами закрываются. Пожалуй, пойду лягу.

– Я тоже – только докурю.

Мы лежали в постели, не касаясь друг друга. Потом Сара повернулась на бок и сказала:

– Обними меня, пока засыпаю. Только обними, и все. Жалко, с нами нет Синди. Надеюсь, у нее все хорошо. Помоги ей Бог найти свою дорогу. И нам помоги, – сказала она.

Вскоре она задышала медленно и мерно, и я отвернулся от нее. Лежал на спине и смотрел на темный потолок. Лежал и слушал ветер. И когда уже закрывались глаза, я что-то услышал. Вернее, то, что слышал перед этим, слышать перестал. Ветер дул по-прежнему, шумел под стрехами, пел в проводах на дворе, но чего-то сейчас не хватало, я не мог понять – чего. Я полежал еще, послушал, потом встал, перешел в гостиную и посмотрел из фасадного окна на ресторан; из-под бегущих облаков выглядывал краешек луны.

Я стоял у окна и пытался сообразить, что здесь не так. Смотрел то на мерцающий океан, то снова на темный ресторан. И тут до меня дошло, что означает странная тишина. В ресторане замолчал генератор. Я постоял еще, соображая, что делать, не позвать ли Пита. Может, наладится сейчас само, постоит и включится – но почему-то чувствовал, что этого не будет.

Он, должно быть, тоже услышал: в доме Пита осветилось окно, а потом на крыльце появилась фигура с фонарем. Подошла к ресторану с тыла, отперла дверь, а потом в ресторане стал зажигаться свет. Немного погодя, докурив сигарету, я вернулся в постель. И немедленно уснул.

Утром мы выпили растворимого кофе, вымыли чашки и расставили всё по местам. Разговаривали мало. Позади ресторана стояла тележка, и я видел, как Бетти и Лесли ходят туда и сюда через заднюю дверь ресторана с чем-то в руках. Пита не было видно.

Мы загрузили машину. Получилось, что все имущество сможем вывезти в Юрику одним рейсом. Я пошел в ресторан оставить ключи, и, когда уже подошел к служебной двери, она открылась, и навстречу вышел Пит с картонной коробкой.

– Протухнет, – сказал он. – Оттаял лосось. Только начал замерзать – и снова тает. Весь лосось у меня пропадет. Придется его раздавать, сегодня же утром от него избавиться. И от филе, от креветок и гребешков тоже. От всего. Сгорел генератор, черт бы его побрал.

– Сочувствую, Пит, – сказал я. – Нам уже надо ехать. Я хотел отдать вам ключи.

– Что такое? – сказал он, глядя на меня.

– Ключи от дома, – сказал я. – Мы уезжаем. Уже выехали.

– Отдайте их Лесли в доме, – сказал он. – Арендой она заведует. Отдайте ключи ей.

– Хорошо. До свидания, Пит. Сочувствую вам. Еще раз спасибо за все.

– Не за что, – сказал он. – Не о чем говорить. Счастливого пути. Удачи вам. – Он кивнул и пошел к своему дому с ящиком бифштексов.

Я отдал ключи Лесли, попрощался с ней и пошел к машине, где ждала Сара.

– Что такое? – спросила она. – Что случилось? Кажется, Питу было не до тебя.

– Ночью сгорел генератор в ресторане, не работает морозильная камера, и пропадает мясо.

– Вон что? – сказала она. – Какая обида. Огорчительно это слышать. Ты отдал им ключи? Мы уже попрощались. Можем ехать, наверное.

– Да, – сказал я. – Можем ехать.

Перевод В. Голышева

Сны[74]

У жены моей привычка рассказывать сны, когда проснется. Я приношу ей кофе и сок и сижу на стуле перед кроватью, пока она просыпается и отодвигает волосы от лица. Вид у нее – как у всех просыпающихся, но в глазах что-то такое, словно она возвращается издалека.

– Ну, – говорю я.

– Чудно, – отвечает она. – Это было полтора сна. Приснилось, что я мальчик, мы с сестрой и ее подругой собрались удить рыбу. Только я пьяный. Представляешь? Надо же такому присниться. Я должна была везти их на рыбалку, но не могла найти ключи от машины. Потом ключи нашла – мотор не заводится. И вдруг мы уже на рыбалке, в лодке на озере. Приближается гроза, а я не могу завести мотор. Сестра с подругой только смеются. А мне страшно. И просыпаюсь. Не странно ли? Как ты это объяснишь?

– Запиши это, – сказал я и пожал плечами.

Мне нечего было сказать. Я не вижу снов. Много лет не видел. Или, может, и видел, но ничего не мог вспомнить, когда проснусь. Скажу так: я не специалист по снам – ни своим, ни чужим. Однажды Дотти рассказала мне, что перед самой нашей женитьбой у нее был сон такой, что она лаяла. Она заставила себя проснуться и увидела, что ее собачка Бинго сидит перед кроватью и смотрит на нее как-то странно. Она поняла, что лаяла во сне. «Что бы это значило? – подумала она. – Это был нехороший сон». Она записала его в свой блокнот сновидений и на этом успокоилась. Больше к нему не возвращалась. Не разгадывала своих снов. Только записывала сон, а потом, когда снился новый, тоже записывала, и все.

– Схожу-ка наверх, – сказал я. – В уборную.

– Я тоже скоро приду. Только очухаюсь немного. Хочу еще подумать об этом сне.

Я ушел; она сидела на кровати с чашкой в руке, но не пила. Сидела и думала о своем сне.

Вообще-то, мне в уборную не требовалось – на кухне я налил себе кофе и сел за стол. Был август, накатила жара, окна были открыты. Жара, да, жарко было. Убийственно. Почти весь месяц мы с женой спали в полуподвале. Ничего страшного. Отнесли туда матрасы, подушки, простыни, всё. У нас был приставной столик, лампа и пепельница. Мы смеялись. Как будто начинаем заново. Но все окна наверху были открыты, и в соседнем доме тоже настежь. Я сидел за столом, слушал нашу соседку Мэри Райс. Час был ранний, но она уже поднялась и хлопотала на кухне в ночной рубашке. Она напевала, а я пил кофе и слушал. Потом пришли на кухню ее дети. Вот что она им сказала:

– С добрым утром, дети. С добрым утром, любимые.

Это правда. Так она с ними здоровалась. Потом она сидела за столом, чему-то смеялась, и мальчик, смеясь, стукал ножками стула об пол.

– Майкл, хватит, – сказала Мэри Райс. – Доедай хлопья, милый.

Мэри Райс отправила их одеваться к школе. Напевая, она очищала тарелку. Я слушал и, слушая, думал, что я богач. У меня жена, которая видит сны каждую ночь, лежит со мной рядом, пока не уснет, и тогда, каждую ночь, отправляется куда-то далеко, в какой-то красочный сон. Иногда ей снятся кони, погода, люди, а иногда у нее даже меняется пол во сне. Я не огорчаюсь, что сам лишен этого. Если мне хотелось жизни в сновидениях, я мог раздумывать о ее снах. В общем и целом я считал, что мне повезло в жизни.

Я подошел к окну посмотреть, как соседские дети выйдут из дому и отправятся в школу. Увидел, как Мэри Райс поцеловала каждого, и услышал: «До свидания, детки». Потом она закрыла сетчатую дверь, постояла, глядя, как они идут по улице, потом повернулась и ушла в дом.

Я знал ее привычки. Теперь она несколько часов поспит – придя с работы в шестом часу утра, она не ложилась. Соседская девушка Розмари Бандел, присматривавшая за ее детьми, дождавшись ее, уходила к себе, в дом напротив. И остаток ночи у Мэри Райс горел свет. Когда окна у нее были открыты, как сейчас, я слышал фортепьянную музыку, а однажды услышал, как Александр Скурби читает «Большие надежды»[75].

Иногда, если не спалось – жена лежала рядом и смотрела свои сны, – я вставал с постели, шел наверх, садился за стол и слушал соседкину музыку или художественное чтение, смотрел, как она проходит за занавеской или стоит у окна. Иногда там звонил телефон – в ранний неурочный час, – но она неизменно брала трубку после третьего звонка.

Звали ее детей, как выяснилось, Майкл и Сьюзен. На мой взгляд, они ничем не отличались от других окрестных детей, но, когда я видел их, думалось: повезло вам, ребята, у вас мама певунья. И не нужен вам отец. Однажды они подошли к нашей двери, предложили купить банное мыло, а в другой раз попытались продать семена. У нас сада нет – какое там, что тут у нас может вырасти, – но я все равно купил, черт с ними. А в канун Дня Всех Святых они приходили к двери – всегда с нянькой, мать, конечно, на работе, – я давал им шоколадки и кивал Розмари Бандел.

Мы с женой жили в этом районе дольше всех. Видели почти всех, кто селился здесь и уезжал. Мэри Райс с мужем и детьми приехала три года назад. Муж работал в телефонной компании линейным монтером и первое время уходил на работу в семь утра и возвращался в пять часов вечера. Потом перестал приходить в пять. Приходил позже или совсем не приходил. Моя жена тоже это заметила.

– Три дня уже не видела его в доме, – сказала она.

– И я не видел, – сказал я. – Утром на днях я слышал там громкие голоса и детский плач.

Потом на рынке соседка Мэри Райс по другую сторону сказала, что Мэри с мужем разошлись.

– Уехал от нее и от детей, – сказала соседка. – Паразит.

Потом, довольно скоро, нуждаясь в средствах, поскольку муж уволился с работы и уехал, Мэри Райс пошла работать в ресторан, подавала коктейли и со временем привыкла не ложиться всю ночь и слушать музыку или художественное чтение. И петь иногда или напевать без слов. Та же соседка сказала, что она записалась на два заочных курса в университете. Выстраивает себе новую жизнь, сказала эта женщина, – не только для себя новую, но и для детей.

Приближалась зима, и я решил вставить вторые рамы. Когда я стоял снаружи на лестнице, из дому выскочили соседские ребята, Майкл и Сьюзен, с собакой; сетчатая дверь захлопнулась за ними с громким стуком. В куртках они побежали по тротуару, пиная кучки листьев.

К двери подошла Мэри Райс и смотрела им вслед. Потом посмотрела на меня.

– Привет, – сказала она. – Вижу, готовитесь к зиме?

– Да, – сказал я. – Она уже скоро.

– Да нет еще, – сказала она. Потом помолчала минуту, как будто собираясь сказать что-то еще. И сказала: – Приятно было побеседовать.

– Мне тоже, – ответил я.

Это было перед самым Днем благодарения. Через неделю примерно, когда я вошел в спальню с чашкой кофе и соком для жены, она уже проснулась и сидела, приготовясь рассказать свой сон. Она похлопала по одеялу, чтобы я сел рядом.

– Этот сон обязательно надо записать, – сказала она. – Слушай, если хочешь услышать интересное.

– Давай.

Я глотнул из чашки и отдал ей. Она обняла чашку обеими ладонями, как будто у нее озябли руки.

– Мы были на корабле, – сказала она.

– Мы никогда не были на корабле, – сказал я.

– Знаю, но мы на корабле, большом корабле, на лайнере, наверное. Мы в постели, на койке или чем-то таком, и кто-то стучит в дверь и вносит поднос с кексами. Входят, оставляют поднос и уходят. Я вылезаю из постели, иду взять кекс. Я голодная, понимаешь? Но когда прикасаюсь к кексу, он обжигает мне кончики пальцев. А потом пальцы на ногах начинают подгибаться – знаешь, как когда ты напугана? Тогда я ложусь на кровать, но слышу громкую музыку – это Скрябин, – и кто-то начинает греметь стаканами, сотнями стаканов, может, тысячами стаканов, все гремят одновременно. Я бужу тебя и говорю об этом, а ты отвечаешь, что пойдешь посмотришь, в чем дело. Пока тебя нет, помню, луна проплывает за иллюминатором, корабль, должно быть, поворачивал или еще что-то. Потом луна снова показалась и осветила всю комнату. Потом ты вернулся, все еще в пижаме, лег в постель и снова уснул, не сказав ни слова. Луна светила в окно, и все в комнате как будто переливалось; но ты все равно молчал. Помню, я немного боялась тебя, оттого, что молчишь, и пальцы на ногах опять стали подгибаться. Потом я опять уснула… и вот я здесь. Что ты об этом думаешь? Представляешь, какой сон? Это надо же. Что скажешь? Тебе-то ничего не снилось, а? – Она отпила кофе и смотрела на меня.

Я покачал головой. Я не знал, что сказать, сказал только, чтобы она записала это в свой блокнот.

– Черт. Они становятся довольно причудливыми. Как думаешь?

– Запиши в свой блокнот.

Вскоре наступило Рождество. Мы купили и поставили елку и утром Рождества обменялись подарками. Дотти купила мне новую пару варежек, глобус и подписку на журнал «Смитсониан». Я ей духи – она порозовела, когда вскрыла пакетик, – и новую пижаму. Она обняла меня. Потом мы поехали в город обедать с друзьями.

Между Рождеством и Новым годом похолодало. Шел снег, потом опять шел. В один из дней Майкл и Сьюзен вышли строить снежную бабу. Ей вставили в рот морковку. Вечером мне виден был в их окне отсвет телевизора. Мэри Райс по-прежнему каждый вечер уходила на работу, Розмари приходила сидеть с детьми, и каждую ночь, всю ночь напролет там горел свет.

В канун Нового года мы поехали на другой конец города к друзьям, опять на обед – играли в бридж, смотрели телевизор и ровно в полночь открыли бутылку шампанского. Я пожал Гарольду руку, и мы выкурили по сигаре. Потом мы с Дотти поехали домой.

Но – и тут начинается тяжелое, – когда мы приехали в наш район, улица была перегорожена двумя полицейскими машинами. Маячки на их крышах вращались. Стояли другие машины с любопытными водителями, вышли люди из домов. Большинство были в пальто, но кое-кто в зимнем, поверх домашней одежды, одевшиеся наспех. Дальше по улице стояли две пожарные машины. Одна на нашем дворе, другая на дорожке у Мэри Райс.

Я сказал полицейскому свое имя, объяснил, что мы живем здесь – в доме, где стоит пожарная.

– Перед нашим домом! – закричала Дотти, и полицейский велел нам остановиться здесь.

– Что случилось? – спросил я.

– Кажется, загорелся обогреватель. Так мне сказали. В доме были двое детей. Трое, считая ночную няньку. Она выбралась. Дети не смогли, не буду гадать. Отравились дымом.

Мы пошли к нашему дому. Дотти шла, прижавшись ко мне, держала под руку.

– Боже мой, – проговорила она.

Около дома Мэри Райс в лучах пожарных прожекторов на крыше стоял человек с брандспойтом. Но из него текла только вялая струйка. Окно спальни было выбито, за ним виден был человек, ходивший по комнате с чем-то в руках, возможно, топором. Потом из входной двери вышел другой с каким-то предметом, и я увидел, что это собачка ребят. Мне стало жутко.

Работала съемочная группа одной из местных телевизионных станций – стоял оператор с камерой на плече. Толпились соседи. Моторы пожарных машин работали, время от времени раздавались голоса из динамиков пожарных машин. Но никто из зрителей ничего не говорил. Я посмотрел на них и увидел Розмари – с открытым ртом она стояла рядом с отцом и матерью. Потом вынесли на носилках детей – пожарные, крупные мужчины в касках, защитных костюмах и сапогах, они казались несокрушимыми, словно могли прожить еще сотню лет. Они вышли с носилками – один спереди, другой сзади, – вынесли детей.

Люди вокруг, наблюдавшие за этим, говорили:

– Ужас. – И снова: – Какой ужас.

– Нет! – крикнул кто-то.

Носилки положили на землю. Подошел человек в костюме и вязаной шапке, прослушал стетоскопом сердце у обоих детей, после чего кивнул санитарам скорой, и они подняли носилки.

В это время подъехала маленькая машина, и с пассажирской стороны выскочила Мэри Райс. Она подбежала к санитарам, приготовившимся вдвинуть носилки в санитарную машину.

– Поставьте на землю! – закричала она. – Поставьте на землю!

Санитары остановились, опустили носилки и отступили. Мэри Райс стояла над детьми и выла… да другого слова не найти. Люди отступили, а потом опять приблизились: она упала на колени в снег перед носилками и приложила ладони к лицу одного ребенка, потом другого.

Человек со стетоскопом шагнул к ней и опустился на колени рядом. Другой – может быть, начальник пожарной команды – или помощник начальника – дал знак санитарам, потом подошел к Мэри Райс, помог ей встать и обнял одной рукой за плечи. Человек в костюме встал по другую сторону от нее, но к ней не прикасался. Тот, кто привез ее домой, подошел посмотреть, что происходит, – это был всего лишь испуганный подросток, судомой или помощник официанта. Ему не место было здесь, видеть горе матери. Он это почувствовал, отступил за круг взрослых и смотрел оттуда, как поднимают носилки и вдвигают в санитарную машину.

– Нет! – сказала Мэри Райс и кинулась к машине, куда вдвигали носилки.

Тогда я подошел к ней – больше никто не двинулся с места, – взял ее за руку и сказал:

– Мэри, Мэри Райс.

Она резко повернулась ко мне:

– Я вас не знаю, что вам нужно?

Она вырвала руку и ударила меня по лицу. После этого забралась в машину вместе с санитарами, машина с пробуксовкой, включив сирену, поехала по улице, и люди разбегались перед ней.

В ту ночь я плохо спал. И Дотти стонала во сне, ворочалась. Я знал: всю ночь ей снилось, что она где-то далеко от меня. Утром я не спросил, что ей снилось, и она не выразила желания рассказать. Но когда я принес ей сок и кофе, на коленях у нее были блокнот и ручка. Она закрыла блокнот с ручкой и посмотрела на меня.

– Что происходит у соседей? – спросила она.

– Ничего, – сказал я. – В доме темно. На снегу повсюду следы шин. В спальне детей выбито стекло. И все. Больше ничего. Если бы не это, не окно спальни, не подумаешь, что был пожар. Что двое детей погибли.

– Бедная женщина, – сказала Дотти. – Господи, какое несчастье. Помоги ей Бог. И нам тоже.

В то утро проезжавшие машины замедляли ход, и люди смотрели на дом. Пешеходы подходили к фасаду, заглядывали в окно, смотрели на перепаханный снег перед домом и шли дальше. Около полудня, когда я сидел у окна, подъехал и остановился универсал. Из него вышла Мэри Райс с бывшим мужем, отцом детей, и направились к дому. Шли медленно, и на ступеньках он взял ее под руку. Дверь террасы так и была распахнута со вчерашней ночи. Мэри Райс вошла первой. За ней он.

Вечером в местных новостях мы увидели все вчерашнее снова.

– Не могу на это смотреть, – сказала Дотти, но все равно смотрела – вместе со мной.

Показывали дом Мэри Райс, человека со шлангом на крыше, льющего воду в разбитое окно. Потом показали, как выносят детей, и снова мы увидели, как Мэри Райс упала на колени. И когда носилки вдвигают в машину, – как Мэри Райс оборачивается к кому-то и кричит: «Что вам нужно?»

В начале следующего дня к дому подъехал универсал. Едва он остановился и не успел еще заглушить мотор, как с крыльца спустилась Мэри Райс. Из автомобиля вышел мужчина, поздоровался с Мэри и открыл перед ней пассажирскую дверь. Они уехали на похороны.

После похорон он прожил в доме четыре дня, а на следующее утро, когда я встал, по обыкновению рано, машины там уже не было – я понял, что он уехал ночью.

В то утро Дотти рассказала мне сон. Она была в доме, не в городе, пришла белая лошадь и посмотрела на нее через окно. И она проснулась.

– Хочу что-нибудь сделать, выразить наше сочувствие, – сказала Дотти. – Хочу позвать ее к нам на обед.

Но шли дни, а мы ничего не предпринимали в смысле приглашения – ни Дотти, ни я. Мэри Райс вернулась на работу, только работала теперь днями, в конторе, и я видел, как она уходила из дома по утрам и возвращалась в начале шестого. Свет у нее гас около десяти. Занавески в детской комнате были постоянно задернуты, а дверь, я полагаю, хотя не видел, – закрыта.

Как-то в субботу, под конец марта, я вышел во двор, чтобы вынуть вторые рамы. Услышал шум, посмотрел и увидел, что Мэри Райс вскапывает землю позади дома. Она была в брюках, свитере и в летней шляпе.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуйте, – отозвалась она. – Кажется, я поторопилась. Но у меня полно времени, понимаете? А на пакете написано, что сейчас как раз пора. – Она вынула из кармана пакет с семенами. – В прошлом году дети ходили по соседям, продавали семена. Я разгребала ящики и наткнулась на эти пакеты.

Я не сказал, что у нас на кухне тоже их пакетики с семенами.

– Мы с женой давно собирались пригласить вас на обед, – сказал я. – Не заглянете как-нибудь вечерком? Может быть, сегодня, если свободны?

– Почему бы нет. Да. Но я даже не знаю, как вас зовут. И вашу жену.

Я сказал ей и спросил:

– В шесть часов вам удобно?

– Когда? А, да. В шесть – отлично. – Она положила ладони на рукоять лопаты и нажала. – Я пока закончу с семенами. В шесть приду. Благодарю.

Я ушел в дом, сказать Дотти насчет обеда. Вынул из шкафа тарелки и серебро. И когда потом выглянул, Мэри Райс уже не было в саду.

Перевод В. Голышева

Хулиганы[76]

Кэрол и Роберт Норрис были старыми друзьями жены Ника Джоанны. Они познакомились много лет назад, задолго до того, как она встретилась с Ником. Познакомились еще в те времена, когда она была замужем за Биллом Дейли. В те дни они четверо – Кэрол и Роберт, Джоанна и Билл – были молодоженами и аспирантами на факультете искусств. Они жили в одном доме, большом доме на Капитолийском холме в Сиэтле, совместно платили за комнаты и общий туалет. Часто ели вместе и засиживались допоздна за вином и беседой. Давали друг другу свои работы для чтения и критики. А в последний год совместного житья – еще до появления Ника – купили парусную лодку и в летние месяцы плавали на ней по озеру Вашингтон. «Хорошие времена и плохие, веселые и тяжелые», – второй раз за утро сказал со смехом Роберт, оглядывая друзей за столом.

Это было воскресным утром; они сидели вокруг стола на кухне у Ника и Джоанны в Абердине, ели копченого лосося, омлет и бейглы со сливочным сыром. Лосося этого Ник поймал прошлым летом, отдал упаковать под вакуумом и хранил в морозильнике. Ему было приятно, когда Джоанна сказала Кэрол и Роберту, что эту рыбу он поймал сам. Она знала даже или утверждала, что знает, сколько весила эта рыба. «Она весила шестнадцать фунтов», – сказала она, и польщенный Ник засмеялся. Ник вынул рыбу из морозильника накануне вечером, после того как позвонила Кэрол, поговорила с Джоанной и сказала, что они с Робертом и их дочерью Дженни, проезжая через город, хотели бы заглянуть к ним.

– А теперь можно уйти? – спросила Дженни. – Мы хотим покататься на скейтбордах.

– Скейтборды в машине, – сказала Меган, подруга Дженни.

– Отнесите ваши тарелки в раковину, – сказал Роберт. – А потом, пожалуйста, катайтесь. Только недалеко. Тут, по соседству. И будьте осторожны.

– Это ничего? – спросила Кэрол.

– Ну конечно, – сказала Джоанна. – Прекрасно. Жаль, у меня нет скейтборда. Я пошла бы кататься с ними.

– Но больше хорошие времена, – продолжал Роберт свои воспоминания о студенческих днях. – Правда? – сказал он, поймав взгляд Джоанны, и улыбнулся.

Джоанна кивнула.

– Да, были дни, – сказала Кэрол.

У Ника было ощущение, что Джоанна хочет спросить что-то о Билле Дейли. Но она не спросила. Она улыбнулась, несколько задержав улыбку на лице, и спросила, кому добавить кофе.

– Спасибо, я не откажусь, – сказал Роберт.

Кэрол сказала: «Нет», – и накрыла чашку ладонью.

Ник помотал головой.

– Так расскажите о ловле лосося, – сказал Роберт Нику.

– Особенно рассказывать нечего, – сказал Ник. – Встаешь пораньше, идешь к воде и, если ветра нет, и не льет на тебя с неба, и рыба зашла, и снасти в порядке, может быть поклев. Если повезет, есть шансы вытащить рыбу с каждой четвертой поклевки. Некоторые посвящают этому жизнь. Я немного ужу в летние месяцы – и только.

– Вы удите с лодки или как? – спросил Роберт, как будто вопрос возник у него с запозданием.

Нику показалось, что на самом деле Роберту это неинтересно, но счел нужным ответить, раз уж завел этот разговор.

– У меня лодка. Стоит на причале.

Роберт задумчиво кивнул. Джоанна налила ему кофе, Роберт посмотрел на нее и улыбнулся.

– Спасибо, милая, – сказал он.

Ник и Джоанна встречались с Кэрол и Робертом примерно раз в полгода – по правде говоря, чаще, чем хотелось бы Нику. Не потому, что они ему не нравились, – нравились. Даже больше, чем все другие друзья Джоанны, с которыми он был знаком. Ему нравился едкий юмор Роберта, его манера преподносить событие в таком свете, что оно выглядело, вероятно, смешнее, чем в действительности. И Кэрол ему нравилась. Она была хорошенькая, веселая и время от времени еще писала акрилом – одну ее картину, подарок, они повесили в спальне. Кэрол была неизменно приветлива с Ником, когда они оказывались в компании. Но бывало, когда Роберт и Джоанна предавались воспоминаниям о прошлом, Ник невольно поглядывал на Кэрол в другом конце комнаты, а она, поймав его взгляд, улыбалась и чуть покачивала головой, словно все эти разговоры о прошлом совершенно бессодержательны.

И все же изредка, когда они встречались, Ник невольно чувствовал, что о нем выносится молчаливое суждение, что Роберт, если не Кэрол, все еще винит его за то, что разрушил брак Джоанны с Биллом и их счастливую четверку.

Они встречались в Абердине по меньшей мере дважды в год: раз в начале лета и снова – ближе к концу. Роберт, Кэрол и Дженни, их десятилетняя дочь, заворачивали в город по дороге к дождевому лесу на полуострове Олимпик. Там, в местности, называвшейся Агат-Бич, был знакомый коттедж, и Дженни искала агаты, складывала в кожаный мешочек, чтобы шлифовать потом в Сиэтле.

Они никогда не оставались ночевать у Ника и Джоанны – Ник сообразил, что им никогда и не предлагали остаться, хотя, если бы он проявил инициативу, Джоанна была бы рада их приютить. Но он не предлагал. Приезжали они обычно к завтраку, иногда в середине дня. Кэрол всегда звонила заранее, предупредить о визите. Ник ценил их пунктуальность.

Они нравились Нику, но почему-то он не чувствовал себя свободно в их обществе. При нем они ни разу не заговорили о Билле Дейли, даже имени его не произнесли. Тем не менее, когда они собирались вчетвером, у Ника было ощущение, что Дейли все время в их мыслях. Ник увел у Дейли жену, а теперь эти старые друзья Дейли находились в доме человека, совершившего бессердечный поступок, человека, на время внесшего хаос в их жизнь. Не предательство ли это со стороны Роберта и Кэрол – дружить с человеком, так поступившим? Гостить у него в доме и видеть, как он обнимает за плечи ту, кто была женой их любимого друга?

– Далеко не убегай, милая, – сказала Кэрол дочери, когда девочки снова пробегали через кухню. – Мы скоро уезжаем.

– Будем здесь, – сказала Дженни. – Покатаемся перед домом.

– Вот и хорошо, – сказал Роберт. – Скоро поедем, девочки. – Он посмотрел на свои часы.

За девочками закрылась дверь, а взрослые вернулись к теме, которую затронули раньше утром, – к терроризму. Роберт был учителем рисования в одной из школ Сиэтла, а Кэрол работала в бутике около городского базара. Этим летом никто из их знакомых не ездил в Европу и на Ближний Восток. Некоторые их приятели отменили отпускные планы на Италию и Грецию.

– Сначала увидеть Америку, таков мой девиз, – сказал Роберт.

И стал рассказывать о матери и отчиме, только что вернувшихся из двухнедельной поездки в Рим. Их багаж потерялся на три дня – это первое, что с ними случилось. Потом, во второй их вечер в Риме, когда они шли по виа Венето в ресторан поблизости от их отеля, – улицу патрулировали люди в мундирах с автоматами, – у матери выхватил сумочку вор на велосипеде. Еще через два дня, когда они были в музее милях в тридцати от Рима, кто-то порезал шину их арендованного автомобиля и украл капот.

– Не аккумулятор или еще что-нибудь, – сказал Роберт. – Им понадобился капот. Представляете?

– Зачем им понадобился капот? – спросила Джоанна.

– Кто может знать, – сказал Роберт. – Во всяком случае, людям там – туристам – хуже с тех пор, как мы бомбили. А что вы вообще думаете о бомбежках? Я думаю, американцам это осложнит жизнь. Теперь каждый может стать мишенью.

Ник помешал кофе, отпил и сказал:

– Я уже не понимаю. Правда не понимаю. Я мысленно вижу эти трупы в лужах крови, в аэропортах. Совсем не понимаю. – Он опять помешал кофе. – Я говорил тут с людьми – они считают, что мы должны были сбросить побольше бомб, раз уж взялись. Кто-то сказал: надо было сровнять все с землей, раз уж взялись. Я не знаю, что нам надо было делать там – или не делать. Но думаю, все-таки что-то надо было сделать.

– Не слишком ли сурово? – сказал Роберт. – Сровнять с землей? Может, сбросить атомную бомбу, например?

– Я сказал: не знаю, что там следовало сделать. Но ответить чем-то было необходимо.

– Дипломатически, – сказал Роберт. – Экономическими санкциями. Пусть почувствуют на своих кошельках. Тогда возьмутся за ум, заиграют по правилам.

– Сварить еще кофе? – спросила Джоанна. – Это отнимет ровно минуту. Кто хочет канталупу? – Она отодвинулась от стола и встала.

– В меня ни кусочка больше не влезет, – сказала Кэрол.

– В меня тоже, – сказал Роберт. – Сыт. – Он как будто хотел продолжать разговор, но не стал. – Ник, я бы как-нибудь приехал к вам порыбачить. Когда самое удобное время?

– Приезжайте, – сказал Ник. – В любое время, будем рады. Приезжайте и оставайтесь сколько хотите. Лучший месяц – июль. Но и в августе хорошо. Даже в первую пару недель сентября. – Он хотел было сказать, как хорошо удить по вечерам, когда большинство лодок уже на приколе. Даже начал рассказывать, как вытащил однажды большую рыбу при лунном свете.

Роберт как будто задумался на минуту. Отпил кофе.

– Так и сделаю. Приеду этим летом… в июле, если можно.

– Отлично, – сказал Ник.

– Какое снаряжение мне везти? – поинтересовался Роберт.

– Привезите себя, – сказал Ник. – Снаряжения у меня достаточно.

– Удочку можете взять мою, – сказала Джоанна.

– Но тогда вы сами не сможете ловить, – сказал Роберт.

И на этом разговор о рыбалке вдруг оборвался. Ник почувствовал, что перспектива часами сидеть вдвоем в лодке смущает и Роберта, и его самого. Если честно, в его понятии их отношения ограничивались этим сидением в уютной кухне дважды в год, за завтраком и неспешным питьем кофе. Это, в общем, было приятно, но и вполне достаточно, в смысле времени, проведенного в обществе друг друга. Больше – было бы тяжеловато. Последнее время он даже уклонялся иногда от поездки в Сиэтл с Джоанной – знал, что в конце дня она захочет заехать к Кэрол и Роберту выпить кофе. Ник придумывал отговорку и оставался дома. Мог сказать, что будет занят на лесном складе, которым управлял. Однажды Джоанна заночевала у Кэрол и Роберта, а после возвращения несколько дней казалась Нику задумчивой, отрешенной. Когда он спросил ее об этом визите, она сказала, что все было прекрасно и они допоздна сидели после ужина – разговаривали. Ник догадывался, что они говорили о Билле Дейли; он не сомневался в этом и несколько недель испытывал раздражение. Но и что с того, если они говорили о Билле Дейли? Теперь Джоанна была с Ником. Когда-то он мог бы убить за нее. Он и сейчас любил ее, и она его любила, но он не был одержим любовью. Нет, теперь он не убил бы за нее, и ему даже вспомнить было странно, что когда-то он жил с такой мыслью. Он не думал, что она, да и кто угодно, стоят того, чтобы ради них убивали.

Джоанна встала и принялась убирать тарелки со стола.

– Давайте помогу, – сказала Кэрол.

Ник обнял Джоанну за талию и слегка сжал, словно устыдившись своих мыслей. Джоанна стояла смирно рядом со стулом Ника. Не отодвинулась. Потом, слегка покраснев, чуть отступила, и Ник ее отпустил.

Дети, Дженни и Меган, открыли дверь и вбежали со своими скейтбордами.

– Там на улице пожар, – сказала Дженни.

– Чей-то дом горит, – сказала Меган.

– Пожар? – повторила Кэрол. – Если правда горит, не подходите.

– Я не слышала пожарных машин, – сказала Джоанна. – А вы слышали пожарные машины?

– Я тоже не слышал, – сказал Роберт. – Дети, идите играйте. Нам скоро уезжать.

Ник подошел к эркеру и выглянул – но ничего необычного там как будто не происходило. Пожар в квартале в ясную солнечную погоду, в одиннадцать часов утра – это было трудно вообразить. Не было ни сирен, ни машин с зеваками, ни колокольного звона, ни шипения пневматических тормозов. Ник подумал, что это дети затеяли какую-то игру.

– Чудесный завтрак, – сказала Кэрол. – Я в восторге. Сейчас только и вздремнуть.

– Так за чем дело стало? – сказала Джоанна. – У нас свободная комната наверху. Пусть дети поиграют, а вы вздремнете перед отъездом.

– Правда, – сказал Ник. – В самом деле.

– Да Кэрол просто шутит, – сказал Роберт. – Нам никак нельзя. Правда, Кэрол? – Роберт посмотрел на нее.

– Ну нет, конечно, – сказала Кэрол и рассмеялась. – Но все было чудесно, как всегда. Поздний завтрак без шампанского.

– Самое лучшее, – сказал Ник.

Ник бросил пить шесть лет назад, после того как был арестован за вождение в нетрезвом виде. Он пошел с кем-то на собрание анонимных алкоголиков, решил, что это как раз для него, и стал ходить каждый вечер – а то и по два раза, – и через два месяца желание пить его покинуло, как он выразился, – словно никогда его и не было. Но даже теперь, хотя и не пьет, он время от времени ходит на собрания.

– Кстати, о пьянстве, – сказал Роберт. – Джо, ты помнишь Гарри Шустера – доктора Гарри Шустера, он стал специалистом по пересадке костного мозга – не спрашивай как, – но помнишь тот рождественский вечер, когда он поругался с женой?

– Мэрилин, – сказала Джоанна. – Мэрилин Шустер. Давно ее не вспоминала.

– Правильно, Мэрилин, – сказал Роберт. – Он решил, что она напилась и строит глазки…

Он сделал паузу, чтобы Джоанна смогла закончить:

– Биллу.

– Биллу, правильно, – сказал Роберт. – В общем, сначала они ругались, потом она бросила ключи от машины на пол и сказала: «Так и рули тогда, раз ты такой трезвый, умный и надежный». И вот, Гарри – они приехали на двух машинах, он тогда был интерном в больнице – Гарри вышел, проехал на ее машине два квартала, поставил ее, вернулся за своей машиной, проехал на ней два квартала, остановился, пересел в ее машину, проехал два квартала, перешел в свою машину, проехал немного дальше, поставил ее, вернулся к ее машине, проехал на ней несколько кварталов, и так далее.

Все засмеялись. Ник тоже смеялся. Это действительно было смешно. Ник в свое время наслушался пьяных историй, но эта была с интересным вывертом.

– Короче говоря, – сказал Роберт, – чтобы не тянуть, таким образом он пригнал обе машины домой. Чтобы проехать пять миль, ему понадобилось часа два-три. Он входит в дом, а там за столом Мэрилин со стаканом в руке. Кто-то отвез ее домой. «С Рождеством тебя», – говорит она, когда Гарри входит… думаю, он ей врезал.

Кэрол присвистнула.

– Всем было видно, что у них не сложится, – сказала Джоанна. – Оба хотели жить на полную катушку. Годом позже они были там же на рождественском вечере, только с другими партнерами.

– Сколько я ездил пьяным, – сказал Ник и покачал головой. – А попался всего раз.

– Вам везло, – сказала Джоанна.

– И кому-то еще повезло, – сказал Ник. – Повезло другим водителям на дороге.

– Я просидел ночь в тюрьме, – сказал Ник. – И этого мне хватило. Тогда и завязал. Это был вытрезвитель. Утром пришел врач. Доктор Форрестер, помню, – он вызывал каждого в маленький кабинет для короткого осмотра. С фонариком смотрел тебе в глаза, приказывал вытянуть руки ладонями вверх, проверял пульс, слушал сердце. Проводил короткую беседу о твоем пьянстве и сообщал, в каком часу утра тебя могут выпустить. Сказал, что я смогу выйти в одиннадцать часов. Я сказал: «Доктор, нельзя ли мне выйти пораньше, разрешите?» – «Что за спешка?» – сказал он. «В одиннадцать я должен быть в церкви. Я женюсь».

– И что он на это сказал? – спросила Кэрол.

– «Убирайтесь отсюда, почтенный. Но не забывайте этого, слышите?» И я не забыл. Я перестал пить. Не выпил ни капли даже на свадебном приеме в тот день. Ни капли. Это для меня закончилось. Я был очень испуган. Иногда требуется что-то такое, настоящее потрясение для нервной системы, чтобы до тебя дошло.

– Моего младшего брата чуть не насмерть задавил пьяный водитель, – сказал Роберт. – Он до сих пор весь в проволоках и может ходить только в корсете.

– Кому последний кофе? – сказала Джоанна.

– Мне чуть-чуть, если можно, – сказала Кэрол. – Нам правда пора собирать детей и в дорогу.

Ник посмотрел в окно – по улице проехали несколько машин. По тротуару торопливо шли люди. Он вспомнил, что Дженни с подругой говорили о пожаре, но, черт возьми, если пожар, то где сирены и пожарные машины? Он стал было подниматься из-за стола, но передумал.

– Кошмар, – сказал он. – Помню, когда я еще пил и у меня случился, как это называют, алкогольный эпилептический припадок, я упал и ударился головой о журнальный столик. К счастью, произошло это в кабинете врача. Я очнулся на кровати, у него в кабинете, и Пегги, моя тогдашняя жена, стояла, нагнувшись надо мной, вместе с врачом и сестрой. Пегги звала меня по имени. На голове у меня была большая повязка… как тюрбан. Доктор сказал, что это мой первый припадок, но не будет последним, если продолжу пить. Я сказал ему, что намек понял. Но я это только сказал. Я и не собирался бросать. Сказал себе и жене, что это просто нервы… стресс… поэтому обморок… Но в тот вечер у нас с Пегги были гости. Мы планировали этот вечер недели две, и непонятно было, как можно отменить это в последний момент и всех огорчить. Представляете? Ничего отменять мы не стали, все гости пришли, а я еще в повязке. Весь вечер я держал в руке стаканчик водки. Я сказал гостям, что ушиб голову о дверь машины.

– Сколько еще времени вы продолжали пить? – спросила Кэрол.

– Довольно долго. Около года. Пока меня не забрали в тот вечер.

– Когда мы познакомились, он был трезвый, – сказала Джоанна и покраснела, словно сообщила что-то неуместное.

Ник поднес руку к затылку Джоанны, взял в пальцы прядку волос и покрутил между пальцами. По тротуару за окном шли люди. Большинство были в рубашках и блузках. Мужчина нес девочку на плечах.

– Я бросил пить за год до того, как познакомился с Джоанной, – сказал Ник, как будто это было необходимо довести до их сведения.

– Расскажи о твоем брате, милый, – сказала Джоанна.

Ник отозвался не сразу. Он убрал руку от затылка Джоанны.

– Что с ним было? – подавшись к нему, спросил Роберт.

Ник покачал головой.

– Что? – сказала Кэрол. – Ник, расскажите, конечно, если вы не против.

– Как мы вообще вышли на эту тему? – сказал Ник.

– Ты сам начал, – сказала Джоанна.

– Ну, понимаете, получилось так, что я хотел покончить с пьянством, но чувствовал, что дома мне с этим не справиться, а в клинику или какое-то реабилитационное заведение я не хотел. У брата же летний дом пустовал – дело было в октябре, – и я позвонил ему и спросил, нельзя ли мне поехать туда на неделю-другую, попробовать привести себя в порядок. Сначала он согласился. Я стал собирать чемодан и думал, как хорошо, что есть родня, есть брат и он меня выручит. Но очень скоро зазвонил телефон – это был брат, и он сказал… сказал, что обсудил это с женой, и, к сожалению, – он не знал, как это сказать мне, – сказал: но жена боится, что я могу сжечь дом. Могу заснуть с горящей сигаретой в пальцах или забуду погасить конфорку. Короче, они боялись, что я устрою пожар, и он очень сожалеет, но не может меня пустить. Я сказал: «Хорошо», – и разобрал чемодан.

– Ох, – сказала Кэрол. – И это родной брат так поступил. Отказал родному брату.

– Не знаю, как я поступил бы на его месте, – сказал Ник.

– Да знаешь прекрасно, – сказала Джоанна.

– Ну, наверное, да, – сказал Ник. – Конечно пустил бы его. Какого черта – дом. Что за дело? Дом можно застраховать.

– Довольно удивительная история, – сказал Роберт. – И как же после этого вы общаетесь с братом?

– К сожалению, мы не общаемся. Как-то он попросил у меня в долг деньги, я одолжил, он вернул долг, когда и обещал. Но мы не виделись лет пять уже. А с женой его и того дольше.

– Откуда идут все эти люди? – сказала Джоанна. Она встала из-за стола, подошла к окну и отодвинула занавеску.

– Дети что-то говорили про пожар, – сказал Ник.

– Глупости. Разве может быть пожар? – сказала Джоанна. – Как это?

– Что-то происходит, – сказал Роберт.

Ник подошел к уличной двери и открыл ее. На улице затормозил автомобиль и остановился у бордюра перед домом. Подъехал еще один и остановился на другой стороне улицы. По тротуару маленькими группами проходили люди. Ник вышел во двор, следом за ним остальные – Джоанна, Кэрол и Роберт. Ник посмотрел на улицу, увидел дым, толпу, две пожарные машины, полицейскую машину на перекрестке. Пожарные направляли брандспойты на дом – дом Карпентеров, сразу определил Ник. От стен валил дым, из крыши вырывалось пламя.

– Черт, в самом деле пожар, – сказал он. – Дети были правы.

– Почему мы ничего не слышали? – сказала Джоанна. – Вы что-нибудь слышали? Я ничего не слышала.

– Роберт, надо пойти посмотреть, где девочки, – сказала Кэрол. – Они там будут путаться под ногами. Могут подойти слишком близко. Что угодно может случиться.

Вчетвером пошли по тротуару. Вместе с другими людьми, шагавшими неторопливо. Шли среди этих людей. У Ника было ощущение, что это какая-то экскурсия. Между тем все взгляды были прикованы к горящему дому – пожарные лили воду на крышу, откуда то и дело прорывался огонь. Несколько пожарных держали шланг и направляли воду в фасадное окно. Пожарный в каске с ремешками, в длинном черном плаще, черных сапогах до колен, с топором в руке шел к заднему фасаду дома.

Они подошли к толпе зрителей. Поперек улицы, посередине, стояла полицейская машина, и сквозь шум пожара, рвавшегося из-за стен дома, слышен был треск ее рации. Потом Ник увидел обеих девочек, они стояли в первых рядах зрителей, держа свои скейтборды.

– Вон они, – сказал он Роберту. – Вон там. Видите их?

Извиняясь, они прошли сквозь толпу и стали рядом с девочками.

– Мы вам говорили, – сказала Дженни. – Видите?

Меган держала в одной руке доску, а большой палец на другой руке – у себя во рту.

– Вы не знаете, что произошло? – спросил Ник рядом стоявшую женщину. На ней была летняя шляпа, и она курила сигарету.

– Хулиганы, – отозвалась она. – Так мне, по крайней мере, сказали.

– Если смогут их поймать, их казнить надо, я считаю, – сказал стоявший рядом с женщиной. – Или посадить навсегда. Хозяева сейчас путешествуют по Мексике и даже не догадываются, что у них уже не будет дома, когда вернутся. С ними даже не могут связаться. Бедные люди. Представляете себе? Приезжают домой, и оказывается, дома нет, жить им теперь негде.

– Рушится! – крикнул пожарный с топором. – Отойдите назад!

Ни к нему, ни к дому близко никто не стоял. Но люди в толпе задвигались, переступали ногами, и Ник почувствовал, что невольно напрягся.

– Боже мой. Боже, – произнес кто-то в толпе.

– Посмотрите только, – сказал кто-то еще.

Ник подошел к Джоанне, напряженно наблюдавшей за огнем. Волосы у нее на лбу выглядели влажными. Он обнял ее одной рукой. И тут же сообразил, что обнял ее так по меньшей мере трижды за это утро.

Ник слегка повернул голову к Роберту и с удивлением увидел, что Роберт смотрит не на дом, а на него. Лицо у Роберта покраснело, выражение его было суровое, словно все происходящее – поджог, тюрьма, предательство, измена, крушение сложившегося порядка – было виной Ника, делом его рук. Ник ответил ему взглядом, продолжая обнимать Джоанну, краска у Роберта на лице сошла, и он опустил глаза. Когда поднял их снова, смотрел он уже не на Ника. Он придвинулся к своей жене, словно желая ее защитить.

Ник и Джоанна все еще обнимались, глядя на огонь, но у Ника, которого она рассеянно похлопывала по плечу, возникло знакомое чувство, иногда посещавшее его в прошлом, – что он не знает, о чем она задумалась.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– Я подумала о Билле, – сказала она.

Он продолжал обнимать ее. С минуту она молчала, а потом сказала:

– Знаешь, я думаю о нем время от времени. Все-таки он был первым мужчиной, которого я полюбила.

Он продолжал ее обнимать. Она положила голову ему на плечо и смотрела на горящий дом.

Перевод В. Голышева

Позвони, если понадоблюсь[77]

Той весной мы были связаны с другими людьми, но, когда наступил июнь и школа закрылась, решили сдать наш дом на лето и переехать из Пало-Альто на северное побережье Калифорнии. Наш сын Ричард отправился к бабушке в Паско, штат Вашингтон, поработать там лето и скопить денег для поступления осенью в колледж. Бабушка знала о ситуации в семье, приготовилась к его приезду и заранее подыскала ему работу на лето. Она договорилась со знакомым фермером, что Ричард будет стоговать сено и строить изгороди. Работа тяжелая, но он ожидал ее с нетерпением. Он уехал на автобусе утром на другой день после школьного выпуска. Я отвез его на автовокзал, поставил машину и посидел с ним, пока не объявили посадку на его автобус. Мать уже успела поплакать, обнять и поцеловать его и дать ему длинное письмо, которое он должен вручить бабушке по приезде. Сама она осталась дома, занималась последними сборами перед отъездом в ожидании пары, которая сняла у нас дом. Я купил Ричарду билет, отдал ему, и мы сидели на станции и ждали. По дороге туда мы разговаривали мало.

– Вы с мамой будете разводиться? – спросил он.

Было утро субботы, и машин на дороге немного.

– Нет, если нам удастся, – сказал я. – Мы не хотим. Поэтому и уезжаем отсюда и не хотим никого видеть все лето. Поэтому сдали на лето дом и сняли дом в Юрике. Поэтому, думаю, и ты уезжаешь. По крайней мере, это одна из причин. Не говоря уже о том, что вернешься с полными денег карманами. Мы не хотим разводиться. Хотим пожить лето наедине и как-то со всем разобраться.

– Ты еще любишь маму? – спросил он. – Она сказала, что любит тебя.

– Конечно люблю, – сказал я. – Тебе пора уже было это понять. У нас обоих были осложнения, как у всех, и обязательства перед другими, а сейчас нам нужно время, чтобы побыть одним и во всем разобраться. Но ты о нас не беспокойся. Поезжай туда, радуйся лету, трудись, копи деньги. Считай это каникулами. Уди рыбу, сколько удастся. Там хорошая рыбалка.

– И водные лыжи, – сказал он. – Хочу научиться на водных лыжах.

– Никогда на них не катался, – сказал я. – Покатайся и за меня, ладно?

Мы сидели на автобусной станции. Он просматривал свой ежегодник, а у меня на коленях лежала газета. Потом объявили его рейс, и мы встали. Я его обнял и сказал:

– Не волнуйся, не волнуйся. Где твой билет?

Он похлопал себя по карману и поднял чемодан. Я проводил его до того места, где выстраивалась очередь в терминале, снова обнял его, поцеловал в щеку и попрощался.

– До свидания, папа, – сказал он и отвернулся, чтобы я не увидел его слез.

Я поехал домой, к коробкам и чемоданам, ожидавшим в гостиной. Нэнси в кухне пила кофе с молодой парой, которой предстояло поселиться на лето в нашем доме. Я познакомился с ними, Джерри и Лиз, студентами магистратуры, математиками, несколько дней назад, но мы снова пожали руки, и Нэнси налила мне кофе. Мы сидели за столом, пили кофе, и Нэнси заканчивала составлять список вещей, за которыми им полагалось следить или полагалось делать в определенные числа месяца, в первое и последнее числа каждого месяца, куда им следует отправлять разную почту, и так далее. Нэнси была напряжена. По ходу времени лучи солнца, проникшие сквозь занавеску, переместились на стол.

Наконец все было улажено, я оставил их на кухне и стал грузить вещи в машину. Переезжали мы в полностью обставленный дом, вплоть до тарелок и кухонной утвари, так что багажа у нас было немного, только самое необходимое.

Три недели назад я съездил в Юрику, на севере калифорнийского побережья, в трехстах пятидесяти милях к северу от Пало-Альто, и снял нам дом с обстановкой. Ехал я со Сьюзен, женщиной, с которой был в отношениях. Мы прожили три дня в мотеле на окраине – я просматривал объявления в газете и посещал агентов по продаже недвижимости. Она смотрела, как я выписывал чек за трехмесячную аренду. После в мотеле, на кровати, положив ладонь на лоб, она сказала:

– Завидую твоей жене. Завидую Нэнси. Вечно слышишь разговоры о «женщине на стороне», о том, что у действующей жены все привилегии и реальная власть, – но прежде меня это не занимало, не трогало. Теперь я поняла. Я ей завидую. Завидую тому, как она будет жить с тобой лето в этом доме. Почему не я? Почему не мы? Ах, как бы я хотела, чтобы это были мы. Как мне паршиво, – сказала она.

Я погладил ее по волосам.

Нэнси была высокая, длинноногая, с каштановыми волосами, кареглазая, щедрая духом. Но последнее время духа и щедрости у нас поубавилось. Она была в отношениях с одним из моих коллег, разведенным, щеголеватым, всегда в костюме-тройке и галстуке, с проседью в волосах, пьющим – студенты мои говорили, что в аудитории у него иногда дрожат руки. С Нэнси у них завязалось на одной вечеринке в каникулярное время, вскоре после того, как Нэнси узнала о моем романе. Все это звучит уныло и пошловато теперь – так оно и есть, уныло и пошловато… но в ту весну как получилось, так и получилось и отняло всю нашу энергию, душевные силы, не оставив ни на что другое. В конце апреля мы задумали сдать наш дом и уехать на лето – вдвоем, больше никого, и попытаться все наладить, если наладить возможно. Условились, что не будем звонить, писать и никак иначе связываться с нашими партнерами. Договорились о лете Ричарда, нашли пару, чтобы присмотреть за нашим домом, я изучил карту, поехал на север от Сан-Франциско, нашел Юрику и риелтора, который желал сдать добропорядочной серьезной чете дом на лето. Кажется, я даже сказал риелтору: «второй медовый месяц», да простит меня Бог, – а Сьюзен тем временем курила в машине и просматривала туристические брошюрки.

Я уложил чемоданы, сумки и коробки в багажник и заднюю часть салона и ждал, когда Нэнси попрощается на веранде с жильцами. Она пожала им руки, повернулась и пошла к машине. Я помахал жильцам, они помахали в ответ. Нэнси села и захлопнула дверь. «Поехали», – сказала она. Я включил скорость, и мы направились к автостраде. На светофоре перед шоссе я увидел машину с волочившимся глушителем – из-под него летели искры.

– Смотри, – сказала Нэнси, – она может загореться.

Мы подождали, пока она не съехала с полотна на обочину.

Остановились у маленького придорожного кафе перед Себастополом. На вывеске значилось: «Еда и бензин». Посмеялись над вывеской. Я остановился перед кафе, мы вошли и сели за стол у окна, в глубине. Когда заказали кофе и сэндвичи, Нэнси тронула пальцем стол и стала водить вдоль волокон дерева. Я закурил и посмотрел в окно. Увидел какое-то быстрое движение и сообразил, что это колибри в кустах на дворе. Она окунала клюв в цветок на кусте, а крылья ее слились от быстроты в неясное пятно.

– Нэнси, посмотри, – сказал я. – Там колибри.

Но в то же мгновение колибри взлетела. Нэнси посмотрела и спросила:

– Где? Не вижу.

– Была здесь секунду назад, – сказал я. – Смотри, вон она. Наверное, другая. Это другая колибри.

Мы наблюдали за птицей, пока официантка не принесла наш заказ; движение вспугнуло птицу, и она исчезла за домом.

– Хороший знак, по-моему, – сказал я. – Колибри. Колибри якобы приносят удачу.

– Я тоже где-то слышала, – сказала она, – не помню, от кого слышала, но слышала. Что ж. Нам бы она не помешала. Ты согласен?

– Они хороший знак, – сказал я. – Я рад, что мы здесь остановились.

Она кивнула. Помолчала минуту, потом откусила от сэндвича.

В Юрику мы въехали, уже когда смеркалось. Миновали мотель на шоссе, где две недели назад я прожил три дня со Сьюзен, свернули с шоссе на дорогу вверх по холму, откуда открывался вид на город. Ключи от дома лежали у меня в кармане. Мы переехали холм и через километр или около того очутились на перекрестке с заправочной станцией и продовольственным магазином. Впереди лежали пастбища, и за долиной виднелись лесистые горы. В поле за заправочной станцией пасся скот.

– Красивые места, – сказала Нэнси. – Скорее бы увидеть дом.

– Мы почти на месте, – сказал я. – Еще чуть-чуть по этой дороге – и там, за подъемом.

– Вот, – сказал я через минуту и повернул на длинную дорожку с живой изгородью по обе стороны. – Вот здесь. Как тебе это? – задал я тот же вопрос, что и Сьюзен, когда мы остановились на этой дорожке.

– Симпатично, – сказала Нэнси. – Приятно выглядит, приятно. Давай выйдем.

Мы постояли минуту во дворе, огляделись. Потом поднялись на террасу, я отпер дверь в дом и зажег свет. Мы прошлись по дому. Там были две спаленки, ванная комната, гостиная со старой мебелью и камином и большая кухня с видом на долину.

– Тебе нравится? – спросил я.

– По-моему, чудесно, – сказала Нэнси. Она улыбнулась. – Я рада, что ты нашел такое место. Рад, что мы здесь. – Она открыла холодильник и провела пальцем по столу. – Слава богу, здесь чисто. Не надо заниматься уборкой.

– Все чисто, вплоть до постельного белья, – сказал я. – Проверено. Я поинтересовался. Так они сдают. Вплоть до подушек. И наволочек даже.

– Нам надо купить дров, – сказала она. Мы стояли в гостиной. – В такой вечер, как сегодня, захочется посидеть у огонька.

– Завтра поинтересуюсь насчет дров, – сказал я. – А потом можем поехать за покупками, заодно и город посмотреть.

Она посмотрела на меня и сказала:

– Я рада, что мы здесь.

– Я тоже, – сказал я.

Несколько дней мы обживались, ездили в Юрику погулять, посмотреть витрины и гуляли по выгону за домом, доходили до леса. Купили продукты, в газете я нашел объявление о дровах, позвонил, и через день два длинноволосых молодых человека приехали на пикапе с ольхой и сложили дрова под навесом. В тот вечер после ужина мы сидели у камина, пили кофе и говорили о том, чтобы завести собаку.

– Щенка не хочу, – сказала Нэнси. – За ним подтирать, и будет грызть вещи. Зачем нам это. Но собаку я хотела бы, да. У нас давно не было собаки. Думаю, здесь с ней не будет сложностей.

– А когда вернемся после лета? – сказал я. И перефразировал вопрос: – Как держать собаку в городе?

– Там посмотрим. А пока давай поищем собаку. Только правильную. Я не знаю, какую хочу, – пока не увижу. Почитаем объявления; если понадобится – сходим в приют.

И хотя говорили о собаке несколько дней и показывали друг другу на собак во дворах, мимо которых проезжали, на собак, нам понравившихся, ничего из этой затеи не вышло, собаку не завели.

Нэнси позвонила матери, дала наш адрес и номер телефона. Ричард работает и, кажется, доволен, сказала ее мать. У самой у нее все хорошо. Я услышал слова Нэнси: «И у нас все хорошо. Это отличное лекарство».

Однажды в середине июля мы ехали по шоссе вдоль побережья и поднялись на пригорок, чтобы взглянуть на лагуны, песчаными косами отрезанные от океана. Какие-то люди удили с берега, в воде стояли две лодки. Я остановился на обочине.

– Давай посмотрим, что они там ловят, – сказал я. – Может, разживемся снастями и тоже попробуем.

– Сколько уже лет мы не удили, – сказала Нэнси. – С тех пор как Ричард был малышом и мы стали лагерем под горой Шаста. Ты помнишь?

– Помню, – сказал я. – И еще я вспомнил, что скучаю по рыбалке. Давай сходим посмотрим, что они там ловят.

– Форель, – ответил мужчина на мой вопрос. – Лосося и радужную форель. Бывает даже стальноголовый лосось. Они заплывают сюда зимой, когда коса уходит под воду, а весной коса обнажается, и они в западне. Сейчас как раз хорошее время года. Сегодня я ничего не поймал, а в прошлое воскресенье вытащил четырех, с полметра длиной. Самая лучшая рыба для еды и борется до последнего. Вон люди в лодках что-то сегодня поймали, а у меня пока не идет.

– А какая у вас наживка? – спросила Нэнси.

– Да любая. Червяк. Икра семги. Цельная кукуруза. Просто забросить, и пусть лежит на дне. Слабину выбрал и следи за леской.

Мы побыли там немного, посмотрели на рыболовов, посмотрели, как лодки чух-чух по лагуне туда и обратно.

– Спасибо, – сказал я. – Удачи вам.

– И вам удачи, – сказал он. – Обоим вам удачи.

На обратном пути мы остановились у спортивного магазина и купили лицензии, недорогие удилища и катушки, нейлоновую леску, крючки, поводки, грузила и корзину. Решили утром ехать на рыбалку.

Но вечером, после обеда, когда вымыли посуду и затопили камин, Нэнси покачала головой и сказала, что не получится у нас.

– Почему ты так говоришь? – спросил я. – Что это значит?

– Это значит, что не получится. Зачем себя морочить. – Она опять покачала головой. – И не думаю, что мне хочется завтра утром на рыбалку, и собаку не хочу. Нет, не надо собаку. Хочу уехать, повидаться с мамой и Ричардом. Одной. Хочу побыть одной. Я соскучилась по Ричарду, – сказала она и заплакала. – Ричард мой сынок, мой маленький, – сказала она. – Он почти вырос, он уйдет. Я соскучилась по нему.

– И по Дэлу, по Дэлу Шредеру тоже соскучилась? – сказал я. – По твоему возлюбленному. Соскучилась по нему?

– Сегодня вечером – по всем, – сказала она. – И по тебе. Я давно по тебе соскучилась. Я так по тебе соскучилась, что не знаю, куда ты пропал. Не могу объяснить. Я тебя потеряла. Ты больше не мой.

– Нэнси, – сказал я.

– Нет-нет, – сказала она и помотала головой. Она сидела на кушетке перед камином и качала головой. – Хочу улететь и увидеться завтра с мамой и Ричардом. Когда уеду, можешь вызвать свою подругу.

– Я этого не сделаю, – сказал я. – У меня нет такой мысли.

– Ты ей позвони, – сказала она.

– Ты позвонишь Дэлу, – сказал я. И почувствовал себя омерзительно.

– Можешь делать что хочешь, – сказала она, вытирая слезы рукавом. – Правда. Не хочу выглядеть истеричкой. Но завтра я лечу в Вашингтон. А сейчас я иду спать. Нет сил. Мне жаль. Мне жаль нас обоих, Дэн. Ничего у нас не получится. Этот рыбак сегодняшний. Он пожелал нам удачи. – Она покачала головой. – Я сама нам желаю удачи. Она нам понадобится.

Она ушла в ванную, стало слышно, как в ванну льется вода. Я вышел, сел на ступеньку и закурил. Было темно и тихо. Я посмотрел в сторону города – виден был слабый отсвет уличных огней в небе и клочья тумана, ползшего по долине. Я стал думать о Сьюзен. Немного погодя Нэнси вышла из ванной, и я услышал, как закрылась дверь спальни. Я вернулся в дом, подложил в камин полено и подождал, когда огонь примется за кору. Потом пошел в другую спальню, отвернул покрывало и смотрел на цветочный узор на белье. Потом принял душ, надел пижаму и опять сел у камина. Я сидел у огня и курил. Когда снова посмотрел в окно, что-то двигалось в тумане, – я разглядел лошадь, щипавшую траву во дворе.

Я подошел к окну. На минуту лошадь подняла голову, потом снова принялась за траву. Еще одна лошадь прошла мимо машины во двор и тоже принялась щипать траву. Я зажег на веранде свет и наблюдал за ними, стоя у окна. Большие белые лошади с длинными гривами. Они прорвались за изгородь или незапертые ворота какой-нибудь из ферм по соседству. Почему-то пришли на наш двор. И получали удовольствие, были счастливы своим побегом. Но и нервничали; с моего места у окна я видел белки их глаз. Они выдергивали пучки травы, их уши то вставали, то опадали. Забрела на двор третья лошадь; потом четвертая. Целое стадо белых лошадей паслось у нас на дворе.

Я пошел в спальню и разбудил Нэнси. Глаза у нее были красные, веки припухли. Волосы накручены на бигуди; на полу у ног кровати лежал открытый чемодан.

– Нэнси, – позвал я. – Иди посмотри, кто у нас во дворе. Иди посмотри. Ты должна это видеть. Не поверишь своим глазам. Скорей.

– Что такое? – сказала она. – Не дергай меня. В чем дело?

– Родная, ты должна это видеть. Я тебя не трону. Извини, если напугал. Ты непременно должна подойти сюда, посмотреть.

Я вернулся в другую комнату, встал у окна, и через несколько минут подошла Нэнси, на ходу завязывая пояс халата. Она посмотрела в окно и сказала:

– Господи, какие красивые. Дэн, откуда они взялись? Какие красавицы.

– Верно, сбежали откуда-то поблизости, – сказал я. – С какой-нибудь здешней фермы. Чуть погодя позвоню в управление шерифа, чтобы нашли владельца. Но хотел сперва, чтобы ты увидела.

– Они не укусят? – сказала она. – Хочу вон ту погладить – которая на нас посмотрела. Хочу ее погладить. Но не хочу, чтоб укусила. Я иду на двор.

– Вряд ли укусят, – сказал я. – Они не похожи на кусачих. Только надень пальто, если выходишь, – там холодно.

Я надел пальто на пижаму и ждал Нэнси. Потом открыл дверь, мы вышли и пошли на двор к лошадям. Они посмотрели на нас. Две снова принялись щипать траву. Третья всхрапнула, отступила шага на два, а потом тоже опустила голову и стала жевать. Я погладил одну лошадь по лбу и потрепал по плечу. Она продолжала жевать. Нэнси протянула руку и погладила другую лошадь по гриве.

– Лошадка, откуда ты пришла? – сказала она. – Где ты живешь и почему гуляешь ночью, лошадка?

Лошадь посмотрела на нее, фыркнула и снова опустила морду. Нэнси потрепала ее по плечу.

– Думаю, пора позвонить шерифу, – сказал я.

– Подожди, – сказала она. – Еще немного. Такого мы больше никогда не увидим. Никогда, никогда не увидим лошадей у нас во дворе. Дэн, подожди немного.

Еще какое-то время Нэнси ходила от лошади к лошади, похлопывала их по плечу, гладила гривы, а потом одна лошадь вышла со двора на подъездную дорожку, обошла автомобиль, направляясь к дороге, и я понял, что пора звонить.

Скоро приехали, мигая красными огнями, две машины от шерифа, а еще через несколько минут – на пикапе с прицепом для перевозки лошадей – человек в овчинной шубе. Лошади шарахались, хотели убежать, а приехавший, ругаясь, пытался накинуть веревку на шею одной из них.

– Не делайте им больно! – крикнула Нэнси.

Мы вернулись в дом и, стоя у окна, смотрели, как люди шерифа и хозяин ранчо пытаются собрать лошадей.

– Пойду сварю кофе, – сказал я. – Нэнси, хочешь кофе?

– Скажу тебе, чего я хочу, – ответила она. – Я разгулялась, Дэн. Я как будто под кайфом. Я как будто… не знаю что – но мне хорошо сейчас. Поставь кофе, а я найду нам музыку по радио, а ты потом снова затопишь камин. Я совсем разгулялась, не усну.

Мы сидели у камина, пили кофе, слушали ночное радио из Юрики, говорили о лошадях, а потом говорили о Ричарде и о матери Нэнси. Танцевали. И совсем не говорили о нынешнем положении вещей. Перед рассветом я выключил радио, мы легли в постель и сошлись.

На другой день, когда ее чемоданы были собраны и формальности с рейсом завершены, я отвез ее на маленький аэродром, откуда она полетит в Портленд, а там пересядет на другую линию и уже ночью прилетит в Паско.

– Матери передай от меня привет. Ричарда обними и скажи, что я по нему скучаю, – сказал я. – Что я его люблю.

– И он тебя любит, – сказала она. – Ты сам знаешь. В любом случае осенью вы увидитесь, не сомневаюсь.

Я кивнул.

– Прощай, – сказала она и потянулась ко мне. Мы обнялись. – Мне радостно было прошлой ночью. Лошади. Наш разговор. Всё. Это облегчает. Мы это будем помнить. – Она заплакала.

– Пиши мне, ладно? – сказал я. – Я не думал, что такое может случиться с нами. Столько лет. Я вообразить такого не мог. Чтобы с нами.

– Буду писать, – сказала она. – Длинные письма. Таких длинных ты не видел с тех пор, что я слала тебе в школе.

– Буду ждать их, – сказал я.

Тогда она снова посмотрела на меня и тронула за лицо. Потом отвернулась и пошла по летному полю к самолету.

Лети, дорогая, и да пребудет Бог с тобой.

Она поднялась в самолет, а я стоял, пока не заработали двигатели, и через минуту самолет покатился по взлетной полосе. Он поднялся над заливом Гумбольдта и вскоре превратился в точку на горизонте.

Я поехал домой, поставил машину на дорожке и посмотрел на отпечатки копыт со вчерашней ночи. Были глубокие вмятины на газоне, рытвины и кучи навоза. Потом я вошел в дом и, даже не сняв пальто, подошел к телефону и набрал номер Сьюзен.

Перевод В. Голышева

Примечания

1

Сборник «Fires: Essays, Poems, Stories» опубликован независимым издательством Capra Press в апреле 1983 г.

2

«Flood» – стихотворение американского поэта Уильяма Мэтьюза (1942–1997) из его одноименного сборника, выпущенного в 1982 г.

3

Рассказ «The Lie» впервые опубликован в журнале Sou’wester Literary Quarterly (зима 1971 г.), включен в сборник Карвера «Furious Seasons and Other Stories» («Неистовые времена и другие истории», 1977) и перепечатан в журнале Playgirl в мае 1978 г. Переработанный вариант опубликован в журнале American Poetry Review 11.6 (ноябрь-декабрь 1982 г.).

4

«Фотоувеличение» («Blow-up», 1966) – фильм Микеланджело Антониони по мотивам рассказа Хулио Кортасара «Слюни дьявола» (1959).

5

Рассказ «The Cabin», опубликованный в журнале Indiana Review 6.1 (зима 1983 г.), представляет собой значительно переработанную версию рассказа «Pastoral» («Пастораль»), впервые изданного в журнале Western Humanities Review 17.1 (зима 1963 г.) и включенного в сборник Карвера «Furious Seasons and Other Stories» («Неистовые времена и другие истории», 1977). См.: Р. Карвер. Да помолчи уже, наконец. О чем мы говорим, когда говорим о любви (М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2025). С. 305–320.

6

Фредерик Ремингтон (1861–1909) – американский художник, иллюстратор и скульптор, творивший на тему Дикого Запада.

7

Рассказ «Harry’s Death» впервые опубликован в журнале Eureka Review 1 (зима 1975/76 г.) и перепечатан в журнале Iowa Review 10.3 (лето 1979 г.).

8

Люсиль Дезире Болл (1911–1989) – звезда ситкома «Я люблю Люси» (1951–1957), в котором снималась со своим мужем, кубинским музыкантом Деси Арнасом (Десидерио Альберто Арнас-и-де Ача, 1917–1986).

9

Рассказ «The Pheasant» впервые опубликован в журнале Occident 7 [n.s.] (1973 г). Переработанный вариант напечатан в журнале New England Review / Bread Loaf Quarterly (осень – зима 1982 г.) и в том же году выпущен отдельной книжкой – лимитированным тиражом, с автографом – в издательстве Metacom Press.

10

Кристал Гейл (Линда Гейл Уэбб, р. 1951) – кантри-певица. Чак Манджони (Чарльз Фрэнк Манджони, р. 1940) – джазовый исполнитель на флюгельгорне и композитор. Вилли Нельсон (р. 1933) – легенда кантри-музыки, лауреат 12 премий «Грэмми».

11

Сборник «Cathedral» опубликован издательством Knopf в сентябре 1983 г.

12

Рассказ «Feathers» впервые опубликован в журнале The Atlantic в сентябре 1982 г.

13

«Dutch Masters» (англ.) – «Голландские мастера». Марка американских сигар, выпускающихся с 1912 г.; на их коробке – репродукция картины Рембрандта «Синдики, или Портрет избранных членов гильдии суконщиков» (1662).

14

«Old Crow» – дешевый кентуккийский бурбон. Исторически выпускался Джеймсом Кроу (ок. 1789–1856) с 1840-х гг., торговая марка зарегистрирована в 1870 г.

15

Рассказ «Chef’s House» впервые опубликован в журнале The New Yorker 30 ноября 1981 г.

16

Рассказ «Preservation» впервые опубликован в журнале Grand Street 2.3 (весна 1983 г.).

17

Рассказ «The Compartment» впервые опубликован в журнале Antioch Review 41.2 (весна 1983 г.) и перепечатан в британском журнале Granta 8 (лето 1983 г.).

18

Толкайте (фр.).

19

Рассказ «A Small, Good Thing» («Маленькая радость» в перев. О. Адамовой), завершенный в 1980 г., не предлагался Карвером ни в какие журналы, а в мае того же года был сдан редактору Гордону Лишу в составе предполагаемого сборника для издательства Knopf. После редактуры Лиша рассказ вошел в сборник «What We Talk About When We Talk About Love» («О чем мы говорим, когда говорим о любви»), опубликованный в апреле 1981 г. Первоначальный машинописный текст (37 страниц через два интервала) за два подхода был сокращен Лишем на 78 %; это была самая плотная правка, которую претерпели рассказы сборника. Опубликован рассказ был под названием «Ванна» («The Bath»), которое тоже дал ему Лиш. Восстановленная почти полностью и отредактированная версия рассказа, под исходным названием, опубликована в журнале Ploughshares 8.2–3 (1982 г.). Настоящий перевод рассказа посвящается памяти Ивана Ющенко (1969–2025), который не успел закончить работу над ним.

20

Рассказ «Vitamins» впервые опубликован в британском журнале Granta 4 (весна 1981 г.) и перепечатан в журнале Esquire в октябре 1981 г.

21

Эдвард Кеннеди Эллингтон по прозвищу Дюк («Герцог») (1899–1974) – американский джазовый пианист, композитор, с 1924 г. – руководитель оркестра.

22

Джон Корнелиус Ходжес (1907–1970) – американский джазовый альт-саксофонист.

23

Рассказ «Careful» впервые опубликован в журнале Paris Review 25.88 (лето 1983 г.).

24

Рассказ «Where I’m Calling From» впервые опубликован в журнале The New Yorker 15 марта 1982 г. На русском языке выходил под названием «Если спросишь, где я» (перев. Н. Рейнгольд), также в критике бытует вариант «Откуда я взываю» (перев. анон.).

25

«The Call of the Wild» (1903) – повесть американского писателя Джека Лондона (Джон Гриффит Чейни, 1876–1916), на русском языке выходила под названиями «Дикая сила» (перев. Р. Рубиновой), «Голос крови» (перев. Л. Картужанского), «Зов предков» (перев. М. Ликиардопуло и др.).

26

«To Build a Fire» – рассказ Джека Лондона (первый вариант – 1902, второй – 1908), на русском языке выходил под названиями «Костер» (перев. В. Топер), «Развести костер» и «Разжечь костер» (перев. В. Быкова).

27

Рассказ «The Train» впервые опубликован в журнале Antaeus 49–50 (весна – лето 1983 г.). Журнал издавался ежеквартально в Танжере Дэниэлом Хэлперном и Полом Боулзом в 1970–1994 гг.

28

Джон Уильям Чивер (1912–1982) – американский прозаик и романист, его иногда называют «Чеховым предместий». Этот рассказ Карвера служит своего рода продолжением рассказа Чивера «Пять сорок восемь» («The Five Forty Eight», 1954), в котором секретарша мисс Дент мстит своему начальнику за их короткий роман, приехав с ним из Нью-Йорка на некую пригородную станцию, – способом, описанным в начале рассказа Карвера.

29

Кофе с молоком (фр.).

30

Друг мой (ит.).

31

О боже мой! (ит.)

32

Харланд Дэвид Сандерс (1890–1980) – американский предприниматель, основавший сеть ресторанов быстрого питания «Kentucky Fried Chicken» (1930).

33

Рассказ «Fever» впервые опубликован в журнале North American Review 268.2 (июнь 1983 г.).

34

«Жижи» (1944) – повесть Колетт (Сидони-Габриель Колетт, 1873–1954), основа одноименного киномюзикла (1958) Алана Джея Лернера и Фредерика Лоу (режиссер Винсент Минелли, в главных ролях Лесли Карон и Морис Шевалье), получившего все девять «Оскаров», на которые был номинирован.

35

Повесть «Лихорадка» из книги Колетт «Journal à rebours» («Оглядываясь назад», 1941).

36

Рассказ «The Bridle» впервые опубликован в журнале The New Yorker 19 июля 1982 г.

37

По Фаренгейту, соответствует примерно 38 градусам по Цельсию.

38

На 50-долларовых купюрах США изображен Улисс Грант (1822–1885), генерал Гражданской войны и впоследствии президент США.

39

Марди-Гра – традиционный праздник перед началом Великого поста, аналог Масленицы. Особенно пышные гулянья устраиваются в Новом Орлеане.

40

Рассказ «Cathedral» впервые опубликован в журнале The Atlantic в сентябре 1981 г. и перепечатан в британском журнале London Magazine в выпуске за февраль-март 1984 г.

41

Сборник «Where I’m Calling From: New and Selected Stories» опубликован издательством Atlantic Monthly Press в мае 1988 г.

42

Рассказ «Boxes» впервые опубликован в журнале The New Yorker 24 февраля 1986 г.

43

Рассказ «Whoever Was Using This Bed» впервые опубликован в журнале The New Yorker 28 апреля 1986 г.

44

Рассказ «Intimacy» впервые опубликован в журнале Esquire в августе 1986 г., а в 1987 г. выпущен отдельной книжкой, лимитированным тиражом, в издательстве William B. Ewert.

45

Рассказ «Menudo» впервые опубликован в британском журнале Granta 21 (весна 1987 г.).

46

Метамуцил – пищевая добавка на основе клетчатки из шелухи семян подорожника для лечения запоров.

47

Кварта – 0,95 литра, четверть галлона (см. с. 379).

48

В американском жидкостном галлоне 3,8 литра, в британском («имперском») – 4,5 литра.

49

Рассказ «Elephant» впервые опубликован в журнале The New Yorker 9 июня 1986 г., перепечатан в британском журнале Fiction Magazine в октябре 1986 г. и выпущен отдельной книжкой, лимитированным тиражом, в издательстве Jungle Garden Press в 1988 г.

50

Рассказ «Blackbird Pie» впервые опубликован в журнале The New Yorker 7 июля 1986 г.

51

Перевод С. Маршака.

52

Франсис Пуленк (1899–1963) – французский композитор и пианист, член «Шестерки».

53

Рассказ «Errand» впервые опубликован в журнале The New Yorker 1 июня 1987 г.

54

Вы меня понимаете? (фр.)

55

Этот вариант рассказа «So Much Water So Close to Home» представляет собой 27-страничную рукопись, впоследствии сокращенную Гордоном Лишем на 70 % для публикации в сборнике «What We Talk About When We Talk About Love» («О чем мы говорим, когда говорим о любви»). Рассказ впервые опубликован в журнале Spectrum 17.1 (1975 г.). Литературно-художественный журнал Spectrum издается ежегодно с 1957 г. Колледжем творческих исследований Университета Калифорнии в Санта-Барбаре. На русском языке рассказ выходил под названиями «Как же много воды вокруг» (перев. Ю. Здоровова) и «Столько воды кругом, и так близко» (перев. Н. Рейнгольд). Настоящий перевод этого рассказа посвящается памяти Ивана Ющенко (1969–2025), который не успел закончить работу над ним.

56

День памяти (или поминовения, с 1868 г.) – национальный праздник США, отмечаемый ежегодно в последний понедельник мая. Посвящен памяти американских военнослужащих, погибших во всех войнах и вооруженных конфликтах, в которых США когда-либо принимали участие.

57

Рассказ «The Hair», написанный Карвером в 1960 г. для семинара Ричарда Кортеса Дэя по творческому письму в Университете Гумбольдта, впервые опубликован в журнале Toyon 9.1 (весна 1963 г.). Переработанная версия напечатана в газете Sundaze 2.6 (Санта-Крус, Калифорния; 7–20 января 1972 г.).

58

Рассказ «The Aficionados» впервые опубликован в журнале Toyon 9.1 (весна 1963 г.) под псевдонимом Джон Вейл.

59

Спасибо (исп.).

60

Да (исп.).

61

Рассказ «Poseidon and Company» впервые опубликован в журнале Toyon 9.1 (весна 1963 г.). Слегка переработанный вариант издан в журнале Ball State Teachers College Forum 5.2 (весна 1964 г.).

62

Рассказ «Bright Red Apples» впервые опубликован в журнале Gato Magazine 2.1 (весна – лето 1967 г.).

63

«Wreckless Guns» (1929) – вестерн Уильяма Кольта Макдональда.

64

Зейн Грей (1872–1939), Луис Ламур (1908–1988), Эрнест Хейкокс (1899–1950), Люк Шорт (Фредерик Дилли Глидден, 1908–1975) – популярные авторы вестернов.

65

Гарольд Макмиллан (1894–1986) – премьер-министр Великобритании в 1957–1963 гг.; ушел в отставку, когда у него диагностировали рак простаты (как потом выяснилось – ошибочно).

66

«Голдфингер» (1964) – третий фильм «бондианы», экранизация одноименного романа (1959) Яна Флеминга.

67

Лоуренс Аравийский (Томас Эдвард Лоуренс, 1888–1935) – британский археолог, путешественник и разведчик, вдохновитель арабского восстания против Османской империи в Первую мировую войну, о чем написал книгу воспоминаний «Семь столпов мудрости» (1926), легшую в основу фильма Дэвида Лина «Лоуренс Аравийский» (1962) с Питером О’Тулом в главной роли.

68

Мэтт Диллон – персонаж вестерна «Дымок из ствола», в 1952–1961 гг. выходившего на радио и в 1955–1975 гг. на телевидении. Одджоб – убийца-подручный Аурика Голдфингера в фильме «Голдфингер» (см. выше). Капитан Изи – герой приключенческого комикса «Капитан Изи, солдат удачи», выходившего в 1933–1988 гг.

69

Тед Трублад (1913–1982) – американский рыболов, писатель и защитник природы, с 1941 г. редактор отдела рыболовства в журнале Field and Stream («Охота и рыболовство»).

70

Фрагмент неоконченного романа «Дневник Августины» опубликован под названием «From The Augustine Notebooks» в журнале Iowa Review 10.3 (лето 1979 г.).

71

Рассказ «Kindling», найденный в бумагах Карвера через 11 лет после его смерти, впервые опубликован в журнале Esquire в июле 1999 г.

72

Рассказ «What Would You Like to See?», найденный в бумагах Карвера через 11 лет после его смерти, впервые опубликован в британском журнале Guardian Weekend 24 июня 2000 г.

73

Джонстаун – поселок в Гайане, где была создана колония религиозной секты «Храм народов», члены которой переселились туда из Калифорнии. В ноябре 1978 г. более 900 колонистов по призыву главы секты Джима Джонса совершили самоубийство, отравившись цианистым калием. Этому предшествовало убийство Джонсом членов комиссии Конгресса США, прибывших с инспекцией.

74

Рассказ «Dreams», найденный в бумагах Карвера через 11 лет после его смерти, впервые опубликован в журнале Esquire в августе 2000 г.

75

Александр Скурби (1913–1985) – американский актер, записавший более 400 аудиокниг, в числе которых «Война и мир» и Библия. «Большие надежды» (1861) – роман Чарльза Диккенса.

76

Рассказ «Vandals», найденный в бумагах Карвера через 11 лет после его смерти, впервые опубликован в журнале Esquire в октябре 1999 г.

77

Рассказ «Call If You Need Me», найденный в бумагах Карвера через 11 лет после его смерти, впервые опубликован в британском журнале Granta 68 (зима 1999 г.).

Content

Реймонд Карвер
Собор. Откуда я звоню и другие истории

Из сборника «Огонь»

Ложь

Коттедж

Смерть Гарри

Фазан

Собор

Перья

Дом Кока

Консервация

Купе

Маленькое хорошее дело

Витамины

Осторожно

Откуда я звоню

Поезд

Лихорадка

Уздечка

Собор

Из сборника «Откуда я звоню»

Коробки

Те, кто здесь спал

Близость

Менудо

Слон

Птицы в пироге

Поручение

Столько воды так близко к дому

Прочая проза

Волос

Преданные

Посейдон и компания

Ярко-красные яблоки

Из «Дневника Августины»

Растопка

Что вы хотите посмотреть?

Сны

Хулиганы

Позвони, если понадоблюсь

Примечания