Селия Брук

Пирожки со вкусом преступления

© Селия Брук, текст

В оформлении макета использованы материалы

по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Глава 1

С чего начинается хорошее утро? Можете быть уверены – каждый житель Уиллоу-Брук, маленького городка, затерянного среди зеленых холмов Нортгемптоншира[1], точно знает ответ на этот вопрос. Хорошее утро начинается с чашки горячего чая с молоком, свежей газеты и передачи «Привет, соседи» по радио. Рассветные лучи заливают обеденный стол, сонный ветерок поглаживает головки садовых роз за окном, и все в мире напоено спокойствием и любовью.

Но утро Мэри Даннинг, владелицы чудесной пекарни «Сладкие грезы», в этот злополучный день началось, увы, совсем по-другому.

– Мяу!

– Дз-зынь!

Мэри подскочила на постели, едва не сбив ночную лампу и томик рассказов колониальных писателей[2], который она мучила накануне вечером. Ей снилось, как она получает почетный приз конкурса «Кондитер Уиллоу-Брук» из рук самой королевы, но в самый ответственный момент королева вдруг успела выронить ценную статуэтку в виде хрустальной скалки, и та, упав на каменный пол парадного зала Букингемского дворца, разлетелась вдребезги, заставляя Мэри вынырнуть из пучины сновидений. Она встряхнула головой, облепленной розовыми папильотками[3], и прислушалась к звукам просыпающегося дома. Сомнений не было – что-то только что со звоном разбилось на кухне. И она точно знала, кто причастен к этому преступлению.

– Маффин! Если ты расколотил мой любимый молочник, я обрею тебя налысо!

Мэри по привычке глянула на себя в круглое зеркало на подставке, стоящее на прикроватном столике. Оттуда на нее посмотрела недовольная сорокатрехлетняя женщина с невыспавшимся лицом, довольно миловидная, с большими карими глазами и очаровательным, слегка вздернутым носиком. Если учесть, что вчера, пытаясь не уснуть над колониальными писателями, она выпила три чашки чаю перед сном, отражение в зеркале могло быть и хуже. Мэри вздохнула, сунула ноги в пушистые тапочки со стельками из искусственного меха и, путаясь в кружевном подоле ночной рубашки, поспешила на кухню.

Толстый, вальяжный рыжий кот, который обычно вел себя как самый надменный представитель древнейшего аристократического рода, предстал перед хозяйкой растерявшим весь свой кошачий аристократизм. Пушистые штаны и роскошный хвост Маффина, предмет его необычайной гордости, самым нелепым образом торчали из высокого резинового сапога. Обувь Мэри поставила на просушку после вчерашней работы в саду – когда она подрезала кусты бирючины, ее застал дождь, налетевший на Уиллоу-Брук вопреки прогнозу. Вчера сапоги мирно стояли на полочке для садовой обуви под серым рабочим макинтошем. Теперь макинтош свалился с вешалки, а рядом с сапогами валялись осколки замечательного стаффордширского молочника, расписанного чудесными бузинными листьями. Того самого, любимого.

Мэри тут же восстановила картину событий. Усатый негодник хотел перепрыгнуть с холодильника на полку с посудой, но не долетел и, сбив молочник с краю полки, угодил прямиком в сапог, перекувыркнувшись в полете и содрав плащ с вешалки в отчаянной попытке за него уцепиться.

Лапы Маффина болтались в воздухе, сапог ходил ходуном, но прочно держал своего нечаянного узника.

– Мр-р-ряу! – глухо доносилось из голенища.

Мэри сокрушенно разглядывала черепки на полу. Молочник был свадебным подарком от тетушки и, что греха таить, единственным приятным воспоминанием о неудачном браке с Полом Гарфилдом – архитектором, коллекционером старинных монет и абсолютным засранцем (по версии всех друзей Мэри и ее самой). Теперь молочнику пришел конец, и ничего приятного от ее распавшегося брака не осталось. Она вздохнула, подняла сапог и, перевернув его, потрясла. Пленник шлепнулся на пол, но тут же вскочил и принял свой обычный надменный вид, словно он не был только что застукан кверху задом в старом резиновом сапоге.

– Мяу!

Если бы Мэри так же свято верила в приметы, как ее покойная матушка, она решила бы, что это неудачное начало дня сулит ей всяческие неприятности в недалеком будущем. Но Мэри считала себя женщиной прогрессивных взглядов, поэтому она только вздохнула над остатками молочника и, присев, начала собирать осколки. А зря – ей следовало бы знать, что ничто не бывает столь точным и достоверным, как дурные предзнаменования.

Мэри хотела было что-то сказать коту, распустившему свой роскошный хвост, подобно павлину, но в эту минуту дверной звонок разразился мелодичной трелью. Маффин лениво повел ухом.

– Кто это в такую рань? – удивилась Мэри.

Высыпав осколки в мусорное ведро, она прошла через гостиную, по пути накидывая на плечи толстый домашний халат. Проходя мимо зеркала, она заметила на голове папильотки, но времени вытаскивать их уже не было. Звонок буквально надрывался, и Мэри поняла, что ее охватывает недоброе предчувствие. Но, распахнув дверь, она выдохнула с облегчением: на пороге обнаружилась ее ближайшая подруга Бет.

– Это ты? Я уже решила, где-то пожар.

– Хуже! – воскликнула Бет, проворно юркнув под мышкой у Мэри и оказавшись в ее гостиной.

Бет была кругленькой миловидной блондинкой – маленькой, как синичка, почти вдвое меньше своей подруги. Недавно ей исполнилось тридцать восемь лет, и двадцать из них она отдала бесплодным, но упорным попыткам стать писателем. Детективные рассказы и романы выходили из-под ее трудолюбивого пера с поразительной частотой, но, увы, отклика в сердцах издателей не находили.

В ожидании мировой славы Бет коротала дни, присматривая в качестве сиделки за старой, выжившей из ума леди Брайтли и поглощая детективы более успешных собратьев по жанру.

Бет, как и Мэри, была одинока, но если подруга немного тяготилась своим положением, то несостоявшаяся детективщица была всецело им довольна.

– Не хватало еще, чтобы дома у меня завелся муж с хорошей работой и положением в обществе. Не ровен час, он заставит меня готовить!

Сама Бет жила на гренках с сыром и маринованных яйцах, а также, разумеется, на знаменитой на всю округу выпечке Мэри. Вот и сейчас она еле заметно повела носом, пытаясь понять, не обломится ли ей кусочек свежеиспеченного пирога со сливочным кремом. Однако пирогами в доме не пахло. Тогда Бет плюхнулась в кресло, обитое линялым ситцем, и, выпучив глаза, чтобы придать драматизма своим словам, скорбно провозгласила:

– Мэри, ты не поверишь, что случилось! Это так ужасно, что ты лучше присядь.

– Что? Что там случилось? Да говори же! – Мэри объяла тревога, которая грозила перерасти в ужас. Что-что, но нагонять страху Бет умела как никто. И что не нравилось этим чертовым издателям?

– Рафферти пытались убить! Сегодня ночью кто-то напал на него прямо на пороге дома и хорошенько огрел по затылку! Как тебе? Я из этого еще целый роман заделаю!

– Боже правый! – по-старушечьи воскликнула Мэри. – Он жив?

– Когда его увозили врачи, был жив. Говорят, беднягу повезли в больницу Сент-Джеймс в Саммерлейке, а раз так – дело серьезное. Полиция уже на месте. Констебль[4] Эббот изображает из себя дико важную птицу. Первый раз, наверное, расследует что-то посерьезнее вытоптанного газона.

– Кому же потребовалось нападать на Рафферти? – воскликнула Мэри, которую ошеломили такие новости.

Уиллоу-Брук был самым тихим городком во всей Вселенной. Преступники, воры и убийцы со всего мира словно собрались на тайной конференции и решили его не замечать. Самым грозным преступлением здесь до сегодняшнего дня считалось ужасное воровство розовых кустов миссис Уотсон, причем, как оказалось впоследствии, злоумышленником в тот раз оказался не кто иной, как мистер Уотсон, недовольный слишком приторным запахом цветов, на которых была помешана его жена. Как-то под покровом ночи, пока миссис Уотсон мирно спала, приняв перед сном любимой вишневой настойки, мистер Уотсон выкопал часть кустов, росших под окном, и увез потерпевших в неизвестном направлении. Миссис Уотсон, проснувшись, подняла такой крик, что сбежалось полгорода. Мистер Уотсон не выдержал истерики жены и сам во всем признался через три дня, а кусты обнаружились в саду у одной старой леди, которая щедро заплатила за них мистеру Уотсону. Несмотря на то, что истории этой исполнилось уже пятнадцать лет и миссис Уотсон давно развелась с мистером Уотсоном из-за столь вопиющего предательства, случай с розовыми кустами до сих обсуждали и пересказывали всем, кто приезжал в Уиллоу-Брук – просто оттого, что больше ничего примечательного здесь не происходило. Местные полисмены походили на ленивых домашних котов, а в полицейском участке всегда было тихо и пусто, если только не требовалось снять с дерева чью-то кошку или сделать замечание мальчишке, гонявшему по улицам на мотоцикле без глушителя.

Однако сегодняшнее утро нарушило привычный ритм жизни Уиллоу-Брук. Любому было понятно, что история с розовыми кустами будет предана забвению этим же вечером, а вместо нее в семейном кругу и на заседаниях книжного клуба горожане будут теперь с удовольствием обсуждать происшествие с кулинарным критиком Гленном Рафферти. Бет была так возбуждена произошедшим, что даже не могла спокойно сидеть на месте. Ей особенно тяжело давалась мирная реальность Уиллоу-Брук, ведь сюжеты писателю должна подбрасывать сама жизнь. Какой прок детективщице жить в месте, где вообще ничего плохого не происходит?

– Кому могло потребоваться прибить Рафферти? Ты, наверное, шутишь, – нервно хихикнула Бет, – его же терпеть не мог весь город. Только не притворяйся, что сама не мечтала треснуть его своей мраморной скалкой, чтобы вправить мозги.

– Думай, что говоришь, дорогуша! – возмутилась Мэри. – Мне бы это и в голову не пришло.

– Ну, кому-то все-таки пришло, – пожала плечами Бет, – и теперь неизвестно, выживет несчастный идиот или… – Она закатила глаза и скрестила руки на пухлой груди, достоверно изображая труп.

– Бет! – Мэри возмущенно уставилась на подругу, которая, нимало не смутившись, продолжила свой рассказ:

– Ты еще не знаешь самого главного! В рот ему запихали одну из твоих ежевичных тарталеток!

– Что? – Мэри показалось, что она ослышалась. Мало того что имя Рафферти и так связано с ней – все знали, что они на дух друг друга не переносили, – так еще и ее фирменные тарталетки были запятнаны этим отвратительным преступлением. Чего доброго, пострадает репутация кондитерской «Сладкие грезы». Да и о конкурсе, похоже, можно было забыть.

* * *

Конкурс «Кондитер Уиллоу-Брук» проходил каждый год и собирал любителей выпечки со всех концов графства. Его активно освещали в прессе, а однажды даже упомянули в одном известном лондонском кулинарном журнале, после чего конкурс стал еще более популярным. Сюда тянулись кулинары и обозреватели со всей страны, а у туристов стало доброй традицией, путешествуя по Нортгемптонширу, заворачивать не только в замок Эшби и аббатство Сен-Мари-дела-Пре, но и в сонный Уиллоу-Брук, чтобы отведать свежих булочек и знаменитых ежевичных тарталеток Мэри Даннинг. Судьями конкурса становились все более именитые персоны: рестораторы, обозреватели, актеры. И только один член высокого жюри оставался неизменным – Гленн Рафферти, кулинарный критик, который вел свою колонку в газете «Нортгемптонский вестник».

Гленн Рафферти был уроженцем Уиллоу-Брук и человеком весьма непростого нрава. Угодить ему было очень сложно. Самого расторопного официанта он мог назвать «медлительным размазней», самого искусного повара – «посредственным кашеваром», а довольную публику – «нетребовательной жующей массой». Когда он гордо, едва касаясь земли, медленно проходил мимо очередного заведения, раздумывая, не заглянуть ли в него, владелец обливался потом и надеялся, что грозный критик решит не заглядывать и пройдет мимо. От Рафферти не укрывалась ни одна деталь. Едва войдя в ресторан, он мог заметить невыспавшееся лицо метрдотеля[5], пятно от соуса бешамель на скатерти, муху на потолке в дальнем углу зала. Презрительно и неумолимо нес он свое длинное, тощее тело над этим бренным миром, и ничто не могло поколебать его уверенность в том, что он делает праведное, душеполезное дело, сводя с ума несчастных поваров и владельцев кофеен по всему Нортгемтонширу.

Удивительно, но притом что Рафферти успел настроить против себя, без преувеличения, всех жителей графства, никто не осмеливался дать ему отпор. И только Мэри пыталась это сделать. Ее фирменные ежевичные тарталетки давно пользовались любовью жителей Уиллоу-Брук, и мимо этого факта Рафферти, разумеется, пройти не мог. Однажды он появился на пороге кондитерской «Сладкие грезы», заказал три тарталетки и съел их за столиком в углу, занося пометки в свой неизменный блокнот, который вызывал у его жертв не меньшее благоговение и ужас, чем сам критик. Тонкие тараканьи усики мужчины лишь один раз дернулись во время этого действа, но никто не мог бы достоверно сказать, что означало это подергивание – ненависть, гнев, нервное расстройство или несварение желудка. Прикончив последнюю тарталетку, Рафферти вытер губы салфеткой, поднялся, возложил на макушку свою плоскую шляпу и чинно удалился, едва кивнув хозяйке, которая все это время не находила себе места. А на следующий день вышла газета «Нортгемтонширский вестник» с колонкой критика, в которой он с легко прочитываемым злорадством написал, что тарталетки Мэри «неприемлемо кислят». Мэри, которая всю жизнь жила по принципу «Не делай зла другим, и другие не сделают зла тебе», мягко говоря, была обескуражена. Да, у ее чудесных тарталеток была легкая кислинка, но она придавала шарм и изюминку этому шедевру, и сама Мэри могла поклясться, что никому бы не пришло в голову назвать это недостатком. Она долго добивалась гармонии вкуса, меняя рецепт и ингредиенты, поэтому, прочитав заключение критика, действительно очень разозлилась. Рафферти и раньше казался ей неисправимым снобом, высокомерным выскочкой и болваном, который ради славы и красного словца готов был пойти на что угодно, но теперь она получила подтверждение своим догадкам – критик просто делал себе имя, раздувая скандалы не по делу. Прочитав его опус, Мэри швырнула газету на прилавок своей пекарни, надела любимый алый плащ и шляпку, велела помощнице остаться за главную и направилась прямиком к дому критика. Она и сама от себя не ожидала такой реакции, но слова Рафферти сильно задели ее самолюбие.

«Мои тарталетки любят во всем городе! – говорила она себе, пересекая широкую Далтон-стрит размашистым шагом. – Что этот тощий вырожденец о себе возомнил?!»

«Тощий вырожденец» как раз заваривал чай, когда в окно своей столовой разглядел пунцовую от гнева Мэри, направляющуюся к его дверям. Рафферти поспешил закрыться на все замки. Мэри звонила, стучала и даже пробовала разговаривать с обидчиком через приоткрытое окно кухни, пытаясь выяснить, что сподвигло критика на такую подлость. Рафферти отвечал ей из-за занавески, что тарталетки кислят и он ничего не выдумал. И в конце концов, в стране свобода слова, и он не обязан писать в своих отзывах то, что понравится пекарям и рестораторам.

– Я засужу вас за клевету! – разозлилась Мэри.

– Ваше право, делайте что хотите, – отрезал Рафферти. – Только я своих слов обратно не возьму.

– Может, вы хотя бы попробуете еще раз?

– Это вряд ли, – отклонил предложение критик, – но, если вы так настаиваете на своем, участвуйте в конкурсе «Кондитер Уиллоу-Брук»! Пусть высокое жюри решит, кислят ваши чертовы тарталетки или нет!

– Так вы же сами входите в состав жюри, – возмутилась Мэри, – никакого объективного судейства не получится!

– Кроме меня в жюри еще четыре человека, – парировал из-за занавески Рафферти. – Может, все они решат, что вы божественно печете. Или вы боитесь, что остальные судьи примут мою сторону?

– Ничего я не боюсь! – заявила Мэри и, гордо подняв голову, покинула поле боя.

А на следующий день подала заявку на участие в конкурсе.

* * *

– Ты, наверное, собиралась позавтракать? – с надеждой спросила Бет, оторвав Мэри от неприятных воспоминаний.

Та рассеянно кивнула и пригласила подругу в кухню, где Маффин, сидя на широком подоконнике меж цветочных горшков, нервно помахивал своим хвостом и рассматривал бабочек, осаждавших цветник. Все еще погруженная в свои мысли, Мэри выставила на стол подготовленные с вечера сыр, хлеб, помидоры и водрузила на плиту сковороду, чтобы подогреть консервированную фасоль.

Бет в ожидании вкусного завтрака присела за широкий стол и, дотянувшись до одной из настенных полок, включила винтажный радиоприемник, доставшийся Мэри от матери. Тот, вкусно похрустев волнами, заговорил взволнованным голосом Фелиции Петтигрю, которая обычно вела милую, душевную и невероятно глупенькую передачу «Привет, соседи!», транслировавшуюся на Уиллоу-Брук и его округу.

– Сегодняшнее утро, дорогие соседи, стало отнюдь не добрым для нас, жителей Уиллоу-Брук. Я с великой скорбью в душе вынуждена сообщить вам о чудовищных новостях – этой ночью было совершено зверское нападение на всеми горячо любимого и обожаемого…

– Вот это она загнула… – пробормотала Бет, выкручивая громкость на полную.

– …Гленна Рафферти, кулинарного критика, знатока нортгемптонширской кухни, филантропа и благотворителя…

Мэри и Бет переглянулись.

– Она точно о Рафферти говорит? – фыркнула Бет.

– …под покровом черной ночи злоумышленник напал на нашего знаменитого критика, ударил его по затылку неизвестным тяжелым предметом и скрылся, никем не замеченный. В этот роковой час Далтон-стрит была безлюдна, и некому было стать свидетелем ужасающего преступления…

– Тебе бы поучиться у Фелиции тому, как надо нагнетать интригу, – не удержалась Мэри.

Бет рассмеялась:

– У нее первый эфир в жизни, посвященный не нравам развращенного Лондона. Дай ей побыть в центре новостной повестки. Хотя не спорю – все очень драматично. На самом деле заносчивого засранца чем-то стукнули, и он потерял сознание. Что в этом такого трагичного? Послушать ее – так он уже умер три раза.

– В данный момент на месте преступления работает наша доблестная полиция, – продолжала вещать Фелиция. – Ваша покорная слуга успела побывать у дома Гленна Рафферти, и мы можем представить вашему вниманию запись интервью с Мэттью Эбботом, нашим глубокоуважаемым констеблем.

– Больше слащавых прилагательных, Фелиция, – буркнула Бет, – не у всех слушателей еще кровь свернулась.

Констебль Эббот был молод и очень озабочен тем, что его карьера в Уиллоу-Брук никуда не двигалась. Он спал и видел, чтобы его перевели в какой-нибудь менее благополучный городок, где можно будет в свое удовольствие вязать преступников пачками. Нападение на знаменитого критика привело Эббота в состояние невероятного возбуждения. Он уже предвкушал, как раскроет громкое покушение, будет замечен высоким начальством, а дальше его, как самого перспективного констебля во всей Англии, отправят следить за порядком в городок покрупнее. Все эти рассуждения не могли не сказаться на голосе констебля – он срывался и предательски дрожал, хотя Эббот старался изо всех сил держать себя в руках и казаться равнодушным.

– Констебль, – прошелестела Фелиция, и было слышно, как мимо нее проехала машина, за которой с оглушительным лаем помчался чей-то пес. «Гаррисон, ко мне!» – послышался на фоне взволнованный старушечий голос.

– Констебль, – повторила Фелиция, стараясь перекричать собаку, – что вы думаете об этом зверском преступлении?

– Я думаю… – откашлявшись, произнес Эббот.

– Гав-гав-гав…р-р-ряв!

– …думаю, что оно обязательно будет…

– Гаррисон, ко мне! Ко мне!

– …обязательно будет раскрыто. В данный момент мы опрашиваем свидетелей.

– А есть свидетели? – возбудилась Фелиция.

– Р-р-ряв!

– Нет, свидетелей нет, – смутился Эббот, – но мы стараемся их найти. Наши сотрудники обходят близлежащие дома…

– Гаррисон! Угомонись!

– …в поисках того, кто что-нибудь видел.

– Скажите, констебль…

– Гав-гав-гав!

– …есть ли уже подозреваемые? Кто мог, по-вашему, совершить это злодеяние?

– Гаррисон, оставь в покое этого джентльмена!

– Мэм, уберите собаку, она порвет мне брюки!

– Подозреваемых я пока вам назвать не могу, но, возможно, нападение связано с профессиональной деятельностью мистера Рафферти.

– Вы считаете, это преступление…

– Гаррисон! Фу! Отпусти сей же час этого несчастного…

– Мэм, я прошу вас взять свою несносную собаку на руки!

– …это преступление может быть связано с предстоящим конкурсом?

– Это возможно.

– Р-р-ряв! Р-р-ряв!

– Мэм!

– Как же я его уберу, когда он так зол? Я боюсь брать его на руки!

– По-вашему, злоумышленник пытался помешать Гленну Рафферти принимать участие в судействе? – не сдавалась Фелиция, хотя ее уже почти не было слышно из-за разыгравшегося на заднем фоне собачьего концерта.

– Или злоумышленница. Пола нападавшего человека мы пока не знаем.

– Мэм, я вынужден ударить вашу собаку своей тростью!

– Ах вы негодяй! Такая жестокость по отношению к маленькой собачке! Будьте вы прокляты до семнадцатого колена!

– Правда ли, что в рот мистеру Рафферти нападавший засунул одну из тарталеток пекарни «Сладкие грезы»?

– Гав!

– А-А-А-А! Эта чертова псина порвала мне брючину. Констебль! Куда вы смотрите? Арестуйте эту шавку!

– Я пока не могу разглашать детали произошедшего.

– Что, по-вашему, эта тарталетка говорит о преступнике?

– Р-р-ряв!

– По-моему, она прямо на него указывает…

На фоне послышался глухой удар, затем раздался собачий визг.

– Негодяй! Чудовище! Констебль, сюда!

– Констебль!

– Мы заканчиваем наш репортаж, – проорала Фелиция, и запись прервалась.

Все время, пока в эфире царила неразбериха, Мэри и Бет покатывались со смеху, но, когда Фелиция выключила запись и продолжила вещать из студии, они обе замолчали, глядя друг на друга.

– Мне показалось, или констебль Эббот намекнул, что это я причастна к нападению на Рафферти? – спросила Мэри.

– Сдается мне, милочка, что он не намекнул, а сказал прямо!

– Знаешь что, дорогуша? – Мэри решительно поднялась из-за стола. – Наведаюсь-ка я на это так называемое место преступления. Чего доброго, Эббот действительно меня обвинит. Надо разобраться, что к чему.

– Мы что, завтракать не будем? – нахмурилась Бет, но Мэри уже выключила плиту. Подруге пришлось довольствоваться вчерашним рогаликом на меду, одиноко торчавшим из хлебной корзинки.

* * *

Констебль Эббот никому бы ни за что в этом не признался, но он был счастлив. Впервые в своей карьере он чувствовал себя важным, нужным, а главное, при деле. Наконец в этой забытой богом и королевой дыре случилось что-то из ряда вон выходящее.

Этим утром он спал сном праведника, как и полагалось местному служителю закона, как вдруг в шесть пятнадцать раздался неожиданный телефонный звонок. Его жена при этих раздражающих звуках даже не проснулась, а Эббот долго не мог понять, что произошло, и даже какое-то время думал, что навязчивая трель – всего лишь продолжение сна. Констеблю снилось, что он стоит в парадном зале Букингемского дворца, а королева вручает ему орден как лучшему констеблю Англии, как вдруг раздался громкий колокольный звон. Этот звон плыл над гостями, над головой августейшей семьи, над самим Эбботом и растворялся в солнечном свете, лившемся из гигантских окон залы. Но в какой-то момент звук стал слишком громким и прерывистым. Наконец констебль осознал, что он находится не в Букингемском дворце, а в Уиллоку-Брук, в своем крошечном коттедже на Корнер-стоит. На дворе раннее утро, под боком похрапывает жена, а на столике изо всех сил надрывается телефон, чего прежде в такой час никогда не случалось.

Эббот снял трубку.

– Шеф, – констебль узнал голос своего помощника Диккера, – шеф, вы срочно нужны, э-э… на Далтон-стрит.

– Где?

– На Гленна Рафферти совершено нападение!

– На кого?

Эббот протер глаза, пытаясь вникнуть в слова помощника. Возвращение из Букингемского дворца в реальность давалось тяжело.

– Кулинарный критик, шеф.

– И что с ним?

– Валяется перед своим домом с разбитым затылком, – радостно доложил Диккер.

Эббот проснулся моментально.

– Жив?

– Вроде да! – Диккер даже не скрывал своей радости. – Мы вызвали скорую помощь.

– А где криминалист? А свидетели есть? – поинтересовался Эббот. Он уже наполовину надел форму, раздумывая попутно, не натянуть ли парадную. Все-таки такой случай…

По дороге к Далтон-стрит Эббот раздумывал, каким предстать перед публикой и подчиненными – веселым, хмурым, солидным или равнодушным? В конце концов он решил вести себя так, словно ничего особенного не произошло и таких случаев в Уиллоу-Брук по три штуки за день происходит. Напускное безразличие и отточенный профессионализм – вот что произведет впечатление. В конце концов, Эббот в этом городке – единственный, кто может справиться с ситуацией.

Паркуясь у обочины, Эббот стер довольную улыбку с лица, нацепил маску хмурой холодности и вышел из машины, постаравшись эффектно, как в кино, хлопнуть дверью. Правда, эпичное появление подпортили два обстоятельства: первое – едва ступив на землю, Эббот споткнулся на ровном месте и еле удержался на ногах, и второе – зеваки не заметили, что констебль приехал, потому что были заняты тем, что рассматривали критика, лежащего на дорожке перед собственным домом. Рафферти распластался лицом вниз. На затылке у него виднелось слипшееся багровое пятно. На первый взгляд, критик был совершенно мертв. Эббот даже похолодел от волнения – неужели все-таки убийство? Но, присев над пострадавшим, констебль нащупал у него пульс. К телу Рафферти приставили полисмена, а под голову подложили плед, предоставленный каким-то сердобольным соседом. Несчастного попытались привести в чувство, но сделать это не удалось. Жертва нападения лежала как убитая, и оставалось молиться, чтобы до прибытия медиков не случилось ничего трагического.

Итак, на Рафферти напали у его дома. И как успел доложить Диккер, свидетелей этого преступления, увы, не было. Эббот был даже рад этому обстоятельству. Было бы слишком легко расследовать кровожадное преступление, если бы нашелся свидетель, который бы указал на виновного пальцем. На мировую славу при таком раскладе рассчитывать не приходилось.

Эббот огляделся. Неподалеку топтался худой и невыспавшийся мальчишка-почтальон, который и обнаружил несчастного. Велосипед почтальона валялся на газоне. Мальчишка зевал и больше всего на свете мечтал оказаться где-нибудь в другом месте. Эббот подробно допросил его, но ничего толком не узнал. Почтальон, как обычно, приехал к дому Рафферти в половине шестого утра, чтобы оставить в почтовом ящике газету «Вестник Уиллоу-Брук» и несколько писем. Но сквозь прутья кованой калитки вдруг увидел тело, лежащее на дорожке, вымощенной искусственным камнем. Мальчишка бросил велосипед, толкнул незапертую калитку и, с опаской подойдя к лежащему, опознал в нем мистера Рафферти. Убедившись, что тот не реагирует ни на голос, ни на осторожные потыкивания носком ботинка, юный почтальон сначала позвонил в дверь, но, поняв, что в доме критика никого нет, побежал к соседям, которые и вызвали полицию.

К дому Рафферти, несмотря на раннее утро, уже начал стекаться любопытствующий народ. Через пятнадцать минут появился и эксперт-криминалист Робертсон, который приехал из ближайшего города. Саммерлейк был ненамного больше Уиллоу-Брук, но мог похвастаться больницей, моргом и большим полицейским участком, который располагался в двухэтажном здании на центральной площади. Робертсон поздоровался с Эбботом и начал работать над изучением места преступления. Криминалист вел себя несколько высокомерно – в отличие от коллег из Уиллоу-Брук, ему уже доводилось выезжать на одно убийство и одно неудачное покушение. И несмотря на то что этот опыт тоже нельзя назвать избыточным, Робертсон старался всем своим видом дать понять, что для него подобные события – обыденность.

Первая же улика повергла присутствующих в недоумение. Криминалист сообщил Эбботу, что во рту Рафферти найден кусок ежевичной тарталетки из кондитерской «Сладкие грезы».

– Вы уверены? – переспросил констебль, разглядывая кусок пирожного, который эксперт засовывал в пластиковый пакет.

– Я эти тарталетки ни с чем не перепутаю. Моя жена каждую неделю ездит за ними сюда из Саммерлейка.

– Он что, ел тарталетку, когда его огрели по голове?

– Точно сказать не могу. Но она непрожеванная…

– Фу, – не сдержался брезгливый Эббот.

– …а главное, у него во рту только один кусок, а остальной тарталетки нет. Если бы он ее ел, она выпала бы у него из руки и валялась где-нибудь.

– Может, нападавший забрал ее? – предположил Эббот.

– Зачем? – резонно заметил криминалист. – К тому же рот потерпевшего измазан.

– Хочешь сказать, ему ее запихнули в рот?

– Полагаю, это так. В противном случае, он вряд ли измазался бы, как двухлетка.

Вскоре приехала скорая помощь и забрала Рафферти в больницу Саммерлейка. Бедняга так и не пришел в себя.

«Похоже, не жилец», – шептались в толпе. Всеобщее возбуждение нарастало.

Эббот попытался сосредоточиться на своих мыслях. В конце концов, прежде чем о нем начнут писать таблоиды как о самом талантливом констебле в графстве, надо на самом деле выяснить, кто хотел пристукнуть Рафферти, и вот тут было над чем подумать. Этот тощий противный критикан успел рассориться со всем городом. Пока всех опросишь, пройдет тысяча лет. Того и гляди Рафферти придет в себя и сам расскажет, кто на него напал. И – прощай, мировая слава. Прощай, журнал «Звезды» и орден, пожалованный королевой. Надо срочно найти подозреваемого – того, кто ненавидел Рафферти больше всех. А кто ненавидел его больше всех? Пожалуй, Эббот знал ответ на этот вопрос. Мэри Даннинг, разумеется! Все знали про конфликт знаменитого критика и любительницы ежевичных тарталеток. Голос Рафферти был весомым, и победа в кулинарном конкурсе, который вскоре должен был привлечь в Уиллоу-Брук толпы народу, явно уплыла бы к другому участнику. Но теперь Рафферти так удачно выбыл из игры, и у Мэри появился шанс на победу. Да и тарталетка, которую запихали в рот Рафферти, напоминала чисто женскую выходку, порожденную обидой. Значит, начинать надо именно с Мэри. Если небеса будут благосклонны, ею он и закончит.

– Констебль! – вкрадчивый змеиный голосок вдруг оторвал Эббота от размышлений. Репортер местной газеты Флойд Олсен щелкнул фотоаппаратом прямо перед его лицом. – Ваш звездный час настал?

– Олсен, – простонал констебль, – почему ты никогда не предупреждаешь о том, что снимаешь? Опять я отвратительно получусь на фото.

– Я фотографирую жизнь как она есть, без прикрас!

Олсен славился своими «естественными» фотографиями, которые в изобилии появлялись на всех полосах «Вестника Уилоу-Брук». Особенно доставалось констеблю, над которым из-за этих снимков потешался весь город. Олсен снимал всегда неожиданно, подкарауливая неудачный ракурс, как охотничья собака.

– Что ты тут делаешь вообще? – недовольно проворчал Эббот, уже представляя, как его подчиненные вклеивают в альбом очередную уродливую фотографию начальника, вырезанную из газеты. (Он знал о существовании этого проклятого альбома, но никак не мог его обнаружить.)

Олсен принялся щелкать своим фотоаппаратом как сумасшедший. Дома, лица, птицы и собаки – все попадало в кадр. Эббот нахмурился и на всякий случай прикрыл лицо рукой. Одного некрасивого снимка было вполне достаточно.

– Ты же знаешь, я всегда в курсе событий. Профессиональные журналисты не ждут приглашения – они прослушивают полицейскую частоту.

Констебль презрительно хмыкнул:

– Если бы ты подслушивал нашу частоту в ожидании жареного, то уже умер бы у приемника и покрылся бы паутиной. Знаю я твою частоту. Твоя жена – сестра Диккера, а у него, очевидно, слишком длинный язык.

Олсен ничего не ответил, только рассмеялся. Это был приземистый, слегка полноватый человечек средних лет, всегда одетый в желто-серый клетчатый пиджак и потертые джинсы. Он пытался молодиться, но никогда не переступал границу откровенной пошлости, поэтому вместе с новыми кроссовками в стиле милитари носил старомодную репортерскую сумку через плечо.

– Ваши комментарии, констебль? – В руке Олсена материализовался диктофон.

– Без комментариев, – дежурно ответил Эббот.

– Бросьте. Неужели нет даже пары слов для наших постоянных читателей, которые будут откровенно недовольны сокрытием информации?

«Подлая ты змея», – подумал Эббот, но все же дал короткий неуверенный комментарий:

– О выводах говорить рано. Расследование в самом начале. На мистера Рафферти было совершено дерзкое нападение. Обстоятельства дела уточняются.

– Очень познавательно, констебль, – с издевкой произнес Олсен, записывая эту дежурную чепуху.

– Бери, что дают, – огрызнулся Эббот, – ты хотел, чтобы я тебе уже преступника предъявил?

– Ну а если не для записи, – Олсен выключил диктофон и убрал его в карман пиджака, – что думаешь?

Эббот прищурился. Хитрую лису Олсена он читал как раскрытую книгу. Поговоришь по душам, выскажешь предположения, а потом этот проныра проведет журналистское расследование по твоей наводке – и вуаля, новый национальный герой, слава английской журналистики, посрамление неповоротливой полиции. Нет уж! Констебль решил, что не скажет ни слова, но Олсен внезапно сам высказал предположение:

– Наверняка это связано с профессиональной деятельностью Гленна.

(Олсен фамильярно говорил «Гленн», потому что считался одним из немногих друзей критика, хотя всего лишь написал о нем пару статей, балансировавших на грани едкой критики и подхалимства так умело, что Рафферти и сам не определился, польстили ему или оскорбили.)

– Мы эту версию отработаем, – заверил репортера Эббот.

Олсен вздохнул, отходя:

– Вам что, вместе со шлемом и ботинками выдают список пустых отговорок для прессы?

На этом страдания Эббота не закончились, и ему пришлось поговорить с навязчивой Фелицией Петтигрю, которая тыкала констеблю свой микрофон так близко, словно пыталась его им накормить.

Потом констебль чуть не отправил в участок старушку с мелкой, но ужасно громкой псиной, которая лаяла так, что у всех присутствующих разболелась голова. А следующие полчаса утешал миссис Рафферти, которая появилась внезапно, выскочив из подъехавшего кеба, – растрепанная и красная от слез.

Миссис Рафферти худобой была под стать своему мужу. Казалось, она вся состояла из одних углов, локтей и коленок. Костюмы, юбки и брюки ее гардероба были исключительно узкие, что еще больше подчеркивало впечатление хрупкости, поэтому Агнес Рафферти за глаза звали Зубочисткой. Она отсутствовала этой ночью, поскольку отправилась накануне к матери в Саммерлейк.

При виде дома, окруженного полицией, и кровавого пятна, растекшегося по мощеной дорожке, миссис Рафферти едва не стошнило. Она расплакалась, уткнувшись в форменное плечо констебля, и так хлюпала носом при этом, что Эббот невольно начал переживать за чистоту своего мундира. Успокоив наконец икающую миссис, Эббот отправил ее в дом в сопровождении криминалиста, который хотел на всякий случай осмотреть жилище Рафферти изнутри.

– Что думаете, шеф? – подскочил Диккер, который, тоже купаясь в лучах внезапного внимания, минут пять просил толпу «разойтись, потому что тут не на что смотреть». Даже на исповеди он бы не признался, что мечтал сказать эту фразу с того самого момента, как поступил на службу в полицию Уиллоу-Брук.

– Думаю, что работка нам предстоит будь здоров, – веско сказал Эббот, хотя даже примерно не понимал, с чего ему начинать.

Криминалист развел бурную деятельность, исследуя все вокруг. Он пытался найти отпечатки пальцев, следы, улики и даже начал командовать полисменами, так что Эбботу пришлось на него прикрикнуть, чтобы выскочка вспомнил, что главный на месте преступления все-таки констебль.

Опрос соседей ничего не дал. Все спали как убитые и не слышали никаких криков и ссор. Значит, пора приступать к опросу подозреваемых. Подумав об этом, констебль Эббот машинально обвел взглядом толпу и вдруг заморгал, не поверив глазам. Его главный подозреваемый, точнее, подозреваемая сама неслась к нему на всех парах, прокладывая себе дорогу сквозь толпу зевак дородным телом и локтями. За ней, подскакивая этаким шариком для пинг-понга и торопливо перебирая короткими ножками, едва поспевала Надоеда Бет.

При виде Надоеды Эббот едва смог сохранить лицо и не закатить глаза. Бет уже много лет осаждала его своими просьбами дать ей посмотреть старые дела из архива полицейского участка и не стеснялась выказывать ему неуважение за то, что ничего серьезнее кражи розовых кустов он не расследовал. Он буквально мечтал, чтобы она куда-нибудь переехала, испарилась или, на худой конец, ее задушила сумасшедшая леди Брайтли, которая сейчас испуганно выглядывала из окна своего дома. Леди Брайтли жила напротив Рафферти, и Бет уже пару лет подрабатывала у нее сиделкой. Интересно, почему она не сидит со своей подопечной, а таскается с Мэри Даннинг?

К слову, Мэри даже рта не успела раскрыть – Бет первая кинулась на амбразуру.

– Констебль Эббот, неужели вам доверили вести такое громкое дело? Вы хотя бы знаете, как это делается? – громко осведомилась она. Ее выпад вызвал смех у столпившихся на обочине зевак. Если бы Эббот был чайником, то в эту секунду у него точно повалил бы пар из ушей.

– Бет Армстронг! А вы знаете, что такое получить путевку в участок за оскорбление лица при исполнении?

– Я вас не оскорбляла, только спросила, достаточно ли вы компетентны для расследования. Но раз вы путаете вопросы и оскорбления, думаю, ответ очевиден.

Эббот запыхтел. А этой Армстронг палец в рот не клади! Недаром она одинока – кто же выдержит жить с такой грымзой?

Бет раскрыла рот, чтобы продолжить наступление, но тут вмешалась Мэри, слегка оттеснив ее в сторону.

– Констебль, вы сейчас по радио обвинили меня в преступлении!

– Неправда, – дернул бровью Эббот, – я не называл ничьих имен.

– А вы вообще знаете, что такое презумпция невиновности? – выскочила из-под мышки Мэри ее подруга.

– Любой, кто слышал ваши слова, понял, что речь обо мне! – с возмущением сказала Мэри.

– И вот вопрос, – снова встряла Бет. Эбботу она до ужаса напомнила ту мелкую собачку, похожую на щетку для обуви, которая не так давно свела с ума своим лаем всю округу во время интервью Фелиции. – Если вы не провели даже предварительного расследования, какое вы имеете право выдвигать обвинения?

На этот раз Эббот все же закатил глаза.

– Я не выдвигал никаких обвинений, – прошипел он, – но я имею право опрашивать подозреваемых. Где вы были этой ночью, мисс Даннинг?

Мэри просто задохнулась от злости.

– Хотите поговорить об этом здесь?

– Мы поговорим об этом там, где мне удобно, и тогда, когда мне удобно, – сказал Эббот, стараясь казаться спокойным. Зрители вокруг затаили дыхание, стараясь не пропускать ни одного слова из этой перепалки.

– Если я что-то понимаю в законах, мне пока не предъявили обвинение!

– Это пока, – ляпнул Эббот, и в толпе загудели. Зеваки были явно на стороне Мэри. Надо сказать, Эббот действительно уже подзабыл, что расследование требует определенного регламента. Обвинять человека с места в карьер определенно не стоило, тем более в присутствии проныры Олсена, который уже был тут как тут со своим диктофоном. Эббот трусливо улыбнулся, сдавая назад.

– Хорошо. Поговорим об этом в другом месте. Если вы не против, я навещу вас сегодня днем. Где вас можно застать часа через два?

– Я буду в своей кондитерской, – ответила Мэри слегка победоносно. Она почувствовала неуверенность констебля, и это придало ей сил.

– Вот и прекрасно. Тогда я загляну к вам на ваши замечательные ежевичные тарталетки с чаем. – Он сделал многозначительную паузу. Мэри прекрасно поняла намек, ведь она уже знала, что ее тарталетка каким-то образом оказалась во рту критика. Черт бы побрал этого Рафферти! Теперь все вокруг действительно будут думать, что она хотела его убить!

Она хотела сказать констеблю, что будет ждать его в любое время, как вдруг дверь дома с шумом распахнулась, и на пороге показалась миссис Рафферти – на вид совершенно безумная.

– Вот же она! Чего вы стоите? Констебль, арестуйте ее!

Мэри с ужасом осознала, что Агнес Рафферти показывает своим тощим наманикюренным пальцем в ее сторону.

Все взгляды на улице были прикованы к этой сцене. Флойд Олсен застыл с диктофоном, стараясь не пропустить ни секунды.

– Это она! Это Мэри Даннинг! Она напала на моего мужа!

– Агнес, я здесь ни при чем! – Мэри хотела казаться спокойной, но она понимала, что Зубочистка, обвинив ее публично, буквально вынесла ей приговор. Несчастная жена жертвы, заламывающая руки перед несостоявшейся убийцей, – такую картину забыть трудно, тем более что Олсен уже сделал пару снимков.

– Мэри, тебе не в чем оправдываться! – возмутилась Бэт, прекрасно понимая, к чему идет дело.

– Думаешь, теперь ты выиграешь свой чертов конкурс? Думаешь, устранила моего мужа – и получишь первый приз? Даже не мечтай! Господь… – Агнес повысила голос и ткнула длинным пальцем вверх, – все видит!

– Боже мой… – пробормотала Мэри.

Эббот решил наконец вмешаться и с помощью Диккера оттащил в сторону жену критика, собиравшуюся, похоже, вцепиться Мэри в волосы. Агнес дала себя увести, но перед кровавым пятном, попавшимся ей на пути, снова разрыдалась, и на этот раз ее все-таки стошнило – прямо в клумбу с дельфиниумами.

– Я вас прошу покинуть место преступления, – как можно холоднее произнес Эббот, давая понять, что не намерен церемониться с Мэри. Пусть еще не доказано, что хозяйка кондитерской отоварила Рафферти по голове, но с подозреваемыми надо обращаться жестче, как и положено представителю закона.

Бет потянула подругу за рукав.

– Пойдем, дорогая. Ты тут ничего не добьешься!

Мэри нехотя последовала ее совету. Пора было открывать кондитерскую, да и Бет права – похоже, Эббот не намеревался искать других подозреваемых, кроме нее. Значит, придется выпутываться из этой неприятной истории самостоятельно.

– Я сама во всем разберусь, – кипя от гнева, прошептала Мэри, направляясь в сторону «Сладких грез».

Толпа понемногу начала расходиться, оживленно обсуждая необычайное происшествие с кулинарным критиком Гленном Рафферти.

Глава 2

Пекарня «Сладкие грезы» занимала первый этаж небольшого аккуратного дома на Гринлейн, рядом с городским парком. Огромные панорамные окна заведения выходили на липовую аллею, которая тянулась до самого озера, обрамленного хороводом ив и плакучих буков. Сидя за столиком у окна, посетитель мог насладиться не только прекрасным вкусом свежих пуховых булочек и бриошей, но и не менее прекрасным видом на раскидистые деревья, обсаженные кустами брусчатые дорожки и играющих детей.

Внутреннее убранство «Сладких грез» тоже радовало глаз посетителя. В больших стеклянных витринах, всегда безупречно сиявших протертым до блеска стеклом, стояли подносы с самой разнообразной выпечкой. Рядом с винтажным кассовым аппаратом (за ним Мэри специально ездила в Лондон) были выставлены декоративные ведерки с разноцветными леденцами, карамелью и воздушным рисом, а полки за стойкой были заполнены свежеиспеченным хлебом.

Когда-то в пекарне стояло только два столика, перед каждым из окон. Мэри не любила толкучки. Но с тех пор как в Уиллоу-Брук потянулись туристы, привлеченные славой конкурса и ее знаменитыми тарталетками, пришлось выставить еще несколько столиков снаружи. Теперь в теплое время года у пекарни всегда было многолюдно, и Мэри даже подумывала о расширении своего небольшого дела: можно было, к примеру, снять помещение побольше или организовать доставку – например, можно было бы нанять мальчишку на велосипеде, который разъезжал бы по округе и развозил жителям ее чудесную выпечку. Много чего можно было придумать. И эта неприятная история, случившаяся накануне конкурса, была для Мэри очень несвоевременной. Она могла разрушить все ее планы.

В этот день стеклянная дверь, впуская внутрь свою разгневанную хозяйку, распахнулась с особым жалобным звоном. Мэри толкнула ее так сильно, что стекло возмущенно задребезжало от такого неделикатного обращения. Бет едва поспевала за подругой, так что едва не получила по лбу этой самой дверью.

В задней части пекарни кипела жизнь. Две помощницы – двадцатилетние близняшки Кейт и Эми – уже возились с тестом и печью в цеху. На больших противнях были выложены для расстойки[6] дрожжевые булочки с изюмом. Эми смешивала в большой миске сливочный крем, а Кейт выкладывала на подносы готовые бисквиты с лимонным курдом. Надо сказать, появление этих девушек в пекарне полгода назад сильно облегчило Мэри работу. Она долго искала сотрудниц, но уже отчаялась найти кого-то нужного и работящего. Дело в том, что жители Уиллоу-Брук, довольно благополучного городка, в большинстве своем достаточно своеобразно представляли себе самоотверженный труд. На объявления Мэри, которые она разместила в пекарне и опубликовала в «Вестнике», откликались в основном престарелые вальяжные леди, которым было скучно дома. Все они думали, что обязанность помощника в пекарне – это развлекать Мэри пространными беседами о жизни и изредка помешивать кипевший на плите ежевичный джем. Миссис Робински, живущая через три дома от пекарни, пришла на собеседование в обнимку со своей комнатной собачкой и предупредила, что Бусинка любит внимание, поэтому работать они будут вдвоем. Вдова Чендлер явилась в шляпке, подшофе и в компании откупоренной бутылки игристого со словами: «Каждый день нужно встречать как праздник, дорогая!» А леди Уивер привела своего молодого любовника и заявила, что во избежание посягательств на него со стороны Мэри она будет сидеть в пекарне и наблюдать за их работой. Именно поэтому появление Кейт и Эми стало для Мэри настоящим спасением. Девушки мечтали посвятить свою жизнь готовке и планировали когда-нибудь открыть свой ресторан в каком-нибудь городке крупнее Уиллоу-Брук, а пока хотели набраться опыта и готовы были работать с утра до ночи. Сестры оказались смышлеными, трудолюбивыми и не отвлекались на пустые разговоры. Мэри быстро отвадила других соискателей и с облегчением приняла Кейт и Эми на работу.

Сегодня, пройдя на кухню, она наскоро проверила работу помощниц, надела свой фирменный фартук и принялась за приготовление ежевичных тарталеток, которые всегда готовила только сама, никому не доверяя свой драгоценный рецепт. Перед тем как скрыться за дверями кухни, Мэри предложила Бет самой сделать себе кофе и взять что-нибудь со стойки вчерашней выпечки, которая продавалась со скидкой. Бет воспользовалась кофемашиной, выбрала себе любимую булочку с кремом и уселась у окна с чашкой капучино. Спустя полчаса Мэри, закончив возиться с тарталетками, открыла пекарню, вывесив на двери табличку «Добро пожаловать», и присоединилась к подруге за столиком. Бет допивала уже вторую чашку кофе и поглядывала в сторону двух бисквитов со скидкой, но не могла решить – будет ли это уже особенной наглостью с ее стороны или нет.

– Кто же хотел убить Рафферти? – задумчиво протянула Мэри, глядя на двух старушек, пересекавших улицу по направлению к парку. На обратном пути они обязательно заглянут, чтобы купить кукурузный хлеб и пару тарталеток.

– А это точно была не ты? – хмыкнула Бет.

– Думаю, я бы это запомнила.

– Чтобы Эббот от тебя отстал, надо просто предоставить ему алиби, – веско сказала Бет. – С этого обычно начинается разработка подозреваемых.

Мэри пожала плечами:

– Алиби, кажется, нет. Я была ночью дома и спала. Это мог бы подтвердить только Маффин, но он не умеет говорить – только есть, спать и бить посуду.

– Жаль.

– Ну извини, кто же знал, что мне понадобится алиби? Знала бы – устроила пробежку по городской площади и била бы половником по кастрюле, чтобы меня все видели.

В эту секунду звякнул дверной колокольчик, и в дверях появился Эммет Сандерс – давний друг Мэри.

Эммет занимал два верхних этажа над пекарней и был самым преданным поклонником ее знаменитых тарталеток. Каждое утро он появлялся на пороге «Сладких грез» в своем неизменном зеленом пиджаке, который умудрялся сочетать с рубашками и брюками всех цветов. Эммет был дизайнером интерьеров, но также неровно дышал к миру моды. Весь город терялся в догадках, где он брал клиентов, поскольку народ в Уиллоу-Брук был консервативен и очень редко менял обстановку, а новых жителей в городке появлялось не так уж много. Только Мэри и Бет знали, что Эммет изредка брал заказы в Лондоне, а в остальное время жил на деньги, полученные в наследство от отца. Тот был известным ресторатором и любителем экстремальных видов спорта. Когда в свои 73 года он сорвался в пропасть, в одиночку покоряя Эверест, Эммету, как единственному сыну, досталось целое состояние. В принципе, он мог бы никогда в своей жизни больше не работать, но из любви к своей профессии соглашался время от времени на переделку интерьеров для богатых актрис или биржевых акул, которые с восторгом принимали его сумасшедшие идеи вроде бассейна в гостиной или кроватей с балдахином из соболиных шкур. В Уиллоу-Брук никто и не догадывался об этой стороне жизни Эммета Сандерса. Для всех местных жителей он был безобидным милым чудаком, который, очевидно из нужды, постоянно носил один и тот же пиджак. И только Мэри знала, что эта часть гардероба всего лишь элемент эпатажа, а в шкафу у друга висело целых десять одинаковых зеленых пиджаков.

Эммет перебрался в Уиллоу-Брук, погнавшись за модой на провинциальную тишину и пасторальность, которая охватила богему лет десять назад. Дизайнеры, художники, музыканты и завсегдатаи клубов потянулись из Сохо за город – искать вдохновение в старинных поместьях и заросших прудах. Волна этой моды подхватила Эммета Сандерса, выдернула его из теплой постели в его модной квартире на улице Манетт и перенесла в сонный и тихий Уиллоу-Брук, где на одной из улиц его агент по недвижимости нашел прелестную квартирку напротив совершенно прекрасного городского парка. Однажды Эммет появился на Гринлейн, прикатив на такси к дому номер десять, и первым делом направился не в квартиру наверху, а прямиком в пекарню Мэри. Странноватый приезжий объяснил это тем, что прежде, чем снять жилье, он должен убедиться, что пекарня внизу соответствует его требованиям. Да, особо въедливые читатели могли бы указать Эммету на некоторое несоответствие его желания познать простоту захолустья и сохранить при этом столичный комфорт, но простим нашему герою его ветреность. Тем более что он был так покорен выпечкой Мэри и неторопливым течением жизни среди холмов Нортгемптоншира, что решил остаться здесь навсегда. Теперь Эммет появлялся в Лондоне нечасто – для того, чтобы принять отчеты у управляющих ресторанным бизнесом и отреставрировать недвижимость очередной поп-звезды-однодневки.

– Всем доброе утро! Доброе утро, мои дорогие! – пропел Эммет, который любил эффектное появление. Он протанцевал к столику, за которым сидели Мэри и Бет, но, увидев их задумчивые, невеселые лица, остановился в недоумении.

– Это что за настроение? Нет! С таким настроением жить невозможно! Милые мои дамы, почему вы грустите?

– Ты что, новости не слушаешь? – ответила Бет, ковыряя ложечкой кофейную пенку, осевшую на стенках чашки.

Эммет рухнул на соседний стул и распахнул пиджак, чтобы его животу, обтянутому бледно-лимонной рубашкой, было комфортнее. В ноябре дизайнеру должно было стукнуть пятьдесят, и он уже не был в той прекрасной форме, как когда-то давно. Будем честны, потере Эмметом талии во многом способствовала выпечка Мэри, потому что ни дня не проходило без того, чтобы он не заглянул на огонек.

– Какие новости уже успели вас ошарашить? – бодро поинтересовался дизайнер. – Я только что встал, нигде еще не был, ничего не знаю.

– Сегодня ночью кто-то напал на Гленна Рафферти и ударил его по голове, – ответила Мэри.

Эммет вытаращил глаза:

– Господи! Как это напали? Он жив?

– Пока жив, его увезли в больницу Сент-Джеймс.

Эммет обвел присутствующих недоуменным взглядом и осторожно поинтересовался:

– А вы почему такие грустные? Если я правильно понимаю, Рафферти настигла госпожа Карма. Не хочу показаться жестоким и смеяться над этим болваном, но давайте будем честны, этот противный тип получил по заслугам. Разве нет?

– Я согласна! – заявила Бет. – Но дело в другом. Констебль подозревает Мэри!

Эммет даже вскочил с места, едва не опрокинув столик. Подруги в последний момент успели подхватить чашечки.

– Как это, подозревает Мэри? Он что, идиот?

Мэри вздохнула, но ничего не ответила.

– Да кто угодно мог это сделать. Подозреваемых – целый город!

– Констебль считает, что у меня был мотив, – проговорила Мэри, вытирая салфеткой пятно от пролитого кофе.

Эммет опустился обратно на стул.

– Но кто угодно мог желать ему зла. Проще найти в этом городе тех, у кого не было мотива. Рафферти – чемпион по обретению врагов. Вспомните, например, миссис Окли, которую он довел до слез, когда ему не понравился цвет ее входной двери. Этот идиот требовал все перекрасить, чтобы не портить «благородный вид Далтон-стрит».

– Да уж, – хихикнула Бет, – миссис Окли до сих пор выглядывает из-за угла, чтобы проверить, нет ли поблизости Рафферти.

– А этот несчастный мальчик, Крис Коннели, – возбужденно продолжал Эммет, – наглец на глазах ребенка отобрал у него мячик и проткнул его, чтобы тот не стучал о мостовую и не мешал ему отдыхать после обеда.

Мэри кивнула:

– Все так, Рафферти – противный тип, который многим тут насолил, но ты не знаешь главного…

– Чего я не знаю?

– В рот этому кретину запихнули одну из тарталеток Мэри! – подхватила Бет.

На лице Эммета отразилась самая разнообразная гамма чувств: от искреннего удивления до возмущения и ярости.

– Этого же не может быть! – воскликнул он.

– Очень даже может.

– Но ты же этого не делала!

Мэри улыбнулась:

– Да, но, похоже, констебль не отстанет от меня, причем другие подозреваемые его не волнуют. Тарталетка – это, по его мнению, прямое указание на то, что я замешана. А алиби у меня нет.

Бет грустно посмотрела на Эммета:

– Девушка была дома одна. Вот он – побочный эффект одиночества. Никто не подтвердит полиции, что ты мирно спала у себя в кровати, а не бегала по городу, молотя кулинарных критиков по голове.

– Так, дорогая! – решительно произнес Эммет. – Мы обеспечим тебе алиби, и пусть этот констебль катится куда подальше.

Мэри рассмеялась:

– Что ты такое говоришь, дружочек?

– Скажи полиции, что ты была со мной!

Мэри и Бет дружно рассмеялись. Эммет нахмурился.

– Не вижу в этом ничего смешного.

– Это же неправда, милый. – Мэри погладила Эммета по руке. – Во-первых, нам никто не поверит. А во-вторых…

– А во-вторых, – встряла Бет, – это преступление. Дача заведомо ложных показаний. Герой моего романа «Страсть на дне могилы» на этом и погорел.

Эммет обиженно дернул щекой.

– Почему это никто не поверит? Неужели так сложно допустить, что у нас может быть роман? По-моему, как раз легко.

Мэри было очень приятно, что друг старается ей помочь, но на такую жертву она была не готова пойти.

– Дорогой мой, я бы никогда не воспользовалась твоим роскошным предложением, потому что Бет права – если правда выйдет наружу, тебя арестуют. Кроме того, констебль догадается, что мы его обманываем, ведь я уже разговаривала с ним и заявила, что была одна. Если ты прибежишь к нему и начнешь убеждать, что мы провели ночь вместе, его это явно не убедит. К тому же все знают, что мы с тобой большие друзья и ты пойдешь на многое, чтобы отвести от меня подозрения. Ну и наконец, этого несчастного критика кто-то действительно пытался убить. Дело в том, что настоящего преступника никто, похоже, искать не собирается. Значит, мне самой надо это сделать!

Бет аж зажмурилась от удовольствия:

– Мы проведем свое собственное расследование! Это будет потр-р-р-рясающе!

Эммет выглядел опечаленным, но возразить ему было нечего. Чтобы утешить друга, Мэри угостила его свежей ежевичной тарталеткой: Эми как раз выложила на блюдо в витрине свежевыпеченную партию. Дизайнер расцвел от удовольствия. Ежевичные тарталетки Мэри были, пожалуй, вторым весомым аргументом, удерживающим его в Уиллоу-Брук десятый год подряд. А в том, что было первым, он боялся признаться даже самому себе.

– С чего начнем расследование? – Бет потерла ладошки и вопросительно взглянула на Мэри.

– С того же, что и Эббот. С подозреваемых, – ответила та. Бет достала вездесущий блокнот, который всегда таскала с собой, чтобы записывать идеи, способные прийти в голову в самое неожиданное время и в самом неожиданном месте.

– Пиши «Подозревается весь Уиллоу-Брук!» – торжественно провозгласил Эммет, но получил от Бет блокнотом по голове и снова принялся за тарталетку.

– Тут вот в чем дело, – медленно произнесла Мэри, которая пыталась осмыслить свои выводы, – тот, кто напал на Рафферти, по сути, сам сузил круг подозреваемых. Ведь ему в рот засунули именно мою тарталетку. Значит, нападавшим был тот, кто хотел меня подставить.

– Или тот, кто хотел отвести от себя подозрение, – добавила Бет. – Все знают про ваш конфликт, значит, лучшего способа «перевести стрелки» не найти. И, кстати, паршивец добился своего.

– Да уж. Кажется, я серьезно влипла, – согласилась Мэри. – Но если он даже и хотел просто отвести подозрение, вряд ли он выбрал меня просто так. И потом, надо разобраться, для чего кому-то вообще пытаться убить Рафферти. Допустим, он насолил всему городу. Но разве это повод для покушения? Нет, обида тут должна быть посерьезнее.

– Может, этот кто-то и не хотел убивать Рафферти, – высказался Эммет. – Вдруг все произошло случайно?

– Ага! – хмыкнула Бет. – И тарталетка случайно залетела ему в рот?

– Ну мало ли как это могло произойти. Может, он ее просто ел. Может, он жевал, упал и ударился головой о дорожку. На мой взгляд, все это чистой воды случайность.

– Ага. Ночью. Решил поесть на улице мои противные тарталетки. Нет, Бет права. Ничего случайного тут нет, – кивнула Мэри, – преступник ненавидел либо Рафферти, либо меня. Так что надо копать в этом направлении.

– Тогда приступим! – Бет раскрыла блокнот, и ее рука замерла над листком. – Кто у нас первый в списке?

В этот момент над дверью снова звякнул колокольчик – появилась первая покупательница, няня семейства Грейди, которая всегда имела бесконечно несчастный вид. У Грейди было пятеро детей, и все были мальчиками. Няня – двадцатилетняя Грейс – едва справлялась с этим вечно орущим клубком погодков и раз в месяц обязательно порывалась уволиться, но Грейди хорошо платили, и она, получив выходной на восстановление сил, каждый раз оставалась. Однако в прошлом месяце Норман, молодой человек Грейс, сделал ей предложение, которое она приняла так быстро, что бедняга даже не успел опуститься на одно колено, и теперь пара планировала пожениться и переехать в Саммерлейк. Грейди пришли в ужас, потому что никто из горожан не претендовал больше на почетную роль няни пятерых сорванцов. Когда перед миссис Грейди замаячила перспектива самой воспитывать свое многочисленное потомство, она начала всеми правдами и неправдами обхаживать Грейс, суля ей всяческие блага и даже предлагая оплатить для молодоженов полугодовую аренду дома. Но Грейс пока стойко держалась. Сама она для себя решила, что заведет детей только в случае крайней необходимости, а останется в Уиллоу-Брук только в том случае, если Грейди переедут в Саммерлейк.

Пятеро младших Грейди остались на улице и, приставив ладошки к стеклу пекарни, рассматривали, как Грейс покупала стандартный набор: три батона пшеничного хлеба с отрубями, три буханки серого хлеба и дюжину медовых рогаликов. Старший в выводке, восьмилетний Джеймс, пристально гипнотизировал Грейс сквозь стекло – он мечтал, чтобы она хоть раз купила леденцы на палочке, стоявшие возле кассы. Младший, трехлетний Скотти, успел широко облизнуть стекло, как корова. Эммет рассмеялся и скорчил ему рожицу.

Когда Грейс покинула пекарню и в окружении орущего потомства Грейди скрылась из виду, Мэри вернулась к столу.

– На чем мы остановились?

– На подозреваемых, – подсказала Бет. – И у меня есть предположение.

– Выкладывай.

– Вообще, первый подозреваемый всегда супруг или супруга. Поэтому почему бы нам не рассмотреть кандидатуру Зубочистки?

Мэри и Эммет переглянулись.

– Но Агнес была у матери, – возразила Мэри, – у нее алиби.

– Алиби еще нужно проверить. – Бет говорила явно со знанием дела и очень гордилась собой в этот момент. – Нападение произошло ночью, так? Что ей мешало отоварить муженька по голове и вернуться в Саммерлейк? А может, она вообще никуда не уезжала? Утром добежала до площади, прыгнула в кеб и подъехала к дому при свидетелях? Вот те здрасте!

Эммету версия понравилась:

– Вполне могло быть.

Но Мэри не торопилась с выводами.

– В этом случае ее мог кто-нибудь увидеть, она сильно рисковала. Но ведь она могла и попросить кого-нибудь.

– Наемный убийца! – У Бет загорелись глаза. – О, это было бы великолепно.

– Ты ненормальная, – заметил Эммет.

Его, выросшего в Лондоне, удивить преступлениями было невозможно. Одна из причин, по которой он любил Уиллоу-Брук, была именно в том, что этот тихий городок так разительно отличался от шумной столицы, где грабили и убивали так же часто, как пили, ели и спали. На самом деле Эммет был в восторге от необычайной провинциальности Уиллоу-Брук. Он с нежностью и удовольствием зачитывался местной газетой, по вечерам вслух читая Мэри выдержки:

– «Ярмарка меда “Трудолюбивый пасечник” подверглась нашествию пчел!» Прелесть какая! «Миссис Уэзерли приглашает всех желающих на вечера совместного вязания жаккардовых свитеров. Приходите на Мейн-стрит, 12, каждую пятницу в 18.00. Приносите выпечку! У хозяйки есть глинтвейн», – Эммет хохотал от души и даже тряс ногами от удовольствия.

Бет вывела имя Агнес Рафферти под номером один в своем списке и подняла глаза в ожидании продолжения.

– Я все-таки думаю, это случайность, – сказал Эммет. Бет отмахнулась.

– Ты просто не можешь смириться с тем, что здесь наконец произошло что-то интересное, – отрезала она.

– Да, – вздохнул дизайнер, – я верю в лучшее. Этот город не заслуживает драм. Он прекрасен своей тишиной и спокойствием. Если тут начнут убивать, мне, пожалуй, придется опять переезжать.

– Кто еще мог желать зла Рафферти? – Бет постучала карандашом по столику.

– У меня только одно предположение, – задумчиво произнесла Мэри, – помните историю с Лестером Финли?

– Точно! – воскликнула Бет. – Лестер определенно мог это сделать!

История с Лестером Финли произошла в прошлое Рождество. В Саммерлейке открылось очень популярное кафе, в котором вышеназванный Финли подавал жаркое из барашка и индейку с клюквенным соусом, которые стали очень популярны у горожан и гостей города. О достоинствах блюд Финли высказалась одна популярная певица, которая оказалась проездом в этих краях, и на владельца кафе свалилась сумасшедшая слава. У порога теперь толпились очереди, и он даже вынужден был ввести запись на столики, чего в Саммерлейке не случалось с тех пор, как тут пятьсот лет назад открылась первая таверна. Гленн Рафферти, как уже стало понятно читателю, не терпел чужой популярности и поэтому однажды прекрасным зимним утром появился на пороге кафе Финли, осиянный светом перемигивающихся в окнах рождественских гирлянд. Что случилось дальше, догадаться нетрудно. Рафферти опубликовал статью под названием «Уничтожающий Рождество», в которой в пух и прах разнес кулинарные шедевры Финли, и поток посетителей сразу заметно оскудел. Финли попытался судиться с заносчивым критиком, но суд встал на сторону Рафферти, признав его право на частное экспертное мнение. Бедный ресторатор понадеялся, что на его сторону встанет благодарная публика, которая до недавнего времени с таким удовольствием вкушала его блюда, но благодарная публика начала избегать заведения, которому Рафферти приклеил клеймо «Уничтожающего Рождество». От отчаяния Финли решился на полную переделку меню, но потерпел неудачу – новые блюда не нравились никому, включая его самого. Спустя пару месяцев несчастный вынужден был закрыть ресторан, в который гости больше не хотели ходить. Чем он занимался сейчас, никто не знал. Ходили слухи, что он переехал поближе к Лондону, но открыть новое заведение так и не решился, поскольку опасался, что гадкий критик продолжит ставить ему палки в колеса. Однако поводом для включения Лестера Финли в список подозреваемых для Мэри стала не сама история его жесткого падения с вершин славы, а тот факт, что он на публике громко несколько раз высказывался в адрес Рафферти и угрожал ему отомстить.

– Ну мало ли что он мог говорить, – пожал плечами Эммет, – этот Рафферти, конечно, заноза в заднице, но если Финли так и не открыл новый ресторан, ему явно не хватит духу на что-то по-настоящему серьезное, вроде нападения.

– Не скажи, – встряла Бет, – такие нерешительные тихони обычно и оказываются настоящими преступниками. Все думают, что у них кишка тонка, а на деле все выходит иначе. Бойся гнева терпеливого человека – кто это сказал? Мне всегда нравилось это высказывание.

Мэри не успела ответить: снова тренькнул мелодичный колокольчик, и в пекарню ураганом ворвалась Фелиция Петтигрю.

– Фелис, отличное интервью! – громко поприветствовала ее Бет, намекая на утреннее происшествие с лающей собакой.

Фелиция в ответ скорчила ей рожу:

– Иди ты, Бет!

Фелиция и Бет давно недолюбливали друг друга. Никто (даже они сами) не могли точно сказать, с чего началась эта вражда. Бет считала Фелицию непроходимой тупицей, Фелиция Бет – зазнайкой и выскочкой. Фелиция периодически в своих «Соседях» прохаживалась на счет недостойных членов общества, которые, несмотря на попытки покорить мир, так и не стали полезными людям и отравляют им жизнь своим язвительным характером. А Бет, которая втайне от всех писала для «Вестника Уиллоу-Брук» гороскопы, постоянно предсказывала Тельцам разные пакости. Весь город знал, как отчаянно Фелиция верила в гороскопы, и для Бет было удовольствием наблюдать, как менялось лицо ее противницы, когда она раскрывала очередной номер газеты, взяв его со стойки в пекарне. Вот и сейчас, заказав у Мэри парочку ее знаменитых тарталеток, Фелиция добавила пару монеток за свежий номер, который еще вчера вечером привез из типографии Флойд Олсен. Помимо журналистской и редакторской работы, он занимался еще и доставкой газеты по заведениям города.

В ожидании того, как Мэри упакует тарталетки в картонную коробочку, Фелиция раскрыла газету и недовольно нахмурилась.

– И что ты в этот раз написала? – тихонько спросил Эммет, наклонившись к Бет.

– Что звезды советуют Тельцам дважды подумать, прежде чем высказывать на публике свое мнение. На этой неделе окружающим это не понравится, – ответила та, наслаждаясь видом того, как Фелиция, поджав губы, прячет газету в сумочку и, взяв коробочку с пирожными, мелким скореньким шагом выбегает из пекарни. Такова была особенность Фелиции – она передвигалась только быстро, словно боялась, что куда-нибудь опоздает.

Мэри вернулась за стол.

– Когда-нибудь твоя авантюра выйдет наружу, и Фелиция спустит на тебя всех собак, которых найдет, – предрекла она подруге.

– Или все Тельцы этого города сожгут редакцию «Вестника», – поддакнул Эммет.

– Все, кто верит в гороскопы, – невежественные идиоты, – ответила Бет, – но так и быть – в следующем номере я напишу что-нибудь приятное для нашей старушки Фил. Может быть, предскажу ей богатое наследство. Представляете, с какой надеждой она будет вскрывать все приходящие письма?

Мэри не смогла удержаться от смешка, но тут же строго посмотрела на Бет. Месяц назад Бет написала, что Тельцам стоит сбросить вес, потому что окружающие вынуждены обходить их на улице по проезжей части. Пухленькая Фелиция потом две недели не заглядывала в пекарню Мэри и теперь, вернувшись к своим любимым тарталеткам, поглядывала на нее с некоторой долей осуждения, словно Мэри сама, своими руками, запихивала ей в рот выпечку.

– Давайте забудем о Фелиции, – застонал Эммет, – вернемся к предмету обсуждения. Надо придумать, как вытащить нашу Мэри из этой отвратительной истории.

Мэри вздохнула, поглядывая на список, в котором пока было только два имени. Но тут Бет снова подала голос:

– А как насчет моей теории о том, что кто-то хотел подставить тебя?

– Но я понятия не имею, кому бы это могло понадобиться! – ответила Мэри. – Кроме Рафферти, врагов у меня вроде бы нет.

– Как это нет? – в один голос воскликнули ее друзья. – А Пол?

При этих словах Пол Гарфилд, архитектор общественных зданий и по совместительству бывший муж Мэри, возник перед ее мысленным взором, как призрак из прошлого. Полу было под пятьдесят, хотя на вид он был гораздо старше. Седина уже щедро сдобрила его виски, а круглые залысины по обеим сторонам лба только усугубляли ситуацию. Он любил носить твидовые пиджаки, комбинируя их исключительно с голубыми рубашками и красными галстуками, поскольку увидел как-то на обложке знаменитого архитектурного журнала богатого коллегу точно в таком образе. А еще Пол был мелочен, завистлив и очень ревнив. Если бы Мэри спросила, как она умудрилась выйти замуж за этого человека, она бы не смогла внятно ответить на этот вопрос. Это было так давно, что в памяти всплывали какие-то смутные картинки: свидания на мосту через Уиллоу-Ривер, поездка в Лондон на выходные, пикники в городском парке. Все было банально до зевоты, и Мэри, вспоминая свой брак, склонна была думать, что вышла замуж за Пола только по инерции, инерции провинциального захолустья, в котором, если ты встречаешься с мужчиной, все обязательно должно закончиться браком.

Пол вовсе не был плохим человеком. Просто он был типичным представителем маленького городка и консерватором. Когда Мэри досталась от матери пекарня в центре Уиллоу-Брук, Пол рассчитывал, что она ее продаст и продолжит заниматься тем, чем ей на роду было предписано заниматься: созданием домашнего уюта для любимого мужа, но Мэри решила, что пекарня принесет ей больше удовольствия. Вскоре ее выпечка стала настолько популярной в городке, что Мэри дневала и ночевала в пекарне, разрабатывая новые рецепты, занимаясь по вечерам тестом, а по ночам выпекая хлеб. Тогда же она решила дать новую жизнь старому домашнему рецепту ежевичных тарталеток, усовершенствовав их вкус в течение нескольких попыток. Результат превзошел все ожидания – в пекарне толпился народ, а Пол злился, проводя одинокие вечера дома перед телевизором. Наверное, его можно понять.

Однако разлад в их семейную жизнь привнесла не пекарня, а осознание Полом того, что он не столь успешен, как его жена, и с этим ему было тяжело смириться. Увы, муж Мэри был довольно посредственным архитектором, работа давалась ему с большим трудом. Что-то было не так со всеми зданиями, которые проектировал Пол. Каждый раз, получая в работу новый проект, он представлял, как создает шедевр, достойный изменить городской ландшафт и остаться в веках, но дело всегда заканчивалось одинаково.

Здания, спроектированные Полом, безусловно, меняли городской ландшафт, но не в лучшую сторону. Они выбивались из общего облика улицы и торчали в них ненужными деталями, словно неровные зубы, нарушающие гармонию. Здание детского развлекательного центра выделялось нелепой крышей и совершенно сумасшедшей расцветкой. Двери юридической конторы из-за ошибок в проекте распахивались время от времени сами собой. А кризисный центр для ветеранов из-за нелепых громоздких деталей на фасаде выглядел так, словно сам прошел не одну войну, и теперь, пьяно нависнув над улицей, готов был свалиться на нее. Дела у Пола шли все хуже, в то время как Мэри явно шла к успеху. К глухому раздражению, поселившемуся в сердце Пола, спустя пару лет добавилась яростная ревность.

Ему везде чудились поклонники и любовники.

Каждый любезный разговор, который Мэри вела с клиентом в пекарне, оборачивался выяснением отношений и громким скандалом. Теряя остатки достоинства, Пол следил за Мэри, прячась в тени деревьев или в машине, закрываясь, как плохой шпион, раскрытой газетой. Конечно, он ни разу не поймал жену на лжи, но это только раззадоривало его. Пол был уверен, что у Мэри не может не быть романа, и изводил ее своей ревностью.

Особенно он ревновал к Эммету – к вящему удовольствию последнего. Эммет считал, что Пол просто недостоин такого сокровища, как Мэри, и потому радовался, пожалуй, больше нее самой, когда она наконец развелась с Полом, не выдержав его безумных выходок. Бывший муж уехал в Саммерлейк, но при каждой случайной встрече давал ей понять, что с тех пор еще больше убедился в справедливости своих подозрений.

– История с Полом давно закончена, – махнула рукой Мэри, – с какой стати ему мстить?

– Да он же до сих пор зол как черт на тебя, – возразила Бет. – Поверь, представься ему шанс оплатить тебе за все унижения, он бы с удовольствием им воспользовался.

– Какие еще унижения? – воскликнула Мэри. – Все унижения были только в его воспаленном воображении.

– Нет ничего более уязвимого, чем мужская гордость, – важно изрекла ее подруга. – Я права, Эммет?

Эммет поднял ладони, показывая, что не хочет принимать участи в этой дискуссии.

– Не приплетайте меня, я и так достаточно увяз в этой любовной истории. Твой бывший муж до сих пор пишет мне гневные письма, уверяя, что ОН ВСЕ ЗНАЛ.

– Как это, пишет письма? – ужаснулась Мэри. – Почему ты мне не говорил?

– Потому что тут не о чем говорить. Несчастный параноик, что с него взять?

– И что, часто пишет? – оживилась Бет. В ее голове уже родился новый сюжет для детективного романа под названием «Месть рогоносца».

– Ну, раньше писал чаще, – признал Эммет. – Первое время я получал от него письма раз в день, потом раз в неделю. Сейчас, аллилуйя, он не писал уже целых два месяца. Возможно, потому что умер.

– Эммет! – укоризненно воскликнула Мэри. – Разве можно быть таким жестоким!

– Ладно-ладно, – примирительным тоном произнес друг, – есть вероятность, что твой бывший муженек наконец смирился с тем, что он больше не твоя бусинка.

Мэри густо покраснела – однажды она неосторожно рассказала Эммету о семейных домашних прозвищах, и он бесстыдно этим пользовался.

Проведя еще полчаса в компании друзей, Мэри наконец выставила их из пекарни и принялась за работу. В обеденное время всегда был особенный наплыв посетителей, и помощницам нужна была ее помощь. К часу дня колокольчик над дверью звенел все чаще. Пекарня наполнилась шумом голосов, и у прилавка кипела работа. Кейт и Мэри в четыре руки обслуживали посетителей, а Эми выпекала булочки, изредка появляясь в зале, чтобы выложить на витрину новую порцию свежей ароматной выпечки. Сегодня народу было еще больше – Мэри с неудовольствием подумала, что такое внимание наверняка обеспечено неприятной историей с Рафферти. Она привыкла думать о жителях Уиллоу-Брук как о порядочных и деликатных людях, но стоило признать, что даже самым порядочным и деликатным не чужды были тяга к горячим новостям и любопытство. К тому времени, как на пороге показался констебль Эббот, у Мэри перебывал почти весь город. Она смертельно устала от хитрых взглядов и перемигиваний, хотя, надо признать, выручка за день была колоссальная. Кейт и Эми были очень довольны, предвкушая хороший заработок, и втихаря – Мэри услышала случайно – рассуждали о том, что было бы неплохо раз в неделю молотить кого-нибудь по голове и запихивать в рот жертве ежевичную тарталетку и листовку с адресом пекарни.

Эббот появился в ту минуту, когда Мэри собиралась повесить на дверь табличку «Извините, закрыто» и присесть у столика, чтобы выпить чашку чая и немного отдохнуть. Она совсем забыла о том, что пообещала поговорить с констеблем, и теперь у нее мгновенно испортилось настроение. Разговор предстоял явно не из приятных.

Волшебные запахи пекарни заставили Эббота несколько раз сглотнуть слюну. Мэри услала помощниц на кухню, налила по чашке чая для себя и служителя закона и предложила констеблю выбрать себе любую булочку или пирожное. Констебль жадно оглядел витрину, пожирая глазами бриоши, рулеты, покрытые зеркальной глазурью эклеры и, конечно, знаменитые ежевичные тарталетки, но, напомнив себе, что он находится при исполнении, а Мэри вообще подозреваемая, с сожалением отказался от предложения. Он уселся за столик и раскрыл папку, приготовившись фиксировать показания злодейки.

– Итак, где вы были этой ночью?

– Дома, – ответила Мэри, пристально глядя констеблю в глаза – Бет как-то упоминала, что такая тактика заставляет собеседника впадать в смущение. Эббот и впрямь слегка скосил глаза, избегая прямого взгляда.

– А кто-нибудь может это подтвердить?

– Только Маффин, – вздохнула Мэри. Констебль в недоумении нахмурился.

– Мой кот, – улыбнулась она.

– Я вас прошу быть посерьезнее, – произнес Эббот в стол и откашлялся. – Кто-нибудь из… э… людей может подтвердить ваше алиби?

– Нет, как и алиби большинства одиноких людей в этом городе, – заявила Мэри, по-прежнему буравя констебля взглядом, – если бы я знала, что мне потребуется алиби, то завела бы дома не кота, а соседа.

– По-вашему, жестокое нападение – это повод для шуток?

– Какие уж тут шутки! Меня подозревают в том, чего я не делала, но о чем мечтала добрая половина города, при этом никого, кроме меня, больше ни в чем не подозревают.

– Сейчас речь идет о вас. Во рту у потерпевшего нашли вашу тарталетку.

Мэри обвела рукой зал «Сладких грез»:

– Вы знаете, сколько таких тарталеток продается здесь каждый день? Следуя вашей логике, любой, кто их купил, может быть подозреваемым. Вы будете их опрашивать?

Констебль помрачнел еще больше. Он совсем не так представлял себе допрос подозреваемых. В фильмах и книгах, которые Эббот с упоением поглощал, приходя по вечерам с работы, служитель закона наводил на подозреваемого страх своими вопросами, и тот сознавался в преступлении, едва только свет яркой лампы касался его лица. Но Мэри Даннинг, похоже, не собиралась ни в чем признаваться. Она сидела, прямо глядя ему в глаза, и задавала встречные вопросы, словно это она вела допрос, а Эббот был подозреваемым. Эх, вот бы провернуть эту знаменитую штуку со злым и добрым полицейским, но он уже отправил Диккера в больницу Сент-Джеймс на случай, если Рафферти придет в себя, да и нельзя быть уверенным, что помощник справился бы со своей ролью из-за своей непередаваемой тупости.

– Мисс Даннинг, это я здесь задаю вопросы, – напомнил констебль подозреваемой и внезапно умолк – он больше не знал, о чем спрашивать. Его всегда восхищало, как следователи в фильмах часами допрашивают подозреваемых и находят для этого массу вопросов. Он же задал всего два и уже уперся в стену.

– Это вы убили Рафферти? – вспомнил Эббот главный вопрос на всех без исключения киношных допросах и едва не расплылся в улыбке от своей догадливости.

– Рафферти мертв? – вскрикнула Мэри, прижав руку ко рту.

– Что? – испугался Эббот, покрываясь потом. Вот это ошибка! – Нет-нет, он жив, разумеется.

– Тогда почему вы говорите, что его убили?

– Кто говорит? Я говорю? Я не говорю.

– Ну вот же, сказали.

– Я имел в виду, намеревались убить. На-ме-ре-ва-лись. Не сбивайте меня с толку!

«Это самый глупый допрос во вселенной! – мучительно простонал про себя Эббот. – Как можно было так опростоволоситься?»

Мэри между тем начинала паниковать. Если этот тупой констебль – а тупость Эббота стала совершенно очевидной – единственный, в чьих руках сконцентрировано расследование, то ей рассчитывать не на что. Он, пожалуй, по своей тупости и впрямь ее обвинит. Надо бы посоветоваться с юристом, но, как назло, в Уиллоу-Брук было только два адвоката – один по наследственным делам, а второй по разводам, поскольку до недавнего времени в этом прекрасном городке, оазисе неземного спокойствия, все проблемы горожан сводились к смене семейного статуса и дележке имущества усопших. Каждый из них, вероятно, мог бы в теории взяться ее защищать, но ввиду отсутствия опыта, только усугубил бы все дело. Надо, пожалуй, съездить в Саммерлейк, а то и в Нортгемптон, чтобы найти достойного специалиста.

Размышляя над этим, она пропустила следующий вопрос, который мучительно выдавил из себя Эббот.

– Что, простите?

– Я спрашиваю: вы уверены, что не нападали на Рафферти?

Мэри посмотрела на констебля как на идиота. Он и сам понимал, что выглядел как идиот.

– Вполне, – ответила она и выкатила встречный вопрос: – А у вас есть улики, чтобы меня подозревать? Может быть, кто-то видел, как я убегала от дома Рафферти? Или вы нашли орудие убийства с моими отпечатками?

«Как она так быстро строчит вопросы?» – пронеслась у Эббота завистливая мысль.

– Нет, ничего такого мы не нашли, – ответил он, – пока. Но это не значит, что не найдем! – торжествующе добавил он.

– А если Рафферти придет в себя и скажет, что его ударила не я? В этом случае вы наконец переключитесь на поиск настоящих подозреваемых?

Эббот на секунду задумался. А если и вправду Рафферти очнется и скажет, что на него напал кто-то другой?

– Мы подумаем над этим вариантом, – сказал он, стараясь, чтобы его ответ прозвучал достаточно веско.

– А пока подумайте вот над чем, – предложила Мэри, которая чувствовала себя все более уверенно, – если бы я действительно напала на Гленна Рафферти, неужели я бы положила ему в рот улику, которая прямо на меня указывает?

Констебль впал в ступор. Мэри была права. Наверное, эта чертова Бет ее натаскала.

– Значит, вы признаете, что улика указывает прямо на вас, – вдруг нашелся Эббот и тем самым заставил уже Мэри застыть в недоумении, – так почему вы удивляетесь, что вас рассматривают в качестве подозреваемой? Разве у вас не было причин напасть на мистера Рафферти? У вас же был конфликт. Расскажите о нем.

– Он раскритиковал мои тарталетки, назвав их слишком кислыми. Вы считаете, это повод для нападения?

– Я так не считаю, но мне неизвестно, что считаете вы. – Эббот слегка приободрился. Теперь он перехватил инициативу у Мэри, и это она вынуждена была оправдываться. – Вы угрожали Рафферти?

– Нет, – гневно ответила Мэри.

«Черт! – подумал Эббот, – лучше бы она угрожала ему, это все упростило бы! Ну почему преступники никогда не идут по простому пути?»

– Мы поищем свидетелей, – заверил он Мэри.

– Ищите кого хотите, – разозлилась она, – я на Рафферти не нападала, и вы никогда не докажете обратное. Но страшно другое – вы не сможете найти настоящего преступника, потому что уперлись в одну версию, а пораскинуть мозгами и просчитать другие варианты просто не способны.

Эббот против воли отчаянно покраснел. Он поразмыслил, не привлечь ли Мэри к ответственности за оскорбление, но благоразумно удержался, поняв, что станет посмешищем для всего города. Под ложечкой у него засосало. Эта кухарка права. А вдруг это не она? Придется искать какого-то другого преступника. На самом деле Эббот не мог представить себе, чтобы Мэри, как отъявленная уголовница, огрела Рафферти по башке, но, с другой стороны, преступники в книги почти всегда оказываются теми, кто не вызывает подозрений. И все же что-то подсказывало Эбботу, что он идет по ложному следу только потому, что другого у него нет.

Констеблю ничего не оставалось, как окончить допрос и заявить Мэри, что при появлении новых улик она опять будет подвергнута допросу.

– Ну, это, кажется, не очень страшно, – ответила та с явной иронией, чем ввергла беднягу Эббота в еще большее уныние.

Быть крутым констеблем оказалось на деле очень тяжело. Проглотив ее последнее замечание, Эббот поднялся, поблагодарил за чай и попросил упаковать для него шесть тарталеток. В конце концов, допрос был окончен, а жена, узнав, куда он идет, велела без них не возвращаться.

– Мне по барабану, даже если Мэри Даннинг планировала разделать этого Рафферти на куски и запечь с шалфеем! – заявила она мужу. – Эти тарталетки – лучшее, что случалось в Уиллоу-Брук со времен его основания.

Мэри расплылась в улыбке:

– Разумеется, констебль.

Глава 3

День прошел в сплошных переживаниях. После того как Мэри проводила констебля и снова открыла пекарню, народ повалил как на праздник. К концу дня не осталось ни одной тарталетки, булочки или пирожного, так что пекарня «Сладкие грезы» впервые за все время своего существования закрылась на целый час раньше. Кейт и Эми остались наводить порядок и заниматься тестом на завтрашний день, а Мэри, невероятно уставшая и раздраженная, отправилась домой.

Маффин дрых без задних ног на своем любимом кресле, и даже головы не поднял, когда хозяйка вернулась после долгого отсутствия. Кот зарылся с головой в диванные подушки, и наружу торчал только миленький розовый носик. Мэри почувствовала, как головная боль, преследовавшая ее целый день, начинает усиливаться, но решила, что приятный ужин и бокал хорошего вина смогут вернуть ей хорошее самочувствие.

Она прошла на кухню, сделала себе на скорую руку салат с холодным ростбифом, откупорила бутылку домашнего малинового вина и, поставив снедь на поднос, уютно расположилась с ним на диване напротив Маффина. Матушка, увидев эту картину, наверняка грохнулась бы в обморок. Миссис Даннинг была женщиной строгих нравов и прием пищи вне кухни или столовой воспринимала как личное оскорбление. Теперь она наверняка выговаривала святым апостолам за пыльные облака и нечищеные решетки на райских вратах. Мэри стало стыдно за свои мысли. Она немного попререкалась внутри себя с покойной матушкой, доказывая ей, что вечерняя трапеза на диване не ввергнет ее в адское пекло, а потом размышления Мэри плавно перетекли в воспоминания о прошедшем дне и, конечно, нападении на Рафферти. Перед закрытием пекарни к ней ненадолго заскочила Бет и сообщила, что критик до сих пор не пришел в себя. Она выяснила это, позвонив своей племяннице, которая работала медсестрой в больнице Сент-Джеймс.

– Видно, здорово его огрели, – едва не подпрыгивая, заявила подруга. Она, как и остальная часть города, пребывала в состоянии крайнего возбуждения. К ужасу своему, Мэри поняла, что эта история еще долгое время не утихнет, а самое главное – будет тесно связана с ее именем. Дурная слава! И видит бог, к этому она точно не стремилась.

Почуяв аромат ростбифа, Маффин потянулся, как гимнаст, высунув свои пушистые толстые лапы из горы подушек, и приоткрыл один глаз. Хозяйка явно была расстроена – она даже не подошла его погладить и потеребить мягкие ушки. Надо напомнить ей о прямых обязанностях владелицы кота! Питомец тяжело спрыгнул с кресла и, подойдя к Мэри, потерся о ее ноги. Никакой реакции! Маффин возмущенно мяукнул, но хозяйка упорно его игнорировала, погруженная в свои мысли.

Кот осторожно приподнялся, опершись лапой о колено Мэри, и заглянул в тарелку, где среди листьев салата и овощей свернулся аппетитной улиткой кусочек бледно-розового ростбифа. Мэри словно не заметила произошедшего, и Маффин решил действовать. Облизнувшись, он протянул пухлую лапку к заветному кусочку, но, когда до него оставался буквально миллиметр, Мэри вдруг очнулась и шлепнула кота по пушистой попке.

– Куда?

– Мр-ряу! – возмутился Маффин и отпрыгнул.

* * *

Маффин появился в доме Мэри еще во времена ее замужества, и это было совершенно незапланированным событием. Пол, падкий на все модное и «фирмовое», всегда мечтал о породистой кошке, которая будет блистать на выставках и бегать по дому с маленьким колокольчиком, как питомцы в его любимых рождественских комедиях. «Фирмовость» была его слабостью. Каждый предмет, который покупался Полом, должен был иметь фиксированную и устойчивую мировую репутацию. Вся его одежда, вплоть до галстуков и носков, носила бирку знаменитого бренда. Если ему предлагали наручные часы, рекламы которых не было опубликовано в «Эсквайре»[7] или «Мэн мэгэзин»[8], он презрительно фыркал. Переехав к Мэри, он полгода охал над ее старинной печью «АГА»[9], которая стояла в доме еще с пятидесятых годов двадцатого века, и уговаривал ее купить более современную модель. Мэри, которую траты мужа и его одержимость модными вещами начали беспокоить, категорически отказывалась заменять чудесную печь, которая прекрасно работала, на более новый образец. Пол смог успокоиться только тогда, когда вычитал в одном из журналов, что ретро снова в моде. Тогда же он переключился на свою давнюю мечту о породистом коте и, лежа перед сном в кровати, рассматривал фотографии бенгальских, сиамских и лысых кошек. В его представлении кот должен был быть как можно более короткошерстным, потому что на возню с расчесыванием и собиранием шерсти с мебели у него совершенно не было времени. Пол лелеял свою мечту долгие годы, тщательно готовясь к приходу породистого кота в свою жизнь, и Мэри с грустью отмечала для себя, что муж больше заинтересован в животном, нежели в появлении ребенка. Дети казались Полу чудовищным препятствием на пути к спокойному семейному счастью именно потому, что с их рождением о спокойствии можно было забыть. А спокойствие Пол ценил больше всего в своей жизни.

– Дети начнут орать и везде бегать, дорогая, – объяснял он супруге, когда та робко заводила разговор о пополнении в семье.

– Но не все же время, дорогой, – мягко возражала Мэри.

– Это еще неизвестно. А когда я работаю в кабинете над проектом, мне нужна полная тишина.

Кот казался Полу идеальным компромиссом для них обоих. Никакого шума, а Мэри будет о ком заботиться. Нет, он, разумеется, задумывался о наследниках. Но вот если бы они рождались сразу взрослыми и готовыми вести вдумчивые беседы! Пол вырос в доме, где он был старшим из пятерых детей, и его ранние воспоминания, как в фильме ужасов, были наполнены непрерывными душераздирающими криками детских глоток. Он прекрасно помнил, что ему, как старшему, приходилось частенько помогать матери с младшими братьями и сестрами, но справиться со всей этой орущей оравой не представлялось возможным. Не помогали даже отцовские крики из кабинета, которые оглашали дом каждый раз, когда дети поднимали вой или затевали драки: «А ну, замолчите все, или, клянусь Господом, я выстрелю себе в лоб». После этого из-за приоткрытой двери в комок копошащихся потасовщиков летела домашняя туфля отца и почему-то всегда попадала именно Полу в лоб, хотя он обычно пытался разнять дерущуюся малышню.

В общем, бывший муж Мэри с детства дал себе слово не заводить потомство, пока ему не стукнет так много лет, что спасительная старческая глухота сделает его равнодушным к визгам мелюзги. А до того момента он хотел сосредоточиться на котах. Но так получилось, что питомец, который появился в доме Мэри, ничуть не соответствовал высоким «фирмовым» стандартам ее мужа, и это стало для последнего полной неожиданностью.

А случилось все так. Однажды Мэри выходила из своей пекарни и увидела на своем пороге рыжего лохматого и довольно грязного котенка. Он не выпрашивал еду, просто сидел и смотрел на нее большими глазами – зеленоватыми, с золотым отливом. Мэри от неожиданности остановилась.

– Ты чего, маленький? Ты кушать хочешь?

Котенок не ответил и не шевельнулся, только смотрел на нее пристально, не мигая. Он словно хотел, чтобы Мэри сама подошла к нему. Она так и сделала.

– Ты голоден? Давай я тебя покормлю.

Мэри собралась было открыть заново пекарню, чтобы налить этому важному голодранцу немножко молока, но пока она возилась с ключом, рыжего пройдохи и след простыл.

На следующий день котенок появился снова, и снова перед закрытием. На этот раз Мэри заметила его из окна: он пересекал дорогу, чтобы опять усесться на тротуаре перед «Сладкими грезами». Мэри вышла с блюдцем и молочником, налила пушистому малышу молока до краев. Котенок с достоинством поел и снова ушел, даже не мяукнув напоследок. Так продолжалось целую неделю.

В пятницу, перед закрытием пекарни, Мэри выглянула в окно и вдруг не увидела своего нового друга. Она заволновалась: может, с котенком что-то случилось? Женщина накинула пальто и выбежала в темноту.

– Кис-кис-кис, – звала Мэри, обегая улицу и заглядывая в каждый мусорный бак. На дворе была зима. Она испугалась, что животное могло просто-напросто где-нибудь замерзнуть. Мэри полчаса искала котенка и, наконец вспомнив, что она не закрыла пекарню, вернулась и обнаружила пропажу у дверей. Котенок сидел на тротуаре, снег заметал его холмиком.

– Вот ты где, негодник! – с облегчением выдохнула Мэри и подхватила пушистика на руки. На этот раз котенок мяукнул и заурчал. Естественно, домой они отправились вдвоем.

– Это что такое? – вскричал Пол, встретив на пороге дома жену, у которой на руках сидел совершенно очевидно непородистый котенок, к тому же грязный и – о, ужас – чудовищно лохматый.

– Мэри! – простонал Пол. – Ты что натворила? Это же я должен был выбрать кота!

– Понимаешь, – ответила жена, расстегивая пуговицы и опуская свою добычу на пол, – он, кажется, сам меня выбрал.

– Немедленно отнеси это животное обратно! – потребовал Пол. Он приглушил голос до шепота, словно собирался произнести неприличное слово. – Это же у-лич-ный кот!

– Куда обратно? Ты видел, какая погода на дворе? Он там замерзнет.

Котенок между тем огляделся, стараясь не терять достоинства, и зашипел на Пола. Тот заметался по комнате, размахивая руками:

– Ты не оставишь это чудовище здесь! Это я мечтал о коте и должен был его выбрать сам! Неужели тебе во всем, буквально во всем, нужно мне перечить и переходить дорогу?

Мэри словно не слушала мужа и ласково поглядывала на котенка, который продолжал шипеть на орущего Пола. Тот, увидев это, ткнул в сторону пришельца пальцем:

– Полюбуйся! Он бешеный!

В голосе солидного архитектора звучало отчаяние. Он прекрасно понимал, что Мэри твердо намерена оставить этого бездомного и беспородного кота здесь, в их доме. И это было катастрофой! Ему и так потребовалось пара лет, чтобы придать фамильному старомодному дому жены более приличный, современный и не лишенный шика вид. Появились современные кожаные кресла, исчез проклятый ситец со всех диванов и окон, гардероб заполнила дорогая одежда, а на стенах теперь висели картины, которые Мэри не понимала и не могла оценить в силу своей необразованности – как считал Пол. Сама Мэри с грустью наблюдала, как мамин ситец в веселый цветочек исчезает на чердаке, как вместо уютного столика у дивана появляется уродливая подставка-пепельница для сигар. Но она молчала, потому что считала, что счастливый брак важнее этих мелочей. Но теперь, глядя, как Пол едва ли не рвет на себе волосы от отчаяния при виде маленького бездомного котенка, она задумалась: «А был ли таким счастливым наш брак?.»

Поистине диккенсовская история появления котенка в жизни Мэри Пола не впечатлила.

– Он даже не из питомника! Он НЕ короткошерстный! – продолжал стенать он, воздевая руки равнодушному богу. Мэри молча подхватила котенка на руки и понесла его в ванную.

– Нет! Не смей! – закричал Пол, но Мэри вдруг повернулась к нему и спокойно, твердо и холодно ответила:

– Это мой дом. И мне решать.

– Ах, твой дом… – Пол закивал головой, как китайский болванчик. – Вот как ты заговорила! То есть, по-твоему, я здесь пустое место? Что ничего не делаю? Ни на что не имею права?

Мэри не ответила. Пол и правда частенько сидел без заказов, предпочитая лежать на диване и критиковать здания коллег, которые публиковали свои проекты в архитектурных журналах: «Что за уродство! Этот выскочка просто слеп на оба глаза! Как можно было спроектировать такие маленькие окна!.»

Истолковав ее молчание как согласие, Пол завернулся в домашний халат от Хелен Бенсон и скрылся в спальне, бурча что-то себе под нос.

Мэри надеялась, что котенок со временем очарует Пола, но муж так и не принял питомца. Неделю за неделей, по мере того как Маффин («О боги! Что за дурацкая кличка, Мэри!») рос, Пол становился все мрачнее. Кот полностью отвоевал у него жену. Теперь по вечерам она предпочитала сидеть в своем кресле с этим пушистым оккупантом на руках и заниматься какими-то дурацкими вещами вроде вязания или просмотра кулинарного канала. И это вместо того, чтобы мило общаться с законным супругом и слушать его рассуждения о кризисе современной городской архитектуры. Раньше Мэри и правда сидела перед сном у камина, глядя, как Пол, размахивая руками и проливая бренди на ковер, предается пространным разглагольствованиям. Она быстро поняла, что от нее требуется всего лишь изредка поднимать на него глаза и произносить всего четыре слова: «Милый, ты совершенно прав!» Подбадриваемый этим замечанием, Пол запускал еще одну тираду минут на тридцать, а потом, утомленный и удовлетворенный одновременно, отправлялся спать. Теперь действительно все изменилось. Появление Маффина словно открыло Мэри глаза на истинное положение дел в ее семье. Конечно, она все замечала и раньше, но у нее не хватало духу признаться в этом даже самой себе. Женщина увидела (или наконец перестала отрицать), что Пол не гений, отвергнутый современниками, а обыкновенный лентяй и бездарь. Что его одержимость фирменными и брендовыми вещами (особенно домашней одеждой от Хелен Бенсон) граничит с психическим расстройством и является для него формой компенсации за все, что он недополучил от жизни. И что брак ее неудачен, а сама она несчастна. И этому, наверное, стоило положить конец. Спустя полгода Пол и сам все понял. Забирая последнюю коробку с ремнями и галстуками от «Хьюго Босс», когда все остальные брендовые вещи уже лежали в грузовичке фирмы «Каммингс и сын. Бытовые переезды», он обернулся на пороге, чтобы попрощаться с Мэри, и с горечью произнес:

– Во всем виноват твой дурацкий кот!

Ей не хватило духу возразить, и она просто кивнула, а потом закрыла дверь за бывшим мужем.

* * *

Теперь, сидя на своем мягком диване, покрытом ситцевом покрывалом (она вернула все на свои места незамедлительно после отъезда бывшего мужа), Мэри пыталась понять, насколько сильно был зол на нее Пол и могла ли эта злость побудить его на такую изощренную месть, как нападение на Рафферти?

Если это было так, то план Пола был чересчур продуманным, а это было на него совсем не похоже. С другой стороны, Мэри не знала, на что способен ее муж в порыве сильных чувств. Внутри она словно вела диалог сама с собой, задавая себе вопросы и сама же на них отвечая. Это была ее любимая форма размышления.

– Может, он был мстительным и злопамятным?

– Но прошло уже много лет. Кто будет дуться так долго?

– А если он обиделся серьезно? Крушение брака муж воспринял как личную катастрофу и удар по репутации.

– Но теперь у него наверняка все в порядке.

– И он присылал гневные письма, вспомни!

– Но уже давно не присылает.

Мэри вздохнула и допила свой бокал вина. Как же много мыслей, и все они кружат в голове как чайки, мешая друг другу. Нет, разбираться в этом должен кто-то другой, а не она. У нее не так много способностей к дедукции, и она не сильна в логике. Почему это случилось не с Бет? Вот та была бы рада!

В это время Маффин, распустив свой пушистый хвост как заправский павлин, вспрыгнул на книжную полку и прошел по ней до самого конца, после чего принялся царапать последний том, пока тот не упал на пол.

– Ах ты негодник! – воскликнула Мэри и встала с дивана, чтобы поднять книгу. Ею оказался альбом свадебных фотографий, которые Пол когда-то заказал в местной типографии. Альбом был оформлен в стиле антикварного тома из собрания сочинений. Мэри с грустью перелистала пыльные странички, которые всколыхнули воспоминания о тех далеких днях, когда все было хорошо. Люди на этих фото были действительно счастливы, и даже Пол в своем бледно-голубом костюме, с трогательным розовым цветочком в петлице, улыбался искренне и от души. Маффин спрыгнул с полки и, подойдя к Мэри, тронул ее лапой.

– Ты прав, – произнесла хозяйка и погладила кота по лобастой голове, – я обязательно должна с ним поговорить. Так мне будет спокойнее.

* * *

Утро выдалось напряженным. Во-первых, Маффин куда-то подевал ключи от дома, когда утром, перед завтраком, решил поиграть с ними, валяя по полу звенящую связку. Мэри потратила полчаса, чтобы, ползая на коленках, отыскать пропажу под старым комодом, где, к ее ужасу, скопилось столько пыли, что она, бросив все дела, принялась отодвигать тяжеленный комод, а потом начала возиться с тряпкой и мыльным раствором. Когда она, уставшая и раскрасневшаяся, наконец собралась выйти из дома, явилась Бет.

– Сын леди Брайтли дал мне выходной! – с порога заявила она. – Я еду с тобой!

Мэри внутренне вздохнула и в который раз пожурила себя за длинный язык. Вчера в телефонном разговоре с подругой она неосторожно упомянула, что собирается в Саммерлейк поговорить с Полом. Бет от этой новости пришла в великое волнение.

– Настоящий допрос! – выдохнула она в трубку. – Тупица Эббот даже не подумает об этом. Пола у него явно нет в списке подозреваемых.

– В этом чертовом списке у него пока только я одна, – буркнула Мэри и добавила: – Ну, значит, мне никто не помешает спокойно поговорить с бывшим мужем.

Однако Бет, очевидно, считала, что все сказанное относится исключительно к констеблю, и ее присутствие нисколько не помешает Мэри «спокойно» поговорить с мужем. Та поняла, что разубеждать подругу – пустое дело, но на ее лице, очевидно, отразилось некоторое разочарование. Тогда Бет вытащила из кармана ключи от машины и весело помахала ими в воздухе.

– Я тебя отвезу! Ты же не на автобусе собралась тащиться?

Вообще Мэри планировала добраться до Саммерлейка именно на автобусе, что, говоря откровенно, ее совсем не радовало. Автобус обычно тащился втрое больше того времени, которое потребовалось бы, чтобы доехать до Саммерлейка на автомобиле. При виде ключей, дрожащих в руках Бет, Мэри и впрямь приободрилась.

– Ладно, – согласилась она, – но говорить с Полом я буду сама!

Бет подняла ладошки:

– Договорились!

Мэри насыпала Маффину корма на целый день, проконсультировала Кейт и Эми по телефону насчет рабочего дня и пообещала им вечером заехать в пекарню. Потом взяла свою сумочку и напоследок оглядела себя в зеркале. Конечно, их отношения с Полом – дела минувших дней, но ей не хотелось «проиграть» первую встречу после расставания. Она не могла позволить себе выглядеть плохо и потратила еще пять минут на то, чтобы пройтись тушью по ресницам и подкрасить губы бледно-розовой помадой.

– Ну ты скоро? – послышалось у двери.

– Иду!

Бет водила маленький старенький «Фиат», заднее сиденье которого было завалено книгами, бумажными стаканчиками и обертками от шоколадок. Этот автомобиль видел так много за время своей жизни, что Бет в шутку звала его «старый моряк». С ним она колесила по дорогам Нортгемптоншира уже добрых десять лет, заезжая в самые глухие уголки графства в поисках вдохновения и приключений. Один раз они с «Фиатом» чуть не утонули в болоте, в другой раз застряли в ветках поваленного бурей дерева. Поездки с Бет оставляли на кузове машины шрамы: царапины, потертости, вмятины, – но он продолжал служить своей хозяйке верой и правдой, хотя ремонтировать его приходилось все чаще.

Несмотря на долгий стаж вождения, Бет рулила как начинающий водитель. Машинка передвигалась медленно, иногда рывками, ей часто сигналили другие водители. Мэри не очень любила ездить с подругой, потому что за «особый» стиль вождения Бет частенько доставалось и ей. Проезжающий мимо фермер, с трудом обгоняющий «Фиат» на узкой дороге, вполне мог крикнуть им обеим: «Чертовы курицы!» При этом Бет только заливалась своим фирменным тоненьким смехом, а Мэри краснела как помидор.

Сегодня стояла чудесная погода, и Мэри ощутила облегчение – в дождь подслеповатая Бет тащилась бы совсем медленно. Кинув на заднее сиденье сумочки и пакет с медовыми сконами[10], которые взяла с собой Мэри, подружки уселись в «Фиат» и тронулись в путь. Сдав назад с третьего раза, машина сползла на проезжую часть с подъездной дорожки и покатила по улицам Уиллоу-Брук. На перекрестке они увидели Грейс, которая со всем выводком Грейди направлялась в сторону городской библиотеки – мальчишки несли в руках книги и периодически лупили ими друг друга по голове. Мэри и Бет помахали им, Грейс устало улыбнулась и закатила глаза, давая понять, как она устала от орущих сорванцов. Подруги проехали мимо аккуратного домика миссис Уотсон, где она возилась со своими драгоценными розовыми кустами, вспоминая нехорошим словом мистера Уотсона, мимо городского парка и пекарни, где Кейт и Эми выкладывали свежие булочки на поднос, мимо аптеки, где мистер Прайс, которого вчера облаял несносный Гаррисон, покупал себе успокоительное, – и спустя десять минут выехали на трассу и двинулись в сторону Саммерлейка.

– Ты думаешь, Пол действительно замешан в этом нападении? – спросила Бет, пока старый «Фиат», дребезжа, плыл по асфальтовой ленте дороги. Мэри разглядывала плывущие за окном фермерские поля.

– Не знаю, – сказала она. – С одной стороны, расстались мы нехорошо и он явно зол на меня. Но способен ли Пол на такое преступление только для того, чтобы отомстить мне?

– Не только отомстить тебе, – напомнила Бет, – но и испортить репутацию твоей пекарне.

– Да, Пол недолюбливал пекарню.

– Пол недолюбливал работать. А пекарню твою он просто ненавидел!

– Ты преувеличиваешь, – неуверенно возразила Мэри, понимая, что вообще-то Бет права. Ее работа в пекарне действительно вызывала у бывшего мужа крайне негативные эмоции. Любимое дело, которому Мэри отдавалась со всей страстью и которое стало приносить высокий доход, вызывало в душе Пола ярость. Как, впрочем, и все остальное, что мешало Мэри сидеть дома, готовить и обеспечивать мужа положенным ему уютом.

– Я не преувеличиваю. Просто говорю, что эту версию надо отработать. – Бет обожала сыпать детективными терминами и в обычное время, а сейчас, находясь в эпицентре событий, когда фразочки из ее любимых фильмов пригодились на самом деле, она каждый раз улыбалась, произнося очередное высказывание в духе Шерлока Холмса.

Спустя полчаса Саммерлейк показался на горизонте. В легкой дымке возникли очертания крыш, над которыми величественно возвышалась приходская церковь. Вскоре город уже побежал мимо нарядными домиками, этажность которых ближе к центру сильно возросла. Проезжая мимо строгого викторианского здания больницы Сент-Джеймс, сложенного из коричневого кирпича, Бет невольно сбавила газ. Мэри рассматривала окна, словно надеясь в одном из них увидеть Гленна Рафферти, целого и невредимого. Это решило бы разом все проблемы. Однако критик, как рассказала Бет, по-прежнему находился в коме.

– Он очнется и все расскажет, – твердо сказала Мэри, стараясь подбодрить саму себя.

– Если вспомнит, – пробормотала Бет, сворачивая на соседнюю улицу и стараясь не обращать внимания на пешехода, которого она, не заметив, обдала фонтаном из лужи.

Пока они добирались до дома Пола, Мэри размышляла над ее словами. А если Рафферти действительно придет в себя, но ничего не вспомнит? Такое часто показывают в дневных «мыльных операх», где герои просыпаются спустя двенадцать лет и не могут сообразить, как их зовут. Может, Рафферти, по крайней мере, забудет об их вражде? Было бы неплохо, но это весьма слабое утешение.

Дом Пола стоял на Бридж-стрит, улице, которая пересекала весь город и упиралась в каменный мост над лениво бегущей рекой Нин. В этой части города улицы были шире, и дорога шла под уклон. Бет припарковалась в тени дерева, едва не сбив велосипедиста, который возмущенно погрозил ей кулаком и выкрикнул ругательство. Бет помахала ему с милой улыбкой.

– Когда-нибудь ты точно кого-нибудь убьешь, – вздохнула Мэри.

– Да, но констебль Эббот заподозрит тебя, а не меня, – съязвила Бет.

Мэри, собравшись духом, вышла из машины и двинулась в сторону коттеджа, стоявшего к улице чуть боком, словно он немного на всех обиделся. Она была рада, что ей не пришлось придумывать причины оставить Бет в машине – она осталась сама, опасаясь, что «Фиат» в ее отсутствие укатится под горку из-за неработающего ручного тормоза.

– Только не торчи там слишком долго! – предупредила подруга. – И кричи в окно, если что. Я въеду ему прямо в гостиную.

Удивительно, но, будучи архитектором, Пол умудрился выбрать самый уродливый дом на Бридж-стрит. Причем эта уродливость не сразу бросалась в глаза. Мэри, впервые увидев коттедж бывшего мужа, сначала даже не поняла, что с ним не так, но, присмотревшись, сделала вывод, что дело в несимметрично расположенных окнах первого этажа, которые создавали комичную иллюзию того, что дом косит на прохожих одним глазом. Подходя к двери, выкрашенной в рождественско-красный цвет, ее вдруг осенило, что Пола вполне может не оказаться дома – она же явилась без предупреждения. Вот будет номер, если они с Бет проделали весь путь совершенно зря.

Но Пол был дома. Когда Мэри позвонила в дверь, он распахнул ее буквально через секунду, словно знал, что бывшая супруга явится в гости. Однако при виде нее улыбка, сияющая на его гладко выбритом лице, мгновенно погасла.

– Мэри! Что ты тут делаешь?

– Мне надо поговорить с тобой, Пол, – ответила Мэри и решительно шагнула в дом, слегка отстранив растерянного архитектора в сторону. Тот замахал руками, словно она была птицей, случайно залетевшей в гостиную. Мэри заметила, что он был в своем любимом домашнем халате от Хелен Бенсон с широкими рукавами. Кое-что никогда не меняется.

– Мэри, нам не о чем говорить. Я страшно занят.

– Я не займу много времени, – заверила Мэри. – Ты слышал о том, что случилось с Гленном Рафферти?

Пол удивленно уставился на Мэри.

– Ты об этом хочешь поговорить? Я думал, дело в письмах.

– Нет, но о письмах мы тоже можем поговорить.

– Ладно. Извини меня за эти письма Эммету, я был страшно зол и не в себе. Про Рафферти я слышал, это ужасно. До свидания.

Мэри нахмурилась:

– Пол, я прошу уделить мне совсем немного времени. Согласись, я нечасто у тебя бываю.

– Ты у меня никогда и не была, – почти обиженно заявил Пол, – и у меня совершенно нет времени. И при чем тут вообще Рафферти?

– Ты слышал, что его ударили по голове и запихнули в рот одну из моих ежевичных тарталеток?

– Я же уже сказал, что слышал. Чего ты от меня хочешь?

– Может, не будем говорить в дверях?

Пол, сдавшись, пригласил Мэри в гостиную. Обстановка в ней была претенциозная, но, как это часто случалось с Полом, безвкусная. Кричаще-красный диван, который стоял в центре комнаты, наверняка был сделан каким-то модным дизайнером: это можно было угадать по тому, что он выглядел не только вызывающим, но и безумно неудобным. Рядом стоял странный торшер, который выглядел так, словно его собрали из какого-то мусора и металлических деталей. А на полу лежал ковер с таким длинным белым ворсом, что Мэри была уверена: Полу приходилось часами расчесывать его щеткой для волос. На стенах висели картины, которые муж когда-то забрал с собой, уезжая из ее дома. Это были работы сверхмодных художников, суть и содержание которых ей всегда было сложно уловить. На одной из них было изображено фиолетовое море с черными дельфинами, изрыгающими огонь. На второй просто разноцветные пятна. Третья являла миру женскую грудь, каплей торчащую из цветочной вазы. Последняя всегда смущала Мэри больше всего, потому что к ней иногда приходили гости и никогда нельзя было предугадать их реакцию на это полотно. Мэри подозревала, что Пол и сам не имел понятия, что хотели сказать все эти творцы своими необычными шедеврами. Возможно (с вероятностью девяносто девять процентов), они просто выставлялись в модной лондонской галерее, и бывший муж, прочитав об этом в каком-нибудь журнале, скупил все оптом.

– Я знаю, что мой вопрос тебя смутит, но все же прошу тебя ответить. Где ты был накануне ночью, когда напали на Рафферти?

Пол едва удержал поехавшую от удивления челюсть.

– Я? При чем тут я?

– Просто… Есть версия, что кто-то хотел подставить меня и лишить пекарню репутации. – Мэри внезапно поняла, как глупо выглядит. Приехать к человеку, которого давно не видела, и с ходу обвинять его в преступлении, к которому он мог и не иметь отношения. Да и если бы имел – неужели признался бы? Что сделала бы Бет? Она всегда говорила: «Смотри на реакцию». Она прожила с Полом достаточно, чтобы понять, обманывает он ее или нет.

– Что ты несешь? У кого это родилась такая версия? – Лицо Пола исказилось гневом. – Ты спятила? Погоди-ка… Что-то я не вижу тут полицию. Значит, это твои собственные домыслы! Держу пари, тебя надоумила эта ненормальная писака, твоя драгоценная подружка Бет. Она, наверное, сейчас прячется за дверью и подслушивает?

Мэри попыталась объяснить:

– Просто тарталетку мог засунуть только тот, кому важно было указать на меня.

– И ты решила, что это я?

Пол уставился на нее в полнейшем изумлении. «Похоже, не врет», – пронеслось у Мэри в голове.

– Просто скажи, где ты был.

– Поверить не могу! – Пол нервно заходил по комнате, размахивая широкими полами халата от Хелен Бенсон. – Ты являешься сюда после всего, что было. После того, как ты просто вышвырнула меня из своей жизни и растоптала в пыль мои чувства… и не для того, чтобы извиниться! Нет! Для того, чтобы обвинить меня в преступлении.

Мэри уже почти чувствовала свою вину, но при этих словах возмутилась:

– Извиниться? За что?

Пол присел на край своего дивана, но тут же вскочил, подтвердив догадку Мэри, что диван жутко неудобный.

– Не за что же, правда, дорогая? Мы, между прочим, давали друг другу клятвы, если ты помнишь, что это значит. Ты клялась быть со мной в радости и в горе, а когда все пошло не так, как тебе хотелось, ты просто забыла об этой клятве. Как удобно, правда, Мэри?

В словах Пола сквозило столько неподдельной горечи, что Мэри впервые с момента развода задумалась, что, может быть, неверно оценивала ситуацию. Она никогда не думала о том, что причинила Полу боль. В конце концов, в разрыве всегда виноваты двое, и часть ее вины в случившемся тоже была.

– Прости, я никогда не думала об этом в таком ключе. Я тоже виновата.

Пол отвернулся к окну, скрестив руки на груди.

– Да, виновата.

– Скажи мне, где ты был в ночь нападения на Рафферти?

– Это тебя не касается.

Мэри попробовала говорить мягче:

– Пожалуйста.

– Я был здесь, понятно? Только не спрашивай, может ли это кто-то подтвердить. Не строй из себя детектива. Зачем тебе вообще совать свой нос в эту историю? Из-за чертовой тарталетки? Боже правый…

– И все же, кто-то может подтвердить, что ты был дома? – Мэри решила быть настойчивой и идти до конца. Выбора у нее не было.

Пол внезапно принял заносчивый вид:

– Может! Я был с женщиной.

Мэри даже не поняла, что почувствовала при этих словах, таким неожиданным было это заявление. Конечно, она понимала, что рано или поздно личная жизнь ее бывшего мужа наладится, но все его звонки и письма говорили о том, что он еще не отпустил Мэри из своего сердца. Внезапно она вспомнила, что звонки прекратились полгода назад. Значит, именно тогда и появилась эта женщина.

– С кем ты был? С ней можно поговорить?

– Еще чего! Это совершенно не твое дело. Я не обязан перед тобой отчитываться. Если сюда явится полиция, я все расскажу полисмену. Но тебе я ничего говорить не собираюсь.

Мэри понимала, что Пол прав, и, скорее всего, она его не убедит рассказать ей больше. Но если он врет, об этом она тоже не узнает.

– Тебе пора уходить. Я настаиваю. У меня масса работы.

– Рада, что у тебя все хорошо, – сказала Мэри примирительным тоном, пока Пол буквально выталкивал ее из гостиной.

– Я надеюсь, ты меня по этому поводу больше не побеспокоишь, – заявил он, когда они уже стояли в дверях. – Я знаю, что, возможно, не смог сразу смириться с тем, что произошло. И был излишне навязчив. Но я все пережил. Не знаю, во что ты вляпалась, но, пожалуйста, не впутывай меня в эту историю. Я не видел Рафферти с тех пор, как уехал из Уиллоу-Брук.

Мэри вернулась в машину к Бет совершенно ошеломленная.

– У Пола есть женщина, и, по его словам, в ночь нападения на Рафферти он был с ней.

Бет тихонько присвистнула:

– Надо же! А не врет?

– Не похоже, – пожала плечами Мэри.

– И что ты чувствуешь? – осторожно спросила подруга.

– Сначала я даже не поняла. Но сейчас понимаю, что это облегчение. Правда, разговор у нас не задался. Он действительно зол. А еще мне показалось, что он хотел меня побыстрее выставить. Сказал, что много работы, но у меня сложилось впечатление, что Пол кого-то ждет.

Бет поерзала на сиденье:

– Хочешь подождать и посмотреть на нее?

Мэри неуверенно посмотрела на подругу:

– Было бы неплохо убедиться в том, что его слова правдивы. Он ведь мог и наврать, что был не один.

– Да-да! Очуметь. Настоящая слежка! Достань из бардачка мои солнечные очки.

– Зачем? Мы в тени под деревом.

– Много ты понимаешь в слежке. Эта таинственная незнакомка не должна нас увидеть и узнать.

– А как она нас узнает, если мы не знакомы? – рассмеялась Мэри, но Бет вдруг сделала выразительные глаза и медленно протянула, глядя куда-то вдоль улицы:

– Я уже не уверена…

Мэри повернула голову и чуть не лишилась дара речи – по улице быстрым шагом неслась Зубочистка Агнес Рафферти в таком узком коричневом костюмчике, что было непонятно, как ей вообще в нем удается передвигать ноги.

– Может, она просто мужа приехала навестить? – предположила Мэри.

– Ага, только вот больница Сент-Джеймс совсем в другой стороне. А может, ей срочно понадобилось построить новый дом? Скорее дай мне эти чертовы очки!

Последовала беспорядочная возня с бардачком, в результате которой из него были извлечены солнечные очки с оправой в виде двух половинок апельсина, которые Бет водрузила на свой курносый нос, а Мэри на заднем сиденье нашла гигантскую широкополую шляпу леди Брайтли, которую, очевидно, забыли в машине, когда Бет возила подопечную на прогулку.

– Мы выглядим как две умалишенные тетки, – прошептала Мэри, представив себя и подругу со стороны, – и к тому же всем известно, что очки-апельсины носишь одна ты на всей планете!

Бет толкнула ее локтем:

– Тсс, тихо!

Между тем Агнес Рафферти нервно оглянулась по сторонам и, не найдя вокруг ничего подозрительного, решительно свернула к дому Пола и толкнула незапертую решетку дверцы в кованой ограде. Каблучки ее остроносых босоножек застучали по каменной дорожке.

– Вот так дела, – прокомментировала увиденное Бет. – Выходит, все не так уж безобидно, как тебе показалось.

– Ну этого я точно не ожидала, – ответила Мэри, – получается, что, даже если Пол и был с женщиной в ту ночь, этой женщиной могла быть жена Рафферти!

– Могла быть? Ты в этом сомневаешься?

– Вот почему он так разволновался и чуть ли не силой вытолкал меня из дома. Мы же с ней едва разминулись. Надо вернуться и все у них выяснить!

– С ума сошла! – ахнула Бет. – Кто же так делает? Если на Рафферти покушалась эта парочка, то идти к ним в лапы – это самоубийство чистой воды! А если они и тебя огреют по голове? Давай лучше попробуем подслушать, о чем эти двое говорят.

Мэри секунду раздумывала над предложением Бет, но потом решилась.

– Ладно, давай. Но только снимем этот клоунский наряд, а то только привлечем к себе внимание.

– И привяжем моего «старого моряка» к забору, чтобы не укатился, – пошутила Бет.

Не найдя на обочине камень, она положила под колесо машины собственную сумку, предварительно вытащив из нее все ценное. Осторожно оглядываясь и пригибаясь, как заправские сыщики (Мэри была склонна думать, что они больше были похожи на грабителей), подруги добежали до дома, который косил на них одним, более широким окном. Со стороны казалось, что он заметил их присутствие и, будь у него возможность, обязательно предупредил бы хозяина о незваном вторжении. Но поскольку это был просто дурацкий дом, Мэри и Бет без проблем проникли на его территорию и подкрались к окну гостиной.

– Надеюсь, эти двое не прямиком в спальню отправились – она, похоже, на втором этаже, – прошипела Бет на ухо Мэри.

Та осторожно заглянула в окно. Нет, Агнес Рафферти точно пришла не на нежное свидание. Видно было довольно плохо – из-за дневного света и мутного стекла, – но Мэри разглядела, как жена критика буквально ворвалась в гостиную, размахивая руками, как привидение. Пол вбежал за ней следом, пытаясь успокоить гостью.

– Ничего не слышно! – пожаловалась Мэри. – Но разговор идет на повышенных тонах.

– Наверное, она возмущается, что Пол не довел дело до конца и ее муженек остался жив. Они же явно в сговоре!

Мэри хотела было что-то ответить, но в этот момент Агнес внезапно расплакалась и упала на диван, задыхаясь от слез. Пол выбежал из комнаты и вернулся с банальным стаканом воды. У Мэри возникло ощущение, что она смотрит немую мелодраму начала двадцатого века. Агнес оттолкнула его руку, и вода пролилась прямо на ковер. Пол уставился на мокрый фирменный ворс.

– Тебе конец, Агнес, – прошептала Мэри. Она помнила, как Пол легко выходил из себя, если его брендовым вещам наносили какой-то ущерб. Но бывший муж просто оставил стакан на столик и уселся рядом с Агнес, крепко ее обняв. Агнес продолжила рыдать, зарываясь плечом в его халат от Хелен Бенсон.

– Очуметь, – проговорила Бет, которая заглядывала в комнату с другой стороны окна, – жаль, что ни черта не слышно. Может, попробуем осторожно войти в дом и послушать у двери?

Мэри укоризненно на нее посмотрела.

– Да, ты права. Это проникновение в чужой дом, – согласилась Бет с ее немыми аргументами, – но как же хочется понять, о чем они говорят!

– Они уже не говорят, – вставила Мэри, наблюдая за происходящим в гостиной Пола. Парочка предалась страстным поцелуям. Похоже, в Агнес Рафферти Пол нашел все то, чего не смог найти в бывшей жене.

Мэри стало неловко на это смотреть, и она отползла от окна. Бет, сморщив носик, еще немного задержала взгляд, но потом последовала за ней. Подруги вернулись в машину, и Бет выдернула из-под колеса «старого моряка» свою мешковатую сумку.

– И что все это значит? – взволнованно воскликнула она, усевшись за руль.

– Давай для начала отъедем куда-нибудь, вдруг нас заметят, – предложила Мэри.

Бет тронулась и медленно поехала вниз по улице к мосту. Косоглазый дом Пола проплыл мимо, скрывшись за поворотом. Мэри показалось, что он смотрел на них крайне неодобрительно. Доехав до реки и свернув на набережную, Бет припарковалась на стоянке перед небольшим кафе. Подруги взяли по стаканчику кофе и сели на скамейке с видом на бегущую воду и мельницу на другом берегу. Бет достала пакетик со сконами.

– Если у них такие серьезные отношения, – начала Мэри, глядя мимо подруги на забор у мельницы, расписанный неопрятными граффити, – то эти двое вполне могли сговориться. Однако, если честно, я в это почему-то не верю.

– А я думаю, они именно сговорились, – заявила Бет, стряхивая крошки с губ. – Это же очевидно. Беднягу Рафферти – на тот свет, и любовничкам открыта дорога.

– Господи, ну мы же не в каменном веке живем. Есть же законные методы. Развелись и жили бы себе. С чего бы им пытаться убить этого дурака?

– Причин может быть масса. Может, он ее замучил до сумасшествия? Если он так относился к окружающим, могу представить, что творилось у него дома. Зубочистка могла просто захотеть его прикончить. А любовничек помог.

– Хоть стреляй в меня, но я не представляю, чтобы Пол мог на кого-то наброситься.

– Ну, – Бет скривила губы, словно высмеивая наивность Мэри, – что мы вообще знаем о людях? Кроме того, имей в виду – Рафферти не беден.

Сама знаешь, он популярен, пишет книги, выступает на телевидении, штампует эти свои обзоры для журналов. Наш гурман сколотил себе неплохой капитал. А дом ты его видела? А машину? И заметь, других наследников, кроме Зубочистки Агнес, у него нет. Сама знаешь, родителей он похоронил давно, единственный ребенок. Все перешло бы Агнес. Кокнули – и дело решено.

Мэри задумалась:

– Звучит логично. Но зачем Полу идти на такое преступление?

Бет рассмеялась, едва не подавившись кусочком скона:

– Твоей наивности можно удивляться бесконечно! Они же одним выстрелом убивают двух зайцев. Она получает свободу и наследство, а он мстит, подставляя под удар тебя и твою пекарню. Если спросишь меня, они провернули почти идеальное преступление. Но все пошло прахом, потому что у твоего бывшего слишком слабая рука. Ты сама говорила, что он напоминает улитку.

– Когда это я такое говорила? – возмутилась Мэри.

– Говорила, я помню, – довольно улыбнулась Бет, которая чувствовала, что только что совершила невозможное – раскрыла преступление! Однако Мэри было не так легко убедить.

– У всего этого может быть и другое объяснение.

– Какое это, интересно?

– Простое совпадение. Доказательств у нас никаких, только косвенные. Ну, допустим, они знакомы, допустим, любовники. Но как мы можем быть уверены, что мой бывший муж и Агнес задумали убийство?

– А то, что они врут, для тебя недостаточное доказательство? – удивилась Бет. – Агнес заявила констеблю, что она была у матери, в то время как она совершенно очевидно находилась у Пола. Она обеспечивает себе алиби, а Пола вообще к делу не пришьешь, если не знаешь об их связи. И вуаля. А теперь она приехала поплакаться. И это понятно: любовники в отчаянии – преступление пошло не по плану, и когда муж очнется, – голос Бет приобрел театральную торжественность, она привстала со скамейки в притворном экстазе, – он встанет с кровати и укажет пальцем на виновных!

– Не паясничай. – Мэри шлепнула подругу по руке.

– По-хорошему, этого Рафферти теперь нужно охранять. Они же явно захотят закончить начатое, чтобы не дать ему свидетельствовать. – Бет села обратно, поправив юбку. – Скажи мне на милость, почему ты так спокойна?

– Потому что я не привыкла делать поспешных выводов, – ответила Мэри.

– Ты скажешь констеблю о том, что сегодня видела?

– Ничего я ему не скажу. Тем более, что Рафферти и так охраняют. Вчера в пекарне говорили о том, что Эббот отправил в больницу Диккера сидеть у палаты.

– Этого болвана, – фыркнула Бет. – Ну, тогда несчастному конец.

Она смяла пустой стаканчик:

– Кофе тут отвратный. Поехали лучше к тебе в пекарню.

Глава 4

Критик Гленн Рафферти подносит ко рту ежевичную тарталетку и щурится, словно пытается рассмотреть в ней то, что делает вкус пирожного таким кислым. Тарталетка идеальна. Покрытая ленточкой ажурного крема по краям, с подрагивающей лиловой серединкой из густого джема, она кажется сошедшей со страниц самого знаменитого кулинарного журнала. Ее место было в Палате мер и весов как самого безупречного из всех десертов. Она достойна королевской трапезы. Но Рафферти кривится в презрительной улыбке.

Нет, он не пойдет на поводу у невзыскательного сброда. Он никогда не даст творению Мэри Даннинг ни единого балла в конкурсе. Ей не видать главного приза. Не видать! Он говорит ей об этом в лицо. Внутри у нее все мертвеет от его противного самодовольного смеха, немного визгливого, как у дельфина. Точно! Он и в самом деле на глазах превращается в дельфина – черного, с картины Пола. Он изрыгает огонь, в котором сейчас сгорит все дело ее жизни. Она берет свой свадебный альбом и со всей силы бьет Рафферти по голове, а потом засовывает ему в рот тарталетку. Череп критика от удара раскалывается надвое, и оттуда вытекает ежевичный джем. «А может, все было случайно? – спрашивает невесть откуда взявшийся Эммет, – Помочь тебе закопать труп?» На нем широкополая шляпа леди Брайтли и дурацкие очки Бет.

Мэри вскрикнула и проснулась.

Стояло раннее утро, которое совсем не радовало глаз: небо заволокло плотными облаками цвета грязной ваты, и из них сеялся мелкий навязчивый дождик. Голова раскалывалась. Маффин, недовольный тем, что хозяйка проснулась так рано и неожиданно, перебрался на другую сторону кровати, всем своим видом показывая Мэри свое нерасположение. Но она не обратила на кота внимания и неохотно выбралась из теплой постели. Предстоял новый день, и что-то подсказывало Мэри, что он будет наполнен тревожной суетой. Собственно, так и случилось.

Когда она наконец добралась до пекарни, Кейт и Эми встретили ее у порога. Обе были взволнованы.

– Нам звонят с самого утра. У нас никогда в жизни не было столько заказов!

В любой другой день Мэри бы обрадовалась, но сегодня она понимала, чем вызван ажиотаж. Однако она не стала разочаровывать близняшек и постаралась напустить на себя максимально веселый и беззаботный вид.

– Значит, девочки, у нас много работы!

Работы и правда оказалось много. Кейт и Эми уже поставили выпекаться в три раза больше тарталеток, чем обычно. На кухне не было ни одной свободной поверхности, которая не была бы заставлена формами для выпечки и замешивания теста. В воздухе, как цветочная пыльца волшебных фей, витали мука и сахарная пудра. Мэри удостоверилась, что все под контролем, и принялась складывать картонные коробочки для упаковки заказов. К моменту открытия у дверей пекарни скопилась небольшая очередь. Кейт и Эми пребывали в предвкушении. Похоже, именно о таком ажиотаже они обе мечтали, когда обсуждали свое будущее дело. «Интересно, а что бы я делала, если бы у меня не было помощниц? – подумала Мэри. – Наверное, закрыла бы пекарню и сбежала бы на край света».

– У тебя сегодня тарарам, – констатировал Эммет, когда спустился в «Сладкие грезы», привлеченный шумом веселья под окнами. Столики перед входом были заняты, а на улице перед пекарней было не протолкнуться. Мэри похлопала его по руке и провела на кухню, потому что внутри разместиться было уже негде.

– Чувствую себя обделенным, – со смехом воскликнул он, – мне кажется, сегодня я останусь без любимых тарталеток.

В этот момент Кейт с грохотом выставила на стол противень с очередной партией свежевыпеченных тарталеток.

– Вот видишь, – успокоила его Мэри, – тебе точно достанется.

– Сегодня мы точно можем ничего другого не печь, – улыбнулась Эми, которая порхала между залом и кухней так быстро, что едва успевала касаться земли, – спрашивают только тарталетки.

Эммет сел за рабочий столик, и Мэри поставила перед ним чашку чая.

– Извини, не могу составить тебе компанию, – извинилась она, – мы зашиваемся.

– Так давай я помогу, – предложил Эммет, вонзаясь зубами в любимую тарталетку, – только доем!

– Против мы точно не будем, – хихикнула Кейт. Они с Эми переглянулись и обе сделали заговорщицкий вид, а потом прыснули со смеху. Мэри знала, что они считают, будто Эммет в нее влюблен, и постоянно между собой обсуждают этот факт, но сделала вид, что пропустила их забавы между ушей.

– Присоединяйся, – кивнула она, – но тебе придется снять свой пиджак и надеть фирменный фартук.

– Всегда мечтал это сделать! – провозгласил Эммет, приподнимая в знак согласия чашку с чаем.

– Ты видела, он оттопыривает мизинчик! – тихонько прошептала Эми на ухо Кейт, и они обе опять засмеялись. Эммет только улыбнулся. Он считал себя достаточно взрослым, чтобы не обижаться на дурашливых девушек.

* * *

Через час стало совсем тяжело. В пекарне уже нечем было дышать. Обслуживая клиентов, взмок даже Эммет. Когда-то в юности он подрабатывал официантом в одном из отцовских ресторанов, когда Сандерс-старший решил, что сыну будет полезно научиться ресторанному делу, прочувствовав профессию с самых низов. Так вот сегодня ему пришлось гораздо тяжелее, чем в самой сложной запаре лондонского ресторана «Гато». Хотя, судя по всему, Эммет получал удовольствие от происходящего. Он носился между кухней и стойкой в фирменном лиловом фартуке «Сладких грез», разнося и упаковывая заказы и успевая при этом мило поболтать с покупателями.

К обеду в пекарню заглянула Бет, которая умудрилась втиснуться в переполненное помещение вместе с инвалидной коляской, в которой сидела грозная и надутая леди Брайтли. Перед ее насупленным взглядом гости сами невольно расступались, освобождая дорогу. Бет припарковала леди Брайтли у одного из столиков и махнула рукой Эммету:

– Мы здесь! Привезешь нам какао и бриошь с кремом?

Леди Брайтли неодобрительно посмотрела на Эммета и прищурилась, словно не ожидала его увидеть.

– Все в порядке. Мэри, очевидно, просто занята на кухне, успокоила ее Бет.

Эммет через две минуты просочился к столику и поставил перед ними две чашки: какао для леди Брайтли и чашку чая с мятой для Бет. На тарелочке с малиновой каемкой лежала парочка пухлых бриошей.

– Тебе обязательно было приходить именно сегодня? – рассмеялся Эммет.

– Я должна быть в гуще событий! – объяснила Бет. – А сын леди Брайтли уже давал мне выходной вчера, поэтому сегодня я не могла прийти без нее. Джонатан очень несговорчив, ты же знаешь.

Эммет подумал, что человек, который нанял сиделку для больной матери, имеет право быть несговорчивым, но промолчал – когда дело касалось детективных загадок, тайн и расследований, Бет теряла остатки здравого смысла.

– Как дела, леди Брайтли? – вежливо осведомился он у старушки.

Леди Брайтли сердито посмотрела на него из-под косматых бровей:

– Страшный человек. Страшные времена. Страшные люди, – ответила она. – Страшная жизнь. Страшно жить. Обманут. Утопят. Дубиной по голове – раз, раз! Страшно, страшно. – Она закачалась над чашкой какао как в трансе. Впечатление было жуткое, но к поведению леди Брайтли все в Уиллоу-Брук давно привыкли. Как и к ее любимому словечку. «Страшным» в понимании достопочтенной леди было все: жизнь, дороги, молодежь, телевидение, машины, чиновники, парковки, супермаркеты, дети, собаки и розы миссис Уотсон. Она рассекала по городу в своей коляске, которую толкала неутомимая Бет, и проповедовала жителям «Страх».

– Полностью с вами согласен! – энергично закивал Эммет.

Бет поднесла чашку с какао ко рту леди Брайтли, изборожденному вертикальными морщинами, и попросила Эммета:

– Посиди с ней две минуты, я навещу Мэри.

Но Мэри, заметив их, сама уже протискивалась между посетителями к их столику.

– Зачем ты ее притащила? – прошипела она на ухо Бет, которая поднялась из-за столика, чтобы обнять подругу. – Она всех тут пугает.

– Да брось ты, все уже привыкли, – махнула рукой Бет.

– Здесь полно туристов, которые знать не знают, кто она такая.

Леди Брайтли, прищурившись, наблюдала за их диалогом.

– Что нового, леди Брайтли? Все по-прежнему страшно? – спросила Мэри, сменив гнев на милость и поправляя скатерть, которую старушка свезла рукой. – Вам принести еще бриошь?

– Страшно, – буркнула леди Брайтли, но подвинула к Мэри пустую тарелочку. – Сладкое, сладкое.

– Эммет, будь добр, принеси нам еще одну бриошь.

– А где твои Траляля и Труляля? – осведомилась Бет, оглядывая зал.

– На кухне. Правда, ты чего пришла? Видишь, мы тут как белки в колесе. Может, хочешь помочь?

– Мне звонила племянница, – взволнованно сообщила Бет, – похоже, Рафферти скоро придет в себя. У него подрагивают веки.

– Веки? – переспросила Мэри. Новости были хорошими, может быть, ей больше не стоило волноваться? Критик оклемается, все расскажет о нападавшем, и Эббот от нее отстанет?

– Ладно. Побегу работать. – Мэри обняла Бет и отправилась обратно на кухню. – Если найду минутку, подойду еще. Не давай леди Брайтли слишком громко митинговать!

Старушка при этих словах сделала обычный надменный вид и презрительно отвернулась к окну. Когда-то эта старая леди была грозой и совестью Уиллоу-Брук. Она содержала школу-пансионат для мальчиков Уиллоу-колледже, носила строгие костюмы с высоким воротничком и держала своих воспитанников в ежовых рукавицах. Выпускники колледжа долгие годы вспоминали учебу в Уиллоу-колледж в ночных кошмарах, особенно его традиции. Дело в том, что леди Брайтли пуще Господа, королевы и своих уважаемых родителей почитала традиции. При этом, получив в управление пансионат после смерти своего папеньки, она не сразу смогла сформулировать для себя и воспитанников, какие традиции в колледже для мальчиков должны быть. Ей казалось – и совершенно справедливо, – что за годы существования учебного заведения эти традиции сложатся сами собой. Проведя значительную часть юности в подобном пансионате для девочек, она с теплом и чувством ностальгии вспоминала обряды посвящения, ежегодные балы, праздники и поездки, которыми была наполнена жизнь учениц с момента их поступления и до самого выпуска. Но, входя в дела Уиллоу-колледжа, она с удивлением обнаружила, что никаких особенных традиций в его стенах не существовало. Все время было посвящено учебе и защите проектов, зубрежке иностранных языков, верховой езде и прочим вещам – безусловно весьма полезным, но совсем не сплачивающим. То ли изменились времена, то ли дело было в предыдущем управлении, но, так или иначе, леди Брайтли сложившееся положение дел совершенно не устраивало. И она принялась восполнять духовную пустоту своих подопечных, вдохновенно сочиняя для них обряды и ритуалы, которыми должен был, по ее мнению, славиться колледж. Первым делом она ввела правило для учеников при встрече с преподавателями делать глубокий поклон. Когда-то во времена ее далекой юности воспитанницы пансионата должны были приседать в почтительном книксене перед старшими. Леди Брайтли посчитала, что эта традиция вполне разумна. Потом она посчитала, что одного поклона недостаточно для выражения особой почтительности, и она добавила к поклону легкое расшаркивание ногой. Позже ритуал пополнился прикосновением ладони к сердцу, что являлось не только выражением почтительности, но и любви, лелеемой каждым учеником к своему преподавателю. На этом леди Брайтли, увы, не остановилась. В результате процедура приветствия учителя учеником стала настолько громоздкой, что занимала продолжительное время и начала напоминать ритуальное приветствие рэперов, от пагубного влияния которых леди Брайтли так хотела уберечь свою молодежь. Увы, сама она о том и не догадывалась и только ругала воспитанников и преподавателей, которые хотели всеми силами сократить трудоемкую процедуру. В результате ученики и преподаватели старались как можно реже пересекаться в прохладных и просторных холлах Уиллоу-колледжа, а встретившись в городе, делали вид, что не замечают друг друга.

Следующим новшеством леди Брайтли стал ежегодный Вечер творчества, который должен был стать культурным событием почище вручения Премии Лоуренса Оливье. Каждый класс по ее задумке должен был подготовить представление – театральную постановку – и продемонстрировать ее зрителям. Конкурс должен был растянуться на неделю, а лучшая пьеса показана жителям Уиллоу-Брук на финальном концерте в стенах школьного театра. Увы, сложности начались уже на начальном этапе. Леди Брайтли никак не могла одобрить пьес, которые ученики предлагали к постановке. Шекспир, Уайльд, Шоу казались ей слишком великими, чтобы осквернять их любительской постановкой, а современные авторы – слишком аморальными. Наконец после долгих споров и прений леди Брайтли извлекла из недр своего рабочего стола книжечку с десятью пьесами собственного сочинения и торжественно вручила ее ученикам, велев разобрать между классами и готовить к постановке. Скажем откровенно, достоинства творчества леди Брайтли были весьма специфичны. Некогда она безуспешно пыталась пристроить их в литературные журналы или опубликовать в редакции «Нортгемптон Букс», но неизменно получала вежливый, но категоричный отказ. И вот сама судьба дала ей шанс увидеть наконец своих героев на сцене. Женщина представляла, как ее таланту будет рукоплескать благодарная публика, об успешном театральном мероприятии напишут газеты, и тогда противная Лиз Мейуэзер, редактор «Нортгемптон Букс», согласится наконец опубликовать ее произведения. Дальше – Нобелевская премия, всемирное признание и мировая слава. План был достаточно прост и казался легкоосуществимым, но все в итоге обернулось скандалом. Дело в том, что все герои пьес Милдред Брайтли были… женщинами. Леди Брайтли очень стеснялась писать про мужчин, ей казалось это немыслимым и неприемлемым. Она даже в шутку представить не могла, чтобы озвучить или переложить на бумагу мысли и чувства мужчин: бог знает, о чем они думают и что чувствуют. Поэтому она писала в рамках своего безопасного русла и рассказывала о проблемах женщин (весьма, между прочим, современных) от лица самих женщин. Естественно, данная особенность немало смутила воспитанников, среди которых не было, как мы помним, ни одного лица женского пола. Когда леди Брайтли указали на эту особенность, она невозмутимо ответила, что суть актера – это перевоплощение, и предложила помочь с созданием костюмов. Скандал разразился тогда, когда лучшую пьесу демонстрировали на благотворительном концерте жителям городка. Мэр города Тэлбот Галверстоун был неприятно удивлен, узнав в юной мисс Пристли, главной героине пьесы «Цветы и птицы», своего четырнадцатилетнего сына, который, облаченный в парик с локонами и длинное платье, играл Фею летнего дня и, запинаясь и краснея, вещал о прелестях жизни в садовом цветке и умывании росою.

– Фердинанд! – возмутился громогласно мэр прямо во время выступления. – Разрази меня гром, а ну, немедленно уйди со сцены.

– Тсс! – строго шикнула на него леди Брайтли. – Сейчас будет кульминация!

Но Тэлбот Галверстоун не стал дожидаться кульминации. Он вскочил с места, широким размашистым шагом подошел к сцене и стащил с нее своего сына за нижнюю юбку. После этого они оба покинули зал, который пребывал в изумлении и гробовом молчании. К слову, Фердинанд Галверстоун всю жизнь был благодарен отцу за этот поступок.

Однако провал не остановил леди Брайтли. Казалось, она принялась за дело с еще большим энтузиазмом. День знания своих привычек, День преклонения перед природой, Праздник хорошего поведения – все это она придумывала и организовывала с завидной скоростью и упорством. На второй год управления своей школой она ввела традицию носить по понедельникам фиолетовые носки. На третий заставила встречать аплодисментами всех учеников, опоздавших на урок. К десятому году традиций скопилось уже столько, что, воплотив в жизнь задуманное, она больше не возвращалась к идее, что, по сути, противоречило самому определению традиции. В конце концов воспитанники Уиллоу-колледжа стали похожи на умалишенных, а сам колледж – на закрытое заведение для лиц с тяжелыми психическими отклонениями. Студенты носили черные пиджаки, серые бермуды, желтые галстуки и, конечно, фиолетовые носки (теперь уже не только по понедельникам). Люди начали переводить детей в другие учебные заведения. Но леди Брайтли была неутомима и, казалось, ничего не видела вокруг. Уиллоу-колледж спасло только то, что ее сын вырос, отстранил мать от управления школой и немедленно отменил все традиции, которые она успела ввести. Джонатан, надо отметить, и сам пострадал от безумной одержимости леди Брайтли, поскольку учился, разумеется, здесь же, и ему сильно доставалось от одноклассников.

Репутация колледжа медленно начала восстанавливаться, а леди Брайтли – угасать. Лишенная занятия, которому она предавалась со всей страстью и которому посвятила лучшие годы, она замкнулась в себе, перестала выходить из дома и потихоньку начала терять разум. Благодарный сын перевез мать из поместья Кингсли-Лодж в старый семейный особняк на Далтон-стрит и нанял сиделку. Та не выдержала и трех месяцев рядом с благородной леди. К тому моменту старушка уже была одержима «страхом» и едва не свела бедняжку с ума, с утра до ночи обвиняя ее в том, что она «страшная». С тех пор сиделки сменялись одна за одной, пока на службу не заступила Бет. Леди Брайтли могла сколько угодно упражняться в своем безумном остроумии, циничную детективщицу ничего не пронимало. Бет просто любила все страшное и только хохотала, когда подопечная выдавала особенно изощренное проклятие.

Сейчас, правда, леди Брайтли находилась в относительно благодушном состоянии. Очевидно, благодаря съеденным бриошам. Она хмуро разглядывала посетителей, но никому не грозила Страшным судом. Бет тоже рассматривала гостей пекарни и прислушивалась к разговорам. Ей казалось, что в слухах рождается истина.

Большая часть посетителей была незнакома Бет, что означало только одно – слух о нападении на Рафферти вышел далеко за пределы Уиллоу-Брук. А значит, сегодняшний ажиотаж – это только начало паломничества туристов. Отменить в таких условиях конкурс нереально. Наверняка «Кондитер Уиллоу-Брук» состоится. А значит, у Мэри есть шанс получить первый приз. Преступник просчитался со всех сторон, как ни крути. И Рафферти не сильно навредил, и Мэри, если намеревался, путь к победе перейти не смог. С другой стороны, может, ее и не допустят к участию? Или победа, наоборот, ее дискредитирует? Какой-нибудь тупоголовый Эббот запросто сделает вывод, что Мэри и покушалась на критика, чтобы увеличить свои шансы на выигрыш. Ох, как же все сложно и «страшно», как говорит леди Брайтли.

Разламывая пополам вторую по счету бриошь, Бет увидела, как в дверь протискивается Флойд Олсен. Похоже, не только ей потребовались горячие сплетни. Олсен был взволнован, короткий его чубчик, обычно нависавший над правой бровью, взмок и вздыбился, словно репортер бежал три километра от бешеной собаки. Увидев Бет, он с трудом проложил себе путь сквозь галдящую толпу, обсуждавшую свежую партию тарталеток, выложенных Мэри на витрину, и плюхнулся на соседнее кресло рядом с леди Брайтли.

– Привет! – произнес он, буравя взглядом чашку Бет: он сам с удовольствием выпил бы чаю, но стоять в длинной очереди ему не улыбалось.

– Акулы сплываются на запах крови, – констатировала Бет.

При этих словах леди Брайтли очнулась от раздумий и потрясла головой:

– Страшно, страшно…

Олсен неприязненно дернул бровью. Во время учебы в Уиллоу-колледже он, любивший поспать, постоянно опаздывал на уроки, и ему все время аплодировали. С тех пор он ненавидел и аплодисменты, и школу, и леди Брайтли заодно, виновницу его громогласного позора.

– Ты слышала, конкурс хотели отменить, но в последний момент учредители нашли нового председателя – Джорджину Эксли. Знаешь такую? Открыла свою кулинарную школу в Нортгемптоне. Так что мероприятие состоится.

– Так и думала, – торжествующе заявила Бет, – с ума сойти. Хорошо, что Рафферти не отбросил коньки, а то вертелся бы сейчас в гробу.

– Почему? – Глаза Олсена вспыхнули огнем профессионального любопытства.

– Так он же терпеть не может Джорджину. И она его, кстати, тоже.

– У старины Рафферти вообще с кем-нибудь сложились отношения?

– Спроси что полегче, – рассмеялась Бет, – Джорджина устроила торжественный выпуск первых учеников и пригласила на него известных кулинаров. Рафферти никто не звал, но он, как ты понимаешь, явился. И устроил несчастным выпускникам свой экзамен, а в конце вечера в пух и прах раскритиковал их готовку.

Олсен выслушал историю с улыбкой на губах.

– Пока он не перессорится со всем населением Англии, он, похоже, не успокоится. Значит, школе Джорджины здорово досталось?

– Удивлена, что ты не слышал про эту очаровательную историю, – заметила Бет.

– Ты же знаешь, я фокусируюсь на местных новостях.

– Джорджина, к чести ее, пережила этот скандал с высоко поднятой головой и не стала опускать руки. Она дала интервью на телевидении и назвала Гленна… погоди, дай вспомнить… «завистливым некомпетентным бездарем».

– Да ты что? – Олсен даже рот приоткрыл от удивления. – И ей сошло это с рук?

Бет пожала плечами:

– Рафферти тогда еще не достиг своей сегодняшней популярности и, по-видимому, решил не связываться. Но отзывается он о Джорджине крайне резко.

– Как и о всех живых существах на этой планете, за исключением жены, – подхватил Олсен. Бет едва не открыла рот, чтобы сказать, насколько все нерадужно в семействе Рафферти, но вовремя сдержалась. Неизвестно еще, как Олсен распорядится этой информацией. В городе с репортером все боялись разговаривать. Флойд Олсен выпускал свою газету о жизни Уиллоу-Брук и постоянно находился в поисках новостей. А поскольку в городе не происходило ничего особенно примечательного, репортер бесцеремонно начал вторгаться в частную жизнь горожан, вынюхивая и публикуя все домыслы и сплетни. В конечном итоге при виде приближающегося Олсена в городе смолкали все разговоры. И только леди Брайтли могла привычно пробормотать: «Страшный… Страшный человек. Опаздывает. Аплодисменты!» Но это ни для кого новостью уже не было.

Флойд Олсен страдал на своей должности. В маленьком городке, где ничего не случается, быть репортером очень непросто. Он писал о погоде, об упавшем на площади фонаре, о том, что кто-то вырезал на дереве в парке инициалы. Внутри него пропадал журналист мирового класса, рожденный, чтобы освещать сенсации, но волею судьбы он был вынужден прозябать в Уиллоу-Брук, растрачивая свой талант на новости уровня «у миссис Блейк опять сбежало молоко». Иногда масштаб его таланта, не вмещавшийся в рамки скромной заметки, прорывался наружу, и читателя сметало потоком его красноречия, достойного первых полос столичных вечерок.

«Два инициала, вырезанные на коре самой старой плакучей ивы в Уиллоу-Брук, – что это: трогательная клятва в вечной любви или циничный вандализм? – вдохновенно писал он на страницах своего «Вестника». – Как мы знаем, вечная любовь встречается редко, а вот буквы, которые теперь красуются на коже любимого всеми горожанами дерева, будут “радовать” глаз многих поколений. Ева Спейд и Коннор Маккаферти давно расстанутся, разъедутся по разным сторонам света и забудут о своей неловкой подростковой любви, а жители Уиллоу-Брук будут вынуждены помнить о ней, ведь кривые буквы “Е.С. и К.М.” уже не сотрешь. Можем ли мы промолчать в данной ситуации? Можем ли со спокойной совестью сказать этим молодым людям: “Вы все сделали правильно, ведь важнее любви ничего нет”. Нет, не можем! Ведь уважение к будущим поколениям и забота о природе важнее всякой любви. Поэтому мы скажем Еве и Коннору: “Стыдитесь! Вы недостойны стать уважаемыми членами общества!” И даже если Коннору удастся преодолеть склонность к акне и поступить в Лондонскую школу экономики, а Ева перерастет любовь к разноцветным колготкам и воспитает в себе вкус и элегантность ее матери, мы все равно не сможем искренне радоваться их успехам. Ведь они изуродовали дерево. А это говорит о людях больше самых красивых слов». Когда эта публикация вышла в свет, Эммет вырезал ее, вставил в рамку и повесил над рабочим столом, чтобы истерически хохотать каждый раз, натыкаясь на нее взглядом.

Но ужасное происшествие с кулинарным критиком Гленном Рафферти заставило Олсена воспрять духом. Наконец-то он может осветить что-то действительно важное. О нападении на Рафферти прознали некоторые телеканалы, и даже Би-би-си коротко упомянули о происшествии. Олсену, как находящемуся в непосредственном месте событий, стали названивать коллеги из других графств. Он был окрылен и отвечал небрежно – «все напишу, и обо всем узнает[11]е». В своих мечтах он видел себя прославившимся. «Господи, – говорил репортер сам себе наедине, – если бы этого нападения не было, его стоило бы организовать самому!» Конечно, Олсен понимал, что на конкурс пожалуют конкуренты из других изданий, но он был местным, знал каждую собаку и имел явное преимущество перед всеми. Он никого не боялся! Газета шла нарасхват. Жители хотели знать, как продвигается расследование, какие подробности вскрываются по мере расследования, в конце концов, выживет ли Рафферти, или город обзаведется еще одной симпатичной вдовушкой?

Олсен носился по городу, словно ему подожгли пятки, и совал свой нос во все подряд. Он надоел даже констеблю Эбботу, который понадеялся, что тот героически опишет его борьбу с преступностью и поддержит его в обличении коварной Мэри Даннинг. Вместо этого Олсен постоянно спрашивал о проводимых мероприятиях и возможных подозреваемых помимо Мэри, а других подозреваемых у Эббота не было.

Олсен, в попытке удержать внимание читателя, принялся сам строить догадки и публиковать их в рубрике «Журналистское расследование»:

«Рафферти назвал сына Рудольфа Питерса “долбаным ушлепком”, когда мальчик задел критика локтем, пробегая по улице. Могла ли отцовская ярость стать роковой причиной нападения?»

«Гленн Рафферти обозвал Гертруду Олафлин набитой дурой за предложение собрать средства для нуждающихся семей графства. Бывает ли благотворительность с кулаками?»

Конечно, Олсен отдавал себе отчет в том, что его домыслы ничего не стоят. Говоря по совести, имейся в Уиллоу-Брук хоть один адвокат не по разводам и наследству, жители, упомянутые в его статье, погребли бы несчастного репортера под горой исков. Но пока ему удавалось печатать свои фантазии без последствий, а горожане раскупали его газетенку как тарталетки Мэри, каждый раз открывая газету со страхом и ожидая увидеть на ее страницах свое имя. Но настоящей журналистикой это и не пахло – Олсену нужна была настоящая сенсация. И, похоже, история с Джорджиной Эксли была в этом отношении весьма перспективной.

– Ты размышляешь, можно ли пристукнуть кулинарного критика, чтобы занять место главного судьи на кулинарном конкурсе? – спросила Бет, угадав мысли репортера.

– А ты думаешь, это возможно? – спросил Олсен.

– Это в любом случае реальнее, чем нападение за отказ от пожертвований, – рассмеялась Бет. Она не думала, что Джорджина Эксли решилась на покушение ради возможности судить провинциальных кулинаров, но ей хотелось, чтобы Олсен уцепился за эту мысль и вдолбил ее Эбботу. Может, тот наконец отстанет от Мэри?

– Не нарывайся, Армстронг! – шутливо пригрозил Олсен. – А то напишу, что ты решила пристукнуть Рафферти из-за неразделенной любви.

Бет подняла руки, словно показывая, что сдается:

– И кто тебе поверит, Флойд? Ты слышал про такое слово, как «доказательство»?

– Наша благодарная публика поверит, – Олсен широким жестом обвел руками зал, – сейчас же никто не сомневается, что старину Рафферти хотела кокнуть Мэри Даннинг. А ведь констебль всего лишь ляпнул это, не подумав. И никакая презумпция невиновности не работает. Мы тут не в суде, и люди верят слухам, а не доказательствам. Слухи могут погубить человека просто так.

– И ты этим восхищаешься? – ужаснулась Бет.

– Я этим просто пользуюсь.

– Когда-нибудь, помяни мое слово, найдется добрый человек, который обратится к адвокату, и тебя обвинят в клевете.

Олсен улыбнулся и отодвинулся брезгливо от леди Брайтли, которая опять начала качать головой и приговаривать: «Страшно».

– Будем надеяться, если это и случится, то не скоро. Не забудь занести гороскоп на следующую неделю, – спохватился он. Бет тут же выудила из сумки сложенный вдвое листок:

– Все уже тут.

Олсен усмехнулся:

– Опять напророчила Тельцам какую-нибудь гадость? Когда-нибудь Фелиция узнает, и сидеть мы с тобой будем вдвоем.

Бет махнула рукой и помогла леди Брайтли отпить из чашки.

– Зачем ты ее все время таскаешь по людям? – скривился Олсен. – Сидела бы дома и не смущала честную публику.

– Дома скучно. И ей, и мне, – заявила Бет. – А ты просто вредный индюк. Леди Брайтли, а Флойд Олсен опоздал на урок!

Леди отвлеклась от своего какао и принялась аплодировать своими сухими маленькими ручками.

– Змея, – раскраснелся Олсен. – Лучше скажи мне вот что. Особняк старой карги стоит прямо напротив дома Рафферти. Она могла что-то видеть? Или ты?

– Я спала и ничего не слышала, окна моей комнаты с другой стороны и выходят в сад, – ответила Бет. – А леди Брайтли спит как сурок. В то утро я услышала звук полицейской сирены, поэтому и подскочила ни свет ни заря.

– И старуха спала?

– Наверное. Я выбежала на улицу, а потом увидела, что она тоже проснулась и торчит в окне, и вернулась ее успокоить. Но она только проснулась, ее просто напугал шум на улице. К тому же, будь она свидетелем, от нее было бы мало толку, сам понимаешь.

Олсен вынужден был согласиться. Леди Брайтли редко говорила связно.

– Страшно? – язвительно спросил он у старушки. Бет сердито хлопнула его по руке.

– Болван! – буркнула леди Брайтли на редкость осознанно.

У Мэри не было ни минутки отдыха. Она устала, запыхалась и готова была просто лечь на пол и не двигаться. Эммет тоже выдохся, но попросить перерыв ему мешало чувство собственного достоинства. Только Кейт и Эми, казалось, вообще не чувствовали усталости. Они успевали повсюду и даже были в состоянии мило улыбаться гостям.

– А помнишь, когда я мечтала о таком ажиотаже пару лет назад? – спросила Мэри, раскатывая тесто на новую порцию тарталеток.

– Помню, – усмехнулся Эммет.

– Можешь вернуться в прошлое и дать мне подзатыльник.

Эммет засмеялся.

– Мировая слава – она такая.

– Не хочу никакой мировой славы. Хочу тихо печь свои пироги. Почему это случилось со мной?

– Да ты шутишь, что ли? Сейчас столько денег заработаешь, что на два отпуска хватит. Куда ты там хотела? На Гавайи? А если конкурс выиграешь, так вообще сеть откроешь.

– Я передумала, – простонала Мэри, – к черту Гавайи.

– Мэри! – В кухню заглянула Эми. – Там пришел какой-то джентльмен. Очень хочет с тобой поговорить.

Мэри оторвалась от теста.

– Кто там?

– Я не знаю его. Ты выйдешь? Что ему сказать?

– Да. – Мэри вытерла руки о фартук. – Закончи с тестом.

– У нас заканчивается ежевичный джем! – крикнула Эми вдогонку.

В зале пекарни по-прежнему было многолюдно. Мэри заметила семейство Грейди в полном составе, на этот раз без няни, и Фелицию, которая покупала безе с лимонным кремом. А перед стойкой стоял невысокий сухонький человечек в коричневом костюме. При виде Мэри он чрезвычайно оживился.

– Очень! Очень приятно! – раскудахтался он. – Мэри Даннинг!

– Добрый день! Чем могу помочь? – Мужчина был ей незнаком.

– Я Лестер Финли. Я приехал лично вас поблагодарить!

Лестер Финли плохо спал по ночам. Каждый раз, когда он засыпал, ему снился его ресторан со скромным названием «У леса» и довольные посетители, которые заказывали его фирменные блюда: жаркое из барашка и индейку с клюквенным соусом. Смех, музыка и звон тарелок сопровождали каждый вечер, но потом в двери входил Гленн Рафферти и объявлял, что ресторан закрыт именем здравого смысла, а сам Лестер арестован за уничтожение Рождества. И несчастный ресторатор просыпался с криком ужаса, пугая жену. Уже год Финли вынашивал планы мести. Произошедшее сильно сказалось на его здоровье. Он осунулся, похудел, побледнел.

– Не могу понять, – жаловался он жене, – как всего одна статья от этого мерзкого критикана способна уничтожить репутацию ресторана? Ведь гости всегда были довольны. Очередь за моим барашком стояла на улице. Но стоило только всемирному знатоку Гленну Рафферти раскрыть свой рот и назвать его «переоцененным», как все тут же решили, что мой барашек – дерьмо. Вот скажи, Салли, – приставал он к жене, – разве у людей нет своей головы на плечах, нет своего мнения?

Салли закатывала глаза и прикладывалась к очередной порции бренди – муж уже в сотый раз задавал ей этот вопрос. У нее не было ответа.

Финли отправился к адвокату. Он хотел восстановить репутацию через суд и нашел в Саммерлейке бюро «Модески и партнеры». Адвокат Том Модески был похож на жирного кота и еле помещался в кресле. Его контора пропахла яичными сэндвичами, а секретарша варила на редкость пакостный кофе. Финли почти брезгливо уселся в предложенное ему кресло и изложил суть дела. Надежду ему давало то, что Модески явно любил поесть и частенько приходил в ресторан в те времена, когда Рафферти еще и не помышлял о том, чтобы его уничтожить. Модески согласился вести его дело, но сразу предупредил, что судиться с Рафферти – дело бесполезное. Он не проиграл ни одного суда.

– А с ним судились? – беспомощно спросил Финли.

– Да тыщу раз! – расхохотался адвокат, заколыхав всеми своими подбородками. – Но все проигрывали. И вряд ли на этот раз будет по-другому.

Он был прав. Суд не нашел вины Рафферти в том, что поток клиентов в ресторан Финли иссяк.

– Человек имеет право на свое суждение, – резюмировал судья, – он не виноват, что остальные люди к нему прислушиваются. Если ваша репутация пострадала, значит, его доводы были убедительны.

Финли не сдержался:

– Вы тоже часто заходили ко мне в ресторан, господин судья. И неоднократно заказывали барашка. Так какие доводы Рафферти вас убедили?

Судья покраснел, поняв, что местные журналисты, освещавшие процесс, ловят каждое слово, и, откашлявшись, негромко произнес:

– Барашек был… суховат…

Позже, в конторе, адвокат, налив ему утешительного виски, объяснял:

– Понимаешь, дружище, Рафферти собаку съел на этих процессах. Он прекрасно знает, как писать свои гнусные статейки так, чтобы суд ничего не мог ему предъявить. Я же говорил, что дело провальное.

– Он держался так надменно! – стонал Финли.

– Это упырь обожает, когда на него подают в суд. Любой процесс только прибавляет ему популярности. О нем сразу пишут в прессе, даже за пределами графства.

– Кто дал ему право издеваться над людьми?

– Да сами люди и дали. – Том Модески посерьезнел и уставился на Финли с видом мудреца, постигшего жизнь. – Люди сами возводят на пьедестал всякую нечисть, а потом прислушиваются к ее мнению. Рафферти не виноват в том, что он стал таким, каким его сделали люди.

– Так неужели на него совсем не найти управу?

– Нет. Думаю, остается ждать, что он перейдет дорогу кому-то более влиятельному. Или разозлит кого-нибудь настолько, что его просто кокнут.

Финли посмеялся, но глубоко в душе пожелал, чтобы это случилось как можно скорее. Он мечтал о мести.

Появление Лестера Финли в «Сладких грезах» выбило Мэри из колеи. Тем более что бывший ресторатор был определенно пьян – от него за версту несло спиртным.

– Мистер Финли, – неуверенно произнесла она, – за что вы хотите меня поблагодарить?

– О, есть за что! Есть за что! – ресторатор вдруг перегнулся через прилавок и обнял Мэри.

Та с ужасом поняла, что выходка Финли привлекла внимание всех в пекарне.

– Говорите тише, пожалуйста!

– Не могу, простите. Я должен отблагодарить вас так, чтобы слышали все! Вы – защитница всех угнетенных. Спасибо, что вам хватило духу! Мне не хватило, а вам хватило.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. – Мэри густо покраснела, понимая, что находится под прицелом множества взглядов. В пекарне стихли все голоса. Гости молча наблюдали за сценой.

– Вам хватило духу его пристукнуть! Я слышал, что не до конца, но, клянусь богом, и это неплохо!

– Идиот, – тихонько простонала Бет. Она поднялась из-за стола и начала протискиваться к Мэри. Из кухни выбежал Эммет, привлеченный шумом. Он был весь в сахарной пудре, а на губах виднелись следы ежевичного джема.

– Что тут происходит?

– Здесь происходит торжество справедливости! – Финли качнулся и едва не опрокинул ведерко с леденцами.

– Эммет, уведи его в кухню, – прошипела Бет.

– Дружище, проходи, поговорим, – воскликнул Эммет и потянул Финли за ворот его пиджака. Но Финли было не так легко сбить с толку.

– Нет, давайте праздновать! – орал он и лез к Мэри целоваться. Эммет при виде этих попыток едва не набросился на беднягу, но Бет успела его перехватить.

– Ты сделаешь только хуже, – прошептала она Эммету, – надо срочно его спрятать, пока он не убедил всех вокруг, что это Мэри напала на Рафферти.

Но было поздно. Мэри заметила среди наблюдающих репортера Олсена, который уже достал свой диктофон. Он подошел поближе, чтобы лучше видеть разыгравшуюся сцену.

– Так-так! – с восторгом произнес он, подмигивая Бет. – Это читателям точно понравится.

Лестер Финли утверждает, что это Мэри Даннинг напала на кулинарного критика Гленна Рафферти. Сенсация.

– Да брось, он в стельку пьян, – притворно рассмеялась Бет. – Ты же не будешь писать эту бездоказательную ересь?

– Доказательства – это по части полиции, моя дорогая, – ответил Олсен. – А по моей части – сенсации.

– Тебе просто не о чем писать, твои домыслы ничего не стоят.

– Зато теперь не надо ничего выдумывать, Бетти, – Олсен был счастлив. – Какая удача, что я так вовремя заскочил в пекарню. Сразу две новости: Джорджина Эксли и Лестер Финли. Что за чудный день!

– Ты настоящий стервятник, – разозлилась Бет. – Ты же знаешь, что это навредит Мэри.

– О, дорогая, чего ты так распереживалась? – иронично пропел Олсен. – Ты же сама говорила, мою газетенку никто не читает.

– И повторю это снова!

Кутерьма в пекарне достигла пика. Финли вцепился в Мэри мертвой хваткой, Эммет пытался его оттащить. Кейт и Эми успокаивали гостей, а посетители наблюдали за происходящим во все глаза. Как вдруг посреди этого балагана раздался фирменный, неповторимый и все еще очень сильный и громкий голос леди Брайтли:

– Убийца! Коричневый убийца!

Суета в пекарне мгновенно стихла, все взгляды устремились в ее сторону. Старая леди тыкала указательным пальцем в Финли, которого Эммет держал за воротник, и повторяла как заведенная:

– Коричневый! Коричневый! Убил! Убил! Страшно, страшно!

Бет бросилась к ней.

– Леди Брайтли, успокойтесь. Тише!

– Убийца! Страшно, – повторила старушка.

– Тсс, спокойно, моя хорошая, спокойно, – Бет поймала себя на мысли, что успокаивает леди Брайтли, как собаку на приеме ветеринара, но она хорошо знала свою подопечную. Та и впрямь начала возмущаться чуть тише и испуганно поглядывала на Бет.

– А ты говорила, она ничего не видела, – воскликнул Олсен, как по волшебству оказавшийся рядом с их столиком.

– Видела-видела. Страшно-страшно, – забормотала леди Брайтли.

– Ничего она не видела, Олсен, не будь придурком. – Бет попыталась оттеснить Олсена от столика, но безуспешно. Рука с вездесущим диктофоном метнулась к перекошенному лицу леди Брайтли.

– Внимаю вам, моя прекрасная леди! Думаю, и констеблю будут весьма интересны ваши слова.

Леди Брайтли покосилась на репортера и плюнула на диктофон. Бет расхохоталась. Но ничто, похоже, уже не могло омрачить настроения Олсена.

– Благодарю вас за очень ценное замечание! – он галантно поклонился старушке, после чего выскользнул из пекарни.

– Ну, может, хоть от Мэри отвяжется, – проговорила Бет.

Мэри между тем стояла за стойкой в полном смятении и не знала, что думать. Свидетельницей леди Брайтли была сомнительной, но она так убедительно кричала: «Убийца!», что невольно можно было задуматься о причинах, побудивших ее на такое выступление.

– Я не нападал на Рафферти, – прошептал Лестер Финли, потому что после ухода Олсена он снова очутился в центре внимания гостей пекарни. Весь его пыл угас, он беспомощно озирался по сторонам. Эммет отвел его в кухню, где Кейт заварила для несчастного чай и предложила тарталетку.

– Я только хотел поблагодарить, – твердил он, – приехал, чтобы поблагодарить.

– Мэри не нападала на Рафферти! – рявкнул, не выдержав, Эммет. – Как тебе это в голову взбрело?

– Но, может, это Финли напал на Рафферти? – шепнула Бет на ухо Мэри. – А сюда приехал специально, чтобы отвести от себя подозрения?

Мэри с сомнением посмотрела на Финли. Он не казался ей человеком, способным на нападение. Говоря откровенно, он не был похож даже на человека, который способен спланировать его.

– Не думаю, что свидетельству леди Брайтли можно доверять, – сказала она Бет, – мало ли что могло ей привидеться.

– Я с тобой согласна. Но моя старушка редко говорит осознанные вещи и, кроме слова «страшно», обычно ничего другого не произносит. А тут вдруг откопала в своей голове «убийцу». Подозрительно. В детективах люди, которых никто не принимает всерьез, обычно всегда оказываются правы!

Мэри на секунду задумалась, и от Бет не укрылось, как некая тревожная мысль пронеслась в голове подруги.

– Что такое?

– Ничего особенного. Ерунда.

– Колись.

– Я просто вспомнила, что вчера на Агнес тоже был коричневый костюм.

Глава 5

Маффин, приоткрыв один глаз, наблюдал, как хозяйка возится на кухне. Он развалился у окна среди горшков ароматной зелени и, выглядывая из-за утки-конфетницы, следил за кропотливым процессом приготовления хлебного пудинга. Мэри аккуратно выкладывала в форму кусочки хлеба со сливочным маслом, пересыпая слои спелыми ягодами и изюмом.

Она взялась за готовку, пытаясь отвлечься: утром мальчишка-почтальон принес очередной выпуск «Вестника Уиллоу-Брук», где Мэри с ужасом прочла описание вчерашней кутерьмы в «Сладких грезах». Олсен был верен себе и в попытке создать сенсацию не жалел ни чужих, ни своих.

«Посетители пекарни “Сладкие грезы” минувшим днем стали свидетелями отвратительной сцены, разыгравшейся между владелицей заведения, Мэри Даннинг, и бывшим ресторатором из Саммерлейка Лестером Финли. Мужчина, который находился в состоянии алкогольного опьянения, во всеуслышание заявил, что приехал лично поблагодарить Даннинг за попытку покушения на кулинарного критика Гленна Рафферти. Даннинг всем своим видом отрицала свою причастность – похоже, разоблачение от Финли стало для нее полной неожиданностью. Однако пикантности этой ситуации добавило участие нового неожиданного свидетеля. Многоуважаемая леди Брайтли, бывшая владелица Уиллоу-колледжа, отошедшая от дел, обвинила Лестера Финли в покушении на критика. “Коричневый убийца”, – прогремело в зале пекарни, и каждый, кто в этот момент присутствовал здесь, видел, какое действие произвели слова достопочтенной леди на предполагаемого преступника.

Напомним нашим читателям, что леди Брайтли уже несколько лет находится не в себе, и относиться серьезно к ее словам полиция не может. Однако, как известно, коттедж леди Брайтли, где она проживает под присмотром сиделки Элизабет Армстронг, старой девы и несостоявшейся писательницы, находится аккурат напротив дома Рафферти. Могла ли полусумасшедшая престарелая женщина что-то видеть? Скажем – определенно могла. По свидетельству той же Бет Армстронг, когда она выскочила на улицу, привлеченная шумом, то заметила леди Брайтли, которая тоже стояла у окна и наблюдала за работой полицейских. Сколько она могла там простоять, одному богу известно. Но факт остается фактом – леди Брайтли могла видеть покушавшегося на жизнь Гленна Рафферти. Только вот как интерпретировать ее слова и стоит ли привлекать умственно-отсталого человека к расследованию? Адресуем этот вопрос констеблю.

А в следующем номере, дорогие читатели, мы с вами обсудим еще одну интересную кандидатуру на роль преступника. Джорджина Эксли, главный судья конкурса “Кондитер Уиллоу-Брук”, сменившая на этом посту Гленна Рафферти, – могла ли она попытаться убрать прославленного критика с дороги, чтобы занять это почетное место? Читайте эксклюзивно в “Вестнике Уиллоу-Брук”».

Как только Мэри закончила чтение ужасного творения Флойда Олсена, как в дверь замолотили.

– Старая дева и несостоявшаяся писательница?! – прокричала Бет с порога, не здороваясь.

Мэри молча посторонилась, пропуская разгневанную фурию в свою гостиную.

– Я его закопаю. Клянусь всеми святыми! Какой негодяй, какой чертов упырь! А как он назвал старую леди? Ее сын с утра уже обрывает телефон редакции, а этот подонок даже не думает брать трубку. Наверняка заперся у себя дома и ждет, когда все уладится. – Бет кинулась в кресло. Маффин еле успел вовремя с него спрыгнуть, чтобы не быть раздавленным яростной толстушкой.

– А ты почему такая спокойная? Он же и тебя обвинил бог знает в чем!

Мэри протянула подруге чашку свежезаваренного чая.

– Я от него ничего другого и не ожидала. Весь город знает, какой он балабол. Олсен и про других жителей писал гадости. Забудется.

– Не знаю, откуда в тебе столько ангельского терпения. Я на твоем месте больше не продала бы этому репортеришке ни одной тарталетки. Каков нахал! Бедная леди Брайтли! – Они обе смущенно прыснули, вспомнив, как проехался Олсен по подопечной Бет.

– На этот раз, я думаю, ему не поздоровится. Один из друзей сыночка Брайтли адвокат. Джонатан уже едет к нему. Если будет иск, тебе стоит присоединиться. Тебе и, похоже, всему городу.

Они обе снова рассмеялись.

Но, когда Бет, поворчав, ушла, Мэри погрустнела. Статья расстроила ее и заставила задуматься о том, как весь этот скандал скажется на конкурсе. А вдруг ее, как подозреваемую, просто не допустят к участию?

Чтобы успокоиться и взять себя в руки, она затеяла возню с пудингом. Запахи ягод, свежих сливок и мускатного ореха дарили ощущение уюта и умиротворения. За окном пошел шумный летний дождь, и Маффин уселся мордой к окну, чтобы наблюдать, как капли бьют по головкам садовых роз, отчего они будто танцуют и кланяются невидимому зрителю.

Весь день неприятное чувство преследовало Мэри. Что-то подсказывало ей, что она знает разгадку, но интерпретировать сигналы, которые ей посылала интуиция, не могла. А может, она и правда напала на Рафферти? Вдруг у нее потеря памяти? Нет, она точно помнила, как мучительно пыталась перед сном той роковой ночью осилить хотя бы пару страниц злополучного тома рассказов колониальных писателей. Они, похоже, не ставили своей целью понравиться читателям и быстро утомили Мэри, которая, не желая капитулировать перед интеллектуальными выскочками, еще полчаса просидела над книгой, прежде чем ее закрыть. Потом она выключила прикроватную лампу и легла спать с ощущением, что пробежала марафон. И если она не ходит во сне и не страдает избирательной амнезией, ночь она провела в своей постели.

Чувство тревоги нарастало и к вечеру совершенно вывело Мэри из себя.

– Ну и что же мне делать? – жалобно спросила она у Маффина, который ходил по комнате с озабоченным видом. Он только что поел и теперь ему предстояло выбрать удобное место, где можно было в тишине и спокойствии переварить свой обед. Услышав Мэри, он как будто передумал. Сделав еще один круг по комнате, вышел в холл и уселся перед входной дверью, громко мяукнув.

– Что тебе? – встревожилась Мэри, поскольку Маффин никогда не мяукал просто так. Ее кот был преисполнен собственного достоинства до краев, и если издавал какие-то звуки, они обычно обозначали что-то конкретное.

Маффин повторно мяукнул и, встав на задние лапы, передними уперся в дверь.

– Гулять хочешь? – догадалась Мэри. Маффин не был большим любителем прогулок, но изредка выбирался на улицу в сопровождении хозяйки. Мэри даже купила ему специальную шлейку. Наверное, временами ему хотелось вспомнить свою былую бродячую жизнь, которую он вел, будучи котенком.

Сегодня после дождя не очень-то хотелось выходить из дома, но, если Маффин просился гулять, он мяукал до тех пор, пока не получал желаемое. Противиться ему было бесполезно.

– Похоже, я и правда слишком балую тебя, – пробормотала Мэри, припомнив претензии бывшего мужа.

Она оделась, накинула на плечи дождевик, сунула в карман фонарик и прицепила коту шлейку.

– Вернемся, придется тебя отмывать, – посетовала Мэри. – И раз уж ты вытащил меня на улицу, пройдемся-ка с тобой до дома мистера Рафферти. Ты же не против, негодник?

Маффин, казалось, был совершенно не против. Во всяком случае, он больше не издал ни звука.

Мэри вышла на улицу с котом по дмышкой и зашагала в сторону Далтон-стрит. Редкие прохожие, попадавшиеся ей в столь поздний час, приветствовали ее и так и норовили погладить питомца. Тот сидел на руках у хозяйки с видом оскорбленной невинности. В конце концов, он не какая-то уличная псина, которую можно гладить кому вздумается!

Далтон-стрит находилась в трех улицах восточнее ее дома. Дома здесь были богатые, большие, а сама улица широкой и отлично освещенной. Дойдя до нее, Мэри поняла, что, найдись в тот неурочный час хоть один свидетель, он точно рассмотрел бы нападавшего в свете ярких фонарей. Когда-то Бет, только начав работать с леди Брайтли, жаловалась, что, когда она ночует с подопечной в одной комнате, яркое уличное освещение не дает ей спать, и потому выпросила у Джонатана Брайтли разрешение спать в комнате, выходившей окнами в сад.

Дом Рафферти находился в начале улицы у развилки, где Далтон-стрит убегала в одну сторону, а соседняя с ней Мейн-стрит – в другую. Коттедж, доставшийся злополучному критику от отца, был, пожалуй, самым красивым на улице. Даже особняк леди Брайтли, стоявший напротив и превосходивший его размером и величественностью, смотрелся бедным родственником по сравнению с обиталищем Рафферти. Каменный, двухэтажный, с черепичной крышей и большими окнами, дом критика был олицетворением респектабельной глубинки. Стены фасада были увиты плющом, а вокруг коттеджа вилась аккуратной лентой кованая изгородь. Над входной дверью горел багряный фонарик, озаряя все вокруг мертвенно-красным светом. Когда Рафферти только повесил его над своей дверью, в городе посмеивались тихонько над этим эпатажным и почти провокационным дизайнерским решением. Шуточки на тему «квартала красных фонарей» кочевали из гостиной в гостиную, пока сами собой внезапно не утихли. Дело в том, что дому Рафферти удивительно шел этот смелый фонарик, который странным образом придавал ему уюта и какого-то волшебного настроения в темных и сырых сумерках Уиллоу-Брук. Вскоре после того, как фонарь перестал быть предметом соседских пересудов, дом Рафферти появился в одном из крупных архитектурных журналов.

Оказалось, один из редакторов издания проездом оказался в Уиллоу-Брук и, очарованный местными видами, остался на выходные. Прогуливаясь как-то вечером по улицам городка, он пришел в совершенный восторг при виде озаренного красным сиянием дома критика, и спустя месяц коттедж Рафферти украсил пятую полосу журнала. Мэри до сих пор помнила, как Пол, в то время еще бывший ее мужем, целых три дня злился и на чем свет стоит чихвостил редактора, который, по его словам, опубликовал на страницах элитного издания полнейшую безвкусицу. На самом деле Мэри понимала, что Пол просто завидовал, но ему бы никогда не хватило духу признаться в этом. Ведь ему, профессиональному архитектору, не удалось осуществить то, что удалось непрофессионалу Рафферти. «Этому сукину сыну просто везде и во всем везет!» – кричал Пол, небрежно размахивая журналом.

В статье дом Рафферти назывался ни много ни мало символом старой доброй Англии, нерушимым, вечным и чуждым разрушительным веяниям моды. Зубочистка после этой публикации долго ходила, задрав нос, уверяя всех, что именно она купила красный фонарик на старом индийском рынке во время отпуска.

Подойдя ближе, Мэри заметила свет в одном из окон на втором этаже. Выходит, Агнес дома. Почему-то ей казалось, что жена Рафферти воспользуется отсутствием мужа и проведет это время в доме Пола. Тонкий как нож силуэт Зубочистки вдруг заметался у самого окна. Костлявая рука распахнула одно из окон, несмотря на сеющийся дождь. Край легкой занавески тут же легким ветром выдуло наружу.

– Я не знаю, что делать! – расслышала Мэри. Агнес отошла от окна, и ее голос стал неразборчивым. Мэри помедлила на дороге, а потом спустила Маффина на землю и ослабила натяжение шлейки. Если ее застукают, можно будет сослаться на то, что кот убежал на территорию Рафферти и ей пришлось зайти в калитку, чтобы его поймать.

Сердце Мэри колотилось как бешеное. От волнения на лбу выступил пот. «Возьми себя в руки!» – велела она себе и, собрав всю волю в кулак, шагнула к коттеджу семейства Рафферти.

Мокрая от дождя дорожка блестела малиновыми оттенками в свете фонаря. Маффин брезгливо переступал, следуя за хозяйкой, которая, едва не поскользнувшись на влажном каменистом покрытии, сошла на газон и прокралась мимо стоящей под чубушником скамейки к окнам. Здесь разговор между Агнес и ее неизвестным собеседником стал чуть слышнее.

– Вы не понимаете, – взволнованно говорила жена Рафферти, – меня это вообще не интересует… – Она сделала паузу, и Мэри услышала, как Агнес сделала глоток. – Я не хочу говорить о деньгах, но вынуждена это делать. Просто хочу знать, сколько я получу в случае, если решусь на этот шаг.

Миссис Рафферти долго слушала ответ собеседника, периодически глотая какой-то напиток (судя по неровному голосу, алкогольный). Мэри в это время, стоя под окном вместе с Маффином, пыталась понять, о чем может идти речь. На какой шаг хотела решиться жена критика? Может, ей не удалось покушение и она задумала закончить начатое? В этом случае она пыталась выяснить, какое состояние ей достанется в наследство. Было похоже, что Агнес все-таки замешана в нападении. Пока эта версия представлялась Мэри самой реалистичной. Связь с Полом, якобы отсутствие ее в доме в ночь покушения и, совершенно очевидно, мотив. Из-за Пола или нет, но Зубочистка явно пыталась избавиться от мужа.

– Сколько денег? – Агнес наконец прервала молчание. – Просто скажите, я это переживу… господи, ну не тяните же, Форрестер.

Мэри затаила дыхание, стараясь не пропустить ни слова.

– Нисколько? Что значит – нисколько? – вскричала миссис Рафферти, чей голос вдруг стал глухим и напряженным. – Погодите, Форрестер, меня тошнит.

Мэри невольно сморщила нос, услышав звуки рвоты и отплевывания Агнес. До чего же все-таки нервная особа!

Она приготовилась слушать дальше, но в этот момент Маффин вспрыгнул на деревянную скамейку, задев при этом стоящий рядом декоративный керамический вазон в виде древнегреческой амфоры. Вазон с грохотом раскололся, осколки утонули в высыпавшейся земле. Куст лаванды драматично разметался по камням. Мэри похолодела и вжалась в стену.

– Погодите, мистер Форрестер, – послышался взволнованный голос Агнес, – у меня что-то происходит во дворе.

Мэри едва успела отскочить за угол и прижаться к входной двери.

– Маффин! – прошипела она одними губами. Кот, испуганный содеянным, шмыгнул в кусты и притаился среди мокрых листьев.

– Похоже, кто-то у меня во дворе… Нет, я не вижу никого. Может, вазу опрокинуло ветром. Полицию? Пожалуй…

Мэри внутренне простонала. Надо выбираться отсюда. Если констебль Эббот застукает ее у дома Рафферти, то точно решит, что она причастна к нападению на критика. Надо выманить Маффина из-под куста и уносить ноги, но Мэри не спешила выйти из-под козырька над входной дверью, опасаясь, что Агнес смотрит из окна и увидит ее перед домом. Позвать кота она не могла по той же причине. Тот сидел в кустах, напряженно выглядывая меж листьев. В сумраке влажно блестели два янтарных глаза.

В следующую секунду у злополучной взломщицы упало сердце. Она услышала, как Агнес дрожащим от волнения голосом говорит в трубку:

– Констебль Эббот? Это Агнес Рафферти. Мне кажется, у меня кто-то ходит около дома, вы не могли бы подъехать? Я боюсь выйти из дома.

Этого только не хватало.

– Маффин, – одними губами прошипела Мэри. Кот не двинулся с места.

– Мне никого не видно, но кто-то разбил вазон с лавандой у скамейки. Грохот был страшный… Хорошо, спасибо, я жду… спасибо…

Ну вот, сейчас сюда приедет Эббот и, застав ее у дома Рафферти, окончательно убедится в своих подозрениях. Хлопнула створка окна в спальне. Мэри осторожно выглянула из-за угла. Это шанс! Агнес погасила свет в спальне – наверное, она хотела спуститься на первый этаж и либо подождать констебля внизу, либо набраться смелости и выйти на улицу.

Мэри в два прыжка оказалась у скамейки и попыталась выманить Маффина из-под куста.

– Иди сюда! Ко мне, Маффин! Иди сюда, паршивец!

Но кот, похоже, был слишком напуган разбившимся цветочным горшком, и вылезать на свет божий не спешил.

Мэри попыталась обойти куст, чтобы попробовать вытолкнуть Маффина с обратной стороны, но в суете и темноте натолкнулась все на ту же скамейку и, взвыв от боли, рухнула вместе с ней на газон.

– Черт! Святые угодники!

На миг перед глазами Мэри заплясали звезды. Она лежала на траве, раскинув руки и пытаясь прийти в себя. Голова кружилась. Мэри тяжело села на газоне, чувствуя себя куклой, которую непослушный малыш скинул на пол. Деревянная скамейка валялась рядом вверх ножками. Один из тяжелых подлокотников от падения отвалился и отлетел к каменной дорожке. Надо срочно поставить скамейку на место и убираться. Придется вернуться за Маффином позже. А может, он сам выбежит из укрытия, увидев, что она уходит? Мэри на четвереньках подползла к подлокотнику, схватила его и осмотрела на предмет повреждений.

«Что это?» – подумала Мэри.

В неверном красном свете она увидела, что подлокотник с обратной стороны чем-то испачкан. Решив, что это земля из-под цветов, Мэри постучала деревяшкой о камень, чтобы стряхнуть ее. Но следы остались на месте. Приглядевшись, она поняла, что это пятна, причем давно застывшие. Краска? Мэри поднялась и, покряхтев, с трудом подняла раскорячившуюся посреди двора скамейку. Опасность придала ей сил. Отряхнув коленки и оправившись, Мэри оглянулась на окна дома. Агнес не было видно, но она могла появиться в любой момент. Мэри приладила обратно отлетевший подлокотник – винты на удивление легко легли в пазы, и попыталась найти глазами кота.

– Кис-кис-кис!

Маффин наконец высунул нос из кустов и осторожно вылез наружу. Мэри подхватила его на руки и, оглядываясь, побежала по дорожке к улице. Но, почти достигнув цели, остановилась. Что-то не давало ей покоя. Пятна. Надо вернуться и осмотреть их. Мэри нахмурилась. В любой момент ее обнаружат на территории дома Рафферти, и констебль наверняка сочтет это как минимум незаконным вторжением на частную собственность – или как там это называется? Мэри взялась за кованую дверцу ограды. Маффин на руках завозился и попытался спрыгнуть.

– Сиди спокойно, негодник.

Мэри снова оглянулась. Черт! Она же не сможет спать, если не убедится. Ну вот откуда в ней это упрямство?

Решившись, Мэри поставила кота на дорожку и рванула обратно, на ходу вытаскивая из кармана дождевика фонарик. В спальне Агнес снова зажегся свет. Не обращая на это внимания, Мэри вынула злосчастный подлокотник, перевернула и подсветила интересующие ее пятна. Три пятна, одно из них слегка смазанное, были отчетливо буро-красного цвета. Мэри не сомневалась, что нашла орудие покушения.

Получается, нападавший ударил Рафферти этим подлокотником, выломанным из скамейки, а потом как ни в чем не бывало приделал его обратно.

И экспертам в голову не пришло его осмотреть. Скамейку, наверное, осмотрели, а разбирать мебель на части, естественно, не стали. Даже в голову не пришло.

«Хитро! – подумала Мэри. – Очень хитро, господин преступник!» Она поймала себя на мысли, что почти восхищена злоумышленником. Как там говорил Эммет? Может, случайно? Все это совсем не походило на случайность. Скорее на спланированное преступление, которое преступник по какой-то причине не довел до конца.

Только что со всем этим теперь делать? Куда деть этот чертов подлокотник? Мэри уставилась на деревяшку в своей руке, а потом медленно вложила ее обратно в паз.

– А ну, стойте, где стоите! – раздалось вдруг как гром среди ясного неба. Голос констебля Эббота сложно было не узнать. Мэри так увлеклась осмотром внезапно обнаруженной улики, что почти забыла о нем.

Констебль Эббот считал себя терпеливым человеком – это раз. Компетентным – это два. И любящим свою профессию – это три. Но в этот вечер он почти потерял веру во все свои положительные качества.

Мэттью Эббот как раз сел ужинать после утомительно долгого дня, проведенного в крайне нервозной обстановке. Покушение на Рафферти вызвало определенный резонанс, и начальство требовало от Эббота результатов, а Эбботу пока нечем было похвастаться. Большую часть дня он сидел в прострации, не зная, за что хвататься. Эксперты ничего существенного не нашли на месте преступления. Его подозрения относительно Мэри Даннинг до сих пор ничем не были подкреплены, да и, признаться честно, он и сам уже сильно сомневался в том, что владелица пекарни напала на критика. Головной боли добавляли Бет Армстронг, ежедневно звонившая Эбботу и высказывающая свои аргументы в пользу невиновности подруги, и Флойд Олсен, который донимал констебля журналистскими расследованиями. Олсен печатал в своей газетенке возмутительные, ничем не подкрепленные версии и требовал, чтобы Эббот их отрабатывал. Диккер даже один раз хотел его вытолкать из участка, но Эббот не дал.

– Хочешь, чтобы этот репортеришка и про нас в своем треклятом «Вестнике» написал? – прошипел он, пока Олсен отвлекся на телефонный звонок. – Сиди и улыбайся этому идиоту!

Олсен между тем совсем сошел с ума и заявил, что старая сумасшедшая леди Брайтли могла быть свидетельницей преступления.

– Как ты себе это представляешь? – устало спросил Эббот, когда Олсен выдал ему свою теорию и потребовал, чтобы «старую каргу немедленно допросили по всей строгости». – Притащить сюда леди Брайтли в этой ее коляске? Она же ничего, кроме «страшно», рассказать не сможет. Да и не видела она ничего, старухи спят как медведи зимой.

Но Олсен не успокаивался.

– Есть еще версия о Джорджине Эксли.

– Кто еще такая эта Джорджина Эксли? – вскричал констебль, теряя остатки самообладания. Олсен загадочно улыбнулся. Он был на вершине блаженства.

Этим вечером Эббот пришел домой крайне раздраженным. Филиппа, жена, приготовила на ужин его любимый ростбиф с маринованными овощами и всячески пыталась скрасить ему настроение. Она была очень умной женщиной, которая понимала, что мужу не по силам раскрытие серьезных преступлений и что он оказался в очень сложной для себя ситуации. После нападения на Рафферти каждый день ее драгоценный Мэттью возвращался домой в мрачном настроении, и чем больше времени проходило, тем более мрачным оно было. Пиппа Эббот уже не знала, чем его отвлечь и как помочь. Хуже всего было, когда Эббот начинал размышлять над расследованием вслух. Его суждения были столь беспочвенны и поверхностны, что Пиппа готова была провалиться сквозь землю, но с милой улыбкой слушала мужа, которого очень любила.

– Мэри Даннинг очень подозрительна! И еще эта ее сумасбродная подружка Бет Армстронг! Они вполне могли провернуть это дело вдвоем. Кто знает? Да и Пигги Честер я бы не сбрасывал со счетов. Она писала кулинарные обзоры в Уиллоу-Брук задолго до него, а теперь до нее никому нет дела. Олсен подсказал. Он болван, но иногда в его словах есть здравое зерно.

Пиппа, тайком закатив глаза, слушала мужа вполуха, отвернувшись, чтобы нарезать хлеб. Она знала, что Пигги Честер давно уехала из Уиллоу-Брук, вышла замуж за банкира и в принципе не думала о работе и уж тем более о написании кулинарных рецензий, поскольку занималась воспитанием чрезвычайно беспокойных тройняшек.

Пиппа была, как мы уже сказали, очень умной и любящей женой. Она понимала, когда надо молчать.

Когда Мэттью уже почти доел свой ростбиф и почти успокоился после волнительного дня, позвонила Агнес Рафферти. Пиппа смотрела, как вытягивается недовольное лицо мужа, и внутренне пожелала жене критика объесться пудингом до икоты. Мэттью в последнее время приходилось сложно, и Пиппа мечтала, что скоро все разъяснится естественным путем – Мэтт ничего бы в жизни не распутал. Много лет Пиппа жила совершенно спокойно, заполучив в мужья человека, которого любила с пятнадцати лет. Да, он звезд с неба не хватал, но здесь, в Уиллоу-Брук, самом спокойном городе на земле, он был вполне на своем месте.

И вот теперь спокойный мир Пиппы Эббот перевернулся, а все знакомые и друзья, казалось, только старались усугубить ситуацию.

– Хорошо, я приеду. Отойдите от окна и закройте его, – сказал Мэттью и помрачнел. Пиппа молча предложила мужу чай.

– Не надо, – поморщился он, – лучше побыстрее с этим покончить.

Пиппа не стала возражать. Она всегда была молчалива. Это была, повторим в сотый раз, очень умная женщина. Эббот же, наскоро накидывая форменную куртку, почувствовал, что уже не может считать себя ни терпеливым, ни компетентным, ни любящим свою профессию.

* * *

– Стойте и поднимите руки так, чтобы я их видел! – Эббот постарался, чтобы его голос прозвучал как можно громче и властнее. Когда еще, в конце концов, ему доведется произнести эту насквозь киношную фразу? Было бы, конечно, куда эпичнее, если бы Мэри Даннинг подняла руки и в каплях льющегося с неба дождя при свете фонарей выхватила бы пистолет. Но у Мэри в руках была только комичная кошачья шлейка, которую Эббот вначале принял за удавку и, надо признать, на секунду испугался. Но потом увидел Маффина, тершегося о ноги хозяйки, и догадался о назначении загадочного предмета.

Мэри нисколько не испугалась грозного констебля, только испытала чувство досады. Но, с другой стороны, о ее находке нужно было сообщить полиции. Это просто так не обсудишь с Бет и Эмметом, слишком уж важна была улика.

– Что вы здесь делаете? – спросил констебль, входя на территорию Рафферти. Мэри на долю секунды задумалась, что ей сказать. Правду? Что пришла, потому что надеялась найти то, что не заметили другие? Нет, дразнить и уж тем более злить глупышку Эббота в ее планы не входило.

– У меня кот сюда забежал, – сказала Мэри, постаравшись, чтобы это высказывание прозвучало как можно более невинно.

– Как это так? Откуда он убежал? – недоуменно спросил констебль.

– Из… рук.

– Вы гуляете с котом?

– Это преступление? Так многие делают. Маффин любит гулять.

– Ах, Маффин любит гулять. – Эббот растянул губы в притворной улыбочке. – Выходит, тот самый Маффин, который является единственным свидетелем того, что вы в ночь нападения на мистера Рафферти спокойно почивали дома в своей кровати.

– Именно, – подтвердила Мэри. Маффин, словно поняв, что речь идет о нем, выступил вперед и важно махнул своим пушистым хвостом, в котором застряли мелкие листья и веточки.

– И надо же было так случиться – во время этой романтичной прогулки под дождем Маффин решил убежать именно во двор Рафферти?

– Клянусь, это чистая случайность. – Мэри была рада, что в сгустившихся августовских сумерках не видно, как она отчаянно покраснела.

– Агнес Рафферти позвонила мне и сказала, что во дворе кто-то разбил керамический горшок.

– Это мой кот, констебль. Он случайно разбил вазу. Я прошу прощения и все компенсирую Агнес. Но послушайте, благодаря этому я кое-что нашла. – Мэри взяла Эббота за рукав и потащила к скамейке.

– Что? Как вы смеете! Отпустите!

– Да посмотрите же! – Мэри выдернула подлокотник из скамейки.

Эббот отпрянул и схватился за кобуру:

– Немедленно положите этот предмет на землю и отойдите на два шага назад.

– Что?

– Или я вынужден буду стрелять!

– ЧТО?

Мэри отбросила выломанный подлокотник на дорожку, едва не угодив им в Маффина, который, зашипев, отпрыгнул.

– Ну, в смысле… – Эббот запаниковал: у него не было оснований стрелять в Мэри, тем более, что он сказал это больше для эффекта, у мужчины с собой был только электрошоковый пистолет.

– В смысле… – промычал он еще раз, проклиная себя за эту нелепую ситуацию.

– Послушайте, констебль. Дайте мне показать вам. Просто поднимите эту чертову палку с земли и осмотрите!

Эббот вытянул вперед руку, словно пытаясь помешать Мэри подойти к нему.

– Отойдите назад.

– Поднимите подлокотник с земли!

– Не командуйте! Вы забываетесь, Мэри Даннинг!

– Да просто поднимите чертов подлокотник! – Мэри перешла на крик, поняв, что Эббот в растерянности. Маффин, услышав ее окрик, шмыгнул в кусты.

Эббот подозрительно посмотрел на белеющую на камнях деревяшку.

– Возьмите ее, там есть следы, – повторила Мэри, уже тише.

Эббот подошел к подлокотнику и поднял его с земли.

– Ну и что?

– Переверните. – Мэри достала из кармана фонарик и, подбежав к констеблю, подсветила ему нужный фрагмент деревяшки.

– Ну и что я должен, по-вашему, здесь увидеть?

– Вот это!

Дрожащий свет фонарика выхватил бурые пятна на белой деревянной поверхности.

– Что это?

– А вы как думаете?

Эббот был туповат, но не окончательно туп.

– Хотите убедить меня, что это кровь?

– А что еще это может быть, констебль?

Эббот забрал у Мэри фонарик и сам осветил отломавшуюся деталь скамейки.

– То есть, по-вашему, это кровь Рафферти?

– Констебль, – терпеливо произнесла Мэри, – по-моему, вы держите в руках то, что должно было стать орудием убийства, а стало орудием неудачного покушения. Только подумайте. Преступник бьет Рафферти по голове и просто пристраивает эту деталь на место. Никто никогда не найдет!

– И зачем вы мне рассказываете это?

– Я просто хочу, чтобы преступление было раскрыто!

Эббот опять повертел в руках тяжелую деревянную деталь.

– В моих глазах это больше походит на признание в нападении, – заявил он наконец.

Надо сказать, Мэттью Эббот не был уверен в том, что говорит. Более того, он со-вер-шен-но не был уверен в том что говорит. Но у него была одна черта характера, которая мешала доброму и по большому счету не совсем пропащему констеблю развиваться и двигаться по карьерной лестнице. Это упрямство, граничащее с идиотизмом. Даже когда он был внутренне убежден в том, что лучше стоит отступить, что-то мешало ему признаться в этом самому себе. И он продолжал настаивать на своем даже там, где ему был гарантирован проигрыш.

Стоя напротив Мэри Даннинг с белой деревянной деталью от садовой скамейки, Мэттью Эббот был убежден, что продолжать с ней перепалку не стоит, но остановиться уже не мог.

– Во-первых, я не уверен, что это кровь…

– Вы же можете заказать экспертизу, – перебила Мэри.

Эббот поднял ладонь, жестом велев ей замолчать:

– Во-вторых, если это кровь, то вы первая и попадаете под подозрение.

– Я? Это почему? – воскликнула Мэри, подняв бровь так высоко, что стала похожа на персонажа мультика.

Эббот и сам не знал почему. Он хотел, чтобы Мэри Даннинг призналась в покушении на критика, и ему ничего не пришлось бы расследовать и доказывать. Дни, прошедшие с момента нападения на Рафферти, убедили его в том, что жизнь, до того как к нему попало в руки настоящее преступление, была спокойна, прекрасна и наполнена радостью. А теперь, будучи вовлеченным в расследование, он не знал ни покоя, ни отдыха. И главное, он понятия не имел, что делать с этим дурацким расследованием. Было бы куда лучше, если бы он и дальше продолжал гонять мальчишек с проезжей части и снимать котят с деревьев.

– Потому что, – огрызнулся он, – кроме нападавшего никому и голову бы не пришло воспользоваться таким орудием. Как вы о нем узнали, если сами не использовали?

– Совершенно случайно! – возмутилась Мэри. – Кот прыгнул на скамейку, задел горшок, убежал, я полезла доставать Маффина из кустов, задела скамейку, все перевернулось, и подлокотник отлетел. Я подняла его и увидела пятна крови.

– Откуда вы знаете, что это кровь? – подозрительно спросил Эббот.

– А что это может быть, по-вашему? – Мэри всплеснула руками.

– Да что угодно – краска, лак.

Нет, похоже, этот увалень был непоправимо туп.

– Отдайте на экспертизу. Там же могут оказаться отпечатки пальцев нападавшего.

Эббот нахмурился.

– Допустим. Но вы могли их попросту стереть.

– Тогда зачем бы я вообще стала бы вам говорить об этом чертовом подлокотнике?! – Мэри почти перешла на крик.

– Не знаю зачем! – запаниковал констебль. Он почувствовал, что проигрывает Мэри эту словесную перепалку, и у него кончились аргументы. А самое страшное, он понимал, что эта кухарка кругом права.

– Можете делать с этим подлокотником что хотите, но моих отпечатков вы на нем не найдете! – заявила Мэри. – Но я надеюсь, вам хватит ума все-таки забрать улику и исследовать ее!

«Черт бы побрал эти детективные сериалы, – подумал Эббот. – Сейчас каждая собака рассуждает о тонкостях моей профессии так, словно сама себя на этом деле съела».

Нацепив на лицо маску оскорбленного достоинства (к которой он всегда прибегал как к последнему аргументу в споре с женой), констебль двумя пальцами вытянул из кармана пакет для улик и попытался запихнуть в него подлокотник. Тот, разумеется, никуда не поместился. Тогда Эббот обернул деревяшку пакетом, чтобы не касаться ее поверхности, и собрался уже удалиться, не попрощавшись, как вдруг из дома выбежала Агнес. Полы домашнего халата развевались вокруг ее тощих как спички ног, словно паруса. Маффин опять зашипел и уполз в сторону спасительных кустов, а в голове Мэри пронеслась галопом мысль о том, как трудно будет запихнуть грязного кота сегодня в ванную.

– Стойте, констебль! – кричала Агнес и размахивала руками так, словно отбивалась от роя пчел.

– Все в порядке, миссис Рафферти, – произнес Эббот, – я уже все выяснил. К вам на территорию проникла Мэри Даннинг, она искала своего кота. Это, кстати, он, с ее слов, снес вашу вазу с лавандой, но нарушительница уже заверила меня, что все вам оплатит.

Но Агнес не обратила на его слова внимания. Что удивительно, присутствие Мэри и ее кота во дворе хозяйку тоже, казалось, не волновало. Она добежала до констебля и зарылась носом в его мундир, сотрясаемая истеричными всхлипываниями.

– Гленн пришел в себя! Мне только что звонили из больницы!

* * *

Гленн Рафферти приоткрыл один глаз и ничего не увидел. Вернее, он увидел белый потолок и не сразу сообразил, что это потолок. Критик долго всматривался в выбеленную пустоту, пытаясь сообразить, мертв он или жив. Если жив, тогда почему вокруг все сплошь белое? Если мертв, то как он может соображать и размышлять? Неуклюжие раздумья Рафферти прервала девушка, которая появилась над его головой. Она была очень молодая и очень красивая. Рафферти попытался подсобраться и не ударить в грязь лицом, но не сразу понял как. Во-первых, он сидит, лежит или стоит? Вряд ли стоит. Возможно, сидит. Но, скорее всего, все-таки лежит. Во всяком случае, одно бедняга мог сказать совершенно точно – его до самого подбородка укрывало тонкое одеяло и он при этом зверски мерз. Так. С положением в пространстве определились. Несчастный почувствовал, как начинает болеть голова из-за всех этих умственных потуг. Теперь надо понять, кто с ним разговаривает и что он вообще тут делает. И самое главное, «тут» – это где?

Девушка улыбнулась и пропела:

– Ну и кто это у нас тут такой? И как это мы себя чувствуем?

Рафферти видел собеседницу немного размыто, но все же разглядел белый форменный халат, на котором кокетливо были расстегнуты две верхние пуговицы. Он уставился на эти пуговицы, сам того не желая. Похоже, мозг в панике пытался хоть на чем-то сосредоточиться. Все, что происходило, напоминало пробуждение после глубокого и тяжелого затяжного сна. Может, он действительно просто долго спал?

Девушка между тем на секунду пропала из поля зрения Рафферти, а вернувшись, посветила ему в глаза маленьким фонариком, поводя из одной стороны в другую.

«Медсестра, – наконец сообразил Рафферти. – Я в больнице! Что же произошло?»

Между тем сестра наклонилась ближе, чтобы поправить подголовник больничной кровати, и длинный нос Рафферти оказался буквально в вырезе ее халата. Критик покраснел и буквально в ту же секунду почувствовал, что головная боль, появившаяся раньше из-за упорных размышлений, не только никуда не пропала, но усилилась и концентрируется в области затылка.

– Как вы себя чувствуете? – спросила медсестра. – Можете говорить?

Рафферти открыл рот, но оттуда вырвались нечленораздельные звуки. Господь всемогущий, он что, разучился говорить?

– Попробуйте еще раз, – улыбнулась девушка, – у вас получится. Ну? Давайте. Хорошо или плохо?

Рафферти напряг все силы и невнятно прожевал:

– Гоооа олит.

– Голова болит? – переспросила медсестра.

Рафферти кивнул.

– Это объяснимо, – непонятно сказала девушка, – сейчас придете в себя окончательно и сможете нормально говорить. Вы в больнице Сент-Джеймс, все хорошо, только не волнуйтесь.

«Приду в себя? – пронеслось в голове несчастного. – После чего?»

Ох, как раскалывается затылок! И почему так страшно хочется пить?

– Сейчас позову вам врача, – успокоила его девушка и снова исчезла.

Рафферти, который стараниями медсестры принял уже более вертикальное положение, огляделся. Вид за окном был ему незнаком. Интересно, что это за крыши виднеются среди приглушенной зелени деревьев? С улицы долетал рев моторов проезжающих машин и смех играющих детей. В палате, кроме него, никого не было. Рафферти повернул голову, пытаясь рассмотреть помещение, и едва не взвыл – боль острой иглой прошила его затылок как автоматной очередью.

– Черт!

В эту секунду дверь распахнулась, и вошел врач. За ним на цыпочках семенила уже знакомая больному медсестра. Врач был средних лет, с узкой бородкой клинышком и уставшим взглядом. Рафферти почувствовал странный укол вины: вдруг это из-за него врач не спит ночами и выглядит таким утомленным?

На самом деле доктор Гриффин накануне отлично погулял на мальчишнике своего лучшего друга и теперь мечтал оказаться на месте своего пациента – в больничной одежде, чистой палате и с возможностью спать три четверти суток. Тем не менее, будучи профессионалом своего дела, он не подал виду, что от недосыпа еле стоит на ногах, и деловито осведомился у Рафферти:

– Как вы себя чувствуете?

– Орошо, но олова бо… лит, – выговорил больной и сам себе улыбнулся – на этот раз фразы у него получились гораздо четче. Доктор кивнул, удовлетворенный ответом, и принялся за осмотр.

– Что ж, неплохо-неплохо, – бормотал он, прикладывая стетоскоп к впалой бледной груди критика.

Что именно было «неплохо», по мнению доктора, Рафферти не понял. Он только обрадовался услышав это слово.

– Ну, голова наша пройдет. Как скоро – не скажу. Травму вы получили серьезную, – наконец резюмировал доктор. – В остальном не вижу причин для беспокойства. Мы, конечно, понаблюдаем за вашим состоянием, чтобы убедиться в отсутствии неприятных последствий. Сделаем томограмму…

«Травма! – подумал в растерянности Рафферти, – выходит, у меня была травма!»

Похоже, тревога отразилась на его лице, потому что доктор отложил стетоскоп и спросил:

– Вы помните, как вы получили травму?

Больной медленно помотал головой.

– Не помните, как на вас напали? Не помните, кто на вас напал?

– Нет, – выдавил Рафферти, ощущая, как внутренности слипаются в один комок и подкатывают куда-то к горлу. На него напали… Какой ужас…

Доктор переглянулся с медсестрой, которая натянуто улыбнулась и поправила Рафферти подушку, стараясь на него не смотреть. В глазах медицинского светила мелькнуло волнение. Он присел на стул у кровати больного и придвинулся поближе.

– А как вас зовут, вы помните?

Рафферти возмутился:

– Конечно, помню!

Это ему удалось произнести довольно отчетливо.

– Назовите себя, – попросил доктор.

Рафферти открыл рот. И закрыл его обратно. Что за чушь… Он же точно знает, как его зовут…

Больной беспомощно заморгал глазами и вдруг почувствовал, что сейчас расплачется.

– Вы помните, как вас зовут? – повторил доктор. – Вы вообще что-нибудь помните?

Рафферти закрыл глаза, и по щекам его полились горькие слезы. Он помотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Его память была пуста и бела, как больничный потолок, который Рафферти вначале принял за «тот свет». Он ничего, совершенно ничего не помнил…

Глава 6

– И расплакалась? На плече у Эббота? – Бет выпучила глаза и стала похожа на лягушку. Они с Мэри сидели на кухне пекарни и пили чай, пока Кейт и Эми украшали стены и столики лиловыми бантиками и свежими веточками ежевики. Конкурс «Кондитер Уиллоу-Брук» начинался сегодня в полдень в центральном парке города. В духовке пекарни «сидели» фирменные ежевичные тарталетки «Сладких грез», и сладкий, дразнящий запах расплывался по помещению и выходил в раскрытые окна, привлекая внимание прохожих. Пекарня была закрыта, но объявление на стеклянной, до блеска намытой двери гласило, что все желающие в двенадцать часов приглашаются в парк, чтобы отведать фирменный десерт Мэри и поддержать ее на конкурсе.

– Расплакалась, – подтвердила Мэри.

– Разве это не подозрительно? – возмутилась Бет. – Мадам сообщают, что муж живехонек и очнулся, а она – рыдать! Значит, это для нее никак не хорошая новость. Что скажешь?

– Думаю, она просто разволновалась.

– А я думаю, – Бет откинулась на спинку стула так сильно, что чуть не кувыркнулась назад, – она надеялась на смерть муженька, а муженек возьми и не помри.

– Бет!

– На месте констебля я бы арестовала ее там же и допрашивала бы, пока у нее волосы не выпадут.

Мэри снисходительно похлопала ее по руке:

– Я благодарна тебе за поддержку, дружочек, но ты слишком предвзята к Агнес.

Бет выхватила из стоящей на столе вазочки вчерашнюю булочку с кремом.

– Я не предвзята. Я оцениваю факты. Помнишь, что сказала леди Брайтли, – «коричневый убийца»! А на Зубочистке, если помнишь, как раз был коричневый костюм, когда мы ее видели у Пола.

– Бет, боже мой, да ее же даже близко в пекарне не было, когда леди Брайтли открыла рот.

– Может, это пиджачок Лестера Финли навел ее на мысль, и она вспомнила, как в темноте Агнес Рафферти в своем костюме, лопающемся на груди, подкралась к своему мужу, – Бет сделала страшные глаза и растопырила пальцы, как злодей из фильма ужасов, – а потом ка-а-ак треснет его…

– Лопающемся на груди? – Мэри укоризненно посмотрела на подругу. – По-моему, кто-то завидует.

Бет надменно вздернула носик.

– Еще чего не хватало.

– У Агнес Рафферти никогда не было костюмов, лопающихся на груди, – рассмеялась Мэри.

Бет наклонилась ближе и заговорщицки прошептала:

– Я готова поклясться вставной челюстью леди Брайтли, что Зубочистка увеличила себе грудь.

– Ерунда.

– Ты просто не обратила внимания, а я всегда замечаю детали, – фыркнула Бет. – Как, по-твоему, она заполучила твоего дурачка Пола? Поймала на свой длинный нос, как на удочку?

Мэри снова рассмеялась:

– Давай хоть на секунду забудем об этом деле! У меня сегодня такой важный день. Я хочу поговорить о чем-нибудь другом.

День и правда был важный, Мэри очень волновалась перед конкурсом. Накануне в пекарню заглянула Джорджина Эксли, очень грозного вида дама, которая, на правах главного судьи конкурса, долго разговаривала с Мэри о правилах и заставила ее подписать кучу бумаг. Бет все это время вертелась в пекарне, как и Флойд Олсен. Оба наблюдали за известной дамой, пытаясь определить, могла ли Джорджина отправить старину Рафферти в больницу, чтобы занять почетное место главного судьи. Олсен сделал несколько фото судьи исподтишка, сделав вид, что снимает витрину с пирожными, но Бет выдала его, громко выкрикнув на всю пекарню:

– Отличные фото, Олсен, судья великолепно получилась!

Джорджина Эксли медленно повернулась к репортеру и холодным, продирающим до костей тоном произнесла:

– Молодой человек, я бы попросила не снимать меня, если я не присутствую на официальном мероприятии. Будьте любезны, покиньте помещение, или я лично прослежу за тем, чтобы вас завтра на конкурс не пустили. Поверьте, такие возможности у меня есть.

Олсен побледнел, как небо перед рассветом, и, смерив Бет уничтожающим взглядом, пулей вылетел из пекарни.

Собрав бумаги со стола, Джорджина Эксли внимательно посмотрела на Мэри.

– Я понимаю, дорогая, что к вам приковано всеобщее внимание из-за всей этой ситуации. Но хочу сказать, если вы рассчитываете на победу только из-за этого, то совершенно зря надеетесь. Я сужу честно и непредвзято. Как и мои коллеги.

– Я только на это и надеюсь, – ответила Мэри. – Поверьте, я не в восторге от излишнего внимания.

Молча кивнув, Джорджина Эксли покинула пекарню, взмахнув на прощание своим бледно-розовым плащом, веселый и легкомысленный цвет которого совершенно не шел ее строгому образу.

– Если их с Рафферти посадить в одну банку, они сожрут друг друга, как два паука! – радостно объявила Бет, когда дверь за Джорджиной захлопнулась.

Мэри устало присела за стойку. Хлопот у нее хватало. Всю ночь она и близняшки выпекали пирожные, которые будут выставлены в ее фирменной лавочке на конкурсе. Ряды симпатичных деревянных домиков уже выставили вокруг озера, украсив шариками и фирменными флажками конкурса. Горожане, которые с нетерпением ждали события, дружно и с энтузиазмом помогали организаторам украшать парк. Эммет и еще несколько крепких мужчин установили вдоль дорожек столики для гостей. Дизайнер лично занимался покраской каждого столика и, по единому мнению жителей Уиллоу-Брук, справился с этим просто феерично. Столики получились яркого канареечного цвета и очень гармонировали с зеленью парка и холодной синевой озера. Большой открытый павильон судей и концертную сцену устанавливали всем городом. Оркестр Уиллоу-колледжа целыми днями репетировал праздничную мелодию к открытию конкурса, расставив стульчики и пюпитры прямо на траве. С приятным музыкальным сопровождением работа у горожан сразу пошла веселее. Семейство Грейди явилось полным составом вместе с замученной няней, которая считала дни до своей свадьбы, после которой она сможет сбежать с мужем в Саммерлейк и забыть об ораве вопящих мальчишек. Выводок Грейди носился по дорожкам парка и срывал шарики и флажки, за что получил нагоняй от отца. Грейди-старший заставил каждого сорванца развесить все обратно, а потом вручил сыновьям кисточки и заставил красить бордюры вдоль дорожек.

Такое внимание к празднику было неслучайно – в Уиллоу-Брук нечасто заглядывали гости, а конкурс всегда вызывал наплыв гостей и журналистов, поэтому всем жителям хотелось представить свой городок в выгодном свете.

Рано утром Мэри воспользовалась старым «Фиатом» Бет и отвезла первую партию пирожных к своему конкурсному ларьку. В Парке уже царило небольшое оживление. Некоторые гости решили прийти пораньше, чтобы ничего не пропустить. Движение в Уиллоу-Брук стало оживленным – публика стекалась со всех концов графства, а некоторые путешественники прибывали даже из других концов страны, привлеченные слухами и новостными репортажами. Мэри вздохнула, выгружая лотки с аппетитными тарталетками, – она понимала, что ажиотаж вокруг конкурса вызван печальным происшествием с Рафферти. Ей хотелось бы, чтобы все прошло по-другому – спокойно и без навязчивых фотовспышек. Олсен, крутившийся в парке с раннего утра, успел уже надоесть ей, щелкая затвором фотоаппарата со скоростью печатной машинки.

Эммет остался приглядеть за конкурсным ларьком, а Мэри отправилась в пекарню. Здесь у нее выдалась свободная минутка, чтобы попить чаю с Бет и обсудить новости.

– На что ты потратишь свой выигрыш? – спросила подруга.

– Перестань, я еще не выиграла и вряд ли выиграю. Если победу отдадут мне, разразится очередной скандал, а я этого не хочу.

– С чего ты решила, что будет скандал? – удивилась Бет.

Мэри грустно улыбнулась:

– Агнес Рафферти наверняка поднимет крик и заявит, что первый приз достался преступнице…

– Ну, мы ей быстро рот заткнем. Вообще-то кое-кто изменяет своему мужу и больше тянет на преступницу, чем ты, – фыркнула Бет, прыснув чаем во все стороны.

– Опять ты за свое.

– Нет, по-моему, ты слишком добра к мадам Зубочистке. Сама говорила, что она сообщала о деньгах по телефону. Прикидывала, наверное, сколько ей перепадет после смерти муженька. Нет, бедняга Рафферти еще тот засранец, но даже он не заслужил такой стервы, как Агнес.

– Я найду этого таинственного Форрестера и разузнаю, о чем у них шла речь. Но интуиция мне подсказывает, что все не так, как кажется на первый взгляд. Как бы то ни было, я не хочу об этом думать. Сегодня надо наслаждаться праздником! – твердо сказала Мэри.

Но в полной мере насладиться праздником Мэри не удалось – участие в конкурсе больше отнимало сил, чем приносило удовольствие. Бет, Эммет, Кейт и Эми помогали ей во всем, но конкурсантка все равно валилась с ног, утомленная вниманием журналистов и гостей. После торжественного открытия, на котором Джорджина Эксли произнесла строгую и пафосную речь о важности выпечки в жизни любого англичанина, которая сводилась к тому, что без пудингов, бриошей и сливочного масла Британия падет, толпа разбрелась по парку и рассредоточилась между двадцатью палатками конкурсантов. Оркестр Уиллоу-колледжа заиграл веселую мелодию, и день огласился музыкой, детским смехом и оживленным говором посетителей.

Тарталетки Мэри, естественно, были в числе самых востребованных, но и остальные участники конкурса не оставались без внимания – к ним тоже стояли небольшие очереди, поэтому Бет, периодически разглядывая гостей парка, подходивших к другим палаткам, нервно кусала губы:

– Не выиграем! Черт, не выиграем… – возможную победу Мэри она воспринимала и как свою. Мэри между тем вообще не думала о победе – только о том, как накормить тарталетками всех желающих. Кейт уже два раза возвращалась в пекарню за новыми партиями пирожных. А в последний раз осталась там, чтобы поставить в духовку еще четыре противня. У Мэри и Эммета свело скулы от постоянных улыбок – организаторы конкурса просили всех участников быть максимально дружелюбными.

День только начался, а кажется, длился уже целую вечность.

– Три тарталетки и три какао, – пропела очередная клиентка, держащая за руки двоих детей с воздушными шариками.

– Сейчас, одну минуточку…

Какао для гостей доверили разливать Эммету. Он плеснул горячий напиток по трем веселым бумажным стаканчикам и обернулся к Мэри:

– Может, отдохнешь? Мы приглядим тут.

– Нет, – вздохнула Мэри, не забывая при этом мило улыбаться гостям. – Я должна находиться тут неотлучно – скоро подойдут жюри.

Она отдала женщине тарталетки, а Эммет помог клиентке отнести какао к ближайшему столику под деревом.

– Ты все еще думаешь о преступлении века? – спросил он, вернувшись.

– Ты о нападении на Рафферти? Пытаюсь не думать, но не получается. Эббот не хочет от меня отвязываться.

– У него не будет выхода. Улик против тебя никаких. К тому же этот гаденыш, я слышал, пришел в себя, а значит, с тебя и так скоро снимут подозрение – Эммет распаковал новую партию стаканчиков и принялся расставлять ее на подносе.

– Ты что, ничего не слышал? – удивилась Мэри. – Рафферти ничего не помнит о той ночи. У него начисто отшибло память.

– Да ты что! Это же отличные новости! – Брови Эммета полезли на лоб. – Я не знал.

– Новости вовсе не отличные. Он мог бы прямо указать на преступника и очистить мое имя, а теперь придется ждать итогов расследования, а поскольку его ведет констебль Эббот, дело может принять самый неожиданный оборот.

– Да? – удивился Эммет. – Я просто подумал, что если этот бедолага ничего не помнит, то от тебя отвяжутся. Он жив-здоров, вопросов нет.

– Так дела не делаются, Эммет, – улыбнулась Мэри, – и потом, разве можно сказать, что бедняга жив-здоров? Человек не помнит, даже как его зовут. Не помнит, где живет и чем занимается.

– Ну, один положительный момент во всей этой истории все-таки есть, – заметил Эммет, – он не помнит, что поругался со всем городом.

– Ты шутишь, как Бет. И потом, ему ничего не мешает поссориться со всеми по второму разу. Мне кажется, характер от памяти не зависит. Человека не переделать.

В этот момент на дорожке парка показалась кучка людей, которая, переговариваясь, приближалась к украшенной лиловым флажком палатке Мэри. Во главе ее виднелась строгая, подтянутая фигура железной леди Джорджины Эксли. Вместе с другими членами жюри она попробовала выпечку в соседней конкурсной палатке, где бойкий кондитер из Саммерлейка презентовал свои пончики с вишней, и теперь женщина направлялась к Мэри. Жюри сопровождали журналисты и фотографы, в числе которых был и Олсен. Он благоразумно держался подальше от Джорджины, но она иногда грозно посматривала в его сторону, отчего у репортера с утра было испорчено настроение. От идеи писать свою версию нападения Джорджины Эксли на Рафферти он благоразумно отказался. Олсен был огорчен еще и тем, что сенсация ускользала от него, и тема нападения на известного кулинарного критика. которая должна была принести ему известность, славу и почет, сама собой сходила на нет – надежда на Рафферти не оправдались. Он очнулся, но ничего не помнил. Интерес общественности к происшествию стал угасать, и репортер понимал, что спустя два-три дня после конкурса ему придется снова вернуться к освещению скучной и заурядной жизни Уиллоу-Брук, если до тех пор не случится чего-то незаурядного.

Джорджина Эксли подплыла к палатке Мэри с тем же бесстрастным выражением лица, что и накануне в пекарне.

– Конкурсантка номер десять, Мэри Даннинг, – объявила она для остальных членов жюри, которые, судя по заинтересованным взглядам, и так прекрасно знали, к кому подошли.

– Вы представляете на наш суд… ежевичные тарталетки, – Джорджина обратилась к своему судейскому бланку просто для виду – каждый присутствующий на празднике в Уиллоу-Брук и за его пределами имел представление, чем славится пекарня Мэри.

Эммет подал Мэри заранее подготовленное блюдо с тарталетками для жюри. Свежие идеальные пирожные с застывшим ягодным озером и белоснежной кремовой оборкой по краям казались нарисованными. Мэри осторожно сняла с блюда прозрачную крышку с декоративной лиловой бабочкой на ручке и протянула блюдо судейской бригаде. Джорджина осторожно, двумя холеными пальцами взяла тарталетку с блюда и откусила от нее деликатный кусочек. Потом, помедлив, еще один. Остальные судьи последовали ее примеру. Все это время журналисты не переставая снимали Мэри, которая стояла в некой растерянности, не представляя, что делать дальше. Эммет предложил жюри воды. Джорджина, поблагодарив, отпила из стаканчика и поставила свою тарталетку обратно, недоеденной. Остальные судьи сделали также. Джорджина аккуратно промокнула губы платком и что-то записала в свой бланк.

– Далее у нас конкурсант номер одиннадцать Алисия Торрингтон и ее эклеры с яблочным кремом.

Процессия двинулась дальше, оставив позади журналистов, которые задержались, чтобы задать Мэри несколько вопросов, на которые она ответила, сильно смущаясь.

– Мэри, расскажите о конфликте с Рафферти?

– Вы имеете отношение к нападению на него?

– Что вы можете сказать касательно информации, распространившейся в СМИ? Вы действительно покушались на Гленна Рафферти, чтобы получить первое место в конкурсе?

– В чем секрет ваших тарталеток?

Мэри хлопала глазами и отвечала невпопад, пытаясь сохранить лицо. Ей казалось, что на нее налетела стая кровожадных ворон, которые готовы разорвать ее на куски. Флойд Олсен особенно старался – он прыгал как обезьяна и норовил сунуть фотоаппарат ей прямо в лицо. Мэри спасло только то, что Джорджина Эксли уже отошла довольно далеко, а пресса не хотела упускать ее из виду, тем более что главный судья уже несколько раз недовольно обернулась.

– Вот противные стервятники! – проворчал Эммет, глядя вслед журналистам. Мэри не успела ничего ответить – у палатки возникла Бет, которая толкала коляску с леди Брайтли.

– Мы что-то пропустили? – громко осведомилась она.

– Только то, что Мэри хотели разорвать на куски и съесть живьем собратья Олсена по перу и камере.

– Жаль, я не успела, дорогая! – воскликнула Бет. – Я бы ответила за тебя на все вопросы.

– И тогда ей точно не достался бы первый приз! – буркнул Эммет. – Вот что, завози леди Брайтли под навес с Мэри и помогай мне с гостями. Нас опять ждет наплыв.

Эммет был прав – вокруг палатки снова начал скапливаться народ, привлеченный вниманием журналистов. Бет деловито впихнула тяжелую коляску к Мэри в палатку и подкатила к маленькому столику, на который Мэри тут же поставила стаканчик с какао для леди Брайтли. Сама же надела фирменный фартук и принялась помогать Эммету разносить тарталетки и наливать напитки для гостей. Два добрых часа у палатки Мэри царило столпотворение. У нее шесть раз взяли интервью. Она побеседовала даже с Олсеном и Фелицией. Последних так и подмывало задать владелице палатки вопрос про Рафферти, но они благоразумно удержались. Критик ничего не вспомнил, а бросаться обвинениями и намеками было как минимум неразумно. В числе гостей Мэри заметила даже Эббота, который угрюмо и глядя в сторону попросил у нее четыре тарталетки для жены.

– А вы не боитесь, констебль? – влезла проныра Бет. – Вдруг вы берете пирожные из рук преступницы?

– Бет! – воскликнула Мэри.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – нашелся Эббот, – к острому язычку мисс Армстронг я давно привык. Вот только скажите своей подруге, что терпение мое не безгранично.

Мэри подчеркнуто вежливо передала ему тарталетки, и констебль ретировался под пристальным взглядом Бет.

– Ты чего добиваешься? – нахмурилась Мэри. – Он ведь до сих пор считает, что это я напала на Рафферти. Иногда мне хочется, чтобы он действительно арестовал тебя за что-нибудь. Тебе не повредит посидеть в тишине и подумать.

Бет только рассмеялась.

– Страшно! – прокомментировала леди Брайтли из-за ее спины. – Коричневый убийца. Коричневый убийца!

– Она целый день его вспоминает, – вздохнула Бет, – как только в парк приехали. Словно тут под каждым кустом коричневый убийца.

Мэри протянула леди еще одно пирожное и наклонилась к старушке:

– Леди Брайтли, вы в безопасности! Никого тут нет.

– Есть. Тут! Коричневый… Страшно…

Мэри хотела было налить бедной леди сока, но тут заметила на дорожке какое-то оживление. Она подняла голову и обомлела. Сопровождаемый толпой журналистов и явно растерянный от всеобщего внимания, в ее сторону двигался Гленн Рафферти собственной персоной. Зубочистка Агнес поддерживала его под руку и нервно озиралась вокруг, словно спрашивая себя, зачем они сюда пришли. Друзья Мэри остолбенели, глядя на то, как критик осторожными, неуверенными шагами движется, без сомнений, в их сторону.

– У меня с собой толстая книжка, – предупредила Бет, – если что, отправлю его обратно в больницу!

Мэри не ответила, только тронула подругу за руку. Эммет одернул свой неизменный зеленый пиджак при виде очередного набега журналистов и вплотную придвинулся к Мэри.

– Страшно, – произнесла негромко леди Брайтли и заворчала, потому что из-за спин сплотившихся перед лицом опасности друзей, ей ничего не было видно.

Рафферти выглядел совершенно потерянным, от былой самоуверенности не осталось и следа. Голову его охватывала аккуратная повязка, а опирался критик на тонкую, похожую на оленью ногу трость. Его жена смотрела на окружающих полубезумным взглядом. Казалось, она просто не верит в происходящее. Этот взгляд напугал Мэри, и на миг ей показалось, что она зря вычеркнула Зубочистку из списка подозреваемых. Это заметила и Бет.

– По-моему, – отметила она, пока парочка неумолимо приближалась, сопровождаемая возбужденной толпой, – именно так и выглядят жены, которые покушались на мужей.

Мэри не успела ответить. Семейство Рафферти уже вплотную подошло к палатке с лиловым флажком. Прославленный кулинарный критик встал у витрины с пирожными и немигающим взглядом уставился на тарталетки.

Мэри стало холодно.

– Здравствуйте, – тихо произнес Рафферти совершенно неузнаваемым голосом.

– Здравствуйте, – эхом откликнулись все в палатке.

– Простите, я ничего не помню. Но мне сказали, я писал какие-то кулинарные статьи.

Последовала пауза, во время которой слышались только щелчки затворов фотоаппаратов.

– Не знаю, как это возможно. По-моему, я совершенно ничего не смыслю в еде.

Друзья переглянулись, но не нашлись что ответить.

– Здесь все хвалят ваши тарталетки, – продолжал Гленн Рафферти. Изумленная публика ловила каждое его слово, и даже леди Брайтли перестала повторять, что ей страшно.

– Можно мне одну?

Мэри не поверила своим ушам и даже посмотрела на Агнес Рафферти, чтобы убедиться, что она не ослышалась, но та закатила глаза и отвернулась.

Тогда Эммет элегантным движением достал с витрины одну ежевичную тарталетку, положил ее на бумажную ажурную тарелочку и передал критику. Тот взял пирожное двумя пальцами – свой фирменный жест он, похоже, выполнял машинально – и, поднеся ко рту, откусил.

Мэри показалось, что это мгновение длилось вечность. Наконец Рафферти, прикрыв глаза, тихо произнес:

– Очень вкусно. Я, пожалуй, возьму еще…

Журналисты тут же оживились и зажужжали, как рой ос.

– Мистер Рафферти, поделитесь впечатлениями. Вы действительно находите тарталетки мисс Даннинг очень вкусными?

Рафферти недоуменно поднял бровь, и в этом явственно проступил его прежний характер.

– Я сказал то, что думаю. И, мне кажется, я так поступаю всегда, хоть сейчас многого не помню.

Мэри выложила в коробочку еще три тарталетки и передала Рафферти. Тот принял их и кивнул в знак благодарности.

– Вам не кажется, что они немного кислят? – не удержалась Мэри. Бет больно ткнула ее в бок.

– Кислят? – изумился Рафферти. – Кто сказал вам такую глупость?

Мэри не нашлась что ответить и просто улыбнулась.

– Какой материал! – послышался возбужденный голос Олсена, который что-то строчил в блокноте.

Рафферти передал коробочку с пирожными жене и вдруг зааплодировал Мэри, отчего она пришла в некоторое замешательство. Толпа тут же подхватила аплодисменты, и спустя минуту тарталеткам «Сладких грез» рукоплескали все вокруг.

– Кто опоздал? – раздался скрипучий голос леди Брайтли, когда аплодисменты наконец стихли.

* * *

Стеклянная статуэтка мерцала в свете камина и зажженных свечей на каминной полке.

Мэри глядела на нее не мигая, словно боясь, что награда исчезнет.

– Вот и все, дорогуша, – сказала она Маффину. Кот лежал рядом на диване и делал вид, что спал.

На самом деле он незаметно косил янтарным глазом в сторону стеклянного кекса, украсившей полку, и помахивал пушистым хвостом, как метелкой для пыли.

Странное чувство владело Мэри – чувство сродни опустошению. Конкурс прошел, она выиграла первый приз, но вместо чувства гордости и облегчения ощущала внутри легкую грусть, какая бывает, когда заканчивается лето. С этим событием было связано столько переживаний, что Мэри прежде казалось, она никогда не будет о нем жалеть. И вот пожалуйста, уже час она пьет чай, глядя на свет, преломляющийся в прозрачных гранях статуэтки, и грустит, что конкурсная суета так быстро миновала.

Маффин потянулся, вытянул лапки и, спрыгнув с дивана, прошествовал неторопливо к своему любимому креслу под торшером с малиновым абажуром. Мэри с улыбкой вспомнила, что этот абажур Пол когда-то первым отправил на чердак, заявив, что присутствие столь безвкусной вещи его оскорбляет и ввергает в депрессию. Торшер был старым и, конечно, как и вся обстановка в доме, достался ей от матушки. Он и правда был слегка старомоден, но тем не менее прекрасно вписывался в обстановку. По крайней мере, Мэри не представляла себе гостиной без рассеянного малинового пятна на полу, которое возникало от его приглушенного света. Маффин вспрыгнул на кресло, аккуратно улегся под абажуром с кисточками и в свете лампы мгновенно потемнел как какао.

Мэри даже обрадовалась, что Маффин предпочел другую лежанку – она вытянула ноги и, закутавшись в плед (который тоже в былые времена оскорблял Пола своими аляпистыми розовыми цветами на темно-синем фоне), защелкала пультом от телевизора. Пятнадцать минут уделив какой-то глупой комедии, она вдруг поняла, что совершенно не может сосредоточиться на сюжете. Мысли в голове путались и неизменно возвращались к событиям прошлой недели.

– Что-то я упускаю, – сказала Мэри вслух, и Маффин, навострив уши, открыл глаза. Что она упускает?

Мэри и сама не понимала, что именно ее тревожит. Возможно, ситуация с бывшим мужем. Интересно, они с Агнес продолжат отношения или та все же останется с беднягой Рафферти? На празднике в городском парке они не выглядели очень уж счастливыми. Критик, растерявший всю свою грозную харизму, поглядывал на законную жену с откровенным недоумением, а та всеми силами старалась делать вид, что она очень рада, но получалось у нее плохо.

«Могу представить! – подумала Мэри. – Ты просыпаешься с памятью, пустой как чистый лист, а рядом оказывается незнакомая женщина, которой ты вынужден говорить “дорогая”».

Но, прислушавшись к себе, Мэри поняла, что беспокоит ее не это. Тогда что же? Эббот? Орудие нападения? Нет… Что-то другое. В голове крутились деньги.

Внезапно Мэри подскочила так, что даже выронила из рук пульт. Конечно! Мистер Форрестер, с которым Агнес говорила по телефону! Кто же это может быть?

Мэри протянула руку к толстому телефонному справочнику, лежавшему на нижней полке книжного стеллажа. Конечно, он был старым и куплен был еще много лет назад, когда люди пользовались такими вещами. Кому в наши дни мог потребоваться телефонный справочник? Но все же поиск можно начать и отсюда, подумала Мэри. Тем более что для этого даже не придется вставать с дивана.

Справочник открылся, и из него выпало на пол несколько открыток, записок и сухих цветов. Мэри подняла старинные сокровища и положила на столик. Сухая лаванда рассыпалась у нее в пальцах.

– Та-а-ак, – протянула она, перелистывая потрепанный талмуд в поисках буквы «Ф». Наконец она добралась до нужной страницы, и ее палец побежал по строчкам, вычисляя нужное имя. Возможно, некто Форрестер вообще жил в другом графстве, в другой стране или на луне. Но с такой же долей вероятности он мог проживать в двух кварталах отсюда.

В справочнике нашлось целых пять Форрестеров из Саммерелейка и только один из Уиллоу-Брук. Напротив последнего значилось, что он садовник. Мэри вспомнила опрятного маленького старичка, который подстригал газоны и кусты в центральном парке. Вряд ли, конечно, Агнес Рафферти звонила ему, чтобы узнать о каких бы то ни было деньгах.

А вот Форрестеры из Саммерлейка были поинтереснее. Тут был врач, нотариус, пчеловод, владелец фирмы грузоперевозок и адвокат по разводам. Мэри подумала минутку, посмотрела на часы и набрала номер.

Лиловый в свете лампы Маффин довольно прикрыл глаза.

* * *

– Дорогие слушатели! Утро снова приветствует вас в нашем прекрасном Уиллоу-Брук. Погода за окном прекрасная, солнце светит, а значит, все у нас будет хорошо. Сегодня я припасла для вас интересные новости, и, надеюсь, вы отлично проведете со мной ближайший час. Не переключайтесь. – На фоне отчетливо раздались звуки засвистевшего на плите чайника.

Бет прыснула со смеху – Фелиция всегда подражала ведущим крупных радиостанций, но в масштабах маленького городка ее речь звучала с неуместным пафосом.

– Вернись к нам после рекламы, Фил! – выкрикнула Бет.

Несмотря на довольно раннее утро, они с Мэри сидели за праздничным столом. Подруги отмечали победу Мэри в конкурсе. Вечером она планировала устроить небольшую вечеринку в пекарне, а пока они с Бет собрались на праздничный завтрак, чтобы поболтать и посплетничать.

На столе стояло целое блюдо свежих булочек с кремом, воздушный пудинг, свежие ягоды из сада Мэри и чайник душистого чая, который она, как радушная хозяйка, уже разлила по тонкостенным фарфоровым чашечкам.

Сластена Бет почти мурчала от удовольствия. Подружки включили радио, чтобы послушать Фелицию. Компанию им составил Маффин, который, походив под столом, запрыгнул к Бет на коленки, а оттуда – на широкий подоконник. Он обожал наблюдать за летним садом, пока кто-то в кухне завтракал или обедал.

– Мистер Прайс подает в суд на миссис Морли, собака которой облаяла его недавно на улице. Он прокомментировал для нас эту ситуацию:

«Это натуральное безобразие! У меня слабые нервы, а я не могу спокойно пройти по городу. Миссис Морли является, но мой взгляд, не только владелицей агрессивной собаки, опасной для окружающих, но и опасной преступницей. С виду такая милая старушка, никогда не скажешь, что под этой личиной скрывается жестокая личность, готовая натравить на тебя животное!» – конец цитаты.

Мэри улыбнулась. Передачи глупышки Фил были смешными, но без них невозможно было представить себе утро Уиллоу-Брук.

– А теперь о других новостях. Наша дорогая и любимая Мэри Даннинг заняла первое место в конкурсе «Кондитер Уиллоу-Брук». Мы нисколько не сомневались в том, что первое место должно достаться именно ей, и, несмотря на неприятное происшествие с критиком Гленном Рафферти, так и произошло. – Фелиция поставила за кадром шум аплодисментов, которые, очевидно, записала с эфира какого-то театрального шоу, потому что явственно можно было расслышать слова: «Браво, бис! Приглашаем на сцену…»

– Напомню, – откашлявшись, продолжила она, – что незадолго до знаменательного события кулинарный критик Гленн Рафферти пал жертвой незаконного нападения…

– Фил, нападение в принципе не может быть законным, – посмеиваясь, прокомментировала Бет и подлила себе еще чаю, – а «пал жертвой» означает «был убит».

Фелиция обожала словесные обороты со словом «пали» и вставляла его, куда только могла. Что, собственно, и подтвердилось в следующем же ее предложении.

– …Подозрения констебля и некоторой части общественности пали на владелицу пекарни «Сладкие грезы», но доказать это никому, к счастью, не удалось, а наш прославленный стойкий Гленн Рафферти, выйдя из комы, заявил, что вообще ничего не помнит – не только о событиях той ужасной ночи, но и о своей жизни в принципе. Появившись на кулинарном конкурсе, где его место главного судьи заняла небезызвестная Джорджина Эксли, Рафферти попробовал чудесные тарталетки Мэри и нашел их, цитирую: «Восхитительными, черт возьми!» Похоже, конфликт улажен. О чем теперь будут сплетничать наши жители?

– О чем будешь сплетничать, ты, Фил? – не унималась Бет.

– Сейчас Гленн Рафферти проходит лечение в клинике Сент-Джеймс и не планирует возвращаться к занятию кулинарного критика, поскольку, по его словам, ничего не смыслит в готовке. Вот это поворот, уважаемые слушатели!

– Вот уж действительно, – задумчиво произнесла Мэри, – хоть я и не имею отношения к этому нападению, но мне все равно кажется, что я каким-то образом сломала бедняге жизнь.

– Перестань, – возразила Бет, – уверена, жизнь у него сейчас только наладится. Он ведь теперь сможет заново строить с людьми отношения. Возможно, тот, кто ему наподдал, дал Рафферти второй шанс.

– На днях стало известно, что жизнь нашего любимого критика и впрямь круто изменилась. Супруга Гленна Рафферти Агнес собрала вещи и покинула дом. Как-то быстро, вам не кажется? Комментарий у Зубо… у Агнес нам взять не удалось, но сам Гленн Рафферти заявил, что ничуть не огорчен, потому что совершенно не помнит эту женщину, а жить с чужим человеком ему неловко.

Мэри и Бет переглянулись.

– Ты об этом знала? – хитро прищурившись, спросила Бет. – Почему-то мне кажется, тебе было об этом известно.

– Я догадывалась.

– Откуда?

– Расскажу попозже.

– Расскажи сейчас! – Бет перешла на умоляющий тон. – Я умираю от любопытства.

Мэри промолчала, но не смогла сдержать улыбки. Когда Бет не знала чего-то, что знали остальные, у нее буквально начинался зуд по всему телу.

– А теперь рубрика «Объявления», – продолжила Фелиция. – Мистер и миссис Грейди ищут няню для своих пяти очаровательных крошек. График работы: полный день. Желательно не выходить замуж хотя бы ближайшие пять лет.

Оплата обсуждается. Требования к кандидатам: стойкие нервы и железная выдержка. Ну что ж, похоже, пришло время поздравить нашу дорогую Грейси со свадьбой и предстоящим переездом в Саммерлейк…

– Смотри, Эммет! – воскликнула Бет.

И вправду, в окне показался Эммет, который с большим букетом шагал к дому Мэри по каменной дорожке. Маффин при виде него что-то прошуршал себе в усы.

– Пойду встречу, а ты пока поставь на стол еще одну чашку, – велела Мэри подруге. Бет с сожалением посмотрела на булочки. Эммет, как всегда, накинется на них, как голодный дракон, и не оставит ни одной.

Войдя в дом, Эммет первым делом вручил букет смущенной хозяйке, которая заметалась по дому в поисках вазы – давненько в ее доме не было букетов. Наконец втиснув роскошную охапку кремовых лилий в декоративное ведерко и налив в него воды, Мэри провела гостя на кухню.

– Ты примчался на запах булочек? – Вопрос Бет прозвучал как укоризненное утверждение.

– Совершенно верно. А еще Мэри рассказала, что у вас праздничный завтрак, и я решил помочь скрасить его своей приятной компанией, – сказал Эммет. – О чем болтаете?

– О Рафферти, о чем же еще, – пожала плечами Бет.

– Боже правый, эта тема еще актуальна? – простонал дизайнер. – Давайте уже просто выкинем этот идиотский случай из головы. Уверен, он яйца выеденного не стоит.

– Ты слышал последние новости? – спросила Мэри. – Агнес ушла от Рафферти, собрала вещи и уехала.

– Ей давно следовало так поступить, – заявил Эммет и вдохнул аромат душистого чая с мятой. – Божественно! Бет, будь добра, передай булочки. Нечего перетягивать их на свою сторону стола!

– Я не перетягиваю, ешь сколько хочешь, – обиделась Бет, хотя она действительно поставила булочки на свою половину стола.

– Наверное, это ужасно, когда ты совершенно не понимаешь, чем должен заниматься в жизни, – вздохнула Мэри. – Мне очень жаль беднягу.

– Врачи говорят, память к нему в любой момент может вернуться, – ответила Бет, которая благодаря знакомой медсестре была, конечно, в курсе всех деталей. – И тогда он вспомнит, кто ему дал по голове.

Эммет намазал булочку маслом:

– Будем надеяться, что этого не произойдет, и он перестанет наконец портить людям жизнь. – Он откусил кусочек и закатил глаза от удовольствия.

– Агнес еще вполне может вернуться, – заявила Бет, – не такая она дура, чтобы отказываться от своей респектабельной жизни. Прости, конечно, Мэри, не в обиду твоему прошлому выбору, но у Пола мало шансов появиться на обложке архитектурного журнала.

– Думаю, все серьезней, чем вы думаете, – ответила Мэри. – Помнишь, я рассказывала, что подслушала разговор Агнес с неким мистером Форрестером?

– Да, когда вломилась на ее территорию, – засмеялась Бет, – и сломала скамейку.

– Ты сломала скамейку чете Рафферти? – удивился Эммет. – За что?

– Это вышло случайно, – отмахнулась Мэри.

– Ну, ее немудрено сломать, – Эммет потянулся за второй булочкой, – там вся мебель садовая на ладан дышит. Только с виду картинка красивая.

– Как бы то ни было, я нашла того самого мистера Форрестера! – объявила Мэри. – И намерения у Агнес самые серьезные. Форрестер – адвокат по разводам.

– Ты с ним говорила? – воскликнула Бет. – И молчала! Ну, подруга… Давай, выкладывай. Уверена, Агнес получит кучу денег.

– Никакой кучи, – покачала головой Мэри, – за корзинку моих знаменитых тарталеток адвокат согласился рассказать чуть-чуть о подробностях. В детали он, разумеется, не вдавался, но дал понять, что Агнес ничего не получает ни в случае развода, ни в случае смерти мужа. Это условия брачного договора и завещания, которое он составил пару лет назад. При разводе Агнес останется при своих, а в случае кончины Рафферти все отходит кулинарной школе в Лондоне, где некогда учился наш критик.

– А Рафферти был параноиком, – вставил Эммет.

– Так или иначе, но он позаботился о том, чтобы жене ничего не досталось. Наверное, их отношения начали портиться уже давно, – добавила Мэри и протянула Бет конфетницу, к которой та тянулась через весь стол. Та достала самую большую шоколадную конфетку и довольно облизнулась:

– Учитывая, каким говнюком он был до недавнего времени, это было неудивительно.

– Возможно, сейчас он был все сделал по-другому.

– Получается, Агнес ушла к Полу, зная, что не получит денег от бывшего мужа, – рассудила Бет, – выходит, там и впрямь любовь-морковь. Но отчего она тогда так плакала, когда мы следили за домом Пола, помнишь?

– Дамы, вы меня пугаете, – воскликнул Эммет и взмахнул рукой, едва не опрокинув чашку. – Вы действительно всерьез взялись за расследование?

Мэри хитро обвела присутствующих глазами:

– Почему она плакала, как раз понятно. Удивительно, что заметила одна я.

– Так в чем дело? Не томи, – заныла Бет.

– Она же беременна!

– Беременна? – хором воскликнули ее гости.

– С чего ты взяла? – спросила Бет.

– Ну, во-первых, тошнота. Ее постоянно тошнило в последнее время. Когда ее вырвало на месте нападения на Рафферти, это все списали на волнение. Но ее тошнило везде и постоянно – например, тогда вечером, когда она разговаривала с адвокатом. Я подумала – с чего бы ей чувствовать тошноту в этот момент. Ну и к тому же другие признаки тоже были налицо – перепады настроения, плаксивость, выросшая грудь. Ты сама заметила в Саммерлейке, помнишь?

Бет медленно кивнула.

– Надо же… никогда бы не подумала. Ты явно наблюдательнее меня.

– Отсюда понятно, почему она так плакала на встрече с Полом – просто испугалась. Она наверняка узнала о беременности в этот день и примчалась к Полу, не зная, что делать. Муж в больнице, а она собиралась подавать на развод. Агнес, конечно, та еще стерва, но она не могла бросить пострадавшего Рафферти, да еще и на глазах общественности. Как жестока молва, мы все знаем.

– Да уж, бедняжке пришлось нелегко, – заметил Эммет. – Что будет с Рафферти, тогда было неизвестно. Он мог проваляться в коме не один год. И как ей следовало поступить в этом случае и в ее положении? Неудивительно, что она распсиховалась.

– Погодите, – встряла Бет, – но в этом случае, получается, что у Агнес не было мотива нападать на Рафферти. Она не получает денег в любом случае. Значит, ее можно исключать из списка подозреваемых.

– Получается, так, – ответила Мэри, – но, признаться, я изначально не очень-то верила в эту теорию.

– Что же тогда остается? – спросила Бет. Она была разочарована. Мироздание подкинуло ей такую интересную загадку, а она была не в силах найти ответ. Плакал ее детектив! Бет терпеть не могла загадок без ответов.

– Пола тоже можно вычеркивать, – продолжила Мэри. – Он вполне счастлив и не похож на человека, который стал бы мстить бывшей жене в данный момент, да еще и таким нелепым способом. Можно, конечно, предположить, что Рафферти как-то обидел Агнес или не давал развода, но тут скорее от нашего несдержанного критика можно было бы ожидать подобного, а не от моего бывшего мужа.

– Значит, тупик? – спросил Эммет. – Констебль Эббот, наверное, в бешенстве.

– Ну вообще, у него в руках улика, – сказала Мэри. – Правда, я не уверена, что она ему поможет.

– Улика?

– Перила со следами крови. Эта злосчастная деревяшка отлетела, когда Маффин перевернул скамейку.

– И ты мне не сказала? – завопила Бет, подскакивая с места. – Там же должны быть отпечатки преступника!

– Вот Эббот теперь с этим и разберется.

– Потрясающе. Значит, есть шанс найти злодея. – Бет киношно потерла ладошки. – Надо обязательно зайти к констеблю и выяснить, что ему удалось узнать.

– Так он тебе и сказал, – рассмеялась Мэри. Подруга никогда не теряла оптимистичного, если не сказать наивного, взгляда на жизнь.

– Ладно. С вами хорошо, а мне пора. У нас с леди Брайтли запланирован визит к врачу, – вздохнула детективщица. – Утяну у тебя еще одну булочку, можно?

Мэри завернула для нее две булочки и два румяных яблока в бумажный пакет.

– Жду тебя вечером, – напомнила она. Бет помахала ручкой:

– Конечно, приду. Всех обнимаю и до вечера!

Она выскользнула через дверь, ведущую в сад, и понеслась по дорожке. Маффин лениво проводил ее взглядом.

Эммет попросил еще чашечку чаю, он хотел задержаться подольше. Мэри редко можно было застать в одиночестве, и Эммет хотел воспользоваться случаем.

– Значит, ты нашла улику, – продолжил он разговор, прерванный уходом Бет. – Интересно, сможет ли констебль определить, кому она принадлежит.

– О, тут нет ничего сложного, – улыбнулась Мэри.

– Правда?

– Во-первых, констебль, насколько мне известно, уже запросил экспертизу. А во-вторых, я и так знаю, кто напал на Рафферти.

Эммет посмотрел на подругу в искреннем изумлении:

– И кто же это?

– Ты, – с улыбкой ответила Мэри. – Это ты ударил Рафферти по голове.

С минуту они оба сидели молча, уставившись друг на друга. Выражение лица Эммета менялось с простого изумления до полного опустошения. Наконец он произнес, уставившись в чашку дымящегося чая:

– Как ты догадалась?

Мэри завернулась в любимую шаль. Несмотря на то что день был теплым и солнечным, ей отчего-то стало зябко.

– Я начала что-то подозревать почти сразу. Помнишь наш разговор в пекарне в день происшествия? Ты так настаивал на том, что это, возможно, была случайность, что мне невольно показалось это подозрительным. Человека бьют по голове при непонятных обстоятельствах, он оказывается в больнице, лежит в коме. Невозможно представить, что это случайность. Во всяком случае, это не выглядит случайностью, и никому в голову не придет так подумать. Настаивать на таком может только тот, кто знает, что это действительно случайность, а значит, знает детали произошедшего.

– Значит, ты уверена, что я не виноват? – Лицо Эммета невольно просияло.

– Нет, я так не думаю, – ответила Мэри. Голос ее звучал мягко, но безапелляционно. – Ты ударил человека и нанес ему серьезную травму. Но я верю, что ты этого не хотел.

Эммет уныло кивнул и зарылся лицом ладони.

– И это все? По одной фразе?

– Дело в том, что, когда я отмела остальных подозреваемых, на сцене остался только ты. Агнес и Пол, как я уже говорила, отпадают. Джорджина и Лестер Финли – это просто смешно. Тем более что констебль, с подачи неугомонного Олсена, проверил алиби этих двоих.

– Откуда ты знаешь?

– Олсен растрепал Бет. Он был так удручен, что его подозрения не нашли подтверждения, что забыл об осторожности и проболтался.

– Но леди Брайтли тогда в пекарне назвала его «коричневым убийцей», – беспомощно произнес Эммет, который чувствовал себя человеком, который тонет в болоте и хватается за траву.

– На самом деле она назвала коричневым убийцей тебя, – сказала Мэри и, снова улыбнувшись, продолжила: – Этот момент долго мне не давал покоя. Лестер очень подходил на роль преступника в этом своем коричневом пиджаке. Даже Агнес тогда была под подозрением, потому что я еще ничего не знала о ее разводе, а мы с Бет видели ее в коричневом костюме. Ты коричневый цвет не носишь – я помню, что ты его не любишь за мрачность и простоту. Поэтому я долго терялась в догадках. Мне помог Маффин.

Эммет недоуменно заморгал и уставился на кота, который, казалось, прекрасно понял, что речь зашла о нем, и с достоинством обернулся к собеседникам.

– Он как-то улегся под моим красным торшером и стал совершенно другого цвета. И тогда я вспомнила о красном фонарике над дверью Рафферти – все вокруг в зоне его света меняет оттенок. Ты пришел к Рафферти в своем обычном зеленом пиджаке, – Эммет невольно опустил взгляд и посмотрел на изумрудные рукава, – леди Брайтли, которой не спалось, выглянула в окно и застала момент нападения, но цвет твоего пиджака показался ей коричневым. Но она запомнила лицо и назвала тебя коричневым убийцей два раза – в пекарне и в день конкурса. В пекарне все подумали на Лестера, потому что леди Брайтли тыкала пальцем, но ты стоял рядом с Лестером, и она указывала на тебя. А в парке Бет упомянула, что старушка начала произносить эту фразу, как только они пришли в парк. Но Лестера Финли там не было, а Агнес появилась позднее. Зато там был ты.

Эммет промолчал, и Мэри осторожно спросила:

– Расскажешь, как дело было?

Последовала еще одна минута напряженного молчания, в течение которой Эммет собирался с духом.

– Да нечего особо рассказывать, – наконец произнес он. – Я не мог смотреть на твое состояние перед этим треклятым конкурсом. Этот негодяй довел тебя до ручки. И я решил просто с ним поговорить. Взял у девчонок в пекарне твои изумительные тарталетки и хотел, чтобы он их еще раз попробовал. Я был уверен, что он изменит свое мнение. Это было слишком несправедливо. Все обожают твою выпечку, а ежевичные тарталетки – это вообще что-то прекрасное. Он все делал из простой человеческой вредности и завышенного самомнения. Я испугался, что Рафферти разрушит твое дело, как тому бедняге Финли.

– И что произошло во время этого разговора?

– Это произошло под утро. Мне не спалось, и я решил, что, раз все равно не смогу заснуть, разбужу этого черта и все ему выскажу. Рафферти вышел ко мне во двор – даже не захотел пускать меня в дом, словно я уголовник или нищий, который пришел к нему просить милостыню. Понятное дело, он был страшно зол, что я разбудил его среди ночи. Я толком и не успел ничего сказать – этот негодяй начал оскорблять тебя, а мне не пришло в голову ничего лучшего, чем начать оскорблять его в ответ. Не знаю, что на меня нашло, мне не свойственно быть агрессивным. Но когда я услышал, ЧТО он говорит о тебе, то не выдержал и сказал ему несколько грязных слов. Этот болван разъярился и толкнул меня. Я упал на эту чертову скамейку и сбил один из подлокотников. Схватив его, я вскочил и в ответ лупанул Рафферти по голове этой чертовой деревяшкой. Он замер, а я в ярости начал запихивать ему твою тарталетку в рот. Но этот болван уже был без сознания и свалился мне на руки. И тогда я испугался.

– Ты приладил подлокотник к скамейке и убежал?

– Да. Я забрал пирожные, повернул ему голову, чтобы он мог нормально дышать, и рванул прочь. Пробегая мимо дома Брайтли, я увидел, что старая леди смотрит из окна, но не очень беспокоился – она же много лет не произносит ничего связного. Я удивился, что Агнес не выскочила из дома на шум, но, как оказалось, ее просто не было дома.

– Ты оставил человека без помощи.

– Знаю, – сокрушенно сказал Эммет, – но я был уверен, что он очнется. Мне не пришло в голову, что я мог серьезно ему навредить. Не зная, что делать, я бродил по парку до рассвета, а когда добрался до дома, решил все же позвонить в полицию, но там мне сказали, что о происшествии уже известно. И тогда я стал ждать, но ко мне никто не приходил. Я спустился в пекарню, и вы с Бет рассказали, что Рафферти без сознания в больнице. Это был шанс остаться неузнанным. Меня видела только леди Брайтли, но кто бы стал ее слушать? Я решил ничего не говорить. Эббот – остолоп, он бы сам ничего не накопал. А вот тебя я в расчет не брал.

– Неужели тебе не хотелось облегчить душу?

– Я был рад, что не убил этого идиота. Но признаваться не хотел. Прости, я, наверное, намного хуже, чем ты привыкла обо мне думать.

Легкая улыбка тронула губы Мэри. Она дотронулась до руки Эммета и сжала ее своими пальчиками:

– Ты не плохой человек. Ты просто испугался. А потом не смог справиться с ситуацией.

– И что ты хочешь делать теперь, когда все знаешь? – спросил Эммет.

Мэри помедлила:

– Эббот ничего не сможет найти. Ты раньше не совершал преступлений, а значит, твоих отпечатков нет в базе данных. Ему просто не с чем будет сравнить те, что остались на подлокотнике… Я предоставляю тебе возможность самому выбрать, как поступить. Если ты признаешься и расскажешь, как было дело, последует наказание, но, возможно, не самое строгое. Рафферти жив, а в ту ночь он напал на тебя первым. Промолчишь – будешь всегда носить этот груз в своей душе.

Эммет молча поднялся, понимая, что разговор окончен.

– Спасибо за чай, – сказал он, направляясь к двери.

– Тебя ждать сегодня на моей вечеринке в пекарне? – спросила Мэри.

Эммет помедлил в дверях.

– Наверное, нет. Но я обязательно пришлю поздравление. – Он тронул ручку двери, но обернулся на пороге: – Я признаюсь не из чувства вины, которая, как ты говоришь, будет глодать меня всю жизнь. Я сделаю это потому, что ты будешь смотреть на меня другими глазами, если я промолчу. Мне бы этого не хотелось.

Попрощавшись, Эммет пошел по дорожке так медленно, словно ему было тяжело передвигать ноги. Он был охвачен тягостной печалью – и не оттого, что ему предстояло неприятное объяснение с констеблем, а оттого, что он так и не нашел в себе сил сказать Мэри, что любит ее. Маффин посмотрел ему вслед и еле слышно мяукнул. Возможно, на кошачьем языке это означало «болван».

– Он все делает правильно, малыш, – сказала Мэри и потрепала кота по лобастой рыжей голове, – и, думаю, все будет хорошо. В Уиллоу-Брук все всегда заканчивается хорошо.

Примечания

1

Нортге́мптоншир – графство в центре Англии. – Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

2

Представители колониальной литературы, особенность произведений которых в том, что они написаны в период времени, когда одна страна активно участвовала в колонизации или была ей подвластна.

3

Папильо́тка – небольшой жгут ткани или бумаги, на который до изобретения бигуди накручивали прядь волос для их завивки.

4

Низший чин в полиции Великобритании или США.

5

Лицо, координирующее работу обслуживания посетителей ресторана или постояльцев отеля. В маленьких ресторанах метрдотель может также исполнять роль официанта.

6

Этап подготовки теста к выпеканию, во время которого тесто насыщается углекислым газом и становится пористым, а его верхний слой остается газонепроницаемым, гладким и эластичным.

7

«Эсквайр» («Esquire») – международный ежемесячный журнал, основанный в 1933 году в США. Содержит статьи о культуре, моде и стиле, бизнесе и политике, технологиях и авто.

8

«Мэн мэгэзин» («MEN Magazine») – журнал о мужской моде и стиле.

9

AGA – английская компания, специализирующаяся на производстве инновационных варочных центров и печей для кухни.

10

Общее название разновидностей британской сладкой выпечки.

11

Би-би-си (BBC) – британская телерадиокомпания, крупнейший вещатель в Великобритании. Основана в 1922 году.

Content

Селия Брук
Пирожки со вкусом преступления

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания