Рина Солнцева

Русалочье солнце

Славянская мистика

© Рина Солнцева, текст, 2025

© Юлия Миронова, илл. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Алые бусы

Месяц хищно разинул над самым горизонтом болезненную жёлтую пасть, тщетно пытаясь ухватить за белый бочок хоть одно пролетавшее мимо облачко. Только облака боязливо жались к небесному куполу, убегали от алчного зёва, уступив место серебряным звёздам. Последние закатные лучи плясали на мелких гребешках реки, что, почуяв резкий поворот маршрута на излучине, старалась как можно скорее преодолеть изгиб, мягко обогнуть прозрачным хребтом илистое дно берега. Вечер мягко наваливался на лес и берег, сгущал тени в густых кронах прибрежных ив.

Жители Покровки излучину недолюбливали: матери не пускали сюда ребятишек нырять да рыбу удить, девки не приходили стирать. Поговаривали, что нехорошее место эта излучина. Была тут раньше мельница, когда река была поноровистей, поглубже и пошире, да сгорела. С чего сгорела, сама ли, поджёг ли кто, так и не выяснили, но странным то было. Говаривали, мельникова дочка с нечистым зналась: ведьмой слыла, на шабаши летала. Могла и навредить кому, было у неё много недоброжелателей – такова уж ведьминская судьбина. Мельник с семьёй так и помер, с тех пор считалось это место проклятым. Лишь ребятишки да парни, чтоб показать удаль молодецкую, похрабриться перед товарищами или сельскими красавицами, приходили сюда ночью, да только сказывали потом, что слышали голоса нечеловеческие из зарослей камыша да стоны со стороны реки. И никто не поднимал их на смех, верили, что так и было. Вдруг ведьма так и не упокоилась, вдруг родичей своих в нечисть обратила?

Но Любашу россказни деревенских не страшили.

Лес уже готовился ко сну, надевал ночную мглу, облачался в сумрак. Любаша шла быстро, стараясь ступать как можно тише, и, как птичка, заслышав любой шорох, беличий взлёт по стволу вверх или упавшую со старого дуба веточку, замирала в страхе. Пристально всматриваясь в извилистую, такую знакомую днём и родную с детства, но ставшую в сумерках жуткой тропу, девушка задерживала дыхание, боясь, что вот-вот из-за мшистой кочки высунется рука Лешего, похожая на размокшую от сырости корягу, покрытая корой и мелкими полупрозрачными несъедобными грибами, что растут на болотах. Зацепит страшная рука сучковатыми пальцами подол рубашки, намотает косу на бугристую кору, и поминай как звали. Станет Любаша Лешачьей женой, будет верховодить зайцами, кликать по весне птиц, чтоб гнездились именно в её лесу, да стращать путников. Сказывали, горькое житьё у жены Лешего: будешь в норе жить, росу пить, кору да коренья есть. Обрастёшь мхом да травой-муравой, волосы станут ивовыми прутьями, очи – орехами лесными, ноженьки – корягами гнилыми.

– Чур меня, – прошептала девушка, когда ухнул где-то далеко вверху, в потемневших кронах, филин, разнесло эхо по всему лесу его тревожный, зычный зов.

Но никакая оторопь не могла разжать трясущейся Любашиной ладошки, где покоились стебельки богородской травы, кудряка, завязного корня, могущника… Много всего сказала нарвать бабушка, да так, чтобы матушка не знала ни о травах, ни о том, что Любаша выходила в ночь. И Любаша обошла ввечеру все холмы, все ложбины, собрала всех нужных травок по чуть-чуть. Главное дело, травки рвать нужно, не резать – железо холодное всё колдовство загубит. И саднили теперь Любашины персты, кровка капельками ладошку оросила, но не чуяла Любаша боли, шла вперёд, твёрдо смотря под ноги, не дай господи в болото упасть.

Не любила матушка стариковских разговоров, кричала, что ересь это, грех на семью старушка нагоняет, негоже колдовское да нечистое поминать, да ещё и внучке голову морочить. Но Любаша всегда любила бабушкины сказы, пусть подчас и казались они жуткими, страшными. Рассказывала вот вчера старая Матрёна, когда матушка ушла к отцу Власу за наставлениями, что умирала в соседней деревне бабка одна. Нехорошая слава о ней ходила, да что ни вечер частили к ней девки да молодухи, кто за зельем, чтоб молодца приворожить, кто за травками, чтоб плод скинуть. А как бабка помирать решила, так сразу ополчились всем скопом: дескать, ведьма она была, уходить тяжёло будет, коли дар никому не передаст. И перестали к бабке ходить: кто мимо дома её ни пройдёт – все на бег сбиваются. Никто не хотел бабкин дар перенимать, душу бессмертную губить, с чертями знаться, а по поверью, кто последний воды принесёт умирающей, тот и станет следующим колдуном. И видели бабы, как у неё в окнах тени чёрные мечутся, спешно уводили с улицы детей, тянули в сараи коз да овец. И от полнолуния до полнолуния лежала старуха одна в доме на лавке, металась и била кулаком в стены. А как ночь спускалась, было слышно по всему селу, как выла и проклинала всех, на чём свет стоит. И пока не собрались все деревенские мужики да не пробили той бабке дыру в крыше, пока не отворили все двери да окна, мучилась она, кричала, сердешная, раздирали бесы её душу так, будто она уже в аду горит…

Любаша зябко повела плечами, сотворила крест. Негоже думать об ужасе таком впотьмах, да ещё и в лесу. Как нечистого вспомнишь, так вот и он, за спиной стоит, лёгок на помине. Помнила Любаша, что нельзя оглядываться, что бы ни чудилось за спиной, кто бы ни звал. Хоть мать родная закричит, хоть чудовище голосом адским завоет, идти нужно лишь прямо, упаси боже повернуться.

Нужно бежать домой, да поскорее. Осталось всего лишь сорвать осотницу, чьи напоминающие острый нож листья взмывают к небу с тёмного прибрежного дна, да обернуть травы белой тряпицей, положить под подушку и произнести слова, которым научила бабушка. Только вот осотницу рвать нужно непременно ввечеру или ночью, а как сорвёшь, бежать от берега, не оборачиваясь, пусть будет погоня казаться, кикиморы лапы тянуть станут… Любит нечисть народ стращать, слаще мёда ей людской испуг.

А вот и она, осотница, тянет острия к месяцу, едва видна у кромки берега, темны её ножи в сумерках.

Ноги сами вынесли Любашу к бережку, где над водой развесила косы ива. В неверном закатном сиянии девушке показалось, что между ветвяных прядей мелькнуло тонкое девичье личико, нежные мелкие листики погладила хрупкая бледная рука, даже послышался будто тихий смешок. Кикимора ли это? Любаша от страха попятилась, вскрикнула, зажав рот, чуть не выронив травки… Но ветер зашевелил ивяные кудри, никого среди них не оказалось.

– Страсти-то какие чудятся, прости господи, – прошептала девица, перекрестившись двумя перстами и подавив порыв бросить взгляд за спину.

Любаша приподняла подол рубашки и сделала шаг к самой кромке воды. Влага охладила разгорячённые ступни, запела, заплясала вокруг белой кожи. Девушка наклонилась над водой, потянулась было к режущим листьям осотницы да вспомнила, что и тут поджидает опасность: в прибрежных водах в ясные ночи греются в лучах месяца русалки. Сейчас солнышко совсем спрячется за горизонтом, наберёт силу месяц, начнёт дарить серебристое свечение речным водам. Вот тогда и поднимаются русалки со дна, смотрят печальными глазами на своё русалочье солнце да поджидают тех, кто ночью оказался возле реки. Не дай бог тому человеку попасться им на глаза: обхватят его русалки ледяными руками, обовьют пропахшими тиной волосами и утащат на речное дно… Мужскому роду тогда прямая дорога в утопленники, век на дне коротать станешь, раков пасти да рыбьи косяки гнать с места на место – невеликая участь. А девицы русалками становятся. Быть тогда Любаше одной из них, глазеть ночами на луну, губить тех, кто пришёл ночью за травами на берег.

От русалок у Любаши имелась булавка, воткнутая в рукав: бабушка говорила, что только к тебе русалка из реки руки свои зелёные потянет, так сразу надо её этой булавкой колоть. Не любят речные девы железа, больно им, когда оно пронзает их прозрачную плоть. Любаша спешно отколола булавку, зажала в пальцах – пусть только попробует её кто-то утащить.

Опустив руку в воду, Любаша потянула листья вверх. Но растение не поддавалось, крепко держала река свой урожай. Любаша схватилась за гладкий стебель и второй рукой, а булавка возьми да выскользни из мокрых пальцев, упокоилась где-то на песчаном дне. И в этот самый момент совсем рядом с Любашиной рукой вода забурлила, запенилась, и сильная, влажная ладонь схватила девушку за запястье. Любаша вскрикнула, попятилась назад, но рука сжималась всё сильнее, ледяная, бледная в сумеречном холодном свете.

Любаша закричала, забилась, как пташка в силках. Сквозь чёрную, бурлящую воду внизу виднелись искажённые лица, ещё чуть-чуть и силы совсем оставят, и полетит Любаша вниз, утянут её к Водяному мёртвые ладони…

Резкий рывок назад, тёплые сильные руки на плечах.

– Любанька, а ну-ка домой. Я уже и лог исходил, и к Стешке зашёл, нигде тебя нет. Что у реки забыла?

Любаша вцепилась в Данилину рубашку, уставилась на такие знакомые узоры (сама вышивала, яркие цветы на ткани распустились) да закусила губу, чтобы не разрыдаться:

– Данилушка, я за осотницей пришла…

Брат посмотрел строго да лишь покачал головой:

– Ох уж эти байки бабки Матрёны. Так я и подумал, что пошла за травой в лес, смотри чтоб мать не узнала, – Данила скрестил руки на груди, неодобрительно разглядывая сестру, зажавшую в мокрых ладошках пучок чего-то цветущего и пахнущего. – А я смотрю, склонилась над берегом и что-то вытащить из реки пытаешься, небось силушек не хватает. Что тебе сорвать, показывай давай да домой пойдём. Я матери сказал, что провожу тебя до дому от Стешки, но скоро нас обоих хватятся.

Боясь подойти к берегу, Любаша пальцем указала на осотницу. Данила легко вырвал с корнем опасную речную траву, вытер руки о прибрежную мураву.

– Нечего по лесам ночью шастать, бабка наша уже слаба умом стала, лепечет глупости. А ты тоже хороша, наслушалась баек и рада из себя ведунью строить…

Шагая позади, брат тихим шёпотом укорял и бранил неразумную сестру, но Любаша едва его слушала. Главное не оглядываться, так нужно, чтобы подействовало ведунство. Иначе все труды насмарку, придётся снова ввечеру в лес идти, по лугам рыскать, осотницу опасную из реки вытаскивать…

Да только всё не напрасно, всё то к добру. Вот она пронесёт травы мимо матери, положит под подушку и увидит во сне своего суженого. Даже к ведьме Лукерье не надо ходить, пусть она и рассказала Любашиной подруге Степаниде всё о будущем муже, да так ловко, нельзя не поверить. Но боязно к Лукерье ходить, чёрная она, как говорит бабушка, с чертями водится. А про бабушку Матрёну говорили, что добрая она, светлая знахарка – травки знает, зубы заговорить может, испуг дитю отольёт. Приходили к ним иногда сельские, когда матушки дома не было. Матушка шибко на Матрёну ругалась, коль прознавала, что та людям помогала, говорила, бесов бабка прикармливает. Потому и ходили к ведьме Лукерье люди чаще, боялись на Федотьин гнев нарваться. А Любаша всегда с радостью наблюдала, как бабушка Матрёна молитвы над младенчиком читает, лихорадку заговаривает.

Правда, Стешка рассказывала, что чертей в избе у Лукерьи не увидела. Даже сказала, понравилось там ей: тихо, чисто, травы под потолком развешаны, пахнет дымом и шиповником. Только два кота страшных у Лукерьи, ходят за ней везде, очами огненными сверкают. Один чёрный, как смоль, другой рыжий, как Лукерьины волосы. Лукерья сказала котов не трогать, отвара Стешке налила, выслушала внимательно да погадала. И оплату взяла всего-то кувшином сливок да утренними яйцами, чего не сходить-то. Но боялась Любаша. Да и бабушка бы не одобрила, коль прознала, что к чёрной внучка отправилась. А про матушку и говорить нечего…

Девица очень надеялась, что ночью она увидит сына здешнего купца Савелия. Савелий был самым завидным женихом, все девки грезили хоть рядком с ним пройтись от колодца до своих ворот, уже не говоря о чём-то большем. Но Савелий не смотрел ни на кого из красавиц, поговаривали, что есть у него невеста, да не из местных, а из соседнего села, а может, даже и из города. Что ж, пусть и не Савелий, подумалось Любаше, пусть и не он, а кто-то другой, но чтоб добрый, ласковый был, любил её да хранил пуще зеницы ока. Подумалось, и сердце заколотилось быстро-быстро, кольнуло больно.

– Любка, ты оглохла, что ли? Говорю тебе, травы свои в подол замотай, раз уж набрала. Знаю же, коль накажешь выбросить, так завтра за новыми пойдёшь, – Данила вздохнул, наверняка ещё и головой осуждающе покачал. Пусть Любаша этого и не видела, но повадки брата знала. – Коли мимо матери пронесёшь, делай с ними что хочешь, хоть зелье вари, но ей не показывай, а не то совсем со свету сживёт, поняла?

Это Любаша знала и без Данилы. Узнай матушка, что дочка ходила за колдовскими цветами в лес да к реке, начнёт стращать адским пламенем и отцом Власом. А уж если отец Влас о чём-то подобном прознает, так хоть вешайся: накажет Псалтирь читать, епитимью наложит, на всенощные ходить заставит. А матушка только поддакивать будет, скажет, что по греху наказание, можно было бы и строже. Она вообще всегда ему поддакивала, что бы он ни говорил.

Что-то зачастила матушка в церковь ходить к отцу Власу. Она и раньше набожная была, воцерковленная, не дай бог в пост оскоромиться или слово худое сказать, но в церкви бывала редко. А как в приход перевели отца Власа, так почуяла она в нём родственную душу, всё ходит в его дом да к себе зовёт, всё о Боге говорит, спрашивает, как жить надобно. Он ей и наказал, что мужу в пятницу негоже медовуху пить, страстотерпный то день, пусть лучше дома сидит да вечерние молитвы читает. Любка пусть меньше по улице ходит и хвостом крутит, в грех мужиков вгоняет, бесов на подоле принесёт в дом. А Данила пусть чаще на службы приходит, что-то не видно его давно. Хоть отцово дело исправно он ведёт, да и о душе подумать надо.

За то Любаша отца Власа недолюбливала. Больше по нраву ей был прошлый сельский батюшка, отец Серафим, да только вот умер он прошлой зимой, всем селом оплакивали. Добрый был, внимательный, всегда был готов выслушать да помочь. И на исповедь к нему Любаша ходила с чистым сердцем и помыслами, не боялась очистить душу у алтаря, а уходила всегда со слезами на глазах, петь от благодати хотелось. И выглядел он благостно, таким Николая Угодника рисуют: глаза лучистые, лицо мягкое, борода седая, курчавая. Даже на ведьму Лукерью не злился, всё говорил: «И для заблудших детей есть место в сердце у Господа, не мне её судить и не вам. Не ходите к ней за зельями да настойками, да и всё, пусть творит, что хочется ей». Да только матушка всё твердила, что за Лукерьей вечно следует вереница чертей и плевала ей вслед.

А вот отец Влас совсем другой. Глаза у него как угольки: чёрные, жгучие, всполохи по ним пробегают. Да тут и не в цвете дело: взгляд у него жуткий, посмотрит, как кипятком окатит. На проповедях всё лишь стращает, лишь ругает, что живём не так, что ждут нас кары небесные и муки адские. Тягостно после его проповедей из церкви выходить, всё думаешь: так ли милостив наш Бог, как про него говорят?

Вот и подошли ко двору. Скот уж загнан да накормлен, со всем Любаша управилась перед тем, как в лес идти. Кошка Белянка сидит на крылечке, гостей намывает.

Данила стёр с Любашиной щеки кусочек ила, отряхнул рукав, что в пыльце испачкан. Как только усмотрел в такой темноте?

– И гляди, чтоб матери ни слова. Сама не говори, я говорить буду, если что. Помни, у Стешки была. А коль мать ненароком траву увидит, ври, что мать её дала отвар от болей делать.

Любаша кивнула и благодарно посмотрела на брата.

– Спасибо, Данилушка. Век помнить буду.

Данила усмехнулся:

– Да лучше б помнила, что негоже бабкиным росказням верить. Небось на жениха гадать будешь? На кого ж ещё в пятнадцать-то лет гадают?

Посчитав, что брату лучше не знать о таинственных снах и заговорах, которым Любашу научила бабушка Матрёна, она кивнула и промолчала. Данилке-то всё равно было, хоть на помеле станет Любаша над Покровкой летать, да чем меньше братец ведает, тем лучше.

Вместе поднялись они на крыльцо, Данила толкнул дверь.

У стола суетилась, порхала Федотья: грибки солёные, блинцы с мёдом, огурчики хрусткие, варенья. Пустого места нет на столе, всё занято разносолами. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб понять: гость в доме, намыла кошка Белянка званца. А вот и сам гость, у окна сидит в углу, ждёт, когда к столу позовут. Да всё зыркает по сторонам. Как чёрный ворон в ласточкином гнезде, чёрнобородый, чёрноглазый отец Влас. Частенько он вечерком захаживал, особливо, когда отца не было: отец таких посиделок не любил, а вот мать, казалось, только их и ждала. То-то матушка суетится: на весь вечер теперь разговоров будет да пересудов, кто живёт в селе нечистиво да неправедно, а кто Богу угоден и светел духом. И цитатами сыпать станет к месту и не к месту, всю Библию изложит.

– Явилась, горемычная. Я уж думала, не дождусь тебя.

– Я у Стешки задержалась, заговорились… – пролепетала Любаша, опустив взгляд в пол.

– Сплетничали небось, волю злым языкам давали, – подал голос из угла отец Влас. И взгляд бросил недобрый: припомнит Любаше на исповеди, что речи вела пустые, заставит каяться да молиться. Было уж то не раз, и выходила Любаша из церкви, едва сдерживая слёзоньки, горько на душе было. А ведь исповедь она для того человеку дана, чтоб очищалась душа, омывалась собственным раскаянием, да только камень всякий раз наваливается, душит после той исповеди.

Матушка неодобрительно покачала головой и погрозила пальцем:

– Вот посажу тебя на хлеб и воду, будешь у меня денно и нощно поклоны бить вон в том углу. А то у неё сны на уме или гадания. Как со свечкой у зеркала сидеть, валенок за забор кидать, у прохожих имя спрашивать, так она первая. А как хлеб испечь да бабке шить помочь, так сразу к Дуньке или Стешке убегает, только подол и мелькнул.

Отец Влас зацокал языком, полыхнул горящими угольками:

– Леность – это грех тяжкий, – встал с лавки, поправил рясу, направился крадущейся кошачьей походкой к Любаше. – Мать твоя и так в поте лица трудится на благо отца твоего и детей своих. Негоже лениться. Ты бы вместо того чтоб к Стешке бежать, стол бы матери помогла накрыть, воды бы натаскала, скотину б напоила.

Любаня не смогла сдержать праведного гнева, резко вздёрнула подбородок:

– Знаю, батюшка. Но не ленюсь я, можете у бабушки Матрёны спросить. Всё делаю, что скажут. И скотину уж я напоила, всё успела.

Не выдержал и Данила:

– Уж кем-кем, а ленивицей мою сестрицу назвать нельзя, всё, как пчёлка, по дому кружит, и стряпает, и чистоту блюдёт. Да давайте же к столу, вечерять будем. Любанька, помоги-ка матери!

– Спрячь под периной, – шепнула Любаша, сунув Даниле в руку травы. – Не потеряй ничего.

И засуетилась, побежала в клеть за кувшином с квасом, рушники чистые бросилась доставать. Ну как такую в лености упрекнёшь?

Сели. Отец Влас сотворил молитву, благословил стол, пожелал доброй дороги отцу, что вёл обоз под Новгородом. Данила уж и слушать устал: всё об одном твердит поп да об одном. Что милостив Господь, да гнев его страшен, что напускает он соблазны на людей, чтобы силу их и слабость испытать…

А матушка всё с Любаши глаз не сводила, видно, почуяла что-то. Да как встрепенулась, прервала его речь:

– А где это ты, дочка, бусы свои оставила? Батюшка в последний приезд подарил, красивые. Потеряла что ль где-то?

Любаша потянулась было к груди, да уж и так поняла, что сколько ни ищи, не найдёшь гладких алых бусин – слетело ожерелье, потерялось где-то в лесу. Отлила кровь от щёк, забилось сердце, затрепетало.

– Монисто Стешкино примеряла да сняла. Заберу завтра. Небось в горнице на лавке и оставила, да ничего, Стешка уж спрятала куда-то в надёжное место…

А у самой голосок-то дрожит, как паутинка на ветру.

Мать забурчала:

– Смотри-ка, разбрасывается украшениями, там забыла, тут забыла. Отец вон ночей не спит, соль да ткани возит, чтоб дочь барыней тут ходила, а она разбрасывается подарками. Благо, обновки все я в сундуке храню, такой только дай что новое, тотчас в ветошь превратит.

– А я говорил, Федотья Семёновна, девице лучше бы не себя украшать, а душу свою бессмертную. Тело оно что: износилось, истрепалось, в могилу легло. А душа, она вечная. Вот о ней надо думать, молитвами грехи искупать. Тогда-то, как Бог мудрости даст, и ценности мирские не нужны будут, лишь духовное благо станет сердцу милым. И сразу серьёзнее Любаня станет, ума в голове прибавится. Бог даёт разум, черти отбирают, ведомо то.

Федотья Семёновна перекрестилась двоеперстием и оживлённо покачала головой, сверкнув глазами:

– Вот как раз девчонке и урок будет. Пусть к исповеди готовится, расскажет вам да покается, что только об украшательствах телесных и думает, ленится да матери не слушается. Может, пристыдится тогда, одумается.

– Правильно, правильно, готовься к исповеди, Любушка, – промурлыкал отец Влас, и стало Любаше не по себе. Встала она из-за стола, даже не надкусив ничего, не пригубив.

– Хорошо, матушка. Пойду бабушке огурчиков и блинцов отнесу. Прихворала она что-то, с обеда уж лежит.

– Ступай-ступай, горемычная.

Едва Любаша скрылась, как за стеной раздалось:

– За что вы её так, матушка? Не заслужила она такого. Ещё и при чужом человеке.

– А нам отец Влас не чужой, Данила, он нам ближе кровного родственника, – Федотья похлопала кого-то по руке, и это был явно не Данила. – Он за душой следит, по пути истинному ведёт. Пусть знает он о наших грехах, чтоб ведал, куда нас вести дальше.

Данила не стал спорить, но вскоре тоже вышел из-за стола. Пошёл в сенцы, посмотрел в окно. Сгустился сумрак над лесом, потемнело небо – подкрадывается ночь, мягко стелет синюю перину.

Сзади кто-то подкрался (кошка ли, домовой?), но, услышав всхлип, Данила решил не оборачиваться. Не бросится он вот так сразу девку неразумную утешать, пусть знает, что провинилась. А хочется-то как, с детства сестрицыных слёз Данила не выносит, лучше бы сам ударился или поранился, чем на её боль и горе глядеть.

– Данилушка, братец, потеряла я ожерелье, матушка меня испепелит, если завтра не принесу, – прошептала Любаша и разрыдалась тихонько, тоненько.

– Тш, молчи, глупая, сама виновата. Кто тебя просил к реке тащиться? Там небось и выронила, когда осотницу свою вытащить пыталась, – Данила скрестил руки на груди, но к сестре всё же обернулся. Маленькая такая, жалкая, сарафанчик белеет в темноте, а личико ещё белее. Глупая ещё совсем девчонка, пусть и невестится. Как такую не защитить, как такой не помочь?

– Прошу тебя, Данилушка, сходи к реке, – заливалась слезами сестра, – ведь не даст матушка мне житья, коли узнает, что в лесу потерялось ожерелье. И буду я потом до старости отбивать поклоны да каяться, что соврала ей, да ещё и колдовать хотела, не даст мне покою она и ворон этот её чёрнорясый.

Отца Власа Данила тоже недолюбливал. Не мог не видеть, что сдружился поп с матерью, и оттого радости в их доме не прибавилось: стала мать отца да Данилу укорять, что живут не так да не эдак, а вот отец Влас то говорил да вот так сказал. Мечтал всё Данила, когда ж его отец с собой в извоз возьмёт, да было боязно Любашу тут одну оставлять. Изъест её мать, язык у неё без костей.

Что ж, сходить ночью к реке да попытаться нащупать на дне ожерелье от него не убудет. До утра ждать опасно: может далеко течением унести, а так ещё, может, и повезёт, коли оно прям у берега упало. Глядишь, в следующий раз Любанька и подумает прежде, чем плестись за колдовскими травами для очередного гадания. Но всё же надо с бабкой Матрёной поговорить построже, негоже девке голову дурить. Не хватит у девки духу знахаркой быть, робкая она, слабенькая. Матери вон слова поперёк сказать не может, а, видит бог, иногда бы стоило.

Любаша всё не унималась:

– Да я что угодно для тебя сделаю, хочешь, пирогов твоих любимых напеку, рубашку вышью, только сходи и найди ожерелье.

Испугавшись, что плач услышат мать с отцом Власом, Данила успокоил сестру:

– Твоя воля, схожу. Но знай, в следующий раз сама отправишься ночью в лес к бесам и кикиморам. Сегодня, так уж и быть, выручу тебя. Но впредь помощи не жди.

Любаша бросилась брату на шею, расцеловала в обе щеки и убежала. Вот как на такую злиться?

Как только отец Влас отправился восвояси (наверняка дома его заждалась пухлая, грузная матушка Варвара, чьи щёки вечно вываливались из туго завязанного под подбородком платка), а все улеглись по перинам, Данила тихонько выскользнул за дверь.

Небо было почти чёрным, редкие бисерины звёзд рассыпались по небесному подолу, но света они давали мало. Злобно щерился месяц над зубьями леса, какие-то тени мельтешили в воздухе над горизонтом. Лес дохнул на Данилу влагой и сладковатым цветочным ароматом, чуть отдающим подпревшей травой.

Лес дышал, двигался, и Данила шёл в такт его дыханию. Темно было, хоть глаз выколи, но понемногу начали вырисовываться очертания кустов, деревьев и тропинка впереди. Тут и там что-то пробегало и исчезало за стволами деревьев, растворялось в темноте, не поймёшь, то ли зверь, то ли нечисть какая. Пару раз что-то заскрежетало за спиной, чьи-то пальцы потянули за рубашку, а мохнатая холодная лапа, совсем не похожая на еловую, провела по лицу. Но Данила был не из робких: лес любит пугать только тех, кто его боится. Над болотом чуть поодаль от тропы закружились, заметались едва заметные болотные огоньки: не то светляки, не то гнилушки комарьё высвечивают во мраке. Бабка Матрёна говорила, что это души умерших, которые забрели вот так же ночью в лес да сгинули в топи, поминай как звали. А вдруг клад? Нет, Матрёна говорила, что клад лес открывает лишь на Ивана Купала: как отыщешь папоротников цвет, как коснёшься им своих очей, так сможешь увидеть все клады, что прячет лес. Да только не любит нечисть с золотишком расставаться: только увидишь в зарослях папоротника заветный цветок, так начинают стращать, выть, хватать за одёжу, и не дай господь оглянуться: затащат нечистые в пекло, будут мучить и издеваться… А потом превратишься в такой же болотный огонёк на веки вечные, станешь сбивать с толку одиноких путников, тускло освещать зелёные мхи да кровавые капли брусники.

А вот и излучина. Ярко светит серп, тонкий и белый, а света холодного, мёртвенного много даёт. Вода только кажется чёрной: подходишь ближе к берегу, а она под лучами месяца всеми оттенками синего да зелёного переливается, будто камни самоцветные. Ни ветерочка, тихо и спокойно, изредка где-то в глубине леса робкая птица подаст голосок да сама же его и испугается: негоже рушить такую тишину, пусть лишь травы и скрип ветвей поют ночную песню.

Вот только ива, что склонилась над речной гладью, неспокойна: трепещут её длинные кудри, протянувшиеся до самой воды, слышится будто лёгкий девичий шёпот из-за ивовых листочков. Чу, показалось. Какая сельская девка отправится ночью на реку на иве сидеть?

Данила потянулся к воде, влага ласково обняла руку. Речное дно было мягким, тинистым, обволакивало пальцы, лелеяло кожу.

Вот только сколько бы Данила ни искал сестрино ожерелье, возле берега его не было. Пальцы обхватывали корни осотницы, веточки, что-то похожее на мелкую рыбёшку нырнуло сквозь пальцы. Прийти что ли завтра посветлу нырнуть поглубже или сорванцов соседских попросить поискать на дне злополучную безделушку?

В последний раз зачерпнув пригоршню ила, Данила почувствовал боль в ладони: что-то острое впилось в кожу. Подняв руку чуть ближе к лицу, он разглядел тонкую булавку, резвая струйка крови обагрила ткань рубашки. Со стороны ивы послышался громкий плеск, будто зверёк, сорвавшись с веток, упал в воду, и в то же мгновение вода возле берега забурлила. Из месива пены и ила вверх потянулась зеленоватая девичья рука и железной хваткой потянула Данилу вниз, в воду. Вот только Данила был не промах.

Резко подскочив, он ухватился за холодную влажную руку того, кто покушался на его жизнь, и резким движением вытащил злодея на берег. Перед ним лежала девица. На ней была длинная белая рубашка, влажные волосы прилипли к личику с тонкими чертами. Сложно было отвести взор от чуда чудного, что сидело на тёмной, влажной мураве, да только увидел Данила и похолодел: не было у девицы тени. Тусклый месяц давал достаточно света для того, чтоб от могучего Данилиного тела до самой воды пролегла чёрная тень, а вот от хрупкой пришелицы такой след не тянулся.

– Русалка, – только и смог выдохнуть Данила. Так и сел рядом с ней на муравку, глядел круглыми глазами и им же не верил. Прежде русалки жили только в Матрёниных рассказах: там мальца утащили от нерадивой матери, тут девка утонула от любви неразделённой, обернулась речной девой да возлюбленного своего чуть не придушила. Отмахивался Данила от бабкиных баек, говорил, мальцам рассказывай, а не мне, мужику. А оно вот как, бывают русалки, да ещё какие!

Увидев в его руках булавку, девушка спешно начала пятиться обратно в воду, но теперь уже пленницей была она сама. Крепко держал Данила свою прекрасную добычу, тонкое холодное запястье надёжно покоилось в его руке.

– Не мучай меня, – прошептала она, подняв голову и пристально посмотрев на парня.

В её глазах отражался месяц, подсвечивал малахитовую зелень бездонных, холодных очей. Русые волосы отдавали зеленью, на лице – ни капли румянца, даже губы не розовеют. Вся она холод и лёд речной, такой в январе отдаёт зеленью и синевой, когда полынь на Крещение рубишь. А вот в глазах пламя, в глазах огонь зелёный горит, и душе от того пламени теплее становится.

Данила застыл как каменный. Что-то ёкнуло в сердце, закололо, забилось, будто под рубахой проснулась резвая птица, забила крыльями, застучала когтями по коже. Так бы и сидел он на мураве до самого утра, смотрел бы на русалку да держал её тонкую рученьку, если бы не раздался снова тихий голосок:

– Отпусти меня, – из зелёных глаз по щеке покатилась слезинка, прозрачная, как родниковая капля, – не коли меня холодным железом. Больно моей сестре от железа, лёд по жилам разливается, страх сердце мёртвое охватывает. И без того тошно мне, без того жизни нет.

– Кто ты? Откуда? – Данила слегка ослабил хватку, но русалку не выпустил. Когда ещё доведётся на такую красоту насмотреться? Неужто все русалки так пригожи, неужто сам нечистый красу им такую дарит?

– Я не помню. Я не знаю, откуда я. Я когда-то была такой же, как ты, била во мне тёплая, живая кровь, я могла смотреть на солнце и вдыхать ветер, – голос русалки звенел, как ручеёк, струился в весеннем ароматном воздухе. – А теперь только ночью могу подниматься наверх. Нет больше в жизни моей радости. Да и жизни нет.

Со стороны реки раздались мелодичные голоса, вода у берега покрылась мелкой рябью.

– Сестрица, где ты? Сестрица!

Из воды тут и там показались девичьи головки в венках из кувшинок и ивовых ветвей. Бледны русалочьи лица, тонки их черты. Пригожи русалки, да новая знакомица, что на траве сидит рядышком, всех пригожее.

– Сестрицу нашу мучают, схватил живой нашу сестрицу!

Поднялись речные гребешки, помутнела вода у берегов. Загалдели птицы в кронах ближних деревьев, забилась рыба на мелководье. Полезла вода из берегов, угрожающе принялась затапливать мураву, двигалась всё ближе и ближе к Даниле, мгновение – поглотит водная пучина.

– Не трону я вашу сестру, – произнёс Данила, разглядывая добычу, – поговорю и отпущу.

– Обещаешь? – спросила русалка, и глаза её блеснули.

– Обещаю.

Отступила вода, вернулась река в русло. Лёг на дно ил, посветлели протоки, снова заиграли зеленью да синевой.

Данила протянул руку и мягко отвёл мокрые пряди от лица девы. Вот они какие, русалки. Кожа гладкая, холодная, волосы длинные, ниже пояса, в прядки цветы вплетены. Глазищи на пол-лица, смарагдовые, сверкают, как камешки на дне ручья в полдень.

– Что смотришь? Дырку проглядишь.

Осмелев, русалка заговорила едко, будто оса жалила.

– Да никогда не видел я русалок, думал, бабки детей стращают, чтоб не плавали в быстрых водах. А оно вон как, есть вы. Стало быть, и домовые с лешими быть могут.

Речная дева чуть склонила голову, улыбнулась. Видимо, уразумела, что не враг ей Данила.

– Я и сама не верила, что есть русалки. Думала, раз – и нет меня, умерла. А оказалось, что не будет покоя мне после смерти. Не заслужила.

– А где же ты жила человеком? Ты точно не из Покровки, я бы запомнил тебя.

Русалка покачала головой, печаль омрачила личико:

– Я не помню, откуда я, где жила, как звали меня. Река стёрла мои воспоминания, теперь я часть её. Такова расплата за грех, что сделала. Знаю лишь, что здешняя я – где утонули, там мы и остаёмся, пока не исчезнем. И недавно я тут, порядков всех русалочьих ещё не знаю.

Данила хотел промолчать, сжал руку в кулак, но вопрос сам сорвался с губ:

– А зачем ты так с собой? Почто в воду кинулась?

– А не твоё то дело! – обозлилась русалка, тряхнула волосами. – Хочешь убить меня – убивай, я на берегу ничего сделать тебе не могу, я только в реке сильна. Я давно смерти жду, да только теперь мне заслужить её надо.

Сказала и заплакала. Закрыла лицо ладошками, мокрые волосы, как змеи, заструились вокруг лица. Плач у русалки был надрывный, жалобный, будто треснувший колокольчик звенит, и сжалось сердце у Данилы, запекло внутри.

– Не стану я мучать тебя. Как и сказал – отпущу в реку. Только скажи мне, как тебе помочь?

Русалка отняла ладони от лица, всхлипнула.

– Не ведаю я того. Водяной нам того не скажет, не дурак он нас отпускать. Как простят нас, так становимся мы речным илом, опадаем на дно. А пока не простили – прячемся на дне, путников заманиваем на гибель. Тошно мне от такой доли, а не могу ослушаться. Водяной пристально следит за нами, – зеленоватая рука утёрла слёзы, нежная кожа светилась в темноте.

Данила приколол булавку к рукаву, выпустил руку девушки. Нежная, влажная кожа скользнула по ладони, будто рыбка выплыла из-под пальцев.

– Что ж, ступай восвояси. Да только помоги мне напоследок.

Глянула русалка пристально, да уже без страха – чего это чужаку от нечисти речной нужно?

– Что хочешь, всё сделаю. Раз ты слово сдержал, то и я сдержу, – ответила она, качнув головой.

– Ввечеру тут сестрица моя ожерелье обронила в воду, когда осотницу рвала у берега. Не видел ли кто из ваших алых бус?

Русалка задумалась на мгновение и, вскочив с муравы, рыбкой бросилась в воду, поминай как звали. Даже вода не шелохнулась за ней, будто нож в масло вошла в реку.

«Хитра, плутовка, небось теперь ни бус, ни русалки не увижу», – подумал Данила, но решил немного обождать. Сел на траву, погладил рукой влажные, ароматные травы. Запахли они на весь берег пряно да масляно, смешался их дух с влажным воздухом.

Уж устал Данила на берегу сидеть, думал, и вправду обманула его русалка. Только поднялся, чтоб восвояси идти, так и вышла русалка на берег, и в руке у неё были зажаты красные бусы.

– Передай сестрице и скажи, чтоб больше тут ввечеру не ходила. Тебя за своего признают теперь, не будут трогать, а вот её хотела одна из русалок в воду стащить, чтоб нашей стала. А то была твоя сестрица, станет моя.

– Спасибо, передам, – промолвил Данила и взял из холодных пальцев девушки украшение. – Главное, придумать бы, как ей это сказать, а то, как прознает про ваш народ, так первая побежит дознаваться, что у вас тут да как. Уж больно охоча до гаданий и тайн. Коль только прознает, что русалку на излучине можно найти, так мигом прибежит, всё дно вам истопчет, палками тину взбаламутит.

– Негоже человеку в нечистое нос совать, – серьёзно молвила русалка. – Чем человек дальше от нашего мира, тем счастливее. Не пускай к нам сестру. Да и ты лучше иди и забудь, что сегодня видел.

Сказала, а голосок дрогнул. Поникла русалка, опечалилась.

– А почему нельзя мне приходить? Я, может, другом тебе хочу стать, – серьёзно сказал Данила, а в очах огонёк лукавый зажёгся.

– Не бывает у нечисти друзей, – молвила русалка, уж отступив на шаг назад.

– А теперь будет. И не нечисть ты. Ты добрая, бусы мне найти помогла.

– Приходи, раз другом назвался. Ждать тебя буду.

И исчезла в воде в мгновение ока, только рябь по серебру побежала. Была ли тут русалка, нет ли, кому сказать, и не поверят.

– Меня Данилой зовут, – крикнул парень, эхо унесло его голос, отразило от водной глади и дубовых стволов.

Но ответа не последовало. Впрочем, Данила его и не ждал: раз русалка не помнит, откуда она, где жила раньше, то и имени собственного не знает. А ведь сказала, что жила человеком рядом где-то, не пошла бы она топиться далече, в соседнее село. Да только в последнее время не до девок всё Даниле было, отцу лишь помогал, за Любашей следил, непоседлива сестрица, ох и хитра на выдумки.

И снова путь через мрачный, ворчливый лес: не рад тёмный царь ночному гостю, разыгрались бесенята, не усмирить: то там сучком ткнут, то здесь в волосы трухи с ветвей насыплют, только успевай уворачиваться, путник. Но не трогали Данилу ночные ужасы, лишь одним были заняты его мысли – русалкой, что принесла ему бусы. Красива она, загляденье, да не то Данилино сердце растопило: вековая печаль застыла на её лице, голосок серебряный звучал тускло, тревожно. Одиноко ей небось на дне, никого нет у неё, кроме таких же, как она сама, заблудших душ.

Твёрдо решил он, что дознается, кем она была, где жила. И имя её узнает, не должна она без имени быть. Пусть то уж ей никак не поможет, да вдруг Данила родичей её найдёт, расскажет, что с дочерью их или сестрой сталось. Как подумал, что Любаша его пропала, в воду кинулась, так затопила душу боль. Вот и родичи её небось так же мучаются, ночей не спят, всё гадают, что с их кровиночкой сталось.

Ходила Любаша утром угрюмая, явно всю ночь проплакала: глазоньки красные, ручки дрожат. Спала ли вообще? С такой не убудет прорыдать тихонечко всю ночь в подушку, а утром новое приключение себе придумать.

Огляделся Данила, нет матери поблизости. Отдал сестре бусы, в самую ладошку вложил, Любаша чуть не заверещала от радости:

– Нашёл! А я уж и не чаяла, все глаза ночью высмотрела за окно. Боялась, что заругает матушка до смерти.

– Небось перед самым моим приходом и сморило тебя. Держи, больше не теряй. Впредь уроком тебе будет, чтоб больше после сумерек из дома ни ногой, а у излучины чтоб не видел! Коли прознаю, что была – мигом матери расскажу.

Любаша губёнки надула, но промолчала. Видно, заметила, что брат серьёзно говорит.

А вот и мать пришла, видно, в духе нехорошем, уж смотрит больно грозно.

– Что, Любка, ты уже от Степаниды вернулась? Забрала бусы?

Румяная Федотья внесла ведро с молоком, поставила у печи да придирчиво осмотрела дочь.

– Где они? Показывай.

Любаша разжала ладонь, алые бусины сверкали, будто ягоды брусники, омытые росой. И сама удивилась будто бы, увидев красоту такую на ладошке, заулыбалась.

Мать качнула головой, ухмыльнулась по-доброму:

– Ты смотри мне, Любка, не балуй. Знаю я вас, девок молодых да глупых, сама такой была. Коль увижу, что блажь какая в голову втемяшилась, тотчас выбью, – Федотья погрозила дочери пальцем и перешла на любимую тему: – а то вон отец Влас сказывал, не досмотрела одна нерадивая мать за дочкой своей, та возьми и сгинь неясно где. Не то утопилась, не то в лес с полюбовником сбежала, да волки дикие их и подрали. Как пропала осенью, так и след простыл. Не допущу, чтоб глупости в голову твою пустую лезли, только попробуй меня перед людьми опозорить!

– А кто та мать? Из Покровки она? – вырвалось у Данилы.

– Нет, из Антоновки, что за лесом будет. Не знаю я, что там за семья, кто те люди, не стала о таких ужасах расспрашивать отца Власа. Но вот матери её он запрещает о дочери молиться да свечки ставить, и правильно делает. Та приходила к нему, плакала, дескать, родное же дитя, как о нём не молиться, не просить ему милости? Умоляла его молебен отслужить, да говорит отец Влас, по самоубийцам да преступницам грех великий молиться. Так что грешница девка та, мать ослушалась, сама на гибель ушла. Нельзя о таких молитвы возносить.

Любаша стояла белая как полотно. Не дай господи мать найдёт травы, спаси и сохрани! Ещё большей грешницей назовёт, дочерью Израилевой, которых сам пророк Иезекииль укоряет. Слыхала о том Любаша на проповеди отца Власа, говорил он гневно о тех, кто сам колдует али к ведьмам ходит.

Сегодня гадание провести не удалось: девушка до утра глаз не сомкнула, всё молилась да плакала, боялась, что не найдёт братец на берегу её бус. Лежат те травки до сих пор под подушкой, вот они, рядышком. Нынче же ночью гадать надобно, да вон из дома их, от греха подальше!

– Да полно вам, матушка, Любашу вон как испугали, лица на ней нет, – Данила мягко подтолкнул сестру в сторону сенцев, дескать, иди делами занимайся. Любаша стремглав выскочила, будто птичка на волю выпорхнула.

– И ты мне смотри, Данилка, не балуй. Пора бы уже невесту искать, хошь тут, хошь в Антоновке. Да только к Рождеству надо свадьбу сыграть, а то так и останешься бобылем. Оно, конечно, славно тебе так, но надо и о родителях подумать, это вы с Любкой молодые, а у нас и старость не за горами.

Данила лишь кивнул да ничего не сказал. Частенько мать ему про то выговаривала, а коль отец был, так и он пристраивался. Глядишь, ещё и насильно женят, пошлют сватов какой девке, скажут, что от Данилы. И не отвертишься тогда уже, позор-то какой будет!

Вышел он из дома с тяжёлым сердцем, крикнул мальчонке, что по хозяйству помогал, снаряжать коня. Данила собрался в Антоновку

Глава 2

Ведьмино добро

Акулина когда-то была статной, белолицей девкой, мимо пройдёт, очами огненными посмотрит – жар по телу разливается, солнце меркнет перед её взором. Ходили вокруг неё местные парни, бродили, да никому она так и не досталась: выбрала в мужья пришлого чужака, лес сплавлял, по свету гулял. Да от Акулины далеко не уйдёшь, остался с нею и счастлив был до последнего вздоха.

А рукастый-то какой был, сам избу новую поставил, забор сколотил, любо-дорого глянуть. И завидовали Акулине бабы, умной та оказалась, прозорливой: их-то мужья горькую пили да с чертями дрались, а её знай делом занимался да на жену любовался. А она всё лишь цвела, лишь хорошела.

Да вот только счастье их недолгим было. Акулька на сносях была, прибежали во двор бабы, завыли, заголосили:

– Беги, Акулька, быстрее, ступай сердешная, к реке! Убило твоего Егорку, брёвнами задавило, дух выпустило!

Бросилась Акулька к реке, да поздно, даже проститься не успела: умер уже муж её, испустил дух. Плакала она тогда над ним, волком выла, похоронить по-человечески не давала. Всё думали, скоро и вторую домовину рядом класть придётся, не выдюжит Акулька горя такого. Дитя едва не скинула, так страдала.

С тех пор схлынула с Акулины вся краса, как с гуся вода. Косы русые побелели, истончились, кровь с молоком превратилась в водицу болотную. Исхудала баба, очи выплакала. Да ведь было для кого жить, было на кого, как в зеркало, смотреться: осталась у Акулины одна радость в жизни – дочь Дарьюшка. Стала Дарьюшка для Акулины настоящим даром: ладная, смышлёная, росла не по дням, а по часам. Слова злого никогда никому не сказала, кошки дворовой не обидела. А матери всё помогала, хлопотала по дому.

И мать одну боялась всё оставить, к подружкам своим редко ходила, всё больше дома пряла да вышивала. Аль в церковь отправится к заутренней либо вечерней, то было для неё лучшим гулянием.

А уж пригожа была, ладна. Парни засматривались на неё, провожали взглядами по селу, да только Дарьюшка на них и не смотрела, лишь краской заливалась, глазоньки яхонтовые опускала стыдливо. Но Акулина знала, что рано или поздно придётся дочку замуж отдавать и будет то самый лучший парень, станет он любить её кровинушку. Не любить Дарьюшку было нельзя.

Радовалась Акулина каждому дню, пело материнское сердце. Как посмотрит на дочь свою, так все горести забывались. Да только не суждено было ей пронести по жизни и это счастье, хрупкими оказалось оно. Пропала однажды Дарья.

Работы уж в полях закончились, щерилась земля сухостоем да рытвинами. Помнится, воскресный был день, ясный, солнечный. Оголялся лес, терял золотое и багряное убранство, готовится ко сну, да вот солнышко улыбалось ярко, дарило последний тёплый привет. Очнулась тогда Акулина утречком ото сна крепкого, сладкого, позвала дочь, а нет её. Сморило вдову, когда Дарьюшка вечерком дома у окошка сидела, вышивала. Была весела девушка, что-то напевала себе тихонько, не было горестей на сердце. Не всполошилась тогда Акулина, не подсказало материнское сердце, что беда грядёт, – смолчало, смалодушничало, проклятое. А утром как и не бывало никогда Акулининой дочки на свете, лишь моток ниток с иголкой на полу лежат.

Когда опосля бросилась Акулина на поиски, обежала всю округу, опросила всех антоновцев от малят до старцев, не видали ли Дарьюшки, не прознали ли, куда ушла, так никто и не подсказал. Сказывали, видели её на всенощной, молилась она жарко, едва ли не со слезами. Неужто задумала тогда Акулинина дочь грех какой страшный совершить?

И ходила Акулина по полям и лесам до самых снегов. Уж и не чаяла она дочь живой найти, заглянуть в родные глаза, прижать к сердцу. Теперь уже мечтала хотя бы косточки найти, оплакать да похоронить по-христиански. Все овраги да болота исходила, дно речное палками истерзала, да только не нашла тела родной дочери. Отчаялась вдова кровиночку свою найти, редко стала за околицу выходить, чтоб душу себе не бередить. Лишь в церковь ходила, отца Власа упрашивать, чтоб помолился он о возвращении дочери её потерянной, да сказал он, что, поди, мертва уж она, негоже молиться за мёртвых, как за живых. А коль мертва, так нехорошей смертью померла, самоубийца она аль кто другой её убил. За заложных покойников тоже молиться нельзя, грех то.

Кто-то жалел её, горемычную: мужа потеряла рано, женского счастья не видела, сколько испытаний на долюшку ей выпало, не счесть. А тут и дочка пропала, кровинушка единственная, как не пожалеть бедную? А кто-то посматривал с подозрением и злорадством, дескать, заслужила, раз столько невзгод на её голову упали. Одни проживают всю жизнь тихо, мирно, главное несчастье – корова в холодный год пала да капусту гусеницы подточили. А у кого-то смерть за смертью, боль за болью, неспроста это. Все горести подаются нам за грехи наши, стало быть, вдова чем-то Всевышнего прогневала, наказывает он её.

Бабы шептались, не к добру будет, коль найдёт Акулька дочерины кости. Что девка с полюбовником сбежала, никто особо не верил: не наблюдалось за ней тяги к увеселениям да гуляниям, всё дома сидела, кашеварила да по дому хлопотала. А у баб на такое всегда чутьё. Всё думала тогда почти каждая баба на деревне, только видели Дарьюшку, хоть бы моя дочь утихомирилась, что ни вечер, так шасть за порог и нет её, лишь под утро является. А эта тихая, помощница, радость одна от дочери такой. А оно вон как обернулось. Пусть уж лучше шастает да у товарок просиживает вечера, чем вот так вот сквозь землю провалиться.

Хорошо, коль утопилась, косточки на дно и опустились, не достанешь – пусть так и лежат. Может, стала русалкой, как старухи сказывают о пропавших девках: наложила на себя руки, пала на дно речное, стала нечистью водной, Водяному подругой. Теперича должна парней прихожих да девок молодых на дно утаскивать, рыбу от рыбаков отваживать. Да оно и к лучшему – сидит себе на дне, не трогает никого. Сам в воду не суйся, не попадёшь к русалке. А вот коли то, что осталось от Дарьи, отыщут, да на кладбище захоронят, хуже будет – станет Дарья упырицею. Будет по ночам по улицам ходить, в окна стучать, детей стращать.

Об этом в Антоновке знали не понаслышке. Был у них с десяток лет назад дурачок местный, гончара младшой сын. До бороды сидел во дворе, ворон считал, ни за одно дело не брался, только облака разглядывал. Уж гончар старый его и так и эдак, тем помоги, это сделай, да только сыну всё одно. Но вот в начале лета втемяшилось ему в голову: «Пойду папоротников цвет искать на Ивана Купала, богатым стану, терем отстрою». Ушёл, да и с концами. Отыскали его лишь к осени, да опознали только по котомке и кисету – зверьё постаралось на славу. Отпел его отец Серафим, похоронили сына гончара на кладбище. Да вот только повадился мертвяк ходить по ночам, стучать костяшками в окно. Видели как-то парни, что в ночное ходили, как тащился кто-то в белом одеянии в сторону погоста, пустились было вдогонку, да не нашли никого: сгинул человече, растворился во мгле посреди могильных холмиков. А утром нашли племянницу гончара мёртвой, измождённая вся, худая, ни кровиночки в жилах. А под ногтями – земля кладбищенская. Вот тогда взяли мужики вилы да топоры, отправились на погост. Смотрят, а могила-то разрыта, лежит в ней мертвяк в грязном саване, на рукавах пятна кровавые. Сам весь плотью да жилами оброс, когти длинные в землю влажную впустил. Отрубили упырю голову, сожгли тело. Говорят, корчилось оно, как живое, уползти пыталось, да добили его мужики топорами, сожгли, пепел над рекой развеяли. Все как один запили на неделю после того.

Не дай господь Дарья так же начнёт по домам ходить да кровь пить. Первой-то к матери пожалует, а потом уже и за сельских примется. Пусть и не по-христиански это, да лучше будет, коль упокоится там, где и померла.

Тихорились бабы, никогда таких страстей при вдовице не говорили, а коль мимо проходила, всё шепотком да шепотком. Да знала о них Акулина, были те сплетни как по сердцу нож. Не давала ей покоя мысль, что лежит где-то родная кровь без отпевания, без земли освящённой, будто нехристь. А ведь была Дарьюшка набожная, праведная, отцу Серафиму, помнится, всё помогала то по дому, то по огороду, спрашивала у него про житьё праведное да царствие небесное. А будет ли ей то царствие теперь? Не обрекла ли она душу свою на вечное страдание? Коль умер кто плохой смертью, так заложным покойником становится, навью. Испокон верили, что каждый, кто в семью приходит, рождается в ней, несёт свою долю рода, часть его силы. Как помрёт, так возвращается часть его силы роду, переходит к другим живущим. А вот кто умер не по-христиански, с грехом, тот силу рода своего нечистому отдал, сделал не родичей своих сильней, а врага рода человеческого. И нет душам таким прощения, раз предали они род свой, кровь свою.

Не находила себе места мать, то молилась, то плакала, то проклинала Бога, да каялась. По весне рана душевная стала шириться, трели птичьи напоминали дочкин голос. Пропоёт птаха у окна, а слышится Акулине, что дочь её зовёт. Ринется мать было к окну, да и вспомнит, что нет больше дочери. Сядет на лавку, плачет. Нет в жизни её больше опоры, некому по имени её позвать, горести её облегчить.

В который раз за утро утёрла Акулина слёзы рукавом, пригладила волосы: скорбь скорбью, а за работу надо браться, помогает дело отвлечься хоть ненадолго. Только корыто подняла, как услыхала топот конский у самых ворот. Крепкие были у Акулины ворота, дубовые – сам муж, Егорушка, делал, на все руки мастер был. Осадил кто-то коня у самых ворот, заржал тот, топнул гулко. Вышла Акулина да видит: конь хороший, сильный, да всадник молодой, пригожий. Не из Антоновки, не нашенский, но из нашего прихода, стало быть, покровский.

– Здравствуй, хозяйка, – поздоровался парень, – к тебе я приехал. Данилой меня звать, разговор есть.

Насторожилась Акулина. О чём же может с нею молодец говорить?

– Не знаю я, о чём мне разговор с тобой держать. Видала тебя пару раз, да не знаю, кто ты и чей будешь.

– Я Успенских сын, из Покровки, – молвил парень. – А говорить хочу с тобой о твоей дочери, что пропала по осени.

Знала Акулина Успенских, ох, знала. Была мать этого молодца, Федотья, старой Акулининой товаркой, а теперь главной злохоткой: болтала за Акулининой спиной глупости всякие о дочери её пропавшей, имя её чистое языком гадким своим трепала. Сказывала, что сбежала дочь с полюбовником, убил он её в лесу, закопал под сосной или в болоте утопил. Да какой мог быть у Дарьюшки полюбовник, спаси господи? Чиста она была, как водица родниковая, да глазоньки поднять на молодцев боялась. А тут гляди ж ты, по себе всё судит злая баба, у ней-то полюбовников тьма была.

Затряслась земля под ногами Акулины, опёрлась она о гладкое тёплое дерево:

– Какое тебе дело до Дарьюшки моей? Не нашли косточек её, не обнаружили ни следочка. Али знаешь что о том, где она?

Данила крепко стиснул зубы, аж хрустнули. Негоже матери говорить о том, что надумал он, какие мысли закрались в его голову и прочно засели, пойди-ка выгони. Уж не Дарьей ли звать его новую знакомицу?

– Правда ль, что ушла твоя дочь по осени и не вернулась? Правда ль, что в реку кинулась?

– Да что ты мелешь, полоумный, что несёшь? Никто того не знает, пропала моя дочь, разорвали дикие звери в лесу. Езжай отсюда лучше подобру-поздорову, коль выспрашивать приехал, а не сказывать! – на глаза Акулины снова навернулись слёзы, в груди горнилом пылали злоба и обида. Уж подумала, что рассказать что-то хочет о дочке, что жива-здорова, да хоть какую-то весточку принёс. А он лишь расспрашивает, лишь нос свой суёт, куда не попадя. Хуже ворога проклятого! Скажешь такому слово лишнее, а потом мать его то слово исковеркает, изоврёт, глупостей напридумает да по селу, будто сорока, разнесёт. И без её сплетен тошно!

Данила схватил коня под уздцы да посмотрел с жалостью на несчастную мать. Не стоило бередить её раны, да вот только никто больше на всём свете не мог ему помочь, кроме бедной вдовы. Узнать бы, когда точно ушла девушка, в какую сторону, видели ли её у реки? Да вот только лучше уехать, чтоб не видеть этих поблёкших, выплаканных глаз.

Вскочил Данила на коня да был таков, понёс его чалый по дороге в Покровку. А там на главной улице девки на лавке сидят, семечки лузгают – жарко днём, никакая работа не в прок. Знал Данила тех девок, все Любашины товарки, да в голове у них меньше толку, чем у сестрицы. Сплошь невестятся, щёки свёклой мажут, губы – соком земляничным, а как проедешь мимо, всё в кулачок прыскают, будто не Данила по улице скачет, а кукла ярморочная, Иван Ратютю. Чего так тянет девок глупость свою показывать, хвастаются они ею, что ли? Нашли, чем женихов приманивать. Плевался всегда Данила, а девкам всё одно, лишь бы заприметил.

Не ладилась в тот день работа у Акулины, всё мысли в голове роились, покоя не давали. И парень этот спросил про реку, и люди шепчутся, что дно речное стало последним пристанищем дочки. Вот, может, потому и косточек не нашли, что река забрала её к себе? Вдруг, как твердят старухи, и правда утопленницы в русалок превращаются? А коль превращаются, можно ли их таких признать?

Нет, глупая баба, всё россказни то, чтоб мальцов пугать. Нет русалок на свете, и Лешего нет, и кикимор болотных. Всё сказки стариковские да детские. Не видел их никто никогда, только слухи передаются из уст в уста, стращают люди друг друга, рады пугаться. Как послушать, так всё вокруг нечистью заселено, успевай только убегать, теряя лапти: в поле Полуденница с Полуночницей ребят шаловливых да путников хватают, в бане – банник промышляет, упаси господи веник забыть или грязь развести, и в избе родной нет покоя – домовой за печкой живёт, коль неряха ты, так душить примется. Чего только люд не придумает, да ведь и глазком их всех не видывал.

Но внутри робко теплилась надежда крошечным свечным огоньком. А вдруг. А может, и правда. Вот бы хоть мельком увидеть русалок, если окажется среди них и Дарья, так легче материной душе станет. Пусть и мертва дочка, да хоть знать будешь, где покоится. Не станет больше ночами слышаться лёгкая девичья поступь под окнами, не станет больше Акулина подскакивать с мокрой подушки и бежать к окну, ожидая увидеть самое родное в жизни. Тяжело каждую ночь видеть за окном тёмную пустоту, вглядываться в неё до боли в очах.

А коль не окажется её среди них, то, может, и жива, может, и найдётся когда. Пока мёртвой не увидишь, так до последнего верится, что ещё удастся к сердцу больному прижать, по имени ласково назвать.

Русальная неделя совсем скоро, а, по поверью, именно тогда Бог пускает русалок порезвиться на тверди, побегать по лесу, попеть песни с деревянницами и лесовицами. Сказывала Акулинина бабка, что можно увидеть русалок, да нужно слово специальное да обереги сильные: коль без защиты будешь да русалку встретишь, обнимет она тебя крепко, защекочет до смерти. Вот бы знал кто-то нужное слово… Да нет в Антоновке ведьм да ведунов, был старик Пахом, да помер. Говорят, передал дар сыну, да сын не выдюжил: стал пить по-чёрному, на людей с ухватом кидался, рыдал по ночам, что черти из углов выглядывают, заставляют на шабаш лететь. Жалели его мужики, всё пытались в чувство привести да помочь как-то, но не смогли: повесился парень прям во дворе на яблоне. Его на всякий случай сразу сожгли и пепел развеяли: кровь дурная у парня, род тёмный, а смерть нехорошая, нечистая. Коль станет и этот упырём, так узнать то можно, лишь когда кого-то утащит окаянный с собой.

Да и про русалок Акулька слыхала, когда ещё малой была. Говорили, сом утащил девку молодую, Фёклой звали. Невеста на выданье была, косы до колен, брови соболиные. Девку ту Акулина уж и запамятовала, да вот хорошо помнила, что мать сказывала: в русальную неделю ходила та девка к своему дому, стучала в окна, просилась внутрь. Плакала, что холодно ей на речном дне, одиноко, согреть просила да обсушить. Неделю отец с матерью молились, отца Серафима приглашали порог да окна светить, чтоб не прошла утопленница в избу. Да не досмотрели за младшей дочкой, совсем малюткой: услыхала она ночью сестрин голос родной да ласковый, выбежала в ночь за порог. Тотчас сестрицу младшую русалка на руки схватила да унесла с собой, только их и видели.

Правда, в соседнем селе, Покровке, была ведьма Лукерья, молодка знающая. Бегали к ней девки да бабы из Антоновки, Покровки да ближайших мест, говорят, больно сильная, всем поможет, с чем бы ни пришёл. Болезни заговаривает, парней привораживает, вещь потерянную найти может. Видела Акулина, как Лукерья травы собирает по болотам да по полям, да всё шепчет что-то, приговаривает. Девки к ней всё бегали за травками от болей да от тяготы, гадать ходили, и всем Лукерья судьбину сказывала, редко ошибалась. Правда, и мужики к Лукерье захаживали, особливо бобыли, да лишь потому, что хороша ведьма собой: круглолица, густоброва, глаза жёлтые, как цветы болотные. Захаживали к ней мужики, да редко кого Лукерья приваживала, оно и ясно: небось, по ночам бесы к ней ходят, колдовать учат, не до блудней ей. Но как по улице проходила, косу на грудь высокую перекинув, так все от мала до велика головы сворачивали. Небось, знала ведьма, какие травки красоту даруют, или ведьминский морок сельским глаза застилал.

Идти к Лукерье было боязно, но Акулина, взяв кринку сметаны да кус масла, отправилась в дорогу. После полуночи ведьма не принимала, лучше идти к ней днём али ввечеру, как солнце начинает к закату клониться. Так Акулина и поступила.

Не хотелось ей, чтоб кто-то видел, как она к ведьме идёт, потому пошла через лес, дорога хуже, да быстрее, и злые глаза не дадут разгуляться злым языкам. Надумают, что отчаялась уж Акулина дочь найти, к ведьме на поклон пошла, лишь бы разведать о ней что-то. И то правдой было.

Как раз к закату и добралась, постучала в ворота, а сама по сторонам озирается: видит ли кто, что пришла к ведунье? Только никто не приметил бедную вдову: Лукерья сразу впустила её, в избу провела.

Знатная у Лукерьи изба, чисто, пахнет мёдом да травами. Кошки у печки греются, животы выставили вверх: одна рыжая, другая чёрная. Уютно тут у неё, травы сушатся, бутылёчки с настойками и отварами на полках стоят. А говорили, что бесы у Лукерьи полы метут, кашу кикиморы готовят, зелья домовые в печке варят. А так посмотришь – обычная изба. Ставни только сразу ведьма затворила, закатному солнышку дорогу прикрыла – воцарился в избе полумрак, заблестели в нём опасно кошачьи очи, сгустились тени в углах.

Никто не помнил, как появилась ведьма в Покровке, будто бы взялась из ниоткуда: нездешняя Лукерья, никто её родни здесь не припоминает, а гляди-ка, вот она живёт-поживает, колдунством промышляет. Плату никогда не требует, приносят люди кто что может, но коли зажиточный, а принёс на грош, так ведьма в долгу не останется: то болесть нашлёт на скотину али ребят малых, то жуки урожай сгубят вмиг, одни будылки из земли торчать будут. Потому и стараются сельские нести чего побольше да получше, мало ли, как ведьма их хозяйство оценит. Так, на всякий случай.

Усадила ведьма вдову, внимательно так смотрит:

– Чего пришла? За дочь узнать хочешь?

Не удивилась Акулина, а лишь порадовалась: правду сказывали, всё ведьма знает. Стало быть, поможет ей, мудростью своей поделится.

– Хочу, больше жизни хочу узнать, где кровиночка моя, – запричитала несчастная мать, слёзы запекли уголки глаз. – Помоги мне. Знаю ведь, что ведомо тебе, что мы знать не можем, что подручные твои могут узнать что угодно о любом человеке. Расскажи мне, где моя Дарья.

– Того я сказать тебе не могу, вдовица, да только ты сама узнать то можешь, – молвила ведьма. – Ты с нею кровью родной связана, а я твою дочь и не помню даже. Могу лишь сказать, что среди нечисти лесной нет её, у лесовиц да поляниц все сплошь лица одни и те же из года в год. Не видала я новых дев среди них. А вот среди речной нечисти можно твою дочку поискать. Я с нею не знаюсь, нечего мне в реке делать. А вот как по травы в лес хожу, так много всякого нечистого сброда вижу.

Акулина встрепенулась. Раз и ведьма так говорит, значит есть надежда найти дочь, хоть в последний раз на любимое лицо взгляд бросить да попрощаться. О большем мать несчастная и думать не смела.

– Как мне найти её среди русалок? Где мне её искать?

– Это ты вовремя пришла, вдовица, – молвила Лукерья с усмешкой. – Как раз под Русальную неделю. Позволено русалкам аж на семь дней и семь ночей из воды выходить да по воле гулять. Коли не успеешь в русальную неделю, так ещё Купальская ночь будет у тебя, но короткая она да жуткая, в такие ночи из дома лучше не выходить. Будут русалки по тропам лесным бегать, песни петь да путников щекотать. Коли на тебя дочь твоя набредёт, так и тебя защекочет, пусть ты ей и мать родная. Но есть средство одно…

Замолчала ведьма, будто осеклась, а сама хитро так на вдовицу поглядывает, очи жёлтые во тьме горят.

– Какое такое средство? Скажи мне, ничего не пожалею для тебя, – Акулина встрепенулась, как птичка, подскочила на лавке.

– А мне от тебя и не нужно ничего, вдовица, всё равно взять с тебя нечего, – Лукерья поднялась, прошла к полкам, где стояли глиняные горшки, чьи крышки были обмотаны полотном, и странные склянки, где сверкали настойки всех цветов и оттенков, светились в тусклом закатном мареве, что пробивалось сквозь ставни. Отрезала Лукерья кусок верёвки, которой травы перевязывала да под потолок вешала, чтоб сохли, достала обёрнутый в тряпицу воск. Из множества баночек высыпала в ступку молотые и порезанные травы-коренья, пестиком в кашицу размолола. И того отмерила, и этого да всё что-то приговаривает под нос, нашёптывает. Замерла Акулина на скамье и пошевелиться боится, колдунство боится спугнуть.

Растопила ведьма воск, замешала в него травы, вкатала нитку посредине – вышла у ведьмы свеча. Да непростая – зелёная, ароматная. Цветами луговыми пахнет, воском пчелиным, травками духмяными.

Протянула знахарка Акулине свечу да сказала:

– Намели соли да освяти в церкви, в том уж помочь тебе не могу, редко позволено мне в церковь ходить, лишь в святые дни. Ступай под вечер в первый же день Русалочьей недели в лес да поглубже иди, подальше от хоженых троп, но держись к реке ближе, они пуганые в первые дни, далеко от воды не ходят. Слушай внимательно каждый звук и крик, как различишь ауканье да песни, так черти солью круг вокруг себя и свечку мою зажги. Не вздумай круг тот покинуть: увидят тебя тогда русалки, сгинешь тотчас. Пристально разглядывай каждую, они после смерти сильно не меняются, зеленеют да бледнеют только, да в темноте перепутать можешь. Как заприметишь дочь свою, так, коли будет рядом бежать, можешь и в круг её затянуть, попрощаться. Только свечку держи над русалкиной головой, коль говорить с ней надумаешь или вести куда.

– Спасибо тебе, Лукерья, век помнить буду, – пролепетала Акулина, взяв трясущимися руками свечу, прижав к сердцу. – Измучалась я, извелась, света белого не увижу, пока не узнаю, что с моей дочерью сталось. А куда это русалку увести можно? Неужто позволено из леса её вывести?

– Говорят, что можно и увести. Коли найдёшь свою Дарью в первый же день, так можешь и в дом её забрать на всю неделю, пока русалкам разрешено по земле ходить. Держи свечку над дочериной головой да веди её за руку в избу, будь то хоть день, хоть ночь, никто вас не увидит. И помни, что дочь в срок обратно отвести в лес надобно – нельзя русалкам бродить по земле дольше недели.

– Буду помнить, все твои наказы выполню, дай бог здоровья тебе, – прошептала Акулина, но Лукерья только скривилась. Спохватилась вдова, небось, не по нраву ведьме-то о боге речи слушать. Кланяясь Лукерье и вытирая слёзы, Акулина вышла за ворота, пошла в сторону леса, всё оглядываясь да прищуриваясь.

Лукерья никогда ничего не делала просто так, от доброты душевной и тепла сердечного. Знала она, что где-то да ошибётся Акулина, что не стоит простым людям лезть к нечисти, будь она при жизни хоть десять раз родной и любимой. Забудет вдовица свечу зажечь али круг начертить, схватят её русалки. Сделается зло, расплескается беда. Для того такие, как Лукерья, и существуют на земле.

Но кровожадной и злой Лукерья не была, нет. Просто однажды, ввязавшись по детской глупости в колдовское дело, уже не могла идти на попятный. Захотелось ей парня одного приворожить, пригожего да из рода зажиточного. Сам бы на Лукерью он и не посмотрел, сколь красна бы она не была, знал, что можно кого повыше найти, чем сельская босая девка. Она и пошла к бабке старой, та уж ходила едва. А та возьми и скажи: «Коль хочешь приворот, так сама и делай его. Я уж стара, сил у меня нет. А ты молоденькая, всё получится у тебя». Рассказала, что да как делать, книгу колдовскую показала, да только без толку Лукерье та книга была: не знала девка грамоты. Ну древняя книга, ну дорогая небось, картинки в ней страшные, рисунки растений да костей людских. А вот самой попробовать приворот сделать, это дорогого стоит.

Тогда игрой это показалось, дуростью. Шептала глупая Лукерья за ведьмой слова, улыбнулась радостно, когда свечи вспыхнули. Уходила в тот вечер довольная от бабки, ещё бы, ведьмой стала. А та потрепала её по щеке ласково сухой коричневой рукой, даже платы не взяла. А утром, как проснулась Лукерья, увидела на перине рядом с собой чёрную книгу бесовскую. Померла та бабка ночью, даже не мучилась, хоть и поговаривают, что тяжко ведьмы уходят.

Раз в месяц на шабаше каждая ведьма должна отчитаться о том, что сотворила, кого погубила, кому жизнь попортила. Конечно, боясь неминуемой кары, Лукерья вредила как могла: сдаивала соседских коров, насылала на младенцев дурные сны да болезни, открывала дорогу в чужие избы кикиморам и мелким бесам. Не проходила и мимо соседских полей: делала закрутки на колосьях, чтоб побили урожай дождь или град, чтоб сгнило всё на корню. Да вот только детскими шалостями было это зло по сравнению с тем, что творили другие ведьмы: сживали со свету молодок да детей, снабжали отравой неверных мужей да обиженных невесток, насылали мор на скот. И не гнушались самой чёрной, самой губительной магии, разрывали по ночам старые могилы, доставали из домовин то, что требовалось для ритуалов: ногти мертвецов, венчики нательные, куски савана. Вот оно зло, вот, для чего ведьмы нужны. Такие злобства и не снились Лукерье, сама перед ними страх испытывала да знала, что придётся когда-то и ей таким руки замарать.

Лукерья же больше помогала, чем вредила. Вот перед прошлым шабашем пришёл мужик один, лица на нём не было: бледный, трясётся. Была жена у него – красавица, румянец во всю щёку, хозяюшка и певунья. Да вот стала хворать, бледнеть да иссякать: всего за одну луну превратилась в старуху, косы льняные выпали, щёки ввалились, как у покойницы. Легла на лавку да не встаёт, хоть лекаря веди к ней, хоть знахарку, все руками разводят, неведомая та хворь, но сильная, смерть за собой приведёт. Заподозрил мужик, что неладно дело, пришёл к Лукерье, говорит, знать хочу, кто жену мою изводит, кто порчу навёл. И дала Лукерья ему булавок заговорённых, дескать, воткни в порог завтра утром да жди. Кто первый через порог переступит, тот и есть ворог твой да злопыхатель. Испугался мужик, говорит, а вдруг соседка придёт или дитятко пробежит, что ж, его винить тогда? Но Лукерья знала, что зайдёт только тот, кто виновен. Воткнул мужик булавки в порог, сел на лавку ждать. Да и не просидел долго: мать его пришла, чтоб невестку больную проведать, блинцов принесла. Да как ступила на порог, так и исказилось её лицо от злобы, проступили в нём звериные черты, вырвался рык из горла. Увидел то сын, да не испугался, а обозлился пуще волка: бросился на мать с кулаками, вытолкнул из дома, сказал, чтоб больше не появлялась на пороге, раз чуть было жену его не извела.

Уж поправилась жена того мужика, вновь весела да красна. А о том случае Лукерье на шабаше напомнили: была той злобной свекровью не кто иная, как бабка Глафира, слабая знахарка, но противная. Обличила Лукерья другую ведьму, свою же товарку и подловила. Впрочем, и Глафиру Сам по голове за то не погладил: работать чище надо, коль уж творишь зло на своих, так действуй умно, не раскрывайся. Раз уж сын родной Глафиру сумел раскрыть, так как же зло дальше творить? Но Глафира обиду на Лукерью тогда ох как затаила, всё ждала только повода, чтоб отыграться.

Близился шабаш, Лукерья потеряла сон, страшно ей было. Коли обозлится Сам на неё да превратит в мелкого беса или нечисть болотную, будешь век мучиться и о смерти молить. Или сразу на шабаше и прикончит, для деревенских же просто пропадёшь с концами. Обнаружат по утру избу пустую, кровать прибранную, а о самой – ни слуху ни духу. Никто и искать её не станет, подумаешь, с чертями улетела. Теперь ведьма в полной Самого власти, что захочет с ней сделать, то и сотворит. Или выслуживайся, или испытывай на себе Его гнев – думать раньше надо было. Были и те, кто, испугавшись Его гнева, руки на себя накладывали, думали, поможет то, избавит от сетей Его. И становились ведьмы да колдуны те упырями, тело стало Ему подчиняться, злой игрушкой бесовской обернулось, а душа во аде навеки место обрела. Впрочем, знала Лукерья, что и без того ей геенны огненной не миновать, там её место после смерти. Но приближать участь свою не спешила: есть ещё время вдоволь нагуляться да жизнь испробовать, а мучиться потом будем, вся вечность впереди.

Решила Лукерья перед шабашем дел натворить: пусть Сам видит, что она может зло вершить, что готова служить. Разделась донага после полуночи, проснулись кошки, что у печи свернулись клубком. Всегда чуяли мохнатые, что собирается ведьма колдунство творить, наблюдали за ней пристально. Знала ведьма, что видят её кошки всех, кого призывала она: кикимор, домовых да бесов, кошачьему взору доступно многое. А вот самой Лукерье подчас хотелось бы никогда не видеть тех, кто на зов приходил.

Жалобно смотрели Чернушка и Рыжуля, поняла ведьма, что снова в них деревенские мальчишки камнями кидались, чтоб они сквозь землю провалились. Прознали сельские, чьи то чёрная да рыжая кошки, боятся теперь мохнатых, вдруг чертей притащат на хвосте. И шпыняют почём попало, то из ведра окатят водой грязной, а то и чем похуже, то сапогом пнут, лечи потом переломанные рёбра.

Промыла Лукерья Чернушкину лапку, завязала чистой тряпицей: хромала кошка, и знала Лукерья, кто постарался. Вот и повод наведаться в соседский дом, молоко у Кондратьевых корова даёт жирное, сладкое, да и младенчик родился недавно, отчего бы не заглянуть.

Пала Лукерья на пол, да обернулась чёрной кошкой, совсем как Чернушка. Кошки ведьмины уж привыкли, что хозяйка их разный вид принимает, уткнули морды друг в друга, заснули.

Скользнула чёрная кошка тенью с крыльца, шмыгнула в куст смородины, что рос у забора. А под корнями смородиновыми дырка прорыта, легко пролезть можно на чужой двор. Рыпнулся было пёс Полкан, да как кошачий взгляд увидел, так заскулил, хвост поджал, попятился в будку: не та это кошка, за которой погоняться можно да за хвост потаскать. То-то же.

Побежала кошка к сараям, остановилась у двери – тут уж ничем кошачьи лапы не помогут. Ударилась о землю, обернулась Лукерьей. Пробралась ведьма в сарай, достала топор да мышкой сбегала на соседский огород – ещё с вечера перекинула через забор кувшин, провёл он ночь под забором. Воткнула топор в стенку хлева, сказала слово заветное, и потекло с ручки топора молоко в кувшин. Как кувшин ведьма набрала, как выдернула топор из стенки, взяла горсть земли да в дырку на дереве втёрла: обернутся остатки молока кровью в коровьем вымени, то-то удивится хозяйка, когда утром пойдёт свою Белку доить. И пусть спасибо скажет, что гвоздь Лукерья в дырку ту не вбила, да поржавее: загнило бы у коровы вымя, пала бы кормилица вскоре. А смерть единственной коровы, то ли не горе?

Обошла вокруг избы: есть ли где щёлка, вдруг дверь не затворена. И повезло ведьме – окошко-то приоткрыто, небось из-за духоты. Ночи уж больно жаркие стоят, духмяные: тянет с полей сладким ароматом ещё не скошенной травы, вот-вот сенокос начнётся, пасть травам под косой, умереть на солнцепёке.

Вновь ударилась ведьма оземь – стала крысой, поднялась на лапки, понюхала воздух. Пахнуло молоком, сухим деревом и потом. Прытко забралась крыска вверх по растущему у окна шиповнику, перепрыгнула на подоконник и вмиг оказалась в избе.

У красного угла качалась люлька, но обошла её крыса стороной, забралась на печь, где спал соседский мальчонка Никитка. Заводилой был у сельских ребятишек, всё за кошками Лукерьиными бегал, покою им не давал: то камнем запустит, то палкой ударит. Впрочем, и людей не жаловал: грубил взрослым да малышей бил, не любил его никто, все боялись. Не знаешь, что через миг с ним сотворится – то ли камнем в тебя запустит, то ли сядет на дорогу да разревётся, молоча воздух ногами. Злило то Лукерью, вот и решила мальчонку наказать: укусила за палец ядовитыми зубами, вонзила с яростью жёлтые резцы в нежную плоть. Завопил малец, проснулся, схватился за руку, а крысы-то и нет уже: под печкой видимо-невидимо мышиных да крысиных ходов на волю, любой выбирай. Выскользнула ведьма из дыры под крыльцом, побежала в сторону своего дома под заборами, перебирая крошечными лапками. Быстр крысиный бег, кто заметит её ночью? Да и кому нужна та крыса, даже кошки от неё нос воротят, поняли, кто по грядкам в ночи торопится.

С рассветом в своей избе Лукерья улеглась удобно на лавке, улыбнулась своим мыслям: разольётся по руке антонов огонь, отнимется она да почернеет. И перед хозяином будет чем отчитаться: навредила Лукерья мальчонке, навела на него болесть великую. Можно лететь без страха на шабаш, никто ей и слова не скажет. А что мало зла творит, так в деревне особо не разгуляешься: все свои, чуть что произойдёт, так каждая квочка знает, кого в бедах винить. Даже если ведьма о том горе и слыхать не слыхивала, ведать не ведала, не её то рук дело было, всё равно на неё вина падёт. Это городским можно всем подряд вредить, никто тебя с бедами не свяжет, народу много, все друг дружку грызут. Хвастались городские ведьмы, что много люда, хоть каждую ночь ходи кровь пей, младенцев порть, порчи-подклады под пороги клади, никто и не помыслит, что твои проделки. А тут и дом могут со злости поджечь, и сорокой обернуться не успеешь, как пеплом станешь. А так вроде как помогаешь людям, травки даёшь, зубы да порезы заговариваешь, никто на колдунство и не жалуется. Даже уважают тебя, молодицы да девки так вообще в рот заглядывают, Лукерьей Палной величают, глядят, будто на особу какую великую.

Собралась было ведьма прикорнуть, да стук в ворота услыхала. Странно то было, к ней люд только ввечеру шёл, боялись, что кто заметит их подле её ворот. А поутру так вообще шли только те, кто перепил ночью, отвары от болести головной просили. Сельские же только проснулись, так дела делать надо, какие уж тут привороты: печь топить, корову доить, скотине корму задавать. Не до зелий. Разве что заболел кто серьёзно ночью, да тогда чаще за отцом Власом бегали, чем к ней. Тот молитовки почитает, миром помажет чело, крест тяжёлый железный к больному месту приложит, глядишь, и полегчало.

Стало ведьме любопытно, пошла она к воротам.

А за воротами стоял парень – высокий, косая сажень в плечах, голова в кудрях. На пьяницу запойного не похож. Глаз не отвести, слово из сказок пришёл к Лукерьиным воротам. Видала она уже парня того в церкви (ведьмам разрешено изредка в определённые дни там бывать, и Лукерья старалась никогда эти дни не пропускать, а то так и за помощью обращаться перестанут), заглядывалась иногда, да вот имени его не знала. А терепича можно вдосталь насмотреться, вот он на пороге стоит.

– Здравствуй, хозяйка, помощь твоя нужна, – промолвил он, и Лукерья пустила его на двор, завела в избу.

Осмотрелся гость, не испужался даже: мужики вообще пугливые, вроде как ни в беса, ни в Бога не верят, а только их волшба коснётся, так с ума от страха сходят. Это бабам только дай колдовства попробовать, так за уши не оттащишь, никаким адом и чертями не испугаешь. Но коль берётся мужик за колдунство, так всегда сильным он станет, никакой бабе с ним не потягаться.

Сел гость на лавку, пригубил травяной отвар и сказал:

– Данилой меня звать, пришёл к тебе совета просить.

– Чем смогу, как говорится, чем смогу, – пропела Лукерья, а сама глаз с него не сводит. Жаль, что в чай тмина да котовника не добавила, чувства они ярче делают, для приворотного зелья основа.

Ох, как хотелось Лукерье парня этого себе заполучить! Тяжко всё время быть одной-одинёшенькой, хочется, как и каждой бабе, взора чистого, речей пламенных, губ нежных. Пусть и хаживали к Лукерье бобыли да мужики женатые, да только никто не приживался, все в страхе её покидали. Как начинала она при них колдовать, травы нарезать, заговоры шептать, начиналась в избе свистопляска… Крестились мужики, сбегали. А как ужас подзабудется, так снова приходят на порог, глазами масляными глядят, да не подпускает больше таких к себе Лукерья, научена.

Таков ведьмин удел, такова судьбина. Редко ведьмы мужей да детей имеют, не идёт колдовство со счастьем семейным под руку.

Посмотрел Данила синими очами, вихор со лба откинул (заныло ведьмино сердце сладко, разлилась по телу истома) да попросил:

– Расскажи мне, что о русалках знаешь?

Нахмурилась Лукерья, что-то уж больно часто к ней с расспросами про русалок приходят. Неужто вдовица и Данила об одной девке пекутся, как бы вызнать?

– Да кто тех русалок знает, друг сердечный, неведомо мне, есть ли они вообще. Живьём не видывала, о повадках не знаю ничего.

– В реках они живут, люд на дно затаскивают, щекочут до смерти али топят. Утопленницы то, души заблудшие. Русальная неделя скоро, они могут из воды выходить да песни на ветках петь. Бабка мне то сказывала, так ли оно? Ты ж с нечистью знаешься, неужто никогда не видела русалку? Неужто не знала, каковы они?

– Так говорю тебе, даже не представляю, есть ли они в мире навьем, – соврала ведьма, – лесовиков видела, бесов болотных да овражных, летавиц и полуденниц встречала. А русалки редко из воды выходят, поэтому точно и неизвестно, то ли сами пьянчужки топятся, то ли кто их на дно тащит. Становятся ли утопленницы русалками, того тоже не ведаю, может, цепляются тела тех девок бедных за коряги придонные, потому и найти их не может никто. Прости, не бывала я на дне речном, не встречала русалок. Коль попаду, так и скажу, – улыбнулась ведьма.

– Выходит, зря пришёл, тебя побеспокоил. Отчего-то решил, что знаешь ты о русалках, сможешь мне помочь, – опечалился Данила, нахмурил густые брови. – Сказывают, ты и с домовыми знаешься, и с кикиморами.

– Так домового и искать не надо, в каждой избе сидит. Коль скажешь слово заветное да гостинец принесёшь, так мигом явится. Ну не печалься, дались тебе эти русалки, – Лукерья погладила Данилу по плечу, взмахнула ресницами, заглянула в ясные очи. Ох, красив как, ох, статен. – Давай лучше погадаю, печаль развею. Расскажу тебе про невесту или про судьбу, небось, есть уж у тебя какая краса на примете, посмотрим, что ждёт вас.

– Не верю я в судьбу, Лукерья, – Данила встал из-за стола. – А вот в русалок верю. И невесты у меня нет. Ну что ж, буду искать того, кто расскажет мне о них. Может, отец Влас что слыхивал.

Лукерья хмыкнула. Да отец Влас скорее на Данилу епитимью наложит за такие вопросы, узколобый он, дальше носа да молитвенника не видит ничего. Мимо такого кикимора пробежит, так он её за собаку примет, ещё и палкой огреет. Для него, кроме Бога да бесов, которых он и в жизни-то не видывал, нет ничего. Как принимаются сельские у него про упырей расспрашивать да про летавиц, так он лишь рылом поводит злобным, говорит, нет в мире сил, кроме Дьявола да бесов его, Бога да ангелов его. А что нечисти целый сонм в любом углу, весь мир ею кишит, и думать о том не хочет. Говорит, не видел я той нечисти, коль не видел сам, так не верю. А как же он в Бога-то тогда верит, неужто Его воочию видал?

– Ступай тогда с миром, коль помочь не могу тебе, – пропела Лукерья, проводив гостя за порог. – Да заходи, коли травки нужны будут или отвары. Всё тебе сделаю, как другу милому, платы не возьму.

Косу свою рыжую на грудь перекинула, глазами ясными смотрит. Ясно теперича, чего у забора её вечно ввечеру бобыли местные хороводы водят.

– Спасибо на добром слове, – кивнул Данила, сел на коня да ускакал.

А Лукерья щучкой ринулась в избу, схватила заговорённый нож, что был в притолоку вонзён, да вырезала след Данилиного сапога. Обернула след в тряпицу, понесла бережно в избу. Затопила жарко печь, расплела косу да прядку волос отрезала, перевязала ею земляной отпечаток. Зашептала жарко, заструились слова, разлилось колдовство. Как закончила заговор, бросила земляной след с волосами в печь, будет любовь их с Данилой гореть, пылать, как огонь в печи, никто больше сердце его согреть не сможет, она одна.

Впервые проводила обряд приворота с таким тщанием, уж хотелось ей, чтоб Данила только о ней и думал, только её и желал. Сначала будет она к нему во снах приходить, утренние грёзы навевать, а потом и наяву чудиться во всякой девке начнёт, на кого бы взгляд ни кинул, всё облик её лишь видеть станет. Явится он к ней на порог, как пить дать, да уйти уже не сможет. И станет навек только её, Лукешкиным, никаким девкам да молодкам не отобрать.

Весь день ходила она сама не своя от радости, а как стемнело, достала из-под печи небольшой горшочек в холстяном мешке. Задвинула ставни, дверь крепко-накрепко закрыла, знала, коль её кто увидит, придётся того человека кровь пить. Разделась донага, достала из мешка горшочек – пахнуло воском, жиром и тиной с цветами. Почерпнула густую, зеленоватую мазь, втёрла в тело и волосы, запахло в избе лесом и болотом. И легко ей стало, подбросило её вверх, еле успела схватить вилы, что у дверей стояли, да и взмыла в воздух, вылетела, как камень из пращи, через дымоход.

Ночь стояла влажная, тёмная, ветер пах остро и пряно, бил в лицо, но дышать было легко. Ущербный месяц умирал, источался, но ведьма могла видеть всё, что скрыто от людских глаз завесой тьмы: бежали внизу, под ней, быстроногие лесные бесовики с мохнатыми козлиными ногами и мужскими телами, неслись к горе, где уже жарко горел костёр, где уже Сам сидел на троне. Не спали и лесные твари: вот в ветвях высокого дуба, под самыми Лукерьиными нагими ступнями, показались бледные личики деревянниц, проводили летунью печальным взглядом: навечно девы те к стволам дубов да осин привязаны, на каком дереве девка повесилась, на том и коротать ей век. В реке тут и там виднелись головки русалок с мокрыми волосами, пышные венки свешивались до самой воды. Ждали речные девы своей седмицы заветной, дана будет им волюшка, весь лес их. Загалдели они, засмеялись, пальчиками прозрачными на чёрные образы под луной указывали.

Летели недалеко от Лукерьи и другие ведьмы, старые и совсем юные, нагие, проворные на своих мётлах, ухватах и вилах, волосы развеваются за спиной, тела блестят от мази. Радостно лететь вот так ночью при тусклом сиянии месяца, слушать свист ветра и плеск реки под древком вил. Казалось Лукерье иногда, что только ради этого полёта стоило продать Ему душу, никакое колдовство и сила не были такими упоительными, не дарили такого чувства свободы, как ночи ведьминских шабашей. Лететь в холодном лунном свете, вдыхать свежий ветер, чувствовать кожей речную влагу, что растворилась в ночном воздухе, это ли не счастье?

Посмотрев на месяц, Лукерья вспомнила об Акулине. Где-то сейчас далеко внизу, в ещё хранящей дневное тепло воде, её заблудшая дочь качается на речных волнах или ивовых ветвях, смотрит на жёлтый серп, греется в его мертвенных лучах. То, что Акулинина дочь стала русалкой, Лукерья не сомневалась: чаще всего девки сдуру, от великой любви, бросаются в воду, да там навеки и остаются. Реже вешаются, да чем-то манит их река. Бывает, ещё отвара какого ядовитого напьются, если подмога вовремя поспеет, так девку глупую излечивают и в монастырь отправляют: кому скудоумная такая в семье нужна, позор один. Пусть лучше о грехе своём помолится, порадуется, что не допустил Господь до смерти. Тошно девке жить было, так ещё хуже с того житьё становится.

Вот и Акулинина девка неразумная теперь в воде и обретается, ну да пусть мать попробует её среди сонма русалок найти. Защекочут её русалки, изведут, найдут потом Акулинино тело в кустах далече от хоженых троп, станет вдова упырицей. А там уж по соседям она пойдёт, дай только время, заест-закусает товарок своих, то-то суматохи будет на селе. Зато за оберегами к Лукерье все пойдут, кому охота кровь нечисти отдать да самому упырём стать?

Едва набрав высоту, вилы начали снижаться, неслись почти над кронами дубов. В аромат леса вплелись и запахи гари, жженой шерсти и серы: скоро гора, лететь осталось всего ничего. Вдалеке завиделось алое марево, к нему Лукерья и неслась, едва не задевая пятками жёсткую дубовую листву.

На горе уже был дым коромыслом, ничего не разглядеть в мареве, изредка выхватывают отблески костра голые тела ведьм и колдунов да мохнатые лапы нечисти. На шабаш позволено являться лишь ведьмам да высшей нежити, бесам. Для нечисти низшего порядка была единственная ночь в году, когда они могли вволю нагуляться, – на Ивана Купала. Русалкам ещё порезвиться позволено в Русальную неделю, небось из-за того, что всю жизнь мёртвую свою в реке на дне сидят. А вот ведьмы собирались раз в луну, когда та умирала, чтобы похвастаться, кто сколько скота сгубил, младенчиков напугал. Были и те, кто пользовался особым почётом: смертельную порчу наводили на костях покойницких, разрывали могилы, чтоб забрать волосы мертвяцкие да плоть для тёмных ритуалов и обрядов, пили человеческую кровь, приносили жертвы. Но Лукерья давно решила, что таким заниматься не будет, пусть её место даже не в середине, а ближе к хвосту. Нечего марать кровью руки, пачкать душу, она уже и без того чёрная.

Лукерья мягко опустилась на траву, стопы омылись влагой. Вдоволь нынче будет главного лакомства всей нежити, любят окаянные молоко с росой. Правда, многие всё же предпочитают лошадиную либо людскую кровь, но Лукерья никогда крови не пробовала (только никому этого не говорила). Перед шабашем забираются черти в хлева да загоны лошадиные, надрезают шеи у сивок, сцеживают кровушку в вёдра. А утром ослабевшие кони ни пахать, ни скакать не могут, еле живые. А как людскую кровь берут, того Лукерья и знать не хотела.

Воткнула вилы в землю возле большого дуба: там уж высился целый лес из ухватов и метёлок. Расправив пальцами волосы, двинулась к кострам, ловя на себе похотливые взгляды мохноногих бесов. У бесов красота измеряется длиной рогов да зубов, что торчат из пасти, и пусть Лукерье было лестно, что за ней увязывались самые пригожие из бесов, отвечать на их ласки она не стремилась. Те фыркали, шли на поиски менее казистых ведьм, а старые сами им на шеи вешались.

Кое-как отделавшись от навязчивых любовников, Лукерья пошла к центру холма, где должен был стоять трон Самого. Хорошо бы попасть на поклон к нему в числе первых, пока самые кровожадные и озлобленные ведьмы не похвастались всеми теми ужасами, что творили их руки. На фоне них все деяния Лукерьи меркнут: подумаешь, коровы кровью доятся да зерно плесневеет, да разве ж это зло? Да такое любая обиженная или озлобленная баба сделать смогла бы, коли б слово заветное знала. Так ведь и идут злые бабы к Лукерье, просят: научи волшебным словам, чтоб у Ксеньки косы вывалились, а у соседа корова пала, зло таю на них. Но только вот Лукерья не дура сама у себя хлеб отбирать, знала, что в ученицы бабы не пойдут, забоятся, а просто так знаниями разбрасываться не хотела. Коли б найти себе ученицу послушную, не робкого десятка, так повеселее б жилось. А то и поговорить не с кем, всё одна да одна. Кошки пусть и слушают покорно, подчас и с любопытством, да кроме мява ничего в ответ не говорят.

– Лукерьюшка, а вот и ты, – хрипло пропела бабка с отвисшими грудями и седыми космами, давняя Лукерьина врадница. Вечно на Лукерью Самому наговаривает, дескать, слабая она, не хочет злу служить, нет в ней злобы колдовской. Негоже такую привечать, честь та не про таких, как Лукерья, заслужить её ещё надо. Но вот в глаза всегда улыбается умильно, будто лучшего родича увидала.

– Здравствуй, Параскева, что, Сам уже у себя? – спросила Лукерья, да сердце замерло. Вдруг скажет, что все уже Ему откланялись, отчитались-похвастались, будет Лукерья последней.

– Да уж больше половины ведьм и колдунов прошло, скоро танцы начнутся. Могла бы и пораньше прибыть, никак дела поважнее нашлись?

Лукерья фыркнула и, отведя чьи-то загребущие мохнатые руки от своей груди, двинулась в сторону, где костры горели близко, полыхали на полнеба. Жар от тех костров исходит адский, над кострами чаны огромные закопченные висят – варится в них мясо лошадиное, травами духмяными приправленное. Бесы больше человечину любят, по погостам промышляют. Как начнётся пир, принесут мешки, что из саванов сшиты, станется дух тяжёлый над поляной.

Огромный чёрный трон был виден издалека: из сверкающего серебра, с чернением и красными камнями, лалами да карбункулами. Горят при свете костра, глазам больно, а среди них восседает Сам, глаза кровью горят не хуже тех камней.

Сам велик и грозен, вид имеет жуткий: тело у него от былинного богатыря, голова – от зверя лесного, рога – от козлища, от него же и копыта на задних ногах. А вот на руках ладони вполне человеческие, разве что персты с ногтями длинными, изогнутыми, на них перстни-печатки с таинственными знаками, Лукерья таких даже не видывала никогда. Протянет Сам руку, надобно те перстни поцеловать, на колени перед троном пасть да поведывать, сколько зла в мир принесла.

Вот сейчас перед троном Его пал на землю какой-то старик с густой бородой аж до пояса, но мрачен Сам, недоволен своим служителем. Старик вжал голову в плечи, кары боится, трясётся весь, знает, что будет, коли Хозяина прогневит. Пожалела его Лукерья, а сама думает: «Так и я могу на его месте оказаться».

Встала за какой-то юницей, пигалица же, молоко не обсохло на губах, а уже колдовать лезет. Небось парней с толку сбивает, на тот свет отправляет, знаем мы таких. И сама была такой, сама в полон к врагу человеческому попала. Да не её дело девок глупых жалеть, её – сбивать их с пути истинного.

Вот и подошла Лукерьина очередь. Пала она перед Самим, взгляд поднять боится. Знает, что слышит он каждую её мыслишку, ощущает, как по телу её дрожь мелкая пробегает. От того ещё страшнее, ведь всё нутро он ей вывернет, душу излопатит, изроет, ни одного закутка без внимания не оставит.

– Что ж, Лукерья, нечем тебе меня порадовать, – раздался в голове низкий, гулкий голос с хрипотцой. Поднялись мелкие волоски вдоль спины от страха, застыла кровь в жилах, будто на мороз выставили ведьму голой.

– Прости, хозяин, что смогла, то и сотворила.

– Думал я, что прилежнее ты будешь, покорнее. Большие надежды подавала ты, а теперь одно расстройство от тебя. Или не хочешь больше колдовать?

– Хочу, Хозяин, только того и хочу.

– А что ж отлыниваешь? – иногда голос уходил вниз, в звериный рык, от того становилось более жутко.

– Впредь не стану, Хозяин, буду слушаться тебя да творить зло как положено.

– Вижу, не врёшь. Знаю, ваш человечий род только страхом пронять и можно. Что ж, тогда до следующей луны должна ты выполнить мой наказ. Не выполнишь – будешь на потеху ведьмам гореть в костре, что ближе всего будет к моему трону. Выполнишь – дам тебе книгу заветную, сможешь учиться по ней и могущественнее становиться.

Видела однажды Лукерья, как сжигали на шабаше ведьму. Молодая была, глупая, связалась с колдовством, да не выдюжила, не смогла горячку на младенца навести да мизинец удавленника с кладбища принести. Как повелел Сам её к костру волочь, завопила она, запричитала, бросилась прощение вымаливать, да только расхохотался он низким смехом, аж дубы вековые задрожали. Повисла ведьма на руках прежних товарок своих, что были Самому услужить готовы, рыдала в голос, да что тут поделаешь? И залили её лошадиной кровью, бросили её, голосящую, в костёр, да плясали до утра, вдыхая вонь горелой плоти. Мало на шабаше развлечений, попойка да оргия, рада нежить любому веселью. А казнь нерадивых служителей чем не веселье?

Не хотела Лукерья такого конца. Да и книгу колдовскую заполучить хотела, небось, много интересного там написано, овладеет силою великою, будет старая Параска на неё с уважением взирать да перестанет поклёпы наводить. Прежнюю книгу, что от бабки старой досталась, уж почти изучила Лукерья. Не поняла многого, да, знать, не её ума то дело. Зачем ей все демоны, коль не станет она к ним обращаться? На что ей золото сдалось да жизнь вечная, коль желаний нет, на что его потратить, коль одинокая вечная жизнь для неё была бы самым страшным наказанием.

– Все наказы выполню, говори, что делать. Не подведу я тебя, Хозяин.

– Да вот подумал я, коль сама не можешь зло творить, ищи себе ученика или ученицу. Пусть дело твоё продолжают. Начинай с травок да заговоров, а потом и к сильной магии приобщай, привороты делать да жизнь отнимать учи. Книгу свою чёрную покажи, манит она людей, покоя не даёт. Как начнёт ученик твой зло творить, тогда и тебе оно засчитается. Только и сама не плошай: надобно тебе убить младенца. Любого полу, много у вас наплодилось детей на селе, выбирай любого. Хочешь трави, хочешь – топи, но убить должна. Так и получишь либо награду, либо гибель, что заслужишь.

– Хорошо, хозяин, будет тебе младенец, – промолвила Лукерья, зная, что Сам и без того все её мысли знает.

– А теперь ступай, веселись. Крови вдоволь сегодня, росу уже чертенята собрали в чаны.

Лукерья кивнула и поклонилась, припав губами к горячим, как угли, перстням на ледяной грубой руке Самого. Отразились в перстнях всполохи огня, повеяло от руки трупом да свежим мясом. Сотворила Лукерья срамной поцелуй и пошла, чуть пошатываясь, подальше от костров, ближе к свежему воздуху. Упала под куст, полежала немного, да вот только горны возвестили, что подвезли к кострам чаны с кровью да молоком, надобно идти.

Едва живая от усталости, взяла Лукерья плошку с молоком, пригубила, да вот только отдавало то молоко чем-то железистым, пахло мясом. Отставила было плошку, да как взгляд подняла, ощутила, что два уголька так и сверлят её, прожигают на теле Лукерьином дыры. Сам не отводил глаз от Лукерьи, и было то страшно.

«Только попробуй ослушаться, только попробуй отступить. Будет кара твоя кровавой, будешь посмешищем для других ведьм. Не прощаю я должников».

Лукерья дала себя схватить какому-то колдуну, побежала танцевать в большой, истово движущийся круг из нагих блестящих от пота и мохнатых тел. Масляно смотрел колдун, но как только он попытался её под куст повалить, убежала ведьма в сторону большого дуба. Еле нашла свои вилы, влезла на них и под звуки сатанинского веселья взмыла вверх, едва живая.

Месяц будто плясал перед глазами Лукерьи, в кронах деревьев под вилами кто-то выл и метался. С трудом прицелившись в дымоход, Лукерья попала в избу, надеясь, что никакой ночной гуляка или парочка на задках огорода не обратили внимания на её полёт. Стерев тряпицей с ослабевшего и саднящего тела остатки мази, Лукерья легла на лавку и уснула тяжёлым, беспокойным сном, в котором за ней гнался кто-то мохнатый и рычащий, следили за ней алые глаза, шептал что-то неразборчивое, но жуткое низкий голос. Металась и стонала Лукерья до самого утра, с первыми петухами встала.

Глава 3

Зелёные свечи

В воскресенье Акулина отправилась в церковь. Это только казалось, что вон она, на холме, рукой подать, на самом же деле идти в неё было делом долгим – церковь стояла ближе к Покровке, чем к Антоновке, люд выходил пораньше, да шёл подольше. Это только молодым то радость идти с товарищами да товарками по жаре да по морозцу, а вот кто стар, того косточки стонали, каждый шаг за муку.

Зато сплетницы здешние успевали обсудить по дороге всё то, до чего языки не доходили в обычные дни: какая баба дитя нагуляла, пока муж на заработках в городе, какая к Лукерье бегала за оберегами от воров, хотя чего ей, дуре, беречься, кроме кривой козы и добра-то нет. Акулину то и дело обгоняли нарядные девки, на каждой да надето что-то красное или зелёное, будь то пояс или лента (красный да зелёный – Троицыны цвета), бабы с плачущими младенчиками, галдящие мальцы, которых матери чуть ли не за ухо тащили на утреню (мало веселья попа бубнящего до сыплющего цитатами из Писания слушать, лучше бы ворон на улице погонять). В кисете у Акулины лежала соль: вечером вдова долго растирала её в ступке, чтоб была она мелкая, сыпучая. Этой солью будет она отгораживаться от русалок, чтобы не схватили её, не погубили речные девы. Коли повезёт, увидит среди них Акулина и свою кровинушку, Дарьюшку. А коли нет, будет и дальше лить слёзы горькие, искать дочерины косточки по холмам и обрывам.

Плелась Акулина в церковь, нёсся благовест над полями и огородами. Троицын день настал, будут вечером гулянья да празднования. Всю неделю сельские готовились к празднику: убирались в избах и на дворе, украшали жилище и красный угол берёзовыми ветвями с нежными молодыми листочками, полевыми-лесными цветами. Наплели девки к празднику венков, нашили обнов, будут ввечеру песни петь да хороводы водить, а парни ус крутить да невесту выбирать. Негоже на Троицу жениться, а вот договариваться о свадьбе в этот день как раз и положено: крепкой будет любовь, добрым жених да ласковой невеста. Завтра побегут сваты по избам, примутся сватать местных красавиц за парней, станут батьки по рукам бить да мёд пить. Хорошей будет семья, коль невеста на Троицу сосватана, много здоровых ребятишек родится. Потому достали девки из сундуков самые видные наряды, в день тот даже матери по рукам их не били за то, что к обновам лезли: самой пригожей дочь должна быть на Троицу, чтоб все парни заглядывались. Пусть даже и другую сосватать хотел, а вдруг передумает в последний миг, как только красу её неземную увидит! Пойдут из церкви невесты хороводы вокруг берёзки, лентами украшенной, водить, а парни станут ус крутить, шептаться тихонько. А вот Акулине некого было наряжать, шла она понуро, уши б не слышали девичьего щебета да шёпота смешливого.

А ещё мёртвых на Троицу поминают. Всех, кто щуром стал, ушёл к отцам, род свой беречь да хранить, за живыми наблюдать да прихода их ждать. На жальник после церковной службы живые родичи их идут, кладут на могилки берёзовые ветви, с цветами переплетённые. И Акулина к мужу на могилку пойдёт, возьмёт в церкви свячёные веточки у алтаря, вчера ещё детвора наломала, церковь украсила. Мужа хоть оплакать можно, забедовать-заголосить, слезами землю оросить. А у дочери её нет могилки. Где сейчас косточки её покоятся?

А как сумрак сгустится, под самую ночь Троицкую, побегут девки в рубашках да венках по лесу, будут аукать да перекрикиваться, русалок пугать, чтоб к жилью в Русальную неделю не подходили, детей не уносили. Гукают, трещотками да ложками деревянными птиц распугивают, песни распевают. Коли не испугать русалок, так станут всю неделю к живым родичам являться, в окна-двери стучаться, просить, чтоб приветили. И не дай бог впустить русалку: найдут утром всю семью мёртвой, всех, кроме девок да детей: уведёт их русалка в лес, утопит в реке.

А ещё гадают девки на венках, им дай только погадать! Снимают с головушек, на воду пускают, в темноту всё всматриваются, далече ли поплывёт? Хорошо, коль из глаз скроется, уплывёт за горизонт, долгая, знать, жить будет, гладкая. А вот коль потонет, так не миновать горестей: беда с той девкой в грядущем году случится, как бы не померла, сердешная.

Чтоб не обозлились русалки да не пошли род людской губить, оставляют им на берёзах подношения – ленты да платы, венки из берёзовых ветвей и цветов. Найдёт русалка подарки, нарядится да не пойдёт в село людей стращать. Но как бы сельские русалок не задабривали, всё равно в лес всю Русальную неделю ходить побаивались, на ночь ставни закрывали, носа на улицу не казали.

Акулине то было на руку. Никто не увидит, как будет она дочь свою среди русалок искать, а то ещё, чего доброго, пройдёт молва, что ведьмой стала Акулина от злобы и тоски, станут сторониться и бояться. И без того мало с кем вдовица на селе болтала, всё сплошь сплетницы разговор заводили, любо им о страданиях Акулининых слушать. Коль убиваться будет, рыдать да сказывать, какая назола душу её гнетёт, так порадуются, позлобятся, а коль соврать, что уж отболело, отстрадала своё Акулина по дочке пропавшей, так разнесут по селу, что уж забыла вдова свою Дарью, коротка память материнской любви.

Принесли в церковь селяне жёлтые яйца да пироги – троицкие яства, что кумовьям дарят да крестникам. Прошёл отец Влас, окропил их святой водой, а Акулина кисет открыла – попала с веничка вода в кисет, стала соль свячёною. Никто на вдову плохо не подумал: часто в церкви соль освящали, чтоб на порог сыпать да в углы, никакая нечисть не пройдёт сквозь такой заслон, покойникам заложным на могилку соль сыплют, чтоб встать не могли, живых не мучили. Небось подумали, что хочет избу свою в Русальную неделю от дочери мёртвой защитить.

Весь день вдова не находила места, всё валилось из рук, ни к чему не лежала душа. Уж и на погост сходила к мужу, поплакала тихонечко у креста, и с бабами чуток у забора погутарила, а медленно солнышко катится по небу, не торопится совсем. Только Акулина и делала, что посматривала за окно: когда там закат будет, когда уже можно будет отправиться в лес с зелёной свечой да солью. Кто бы в тот день к ней ни заходил, соседка ли, товарка ли, никому была она не рада, что бы ни спрашивал, отвечала невпопад. Всё думала: «Вот чёрт тебя принёс на голову мою, ступай уже восвояси».

Только опустилась тьма, сгустились сумерки, опустела сельская улица, попрятался люд по домам: опасные они, Русальные ночи. Уж и девки с парнями из леса прибежали, одно дело пугать русалок, когда ещё в реке они сидят, совсем другое, коль в лесу возьмёт да встретится, сильно тогда напугаешь её? Теперь всю неделю им за околицу носа не казать, чуть песни услышишь со стороны поля или леса, голоса девичьи, смех заливистый – крестись да имя сына Господня поминай, от греха подальше!

Лишь Акулина, всё время оглядываясь через плечо, будто боясь, что увяжется за ней кто-то, скрылась между деревьев. В лесу было холодно, сыро, пахло берёзовыми листьями и почему-то тиной. Акулина шла по знакомым местам, всё удаляясь от обеих деревень, всматриваясь пристально в тропу под ногами.

Поросль становилась всё гуще, а резные стрелы папоротников – выше и темнее, едва живой вечерний свет не выхватывал из синевы тропинок, что становились всё уже и уже. Скупого света месяца не доставало, чтобы рассеять мглу: в кронах деревьев набирал силу мрак, сгущался вдалеке. Сюда редко захаживали сельские, не собирали тут ягод да грибов: совсем недалеко была излучина, что считалась среди антоновских и покровских проклятой, почти заросла к ней тропа. Да есть ведь такие места, и вправду будто заговорённые, что ни найдёшь там, всё не впрок пойдёт: вроде наберёшь полную корзинку обабков, красивых, ладненьких, один к одному, а как дома разглядывать примешься – мамочки, да гнилые они все, слизью изошли, черви изъели. И куда только глаза мои смотрели? С ягодами то же: брусники полный короб набирается, ягодки гладенькие, так в рот и просятся. А ещё на полпути истекают они смердящим соком, будто уж перезрели да сгнили на корню.

Остановилась вдова, прислушалась. Показалось ей, будто слышатся издалека, из темноты, какие-то голоса. Глупости, то река рядом, чуть пройти вперёд, плещутся, переговариваются волны между собой. На излучине кое-где сильное течение, не зря там раньше мельница стояла… Что там за история страшная с нею связана? Дочка мельникова ведьмой кажись была, всю семью с собой на тот свет забрала. А пепелище-то, пепелище так и осталось, говорят, не растёт на чёрной земле трава. Ох, чур меня! Не о том мысли в голову лезут, не о том бы сейчас думать.

Странным показался Акулине лес той ночью – застыло всё в нём, словно каменное. Ни ветка не колышется, ни комар не летит, песню свою заунывную не пищит. Папоротники замерли, ни одна веточка не шелохнётся. Тишина такая, что уши ломит, не бывает в лесу такой тишины! Лишь излучина проклятая всё шепчет и шепчет, да на разные голоса…

И всё ближе голоса, всё громче. Будто птицы чирикают на ветках, да только не слышно птиц совсем, ни одна пичуга не пискнула. Приносит эхо нежные девичьи голоса: вот обрывок песни, вот тоненький, будто колокольчик, смешок, а вот наоборот, всхлипнула дева жалобно, слёзно. Неужто русалки движутся?

Примяла вдова густую, напоённую влагой траву, утоптала кружок да встала в серёдку. Достала из кисета освящённую соль, посыпала вокруг себя. Просыпалась соль сквозь стебли трав, пала на землю, да и пусть: главное, что святой дух в окружье хранит вдову, оберегает от зла. Поднялся невидимой стеной к небу, не переступить той святой черты никакой нечисти. Можно лишь силком её завести в освящённый круг, а не навредит ли то русалке?

Едва закончила Акулина творить круг освящённой солью, так послышались девичьи голоса совсем рядом, близёхонько. И вот то тут, то там между стволами замелькали тонкие, белые фигурки, заметались между деревьями. То одна дева голос подаст, то другая, бегут вперёд. Хорошо видно их в сумраке, таких бледных, будто бы светящихся на фоне ночных цветов: у каждой длинные косы распущены, на голове – венок, простая белая рубашка едва колышется в такт шагам. Бегут девы, а звука шагов не слышно, словно птицы летят над хрусткими ветками да сочными стеблями, не тревожат девичьи стопы лесного одеяла, не трепещут папоротники, которых касаются полы рубах. То одна остановится, то другая, срывают ночные цветы, добавляют к венкам, вплетают в густые волосы. Только голоса их звучат, то одна пропоёт, то другая: звонкие они, будто ручеёк звенит прозрачной водой, будто птица голосок робко подаёт по весне, разгоняет зимнюю стынь. У земных дев нет таких чистых голосков, что и печальны, и веселы в одно время, песен таких пронзительных, до самого сердца пробирающих, земные девы не поют. Вот так услышит путник одинокий песню душевную, бредёт на голос, будто зачарованный, слепой, смерти своей навстречу бредёт. Окружат его лёгкие, белые тени, протянут тонкие пальцы, защекочут до смерти, и найдут путника того средь папоротников да чёрных слезинок вороньего глаза, под белыми цветами бересклета, что к осени украсится ягодами, похожими на капли крови. И застынет навеки на лице путника того страшная маска радости и ужаса, сладострастия и безысходности, с нею и похоронят.

Веселы девы, улыбки светятся на их лицах, звучат песни, и вторит голосам эхо, уносит их вверх, к самым кронам деревьев. Редко удаётся им покинуть тёмное, ледяное речное дно, где колышут длинные пряди быстрые течения, куда только в самые ясные дни достают тусклые солнечные лучи. Радуются русалки пусть и недолгой, но воле, о ней и поют. О лунных серебристых лучах, о тоске по теплу и солнцу, о смерти и жизни после неё.

Нежны русалочьи лица, стройны, хрупки телеса, да вот только глаза у всех них зелены, как листья кувшинки, горят в ночи, будто светляки. Зеленеют и волосы тех дев, будто пропитаны илом да ряской, влажны от речной воды. Никогда тем волосам уже не просохнуть, не обернуться шёлком, не завиться кольцами. Коже бледной, что светится, будто зеленоватая жемчужина, не вспыхнуть румянцем, не порозоветь от поцелуев любимого. Мёртвая та краса, нечистая, бесовская, подарила ту красу девам сама смерть. Взамен стёрла с лица все краски, заменив их цветами реки и тины, зеленью мёртвой заменила.

Пристально вглядывалась Акулина в лицо каждой русалки, высматривала Дарьюшку. Мала та была росточком, нежны были черты личика. Едва не обозналась несчастная мать – вот она, бежит, кровиночка, венок в ладошке зажат, мокрые косы расплетённые змеями за спиной полощутся. Не будет больше горьких слёз да ночей, когда кажется, что стоит она у порога, ждёт, когда внутрь матушка запустит. Бежит кровиночка в объятия матери, не зря Акулина в лес ночью пошла! Что там ведьма говорила? За руку дочь схватить, в круг втянуть. К сердцу прижать родную! Да про свечу, про свечу не забыть.

Да только ёкнуло сердце, стало страшно Акулине. Мёртвая дочь в ночном лесу песни распевает, с нежитью знается, глаза у неё льдом горят. Не та эта Дарьюшка, что вышивала да пряла, кошку гладила за ушком. Не она материны слёзы вытирала, не она кашу с мёдом варила. Другая то Дарья, но ведь родная же кровь, любимая дочка! Пусть изменила река лик любимый, пусть стёрла с личика румянец, да видит Акулина в лице милом черты мужа умершего, это ли не счастье?

Выпростала вдовы руку из освящённого круга, схватила дочь за ледяное запястье да притянула к себе. Загорелись у русалки глаза, да тут же и потухли, стало личико спокойным, будто только что проснулась дева. Пахло от неё прудом да цветами, влажная кожа была холодной, как родниковая вода. Споро зажгла вдова свечу над русалкиной головой, осветило зелёное пламя милое лицо. Почти не изменилась Дарьюшка, только глаза зазеленели, а были когда-то подобны яхонтам лазоревым. Косоньки русые потеряли завитки, облепили личико прямыми влажными прядками. Щёчки круглые были, будто яблочки наливные, да только теперь впали, будто у покойницы, побелели, как снег январский.

– Помнишь ли меня? Знаешь ли, кто я?

Русалка смотрела на мать широко раскрытыми глазами, словно пыталась припомнить, кто же перед ней. Вглядывалась пристально, но только покачала головой.

– Не знаю я, кто ты. Не помню тебя, – даже голосок у доченьки не изменился, лишь звучал печально, надрывно.

Вдова залилась слезами, да не время голосить. Нужно уводить её отсюда, раз Лукерья разрешила. Окажется русалка в родных стенах, мигом вспомнит, кто она, да откуда. И мать родную припомнит, мало ли, что с памятью у нечисти делается. Да и не нечисть дочка её, человек она, пусть и лишённый жизни, не бесовка какая, не кикимора.

Одной рукой держа над головой дочери зелёную свечу, другой схватив её за холодную, влажную ладонь, Акулина с замиранием сердца вышла из круга. Страшно, что увидят Акулину с Дарьей в обличии русалки, не будет больше защита святого круга мать с дочкой укрывать… Но русалки пели и плели венки, сидя на корягах и нижних ветвях дубов, пели песни да пересмеивались. Никто из речных дев даже не взглянул в сторону вдовы и её дочери, не заметили, что кто-то похитил их сестру. А душа вдовицы равно в пятки ушла, тревожно поглядывала она на зеленоватые красивые лица. А ведь у всех этих дев матери есть или были когда-то, могли уж и помереть, длинен русалочий век. И все они так же, как Акулина, искали дочерей своих, плакали, не зная, куда кровинушка подевалась, до смерти небось ждали, когда на пороге родном появится. Не только русалкам вот такая страшная жизнь в наказание, но и роду их.

Сначала робко шла вдова, всё оглядывалась назад, молчала. Но, отойдя подальше от русалок, приободрилась, быстрее пошла, увереннее. Не русалку она из леса украла, а дочь свою родную домой вела, счастье обрела. Да только как ни посмотрит Акулина на дочерино лицо, так сердце стынет: страшное лицо у Дарьюшки, неживое. Будто только что вышел из дочери дух, покинула душа тело, да встало оно со смертного одра и пошло неведомо куда. Ну да ничего, ничего, главное, что нашлась. Шептала вдова дочери на ухо, отведя в сторону мокрые прядки:

– Скоро дом, милая, скоро придём в избу нашу! Всё вспомнишь, что забыла, как стены родные почуешь. Совсем отощала да замёрзла, косточки они, куда только щёчки наливные делись! Но мать тебя отогреет да накормит, не оставит. Чуть-чуть осталось, доченька моя, Дарьюшка.

Но молча шла русалка, ни слова не сказала. Ступала шаг за шагом, даже кочки и коряги не мешали ей. Неужто уж все пути тут прознала? Или сам лес её ведёт самыми гладкими тропами?

Теперь не боялась вдова ночного леса, не пугал её сумрак: раз уж из-под самого носа у русалок смогла одну из них увести, никто ей навредить не сможет. Да только послышались совсем рядом, близенько, шаги будто бы человеческие, острожные: шёл кто-то по лесу, крался, как дикий зверь. Не ходят так животные по лесу, поступь людская, размеренная. Не к добру такое в Русальную ночь, не станет хороший человек здесь шастать. Пришёл с недобрыми намерениями, да не доведут его до добра такие гуляния – набредёт на русалок, близенько они, рядышком, всего ничего пройти. Но не её, не Акулинино то дело чужаков отговаривать, знал небось, куда шёл. Пусть бредёт своей дорогой, может то и не человек вовсе, а нежить какая, колдун иль ведьма крадётся, дела тёмные творить.

Так и вела вдова дочь до самой деревни, уж поредели деревья, исхоженные тропки сами стелились под ноги. Зелёная свеча горела ярко, будто полная луна, всё было видать до последнего листочка. Поглядывала Акулина на дочерино лицо, расслабленное, умиротворённое, ни единой чёрточкой не выражающее ничего, ни радости, ни злобы.

Не без боязни шла вдова околицей, мало ли, кто ночью тут шататься станет. Пусть ночь и Русальная, да только пьянчугам всё одно. То-то они чаще всего добычей русалок да прочей нежити становятся, ни в Бога, ни в чёрта не верят, пока сами не столкнутся, да только поздно уж будет. И, как на зло, на беду, у забора из крапивы вывалились два дружка, один пьянее другого – пастухи местные. Дух водочный за три версты стоит, уж и лыка не вяжут, а глаза-то имеют. Расскажут завтра о том, что блукала вдова впотьмах да в Русальную ночь, вот уж то не к добру будет. Отшатнулась было Акулина, уж свечу тушить вздумала да бежать без оглядки, но зря боялась: прошли, пошатываясь, пастухи мимо, даже носом не повели. Скрывала от чужого взора русалку и её мать зелёная свеча.

Без боязни провела Акулина дочь улицей, открыла ворота да в избу завела, зелёная свеча сама собой и потухла. Бросилась вдовица вперёд, ставнями все окна закрыла, не дай бог, кто увидит её гостью, дом пожгут, пепел с землёй смешают.

Следом и Дарья в избу зашла, да только как порог переступила, так на пол пала от бессилия, подкосились её белые ноги. Закричала она голосом нечеловеческим, упала вниз лицом, волосьями личико закрыла.

– Убери его, скрой, глядит на меня! Горит нутро, выжигают очи душу мою!

Ругая себя, Акулина бросилась вперёд да перевернула ликами к стене иконы в углу. Перекрестилась, прощения попросила, да только ведь не могла она по-другому, коли дочь родная святых угодников да Спасителя боится.

– Не глядит больше, не смотрит. Поднимайся, вставай, нечего бояться теперь.

Подняла Дарья боязливо голову, страшно ей в красный угол смотреть. Сверкнула очами зелёными, страх в них так и плещется.

– Голодна ли ты? Продрогла ли? Всё для тебя сделаю, только скажи.

Но покачала Дарья головой, взгляд опустила.

Подвела вдовица дочь к лавке, достала гребень, принялась волосы чесать. Много в русалочьих волосах ряски было да водорослей, лепестки цветов в прядях запутались. Долго расправляла вдовица влажные пряди, да никак не желали они сохнуть и виться. Хотела было дочь в сарафан сухой да чистый облачить, так и застыть недолго в мокрой рубахе, да отшатнулась от неё Дарьюшка, не пожелала менять одёжу. И от еды отказалась, лишь глоток воды сделала из кувшина. Пригорюнилась было мать, да всё равно радостно ей было, легко на душе: с нею дочь её, пусть не ест, не улыбается, глядит печально на беленую стену, зато рядом. А там глядишь и развеется, видно, всё ей после дна речного внове. Ещё целая седмица впереди, успеется всё.

От усталости заснула вдова к утру, как забрезжило, но пока очи не закрылись, всё смотрела на свою тихую, молчаливую дочь, на глаза её зелёные, горящие, на кожу мёртвенную. А Дарья так и просидела до самого рассвета на лавке рядом с ней, уставившись на беленые стены, не шелохнувшись, не встав с лавки.

Но не только Акулина была той ночью в лесу.

Данила вышел из дома, как только высоко поднялся месяц, осветил пустынную улицу. Уснули все в избе, мать строго запретила Любаше даже думать о том, чтоб за порог нос казать, ставни закрыла плотно, засов крепкий проверила. Но только сестрица и сама, наслушавшись баек бабки Матрёны, весь вечер со страху крестилась да боязливо озиралась. Вроде уж и невестится девка, красоту всё наводит, серёжки примеряет (хоть брови углём не мажет, уже славно), а, как дитё малое, всему верить рада. Впрочем, и взаправду о страшных вещах бабка говорила: когда ещё дитём неразумным была, ходили как-то два брата в ночное далеко от деревни, аж до реки. Говорили им, дескать, не ходите в Русальную неделю к реке, поберегитесь, да только парни лишь посмеивались, чай не дети. Ушли да утром не вернулись, мать все глаза проглядела, сыновей ожидая. В другую бы пору подумали, что заблудились или спят ещё под кустом каким, уморились за день, да только не в Русальную ночь. Верный знак – кто домой до рассвета не вернулся, так уж живым не придёт. Созвала мать та бедная соседей, отправились они на берег реки, там и нашли тех братьев: лежат оба среди травы, головы запрокинуты, на лицах улыбка навсегда застыла. Да страшна та улыбка, век бы такой не видать, волчий оскал, и тот краше. А гривы коней, что рядом паслись, мелкими косичками сделаны, сплошь цветы да берёзовые листочки вплетены. Русалки то постарались, братьев погубили, коням гривы убрали цветами. Да после такого-то и за окно посмотреть боязно, куда уж там выходить за порог.

Никто уж, кроме Матрёны и не помнит, правда ли то, сказка ли те байки, что о русалках рассказывают. Да только вот задвинули сельские ставни, страшно им, что утопленницы к дому подойдут, внутрь проситься станут, в окна стучать примутся да на крыльце топтаться. Часто ведь отшибает память у родичей, впускают они деву речную, сестрицу аль дочь, забыв совсем, что пропала давным-давно, уж и искать устали. А бережёного Бог бережёт. То было на руку Даниле: никто не увидел его, не вопрошал, куда это он отправился. Поднял тихонечко засов, чуть слышно скрипнула дверь.

Лес был непривычно тихим, будто вымерло всё живое али заснуло. Никогда не бывал Данила в Русальную ночь в лесу, да всегда думал, что шумно тут должно быть, деревья ходуном ходить будут: русалки песни поют да на путников набрасываются, берёзки к ним ветки тянут, птахи с ветки на ветку летают да девам подпевают. Свистопляска должна быть бесовская, а не тишина мёртвая. Русальная ночь, она совсем другая: настороженная, чуткая, прислушивается к треску каждой веточки, лишний шаг боишься сделать. Птиц не слышно, даже ветер листья деревьев не перебирает. Боязно по такому лесу ступать.

Данила направился привычной дорогой к излучине, правда, не чая там русалок застать: коли год сидишь безвылазно в реке, то, как волю почуешь, сразу захочешь от неё оказаться подальше. Небось по всему лесу девы разбрелись, попробуй найди иголку в стоге сена, а девку среди чащобы. Сомневался парень, что, как в прошлый раз, отыщет он ту русалку у берега, уж верно, убежала куда подальше. А ему так хочется увидеть её, поговорить с ней. И спросить, знакомо ли ей имя «Дарья»?

Вот уже и излучина скоро, путаются ноги в папоротниках, зеленовато мерцают светляки где-то у самой земли. Лес впереди сливается в плотную тёмную массу, будто идёшь сквозь беспросветную черноту. Давит тишина, только сердце колотится, будто молот бьёт по наковальне. И чудится Даниле, что эхо разносит по всему лесу этот стук, отражает от земли и неба. Поползли мурашки по спине, волоски на руках дыбом встали: жуть разлилась по тёмной лесной чаще, норовит с каждым вздохом пробраться внутрь, до костей обморозить.

– Чу, да чего тут бояться, что я, русалок не видывал, что ль, – прошептал Данила, – ничего они не сделают мне. В прошлый раз ушёл от них живым, уйду и в этот раз.

От звука собственного голоса приободрился Данила, вздохнул глубоко, спокойно. Лишь сердце стучало как заполошное, того и гляди выпрыгнет и улетит подальше от липкого, влажного морока, разлитого в воздухе.

В мёртвой тишине послышался тихий шёпот, будто ответил парню кто-то, да тут же всё и стихло. Остановился Данила, ухо навострил, да как взглядом лес окинул, так окаменел от страха: со всех сторон, куда только взгляда хватало, двигались к нему зеленоватые, хрупкие фигурки, окружили. То одна голосок подаст, то другая, тянут руки вперёд, личики в синем сумраке белеют:

– Живой к нам играть пришёл! Будем мы с живым песни петь, в салки резвиться!

А сами руки нежные тянут, вода каплями стекает по пальцам, падает на папоротниковые листья. Глаза горят у русалок, улыбки безмятежные застыли, будто увидели девы друга любезного, рады ночному гостю. Движутся, словно во сне, парят в воздухе, не затронув ни травинки, ни кусточка, вот-вот и коснутся ледяные пальцы горячей кожи.

Застыла кровь в жилах, страшно стало парню, сейчас подойдут да схватят, да погубят. И не найдёт никто Данилино тело, растащат его звери лютые, истерзает время. Никто к излучине давно уж не ходит, не суётся в эту глушь. Упокоится Данила среди папоротников, станет частью леса. А может и упырём сделается: будет люд честной мучать, кровь пить, упокоят его колом осиновым, а потом станут детям байки о нём рассказывать, стращать, чтоб за околицу не бегали, а то Данилка-мертвяк заберёт. Не такой судьбы себе Данила хотел, ох, не такой.

– Стойте, девы речные, не играть я к вам пришёл, а говорить хочу с сестрой вашей. Обещала она мне защиту, сказала, не тронете вы меня.

Застыли русалки, переглядываются. Подала одна голос:

– Ты, что ли, сестру нашу на берег вытащил да пугал?

– Я-то был, да не пугал я её, не желал ей зла. Сама она на меня напустилась, в воду стянуть хотела, так и вытянул её, силушек-то у меня поболе. Лишь разговор вёл, да отпустил восвояси.

– Помним мы тебя, помним. Бусы она тебе принесла со дна да потом только и говорила о тебе, только про одно мы и слышали. Всё ждала тебя, по ночам только в сторону леса и глядела.

Улыбнулся Данила, потешили ручалочьи слова его душу. Значит, помнила о нём русалка, не забыла.

– Хотел бы видеть я ту вашу сестру. Она среди вас?

– Нет её среди нас, пропала она, – молвила печально одна из дев, – как месяц взошёл, пела с нами, цветы собирала, весела была. А как пришли мы на большую поляну, так из виду её и потеряли. Звали-звали, да нет её с нами. Будет Водяной серчать, ругаться на нас, что не уберегли сестру свою. Крепко нам достанется.

– Так может она ещё вернётся, вдруг заблукала или в реку вернулась?

– Нет её в реке, посылали уж одну из сестриц. Все русалки ушли на берег, нет ни одной на дне, – грустно сказала другая, опустив взгляд на белые, ароматные цветы, что покоились у неё в руках, – потерялась наша сестра. Коль до утра не найдётся, так уж с концами.

– А лес весь обошли? – ёкнуло сердце Данилы, заболело, будто уголь под рубаху положили.

– Осмотрели лес, всё обежали, нет сестры.

– А коль ушла к своим, в окна стучать да в двери? Говорят, промышляете вы таким, стращаете живых родичей.

– Ходим мы к родичам, пусть уж и имён их не помним, да кровь родная ведёт нас к ним да к домам нашим. Но не ушла бы она одна, мы скопом ходим, опасаемся поодиночке: разбредаемся по селу, каждая к своему дому. И уходим так же, вместе.

– А чего вам, русалкам, бояться-то? – поинтересовался Данила. Вроде нечисть всесильная, люд речных дев боится, вон как попрятались, всю неделю чуть завечереет, так будут домой сломя голову бежать. Никто б не хотел на пути своём деву такую встретить, зачарует, защекочет, в воду затянет – не миновать смерти, не избежать ада. А, оказывается, утопленницам и самим есть, чего страшиться.

– Так много врагов у нас, – сказала чернявая, высокая русалка. – Вон Леший до русалок охоч, так и норовит утащить к себе в дом свой из брёвен да мха. Кикиморы как нектара цветочного перепьют, могут за косы оттаскать да о бревно приложить, не нравится им, что по земле ходим, говорят, идите в свою реку обратно, не ваше тут место. Да тут в том дело, что сами к Лешему ходят, кто на них, кроме Лешего того посмотрит? Ревнивы болотные бабы, может, завидуют просто: их из болот да леса никуда не пускают, сидят там весь век. А люди в деревнях, так и вообще погубить могут: как кто стук да голос родной услышит, выйдет на порог, плеснёт святой водой, так останутся на русалочьем теле ожоги глубокие, будет русалка срок, что ей отмерян, страдать. Не лечатся те ожоги ничем, хоть корневище осотницы прикладывай, хоть рыбьими потрохами натирайся. А могут ещё железом холодным заколоть, иглами да ножами, примется кровь русалочья, вода с илом перемешанная, из ран лить, пока вся не вытечет. Сказывали, раз затащили русалку в дом, да стали ладаном окуривать, молитвы читать, елеем лоб мазать. Так и рассыпалась она прям там на тину и ряску, осталась от неё лишь лужица речной воды. Не хотим такой доли, потому и ходим скопом, чуть что, дом окружаем да стращаем хозяев, отдают нам тогда сестрицу.

Ох, как стало у Данилы на душе беспокойно от её слов, муторно. Куда же теперь бежать, чтоб найти ту русалку? Кто мог её обидеть?

Попрощался Данила с русалками, повернул обратно. Шёл да думал, к кому идти, у кого помощи просить. Видимо, снова придётся отправляться на поклон к Лукерье: пусть она русалок никогда не видала, так с другой нечистью знается. Вот и расскажет, как Лешего позвать да кикимор, вдруг они что про русалку Дарью слышали? Может, Водяного сможет позвать, да Данила готов всё дно речное перерыть, чтоб милую найти, под каждый кустик заглянуть.

Хоть Данила и не был уверен, что пропавшая по весне дочь вдовы Акулины и есть его знакомая, всё же звал её про себя Дарьей: раз русалка имени своего не помнит, так ей то имя Данила даст. А что, доброе имя, славное, сама та дева стала для Данилы даром: не кололо доселе так сладко сердце при мыслях о какой-то девице, не занимала ни одна думы его. Чуть задумаешься, так приходят в голову образа-видения, сидит в них Дарья на мураве влажной, поглядывает очами смарагдовыми, луна в них отражается.

Да вот только как подумал парень о Лукерье, сразу камень на душу упал, придавил грузом. Не по нраву была Даниле Лукерья, тревога при мыслях о ней к сердцу поступает, стучит оно часто-часто, да не от любви великой. Нет, красивая она, пригожая: очи как мёд, коса толстая, кудрявая, чистая медь с золотом. Но взгляд у неё колючий, пусть речи медовые, да в меду том чувствуется яд. Растворяется тот яд в сладости, сразу его и не учуешь, уж только когда гибнуть начнёшь, тогда уразумеешь, с кем связался. Попадёшь к такой в сеть, не выпустит. Но хоть и думалось о Лукерье с неохотой, вот которую ночь приходила лукавая красавица к Даниле во сне: только глаза закроешь, так снятся её покатые плечи, завитки волос на лбу, ресницы длинные, будто лисий мех… А как утром встанешь, так плеваться от тех снов хочется. Видать, и правда она сильная ведьма, раз не выходит из головы. И хотелось бы выбросить да переступить, да как то сделать?

И не вытерпел Данила, отправился на следующий день к колдунье. А она будто ждала его, даже бровью не повела, как на пороге увидела: сразу за стол усадила, яств понаставила, отвару налила с мёдом, будто гостя дорогого привечала. А сама всё ластится: то рукой заденет, будто невзначай, то плечом навалится, словно что-то подать решила или на столе поправить. Сначала отшатнуться от неё хочется подальше, даже гадливость какая-то по телу пробегает, да сменяет её сладкая дрожь, голова кружиться начинает.

Лукерья уж и волноваться начала, что не подействовал её приворот. Были у неё мысли и сделать Данилу своим учеником: а что, стал бы и полюбовником, и колдуном. Вместе бы вредили люду сельскому, вместе бы на шабаш к Самому летали. И тогда не надо было бы отбиваться от наглых бесов, что так и норовят лапы распустить. А вот коль колдун прилетел с ведьмой, что женой стала ему, так поглядывают уважительно на неё, лишь облизываются. Вот так и счастье бы обрела, и навет Хозяина выполнила.

Да только не увидела она в Даниле искры, дара, что позволил бы ему овладеть искусством колдовства. Не верит он ни в чёрта, ни в Бога, такому и чёрная книга в руки не дастся, знает то Лукерья и сама. А зря, мужик, коли способный да прилежно злу служит, ох каких высот достичь может, Сам ему все дороги откроет, чуть ли не под руку к величию поведёт. Говорит Сам, что сильнее мужики в волшбе, но и спрос с них больше.

Хотя русалками Данила заинтересовался, и неспроста. Вдруг ещё и получится что, удастся его направить, куда нужно. Не теряла Лукерья надежды, коли выйдет его к себе привязать, так и от ведьмовства никуда не денется, займётся, как миленький. Нечисть бы показать ему какую-нибудь, хоть домового того же, глядишь, и интерес будет. А может, испугается да сбежит, как все остальные, и снова Лукерья одна останется.

А вот он и к ней явился, значит, подействовал приворот, не стал бы он приходить просто так. Пусть и смотрит настороженно, брови хмурит, да лишь бы рядом был, лишь бы в глаза глядел. Привяжется, а любви пока Лукерьиной с головой хватит на обоих. Потом она ему любви из трав да кореньев намешает, запоит до смерти, голову собой задурит. Тут уж она постарается так, как никогда не старалась, не упустит счастья своего, не дура. И не будет больше в душе у него ни для кого места, всё Лукешка захватит.

– Скажи мне, Лукерья, как Лешего призвать? Ведаю, умеешь ты это делать, не прикидывайся. Не поверю, что в лес ходишь и лешачиного слова не знаешь, не то завёл бы он тебя далече, зверей диких натравил. Знамо дело, сможешь его позвать, значит, сможешь и меня тому научить. А я уж тебе хорошо заплачу, не сомневайся.

Лукерья аж обомлела. Вот тебе и полюбовник, вот тебе и Фома неверующий. Вот так и сразу Лешего звать вздумал! Не беса какого мелкого, не кикимору худосочную, самого Лешего ему вынь да положь!

Лешего Лукерье уже доводилось вызывать: как-то местный охотник не остался перед ней в долгу за то, чтоб она приманила в здешние леса лисиц да зайцев, чтоб добрая охота была. И отправилась тогда Лукерья к Лешему на поклон, подношение оставила, попросила, чтоб стаи ближе к деревне подводил. Тогда, помнится, ещё и сельские принялись за отравой и оберегами к ней приходить: обнаглевшие зайцы огороды взялись разорять, капусту с морковью объедать, а лисы – по курятникам шастать, кур таскать. Словно зачарованные, лезли звери к людским домам и огородам, ничто их не пугало. Так что вышла ведьме от знакомства с Лешим двойная польза.

– Ведаю я, как Лешего позвать, да только тёмный то ритуал, сложный. Сам не справишься, придётся помочь тебе, – молвила Лукерья, а сама искоса на Данилу посматривает. – А зачем тебе Леший?

– Говорить с ним хочу. Знает он то, что больше никто мне сказать не сможет.

Видела уж Лукерья полюбовников, которые страстно желали домового или полуденницу увидеть. А как видели, так разум теряли от страха, и саму Лукерью бояться стали, десятой улицей обходить. На что оно ей надо?

– А не забоишься? Небось, доселе не видывал ещё нечисти. Страху натерпишься, жути насмотришься.

– Не забоюсь, слово даю. Больше жизни хочу Лешего увидеть, помочь он мне может.

Что ж, сам в руки её и пришёл, сам напросился. Уже никуда не денется, не отвертится. Странно только, какие у деревенского парня разговоры с нечистью быть могут?

– Ну что ж, могу тебе в этом помочь. Приходи сегодня ко мне ближе к полуночи, пойдём с тобой в лес. Крест сними, коль где железо есть, всё дома оставь. Далеко в лес пойдём с тобой, куда никто, кроме меня, и носа не совал уж много лет.

– Спасибо тебе, Лукерья, за помощь. Плату любую бери, какую хочешь, не постою за ценой.

– Платы мне от тебя не надобно, ужо то говорила. По доброте душевной помогу, проведу тебя к Лешему.

Как ушёл Данила от Лукерьи, поселилось гадкое чувство в душе. Пусть ведьма и отказывается брать мзду за помощь, не хотелось быть парню у неё в долгу. Раз в долг возьмёшь, два возьмёшь, а потом как трикрат затребуют, и не расплатишься вовек. Но главное, чтоб помогла, а там уже сочтёмся. Ожерелье ей в дар принести, что ли. Она хоть и ведьма, да всё же баба, должна украшательства любить.

К полуночи постучался Данила в ведьмины ворота, отправились они в лес. В руках у Лукерьи был узелок, довольно большой и увесистый, на плечах тёплая шаль – ночь была стылая, влажная, облака облепили небо – быть наутро дождю. А потому ни звёздочки, ни месяца на небе – темно, хоть глаз выколи.

Едва дошли до первых деревьев, остановила Данилу Лукерья, дала в руки зелёную свечу:

– Сейчас по лесу пойдём, зажги ту свечу да смотри, чтоб не погасла. То от русалок защита, чтоб не видели они тебя, не учуяли. В Русальную ночь нельзя без зелёной свечи в лес ходить.

Хотелось Даниле похвастаться, что не трогают его русалки, принимают за своего, да удержался, промолчал. Пусть ведьма того и дальше не ведает. Отчего-то не хотелось сказывать ему, что ищет он русалку одну, красы та неописуемой, голос у неё колокольчиковый, серебряный. Подсказывало Даниле чутьё, что лучше того ведьме не знать.

– А что увидишь-услышишь, ничего не бойся, – продолжала Лукерья, – пока ты со мной, никто тебе не навредит. От всякой нечисти знаю я слова заградительные, буду охраной тебе от них. И не оборачивайся, что бы за спиной тебе ни слышалось, что бы по бокам ни виделось. Как на место придём, обряд начну творить, ты ни слова не говори, молчи да стой в стороне. Как знак подам, так можешь спрашивать у Лешего, что хочешь.

Повела Данилу ведьма прочь от тропы, по одной только ей ведомой дороге. Казалось, спрятанные в траве ветки так и норовят ухватиться за ногу, а может, и не ветки? Кочки сами под стопой вырастают, того и гляди, упадёшь в темноте, свернёшь шею. А вот ведьма шла будто по ровной дороге в солнечный день, видимо, хорошо знакомы ей эти места. Пару раз казалось Даниле, что вздыхал кто-то за его спиной, стонал, шуршал в кустах. Тени тёмные затрепетали со стороны болота, будто мечется кто-то по кочкам мшистым, приближается издалека к Даниле с Лукерьей. Но, помня ведьмин навет, шёл Данила прямо, вслед за провожатой, не вертел головой: обернёшься вот так, увидишь нечисть жуткую, так и станешь умом слаб.

У соседа так сын дурачком стал. Заплутала коза у них, отвязалась, что ли, в лес ушла. Хватились ввечеру, солнце уж за горизонт закатилось, даже курицы уж спать примостились. Да не оставлять же скотину в беде, задерут волки ночью. Видели дети, что в бочаге воду мутили палками да утят пугали, как побежала она, белозадая, в сторону сосняка. А было то на Радуницу, когда покойников поминают: выходят те на этот свет, домой стремятся, на кладбище являются, чтоб посмотреть, кто к ним приходит на могилку. Ну сын соседский, Николашка, и отправился одинёшенек козу искать. Мать ему строго наказала, чтоб, если голоса за спиной раздадутся, окликнет кто его голосом человеческим (а то и нечеловеческим), пусть не оборачивается, а то беда будет. Не только добрые, родные покойники в мир наш приходят на Радуницу, и злые возвращаются, и нечестивые. Такие как при жизни злобу источали, так и после смерти не меняются, не дай боже с таким покойником встретиться, никакой щур не защитит. Да хмыкнул только парень, что я, дескать, чадо тебе в люльке, что ль? Вон младших поучай, мне не до баек. Так и ушёл за козой, верёвку прихватил. Да только ни козы, ни Никольки к утру не было.

Нашли его лишь через тря дня. Сидел под сосной, очи испуганные таращил, ни слова сказать не мог. Вцепился в мох скрюченными пальцами, всё лишь задыхался да стонал. Принесли его домой, стали травами отпаивать, да только толку? Всё, что мог сказать парень, было лишь: «Обернулся, гляжу, смотрит он на меня… Глаза во, пасть во. Не дед то был, не дед мой». Так и причитал, «не дед» да «не дед», пугал младших, пока однажды не ушли все на сенокос да одного Никольку в избе не оставили. Вернулись, а парень уж застыл: ужас в очах побелевших, лицо ногтями расцарапано, рот криком исказило. Вот так и оборачивайся ночью в лесу на чей-то зов.

А вот ведьма и шаг замедлила, стало быть, близенько уж. Вывела Лукерья Данилу на большую, круглую поляну. А на ней ели высокие, верхушки острые у них, как кинжалы. Каждая ель на другую похожа, как капли воды, а вот одна из них повалена, корни торчат, змеями ощерились. А под корнями земля не чёрная, не лесная, а алая, будто кровью свежей пропитана. Приложила Лукерья палец к губам, показала Даниле знаком, мол, стой, где стоишь. А сама пошла к самым еловым корням, развязала узелок да принялась раскладывать на траве связки сухих трав. Зажгла ведьма семь свечей, расставила их полукругом у вывернутых корней, достала большую бутыль чего-то прозрачного, кувшин с крышкой, пару краюх хлеба. Встала на колени возле подношений, принялась шептать что-то быстро-быстро, а сама всё на корни еловые смотрит. Подняла крышку кувшина – было там молоко или сливки, не понять в темноте. Кольнула ножом палец – потекла по руке кровь, сжала ведьма палец сильней – много крови в кувшин с молоком натекло. А ведьма всё шепчет, и шёпот тот у Данилы в голове на множество голосов раскладывается: женские, мужские, тонкие и низкие, что-то настойчиво твердят, все мысли собой заполонили… Зажмурился Данила, схватился за голову, ноги еле держат…

Как прекратила ведьма заклинание читать, замолкли голоса. Очнулся Данила на земле, лежит на спине, в синь ночную глядит, верхушки деревьев над ним мечами обоюдоострыми сошлись. Поднял взгляд Данила – стоит у самых корней высокий мужик, в кафтан меховой одет. Пригляделся парень, а не меховой тот кафтан, а изо мха поделан, вместо пуговиц на нём – шишки еловые, опушен тот кафтан не лисицей, а хвощом буйным. Статен тот мужик, борода окладистая в пол-лица, да только зелена та борода, как трава в летний день. Волосы в косу заплетены, прядки – как стебли осотницы, тонкие, острые. Голос у мужика того, будто дерево старое от ветра скрипит.

– Что тебе, ведьма, надобно? Чего тревожишь меня? Снова зайцев да лисиц нагнать на село? Больше не погоню, тогда много зверья перестреляли, извели, а то ведь дети мои. Не дам детей больше в обиду. Одно дело, коль в лесу охотник набрёл, то добыча его, а когда сами они, будто зачарованные в силки лезут, то дело другое да плохое. Даже не проси впредь.

– Нет, господин лесной, пусть и снова помощи твоей жду, да не той. Только ты помочь можешь, никто другой не ответит.

– Спрашивай, что тебе нужно ведьма, да про плату не забывай.

Лукерья указала окровавленным пальцем под ноги Лешего:

– Всё принесла, как надобно, господин лесной, не обессудь. И водка там, и молоко с кровью, всё, как велено.

Осмотрел Леший дары, доволен остался:

– Ну что ж, говори за чем пришла. Буду слушать тебя, может, чем и помогу.

Лукерья подскочила, бросилась к Даниле, тянет его за руку вперёд:

– Парень со мной, из простых он, не нашенский. Хочет разговор с тобой вести, спрашивать будет о чём-то. Помоги ему, Самого ради, я уж за тебя на шабаше словечко замолвлю, скажу, помогаешь мне сильно, людей по тропам кругами водишь, ягоды да грибы ядовитые девкам в лукошки подсовываешь. Глядишь, милость какая перепадёт. Тебя ж на шабаш не пускают, так я тебя сама похвалю.

Ухмыльнулся Леший довольно, погладил зелёную бороду толстыми пальцами. А пальцы у него корой дубовой покрыты, деревяшки вместо ногтей. Растут между пальцами мелкие грибы-поганки.

Посмотрел Леший пристально на Данилу, да только не отвёл он взгляд, пусть и боязно было. А глаза у Лешего коричневые с зелёными точками, будто кора старого дерева истлевшего.

Подтолкнула Лукерья Данилу, мол, вопрошай, чего встал. Тот сделал шаг к Лешему, поклонился в пояс:

– Знать я хочу, господин лесной, не брал ли ты себе вчера ночью русалку? Или, может, в курсе, кто мог речную деву схватить да украсть?

– Лукерья едва не лопнула от досады: снова Данила о русалках, да о русалках, уж следовало ей о том догадаться. Интересно, кого ж это он потерял? С чего взял, что украдена дева, неужто искал средь остальных утопленниц?

Покрутил Леший бурыми пальцами бороду, молвил:

– Не ловил я вчера русалок, уж больно робкие они да визгливые. Как нагуляются к концу Русальной недели, так можно счастья попытать, а пока только силы зря тратить. Удерут, ещё и водой с волос обрызгают. Да и не заходят они сюда, у реки держатся, в чащу не заманишь. А мне тащиться к реке уж слишком далече, ещё и утопленицу мокрую орущую на себе волочь.

– А кто мог русалку утащить? Кикиморы, бесы какие?

– Кикиморы могут только разве что в болото заволочь да камышом побить, коли покажется им, что завлекают русалки болотных чертей, лебедицами перед ними расхаживают. А сами-то страшны, на рожу без слёз не глянешь, тьфу, – выругался Леший, видимо, считавший себя очень пригожим. – Ещё русалки до болот не доходили, всё у воды держатся. А больше и некому, разве что ходил тут ночью какой-то мужик с деревни, да только не видел я его, нутром чуял…

– Что за мужик? С какого села?

Леший поморщился, свёл зелёные брови:

– Да я-то откуда ж знаю, вы, люди, для меня все на один вид. Только вот мужика от бабы отличу, даже если воочию не увижу. Бабы, они и пахнут по-другому и ступают иначе. А это точно мужик был.

Задумался Данила, почесал в затылке, да на ведьму взгляд перевёл:

– Лукерья, а есть ли колдуны тут у нас, кто мог ночью бродить в этих краях? Может, кто-нибудь знает какое слово заветное, взял да умыкнул русалку. Может такое быть?

Лукерья задумалась было, да тут же головой покачала:

– Нет у нас ни в Покровке, ни в Антоновке колдунов, всё сплошь бабы-ведьмы, да глупые, слабые. Некому тут ночью шастать, за русалками следить. Да и кому они нужны? Небось ледяные мертвячки рыдать да печалиться лишь горазды.

А сама на Данилу косит жёлтым глазом, дескать, а я-то вон какая, живая, задорная.

– Ну уж не скажи, не скажи, – протянул Леший, усмехнувшись, крутанул мшистый ус. – Красивы русалки, подчас даже краше ваших живых девок – смерть их краше делает, пусть и не румяны, зато тонки и нежны. Есть в том своя прелесть.

Вздохнул горько Данила, поклонился Лешему в пояс:

– Здрав будь, господин лесной, спасибо тебе за ответы. Уж прости, что отвлекли тебя, да только важно мне было узнать про русалок.

– Рад буду, коль помог, человек. Прощай, – ответил Леший да пропал вмиг, будто и не было его. С ним пропали и бутылка, хлеб с кувшином. Остались на поляне Лукерья с Данилой одни.

– Чай не помог тебе Леший русалку найти? Думал, у него она?

– Думал, думал, – отозвался Данила, – да только ошибся. Ну что ж, спасибо, Лукерья, выводи теперь из глуши лесной. Буду дальше искать, не такой я человек, чтоб взять да бросить дело на полпути. Хоть всех чертей в аду расспрошу, да узнаю, что мне требуется.

– А не хочешь ли сам поколдовать? Кикимор вызовем да чертей болотных, там обряд простой, сам справишься.

Лукерья уж достала из узелка какие-то травки да баночки, смотрела на Данилу вопросительно, вместе с тем зовуще. Подошла к нему, встала близко-близко. Замерцали очи её медовые в жёлтом мареве свеч, заискрились прядки волос, заиграли медью – хороша ведьма, что тут сказать? Хотела уж было руку на плечо парню положить, к себе притянуть, поцеловать сладко, да отшатнулся Данила, отошёл в темноту, от свеч подальше, будто и не приметил её порыва.

– Нет, Лукерья, какой из меня колдун? Чтоб колдуном стать, нужно дар иметь, нет у меня такого. Вот бабка моя, Матрёна, та с детства многое видит да умеет, всё сестру мою на сторону вашу склоняет. И травки водит её втайне от матери изучать на луг, и гадать учит, и кровь останавливать. Не нравится то матери, говорит, грех то, раз Бог хворость дал, негоже от неё бесовской помощью избавляться.

– Знаю я бабку твою, да не наша она, не тёмная. Знахарка она, травками лечит да словом добрым. На шабаш не летает, книги колдовской у неё нет. Что от матери или бабки переняла, то дальше передаст. И никто с неё спрашивать не будет, что натворила да кому. Всё на её совести.

– А ты, стало быть, ответ держишь перед кем-то? Перед чёртом самым главным? И тебе дар не по роду достался?

– Он и по роду может передаться, да не было у меня в роде никого с даром. Достался мне дар от бабки-соседки. Глупая я была, бестолковая да бесталанная. Ну да чего прошлое ворошить, – на остальные вопросы Лукерья отвечать не стала.

– Кольнуло сердце у ведьмы, кошкой чёрной пробежала зависть. Будет у Матрёны тихая смерть, безбольная участь, не нужно ей проклятье своё кому-то передавать, не станут её черти терзать да мучать. Не захочет отдавать дар свой дальше по роду – с ним и умрёт, заберёт в могилу, не будет душу он её жечь. А вот её саму ждёт страшный конец. А что за ним – так и ещё хуже. И даже если решишь руки на себя наложить, если напасть какая случится с тобой, то всё равно кончины тихой да безбольной не видать: явится в предсмертный час нечистый да мучать станет за то, что дар свой колдовской передать никому не успела. Душу в геенну огненную отправит, а тело себе заберёт, отдаст на расправу духам злобы – станет упырём тело то ходить, люд стращать.

– Как теперь будешь русалку-то свою искать?

– Сам того не знаю. И срок мне – всего-то до конца седмицы. Коль не найду – хоть сам иди топись.

«Ну, это мы ещё посмотрим», – подумала Лукерья. Видать, слабо приворот подействовал, нужно что-то посерьёзнее, посильнее. Нужно сделать так, что забыл он обо всех девках, будь они хоть живые, хоть мёртвые, помнил лишь её, Лукешку. Ну да ничего, за этим не заржавеет.

– Помоги-ка мне всё в узел собрать, разбросала я тут свои пожитки, ничего в темноте не вижу – попросила ведьма. Данила наклонился, встал на одно колено, принялся собирать травяные узелки. Ведьма свечи затушила, и, сделав вид, что потянулась к травяной связке, уколола руку Данилы ножом.

– Что это меня ранило в траве, не змея ли? – поднёс парень руку к лицу, да в темноте не видно ничего, уже и зелёные свечи почти догорели. Заструилась по руке кровь, потекла на алчную землю.

– Ах, да то нож мой, думала уже, что потеряла, – запричитала Лукерья. – Прости, друг сердечный, как придём ко мне, так промою рану, тряпицей перевяжу. Вроде и неглубокая она, да мало ли, антонов огонь разольётся, захвораешь ещё.

– Да сам дома справлюсь, чай, не смертельна рана, и похуже бывало – пробурчал Данила, наскоро траву сухую в узелок побросал, – пойдём уже, как твои зелёные свечи догорят, опасно нам тут быть. И без того полночи с Лешим без толку проболтали.

Расстались Данила с Лукерьей у околицы, проводила ведьма любимого взглядом. Мрачная кручина оставила на его челе печать, видно, тоскует он, места не находит себе. Да только вот не по ней тоскует, и боль от того полоснула, будто ножом.

Как пришла ведьма в избу, достала нож, хотела было приворот на крови сотворить, сильный, чёрный: осталась на ноже капля Данилиной крови, для обряда хватит. Да только что не возьмёт ведьма в руки, всё валится, душа не с ней рядом и даже не с Данилой: поняла ведьма, что увела из леса Акулина дочь свою, Дарью, и ищет теперь Данилка её. Вон даже леса ночного не испугался с русалками, к Лешему на поклон пошёл, всё ради этой Дарьи делает, что уж с осени мертва. И к чертям во ад идти грозится, и знает Лукерья, что и на это бы пошёл Данила. Неужто сильно так любит свою ледяную русалку? Неужто готов для неё что угодно сделать, лишь бы найти?

И охватила ведьму злоба, жгучая, всепоглощающая. Казалось, от жара сейчас одёжа вспыхнет, займётся как лучина, дышать от того пламени тяжело, всё тело горит. И мысль одна мечется, покоя не даёт: не видать Даниле мёртвой девы, не вернётся русалка в реку. Всё для того ведьма сделает, пусть придётся костьми лечь, в ногах у Самого распластаться. Не держать ему никогда ладони её ледяные в своих руках, не смотреть в застывшие зенки цвета тины. Отвадит она его от мертвячки, зачем она ему, коль есть на свете Лукерья, живая, горячая, любящая?

Полыхнуло пламя в очах, схватила ведьма нож, да порез себе глубокий нанесла, кровь побежала по белой коже. Зашептала горячо, полились нечестивые слова, задрожали в воздухе. Заплясали по углам тени, потянули длинные прозрачные лапы к Лукерье, дрожали от радости: зло в воздухе разлилось, выпросталось на улице, полетело над светом.

А на другом конце деревни, в избе Успенских, где уж давно спали все домашние, пошатнулся Данила, потемнело всё перед взором. Присел на лавку, за грудь схватился: опалило пламенем сердце, кровь побежала быстро, будто конь ретивый с места сорвался. Померк свет, чернота разлилась, повалился парень на бок, да так и лежал до самого рассвета. Не заметил, как сгустились тени над его головой в ночной тьме, как кружили над ним, будто вороны над побоищем.

Глава 4

Змеиные тропы

– Данилка, просыпайся, чегой-то ты тут разлёгся? Аль ночь провёл весело?

Данила еле-еле разлепил веки, свет резал, как нож. Видно, уморился вчера после прогулки по ночному лесу, слёг да заснул мёртвым сном от усталости. Вопреки вчерашним опасениям и пасмурному безлунному небу, утро было ясное и солнечное, жёлтые лучи стелились по полу. От света того болела головушка. Будто не в лес к Лешему вчера Данила ходил, а в кабак какой.

Любаша стояла над ним с ведром, личико было бледным и испуганным.

– Аль заболел чем? Давай-ка травок тебе заварю, расхвораешься ещё, упаси господи.

– Не бойся, Любанька, всё со мной в порядке. Сморило вчера вечером, поздно вернулся. Только матери не говори, начнёт сейчас причитать, без того голова огнём горит.

Данила потянулся и потрогал лоб. Его тут же будто огнём опалило, волосы облепили лицо, будто всю ночь парень прометался в лихорадке. Кости болели, небось у старого деда так-то косточки не ломит, как у молодого Данилки!

Негоже по ночам шастать, да только времени мало, так мало осталось. Уж и к Лешему на поклон сходил, и у русалок допытывался, где их сестрица, а всё одно – ни ответа, ни привета.

Всплыл в уме образ русалки Дарьюшки, глаза её зелёные, с поволокой, личико тонкое, мертвенное, бровки вразлёт, да тут же померкли черты, смазались, покрылись рыбью, будто гладь воды в ветреный день. Вместо влажных, зеленоватых кос мелькнула перед лицом рыжая, как лисий мех, коса, глаза подёрнулись желтизной, какая у цветов болотных бывает. Вот уж и не Дарья перед ним, Лукерья появилась, манит пальцем, зовёт в горячие объятия. Тряхнул Данила головой, глядь – сестрица всё с ведром над ним склонившись стоит, глядит вопросительно.

– В такую-то ночь и поздно? С ума сошёл что ли? Не слыхал, что бабушка Матрёна сказывала о Русальной ночи? Да за порог ступить страшно! А если б тебя русалки утащили к излучине, а если бы сгинул? Как бы я без тебя жила, да даже подумать страшно!

– Глупости то всё, Любашка, бабьи домыслы, – сказал Данила, а сам подумал, то-то бы Любаня удивилась, узнай, что он вчера с самим Лешим разговаривал в лесу. – А ты потише-то болтай, чтоб мать не услышала. А то расскажет о ваших тайных разговорах с бабкой отцу Власу, обрядит он тебя во власяницу да вериги навесит. И мне заодно достанется, а я этого попа с самого начал невзлюбил.

Любаша села рядом, личико напуганное сморщила, будто вот-вот заплачет.

– И так пойду сегодня на исповедь к нему, матушка настаивает, чтоб рассказала отцу Власу всё о грехах. Да откуда ж я знаю, что есть грех, а что нет? Его как послушать, так мы только и делаем, что грешим, так что мне о каждом миге своей жизни каяться, что ли? Да мне и дня не хватит, чтоб о каждой мысли своей покаяться да о каждом слове, что сказала. Вот другие творят зло, и ничего им за это не бывает. Не бьёт их молния, не испепеляет на месте, так и ходят по миру, разносят грехи свои, да ещё и умножают их. А мне и дурно подумать о ком-то нельзя, взглянуть косо: сразу в грешницы великие записывают, муки адские пророчат.

Покатилась слезинка по щеке, смахнула её Любаша. Погладил Данила сестрицу по головке, ленточку поправил.

– Ну, да глупости это, Любанька. Да ты посмотри только на себя, какие у тебя вообще грехи могут быть? Ты у нас чисто ангелица, разве что без крыльев.

Улыбнулась Любаша, зажглось солнышко в глазах. Голубые у сестрицы глазоньки, ясные, будто небо весеннее. За что же мать на Любашу так нападает, бранит почём зря, стращает адским пламенем? Знать бы точно, не отец ли Влас её науськивает на дочь, не он ли, ворон чёрный, вражду разжигает да лукавствует?

– Потерпи чуток, выдадим замуж тебя, так муж станет тебе законом. Коль выберешь любящего да мудрого, так ни мать до тебя не доберётся, ни поп.

Набежала лёгкая тучка на сестрино чело, побледнела она. Поднялась споро с лавки, схватила ведро, потащила на крыльцо. Узнать бы, что так её расстроило, аль замуж не хочет? Да ведь знает Данила, что невестится та, спит и видит, что уж сосватана. Не зря ведь травы по лесу собирала, наверное, дождаться не может, когда сваты на пороге появится. Да хоть на миг повеселела, хоть улыбнулась, и то радость. Мало у сестрицы забав в жизни, одни попрёки.

Да только не знал Данила, что у Любаши на уме. Считала сестра себя великой грешницей: любила украшательства телесные, как со Стешкой у колодца встречались, так всё лишь о нарядах да об украшениях разговор шёл, вышивкой хвастались да о бисере могли часами балакать. Частенько отец Любаше то серьги новые справит, то ткань дорогую на юбку али рубаху привезёт, рада она тогда, насмотреться на подарки не может, всё гладит рукой нежной. А нужно о душе бессмертной думать, а не о красоте телесной. То не только отец Влас говорил, но и отец Серафим даже, а его ослушаться Любаша не могла. Любила девица и гадания, и всё, что с древними таинственными знаниями связано, было ей интересно. Грех ведь? Грех, то и матушка так считает, и отец Влас. Да и, что самое ужасное, хотела девушка к Лукерье наведаться, чтоб судьбу свою будущую узнать, жениха чтоб ей Лукерья описала. Стешке вон всё рассказала: будет у неё муж рыжий да высокий, коней любить станет да её саму. С деньгами будет, неместный, приедет как снег на голову, увидит Стешку да влюбится. А ей только того и надобно. Она как услышала, что хотела, так стала на Лукерью с подобострастием смотреть, всем девкам советовать с ней пойти на гадание. Как ни пройдёт Любаша мимо ведьминого дома, так замирает сердечко, хочется в ворота постучаться, на гадание напроситься, да страшно. И коль кто из матушкиных товарок про то прознает, так, считай, и матушка уже ведает.

И ещё был за Любашей тяжкий грех. Нравился ей Савелий, купеческий сын, видный, зеленоглазый. Да только старшой он сын богатого купца, такой на простую девку и не глянет, мимо проносится вершником, так от забора не отличает. Закрадывалась Любаше мыслишка частенько, а не приворожить ли его. А что, пришёл бы к Любашиному отцу, посватал, жили бы как лебедь с лебедицею, в мире и согласии. То ли не счастье, то ли не радость? Да только каждый раз крестилась Любаша, как только мысль та подумается. Грех то тяжкий, душу чужую неволить. Любовь-то заслужить надо, заработать душой своею. Нельзя любовь сварить в котле да влить в человека, не разольётся любовь по жилам. Любовь она в сердце зарождается аки дитя в чреве материнском, растекается по телу, как река в половодье, всего-всего человека собой заполняет. Такая любовь, она от Бога, святая она, а вот навязанная любовь, она чёрная, страшная. Ничего из навязанного греха доброго не выйдет, рано или поздно разведёт Бог всех по своим путям, а тому, кто приворожил, ещё и ответ за то страшное дело держать.

Вынесла Любаша ведро да пошла в горницу, платье нарядное надевать: негоже в церковь да в рабочем-то. А там уже матушка поджидает, ленты разглаживает:

– Вот куда наряжаться надобно, доченька, не на танцы-хороводы ваши, а в церковь. Вот где праздник для души, вот, где воля. А ты бусы да серьги нацеплять на себя для парней горазда, лишь в ярмарочный день али в базарный. Покайся о том отцу Власу, пусть он тебя на путь истинный наставит, вразумит тебя. Ленточку вот вышитую повяжи, зря старалась, чтоль? Как подружкам хвастаться, что руки золотые, так ты первая, да в обитель Божию надо входить, как на праздник.

Покачала головой Любаша, облачаясь в свой лучший сарафан.

– Так наги мы перед Господом, матушка. Отец Влас то говорил, что не нужны Господу все украшательства, душа ему важна. И в старом сарафане можно в дом Божий прийти, не о теле думать он заповедовал.

– Да только не повод то появляться в церкви в платье дырявом да в переднике грязном. Неужто нечёсаной пойдёшь? Дай косу заплету, что ж ты, растрёпой будешь?

Терпеливо Любаша ждала, пока мать вязала её косу, лентами убирала. Будто на свадьбу наряжала, а не на исповедь. Как на ярмарку идти, так всё поторапливает, ругается вечно: сними бусы, зачем юбку новую надела, положи обратно в сундук! А тут глянь-ка, рада стараться, так и вьётся вокруг дочери.

– Коль к заутрене успеешь, так стой её, пусть и конец то будет, а не гуляй вокруг церкви. Мало сегодня народу на службе, день рабочий, не воскресный, да оно и хорошо: расскажешь всё отцу Власу как на духу, ничьё злое ухо вас не услышит. А сейчас будешь идти, так грехи свои перечисляй, чтоб не забыть: леность, злословие, гордыня… Пальцы загибай. Хотя не хватит пальцев у тебя. Ничего от отца Власа не утаивай, коль узнаю – накажу, будешь руками навоз выгребать. Поняла? Я всё у него потом вызнаю, пусть только скажет, что артачилась да ныла.

Кивнула молча Любаша, знала, что лучше рот лишний раз не открывать. Коль матушка начнёт её отчитывать по привычке, так можно и к вечерней не успеть, не то, что к заутрене. А дел ещё сколько нужно будет по дому переделать, отец уж должен со дня на день вернуться. Работы много, но и радости много будет.

– Ну, ступай с Богом. Коль отец Влас скажет тебе, что делать, чтоб грехи искупить, всё тщательно запоминай. Может, Псалтырь отчитать или акафисты какие, всё запомни, я потом спрошу у него!

Погрозила Федотья дочери пальцем, приобняла за плечи, за ворота вывела. Всё смотрела ей вслед, на веретью плечом навалившись, провожала взглядом, будто боялась, что пойдёт дочь куда угодно, да только не в храм.

Пошла Любаша одна в церковь, никогда ещё не доводилось ей туда в одиночку ходить: вечно с матерью, иногда ещё и с братом (но его ещё вытащи попробуй!). Да только заняты они, есть у них дела и поважнее молитвы и исповеди. Или же они не такие великие грешники, как Люба, терпит Бог их и прощает, а её, если не покается, ждут кары великие, казни египетские.

С такими мыслями дошла девушка до церкви, перекрестившись, робко вошла внутрь. Утреннее солнце лилось сквозь узкие высокие окна, лило позолоту на каменный пол. Церковь утопала в сумраке, лишь там, куда достигали солнечные лучи и где светили свечи, мрак расходился, отступал. Пахло ладаном и деревом, клубилось курево в солнечных желтковых полосах. И тишина такая стояла в церкви, одна была тут Любаша, ни единой живой души кроме. Тишина жуткая, каждый шаг отражался от пола и летел вверх, к куполу. Даже дышать в тиши такой было страшно, будто вот-вот потревожишь что-то древнее, заветное, что беспокоить нельзя. Хранилось оно веками, таилось, а ты вот раз и тревожишь его покой.

– Исповедоваться пришла, раба Божия Любовь?

Любаша от страха аж подпрыгнула, едва не вскрикнув. То-то позор бы был, батюшку в церкви испугаться! Окрестили бы Любашу кликушей за такое и пошли бы сплетни, не видать ей тогда жениха да жизни вольной. Дети бы смеялись над ней, когда она по улице бы ступала, молодцы бы дорогой десятой обходили: кому охота с бесноватой связываться?

– Да, батюшка, – молвила она еле слышно, схватившись за горло. Подвёл её голосок, да эхо ответило многоголосо.

– Сама пришла или мать заставила?

– Сама.

Вот и ещё один грех, солгала Любаша. Ни за что бы по своей воле не пришла сюда она, если мать бы не настояла. И не потому, что неверующей была, нет, наоборот: чувствовала она, когда поступает правильно, а когда неверно, знала, что ведёт её Бог, помогает распознать, какую дорогу выбрать, ложную ли, праведную ли. Не нравился ей отец Влас: стоит перед алтарём, ряса чёрная с сухого тела будто вода льётся, складками на пол падает. Глаза огнём горят: не то свет свечей отражается, не то сами изнутри полыхают. Борода у него чёрная, как вороново крыло, брови густые – совсем не похож на благостного отца Серафима, что с детства Любашу исповедовал и причащал. Никак ей не привыкнуть, что новый у них священник, другой, чуждый. Вроде и верно говорит, и слово Божие несёт, и грехи изобличает, да нет в нём добра. Ни в едином слове его, ни едином взгляде. Должен к спасению вести, а ведёт к страху и унынию.

– Ну так подходи смелее, раба Божия, или страшишься о грехах своих поведать? Стыдно тебе? Коль так, то пересилить себя надобно, то бесы не дают покаяться, перед Богом открыться. Боятся они, что ускользнёшь ты из их лап.

– А чего мне стыдиться, батюшка? Мы перед Богом все как на ладони, видит он каждый наш шаг. И я все свои грехи знаю, и он знает. Мне лишь подтвердить их надо, чтоб понял он, что я ведаю, где оступилась. Мне скрывать от него нечего.

Поморщился отец Влас, будто другого ответа ожидал, но согласился:

– Верно говоришь, Любаша, правильно. Но главное – не забыть ни один из грехов, обо всех помнить, иначе будет он на душу давить, всё ниже в геенну утягивать. Обо всех грехах нужно рассказывать, ни одного не забыть. Грехи, они как ком снежный: затаила один в душе, забыла иль застрашилась на свет Божий вынести, так он другие начнёт привлекать, станут они копиться, множиться. Помни о том.

– А коли я не знаю, грех то али не грех?

– От чего душа тяготится, что по ночам спать не даёт, то и грех.

Много чего рушило Любашин сон, не давало ей уснуть даже в те дни, когда от усталости с ног валилась. Думки о грехах и Боге, страхи ночные (чего только бабушка Матрёна не расскажет, попробуй после такого уснуть!), мысли о женихе будущем, о свадьбе скорой. Сегодня вот боялась она, что матушка травки её под подушкой найдёт – так глаз и не сомкнула до утра, считай. Какой уж тут сон, коли только и думаешь, как бы узелок не выпал из-под перины да не рассыпались травки по полу. Зайдёт матушка утром, так сразу и смекнёт, что дочь задумала ночью делать. Тогда точно в монастырь отправит, будет Любаша до конца дней своих в темнице сидеть, полы драить да поклоны бить. На Матрёну у матери нет управы, хоть и не по нраву ей было то, чем бабушка занималась. Отец строго настрого наказал Федотье мать его старую не обижать, нравится той травы рвать да соседок ими поить, пусть поит, не беленой же она их травит. И сказы внучке пусть сказывает, коль хочет та слушать: мудрость стариковскую впитать с девичества надобно, коль чего умного бабка скажет, девке то полезно будет. Федотья скрежетала зубами, когда отец дома был – подчинялась, да как только уезжал, всё лишь ругалась на старую да малую.

Не давали девице спать и тревожные мысли, страхи жуткие: всё казалось ей, утром выйдет она из дома за водой, а навстречу ей пройдётся по улице Савелий, будет за ручку держать деву, что Любаши во стократ умнее, прилежнее и прекраснее. Женой при всех назовёт, станет глядеть той в очи лазоревые, целовать уста алые. Вот тогда-то Любаше только одна дорога – в монастырь, не будет для неё больше жизни иной. Да только как о таком на исповеди рассказать?

Оттого и заснула девица лишь под утро, сон был её чуток, будто у птахи на ветке. Снилось ей, что идёт она по бережку на излучине, той самой, где бусы в воду обронила. Глядь – средь зарослей ракитника стоит парень молодой, в рубахе лённой, браной – всё птицы да звери вышиты на рубахе той, но сплошь нитью чёрной. Спиной тот молодец стоит, не видать лица, да кудри у него цвета коры дубовой, золотом в закатном солнышке отливают – словно Савелия кудри. Подошла к нему Любаша поближе, уж окликнуть хотела, да повернулся резко молодец тот, воззрился на девицу, руки выпростал да к себе притянул. А то и не Савелий – волчья морда у ночного того гостя, будто у псоглавца или волколака, глаза лишь человечьи, чёрные, как смоль. Завыл тот голосом громким, пронзительным, схватил Любашу за горло тонкое и понёс в тёмный лес, потащил по мураве окровавленной. Проснулась Любаша в слезах, горло саднило, словно от крика. Солнце ещё и не встало, темень смотрела из всех щелей. Страшно от того стало Любаше, пошла к бабушке Матрёне. Долго-долго та гладила её по волосам, слёзки утирала, шептала на ушко, что глупости всё те гадания, что просто волков Любаша боится, да с кем не бывает. Но сама девица чуяла, что быть беде, не снятся в ночь гадания такие сны ни с того, ни с сего. Может, злобен Савелий на самом деле, станет жену свою бить, горькую пить? Или желает девица за Савелия выйти, да только вместо него будет у неё мужем зверь свирепый, жалости не знающий?

Застыла Любаша в мыслях своих посреди церкви, всё сон вспоминает, овладела ею дрёма наяву. Отец Влас подошёл к девушке поближе, та, очнувшись, отшатнулась в сторону алтаря, будто как раз к нему идти и хотела. Алтарь и диаконские двери были затворены, свет едва-едва рассеивал мрак, что после утренней, залитой солнцем улицы, казался зловещим и особенно густым. Любаша посмотрела вверх, на образа на алтаре. Они смотрели осуждающе, заглядывали прямо в душу, не было в них привычных святым мягкости и благолепия. Чёрные провалы глаз, тёмная кожа, угрожающе поднятые пальцы – сами святые были недовольны Любашей, тем, как она жила, что думала, что творила.

Сжалась душа у Любушки, пальчики помертвели, схлынули краски с лица. Дурно стало от запаха ладана, проникает он в нутро, жжёт горло. Может, и вправду грешна она настолько, что уж и в доме Божьем дурно ей становится?

– Сказывала матерь твоя, что празднословие – главный твой грех да леность. Что коль посылает она тебя по воду, так можешь ты долго стоять да баять с товарками, о делах забыв. Что по дому матери подмоги нет от тебя.

– Грешна, батюшка, – подтвердила Любаша, – часто со Стешкой, подругой моей, стоим у колодца или на улице и долго говорим. А в избе всегда горазда помочь да убрать, люблю я то дело.

– А о чём говорите со Стешкой той? – сузил глаза отец Влас, посмотрел с прищуром на Любашу, страшно стало. – Об украшательствах телесных? Подруг за спиной хулите? Или о парнях пригожих мечтаете?

– Каюсь, об украшательствах и говорим, рассказываем, что вышили, что пошили. Нитками делимся, бисером. Рисую палочкой на дороге, какого петуха хочу на братниной рубахе справить, рассказываю, как бабушка Матрёна стежки по-новому делать научила.

– А для кого те наряды тебе? Для Бога все мы наги, нет ему дела до бисера да нитяных цветов. Небось для женихов разодеваетесь, хвостами вертите. Нагоняете нечестивые мысли на парней, а им потом каяться да пост строгий держать.

– Знаю, что грех то, батюшка Влас, да только люблю я, коль отец бусы новые привезёт или серьги. Или плат ткани какой красивой и ниток, сразу пошью чего матушке, братцу. Да и себе шить люблю, украсить потом шитьё вышивкой, любо-дорого. Разве плохо это? Это ведь работа, заделье, Бог велел без дела не сидеть, леность тоже грех большой.

– Одно дело, коль рубашку справно пошила, доброе дело сделала. А другое, коль цветами изубрала, нашила петухов, бисером украсила. То уж лишнее, напускное, лишь бы в глаза людям пыль пустить, внимание мужское привлечь. Скромность девушку украшает, а не петухи с бисером. За блеском и красой не разглядеть души, умирает она впотьмах, задыхается.

Опустила Любаша взгляд. Сложно было укоряющий взор образов выдержать, ещё сложнее – огненный отца Власа. Смотрит он прямо, не отводит глаз, будто в самую Любашину душу заглянуть хочет, все тайны её выведать.

– Отсюда любодеяние исходит, грех смертный. Говори, желала ли кого, смотрела ли на парней с похотью? Небось, есть кто на примете из деревенских, много в приходе парней пригожих, сказывай, о ком мечтаешь, кого бесы к тебе в голову несут!

Загорелись у Любаши щёки, замерло сердечко. Страшен был отец Влас, будто ангел чернокрылый, карающий. Лицо бледное, а на скулах румянец выступил, словно в горячке батюшка мечется. Глаза блестят, молнии метают, знает отец Влас, что за грехи за Любашей таятся, злится, что не может о них рассказать. Да не повернётся у Любаши язык, стыдно ей, боязно. Не говорят о таком, пусть и священнику.

– Что молчишь, али язык проглотила? Говори, признавайся!

– Не глядела я ни на кого с похотью, отче, – молвила Любаша, да только голосок сорвался, слезинка сорвалась с ресниц, упала на щёку.

Осерчал тут отец Влас, закусил губу, а сам глядит так, будто уж готов Любашу во ад низвергнуть:

– Врёшь ты всё, раба Божия, пред образами врёшь, пред священником! Ни стыда у тебя, ни совести, есть только похоть да лукавство бесовское, всем жёнам от Диавола данное. Очи твои есть бездна во ад, косы твои – дороги к бесам, речи твои – мёд да вода родниковая, но полны они горечи и яда. Кто услышит, тот яд пригубит, так навек отравленным и останется. Такие, как ты, горазды лишь с пути истинного сбивать, уводить от троп Господних и садов райских.

Отшатнулась Любаша, помертвела. Хотела было убежать из церкви, ноги сами к выходу понесли, да преградил ей путь отец Влас, раскинул руки, не пройти.

– Не пытайся сбежать, блудница, ни шагу твоя нечестивая нога без воли Господа не ступит. Понесёшь ты соблазн и скверну в мир, станешь сбивать добрых христиан с истинного пути, будешь взорами знойными души направлять в царство врага человеческого…

Да только осёкся отец Влас, замолчал. Поднял голову к куполу, тяжело втянул напоённый ладаном воздух. Потянулся дланью к вороту рясы, провёл белыми пальцами по чёрной ткани, по кресту, что на груди висел.

– Простите, батюшка, коль прогневала, век молиться буду, все прегрешения отмолю… – тихо прошептала Любаша, ни жива, ни мертва у алтаря, пальчики ткань сарафана теребят. Где угодно готова оказаться, хоть сквозь землю провалиться, да только не быть в этом тёмном храме, возле охваченного яростью и объятого праведным гневом священника.

Перевёл на неё взор отец Влас, да только что-то в том взгляде изменилось: волчий он стал, холодный, уж не пламень там, а льды январские, метели снежные. Протянул он руку, схватил Любашу крепко, притянул к себе близко. Принялась Любаша вырываться, уж кричать хотела, но прильнул отец Влас к её рту губами, затих тот крик, так и не родившись.

Сжал ей ладони отец Влас, приник всем телом. Любаша забилась в его объятиях, как голубка в лапах коршуна, да только сильнее отец Влас, куда девице до мужской мощи. Опрокинул отец Влас девушку, повалил на пол, телом тяжёлым накрыл, ладонью длиннопалой рот крепко зажал, а сам под подол пробраться пытается, водит пальцами по Любашиной коже. Сама не своя стала Люба, обезумела от страха, помертвело тело, не чувствует ни боли, ни касаний, только холод и лёд. Но откуда только силы взялись, вцепилась она свободной рукой отцу Власу в волосы, впилась зубами в щёку пониже глаза. Взвыл отец Влас, выпустил жертву, ухватился за скулу, тут и выбежала Любаша из церкви, будто крылья за спиной вынесли.

Побежала девушка по дороге, сарафанчик мятый, рукав рубашки надорван. Ноги сами несут куда подальше, не разобрать пути, лишь бы бежать, бежать, да поскорее. Всё оборачивалась Любаша, всё ей погоня чудилась: вот-вот настигнет её отец Влас… Как только поняла, что не гонится он, остался в церкви, так остановилась на дороге дух перевести, а мысли так и мечутся: как в таком виде матушке показаться? Как сказать кому, что в церкви произошло? Ведь не поверит ей никто, что сам батюшка в церкви снасильничать хотел, скажут, оговорить человека решила, бесстыдница. Стыд-то какой, срам, прости господи!

Слыхала Любаша уже о той стороне жизни, что была известна почти всем её подружкам, да и как не слыхать, коль в деревне живёшь. Там коза козлят принесла, там корову бык покрыл, стало быть, телята будут скоро. Да и девки, то одна, то другая, бегают к Лукерье за снадобьем, чтобы дитё сбросить. Мать с отцом за лишний рот по голове не погладят. Но Любаша лишь о женихе мечтала, таком, чтоб любил её да жалел, чтоб привёл её в дом да на простыни белёные, а не на крапиву с лопухами за околицей.

Ох, что теперь отец Влас матушке о Любаше наговорит, каких небылиц расскажет! Что исповедовал девицу, мечтал спасение для неё вымолить, от грехов отвести хотел, а она, неблагодарная, лукавая, напала на него, аки баба бесноватая, кликуша богомерзкая! Искусала, с кулаками кинулась, да не вышло отчитать беса того: сбежала одержимая, везите на вычитку к отцам святым. Будут на Любашу теперь все с жалостью смотреть, за грязную душой принимать. И не отделаться от той пакости, не отмыться уже!

Расплакалась Любаша, слёзки рукавом вытирает. Одна радость – нет никого на улице, все по домам: утром много работы у сельских, есть чем заняться. Нет никому дела до Любашиных слёз, да так оно и лучше. А то пялились бы из-за заборов, вон идёт из церкви растрёпанная, одёжа подрана, будто собаки грызли. А так, может, ещё и пронесёт, не увидит никто, не заметит. Проскользнуть бы ещё мимо матушки да попытаться забыть и очи те горящие, и руки ледяные…

Но тут, как на зло, вышла со двора Лукерья, ведьма местная, в руках лукошко. Небось за травами в лес отправиться решила да за цветами, пока распустились и благоухают. Не страшит ведьму Русальная неделя, ходит себе, где вздумается, хоть в самой чащобе. Ещё бы, слова заветные знает, может и русалок отвадить, и Лешего, и на разбушевавшуюся нечисть управу найдёт.

Окинула Лукерья взглядом девушку, охнула, за рукав сцапала, будто кошка лапкой, да на двор втянула, ворота крепко заперла. Осмотрела внимательно бледное личико Любашино, рукавчик надорванный, подол измятый, схватила девицу за подбородок, в глаза пристально смотрит:

– Что с тобой, девица, произошло? Почто плачешь? Одёжа рваная, а сама-то на тетёшку не похожа. Снасильничал что ль кто? Аль вовремя сбежать успела?

А Любаша и слова молвить не может, только слезинки по щекам вниз текут и текут. Повела её ведьма в избу, села Любаша на лавку, да как разревелась в голос, не унять.

Вздохнула Лукерья, порылась по мешочкам, пощипала травяные венички, заварила отвара. А сама всё на девицу поглядывает, всё припомнить не может, где ж её видала. В церкви, наверное, вот и лицо кажется знакомым. Да и кто их, девок молодых, различает, все на одно лицо: щёки алые, губки пухлые, глазищи в пол-лица лазоревые. Бегают всё по деревне, засматриваются на парней, а коль те взаимностью не отвечают, так к Лукерье за подмогой бегут: то приворот сделай, то порчу наведи, а то к другой милок сватается.

Поставила ведьма плошку перед Любашей:

– Пей, да залпом. А то пол от твоих слёз промокнет, плесенью изойдёт, как жить с дыркой в полу буду?

Хлебнула Любаша отвар, скривилась, а Лукерья, знай, всё вливает в неё варево.

– Чай, не сахар с мёдом, но пить можно, хватит артачиться. То тебе на пользу, не думай, что мучить тебя желаю. Травки эти, пусть горькие, пряные, на пользу пойдут. Голосить перестанешь, хоть расскажешь, что с тобой сталось.

Как осилила Любаша плошку, так и вправду дышать легче стало, прекратили рыдания из груди рваться. Вытерла она слёзы подолом, прояснилось в глазах.

Осмотрелась Любаша – красивая у Лукерьи изба, уютная. Кошки вон греются у печи, травы сохнут, варево какое-то булькает тихонько. И сама ведьма такая, что глаз не оторвать: гладкая да справная, брови соболиные вразлёт. Волосы небось травами целебными промывает, уж больно шёлковые да густые. Или черти ей по ночам косы чешут, без колдовства тут не обошлось. И смотрит-то ведьма так, будто в самую душу заглянуть хочет. Но не так, как отец Влас, будто душу наизнанку вывернуть хочет, а по-доброму, будто сестрица старшая, что защитить хочет да помочь.

– Сказывай, кто тебя обидел. Да не скрывай ничего, врать матери да отцу будешь, мне можешь всё как есть молвить. Коль не расскажешь, так задушит тебя страх твой, будешь себя винить в том, что сталось. А твоей-то вины и нет может?

Собралась Любаша с силами, да как на духу выпалила Лукерье всё об отце Власе, как в церкви её целовал, на пол завалил. Как едва сбежать успела, не то случилось бы страшное с ней. И про исповедь, и про образа, что глядели с иконостаса презрительно, видели насквозь все её грехи. И как бежала по деревне, боясь, что увидит кто-то, посчитает тетёшкой или кликушей.

Покачала головой Лукерья, на ладонь щекой опёрлась, посмотрела на Любашу глазами своими медовыми:

– Уж не первая ты, девица, кто от лап его грязных да загребущих страдает. Видимо, напал на отца Власа бес сладострастный, впал он в грех прелюбодейский. Поговаривают люди, что матушка Варвара держит его в ежовых рукавицах, спуску не даёт, коль хоть взглядом покосит куда-то. Знает, что охоч до сестры нашей, так она за каждой наймичкой следит, чтоб не свёл её Влас куда. А вот в церкви уследить за ним не может. Но это только говорят. Коль ещё придётся с ним там столкнуться, так беги от него, только огонь во взоре увидишь. Выбегай из церкви, пусть люд что хочет, то и думает, это уже их дело. А тебе себя спасти надобно.

Всхлипнула Любаша, вспомнив, как прижималось сухое тело к её девичьему, как удушающе пахло от рясы ладаном. Руки святого охальника под подолом, бороду жёсткую, колючую на своих щеках… Хоть бы только не приснилось такого, только бы не являлось то ночью! Пусть бы волки, излучина, Лешие с Водяными, только не отец Влас посреди церкви с похотливо пылающими очами.

– Ну да не плачь, страшного не случилось, а коль так, то и рыдать нет смысла. Впрочем, нет его, коль и произошло что-то, да тогда хоть слезами душа омывается, горечь стирает, – молвила Лукерья, а сама всё на Любашу поглядывает, так и бегает взглядом по лицу, уж сильно девка напоминает ей кого-то. – А ты чья будешь?

Замялась Любаша, взглянула недоверчиво на ведьму. Ещё, чего доброго, матери расскажет о всё, по деревне весть разнесётся. Скажет кому из девок, что на Любашу напал отец Влас, может даже и без умысла злого, дескать, и ты, девка, берегись его. С того-то беда и начнётся.

– Не бойся, это между нами будет. Не стану я говорить об этом с родичами твоими, тем более, с деревенскими. Будет то наша тайна, твоя да моя. Тем более, вряд ли тебя по головке-то погладят, коль узнают, что у меня была. А мне нет с того толку, чтоб имя твоё трепать.

И то правда. Не приведи господь, коль прознает матушка, куда попала Любаша после неудачной исповеди, окрестит бесовкой да злодейкой, откажется от дочери. К самой ведьме отправилась после того, как на батюшку набросилась. Точно одержимая, точно бесноватая девка!

– Успенских я дочь, Любашей меня звать.

Закружилась у Лукерьи голова, в ушах застучало. Стало быть, перед ним сестра Данилы, сокола ясного! То-то показалось ей, что похожа девчонка на кого-то, кудри русые, кожа-молоко. Вот кого напоминала, вот с кем в родстве! Только глаза разные у брата с сестрой: у Любаши чисто камень лазоревый, у Данилы как небо грозовое, цветок-горечавка. И смотрят они по-разному: у Данилы взгляд твёрдый, а у Любаши – будто птичка скачет по веткам, витает она всё время в райских кущах. А всё равно похожи, всё равно кровь одна.

Но не нужно Любаше знать, что приходил к ведьме её брат. Сболтнёт глупый язычок лишнего, ополчится Данила на Лукерью, подумает ещё, что заманила ведьма его сестру. Лучше бы подцепить её на крючок, как рыбак плотвичку, будет девка меньше болтать, коль сама ручки испачкает. Тем более, сказывал Данила, что любит его сестрица колдунство да сказы страшные, а этого у Лукерьи хоть отбавляй.

– А не хочешь ли отцу Власу отомстить? Сама знаешь, на Бога надейся, да сам не плошай. Когда там кара его настигнет, да и настигнет ли вообще? Можем то сами взять в свои руки. От тебя отвадим, болесть какую наведём, так про тебя и забудет, станет ему не до страсти телесной.

Задумалась Любаша, свела бровки над покрасневшими очами. Видно было Лукерье, как боролись в ней два чувства: желание отомстить отцу Власу за тот страх, что испытала, и боязнь, что случится непоправимое. Нужно лишь подтолкнуть к той дороге, что нужна самой Лукерье, девка сама по ней и побежит.

– Да ты не бойся, смерти желать не будем ему. Не нам смертью распоряжаться, можно лишь тёмное зерно заронить, а там от самого человека зависит, разрастётся оно или нет, погубит его червоточина или сможет он колдовство преодолеть, убежать от гибели ему не предначертанной. Вот и посмотрим с тобой, сильна ли вера его, крепок ли духом наш отец Влас, что страшно так по воскресеньям проповедует, учит прихожан быть смиренными, праведными, на поводу у греховных мыслей не идти. Если вера его сильна, не достанет его тьма, не подступится, не сможет ему навредить.

Помолчала Любаша, губку закусила, долго-долго в окно смотрела.

– Не хочу, – сказала, – чтоб кого-то ещё он так же стращал, греху своему волю давал. Сама ты мне сказала, не первая я такая, стало быть, уж наделал он нехороших дел. А коль кого и правда снасильничает, коль разумом девка какая тронется, так то мой грех будет. Не остановила я его, ничего не сделала, чтоб впредь руки он свои грязные к девицам не тянул. Пусть будет тошно ему, пусть зло проложит дорогу к его дому. Ты говоришь, что от человека зависит, подействует колдовство или нет. Так вот, коль будет он чистым да праведным, ничего ему не станет. А коль чёрен он как ворон, примется снова за своё, так и доберётся до него ворожба.

Понравились Лукерье слова Любаши, посмотрела она на девчонку другим взглядом. Умна она, оказывается, хоть и глядит пигалицей. Вышел бы из неё толк, коль ведьмой бы стала, да юна ещё. Да и что ж с того, пусть и так. Вот она, ученица будущая Лукерьина, сама в руки к ведьме пришла, осталось только подкрасться к ней да в сеть загнать. Тогда уже и не денется никуда, как и сама Лукерья когда-то.

Разлилось у Лукерьи по крови пламя, разрумянились щёки. Не станет Любаша светлой знахаркой, пусть к тому её бабка Матрёна и склоняла. От бабки легко будет отвадить, травки-муравки и рядом с настоящим тёмным колдовством не стояли, мало кто знает, какую сласть оно даёт. Её только почуешь, так никогда отказаться от неё не сможешь. Вот так и станет Любаша Лукерьиной сестрой, тёмной, навеки к Хозяину привязанной. Пусть сейчас она и голубка-лебедица, бела и чиста, да только стоит запустить острые когти в птичье сердце, отравить кровь её лютью – станет она хищником да охотником кровавым, главное знать, куда её вести, чему учить. Вот из таких белых лебедиц самые страшные ведьмы и получаются: это уже потом осознаёшь, как близко к свету была, а назад пути уж нет. И без удержу разливаешь зло по миру, порождаешь его, будто дитя, сеешь ростки его в тела и души.

Нужно только, чтоб девка сразу не испугалась, не убежала, как испуганная лань. Понемногу нужно к тьме вести, по чуть-чуть. Привадит к Любаше ведьма зло, совьёт оно клетку над её головой – не вылететь на волю. Тьма – она такая, лакомая только издалека, вблизи же она полна чудовищ, крови, смерти. Но и к этому можно привыкнуть.

– Хорошие слова ты сказала, Любаша, мудрые. Так колдовство и действует: коли человек душой чёрен, слаб желаниями, так зло к нему быстро дорожку найдёт, опутает тёмными лапами, на дно потащит. А коль воля в нём сильная, так и подобраться к нему нельзя, не зацепит его ворожба, сколь ни колдуй. Уж я то знаю: иногда придёт баба какая порчу навести на человека, так я ей сразу говорю: силы только тратишь мои, не достанет его волшба. Со зла ты бесишься, что добрый тот человек да праведный, нет лукавому дороги к нему.

Смотрит Лукерья, а Любаша вся в слух превратилась, жадно внимает всему, что та говорит. То-то ученица прилежная выйдет, то-то Сам похвалит Лукерью! Посерьёзнела девица, глядит на Лукерью уважительно, будто та уж и вправду стала наставницей, учит чему-то важному.

– Я то уж пережила, впредь стану осмотрительнее. А коль ещё на кого нападёт… Нет, нужно пресечь это. Пусть не творит больше дел таких страшных! – Любаша кулачки сжала, посмотрела на Лукерью решительно.

– Верно то, нужно защитить других, помочь им впредь, – замурлыкала Лукерья, а сама Любашу по плечику гладит, – коль самой удалось сбежать, так другая, может, и не сбежит, испугается или без сил падёт, так зло и свершится. Сейчас устроим ему, не будет больше девок портить, уж жизнь мёдом не покажется! Нет греха в том, чтоб других защищать, злу дорогу преграждать.

Поднялась Лукерья с лавки, ставни все тщательно прикрыла, мышь не проскочит. Пошла в угол комнаты, встала на колени в углу да Любашу с собой пальцем поманила. Лежал там половик вязаный, узоры на нём, полоски со звёздами, да не половик был ведьме нужен. Отбросила она его в сторону, сдвинула, а под ним дверца в полу потайная, деревянная. Потянула Лукерья за кольцо – открылась дверца со скрипом, а в углублении обнаружился тайник. Лежала там книга старинная, чёрная, холстяные мешочки, дощечки со знаками таинственными. Достала ведьма книгу бережно, на столе раскрыла и молвила:

– Старая эта книга, написана была за многие сотни лет до моего рождения. Досталась она мне из могущественных рук, чтоб могла я хоть толику той мощи ухватить, хоть чему-то научиться. Захочешь, так и тебя учить стану, вижу, умная ты девица, дар у тебя есть.

Заморгала Любаша удивлённо, щёчки зарделись. Угадала Лукерья, попала куда нужно. Хочется Любаше знаниями тайными обладать, не спугнуть главное, не застращать. Такую ещё попробуй найди, чтоб и с чуйкой колдовской, и не боязливая.

Уж пыталась Лукерья как-то бабу одну привадить. Вдовой та была, пришла бобыля местного приворожить, чтоб стал дитю её отцом, ей мужем. Да любопытной оказалась, сметливой, поняла, что и самой заняться делом таким заманчивым можно, ещё и деньгу с того иметь! Стала Лукерья учить её саму привороты делать, травок ей отсыпала, свечей дала. А та и увлеклась сильно, не до бобыля уж стало ей. Да только она возьми да уедь в одну ночь, пожитки все собрала, на телегу загрузила, избу бросила пустой. Видели сельские, как спешно она скарб таскала по двору, корову привязала, курей в клетке закрыла да уехала, даже не оглянувшись. Смекнула Лукерья, что неспроста то: стали к новоявленной ведьме черти захаживать, а то, может, и сам Змей Огненный, испугалась она. Травки-то над свечой жечь да слова таинственные произносить не страшно ей было, а как увидела воочию слуг Его, так сердце в пятки ушло. А теперь уж куда не уезжай, хоть на край света, от них не убежишь: из-под земли достанут, житья не дадут. Нет для них вёрст, другой у них мир, тёмный. Свои там пути-дороги, коль откроешь однажды к себе дверцу, так никогда не зарыть её. Теперича иль сдастся она, обратно к волшбе вернётся, иль руки на себя наложит, невмоготу так жить, коль нечисть тебя со всех сторон осаждает. Были ещё те, кто в монастырь на всю жизнь уходил, постриг принимал, да и там, бывало, доставали бывших ведьм да колдунов бесы.

– Страх-то какой, – пробормотала Любаша, а глазки так и горят, интересно ей, что за книга, что с нею натворить можно. Дай волю, так начала б листать-изучать, хоть сейчас бы зелье сварила, коль бы умела.

– Написано тут о великих делах. О зле и добре, о предательстве и верности, о смерти и жизни. Если сможешь овладеть её знаниями, сможешь и повелевать всем этим, дарить смерть и жизнь, сеять как добро, так и зло, толкать людей на предательство, поселить в их сердцах верность, – Лукерья вздохнула, посмотрела в лазоревые Любашины глазки. – Пусть и считают меня злой да чёрной, но ведь добра я творю больше. Зла и без меня в мире много делается, да хоть на тебя посмотреть, что с тобой едва сегодня не приключилось. Разве не зло это, разве не происки сатанинские?

Покачала головой Любаша, слёзки блеснули, но не потекли ручьями. Вот уж и не до слёзок ей стало, уже интересно ей. Внимательно слушала девушка ведьму, глаз не отводила. Продолжила Лукерья:

– Вот мы с тобой сегодня и попробуем сделать так, чтоб никому он больше не навредил. Его дело – молиться да людей на путь истинный наставлять, а не ужас в девичьих сердцах сеять. Сделаем так, чтоб одолела его болесть нервическая, сон и покой отобрала. Станет он ночами по горнице метаться, в окно смотреть тревожно, будут шаги ему слышаться да разговоры. В самый раз то: и увечий никаких, не навредим ему сильно, и ночи будут ему теперь для молитвы, а не для мечтаний сладострастных. Решит, что напасть то бесовская, насланная на него за грехи прелюбодейские, глядишь, и за ум возьмётся. Больше мы бы и не смогли ему навредить, для сильной порчи нам бы кровь потребовалась, след его или волосы. Но мы смерти ему не желаем, мы же только чтобы проучить его да наказать.

Поддакивала Любаша, совсем ведьмы бояться перестала. Уютно ей стало в Лукерьиной избе, занятно ведьму слушать. Вот бы приходить сюда почаще, сколько ж всего узнать можно да увидеть! Да не разрешит матушка, и бабушка Матрёна, коль услышит про чёрную ведьму, плакать начнёт жалобно, скажет, не уберегла внучку.

Да всё равно станет тайком сюда Любаша приходить, лишь бы только Лукерья не решила, что глупа она слишком да юна для дел таких. Или, что хуже, подумает, что расскажет кому Любаша о тайнах колдовских, о делах страшных, товаркам заполошным, подружкам крикливым. Да ни с кем она тайной такой делиться не станет!

– Мы сейчас с тобой отвар сделаем из болиголова да белены, чтоб голова у Власа болела, запутаем над паром от отвара нити, чтоб мысли в его голове так же путались, спать не давали. Напустим на тело его слабость, чтоб не до девок молодых ему стало. Будет молиться да поклоны бить, на большее и сил-то не хватит.

Хихикнула ведьма, прыснула и Любаша. Не требовалась Лукерье для такого обряда книга: лёгкий то был обряд, наизусть его ведьма помнила, да хотелось ей заинтересовать Любашу, показать ей древнюю книгу, что ей Сам дал. Мешочки холщовые разворачивать не стала, много там было вещей, что могли девицу и напугать: кости собачьи, щепки гробовые, волосы младенческие, кусочки холстины окровавленные. То уж ей потом покажет да применять научит, как обживётся та, попривыкнет. Конечно, самой на гробовище ночью идти, могилы раскапывать, нужно много смелости, то девке ещё не по плечу, но травки уж и сейчас может собирать, небось, бабка чему-то уже научила.

– Вот смотри, и обряд наш написан, слова тайные, что прочесть над отваром надобно, – ткнула Лукерья в страницу пальцем, а там зверь жуткий нарисован, с лапами паучьими, с рогами бараньими – не дай боже такого увидеть, душа со страху в пятки уйдёт. А рядом заклинание написано чёрными буквами, Любаша хоть грамоте и не обучена была, да всё равно пробежала взглядом по строкам. – Хочешь сама его сотворить, не забоишься? Научу тебя ему, умею я те слова читать. Можешь за мной повторять, так даже действеннее будет, коль с чувством промолвишь, так сильнее подействует. Так и проверить можно, есть ли у тебя дар колдовской или развивать надо.

Но тут Любаша отшатнулась, побледнела. Одно дело – интерес к колдовству проявлять, на травки смотреть да в книжку страшную заглядывать, другое – самой колдовство творить, человеку вредить. Пусть и плох тот человек, да всё равно страшно. Пусть уж Лукерья, коль умеет, сама тем занимается, вот так сразу порчу наводить боязно.

– Уж лучше ты сама, у меня сноровки нет. Скажу что не так, вырастет у отца Власа хвост крысиный на лбу, слишком суровая получится кара, – пролепетала Любаша, Лукерья ей в ответ кивнула.

Как ни хотелось ей, чтоб Любаша обряд сотворила, ну да насильно ж не заставишь. Хотя и заставить можно, но больше тогда девица к ней не придёт, а у Лукерьи уже были на неё свои надумки.

– Тогда стой рядом и смотри, запоминай, вдруг когда понадобится. Но внимательно, а то и правда крысиный хвост отрастишь у врага своего на лбу, то уже не немощь и слабость, то уже сильное проклятье. Для такого сил много надо иметь, ты вот, коль ненароком сотворишь, так замертво падёшь, будешь потом сама еле ноги волочь.

Закипела вода в чугунке, Лукерья плеснула кипятка, насыпала измельчённых травок. Заклубился духмяный густой пар над плошкой, схватила ведьма чёрные нитки, перебирает над варевом, шепчет что-то себе под нос. Придвинулась было Любаша поближе, чтоб расслышать, что же там такого страшного ведьма шепчет, да ни слова не разобрала… Не то по-ненашенски ведьма сказывала, не то напал на Любашу морок, не понять ей слов колдовских, но то наречие приносило в мир новое зло, да была Любаша уверена, что только на пользу оно.

– Вот и сделано дело, – сказала Лукерья, когда чёрные нити связались в клубок, не распутать. – Ввечеру закопаю я тот клубок в саду под деревом. Как сгниёт он в землице, так и прекратится колдовство, потеряет силу. А пока связаны нити, будет Влас маяться ночами. Коль самой интересно, так попробуй чего наколдовать безвредного, нестрашного. Можешь домового позвать, кикимору кликнуть, полуденницу увидеть в поле. Не страшно то, не навредят они тебе.

– Не хочу пока колдовать, боюсь, – призналась Любаша, – да только вот есть у меня желание одно.

– Какое такое желание, аль приворожить кого хочешь? – обрадовалась Лукерья. – Это мы быстро сделаем, нехитрое то дело.

– Нет, другое, – сказала Любаша, хоть при мысли о привороте сладко кольнуло сердечко, – хочу нечистого увидеть. Спрашивала я у отца Серафима как-то, можно ли Бога узреть, отчего он людям не показывается. Раньше вон то в купине неопалимой являлся, то во сне к кому придёт, на путь истинный наставит. А сейчас не видят люди Бога, не даёт он о себе знать. Но ничего мне не ответил отец Серафим, сказал, что нельзя Бога увидеть, в сердце он живёт. Вот так молишься и не знаешь, а есть ли он… – молвила Любаша, да запнулась. Слышала бы Федотья, уж она бы за такое богохульство дочери губы поотбивала.

– Хочешь удостовериться, что нечистый есть? Увидеть его хочешь? – улыбнулась Лукерья, – так мы то устроим. Хоть сейчас позвать можно, сразу нечисть явится, тут ей все ходы открыты. Обещай лишь, что не испугаешься и говорить не будешь. Не должны они с тобой говорить, не то худо будет. Да и вообще им лучше не видеть тебя, не чуять.

– Обещаю, клянусь, ни словечка не скажу, не забоюсь, только покажи мне нечистого. Раз нечистый есть, то и Бог должен быть.

Загорелись у Любаши глазки, щёчки разрумянились, вовек не скажешь, что рыдала девка только что в три ручья.

– Ну, раз веришь в это, то пусть будет так. Иди-ка вон на ту лавку в углу да сиди там, как мышь. Всё делать я стану, ты только смотри в оба. Помни, не разговаривай, даже шелохнуться не смей.

Подскочила Любаша, побежала к лавке, села на самый уголок, к стене поближе. Лукерья полистала чёрную книгу, нашла нужную страницу. Дверцу печную закрыла заслонкой, на окна, что уж были ставнями закрыты, платы да тряпки навесила – совсем стало темно, только кошки глазами в сумраке поблёскивают. Села Лукерья на пол, книгу перед собой положила, зашептала заклинание еле слышно, будто струи водные в ручье переливаются. Тишина воцарилась, вымерла вся деревня, нет никого на свете кроме Лукерьи да Любаши. Муха в воздухе застыла, как в киселе, замерли все звуки вокруг, растворились в молчании. И в этой тишине тихонько-тихонько задребезжала печная заслонка, за заслонкой – чугунок, что стоял радом с печью, а потом и ухват на месте затрепетал. И пошла волна дребезжания от стены к Любаше и ведьме, горшки на полках, склянки на столе подпрыгивают, позвякивают. Всё ближе дребезжание, будто по полу ползёт кто-то…

Холодно стало, такой стылостью повеяло, как в январскую ночь. Кончики пальцев закололо, как иголкой, по спине словно муравьи зашныряли. Только моргнула Любаша, глядь – перед ней посреди затемнённой комнаты стоят три фигуры человеческих. Низко головы опустили, не видно лиц. Две женщины, пожилая и молодая, один мужчина. Замолкло тут дребезжание резко, успокоилась утварь на полу да на стенах, будто, добравшись до книги, не рискнув её потревожить, кто-то притих, прекратил ползти дальше. И воцарилась мёртвая тишина, такая, что Любашино дыхание казалось в ней громовым.

Шепнула Лукерья что-то едва слышное, подняли фигуры головы. Батюшки, так то ж всё знакомые, всё наши! Молодуха, та с соседнего села, с Антоновки, никогда и не подумаешь, что нечистая, дед с бабкой – так вообще покровские, живут рядом, тихие, спокойные старики. Дед тот и вообще уж не ходит, древний такой. Как глянула Любаша им в глаза, так обомлела: вытянулись их лица, побелела кожа, будто у покойников. Запали глазницы, а между губ клыки волчьи показались. Ничего в тех лицах человеческого не осталось, звериное наружу прорвалось, сплошь тёмное. Глаза отливают кровью, кругами чёрными обведены, светятся в темноте, как гнилушки лесные.

Отшатнулась Любаша, моргнула от страха, да только пропали те фигуры, как и не было. Лишь назад рябь пошла, задребезжали склянки да чугунки, отдалялся звук обратно к печи. Звякнула жалобно в последний раз печная заслонка, воцарилась тишина. И тут же прервалась: раздалась из-за окон привычная деревенская песня: коровы у соседей мычат, квочки кудахчут да навоз копают, мужики у забора кого-то рьяно хулят. И шум ветра стал слышен, принёс далёкий собачий вой.

Шумно вздохнула Любаша, закашлялась: разлился в воздухе запах гари и серы, пёк горло и очи.

– Что это было, Лукерья? Кто то был? Люди ли, звери? – прошептала Любаша, еле ворочая языком.

– А ты думала, черти они все с копытами да хвостами, пятачками поросячьими? Нет, девонька, черти – они в людях. Селятся в них, рабами своими делают, проявляются потом в каждом поступке, в каждом слове. Уже неотделимы они от человека, покидают лишь тогда, когда телесное обличье по праву достаётся смерти, а вот им достаётся душа. Вот и являются они неотделимо от тела, в человечьем виде, да только видна их настоящая сущность, проглядывает она, как коряга сквозь прозрачную воду. Кто бесов и без ритуалов видеть может, тот сразу определяет, в ком бес живёт. Вот так он одержимых и видит, как мы с тобой сейчас видели.

Долго ещё боялась пошевелиться Любаша, встать с лавки. Страшно ей было: вот только что тут нечистый стоял воплоти, сверкал глазами. Никак сразу в ад провалиться можно, никак место там теперь проклятое. Да только посмеялась Лукерья, сказала, что ушли они уже. И место то от остального пола в избе не отличается, нет там дырки да во ад прямиком.

– Обещай мне, клянись, что никому никогда о том не скажешь, пока живы эти люди. Никто знать о том не должен, а ты можешь их не опасаться: не видели тебя, не чувствовали, не в курсе, что ведаешь ты их тайну.

Пообещала Любаша, поклялась, что так и будет. Да и кому о таких страстях сказывать: Данилка всё равно ей не поверит, матушке с отцом Власом о том точно знать не нужно, а Стешка с Дунькой уж очень пугливы, для них и гадание уже страх великий. Бабушка Матрёна только расстроится. А вот Любаша уже ничего не забоится после того, как нечисть в человеческом облике увидела, так ничего ей теперь не страшно.

Вспомнила Любаша о родных, встрепенулась: уж пора домой идти, а то отправится мать в церковь за ней, коли запоздает, а окажется, что сбежала дочь давным-давно, след уж простыл. И начнёт выведывать, где была…

– Идти мне пора, Лукерья, спасибо тебе за отвар да за науку, – молвила Любаша, да Лукерья её остановила:

– Куда с рваным рукавом отправилась? Мать мигом заметит, как оправдываться будешь? Сейчас иглу с ниткой возьму, мигом ни следочка не останется.

Осмотрела Любаша рукав, и то верно – большая прореха, у матери глаз намётанный, тотчас бы поняла, что не о забор дочь рубашку порвала, не собаки драли её – людских рук то дело. Заштопала Лукерья дыру, никогда не скажешь, что когда-то рукав на нитках одних висел. Не осталось на одёже следов от рук отца Власа, только на коже следы полыхают, да те не видны. Сотрёт ли время их с нежной Любашиной кожи, не будут ли светиться они ночью адским нечистивым пламенем?

– Запомни, милая, коль помощь нужна, приходи всегда, чем смогу, так помогу. Совет тебе нужен аль поколдовать надо, так сразу ко мне, научу тебя, чему умею, всё покажу. И платы с тебя не возьму, по нраву ты мне.

Поблагодарила Любаша ведьму за доброту, вышла из избы, осмотрелась по сторонам, чтоб не видел её никто, побежала в сторону дома.

Знала Лукерья, что вернётся девка. Любопытно ей, будто кошке, что творится за той завесой, куда простому человеку нос не сунуть, изведёт её это любопытство, спать ночами не даст. Храбрая-то какая, едва в избу явилась, а уже нечисть ей воочию подавай, видно, братцева кровь: тому Лешего вынь да положь. Так что явится как миленькая, пусть и испугалась, да ничего, так даже лучше. Сразу будет знать, с чем дело имеет.

Был у ведьмы ещё один залог того, что Любаша придёт к ней да не раз. Пока гладила Лукерья её по голове да успокаивала, сняла с сарафана пару волосков: пшеничный один, завитой, небось, вязала косу девка да забыла снять с ворота, в печку кинуть. Думают девки, что если не сжечь волос, то унесёт его ворона в гнездо своё, воронятам на потеху, будет тогда голова болеть. А волосы потерянные потому сжигать надо, что могут они в дурные руки попасть. На волосе что угодно сделать можно: хворь навести смертельную, приворот сделать или отворот, неудачи да горе притянуть.

Второй же волос, чёрный, прямой, упал с головы отца Власа.

Глава 5

Тёмный узел

Последние несколько дней Акулина почти не выходила со двора, никто из соседей не видел вдову. Шмыгнёт в сарай, подоит старую свою козочку, принесёт в сарай охапку сена и обратно в дом. Не пускала на порог и тех, кто хотел принести ей бельё на стирку и одёжу на штопку (частенько местные бобыли пользовались её трудами, тем вдова и жила): говорила Акулина, что больна, не может сейчас работу брать, пусть попозже придут, через седмицу. Странной стала Акулина, побледнела, с лица спала, будто и вправду больна сильно, ночами не спит. Спешно ворота закрывает перед пришлыми, будто боится, что напросятся в избу.

Не просто так Акулина закрывала двери, оберегала она покой дочери. Коль увидит кто русалку, быть беде.

Странной оказалась жизнь с русалкой, совсем не такой, как с любимой дочерью: почти не говорила ничего Дарья, не отзывалась, когда мать её окликала. Рассказывала ей часами Лукерья про житьё-бытьё, про соседей да товарок своих, да только смотрела Дарья глазами ледяными, далеко были мысли её. Днём садилась у окошка, что выходило на огород и не было закрыто ставнями, смотрела на лес. Уйдёт Акулина в огород или в сарай курам задать, а Дарья всё сидит, вернётся – ни на волосок дочь не шевельнулась, лишь смотрит за окно, смотрит… Ночью она садилась на лавку, вперив взгляд в беленую стену, так до утра и сидела, пока мать спала. Поначалу было Акулине страшно засыпать рядом с таким молчаливым истуканом, а потом привыкла, стерпелось.

Русалка совсем ничего не ела, как бы ни пыталась мать её накормить, какие бы любимые прежде кушанья ни готовила. Пироги, блинцы, каша – ни на что не смотрела русалка, лишь пила иногда колодезную воду.

И было видно несчастной матери, подсказало ей бедное сердце, что тяготится Дарья в её доме, тяжко ей. Всё на улицу смотрит, будто что-то зовёт её туда, влечёт в лес. Слышит, видно, как поют в лесу русалки, бегают по лесу, кличут сестру свою, что в родном доме уж чужая теперь. Лесу да реке принадлежит теперь дочь Акулинина, иному миру, не людскому. Да не могла она отпустить свою дочь, знала, что осталась впереди жалкая горстка дней, да эта горстка её. Отпустит потом Дарью Акулина, попрощается как следует, подарит ей русалочью волю. Чуяло сердце вдовье, никогда больше не увидит она дочь свою, не решится боле русалку в дом приводить – мучается та, на что душе матери мука дитяти? Пока пусть русалка побудет её дочерью, как раньше. Хотя от дочери и осталась бледная тень.

Сколько бы ни смотрела Акулина на Дарьюшку, только лишь подмечала снова и снова, как изменилась её дочь: волосы и ресницы так и не просохли, всё были мокрыми, как если бы дочка только вышла из пруда, локоны цвет поменяли – были как холст светлы, стали зеленоватыми, набрались тиной да илом. Пусть и неживая, зато рядышком, сколько до конца русальной недели отмеряно, всё принадлежит ей, Акулине. Как закончится седмица, так отдаст вдовица лесу и реке то, что отняли они у неё. Да только отняли ли? Не сама ли Дарьюшка ушла в тот мир, не по доброй ли воле?

Попробовала уж Акулина подступиться к дочери и так и эдак, всё спрашивала издалека, чего та мать свою бросила? Что сталось с нею? Сама ли умерла, руки наложила? Или, может, кто её загубил, так тогда надо наказать виновного. Бродит, стало быть, тот ворог по свету, руки кровью дочериной испачкав, душу её сгубив. Но молчала дочь, закрывала ладонями глаза, отворачивалась от матери. Ничего не говорила русалка, шептала лишь:

– Не скажу я тебе того. Не спрашивай.

Так Акулина и отступилась, небось, не сладко смерть собственную вспоминать, о кончине всё думать. А может, того Дарьюшка и не помнит. Да и не всё ли равно, отчего померла, уж живой её не сделать, не вдохнуть в холодное её тело жизнь настоящую.

Боялась сильно русалка образов, не подходила к красному углу, хоть лики и были повёрнуты к стене. Попыталась как-то Акулина дочь приобнять, приголубить, косы ей прочесать, так закричала Дарьюшка, отшатнувшись от матери:

– Крестик на тебе, сними крестик! Жгут твои руки меня, сияние от груди идёт! Не могу смотреть, сними его!

Убрала Акулина крестик в ларчик, где хранились раньше дочерины бусы да серьги. Что тут ещё поделаешь, боится русалка креста. И молиться при ней было нельзя, крест накладывать: отшатывалась та в ужасе, отбегала, прятала личико в волосах.

Видела Акулина, бродил у её забора тот парень, что приходил на днях, Данила. Всё высматривал что-то, выглядывал. Не нравилось то Акулине, настораживало: мать Данилина, Федотья склочная баба, сплетница первая в Покровке да оговорщица, собирает по всей деревне толоки. Боялись Федотью и нежные девицы, и мужики: язык у Федотьи без костей да ум короток, что сама увидит, а что додумает, а как слух по деревне пустит, так потом не отмоешься. Да вот только глянь на неё, с приездом нового священника стала она воцерковленная, верующая. Когда приходом заведовал отец Серафим, упокой Господи душу его, так её ещё попробуй увидь в церкви, она лучше на завалинке посидит, семечки полузгает. А как отец Влас пришёл, так сразу дружбу с ним Федотья завела, как друга дорогого запривечала, только и делала, что бегала в церковь да к дому его. От дома матушка Варвара её быстро отвадила, не по нраву ей бойкая сплетница оказалась, так отец Влас сам стал к ней наведываться. Зато знает теперь, у кого доход какой, у кого девка в подоле принесла, кто наймитов новых взял.

А коль сын главной клеветницы у ворот пасётся, забор обтирает, так ничего хорошего не жди. Тем более, коли в доме есть та, про которую ни одна живая душа прознать не должна. Не дай боже увидит даже одним глазком что недозволенное любопытный парень, скажет матери своей, а та отцу Власу. Тогда уж никуда от гнева деревенских не деться: глянь-ка, Акулина нечисть в доме привечает, с ведьмой Лукерьей знается, бесовку речную привела, за дочь приняла. Тут уж будет разговор короткий: двери-окна запрут, дом подожгут, гори синим пламенем ведьмина товарка и нечистая её дочь.

Как-то, лет полста уж точно минуло, жгли в Покровке хату бабы одной неразумной. Вздумала она сына своего, что утоп на Ивана Купала, оживить. Пошла к старому колдуну в Антоновку, и дал ей дед совет, чтоб ему пусто было. Выкопала в ночную пору бедная мать тело своего сыночка, могилку аккуратно присыпала, чтоб не догадался никто. Принесла домой в платке, да обряд тёмный и провела. С тех пор кто на улице бабу ту видел, так пугался вида её: потемнела та, похудела, сама чисто мертвяк. А потом и вовсе из дома выходить перестала, ни на улице её не видно, ни в церкви. Соседка сердобольная, что мать несчастную жалела, собрала той пирогов, пришла с узелком. Как через порог переступила, так и завопила: лежала баба бедная на лавке, а к руке её младенец синий присосался, из мёртвой матери кровь пытался пить, да уж не было в тех жилах ни кровинки. Побежала соседка по домам, собрала мужиков, те избу и подожгли. Долго ещё было слышно, как вопил крошечный упырь, летал по избе, бился в крышу и стены, но вскоре утих. На том пепелище никто не стал дом строить, луг там теперь у самого леса, даже деревья на проклятом пепелище не растут.

Перекрестилась Акулина, пусть и давно то сталось, бабка ещё молодицей была, да страх брал. Спохватилась было, глянула на дочь, только Дарьюшка на неё и не смотрела, лишь в окно на лес. Подумалось вдове: небось сама же Федотья и подослала сына следить за Акулиной и её домом после того, как вдова была у Лукерьи. Думает, наверно, что научила ведьма Акулину обрядам тёмным, чтоб нечисть вызывать, дочь искать. Вот и ходит парень у ворот, заглядывает за забор. Тьфу, чтоб ему провалиться! Сколь не блукай, ничего не увидишь, то лишь Акулинина тайна да Лукерьина.

Но вот только Федотья совсем не знала, что её сын приходит к дому вдовы. Были у неё заботы поважнее, чем сплетни собирать да сына сторожить: стал к ней всё чаще наведываться отец Влас, что ни есть свободная минутка, так к ней и бежит, на лавке сидит, беседы ведёт. Было то Федотье по нраву: жизнь у неё была тихая, спокойная, дочь всё по дому да по дому, сын отцу помогает, а сам муж всё в разъездах, соль возит да ткани, купца Премыслова правая рука. Мало радостей в жизни её было, пока не помер отец Серафим, не приехал новый батюшка, молодой, пригожий. Такого и послушать приятно, и посмотреть на такого – тоже. Если отцу Серафиму всё одно было: кто чем занят, кто на какую дорогу сбился и других с собой по наклонной тащит, то отец Влас всегда рад узнать, что за грехи в его приходе творятся, а потом ещё на проповеди рассказать, что за расплата за те прегрешения ждёт. А потому часто в Федотьин дом приходил, подолгу с ней говорил. Она и рада стараться: про всякого расскажет, как на духу выложит, никого не пожалеет. А то для их же блага, иначе утонут в болоте грешном, утянут их житейские окаянства на самое дно. Неразумны люди, коль нет пастыря, некому их вести, бредут впотьмах, как овцы заблудшие: кто в омут, кто к волкам в пасти. Для того отцу Власу и требуется всё ведать про каждого деревенского грешника, чтоб знать, как его наставить, куда направить. Сами-то они ничего ему не расскажут: кому охота в бесчинствах своих признаваться? Даже на исповеди.

А в последнее время, как Федотья ни выйдет со двора, так всё встречает отца Власа, будто ходит он непрестанно где-то неподалёку. Впрочем, у Кондратьевых вон сын приболел, руку заразил где-то, пострелёнок, не сидится всё ему на месте, небось к нему батюшка и ходит, молитвы исцеляющие читает. И каждый раз Федотья рада его к себе завести, квасом либо молоком напоить, пирогами накормить. Чего бы не послушать умного человека, не помочь ему в делах его праведных?

Только вышла Федотья за ворота, гусей загнать, смотрит – отец Влас идёт, смотрит хмуро перед собой, чернее тучи. Оправила Федотья одёжу, прядки под косынку затолкала. Пожалела, что платок старый, да только нет времени менять, упустит отца Власа.

– Здоровы будьте, отец Влас. Всё-то вы в делах, как пчела по весне, всё-то вы в заботах о наших душах грешных. Позвольте себе покою немного, отдохните, в холодке посидите.

– И вы здравы будьте, Федотья Семёновна. Как дочь ваша поживает, Любушка?

– Да вы проходите, проходите, отец Влас, – цепкой лапкой хватила Федотья отца Власа за рясу, потянула. – Чего на подворье-то стоять. Гуси галдят, коровы мычат, вас не слышно. А я не хочу ни словечка вашего благостного упустить.

Прошёл отец Влас в избу, сел на лавку, а сам всё по сторонам смотрит беспокойно, будто ищет кого. Ни на квас не глядит, ни на Федотью. Чего это с ним такое стало? Обычно спокоен отец Влас, речи с порога благодарственные заводит. Значит, Федотьин черёд говорить настал, не дай Боже уйдёт отец Влас.

– Я вот поговорить хотела с вами, батюшка, совета спросить, – молвила Федотья, в глаза отцу Власу заглядывает, да только отводит он взгляд. – Боюсь я за дочь свою, за Любку. Совсем сама не своя девка стала, едва узнаю.

Отец Влас встрепенулся, будто бы насторожился, перевёл невидящий взгляд на Федотью.

– Что-то прилюбила Люба с бабкой Матрёной допоздна засиживаться, речи ведут тихие, как ни зайду в горницу – сразу умолкают, и не понять, что за разговоры ведут. Знаю я, – молвила Федотья, погрозив кому-то невидимому пальцем, – что морочит бабка ей голову, сказывает байки об упырях да домовых. Пусть и грех о нечисти говорить, да только то и полезно иногда дитё попугать, чтоб не лезло, куда не следует, о душе своей думало, оберегалось. Детей вон малых пугают же полуденницами да упырями, чтоб по полям по жаре не ходили, не топтали побеги, не шастали по ночам из дому. Но вот Матрёна девку надоумливает глупости творить, тянет её в пакости бесовские: то небылицы сельские ей нашёптывает, то про гадания рассказывает. На Крещение Любка сапог со Стешкой бросали, даже в бане со свечой сидели, от лихоманки потом лечи её. А то вот надумала суженого во сне смотреть: видела я, как она под подушку травы в тряпице прячет. Бесовское то наваждение, сатанинская наука. Уж я и мытьём, и катаньем, и со слезами к ней, и с угрозами, а ей всё как с гуся вода: того и гляди, очернит душу колдовством, с бесами знаться начнёт. А всё Матрёна виновата, чтоб ей пусто было.

Странно разволновался отец Влас, аж на лавке подскочил. Видно, и сам хочет Любкину душу спасти, вот он какой, неравнодушный к людям, Богом ему вверенным. Печётся о них, заботится.

– Верно молвите, нужно от того Любоньку спасать, покуда поздно не стало, не увязла душа её во грехе.

– Вот приедет мой Михайла, так буду говорить с ним, чтоб отправить Любку в монастырь. И что пререкаться начнёт, так даже не послушаю. Данилку пусть воспитывает, хоть и поздно уже, а я за дочь возьмусь. Побудет пусть годик послушницей, забудет все свои мерзости диавольские. Только и будет молиться да работать, всё остальное и из головы вылетит. Потом и замуж отдадим, а коль не захочет замуж, так пусть и остаётся в монастыре.

Не того желал отец Влас, не того. Как сбежала от него Любаша в страхе, так ни о чём, кроме неё, он и думать не мог. Нет, не боялся он, что девка расскажет кому о том, что в церкви произошло, всё равно никто ей не поверит. Едва только покинула церковь, так будто в сердце дыра чёрная поселилась, ничего больше не надо во всём мире, только бы смотреть на неё, слушать голосок птичий. Ночь не спал, мучился, ходил по двору да на луну смотрел, будто волк, разве что не выл. Благо, приняла Варвара настойку маун-травы, корня кошачьего, крепко спала, так и не узнала, что отец Влас в ту ночь так и не лёг. И после заутреней всё ходил отец Влас возле Любашиного дома, поглядывал, сбегал малодушно пару раз, когда Данила у ворот появлялся. Но ни глазком девку не увидел, и ширилась в груди пустота, жгла льдом сердце и душу. Одно мгновение без девицы синеокой и то пытка да мука, а коль отошлют Любашу в монастырь, как жить после этого? А коль навеки там девица останется? Вбила баба дурная в голову себе глупости богомерзкие, злобой на дочь одержима. Раньше то было на пользу отцу Власу, свободно хаживал в дом Федотьин, поддакивал, где нужно, вдоволь мог на дочь её насмотреться. А теперь прячется та, не попадается на глаза, а теперь ещё и в монастырь её отсылать собирается мать неразумная!

– В монастырь девку отдать, то дело нехитрое, – осторожно начал отец Влас, – да только кто её потом замуж-то возьмёт? В Антоновке с Покровкой уж точно. Язык же у сельских без костей, решат, что услали дочку в монастырь, ибо в подоле принесла. Или вообще потому, что слаба умом или кликуша. За год сделают из неё юродивую да болезную, ни один парень на неё не посмотрит. Останется навеки бездетной да никому не нужной, будет Данилкиных детей нянчить до смерти. И то, коль жена его разрешит, может, и она будет Любашеньку сторониться после того. Кому тётка разумом увечная нужна?

Молвил да посмотрел на Федотью – как такие речи баба примет, неужто уже всё решила?

– И то правда, отец Влас, – Федотья пригорюнилась, почесала задумчиво щёку. – Да только как же быть? Уж говорила я с Михайлой, угомони мать свою, из ума уж старая выжила, а он только смеется и сам горазд байки её послушать. Как-то сказывал мне, давно ещё, что бабка его, Матрёнина мать, вроде как знахаркой была. И сама Матрёна по молодости травами детей да баб лечила. Малым был ещё мой муж, когда бабка его померла, да только запомнил, как та преставилась. Говорит, зима была, морозы лютые, снег валил, по пояс провалиться можно. Легли уж в избе все спать, а тут как назло кто-то возьми в ворота да постучи. Громко так, гулко, все проснулись в избе. А в ту пору часто к бабке за помощью бегали, кому за травками от трясовицы, кому помочь роды вместо повитухи принять. Всё та бабка умела. Дед и пошёл за ворота, а нет там никого, пусто. Поругался-поругался, да обратно на полати вернулся, досыпать. Только лёг – снова стучат в ворота, ещё настойчивей, громче. Разозлился дед, топор у печки схватил, выбежал на улицу, пробежал по двору, а нет никого за воротами. Воткнул со злости топор в мёрзлое дерево, пошёл спать. И постучали тут в третий раз. Тогда уж и бабка мужнина не выдержала, в платок завернулась, вышла. Открыла ворота – нет никого. Да только додумалась на свежий снег посмотреть, что за вечер выпал. Был тот снег чистый, нетронутый, ни одного следочка. Никто не мог к воротам подойти так, чтоб следов не оставить. Вернулась бабка в избу и сказала: «Вот и смерть моя пришла за мной, предупредила меня, чтоб готовилась». И померла через три дня.

Хлебнула Федотья квасу, дух перевела, а сама на отца Власа поглядывает:

– Вот какие родственнички мне от мужа достались, вот какой крови он да Матрёна. И Любаша с Данилкой той же крови, бесовской. Любили они с детства байки Матрёнины слушать об исцелениях да делах бесовских, только Данилка тот глаза выпучивал недоверчиво да посмеивался, а Любаша все россказни на ус мотала. До сих пор умеет Матрёна раны заговаривать да зубную боль, свойства трав всех выучила. Не разрешаю я ей тому дочь мою учить, да всё равно старая ведьма девку втайне сбивает с толку, я всё знаю.

– Страх-то какой, Федотья Семёновна, плохи дела. Прямая то дорога во ад, запретил Бог всякое колдовство чадам своим, грех то великий. Неужто Любаша делу ведьмовскому у бабки своей учится?

– Коль даже бабка ещё её не учит, так скоро учить начнёт, а та рада уши развесить, слушает, рот открыв. А как искусством тёмным овладеет, тогда уж никакой монастырь душу её не спасёт. А коль станет дочь моя ведьмой, так не дочь она мне больше. Пусть идёт куда глаза глядят. К чертям своим пусть ступает, раз дороже они для неё матери родной.

– Плохи дела, ох, как плохи. Да только нельзя её в монастырь. Давайте, Федотья Семёновна, я девку к себе на поруки возьму. Болесть ножная меня замучила, слаб становлюсь. Пусть приходит Любаня в церковь да в дом ко мне, Варваре помогать. Богоугодное то дело, славное. В церкви будет полы скрести да окна мыть, утварь чистить. Всегда при слове Божьем, на глазах моих. Только увижу в ней зерно чёрное, так станет у меня пост строгий держать, акафисты читать, правило Богородичное. И матушка Варвара спуску ей не даст, только увидит, что блажит девка, так сразу приструнит. А коль кто спрашивать что будет, так говорите, по доброте душевной дочка батюшке болезному помогает. Так даже и лучше, работящую да добрую девку наперебой сватать начнут.

А сам думает: «То уж когда будет? Хороша Любаша, да с Федотьей такой никто родниться не хочет, оттого и не сватают девку. А коль даже и посватают, там ещё чего придумаю, ещё какая оказия подвернётся её к себе приблизить. Не хотелось бы замуж отдавать, да, может, муж будет из дома пропадать, как Федотьин, например. Славно бы было».

– И то хорошо, отец Влас, мудрый вы человек, заступник наш. Вы только спуску ей не давайте, пусть всё исполняет как нужно. И молится пусть, и работу на совесть делает.

– Уж не волнуйтесь, Федотья Семёновна, уж я за ней присмотрю. Найду ей заделье, не будет сложа руки сидеть. Как работу переделает, молиться начнёт, как молитву закончит, так за дела станет приниматься. Тут уж не до колдовства с травами да ведьмами.

Федотья разрумянилась, просияла. Так Любка станет вхожа в дом отца Власа, будет матери о нём рассказывать, в церкви с ним часто бывать. Правда, Михайле то может и не понравиться, скажет, сама к отцу Власу прилипла, как репей к козьей ноге, ещё и дочь к тому же склоняет. Ну да ничего, ничего, мужики они глупые, дальше носа своего не видят. Нет дела Михайле до того, что дочь мерзостями колдовскими занимается, и сам он в церковь из-под палки ходит, только в праздники великие. Данилку, того тоже не заставишь, знать, с отца пример берёт. Но Федотья не позволит дочери душу бессмертную погубить. И отец Влас ей в том поможет.

А тут и Любаша вошла, едва только бросила взгляд на отца Власа и матушку, так побледнела, чисто снег, весь румянец со щёк исчез. Словно не священника благостного с матушкой увидела, а упырей с гробовища. Отступила на шажок, будто бежать вздумала, да от матери не убежишь.

– Вот, Любка, сговорила я тебя к отцу Власу в помощницы отдать. При слове Божьем будешь теперь, никакая блажь глупая в голову не полезет.

– В какие такие помощницы? – едва шевельнула губами Любаша, ножки белые чуть не подкосились. Схватилась девица за ворот рубашки, ни жива, ни мертва, дышит с трудом.

– Да не бойся ты, неразумная, не будет тебя отец Влас до смерти утруждать, голодом морить. Начнёшь помогать ему в церкви да по дому, доброе то дело. Службы по утрам слушать будешь, сама молиться станешь да поручения его выполнять. Лениться хоть прекратишь, глупости твои колдовские из головы пропадут.

– Да как же так, матушка, да как же… – только и могла прошептать Любаша, переводя взгляд с материного довольного лица на усмехавшегося в бороду отца Власа.

Он и не скрывал, как доволен, сидел, будто барин, на лавке, глядел всё тем же огненным взглядом. Вот и попалась голубка, никуда теперь не улетит, подрезаны крылья! С материного одобрения попала Любаша, как кур в ощип, гибель и падение пророчит злая ухмылка на тонких губах святого отца.

– Не бойся так, Любаша, больше нужного не затребую. Болесть меня одолела, ноги отказывают. Мне подмога, тебе урок послушания. С завтрашнего и начать можно, чего ждать долго? Молиться вместе будем, стану духовником твоим. Ты пока девка неразумная, за тобой глаз да глаз нужен, знаю я таких. Вот и присмотрю за тобой.

А Федотья знай блинцов подкладывает, квас щедрой рукой льёт, рада стараться для отца Власа, умильно смотрит на него:

– Да снедайте, снедайте, батюшка. Так и не стары вы ещё, отец Влас, чего это на вас болесть напала? Давайте мази вам бабкиной дам…

А он что-то любезно в тон ей отвечает, воркуют они, прям голубки.

Будто неживая вышла Любаша на двор, сердце помертвело, еле бьётся. Погас свет в очах, почуяла душа, что попала девица в крепкую сеть, не выпутаться, шагу прочь не ступить. Да только у кого помощи просить, к кому за подмогой бежать? Данила тут матери не указ, сколь бы не отговаривал, всё только хуже сделает. Отец пока приедет, так страшно и подумать, что произойти может. Разве что к Лукерье бежать? Сильная она ведьма, то уж Любаша поняла. Подействовало ведьмино зелье, ослабел отец Влас, да только не думала Любаша, что болесть его так на ней отразится, совсем другого хотела. А теперь сама расхлёбывай то зло, что руки твои проклятые сделали, сама согласилась обряд тёмный провести. С ведьмы-то какой спрос: она на дню сто раз обряды тёмные творит, то по своему желанию, то люди просят. А тут Любашино слово всё решило, нечего тут ведьму винить, сама виновата. А если бы не стала зло творить, не обернулось бы оно против Любаши, глядишь, не стал бы больше отец Влас её преследовать.

Не знала Любаша, что ведьма тотчас после её ухода сделала ещё один обряд-приворот. Связала вместе светлый да тёмный волоски, сожгла их с гробовой щепой, что когда-то от домовины младенца отломила. Домовину ту опасно было добывать, кто увидит на кладбище, как ведьма гроб дитяти из-под земли достаёт, так там бы, на погосте, и зашибли, прикопали бы за оградой. Ещё и кол в сердце бы вбили, чтоб не шаталась Лукерья упырицей по деревням. Да только стоило оно того, сильный то приворот, зарождает он в груди бесовское пламя, открывает к душе человека путь нечисти, стремится она туда, раздирает его на части, на всё он готов, только бы страсти отдаться. Такой приворот годами может человека мучать, снять его могут лишь самые сильные ведьмы, даже сама Лукерья такой не снимет. Навести-то зло проще, чем снять его, отвадить. На отца Власа такой сильный приворот уж точно подействует, в том не сомневалась Лукерья: сама его душа рада искушениям предаваться.

Сгорели жарко волосы, так же и огонь в груди отца Власа будет гореть. Упал пепел, так пока и отец Влас в тлен не обратится, света белого в очах больше увидит, будет Любашин образ ему вместо солнца и луны. Будет Влас до гробовой доски ослеплён Любашиной красой, станет до самой смерти по пятам за ней ходить, ни на одну девку отсель не посмотрит. Пусть приворот на волосах и не такой сильный, как на крови, но страсть, которой пылал отец Влас, стала гладкой дорожкой, достигли по ней ведьмины дела самого Власова сердца. Кольнуло сладко в подреберье, помутнело в глазах. Осел отец Влас на пол в церкви, прижал в изнеможении разгорячённый лоб к ледяным церковным плитам, распластался посреди храма. А как поднялся, понял, что не может ни мгновения без Любашиных глаз прожить, никто во всём мире не был ему столь дорог, как она. Провожали недобрым взглядом его нетвёрдую, но стремительную поступь святые образа, смотрели с осуждением ему вслед, да только уже ничего не видел отец Влас, ушёл из церкви, не оглядываясь. И свербило горло его от запаха ладана, и резал очи тусклый свет, что струился сквозь замутнённые окна. Одна мысль билась в мозгу пленённой бабочкой: её увидеть прям сейчас, коснуться, услышать поступь её. Всё остальное в мире пустое и глупое, лишь очи лазоревые, кудри русые собой являют все ценности мира.

Была собой тут Лукерья довольна: и девку крепко привязала, уж теперь прибежит, как миленькая, защиты просить станет, начнёт Влас одолевать её, по пятам ходить, подступы к девке искать, чтоб своей сделать. Примется девка захаживать, колдовать научится: не всё ж на Лукерье ей ездить, пора и честь знать. Так и к Даниле подобраться можно. Но неспокойна была Лукерьина душенька, пока дочка Акулинина, Дарья, в доме материном находится. Раз не явилась вдова к ведьме, а русалка пропала из леса, стало быть, справилась Акулина на славу, привела русалку в дом. Не чаяла Лукерья, что вдовица всё верно сделает, да не оступилась она нигде, не ошиблась. Да и Лукерья сама хороша, понадеялась на случай, тоже мне, ведьма злая. Другая бы обычную свечу вдовице сунула, а не колдовскую, чтоб уж точно сгубили утопленницы Акулину, а Лукерья, выходит, задарма ей помогла, ещё и горя себе с того нажила.

А коль так, брал ведьму страх. Вдруг придёт к Акулине Данила спросить чего, а вдруг глупая вдова позволит парню увидеть русалку или сам случайно заметит через окно или дверь открытую? Нужно извести Дарью ту, чтоб не осталось от неё и следа, тогда и приворот Лукерьин подействует. Как он сейчас подействовать-то может, коли Данила ни о ком, кроме Дарьи своей, и думать не хочет, будь она не ладна? Да вот убить русалку, пока она в доме Акулины, не удастся: не оставит вдова свою ненаглядную дочь наедине с ведьмой, а коль оставит и узнает, что ведьма русалку погубила, так в долгу не останется. Наплетёт с три короба в деревне, так и порешат и Лукерью, и кошек её, много кто на ведьму уже давно зуб точит, таким только повод дай. А когда русалка в реку вернётся к концу Русальной недели, так и вообще добраться до неё не выйдет, там она под защитой Водяного. Шибко русалки друг друга сторожат, оберегают, не дают в обиду друг дружку. Коль погубишь одну, так другие живо тебя сцапают и на дно уволокут.

Полезла Лукерья в свой тайник, достала чёрную книгу. Долго листала её ведьма, всё искала что-то. Рисунки рассматривала, а там страсти нарисованы: люди со звериными мордами и звери с человечьими глазами, все виды бесов, мелких да крупных, перечислены, зови, не хочу. И про русалок там было. Всё разглядывала дива-дивные, чуда страшные, никак найти не могла то, что могло бы помочь ей.

Зашуршала Лукерья по горшкам, склянками зазвенела, шептала что-то злобно себе под нос. А как стемнело, бросилась ведьма замешивать новую зелёную свечу, истолкла травы в ступке, отрезала длинную нить.

Как почуяли люди, что занята ведьма, так как на зло потянулись хороводом: баба пришла мужа загулявшего вернуть, девка шалая погадать попросила, молодуха дитё притащила волос живой вытащить. И всё отвлекают ведьму от главного, то совета спросят, да сказы сказывают.

Не дают важное совершить, еле успела она свечу зелёную доделать до ночи. Ну да ничего, главное, до конца седмицы успеть, придёт русалке конец, не сойти Лукерье с места!

Как только стемнело, выпроводила Лукерья незваных гостей. Взяла зелёную свечу, ссыпала в холщовый мешочек собачьи косточки, хвою еловую, труху гнилого кладбищенского креста, тину болотную… Долго что-то шептала над мешочком, перебирала пальцами мерзости, что в нём лежали, с книгой чёрной сверялась. Всё на месте, ничего искать-добывать не надо, как знала, подготовилась. А после положила свечу и мешочек в карман, да обернулась чёрной кошкой. Выскользнула за порог, прикрыла сама за чёрным хвостом дверь.

Пусто было на улице, некому было кошку в темноте разглядеть. Ночь была ясная, тёплая, тихая, только комары пели тихо, заунывно, летя к людским домам, на свет, на свежую кровь. Да и месяц стал красноватым, отдавал медью, рос и наливался силой с каждой ночью. Люд такого месяца побаивался, считал, что предвестник беды он, не зря кровью напился. Закрывали матери ставни, чтоб не попадали в избу красные лучи, не тревожили сон младенчиков: тянет красная луна из младших силы, болестям тропы прокладывает.

А ведьме всё одно, какого бы цвета месяц ни был. Пошла кошкой сначала к дому Кондратьевых, заглянула в окошко, втянула носом воздух. Злило ведьму, что на поправку пошёл соседский мальчонка Никитка, не хватило крысиного яда, чтоб антонов огонь разгорелся. Полежал на печи, поболел, пирогов отъелся, ещё румяней стал пострелёнок да крикливей. Мать его к Матрёне бегала, носила Никитку, когда Федотьи дома не было. Прикладывала та ветошь, пропитанную отваром кореньев, шептала заговоры, кровь очищающие. Так вчера даже выходил малец из избы, возился в пыли с младшими, как ни в чём не бывало. А ведь должен был руки лишиться, а то и жизни. Ну да ничего, ничего, коль крысиной злобы не хватило, хватит Лукерьиной, дайте только срок. К тому же обещала ведь Лукерья Самому, что младенца истребит, так вон Никитка чем не младенец? По церковным законам так младенцем дитё до семи лет считается, Никитке и того меньше. Будет Самому младенец, и ученица будет! А у Лукерьи – полюбовник: красивый, статный, смелый. Ради Лукерьи не то, что к Водяному пойдёт, к Самому отправится, даже бровью не поведёт.

Тихо было в избе Кондратьевых, не плакал Никитка, мирно спал. Снова пробраться к нему крысой, снова укусить? Нет, много есть других способов, как дитя извести, нужно будет, так Лукерья всё испробует!

Сегодня её целью был не Никитка и даже не Кондратьевские коровы. На другом конце деревни во вдовицином доме была та, что не давала разгореться Лукерьиному чародейству, не позволяла проложить дорожку к Даниле.

Лукерья побежала огородами, ныряла в заячьи и лисьи ходы, что были прокопаны под заборами, перелезала с вишни на сливу, с яблони на грушу. Стоило только собакам ведьму учуять, одни принимались выть, другие, поджав хвост, лезли в будку, чуяли нечисть. Видела ведьма и товарок своих, других сельских ведьм, антоновских и покровских: в виде лягушки, кошки, сороки, крысы они бежали по улицам или через чужие огороды, несли людям зло и скверну. Кто-то доил коров, кто-то пил кровь младенцев через тряпку, привязанную к дверной ручке, кто-то шёл делать порчу-подклад. Вольготно ведьмам в Русальную седмицу, никто не видит их, никто не поймает, не накажет. А наказать могут, слыхала о таком ведьма, коль у сельских злоба и жажда мести затмевали всё вокруг, не боялись они больше ведьму или колдуна, тогда уже ничем люд христианский не остановить, изничтожат да не посмотрят, что помогала болести лечить, страх детям из воска отливала.

На шабаше разные ужасы сказывали. Проснулась как-то баба ночью, слышит – младенец задыхается в колыбели, постанывает, ворочается. Подскочила мать, подбежала к колыбели, а он уж синеть начал, ручками-ножками сучит из последних сил. Накинула та мать платок, собралась было выбегать из избы за знахаркой али батюшкой, толкнула дверь, глядь – сидит на крыльце ведьма нечёсаная, в сорочке одной, губы у неё в крови перепачканы, тряпицу посасывает, что к двери привязана. Тут-то и поняла баба, что ведьма кровь дитячью пила, завопила, муж её и проснулся. Выбежал, схватил ту ведьму, потащил по улице, кричать стал, что ведьму поймал. Бьётся ведьма та, вырывается, проклятья всему честному народу посылает, да никто уже её не слушает. Высыпали из изб мужики, увидели кровь на ведьминых губах, мужику тому сразу поверили, как тут не поверить? Привязали ту ведьму к четырём лошадям да пустили их вскачь, так её и разорвало, горемычную. Всё боялась Лукерья, что и её поймать могут, потому крови младенческой не пила, да и не хотелось ей. Разве что Сам говорил, что должна Лукерья её пить, и то артачилась она, говорила, что рано ей ещё, своих жизненных сил хватает, вот постареет, тогда да… Видела ведьма, что делает со старухами младенческая кровь: губы у них алеют, щёки наливаются румянцем нежным, молодеют на глазах. Выглядит бабка молодой, а все только знай гадают, в чём тайна её, где яблоки молодильные нашла? Да только велика цена той молодости.

Оказавшись у Акулининой избы, кошка прошла вокруг, но обнаружила, что заперты двери, окна ставнями прикрыты. Видно лишь, как свет тусклый льётся, лучина горит али свеча. И ни звука не слышно, тишина в избе.

Пошла кошка со стороны огорода, а там окно и открыто – сидит у окна русалка, Акулинина дочь, глядит на лес пустыми глазами. Власы влажные развесила, струятся по плечам, личико бледное аж светится в темноте. Вовремя кошка шмыгнула в смородину: коль увидела бы её русалка, так сразу поняла, что непростая та кошка, у нечисти чуйка на другую нечисть.

Вот так и сидит Данилкина ненаглядная, пока он ноги о пороги чужие сбивает, ищет её. Сейчас ей мать указ, вдовица Данилу на порог не пустит, не даст ему с дочкой увидеться, как бы ни просил. Не доверяет вдова сельским свою тайну, да и кто б такое доверил? Отсидит Русальную седмицу девка в избе родной, отправится в реку, а там уж Данилка её найдёт, будет по ночам приходить, про Лукерью и забудет.

Да и в её, Лукерьиных, кругах было обычное дело. Частенько то нечисть с людьми живыми шашни крутила, то сами люди нечисть для того звали, особенно бабы одинокие да вдовицы, бобыли. К мужикам всё летавицы прилетают, являются по ночам в виде девок распутных, а к бабам любаки приходят, змеи огненные их навещают. Но не только любовью они питаются, ещё и силой жизненной, кровью человеческой. Коль привязалась охочая до любви нечисть к кому, так тот долго он не протянет: иссякнет кровушка, испарится воля, погаснет человек, как огарок свечной. Вот и русалка из Данилы силу попьёт, тем самым свой век удлиняя. А он только и рад будет, примется каждую ночь к излучине шастать, а с каждым поцелуем русалкиным будет всё ближе к смерти становиться. Вот почему ещё мертвячку проклятую отвадить от него надобно, от погибели парня отвести!

Приходила как-то к Лукерье баба одна. Муж у неё помер от горячки, уж она переживала, света без него белого не видела. На других мужиков и смотреть не могла, только о своём и вздыхала, плакала по ночам, звала. Ходили к ней бобыли да вдовцы, пригожие да зажиточные, сватались, хозяйством да скотиной хвастались, говорили, будешь жить, как у Христа за пазухой. Да всё без толку, лишь о муже баба горевала, хоть бы во сне приснился. Попросила она Лукерью научить её, как бы с мужем в последний разок увидеться, проститься, в лицо родное посмотреть. И научила её Лукерья, как покойника на одну ночь позвать, да только сказала, чтоб не смотрела та вдова на ноги его. Пошла вдова на кладбище, взяла землицы могильной, обряд провела да спать легла. Проснулась ночью, кто-то руки к ней тянет, по спине гладит. Узнала вдова мужа своего, уж горячо целовала, миловала. А как уходить стал, так она и брось взгляд на его ноги, а там копыта козлиные. С тех пор стал муж к ней каждую ночь приходить, как ни явится перед ней, так баба и замлеет, ни рукой пошевелить не может, ни слова сказать. Уходит нечистый утром, а она еле живая лежит на лавке, пошевелиться не может. Вовремя кинулась снова к Лукерье, еле от неё сладострастного чёрта отвадили, иначе довёл бы бабу до могилы. Долго он ещё к дому её приходил ночами, в избу просился, оставлял на крыльце следы копыт. А потом пропал мигом, знать, другую такую же вдовицу несчастную нашёл, отправился другой жизнью да любовью питаться.

Русалку заранее от Данилы не отвадить, не присосалась она ещё к нему, как пиявка болотная, нет связи между ними. Это уж как крови попробует его, поцелует страстно, так можно будет соли свячёной по карманам ему насыпать, знаки под сердцем углём сожжённого козьего черепа начертать да на умирающую луну на перекрестье трёх дорог обряд оградительный провести. Тогда не подступится нечисть, порвётся ниточка, что связывала мёртвую душу и живую. С русалкой так проще всего поступить: рекой она связана, не станет под окнами ходить, звать Данилу. А вот с упырями да летавицами сложнее, те будут долго ещё являться, назад проситься. Коль к русалке на реку не ходить, так уж больше и не увидишь её.

Да только как уйдёт русалка в реку после Русальной седмицы, Данилку зачарует собой, так к Лукерье он ходить перестанет. Зачем она ему, коль обрёл он милую свою да ненаглядную? Это сейчас она нужна ему, чтоб русалку искать, советы давать, к Лешему водить. А потом и вовсе забудет, кто Лукерья такая, дорогу к дому её потеряет. За подмогой к ней все ходить горазды, а как сдружиться аль слюбиться, так боязно. Или вовсе не нужна становится она.

– Что ж ты, милка моя, всё в лес смотришь или зовёт тебя оттуда кто-то? – донёсся из-за окна голос Акулины.

Помолчала русалка, слышно лишь было, как ветер смородиновыми листьями играет. Ну а чего от мертвячки-то ждать, думала глупая Акулина, что она сказки ей рассказывать начнёт? Русалки с людьми болтать не любят. Это между собой они всё переговариваются, пересмеиваются, а коль поймаешь её, так ещё попробуй слово вытяни. Песен петь не станет, сказок баять не будет, сидит мокрый молчаливый истукан, зачем только было из леса её тащить?

Но раздался голос серебристый, приглушённый смородиной и влажным ночным воздухом:

– Зовут меня оттуда, чую я. Идти скоро пора.

– Не бойся, лю́бая, отпущу я тебя в срок. Вернёшься ещё к своим подружкам-русалкам, век будешь с ними. А пока дай насмотреться на тебя, попрощаться с тобой. Вряд ли когда ещё свидимся.

Слышно было, как встала русалка, подошла к матери. Плакала Акулина, всхлипывала чуть слышно, да только знала Лукерья, стояла рядом дочь столбом, не утирала матери слёзы, не утешала её. Не помнят русалки тех, кто были им дороги при жизни, милосердно стирает река все воспоминания. Ни детства русалки не помнят, ни родичей, лишь кровь их может к дому родному привести. Память крови река заглушить не может. Оно так и лучше, чем знать и помнить тех, кто после смерти твоей ждёт, когда за окном лицо любимое появится, плачет по ночам, зовёт тебя. А ты на дне речном плещешься, шаг на берег ступить можешь, а дальше ни-ни. Мучаешься, что ни весточку родным не послать, ни в глаза глянуть. Хуже ада такая мука была бы.

Вот и Дарья не помнит, кто та баба, что сейчас стоит рядом у окна да на алый месяц смотрит, причитает тихонько.

Слышно было, как увела Акулина дочь. Утихло всё в доме, свет погас, только вряд ли русалка спит. Ну да ладно, не учует, что будет твориться за стеной, а коль и учует, ничего сделать не сможет.

Ударилась кошка о землю, обернулась Лукерьей. Достала ведьма из кармана зелёную свечу да мешочек, разложила его содержимое на крылечке. Зажгла свечу, взвился крошечный трепетный огонёк, осветил светлячковой зеленью ведьмино лицо да Акулинину дверь. Взяла ведьма из мешочка косточки да тину, поводила над зелёным огоньком, запахло гарью лесной. Такой влажной горечью пахнут торфяные болота, когда добирается до них лесной пожар, сливается с запахом жженых звериных костей тех, кто не смог миновать огня. Вдохнула ведьма тот едкий, смрадный дух, закачался перед взором алый месяц на тёмном небе. Зашептала ведьма слова страшные, окутало зло вдовью избу, будто одеялом, каждую щель собой заполнило, будто паклей. Разлилась чёрная власть, расплескалась яростная мощь – никуда от неё не деться, не спастись.

Пеплом упали на доски кости да тина, щепки с хвоей. Воском зелёной свечи ведьма пепел залила – сотворила печать.

Глава 6

Вороньи перья

– Что-то ты, сынок, с лица спал, бледен да жёлт. Аль заболел чем?

Частенько тот вопрос стал слышать Данила: то сестрица ахнет, щёки ему рушником растирает, чтоб румянец на них появился, то мать вот брови нахмурила, глядит укоризненно. Данила и впрямь еле ноги волок, да только не в болестях было дело. Как парень ни собирался в сон провалиться, закрывал глаза, так возникала перед ним вереница сладких образов: вот Лукерья белой рукой гладит его по плечу, вот перекидывает через мягкое, округлое плечо толстую косу, вот глядит своими медовыми глазищами в самую душу… А то и вовсе такое снилось, что и грех сказать кому. Поднимался тогда Данила с лавки, шёл на двор, умывался водой из ведра, глядел на звёзды да злобный месяц. Вдыхал пряный аромат разнотравья, становилось полегче его душе, да только вот спать не мог совсем.

Но вот днём Данила думал только о Дарьюшке, о том, как бы найти её, заглянуть в очи бездонные. Уж и к Лешему ходил, и у русалок выпытывал: как сквозь землю провалилась зеленоглазая, никто не видел её, никто о ней не слышал. Хотел было снова к вдове постучаться, да только смотрит Акулина волком, едва Данилу завидев. Уж точно парня на порог не пустит, даже слушать не станет. Да и что может сказать ей Данила? Вот, дескать, пропала русалка, ничего о ней ни лесная, ни водная нечисть не ведает, и кажется, что русалка та – твоя, Акулина, пропавшая дочь. Да после такого вдова его с крыльца, ухватом огревши, спустит, за ворота с позором выставит и будет права. Решит, что издеваться парень над горем её вздумал, шутки шутить с бабой старой да несчастной решил. А то ещё и заподозрит, что умом слаб Данила стал, то-то смеху по деревне будет.

Но не выходила прекрасная русалка из головы. Только о ней наяву Данила печалился, но вот как стемнеет, так совсем другие картины перед глазами появлялись. Оттого подскакивал Данила с перины, ходил из угла в угол – всё ему не спалось, стены родные давят, образа глядят из угла укоризненно, знают святые отцы, что за мысли в голове у Данилы бродят. Молитву читать пробовал, так вылетают все слова прочь из головы, будто вороны с поля, не удержишь, вместе не свяжешь.

Уж сколько ночей мучился Данила, решил, так уж вовсе лучше и не ложиться, коль так-то спать. Да тут ещё и мать с Любашей хлопот добавили: хочется матери, чтоб Любаня в услужение к попу пошла. Отец бы такого никогда не допустил, что она, грешница, что ли, великая? Не горделива, не упряма, смирна как лебедица. И такую глупость надо ж удумать, жизнь девке ломать! Как Данила с матерью не препирался, да всё зря. Вбила себе в голову Федотья, что должна дочь её попу прислуживать в доме да в церкви, чтоб ему пусто было. И решился тогда Данила сам с отцом Власом глаз на глаз поговорить, авось смилостивится, не будет над сестрицей измываться. Где это видано, чтоб дочка человека почтенного на деревне да уважаемого полы в поповском доме мыла? Какие такие грехи юнице искупать?

Постучался Данила в ворота отца Власа, открыла работница, провела его в дом. У печи сидела матушка Варвара – тучная молодуха, щёки – яблоки, еле очи узреть из-за них можно, руки – брёвна. Такой-то точно подмога по дому лишней не будет, да только много в поповском доме рабочих рук, к чему тут ещё и Любашина подмога? Наймиты и наймички у попа от отроков до уж зрелых, всё в доме спорится, пусть и велик поповский дом, а заделье всем есть. Суетятся, бегают из горницы в подклет, из подклета к печи – только следить успевай.

Неласково встретил отец Влас Данилу, не рад был ему. Всё косил глазом настороженно, будто боялся чего.

– Зачем тебе, отец Влас, Любаша моя?

Выпучил отец Влас очи свои угольные, заморгал часто-часто. Попятился священник, чуть на рясу не наступил, да чего Данилу-то бояться? Не с кулаками парень пришёл, с миром. И голосом молвил спокойным, и на рожон не лез, а отец Влас разве что в угол со страху не забился, очи так и бегают.

– Хочу узнать, зачем мать надоумил, чтоб Любашу к тебе в услугу отправить? Слыхал я, что для усмирения гордыни так делают. Да и для тех, кто в монастырь уйти желает, от мирского отречься, это тоже награда – в церкви прислуживать, порядок в Божьем доме держать. А девке на выданье то зачем? Подумают, что больна чем али грешна сильно, женихи все отвернутся, останется одна навечно. А она уж больно замуж хочет, всё сватов ждёт. Не до церкви ей сейчас.

Простодушно спрашивал Данила, без злобы. Почуял то отец Влас, перестал сторониться да пятиться.

– Пойдём-ка с тобой, молодец, во двор. Там и поговорим, а то душно тут, накашеварено. И не слышу я тебя за бряцаньем горшков, а разговор вести надо так, чтоб не мешало нам ничего.

И то правда, попадья-то, Варвара, сидит да уши греет, но совсем не от печного жара. Сидит Варвара дома, никуда не выходит, а потому хочется ей новостей больше да сплетен. Повела круглым ликом в сторону отца Власа, посмотрела строго: о чём это таком парень говорит?

А поп парня под локоток схватил да вывел на двор. Оглянулся по сторонам, будто боялся, что подслушает кто слова его, да молвил голосом приглушённым:

– То для пользы сестры твоей неразумной. Жаловалась мне мать твоя, что вот-вот пойдёт Люба ваша не по той дороге: у бабки-знахарки колдовству учится, травы да коренья колдовские собирает. Ещё и тряпки в голове одни, сережки с бусами. Разве сам-то не хочешь, чтобы стала она для матери отрадой да подмогой, а не тетёшкой деревенской? Всё к тому-то и идёт.

Аж задохнулся Данила. Его сестрицу-ангелицу, домовитую и старательную, чистую и нежную, да такими-то словами! Сжались у Данилы кулаки, не мог того не увидеть отец Влас, аж отступил к крыльцу, вот-вот, подобрав рясу, сбежит.

– Ты, поп, говори, да не заговаривайся. Рук у тебя рабочих много, всё в доме спорится. А нам и наймичек не надо: всё Любаша делает, всё у неё справно. Мать так разве что ходит да ругает, что то забыла да это, а сама ни к чему не притрагивается, всё Любаша справляет. И колдовству она не учится у бабки, Матрёна наша не ведьма. Да, собирает травки, отвары варит от болей да кровей, да разве грех то? Не нужно сестре моей никаких наказаний, не нужно искуплений. Не настолько она грешна, чтоб жизнь её рушить да на иной путь наставлять.

– Не знаешь ты, парень, что говоришь. Я твоей сестры исповедник, духовник её, мне решать, куда её вести и к чему. Не твоего то ума дела.

Потемнело у Данилы в глазах, шагнул он вперёд, грудью широкой навалился на отца Власа:

– Ты моё слово запомни, поп. Я коль узнаю, что лапы ты свои грязные к сестрице моей тянешь, так я ни одной кости целой тебе не оставлю. Имя твоё ещё долго трепать будут не только в Покровке да Антоновке, по всему свету белому. В епархию доеду, кому надо доложу, денег дам, коль потребуется – с землёй тебя смешают, в скит завалящий отправят. Уж я-то знаю, как чернорясые до юниц охочи, слыхивал. Только увижу, так на порог явлюсь.

Опешил было отец Влас, побледнел, да только посмотрел на Данилу презрительно, заметалась в чёрных глазах вьялица:

– А ты меня, молодец, не запугивай. Ведаю я, что и тебе есть, что скрывать. И твоё имя ославить могут, попомни слово моё. Ради сестрицы своей же держи язык за зубами, а то о многом матушка твоя прознать может. И сельские тоже. Тогда твоя жизнь точно мёдом не покажется. Коль о себе думать не хочешь, так о сестре своей ненаглядной позаботься – захочет ли кто дело с ней иметь, коль узнает, что ты сам колдовством промышляешь? На сестре колдуна никто жениться не захочет, а коль надо будет, так и вовсе люд на тебя натравлю. То легко будет. С чего это месяц покраснел над Покровкой, не колдун ли Данила силы тёмные призывает?

Прошипел отец Влас, будто аспид, извернулся по-змеиному да скрылся в избе, взвилась пыль за подолом рясы. Плюнул Данила да вышел за ворота.

Знать бы только, о чём таком прознал отец Влас. Коли про то, что Данила к Лукерье ходил, помощи у неё просил, так это полбеды. Да и за то мать изведёт. А вот если как-то священник понял как-то, что Данила с нечистью общается, тут уж совсем другое дело. Так и взаправду самого Данилу колдуном окрестят, жизни не дадут. Тогда и Любашу замуж не выдать (прав окаянный поп, кто ж на сестре колдуна жениться-то пожелает – так себе родство), и самому невесту не найти. Да и какая может быть у него невеста, коли Даниле никто, кроме его русалки, и не нужен? Ни о ком больше он не мечтает, ни о ком не беспокоится так, что сердце леденеет. Пусть мать и серчает, кричит, что пора жену искать, да не хочет Данила жениться.

Пойти что ль к Лукерье, травок сонных попросить? Вроде как бабы на ночь настойку кошачьего корня пьют, да только где Данила этот корень искать будет? Он разве что теперь знает, как осотница выглядит, а вот от чего она – Бог её разберёт. Лучше уж дойти до Лукерьи, небось не откажет, отсыплет маун-травы али ещё чего. Доколь можно от изночницы мучиться, метаться впотьмах?

Лукерья будто бы знала, что он явится. И щей наварила, и яблок напекла с мёдом, рада-радёхонька Данилиному приходу. А сама-то как прихорошилась, косу медную вкруг головы уложила, передник цветами затканный повязала. Губы алы, глаза будто мёд липовый, светятся желтизной. Хороша ведьма, пригожа, аж засмотрелся Данила, глаза будто пеленой затянуло. Всё насмотреться не может, как отливают алым перламутром губы нежные Лукерьины, как длинны ресницы её рыжие. Тряхнул парень головой, прошёл морок, будто не бывало.

– Да ты проходи, Данилушка, проходи, потом о делах сказывать станешь, – завела Лукерья голосом мягким, бархатным, – а пока вот щец тебе с пирогом, устал поди по солнцепёку-то кататься по деревне. Работает всё Данилушка, не жалеет себя для блага матушки да сестрицы. Да для подруженьки милой пожалел бы себя, заходил бы почаще, солнышко моё ясное.

Слушает Данила Лукерьин говор, будто трель соловья лесного: сладкий голосок льётся, сладостью обволакивает. Без опаски явился Данила гостевать, привык уж к ведьминому жилищу. Тепло у ведьмы, чисто, духом травяным пахнет. Сморило чуть Данилу, голова сладко закружилась. Так бы и сидел у ведьмы до самого вечера, а то и до утра.

– Твоя правда, Лукерья, спасибо на добром слове.

Уж потчевала ведьма парня, уж как потчевала, и всё глаз с него не сводила, лишь ближе подсаживалась и ближе, скоро всем телом навалится.

– Можешь мне, Лукерья, травок для сна дать?

Улыбнулась хитро ведьма, ладошкой ту улыбку прикрыла.

– А что с тобой приключилось? Изночница вдруг замучила?

– Замучила, спать не даёт.

Лукерья очами своими жёлтыми прям в душу заглядывает, да только не признается Данила, что за виденья к нему по ночам приходят. Пусть ведьма думает, что от забот то, от тревог за сестру.

– Сделаю я тебе отвар из сердечника, маун-травы да боярышни. Сладко будет после такого зелья спаться, все горести позабудешь. А сны тебе, сердешный, не снятся страшные? Не душит домовой по ночам?

– А что, и такое бывает? – удивился Данила, головой покачал. – Мирный у нас домовой, ни разу его не видел, не слышал.

– Да домовые они мирные, коль будешь по их законам жить да дом свой беречь. А вот если станешь люд плохой водить, дела злобные замышлять, сором изба зарастёт, так домовой серчать начнёт, проказничать, а то и вовсе пугать. Они по природе своей не злые, люд просто так истреблять не станут. Но коль человек сам своему дому вредит, так домовой этого просто так не оставит.

Усмехнулся Данила:

– Любаша, сестра моя, не даст избе сором зарасти, уж она чистоту любит. Мать на неё зазря ругается всё, дескать, ленивая да нерадивая, а на деле весь дом на сестрице моей и держится. А чего это домовому душить домашних? Убить, что ль, хочет?

– Не убить, а предупредить, – молвила ведьма, а сама пальчиками по Данилиному плечу ласково водит. – Приходит ночью домовой к спящему человеку, садится на грудь и душить начинает. Тут-то и надо спросить у него, к худу он пришёл али к добру. Да только редко они к добру приходят, всё чаще к худу. Хотят они так рассказать, что беда скоро в дом постучится, пожар али болезнь. И смерть так предсказать могут. Домового слушаться надо, раз явился, значит не просто так.

– Сколько ты всего знаешь, Лукерья. И про Лешего, и про домовых. А вот о русалках почему-то, ведать не ведаешь. Как так быть может?

– Вот уж сдались тебе те русалки, – почти зашипела Лукерья, да только спохватилась вовремя, улыбнулась сахарно. – Русалки в реке живут, редко выходят из неё, живым показываться не любят. А коль покажутся, так защекочут али на дно потянут. Потому и неизвестно о них ничего.

Данила только отмахнулся:

– Да ты уж то говорила. Да можно же узнать что-то о них, есть же книги, люди сведущие. Кто-то да видел их, кто-то да говорил. Отведи меня к старшим, мудрым ведьмам, Лукерья!

– Нет у нас тут мудрых ведьм, говорила уже, глупые тут все, завистливые, – сказала ведьма со вздохом. Ну да ничего, ничего, уж действует ночное заклятие, раз явился парень за отваром для снов. Немного ждать осталось, чуть-чуть совсем, тогда-то волшба приворотная и наберёт силу. Поищет ещё Данила любовь свою, пострадает, да и на ведьму свой взгляд обратит. Уж она его сумеет утешить, заставит забыть о той, что вот-вот сгинет в материнском же доме. – Далеко мудрые да обладающие тайными знаниями живут, много дней пути. Это на шабаш легко прилететь: села на метлу и мигом уже там. Да только тебя на шабаш не пустят, не колдун ты.

– А коль стану? Как колдуном стать?

– Это, Данилушка, не то, что мельником стать или гончаром. Тут знания нужны страшные, навыки жуткие, дела нужно творить злые. Коль ступишь на эту дороженьку, с неё уже не воротиться. Будут от тебя требовать деяний кровавых, что людям боль приносят. Готов ли ты людям горести причинять? Для того сильный дух должен быть да злоба на мир людской.

Вскинул взгляд Данила, пристально на Лукерью посмотрел:

– Так вот ты, например, не вредишь люду, а помогаешь. Травки собираешь, кровь останавливаешь, детей вон лечишь. Соседкин сын хвастался мне вчерась, что из младшого его брата ты волос живой вытащила, спасла ребятёнка. Разве зло то? Ты добрая, Лукерья, с меня и копейки не взяла, хоть и не останусь я в долгу перед тобой, как разузнаю, куда ещё может русалка из леса пропасть.

Заюлила Лукерья, залукавила:

– Так я сильной ведьмой и не считаюсь, так, мелкая я. Мне в колдовскую знать не выбиться, пока не начну вредить людям. Посему и не ведаю многого, не умею того, что другие. Про русалок вот не знаю ничего. Знания тайные просто так нам не даются, их надо заслужить своей преданностью да людской кровью.

Вздохнул тяжело Данила, опечалился:

– И на том спасибо, что хоть как-то помогла. Если б не ты, так мне б только в омут головой осталось. А так, с подмогой твоей, хоть какая-то надежда, да тлеется.

– Пошто вещи такое страшные говоришь, какой ещё омут? Упырём сделаться хочешь али утопцем? Жить тебе ещё да жить. Скажи вот мне только, зачем тебе русалки-то нужны? Что ты о них узнать хочешь?

Только уж собрался было Данила рот открыть да рассказать ведьме о своей знакомице с излучины, что пропала внезапно, и ни русалки, ни леший и следа её не нашли, как раздался стук в Лукерьины ворота, громкий, настырный.

– Уж кого там черти принесли так не вовремя? – злобно проворчала Лукерья, выходя на двор. – Ну да ничего, шугану сейчас.

Но только открыла ведьма ворота, едва успела отшатнуться.

– Впусти меня, окаянная, говорить с тобой буду! Что ты наделала, что ты натворила?

В воротах стояла Акулина и трясла кулаками, едва не рыдая. Двинулась на ведьму, та аж отступила, оторопев. Страшен был вдовицын вид: волосы у неё всклокочены, как у бесноватой, глаза горят, слезами налились, опухли, платок с плеч сполз. Будто не спала вдовица целую седмицу, лишь плакала да волосы седые свои рвала. Гневно смотрела Акулина на ведьму, словно кошка разъярённая, что котёнка от собак защищает.

«Ох и не вовремя тебя нелёгкая принесла, чтоб тебе пусто было», – подумала Лукерья и уж собралась было выпроводить вдову за ворота, солгав, что занята, но только не тут-то было. Завопила Акулина, запричитала:

– Почему не сказала мне? Почему не предупредила, твоя то вина, твоя! Знала я, нельзя бесовке доверять, лишь зло она творить может.

Раскрыла было ведьма рот, дескать, нет моей вины, что свершилось – всё вдова сама виновата, пусть теперь и ступает на все стороны. Чем могла, так помогла, а коль голова у Акулины дырявая, не смогла она запомнить, что да как делать верно, то уж не ведьмино дело. Но тут со стороны крыльца раздался скрип, Данила вышел на двор:

– Кто тут голосит у тебя, Лукерья?

Только увидев Акулину, Данила изменился в лице, насторожился.

– Чего женщину бедную на порог не пускаешь? Видишь, беда у неё, подмога ей нужна.

Подошёл парень поближе, руки на груди сложил, сморит вопросительно то на ведьму, то на вдову. Как есть, прознает о ведьмином грехе, прознает, голубчик! Сейчас бы увести его под руку в избу да приласкать, чтоб забыл он и русалку свою мёртвую, и Акулину рыдающую, и сестрицу-невеличку. Да теперь уж не уведёшь, зачем только ворота отпёрла?

А Акулина уж к Даниле бросилась, схватила за руку могучую, в глаза с надеждой смотрит:

– Нужна подмога, молодец, ох, как нужна. Знаю я тебя, помню, приходил ты ко мне, всё про дочь мою расспрашивал. Так знай, в беде моя дочка, а во всём ведьма виновата! Остаётся мне только слёзы горькие лить, в лицо дорогое её смотреть, а ничем ей помочь не могу. Самая то страшная мука для матери!

Не поверил ушам своим Данила, да как же так? Думал он, что Акулинина дочь русалкой стала, а оказалось, дома её Дарья, с матерью. Значит, Данилина русалка не может быть её дочерью, значит… Да только тут и вспомнил парень, что пропала вдовицина дочка, считают её уж давно мёртвой. А коль вернулась пропажа, так почему никто в деревне того не знает? Уж покровские сплетницы бы разнесли по всем околицам, что вернулась Дарья в избу родную, мать утешила, да и сама вдова бы того скрывать не стала.

– Расскажи-ка всё по порядку, ничего не утаивай. Твоя дочь ведь по осени пропала, ушла не то в лес, не то в поле, не явилась до сих пор. А теперь ты говоришь, что с тобой она, да как так быть может?

– Она мне помогла, надоумила, – Акулина ткнула пальцем в Лукерью, а у той глаза забегали, покраснела ведьма, как цвет маков. – Да лучше бы не помогала! Коли сказала бы, как всё будет, так ни за что я на то бы не решилась! А она, небось, подстроила всё так, чтоб вышло злое великое, чтоб мне больно от того стало да дочери моей.

– Коли бы выполняла всё так, как я сказывала, тогда всё гладко бы и прошло. А коли меня не послушалась, перепутала что, так то уж не моя вина, – молвила Лукерья, да только голос её медовый сорвался, ядом наполнился. Зыркнула ведьма злобно, двинулась к вдове, будто хотела её за ворота вытолкнуть, но не позволил того Данила, встал между Лукерьей и Акулиной. Да и сам теперь стал с подозрением на неё посматривать, будто поверил вдовице, стал уж на её сторону. Вот только этого не хватало!

– Кто б виноват не был, всё равно помочь нужно. Сказывай, Акулина, что с дочерью твоей сталось? Пошто ругаешь Лукерью?

– Да что ж мы на улице-то стоим, в избу что ли пройдём, а то всех соседей переполошим, и мне с того добра и не будет, и вам обоим, – Лукерья скользнула взглядом по соседскому дому, что пусть стоял и далече, да уж вышла на крылечко любопытная Фёкла с корытом, уши развесила. Не часто ведьмины гости на пол-улицы ругаются да рыдают, всё чаще как мыши втихаря шастают. А тут вона представление какое, никакой ярмарки не надо. То-то завтра разнотолков будет, что вдова пришла ведьму хаять, и, побоявшись их, пошла ведьма в избу, за ней и Данила с вдовой отправились.

Севши на лавку, Акулина смотрела волком, сжала белёсые губы. Сколько страданий в жизни перенесла вдова, и вот ещё одно.

– Всё я сделала, как ты велела. И свечу зелёную зажгла, и русалок нашла в ночном лесу, и Дарьюшку свою увела от них. Не заметили они меня, как ты сказывала, не набросились. Домой привела, всё нарадоваться не могла, что со мной моя доченька, пусть и не такая, как прежде, да всё равно счастье то было. Не спит моя дочь, не ест, да и пусть, рядом зато, могу смотреть на неё, говорить с ней, в глазоньки её заглядывать. Да вижу я, что тяготится она в доме родном, не место ей там. Всё она на лес смотрит, а иногда как встрепенётся, будто птичка! Словно зовёт её кто-то из леса, и хочется ей туда, там её дом. Русалки, видно, ищут её, кличут, и понимаю я, что за семью они теперь для неё, новая у неё жизнь, пусть и иная. Вижу, что мучается она, так и сердце моё не железное. Говорю, коль идти к своим хочешь, так иди, отпущу я тебя. Попрощаемся да ступай, помнить тебя буду до самого гроба. И прижалась она тогда ко мне впервые с тех пор, как из леса пришла, будто вправду дочь родная. Полились слёзы из моих глаз, да и она заплакала, говорит, спасибо тебе. Не помню я тебя, прости меня за то и не серчай, да только вижу, что любила ты меня, когда я человеком была. Отпусти же меня, теперь я смогу тебя помнить, буду знать, что есть кто-то, кто меня и сейчас любит.

Заплакала вдова, лицо ладонями прикрыла. А Данила на Лукерью и взгляда поднять не может, такой огонь в нём разгорается. Хоть одно слово скажи, ведьма проклятая, поплатишься!

– «Только», говорит мне Дарьюшка, «не могу я по своей воле уйти. Должна ты за руку меня взять, через порог перевести, так и смогу я дом твой покинуть. Коль ты меня в него привела, так тебе меня отсюда выводить, без твоего согласия не смею я уйти. А если не успею я до начала следующей седмицы в реку попасть, так умру я, растаю с первыми рассветными лучами». Испугалась я тогда, схватила её за руку, говорю, выведу я тебя, хоть сейчас ступай. Подвела к порогу, дверь открыла, благо, ночь была, никто не видел нас. А она ножку свою белую заносит, а ступить не может через порог. Будто преграда какая невидимая на пороге застыла. Ни я, ни она не видим её, а не перейти через порог Дарьюшке, заслон стоит. Глазоньки свои смарагдовые широко Дарьюшка раскрыла, а в них ужас плещется. Не могу, говорит, из дома твоего уйти. Закрыта мне русалочья дорога, не пускают меня. Отчего ты, окаянная, не сказала мне, что, коль русалку в дом приведёшь, так уже из него не выведешь? Коли бы знала я то, так не вела б её домой, не мучила бы. Попрощалась бы в лесу тихо, к сердцу бы прижала да отпустила.

– Это ты, старая, виновата, сказала тебе уже, не так ты сделала что-то. Как русалку в дом привела, так и вывести можешь, ничто тебе помешать не должно – разъярённо сказала Лукерья, но, увидев блеск в очах Данилы, отвела взгляд. – Коли нельзя было бы вывести русалку из дома, так я бы не говорила тебе, как её туда привести.

Подскочил Данила с лавки, грозно на Лукерью посмотрел:

– Стало быть, врала ты мне? Говорила, что ничего о русалках не знаешь, а вдовицу в лес ночью отправила, чтоб дочь домой привести. А я и к нечисти на поклон ходил, лес обыскал, у сестриц её речных спрашивал, а была она в доме родном, рядом совсем! – подхватил Данила Акулину под руку да вон из избы, повлёк за собой на двор. – Змея ты, Лукерья, подколодная! Нет тебе веры, а ведь другом называла, в глаза же лгала!

Бросилась было ведьма им вслед, да не угонишься. Да и как тут оправдаться, коль вдова всё как есть рассказала? Вот так ходишь вокруг сокола ясного, елеем истекаешь, всю себя отдать готова, а оказывается, что змея ты. А ведь Лукерья всего-то желала любви себе да Даниле. На что ему эта холодная утопленница сдалась, не будет он с ней счастлив, к смерти она его приведёт. Не бывает любовь между человеком и нежитью сильной да крепкой, не любит нежить – питается той любовью, силой людской питается.

Как очутились вдова с Данилой на улице, сказал он:

– Веди меня к дочери своей. Что ведьма натворила, исправить попробуем, коли то в наших силах. Мало времени до конца Русальной седмицы, некогда слёзы лить да горевать.

Кивнула Акулина, погладила Данилу по-матерински по плечу, слёзы утёрла кончиками платка:

– Дело говоришь, молодец. Кабы только не слушалась я ведьму, кабы только сказала она мне правду, что гублю дочь свою, даже такой, пусть и не человеческой, но жизни лишаю…

– Что сделано, уж не воротишь, – вздохнул Данила, повела его Акулина к избе своей.

Ступил Данила за порог и обомлел: сидит у окна русалка его, смотрит на лес. Сразу он узнал её, даже лица не увидев: точно она, некому больше быть. Ни у кого больше нет таких зеленоватых волос, тонких бледных ладошек, стана стройного. Обернулась она, косоньки свои влажные откинула, очами зелёными сверкнула, да как подскочит. Бросилась к нему, руки белые тянет:

– Данила, Данилушка, помню я тебя! Знаю я, кто ты. Друг ты мне, приходил ты к излучине ночью, бусы всё не мог найти сестрины.

Узнала друга дорогого, стало быть, правду русалки говорили, помнила она его, не забыла. Видно, рада ему русалка, так и сверкает очами, голосок звенит ручейком.

Забилось Данилино сердце, будто конь копытами бьёт, жарко в груди стало. Поклонился он русалке, будто доброй знакомой, ручку её ледяную к сердцу прижал. Стало ему так спокойно на душе, вся тревога, что червём изъедала его нутро столько времени, вмиг пропала.

– И я тебя помню, чуяла душа моя, что и есть ты Акулинина дочь. Искал я тебя, у русалок искал, у Лешего, с ног сбился. Уж и найти не чаял, а тут матушка твоя сама меня нашла.

– Зачем ты меня искал? – прошептала русалка, глазоньки блестят, как звёздочки.

– Спросить тебя хотел, – молвил Данила, – не Дарья ли ты. А теперь уж знаю, что она. Нельзя без имени жить. Говорила ты мне, что нет у тебя имени, смыла его вода речная. Коль забыла ты его, так я решил тебе и напомнить. Дал себе зарок, что найду я семью твою из жизни человеческой, скажу им, чтоб не искали тебя боле, не тревожились: стала ты девой речной, не вернуть уже. Новая у тебя жизнь.

– Да недолго мне жить осталось, Данилушка, хоть с именем, хоть без него, – всхлипнула Дарья, отвернув личико. – Не могу я из избы выйти.

– А что, не можешь ты остаться с матерью навечно? Хоть река тебе, хоть изба деревенская, не всё ли равно? Хочешь, из колодца воду таскать тебе стану, сядь в корыто, лучше реки будет, – улыбнулся Данила, да только внутри кошки скреблись. – Зато станешь с матерью жить, а не с Водяным. А я другом твоим стану, ни на шаг не буду от тебя отходить.

– Коль не попаду до конца седмицы в реку, умру я, туманом стану. А душа моя во аде навсегда останется. Сказывали мне то другие русалки, видели они, как сестрицы умирают: только первые рассветные лучи русалочьего тела касаются, бледнеет оно, прозрачным становится. И делается русалка туманом, плывёт вверх. Коль русалка в реке умрёт, так илом станет, а коль на земле – быть ей дымкой. И не отмолить никому больше её душу, не видать ей избавления. Рассеется тот туман, ничего от тебя не останется.

И тут страшно стало Даниле, даже представить боязно, что и с Дарьюшкой такое случиться может. Не для того искал он её, с ног сбился, чтоб смерть её увидеть. Русалки дольше живут, чем люди, а то, может, и вовсе бессмертны, кто их знает. Не должна она погибнуть, жить она должна. Пусть и навья её жизнь, пусть и нежитью девица стала.

– Коль провела тебя сюда Акулина, так была твоя русалочья дорога открыта. С чего бы ей закрыться?

– Того я не ведаю, да чувствую, что не пускает что-то меня, не даёт выйти. Сказывала мне русалка старшая, она давно уж на дне, что приводили её родичи в дом родной, да и уводили обратно, не было заслона, который бы не пускал её. Свободно она ушла, сестрица её в дом привела и сама за руку вывела. А мне заслон невидимый не даёт через порог ступить. И в окно пробовала я уж выйти, и там заслон тот же есть, все пути мне закрыты.

– А можешь ли ты сестриц своих русалочьих к себе позвать? Пусть бы пришли ночью, вдруг помогли бы чем? Любят ведь они тебя, сами ищут по всему лесу, грустят по тебе.

– Не могу я позвать их, уж пыталась, – молвила Дарьюшка, печально головушкой качнула. – Да не слышат они меня. Нас в деревню лишь дорога крови привести может – нашей родной али чужой. Родная кровь нас к избе родимой ведёт аль на место, где родичи наши живут, ежели сменили избу. А чужая кровь нас ведёт, когда являемся мы к тому, что убийца наш. И к нему приходить мы можем, дар то нам великий.

Задумался Данила, перевёл пристальный взгляд на вдовицу:

– Может то потому, что не хочет Акулина с тобой разлучаться? Отпускает тебя да без материнского навета, сердце её хочет удержать тебя, вот и не получается у тебя через порог ступить. Может если б искренне желала, чтоб ушла ты навеки, так и исчез бы тот заслон. Любовь материнская поди выставила его, от того и нет тебе пути.

– Да что я, враг дитя своему, что ли? – запричитала Акулина. – Нет, пусть возвращается, пусть живёт там, где место её. Повидалась я с ней, спокойна моя душенька, знаю я, где Дарьюшка моя теперь живёт. С чистым сердцем отпускала, да не ушла она. Я уж и один раз её провести пробовала, и второй под самое утро: нет толку, застывает она на пороге.

– Ох, думать тут надо, думать, – Данила покачал головой, сжал кулаки. – Пробуй, вдова, и в эту ночь дочку вывести. Коль не выйдет – пойду завтра к Лукерье. Не скажет по-доброму, как русалке из избы уйти да в реку вернуться, стану по-злому с ней говорить. Ничем не поступлюсь, да только должен узнать я, что тут сделать можно. Пусть только попробует змеица подколодная соврать, пусть только скроет правду. Всё у неё выведаю, всё прознаю.

– Спасибо тебе, Данилушка, – прошептала Дарья, ресницы влажные опустила. – Если выберусь, век тебя помнить буду.

– И на том спасибо, – улыбнулся Данила.

Как увёл Данила Акулину из ведьминой избы, заметалась Лукерья из угла в угол. Сыпала проклятьями, ругалась, на чём свет стоит, запустила в стену огарком свечи зелёной, что под руку попался. Чуть было не бросилась склянки свои да горшки колотить, да вспомнила вовремя, что уж побеги папоротника да цвет бессребреницы поздно запасать, а настойку из костей летучей мыши так вообще три луны готовить. Побьёшь своё добро со злобы, а потом над черепками только рыдать останется. А колдовать надобно, какая же она будет ведьма, коль запасов колдовских нет? И без того уж глупостей сколько от любви своей неразумной натворила, вот уж правду говорят, любящая баба тупей сороки! Уж и за это Сам не погладит по голове. Вредить стоит по-крупному, а мелкие пакости – это ерунда. Всё б обернулось по-другому, если б не понадеялась она на авось, дала б вдове незаколдованную свечу, сказала б взять неосвящённую соль. Да кто ж знал, что удастся ей русалку привести, а русалка та любовью Данилкиной окажется? Вот уж тесен мир, вот уж где не разгуляться.

Села на лавку, думать стала. Хлебнула отвару собачьей крапивы, стало легче дышать. От ярости толку мало, коль впустую она пропадает, лишь сердцу придаёт.

Лучше выместить злобу свою на ком-то другом. Не на Даниле или Любаше – Данилка ещё явится, дайте только срок, придёт, будет вымаливать у неё тайну, как помочь русалке ненаглядной, да только не скажет ничего Лукерья, как пить дать. А может, и скажет, если только молодец согласится в полюбовники пойти и к русалке на реку больше не ходить, тогда-то будет его Лукерья отварами приворотными поить, тогда-то они подействуют. И пусть только попробует её ослушаться: едва прознает ведьма, что неверен ей Данила, мёдом ему жизнь точно не покажется, пожалеет, что на свет родился. Истерзает она тело его да душу заговорами да зельями, откроет к нему все пути дорожки детям Елизды: и в море, и в пути, и в источнице, и в кладезе, в верхнем пороге и в нижнем! Каждый шаг его с тех пор будет бесами направлен, прослежен, не достанется никогда ни покою ему, ни смерти достойной. Местью то будет за позор ведьмин да надежды её изгаженные, за любовь его к деве мёртвой, ледяной.

Любаша, та тоже понадобится ведьме, обучать её, приваживать, чтоб овладела колдовством, стала Лукерьиной подругой и сторонницей. Коль не Любаша, тогда кто? Нет больше девок способных да не пугливых на деревне, одно ведь дело прийти и приворот попросить сделать, другое – самой тот приворот творить, на кладбище ночью ходить, в лесу травы с кореньями собирать. Теперь уж возьмётся за неё Лукерья, ох, как возьмётся. Не таясь и не скрываясь, учить начнёт, надо будет – стращать станет, сплетни распускать начнёт о девке. Крепко к себе привяжет, не отпустит уже.

А пока дух злобный надо выпустить, чтоб не метался в Лукерье зазря, не жёг душу её угольями раскалёнными. И тут вспомнила ведьма про мальчонку Никитку, сына Кондратьевых. В кошек Лукерьиных камнями кидал, на Лукерью словами бранными ругался, пусть и дитё, да как же такое спустить? Проучить мальца надобно. Раз укусы крысиные не берут его, надо по-другому действовать, не на яд крысиный надеяться, а на саму себя. Увидит сегодня Лукерья, как умрёт Никитка, славная жертва будет Самому, первая от Лукерьи, небось не последняя. Впредь не станет Лукерья бояться ручки запачкать слезами чужими да кровью. Коль от неё отворачиваются, в душу плюют, так нечего жалеть других, по их стопам нужно идти.

Вышла Лукерья во двор, слышит – галдят на улице дети, у самых её ворот. И Никиткин тонкий голосок слышен, вопит малец на всю улицу. Визгливый парень, неугомонный, будет ли кто плакать по нему?

Ударилась Лукерья о землю, стала вороной. А вороной быть, то ещё попривыкнуть надо: крылья всё не слушаются, глаза косят, один на землю глядит, другой в небушко, чуть зазеваешься, о ветки дерева какого-нибудь со всех сил приложишься. Сноровки то требует, для слабой ведьмы не по силам вороной стать.

Никогда не оборачивалась ведьма в зверей днём, всё чаще ночью. Риск то был большой, страшно было: ночью крысу али кошку никто не увидит, а коль и заметит, так не побежит за ней, упустит из виду, и ладно. Мало ли кошек да крыс по ночам бегает? Потому и стала Лукерья вороной – нелегко поймать ту птицу, да и кому она нужна, вон их сколько летает. Кошку, ту дети пришибить камнем могут, на крысу лошадь наступит или мужик о стену приложит, за хвост схвативши. Вороны же юркие, быстрые. Коль умеешь телом вороньим управлять, так лучше животного для оборота не придумаешь.

Сторонились вороны новую подругу, отлетали подальше, перекрикивались тревожно. Вороны, они зрячие, чуткие, знают, что с колдунами да ведьмами лучше не знаться: такая и внутрь залезть может, тем слабые ведьмы промышляют, что сами оборачиваться не умеют: залезут в птичью голову да заменяют своими желаниями все птичьи мысли. И летают бедные вороны туда, куда ведьма прикажет, делают то, что велено. Боятся вороны ведьм, да от них далеко не улетишь, коли захочет, так достанет.

Опустилась Лукерья в дорожную пыль, сидит выжидает. Вот и остался Никитка один-одинёшенек: забрала мамка его друга-напарника, сидеть Никитке одному в пыли камушки перебирать. Каркнула громко ворона, заметил её Никитка, обрадовался: всё веселей с вороной, глазки-пуговки у неё блестят, перья переливаются. Да и зарядил было в неё камушком, но хитра ворона, взмыла в воздух, только её и видно. И тут же рядом села на муравку, косит глазом угольным, насмешливо грает. Разозлился Никитка, шутка ли, глупая ворона смеяться над ним будет! Поднял с земли камушков, снова кинул – снова не попал. Подскочил от злобы мальчонка, набрал в подол рубахи камней, побежал за вороной, а она всё дальше отлетает да дальше. Вот уж и к лесу приблизились, а ворона лишь громче смеётся, голос у неё резкий, слушать противно. То на одну ветку сядет, то на другую, и всё камни в неё не попадают, как заговорённая ворона та. То облетают её камушки, то не долетают. Странно то, меткая у мальца рука, на кошках да курицах за много лет славно набил! Но только Никитка так просто не сдаётся. В самую чащу ведёт ворона, в самую глушь, толкает злоба мальчика вперёд идти, камушков ещё в подоле много, должен же хоть один, да попасть.

Вот и папоротники стали попадаться всё чаще, повлажнела почва, зябко стало Никитке. Солнце закатное ни света, ни тепла в такой лесной глуши не даёт, да и болото близко. Наполняет оно водой лесную землю, питает остролистные, опасные травы: только рукой по ним проведёшь, заплатишь кровавую цену – режет болотная трава-осотница кожу, оставляет на лезвии своём капли крови. И кровавыми каплями размётаны по мху цветы брусники, что к осени даст миру алые ягоды. Ступает по цветам мальчонка, идёт вперёд, ничего уж кроме вороны не видит. Не замечает, как у папоротниковых корней сгущается ночь, как зажигают светляки свои беспокойные фонари, поднимается зелёное марево от земли вверх, подсвечивает влажную дымку. Ещё немного, и загорятся над кочками мшистыми болотные огоньки, зелёные да жёлтые, закружатся над самыми топкими, гиблыми местами, станут звать да манить. Бабка Никитке говорила, что нельзя за теми огоньками угнаться, что в топь жуткую заведут они, а в руки не дадутся: блазни то, души утопших в болоте, кто в Болотниковы лапы попал, да с концами. Не ходи, говорила старая, по болотам под вечер, манят те огоньки, влекут, сам не заметишь, как в трясине увязнешь. Вспомнил малец бабкины слова, да ведь не за огнями шёл он, а за вороной настырной, горластой.

Стал мох разделяться на отдельные островки-холмики, а между ними не твердь-земля, вода там болотная, ледяная. Чем дальше зайдёшь, тем жаднее топь, места то заброшенные, нехоженые. Проваливаются детские ступни всё глубже в воду, вот уж лапоток потерялся, да только всё идёт Никитка упрямо, бросает камушки в галдящую ворону. И камушков уже не достать – скрыла их вода, осыпались из влажного подола на илистое дно. Тут-то и понял Никитка, что тянет его вниз болотная жижа, обнимает ласково зелёными руками, рясковым одеяльцем окутывает. И перепугался малец, голосить стал, да чем больше орёшь и трепыхаешься, тем сильнее глубина тянет. Выпростал руки, скребёт осотницу да кочки моховые, только не за что на болоте ухватиться, нет в нём тверди. А ворона знай насмехается, летит над кочками звонкий насмешливый грай, разносит его злое эхо. Любо пернатой глядеть, как тянет паскудника вниз зелёная смерть, как слёзы его смешиваются с тиной.

Осмелела ворона, села на кочку болотную возле утопающего мальчонки, нос свой любопытный всё ближе суёт. Грает в самое ухо, крылами чёрными кудри на головушке детской задевает, перелетает с кочки на кочку, да всё близенько-близенько. Дескать, вот она свобода, рядом, под крыльями моими, вспорхну да улечу, а ты тут утопнешь в жиже илистой. Тут-то и просчиталась: схватили вороньи перья детские ручонки, сжались пальчики в судороге, быть беде: тянет малец с собой ворону в болотную бездну. Принялась ворона отбиваться, кричит жалобно, руки мальцу искровила клювом и когтями, да крепко он держит, не щадит вороньих косточек, перья хрупкие в воде мочит, вот уж ряска ими окрасилась. Стало болотное месиво чёрно-зелёным, с перьями вперемешку, треплет Никитка ворону, соломинкой та ему стала, всё равно, за что держаться. С криком заполошным вырвалась она таки, вознеслась ввысь, ударилась о ветку старой сосны посреди болота, что сгнила уж давно – напились воды крепкие корни да задохнулись. Упала ворона на мох, крыло подволакивает, второе ощипано, не хватает перьев – далеко ли улетишь? Вспорхнула ворона, отлетела подальше, но ближайший куст тут же принял её в свои объятия, едва не упала в воду…

Вот уж скоро вихры украсятся ряской, поцелует жижа испуганное личико, прикроет нежные веки студёными пальцами. Издал Никитка последний громкий вопль и ощутил, как потянули его вверх сильные руки.

– Дитя милое, пригожее, пошто на болото играть пришло?

Смотрит Никитка, глазам не верит: держит его на руках девица-краса, волосы у неё длинные, тёмные, как ночь, а в прядках влажных цветы луговые умирают. Глаза у девы той сверкают как самые красивые камушки, такие на дороге не найдёшь, такие только у матери на серьгах есть. Погладила она мальца по щеке, стёрла с загорелой кожи сгусток тины, вихры буйные распутала – ледяная у молодицы ладошка, замёрзла, пока мальца из болота доставала. Разглядывает дева мальчика, и тонет он в глазах её, будто в болоте…

Опустила русалка Никитку на кочку болотную, взяла за ручку да повела за собой. И идёт он, меряет шажочками невидимый путь к излучине. Тихо-тихо ступают русалкины подружки-сестрицы по ледяному топкому зеркалу за своей сестрой, что нашла им в лесу братика, ласкает мох мёртвую зеленоватую кожу. Поют речные девы, свивают из папоротника и цветов брусники крошечный веночек – то подарок братику. Гнилушки засветили в темноте, залили неверным зелёным светом русалочьи тропы, что людям неведомы. По ним идёт Никитка вперёд, слушает пение звонкое, печальное.

Хватились мальца лишь к вечеру, частенько он со двора убегал то в поле, то на огороды чужие, всё выглядывал, чем бы поживиться. Уж за то отец вожжами бил его да всё удивлялся: в кого такой пострелёнок уродился? Видели соседи, как брёл Никитка в сторону леса, в ворону камушки кидал, да только кому охота с охальником тем связываться: бросишься к нему защитить да домой отвести, а он тебя ещё и обругает, и камнем в тебя запустит. Пусть бредёт себе, куда вздумается. Потому и промолчали потом, ничего матери с отцом не сказали.

Так и решили, что русалки мальца увели в лес, долго ещё потом мать прислушивалась по ночам, не раздастся ли шлёпанье мокрых ножек на крылечке, не постучит ли крошечная ручонка в дверь. Предупредили всех домашних, чтоб не открывали двери, не отзывались на плач и крики: ведали, что прийти может русалий сын, уведёт кровных братьев-сестёр на дно. Но было тихо, поплакали и забыли.

Ворона добралась в избу только после захода солнца. Вывернутое крыло мешало лететь, поэтому передвигалась она короткими перелётами, перепархивала с одной кочки на другую, с куста на куст. Подчас сильно билась телом о заборы и стволы деревьев, падала в беспамятстве на траву, но, почуяв опасность, вновь с криками поднималась в воздух до следующего падения. Всё боялась, как бы какая кошка не сцапала подбитую птицу, не посчитала её лёгкой добычей, но кошки обходили бешено галдящую ворону и лапой не трогали.

Ударившись о пол, Лукерья подняться уже не смогла: левое плечо болело, видно, сломанное или перебитое, на правой руке будто не доставало пальцев. Ведьма лежала у своей кровати на полу, не в силах забраться на неё, некому было тряпицей перевязать её раны, напоить придающим сил отваром. От боли и ярости ведьма заскрежетала зубами, заметалась по полу, но только лишь зря тратила последние силы, что и без того утекали из её изувеченного тела, как вода.

Потолок качался перед глазами, такой далёкий, чуть покрытый копотью, столь тёмной в ночных сумерках. Да только копоть ли это? Нет, то тени, что сгущаются в углах и ползут к Лукерье, и живая та тьма, неспокойная. Казалось, состояла она из множества мелких, беспокойных сгустков, что беспрестанно шевелились и копошились, и каждый кусок этой движущейся мглы хотел поскорей урвать себе часть Лукерьи, изнывал от жадности и жажды. Тянется живая тьма к ведьме, вот уж близко-близко подобралась, не оттолкнёшь и сама никуда не денешься. Закричала было ведьма что только мочи, да никто её не услышал. Да и даже коли б услышал, разве ринулся бы кто-то на помощь? Наоборот, припустил бы от ведьминого дома подальше, небось, страшные дела в его стенах творятся, коль орёт там кто-то голосом нечеловеческим. Заскрежетало по стенам, забренчали тревожно чугунки, склянки да плошки, посыпались с полок на пол. Пахнуло гарью и гнилью, послышались шаги, много-много шагов лёгких, детских, и тяжёлых, так мужик со злобой топочет. Близко-близко подползли тени, придавило Лукерью к полу, будто кто-то на грудь ей сел, нельзя вздохнуть, нельзя закричать. Последним, что видела ведьма, было тонкое, бледное лицо с кровавыми губами, чёрными провалами глаз, склонилось оно над ней, весь мир заслонило…

Сказывали деревенские, что собаки сильно выли в ту ночь, тоскливо и жалобно, не казали носов из будок. Хрипели на привязи кони, рвались да молотили воздух копытами, пеной исходили, будто дай им волю, тотчас сорвутся да понесутся быстрее ветра куда глаза глядят. И крестился люд, смотря в окна на алый месяц, бабы шептали молитвы да прижимали покрепче детей.

В домике у самого леса в ту ночь тоже не спали, но не вой собак испугал тамошних жильцов. Плакала Акулина, сидя у окошка, уже не утирала слёз. Переводила иногда печальный взгляд свой на дочь, полнился взгляд её страхом и болью. На лавке сидела молча Дарья, смотрела на стену, жалась подальше от красного угла, пусть образа и были перевёрнуты и скрыты занавесками.

Страшной была та ночь.

Глава 7

Очищение

– Не вышла она, Данилушка, снова застыла на пороге, шагу ступить не смогла, – зарыдала Акулина, едва парень зашёл в избу. – Нечего делать, пойду ведьме в ноги кланяться, подмогу вымаливать. Должна она знать, как дать волю Дарьюшке, коль не знает – пусть меня ведьмой делает, душу продам, но дочь спасу!

Стояла уж Акулина на крыльце, укутанная в платок, лицо, заплаканное, косынкой прикрыла. Решимость царила на её лице, такая на что угодно пойдёт, лишь бы дочь свою спасти. Коль один раз не уберегла, так второй раз не простит себя, коль на куски не разорвётся в том старании.

– Я пойду к ведьме, – отрезал Данила, – всё она мне расскажет, все тайны откроет. Коль заартачится – найду способ разговорить, ой, найду. Есть у нас да в Антоновке те, кто не рад ей, давно уж зубы точат да вилы, готовы будут с ней разобраться. Вот их и натравлю, как собак бешеных, пусть терзают её, коль зло руки её гадкие сеют. И не посмотрю, что в подруги набивалась, я за Дарьюшку ей сам горло перегрызу, как волк лесной.

Утро было пасмурным, серое небо висело низко, вот-вот заплачет, потекут небесные слёзы по улицам, напоят травы да цветы, смоют с листвы пыль. Заколосятся после небесного плача хлеба, украсится белыми серёжками рожь. Тогда девки по грибы пойдут, лукошки, что всю зиму ждали по клетям, наполнятся груздями да боровиками, в кузовках будут алеть ягоды лесные. Только Дарье уж за грибами не ходить, не срывать ягоды по подлескам с болотами, не плести венков из цветов луговых. Ивовые венки украсят её головушку, кувшинки с кубышками станут её колокольчиками да ромашками. И то, коль вернётся она обратно в реку…

За три огорода до ведьминой избы забрыкался конь, заржал тревожно. А потом и вовсе встал, не двигается, косит чёрным глазом, гривой трясёт, дескать, не пойду дальше, страх там. Сколь ни понукал его Данила, стоял верный Буян будто вкопанный, отказывался идти, ногами перебирал, вот-вот обратно поскачет, подальше бы. Вздохнул Данила, привязал коня к Кондратьевскому забору, чай не уведут. Всполошился конь, хватает Данилу зубами за рубаху, не даёт идти, ржёт в испуге. Странно то было парню, знал, что не любят ведьму животные все, кроме кошек её, да никогда впредь добрый Буян Лукерью не боялся, не убегал в страхе. Может, чует, что зла та на него, пакость какую готовит?

С опаской пошёл Данила к избе, тронул ворота – не заперто. Шагнул в избу – гарью да серой повеяло, землёй кладбищенской дохнуло – сыростью, гнилью. Прошмыгнули под ногами две тени – метнулись Лукерьины кошки на волю, только их и видели. И с чего бы им так спешно выбегать из родного-то дома?

Сквозь плотно задвинутые ставни проникал тусклый дневной свет, скупо осветил дикую фигуру, что скорчилась на полу возле кровати. Отшатнулся Данила, аж крест сотворил – страшное то было зрелище, бесовское. На полу лежала Лукерья, и по всему ясно было, что телом уж мертва она. Вместо рук у неё были чёрные крылья, одно перебитое, с выпавшими перьями, почти голое. Шея ведьмы была искривлена и сломана, покрыта чёрными следами, будто от рук. Из раны на голове текла кровь, залила рыжие волосы, стала коса тёмно-алой, слипшейся, разметались багряные прядки по полу. Кровь залила правую половину посиневшего лица, застыло оно навеки в немом крике. Но страшней всего были ведьмины очи: чёрные, будто уголь, не стало уж боле видно сладкого мёда, что искрился на солнце.

Вкруг изломанного тела лежали ведьмины склянки да горшки, травки сухие в связках – всё в осколки разбито, в труху развеяно. Что за сила неведомая ведьму сгубила да избу испоганила, что за страсть с ней приключилась?

Склонился Данила над Лукерьей, молитву короткую сотворил. Пусть и черна была душа её, пусть и творила ведьма злые дела, да живая ж то душа была, Божья. Не Даниле её судить и не деревенским, то уж не их дело. Теперь над ней другой суд будет, вечный да великий, коль Данилина молитва чем сможет помочь, пусть так и будет.

Нельзя было ведьму так оставлять, неприбранной, мёртвые, пусть даже такие грешные при жизни, после смерти становятся почти святыми: смерть стирает грехи в людских глазах, очищает. Станется ли то же с Лукерьей или воздастся телу её бедному от злобных покровцев?

Вздохнул тяжело Данила, забывшись, закашлялся (уж больно серой несло), прошёлся по углам избы, нет ли книги какой колдовской али целых склянок с зельями. Вдруг чем помогут? Да тут же и потерял надежду: коли даже и было что-то, что пошло бы им с Дарьюшкой в помощь, так без ведьмы в том не разобраться. Ну найдёшь ты книгу, а дальше-то что? Умел немного Данила читать, имя своё написать мог даже, да пусть и отыщешь ты заклятье нужное да зелье сваришь необходимое, силу-то колдовскую где взять? Коль колдовство без силы бы творилось, так каждая баба тупая бы в волшбу лезла, порчу на соседей да недругов наводила, товарок изводила. И славно то, что дана она лишь немногим, и знают они, какова той силы цена. Данила вот теперь тоже узнал.

Пошёл он было из избы вон, собрался уж дверь затворить, да увидел, как у стены, под окном, лежит огарочек свечной. Зелена та свеча, травки в ней замешаны, чёрен фитиль. Почти сгорел он, маленько воска зелёного осталось, явно недавно жгли её. Вспомнилось ему, как говорила вдова, что дала ей ведьма зелёную свечку, с нею удалось вывести русалку из леса. Стало быть, открывает свеча ту русалочью дорогу, и не просто так ведьма жгла её намедни, с целью какой-то. А вдруг и из дома, через порог русалку с той свечой можно вывести? Всё равно нет выбора, нечего взять из ведьминого дома, не склянки же битые несчастной вдове нести? А она надеется на Данилу, ждёт его, радостного, что придёт он, скажет, что согласилась ведьма помочь, ноченькой тёмной Дарью под ручку из избы опостылевшей выведет.

Спрятал Данила огарок за пазухой, вышел со двора, огляделся украдкой, не видел ли его кто. Не хватало, чтоб приметил кто, как он спешно Лукерьину избу покидает, оставляет её тело бесовское.

Еле коня угомонил, заволновался тот при виде Данилы, копытами забил, не признал, что ль? Али смерть страшную почуял? Вспрыгнул Данила да поскакал прочь, конь летел как ветер, рад был поскорее от проклятого места унестись да всадника унести.

Ввечеру в Лукерьину избу постучалась Стешка, травок попросить да погадать. Крепко зажала девка в ладошке свёрток с яйцами, что утром втихаря от мамки из-под курей вытащила, да плошку сметаны. Заждалась уж девка своего рыжего жениха, что коней любить станет, замаялась. Точно ли рыж должен он быть, а то вон Кузьма, кузнецов сын, всё на вечёрку зовёт, идти с ним али нет? Белобрысый он да сильный, ловкий, времечко пробежит, так и сам кузнецом станет. Коль ещё десять лет ждать того рыжего, так уж лучше за Кузьму выйти. Пусть и не пригож он, зато работящий, рябой чутка, так не с лица ж воду пить. Смотрит на неё, будто на царевну, всё насмотреться не может, того и гляди, сватов пришлёт. Что сватам говорить? Что Стешка рыжего неведомого ждать удумала? Да мамка поленом её изобьёт, уж не чает замуж отдать, и сестрицы младшие спят и видят, что старшую выдали, тогда уж и им будут женихов подыскивать.

Только стукнула кулачком в дверь, та со скрипом жутким отворилась, застыла Стешка на пороге, да, приглядевшись, завопила, прыснула с крыльца, выпал из ладошек свёрток с плошкой да утренними яйцами. Споро нашла тятьку, что коней привязывал, заголосила, зарыдала со страху. А тятька один в избу не ринулся, что он, дурак что ль один в бесовское логово идти? Прямиком за соседом, ещё и вилы прихватил. Позже станет дочь за косу трепать, чтоб дурью не маялась, по колдуньям не ходила, добро семейное им не таскала (то-то куры нынче не неслись!).

Вскоре у Лукерьиной избы собрался весь деревенский люд, бабы и те младенцев на старших пооставляли, пришли. Всем охота было на жуть посмотреть, поглазеть, что с Лукерьей сталось. И страшно, и любопытно, не каждый день бесовщина такая происходит, где ещё страх такой увидишь? Кто не отважился в избу зайти, всё слушал, как бойкие соседки шепчутся: «Копыты у ней… И глаза кровавые, а из головы рога растут… Перья-то так и летают вокруг, чёрные, как угли…» И завидовали, что кому-то хватило духу на жуть такую глядеть, сами-то и ногу через порог от ужаса не перенесут.

Стали совет держать, что с Лукерьей делать. Ясное дело, на кладбище не закопаешь, как пить дать, станет по ночам ходить призраком али упырицею, всю Покровку за собой на погост потащит, ещё и антоновским достанется: как покровские закончатся, так ведьма и за них возьмётся. Первой опомнилась Фёкла, чей дом ближе всех стоял (боялась она, что так ведьму и оставят в доме, заколотят досками дверь с окнами, а что нечисти те двери?), заголосила, завыла:

– Жечь её, окаянную, пусть горит вместе с домом своим!

И то дело. Обложили избу пучками соломы, на крышу покидали – жарко гореть будет ведьмин дом. Ветошью палки обмотали, подожгли да в окна кинули, на крышу. И было со двора видно, как заметались по углам пламенные тени, занялись ведьмины пожитки: травки, что сохли на столе да у стен, скатёрки с подушками, коврики, что лавку покрывали. Всё сильнее разгорается пламя, выше поднимается в окнах, освещает зарево стены, выхватывая из вечернего сумрака, что скопился в доме, то шкаф, то сундук. Странным был тот огонь, будто живой: казалось, что вырисовывались из его золотой массы странные фигуры, длиннорукие, мечущиеся, так и норовящие разнести огонь по стенам, захватить своими несущими смерть ладонями как можно больше места. Не разгорается так обычный пожар, черти то жаждут поскорее испепелить жилище товарки своей и последнее пристанище её.

Злобный, низкий вопль прорезал вечернюю закатную тишину, пронзительно впился, будто осиное жало, в деревенский покой. И забились на привязях собаки, заскрежетали зубами, захрипели, срываясь с цепей. Захлебнулись стоном в хлевах коровы и козы, заполошились, сбивая копыта, налегая на стены, искали выхода на волю, тошно им стало, жутко. Бросились из деревни вон кошки да крысы, понеслись в сторону леса серой лентой, чуяли грядущий морок. Только люди, слепые, глупые, не видели зла, молчало их древнее чутьё.

Долго ещё покровские рассказывали антоновским, передавался сей сказ из уст в уста, как встала мёртвая ведьма в пылающем доме, как завопила нечеловеческим голосом так, что пали на землю пролетавшие мимо птицы. Видно было сквозь провалы окон, как горящая фигура в мучениях бросалась от одной стены к другой, выла, царапаясь в стены, не в силах выйти наружу. Горели огромные чёрные крылья её, била она ими о крышу и стены, пытаясь подняться в воздух, да не хватало сил вылететь в окно. И носились по стенам чёрные тени, будто свора птиц залетела в избу, лилось из окон визгливое многоголосие множества нечистых существ, что пришли провожать в последний путь свою бесовскую сестру, умирающую в агонии среди бушующего жара.

Утихали постепенно крик и визг, пала на пол огненная фигура, охватило пламя избу, не стало видно в окнах ни теней, ни пылающего факела – всё заслонил очищающий огонь. Плясал он по стенам, рвался прочь из дома сквозь окна, вылизывая оранжевыми языками голубовато-серую вечернюю темноту, бросая кровавые тени на бледные, искажённые страхом лица.

И стояли безмолвно мужики и бабы, кто мог, тихонько шептал молитву, да вязла она в зубах, вылетали из головы слова. Всё застил собой ужас, царило в глазах беспросветное пламя, а в ушах – собачий вой да детский плач. Но никто не смел сделать хотя бы шаг, тронуться с места, бежать от сковывающего всё тело страха, который объял весь двор у ведьминой избы возле самого леса. Вгрызалось жадно пламя в потолок, вот уж и рухнула крыша, окатив искрами весь люд, у кого сарафан занялся, у кого рубаха, тянулись огненные светлячки к непрошенным созерцателям. Долетели светлячки до Кондратьевского сарая, быстро занялось пламя, заплясало на крыше, побежало споро и к дому. Завопила Фёкла, заголосила, бросилась детей выводить да скот, кинулся за ней и муж, отбросив в сторону вилы…

Тут-то и вспомнил люд, к кому сперва идти следовало. Отец Влас бы рассудил, что с ведьмой делать, вдруг кол бы сказал в грудь ей вбить или сжечь вместе с чёрной кошкой? Уж он бы помог, не случилось бы с Кондратьевским домом беды, не перекинула бы мёртвая бесовка пламя на их избу. Святые отцы испокон веков знают, как с нечистью бороться, хоть с живой, хоть с мёртвой. Отец Серафим, тот в нечисть не верил, говорил, люди, они сами бывают похлеще нечисти, вот кого бояться надо. И было от таких слов люду сельскому обидно. И Лукерью подчас защищал, дескать, не вам её судить, пусть колдует, коли хочет, ей самой за свои грехи отвечать, за ваши ответите сами. А отец Влас всегда Лукерью недолюбливал, посматривал хмуро, коль объявлялась в церкви. Вот уж кто бы утихомирил нечисть!

Как затушили избу, пошли всем скопом к отцу Власу. Дома его не оказалось, сообщила о том недовольная матушка Варвара, увидев на своём дворе ватагу ошалевших от смерти и пламени, припорошенных пеплом деревенских, галдящих от ужаса. Пошли мужики да бабы в церковь, радуясь, что молится о них отец Влас в святом месте, что ещё там может священник-то делать? Только он ни сном ни духом, что к нему вся деревня движется, был занят он совсем другим.

– Что, устала, Любушка? – вопросил он, глядя, как девица оттирает с подоконника свечной воск. Любаша, пряча взгляд, лишь покачала головой, дескать, совсем не устала, нет. Прилежная досталась отцу Власу помощница, молчаливая и исполнительная – всё, что требуется, сделает, и почистит, и угодит во всём. Было то ему странным, новым: коль скажешь чего принести, так мигом принесёт девка, будто раба к нему приставлена. Говоришь молиться – становится в угол да молится, только всё глаз не поднимает, будто боится чего. Да нечего ей бояться, ничего плохого отец Влас ей не сделает. Ему бы только любить её, ему б только смотреть на неё, только видеть рядом с собой, больше ничего в жизни не надо, так бы всех от себя б отогнал, чтоб глаза не видели, на одну неё любовался.

Федотья дочь свою, небось, знатно застращала – коль ослушается, так в монастырь отправится. Не хотела того Любаша, да и Влас не хотел: нужно было ему девицу каждый миг видеть, без неё ни спать, ни есть не мог, что за напасть такая? Вот и сейчас трудится Любаша в поте лица, уж косыночка беленькая с волосиков на бок сбилась, ручки покраснели, щёчки разрумянились. А всё краше царевны любой, девы былинной, богини языческой. Засмотрелся отец Влас, глаз отвести от девы не может, столь юна да пригожа. Прилила кровь к его щекам, потемнело в глазах. А может, то тени сгустились в углах, закрыли завесой темноты образа, не проникает их взгляд сквозь вечернюю мглу. А от окна падает последний закатный свет, золотит Любашины светлые косоньки, светятся незабудковые очи на бледном личике. Боится отца Власа Любаша, страх так и сквозит в каждом движении, в каждой чёрточке личика, молчит она, откалывая от лужицы воска кусочки, трёт дерево тряпкой. И притягивает его тот страх, будто вино сладкое, пьянит, дурманит голову. Разлит тот страх в воздухе, пахнет он тонко косами её шёлковыми, полотном белёным, цветами луговыми. Век бы вдыхал, век бы пил этот ужас древний, что девы, коль руки к ним протянуть, испытывают.

– Какая ты, Любаня, умница, прилежница, – запел отец Влас, а сам сделал маленький шаг, не кинется ли Любаша прочь?

Разжались пальчики, полетела тряпка на пол, метнулась девица к алтарю. Ох, пугана юница, будто лань, к такой ещё подберись попробуй. Будь её воля, так вспорхнула бы, улетела бы далече, да только никуда от отца Власа не денешься, не видать теперь тебе, девка, воли вовек. Коль мать решит замуж выдавать, так сам отец Влас ей мужа подберёт, старого да глупого, чтоб дальше носа своего не видел. Чтоб по седмице дома пропадал, чтоб в любой миг можно было прийти к Любаше да глядеть в очи её, голосок её слушать.

– Ох, забыла с аналоя пыль вытереть, вот стыд-то, – прошептала Любаша, эхо громогласно устремило вверх её слова, вознесло к самому куполу. Сжалась девица, повела зябко плечами, ощутила пустоту, что не может никак её защитить: нет никого в церкви, она да отец Влас. Стала осязаемой та пустота, обволакивает она Любашу, холодит её кожу. А может то от страха?

– А воск кто дотирать будет, святые угодники? – сердито буркнул священник, поднял тряпку с пола, пошёл за ней. – Не дури, девка, матери твоей нажалуюсь, скажу, ослушалась, заартачилась, не стала работу церковную выполнять. В монастыре-то за тобой, как за царицей, никто ходить не станет: не хочешь по уставам монастырским жить, так посадят тебя на хлеб и воду, из кельи выводить станут, только чтоб грязь скоблила да поклоны на коленях у алтаря отбивала. Будешь знать, как слово Божье не чтить, леностью душу губить.

Молвит, а у самого от страха сердце щемит: боязно Федотью прогневать, увезёт дочь, как без неё жить? Так хоть издалека посмотреть можно, ночью бессонной помечтать, как встанешь утром из-под бока тучной, рыхлой своей жены, пойдёшь во храм, а там уж ангел небесный ждёт тебя. И у ангела того ресницы длинные, аж на щёчки ложатся, когда он очи закрывает, уста сахарные, алые, как ягоды рябины по осени, персты белы и тонки. Да даже у ангелов таких голосков нежных да звонких не бывает, не глядят они так умильно, не ступают, будто по перине пуховой.

Подошёл отец Влас близенько к Любаше, что уж сжалась вся, будто лебедица перед коршуном, да отступать ей некуда: алтарь позади, аналой за спиной. Ни сбежать, ни спрятаться, куда горемычной деваться?

Вдохнул отец Влас её страх, будто дух цветочный, качнул бородой, посмотрел свысока – сладко ощущать, как желанная добыча всё ближе и ближе придвигается, пусть и кажется ей, что вот-вот сбежит она, что близка свобода. И шагнул резко вперёд, так, что Любаша сама оступилась да упала, чуть не повалив следом и аналой: впилась бледными пальчиками в покров узорчатый, а со страху вздрогнула, ножки слабые подкосились. Закричала она громко, заплакала, да не увидела в глазах отца Власа света и доброты – тьма там клубится, морок глаза застил. Не отец Влас смотрит на Любашу, не священник из покровской церкви – сам враг человеческий, князь мира сего. И сверкают его глаза в сумраке блеском победным, знает аспид, что до смерти боится его Любаша и что страх тот выпивает силы её, ему же помогает.

Протянул он к ней руки, пал перед ней на колени. Обвилась вокруг ряса чёрным плащом, светится в темноте измождённое его лицо мелом да холстом белёным, будто уж и не жив отец Влас: истерзала телу и душу его страсть неземная, не даёт ни покоя, ни сна. И голос у него тихий, будто волк рычит угрожающе, а вместе с тем мёд в нём переливается.

– Коль не хочешь силой, так сама ко мне придёшь, по воле твоей всё сделается. Не стану я тебя принуждать, ведь одного лишь зова моего достаточно, чтоб пала ты в мои объятия.

Змеиный то был шёпот, окутал он Любашу, лишил её последних сил. И ощутила она, как подалось вперёд её измученное страхом тело, устремилось в объятия отца Власа, что простёр руки в слепом желании обладать ею. Медленно двинулась она к нему, горели в темноте его глаза, затуманенные жаждою и тьмой. В бессилье пала она на грудь отцу Власу, обхватил он её податливое тело жадными руками, притянул к себе. Ухватив пальцами за подбородок, поднял вверх Любашино личико, заглянул своими пылающими угольями в лазоревые очи, впился жёсткими губами в алые уста. Не было у Любаши сил его оттолкнуть, не хватало мочи убежать: был лишь он во всём подлунном мире, тот, что захватил её, заставил саму прийти. Затопила её чёрная, пламенная волна, залила все чувства и ощущения, ничего в мире не осталось, только огонь под кожей, всполохи кровавые в глазах.

Но раздались тут у порога церкви торопливые шаги, послышался тревожный говор, настырный, вторгся он в огненный мир, разрушил морок, сковавший тело. Бежали в церковь люди, загалдели, запричитали: беда пришла в деревню, напасть!

– Отец Влас, вас ищем, с ног сбились! – деревенские бабы да мужики кричали наперебой, не боясь разрушить тишину святого места, – страсти творятся в ведьмином доме, сожгли мы его дотла, да только боимся, что и после смерти бесовка мстить будет. Подожгла ведьма Кондратьевский дом, пустила добро по ветру! А металась-то как горящая по избе. Уж мёртвая была, Ефимка сказал, окоченела уж вся, а смотри-ка, подняли её бесы, спасти тело её злокозненное хотели.

Вовремя успел отец Влас отпустить Любашу, оттолкнул её за аналой, свернулась она там в страхе клубком, будто кошка. Никто девицу не заметил, как забежали, так увидели лишь, как батюшка пол тряпкой трёт, что-то сквозь зубы приговаривая. Молился небось за грешные души, всё в трудах да в трудах. Вот какой добрый да праведный священник приходу достался, стало быть, такого и заслужили.

– Пойдёмте отец Влас, с нами, молебен бы на пожарище отслужить, пепелище бы освятить! Не даст житья нам ведьма, детей изведёт, коров поморит. Не уходят они просто так, всегда с собой забирают кого-то. Кондратьевых вон избу подожгла, весь скарб сгорел, коровы с курями задохнулись. И не остановится она на том, будет ещё мстить.

Встал отец Влас с колен, пошёл вперёд. Да не глядели заполошные покровцы в глаза его, не читали в лице его истинной сути: хранило оно ещё чёрную печать, знак того, кто пустил внутрь себя зло, кто руками своими же открыл ему дверь. Исказилось оно от страсти, налились глаза кровью, а лицо бледностью, а всё мука на нём застыла. Уж повернулись прихожане все спинами, двинулась толпа к выходу, так шепнул тихонько, едва слышно то было Любаше:

– Знай, что вновь я тебя позову, и тогда уж точно придёшь. Станешь моей, иначе не стоять мне на сем месте.

И вышел, быстро, судорожно ступая, будто ноги его подкашивались, даже не оглянулся. Затопила церковь тьма, последние огарки, что остались после вечерней, давали мало света. Плясало их неверное пламя, бросало на стены, украшенные фресками грубой работы, багряные тени. Изредка выхватывали они скорбящие или осуждающие взгляды, поднятые персты, старинные одеяния. Опустела церковь, что-то важное, сама суть ушла из неё, испарилась, будто туман с приходом солнца.

Любаша поднялась с ледяного пола, бросила украдкой взгляд на дверь – никто ли не наблюдает? Перекрестилась на образа, но ощутила лишь всё ту же пустоту, что воцарилась здесь сегодня вечером. Покинул ли Бог этот храм? Неужто иссякла благодать? Зябко передёрнув плечами, бросилась девица вон из церкви. Далеко впереди шла процессия деревенских с вилами да топорами, среди них вороном чёрным выделялся отец Влас, развевались на пахнущем дымом ветру полы рясы.

Тогда побежала Любаша по полю, подальше от проторенной дороги: вдруг он заметит её, вдруг настигнуть решит? Неслась изо всех сил она по кочкам-буграм, не боясь изломать белые ноженьки, поранить нежную кожу. Лишь в лесу, далеко от деревни, дух перевела, села под берёзку, заплакала. Косыночку белую потеряла, сарафанчик разорвала – некому помочь, никто уж ей рукавчик не пришьёт. Слышала Любаша, что погубили сельские ведьму Лукерью, сожгли в пламени. Аль сама померла, а дом сожгли? То уж неведомо, да только ведьма ей теперь не подмога, не у кого просить заступничества. А ведь хорошей она была, Лукерья, приветила Любашу, успокоила, будто подруга милая. Теперь не стало её, будто и не было никогда, лишь пепелище оставили деревенские на месте дома той, что и ночью и днём горести их выслушивала да болести излечивала. Коротка людская память, быстро люд забывает добро, вечно помнит зло.

Утёрла Любаша слёзы, молитву короткую сотворила. Головушкой беспокойной к берёзке прислонилась – легче ей стало, спокойнее на душе. Вечер умирал, синева разливалась между берёзовыми стволами, наполняла густой дымкой воздушные кроны. Шелестела тихонько листва, играл ею ветерок, приносил лёгкий запах гари со стороны деревни, смешивался он с травяным горьким духом. Приносил ветерок со стороны деревни собачий вой да конское ржание, плач и крики, беспокойные, тревожные звуки. Но это было далеко. А вот здесь, в лесу, намного ближе, сквозь шелест листвы послышались далёкие обрывки песен и детский переливчатый смех, будто колокольцы на дуге, на зге подвешенные. Да только никто по вечернему лесу на лошадях ехать не станет, знать, не колокольцы то. Ближе, ближе голоса, то перекликиваются по лесу девицы, блуждают в синих сумерках по зелёным травам да мху, неслышно ступают. Песни поют те девицы, цветы собирают, что уж закрыли бутоны на ночь, заснули. Подскочила Любаша, побежала вперёд, не глядя, вспорхнула, не чуя ног. Русальная неделя, кому ж кроме русалок в лесу петь да смеяться? Только им, их то время, никто, кроме дев речных, не сунется в эту пору в лес. Да Любаши глупой, что спастись решила, из когтистых лап в ледяные объятия едва не угодила. Из огня да в полымя, коли в церкви душу не сгубила, так в лесу страсти поджидают.

Так и бежала Любаша, пока из сил не выбилась, уж стемнело совсем, звёзды над деревьями заискрились. Загорчил воздух, густо дохнуло сажей да гарью, уж не травой и землёй пахло – стало быть, близко древня, коль пахнет пожарищем. Поредел лес, вышла девица на опушку и ахнула – приблукала она к самому пепелищу, где дымились останки Лукерьиного дома, светились алыми всполохами последние горящие головёшки. Подалась она было вперёд, пошла к тлеющим уголькам да запнулась, едва не упала. Опустила на этом месте ладонь в высокую, припорошенную пеплом траву, и случайно вытащила из неё чёрную книгу. Ту самую, что лежала у Лукерьи в тайном месте, в подполье. Как только оказалась она здесь? Неужто перед смертью ведьма книгу решила спасать, из окна выкинула? Так и не докинула бы до леса, если только не велела ведьма чертям своим, что ей прислуживали, по воздуху её сюда отнести да схоронить. Да не видела Любаша в доме у Лукерьи чертей, то всё байки да поклёпы. Или книга сама вышла навстречу к Любаше, нашла её, хозяйкой своей признала?

Знала Любаша из бабушкиных рассказов, что колдовская вещь абы кому в руки не пойдёт. Вещь такая сама выбирает, кому явиться да во владение даться, знает она, кто сумеет с силой её совладать. Коль явилась ей книга ночью в лесу, стало быть, теперь Любашина она, быть Любаше ведьмой, владеть ею. Неужто решила книга, что она в колдуньи годится? Она, девка слабая, неразумная, едва ноги от сладострастного попа унёсшая? Да только что слёзы по щекам размазывала и едва не голосила, а теперь гляньте-ка, ведьма! Погладила девица шершавую обложку – жаром от книги повеяло, дрожь охватила Любашу с головы до ног. Тяжёлая та книга, а девица и веса её не чувствует теперь, лёгкой она кажется, как пушинка. Греет руки та книга, будто приластиться хочет, будто и не вещь то, а существо живое, с душой да мыслями своими.

– Вот ты какая, колдовская книга, – прошептала Любаша, чувствуя, как печёт кончики пальцев, что касаются бесконечной черноты. – Да только как я читать тебя стану, коль грамоты не знаю? Картинки могу разве что поглядеть, травы какие знакомые может увижу.

Подались под пальцами страницы, открылась книга посредине. В тусклом свете красного месяца и голубых звёзд увидела Любаша картинки страшные, что изображали людей со звериными пастями, рыб с человечьими ногами и баб с рыбьими хвостами. Рисовал же кто-то мерзость такую, не отсохли же руки! Но страшнее всего было то, что Любаша поняла письмена. Странным был тот сказ о богах древних, людьми забытых, хотели те боги жертв кровавых, человеческих, взывали к человеческой памяти из недр времени. Об ангелах светлокрылых, что ушли далеко от света, пали ниже земли, в самое её чрево, окрасили свои лебяжьи крыла багрянцем да сажей. Взревновали те ангелы к любови Божества великого к людям слабым, решили извести их, все пороки существ тех Божеству показать во всей красе, а тот знай прощает их, столь милостив и беззлобен. Хотела Любаша перевернуть страницу, только захлопнулась та книга сама собой. Пробовала было открыть ещё раз, да больше не даётся книга, не делится тайнами. Заработать надо те знания, заслужить. Не даются они просто так, не может их девка простая выведать.

Прижала Любаша книгу к груди, забилось тревожно сердце, вот-вот выскочит. Не мечись, глупое, счастье ждёт впереди, всё сбудется, что кажется да хочется. Выбора нет у Любаши, некому её защитить от отца Власа, значит, сама она будет себе щитом. Найдёт она способ его отвадить, сделает отворот сильный, поведёт по другому пути или к матери приворожит, коль сдался ей этот чернорясый поп. Вот уж кто знатной парой станет! А отцу жену найдёт добрую, кроткую да покладистую, станет она любить его да холить. И будет вершить Любаша людские судьбы, узнает все тайны мира, сильна станет тем знанием. Не нужен ей больше купеческий сын Савелий, теперь любой царь у ног её ляжет, всё царство своё с поклоном поднесёт. Глупа была Лукерья, боялась этой силы, не хотела идти вперёд и брать то, что можно взять, а вот Любаша будет умнее. А коль надо для того руки в крови измазать, так тому и быть, всему в мире своя цена есть. И Любаша свою заплатит, не испугается.

Долго ли стояла так Любаша, унесли далеко её мечтания, насилу в лес ночной вернулась. Замерцали звёзды, затопил месяц алым сиянием лес: каждую веточку видеть можно, каждая травинка на виду. Вот заяц застыл под кустом, глядит испуганными глазами на тень, что отделилась от полусгнившей берёзы, на одном добром слове та стоит. Зубы у живой тени светились, как гнилушки, острые, длинные, сама обёрнута в истлевший плат. Личико старушечье, морщинистое, волосы седые растрёпанные. Неужто кикимора? Цыкнула та что-то сквозь зубы да пошла мимо зайца по делам своим, чегой-то ей силы да времечко своё на ведьму зелёную тратить? Застыла Любаша столбом, то-то диво-дивное, никогда доселе кикимор не видела. Кто-то сказывал, что девы они с куриными лапами, кто-то – что бабы тучные с когтями звериными. А они вот какие. Книга-то зренье дала Любаше ведьмовское, всякая нечисть теперь как на ладони! То-то интересно, то-то весело! Вот бы весь лес ночной обходить, под каждый куст заглянуть, небось, нечисти тут уйма.

Раздался тут за её спиной шёпот, лёгкий, едва слышный, будто кто-то в самое ушко ласково уговаривает, мягко настаивает:

– Уноси с собой книгу древнюю, великую. Избрала она тебя, прими её, и будете связаны с ней до самого гроба. Спрячь ото всех, никому эту книгу не показывай, знания в ней страшные, столпы мира в ней заключены. Береги как зеницу ока, пуще души и жизни. С нею ты станешь провидицей да защитницей, мстительницей да спасительницей. Честь то великая – одной из дочерей Его стать, служить ему, в руки Его душу свою бессмертную отдать.

Потемнело у Любаши в глазах, подкосились ноженьки. Да что с ней творится, что делается? Не того Любаша хочет, претит ей злая власть. Любви ей нужно, мужа доброго, деток. На кой ей тайны мирские и духовые, зачем ей судьбы чужие вершить, коль свою исковеркаешь? Болью чужой и своей жизненный путь выстилать, знать, сколько страданий приносишь, ещё и похваляться тем! Разжались ладошки, выпала чёрная книга из них, пропала в серой траве. Бросилась Любаша прочь, а шепчущие голоса всё догоняют её, со всех сторон раздаются, будто каждая травинка Любашу молит, уговаривает:

– Вернись, глупая, счастье своё упустишь! От книги убежишь, да от себя и отца Власа никуда не денешься! Могла ты от него защититься, отвести от себя беду, а теперь житья поп тебе не даст! Мать твоя собственная тебя ему отдала на потеху, ни за отцовой, ни за братниной спиной уж не скроешься, доберётся он от тебя, к греху склонит, в геенну столкнёт! Всё равно нашей станешь…

Да не обернулась Любаша, побежала мимо пожарища, едва не задохнувшись от едкого дыма, что всё ещё поднимался к тёмно-синему небу. И лезли чёрные, покрытые припорошенным пеплом мхом, невидимые в ночи коряги ей под белые ноженьки, хватали за ступни тонкие корневища, тянулись сучковатые ветви, преграждая путь. Скрежетало что-то то с одного бока, то с другого, мельтешило, наполнился лес чёрными тенями, что так и норовили настичь её, вернуть обратно к чёрной книге…

Закричала Любаша, упала, да только послышались рядом человеческие голоса, вот они, бежать всего ничего. Мигом затих скрежет, замолк страшный лес, ничего не осталось в нём, кроме привычного ночного движения: то там веточка шелохнётся от ласки ветерка, то тут выпрямится примятая травинка. Будто и не было настигающего со всех сторон ужаса. Ничего уж в тишине не слышалось, кроме таких близких голосов, озабоченных, тревожных.

Выбежала Любаша на улицу, где до сих пор глазели на дело рук своих сельские, пронеслась мимо. Хорошо бежать по улице, вольготно, ничто за подол не цепляет, не несётся за спиной. Не было сельским дела до испуганной девицы, простоволосой, в испачканном сажей сарафане, все сплошь на пепелище глядели очами усталыми. Плакали бабы, уткнувшись в мужнину рубаху, шептались у забора девки, тараща глаза и прижимая к себе младших. У многих собаки подохли тем вечером, удушились цепями, младенчики едва от плача не задохнулись. Страх объял деревню, в каждую избу пришёл, печать свою поставил. Да верили все, что миновали беду, померла ведьма, забрала с собой собак, туда им всем и дорога!

– Домой бы, поскорее домой, и будь что будет, – шептала Любаша, утирая рукавом слёзы. – Пусть отсылает в монастырь, да хоть на всю жизнь, лишь бы не видеть больше книги этой. Отвадить от себя нужно этот морок, бежать соблазна. И от отца Власа там спасусь. В монастырь поеду, сама в ноги матери кинусь, пусть увозит! Чтоб ни её лица не видеть, ни поповского, ни книги проклятой в руках не держать. В дальний самый пусть отвозит отец, в самый благостный…

И тут-то схватила Любашу чья-то сильная, крепкая рука, прижала к груди. Затрепыхалась Любаша, кулачками молотит, кричать вздумала.

– Чего вопишь, девка неразумная? Несёшься, будто черти за тобой гонятся. Сгорели уж черти, не бойся.

Подняла Любаша личико, а перед ней братец Данила стоит, коня Буяна к забору привязал, кудри будто седые – все в пепле. Прижал сестрицу к себе, от всего мира оградил, а сам глядит настороженно, с заботой. Разглядел, что изорвана на сестрице одёжа, руки изранены, бледна как мел и на ногах еле стоит.

– Чего так спужалась? Кто обидел тебя?

Разрыдалась Любаша, уткнулась Даниле в грудь, слёзы горькие рубахой утирает. Долго бы так стояла, коль братец не заговорил строго:

– А ну, чего мокроту разводишь? Говори давай, что стало с тобой, всем головы посношу. В лес тебя увёл кто? Снасильничал ли? Быстро отвечай, коль не скажешь, всех на уши подниму в деревне, да узнаю, что сталось.

– Никто не обидел меня, Данилушка, сама виновата, глупая, – всхипнула Любаша, прижалась щекой, отвела в сторону взгляд. Да чуть не подпрыгнула на месте: стоял рядом с Данилой Савелий, сын купеческий, с заботой и тревогой на Любашу смотрел. А она и не заметила его, вся в своих думках едва не пробежала мимо!

– То сестра моя, Любаша, – молвил Данила, чуть отстранив от себя сестрицу, чтоб мог Савелий увидеть в тёплом огненном мареве догорающего дома лазоревые ясные глазоньки да личико раскрасневшееся нежное. – Обычно певунья да хлопотунья, а сегодня что-то глаза на мокром месте. И не дознаешься же, чего горюет.

– Знаю такую, видывал, – сказал Савелий, голос у него был мягкий, будто перина лебяжья. – В церкви всегда смирно так сидит, очей не поднимает. Вдоволь можно поглядеть-полюбоваться. Уж матушка меня всё в церкви дёргает, говорит, на образа смотри, а не на Успенских девку.

Засмеялся Данила, хлопнул Савелия по плечу.

– Вот сейчас вдоволь насмотришься. Вези-ка ты её домой да накажи матери, чтоб отваром напоила, в постель уложила. А я по делам поеду, сам знаешь, суматоха какая на деревне творится.

Сел Савелий на вороного, помог Данила Любаше впереди него сесть. Вот уж не думала никогда девица, что доведётся ей с Савелием по деревне ехать, мечтала лишь, чтоб заговорил с ней хоть разок, а о таком и грезить не смела.

Девки, что у забора столпились, глаза повылупливали, чисто козы на пастбище, рты разинули. Дать бы волю им, так сожрали бы Любашу с потрохами и косточек не оставили, так хотелось каждой на месте её побывать. Ещё бы, бережно придерживает он девицу рукой, мягко коня ведёт, чтоб удобно было ей ехать. Будто уж невестой Любка ему стала, так ведь и не смотрел он на неё, ни заговаривал никогда. Может, приворожила девка его, присушила? Так много кто из тех красавиц, что у забора едва слёзы не лили, хаживали к Лукерье привораживать Савелия. И след таскали, из грязи вырезанный, и волосы, чудом каким-то добытые. Так не глядел Савелий даже в их сторону, что девка стоит, что столб межевой, всё едино.

Едет Любаша, а сама боится от ушей коня взгляд оторвать. О чём говорить с ним? О чём спрашивать? Уж лучше молчать, лучше запоминать этот вечер, чтоб потом, ещё долго-долго вечеров и ночей подряд, хранить в памяти своей все краски, звуки и запахи. Вдруг боле никогда счастья такого не будет с ней?

Мягкая ранняя ночь укрыла их с Савелием тёмным покрывалом, запели сладко соловьи – что им за дело до пожаров да смертей? А голос Савелия и того слаще, век бы слушала:

– Коль брату не сказала, кто тебя обидел, так мне скажи, Любаша, – прошептал Савелий. – Я любого на куски порву, за каждую слезинку мне заплатит. Или ведьминой смерти страшной испугалась?

Кивнула Любаша, а сама и слова вымолвить не может. Погладил её Савелий по светлой головушке, посмотрел ласково:

– Нежна ты да прекрасна, негоже тебе на такие ужасы глядеть.

То-то Федотья глаза выпучила, заметалась по двору, как углядела, кто дочь её блудную на двор привёз. Самого купца Премыслова сын, добрый молодец. Ух, как все матки хотели дочерей своих да за него! Ух, как горели их глаза, стоило тому только в церкви появиться. Старший сын, дело отцово заберёт, жить жене его в высоком терему, мёд пить да в шёлк с соболями наряжаться, ничем не утруждаться. Мечтала и Федотья Любашу свою за Савелия сосватать, подчас как замечтается, как надумает себе счастье такое, а потом как спохватится: да не станет молодец такой на девку её глядеть, глупую да нерадивую, поди, кого получше выберет. А тут, гляньте-ка, сон наяву: самый завидный жених десяти ближайших деревень Любоньку рукой сильной обнимает, глядит зелёными очами из-под каштановых кудрей, любо-дорого смотреть, сама душа любуется. Ещё и по всей деревне небось вёз, все тарахтелки покровские видели чудо сие. Набегут завтра к Федотье, будут и так и эдак выпытывать, что ж говорить-то?

– Принимайте, хозяйка, добро своё драгоценное, – молвил Савелий, и возликовала Федотьина душа. – Наказал Данилка ваш, чтоб довёз в сохранности. Вот дочка ваша, Любаша-краса.

Принялась Федотья кланяться в пояс да лепетать:

– Так в избу пройдите, свет вы наш, Савелий Матвеич, негоже гостям дорогим на дворе стоять. Я вам сейчас и медку, и кваску, небось, измучились за вечер. Суматоха-то какая, огонь стеной…

– Некогда мне, хозяюшка, гостевать, уехать уж должен. А вот завтра, коль не прогоните, так поджидайте, приеду с гостинцами да разговором.

Помог Любаше с коня спуститься, бережно на землю поставил, будто младенца в кроватку уложил нежною рукой. А она зарделась, как маков цвет, ручку свою робко отняла, улыбнулась кротко на прощанье. Другая бы уж и к губам прильнула, а эта всё скромнится да скромнится.

Поглядел ей Савелий вослед да ускакал, только и видели.

Бросилась Любаша в избу, щёчки горят, сердечишко то стукнет, то замрёт. Пала на лавку, слова молвить не может, будто язык проглотила. Всё глядит в потолок да не верит, что было всё с нею. Да только помнила ладонь, гриву коня да добротный лён Савельевой рубашки, голос его мягкий всё звучал в ушах.

Влетела за ней в избу и Федотья, обняла дочку за плечи, прижала, будто самое ценное во всём мире:

– Сказывай, голубушка, как парня такого отхватила? Как ведьмину смерть с пожаром забудут, так начнут только о вас двоих и говорить. Будут девки слёзы лить, а матки их локти кусать: их-то дочек Премыслова сын в упор не видит, а мою на коне по улице вёз! Ещё и обещал заехать завтра, будто к невесте своей, ещё и разговор держать станет. Неужто сватать тебя надумал?

Коль случилось бы это седмицу назад, так Любаша бы от радости в миг померла: душа б выскочила, унеслась в кущи небесные, да и там бы такого блаженства не нашла, как в Савельевых объятиях. А теперь душу её сковал лишь страх, помнила она, что сказали ей травы лесные: станет отец Влас ходить за ней, очами огненными сверкать да облизываться, матушка ему потакать будет. Позвал он её, она сама и потянулась, к греху смертельному, к падению мерзкому. Страшно то было, жутко, как само тело на зов его отозвалось, к гибели своей направилось. И не противостоять ему, не сбежать от него: владеет он теперь Любашей, будто дитя куклой, что творить с нею захочет, то она и позволит сделать. Самой себе доверять теперича нельзя! Бесы то её повели к нему, а теперь сами бесы ей сказали, что не сбежит больше Любаша от попа!

– В монастырь, матушка, в монастырь отправь меня! – взмолилась Любаша, прижавшись к Федотье, – да подальше, построже! Чтоб лишь молилась я там денно и нощно, чтоб света белого там не видеть, лишь образа да свечи.

Отстранила Федотья дочь, посмотрела на неё так, словно впервые увидела али подумала, что дочь рассудком стала слаба.

– Ты что несёшь такое, горемычная? – молвила она, ласково проведя рукой по Любашиным волосам, однако голос её зазвенел сталью. – Тебя сам Савелий Премыслов на коне домой привёз, назавтра пообещал с гостинцами приехать. Какой тебе монастырь? Уж никуда ты не поедешь, не думай даже. Замуж тебя выдам за купеческого сына, костьми лягу, но выдам! Вот явится твой отец, так и дня не пройдёт, как с Матвеем Гордеичем по рукам ударят. Завтра же начну тебе приданое справлять, да всё равно не поспею. Да и без приданого он тебя заберёт, знаю я то, да перед людьми стыдно тебя босой да голой отдавать.

– А как же отец Влас? А как же подмога ему? Обещала ты, что помогать ему стану, – прошептала Любаша, ушам своим не веря.

– Не будет невестка купца Премыслова с тряпкой по поповскому дому бегать, помои выливать да воск с алтаря стирать, не для её белых ручек то дело! Ты у меня теперь будешь с серебра есть да в золоте ходить, как женой Савелия станешь. И смотри про родичей не забудь, а то знаю я девок, сами взлетят, а родню в навозе оставят. Пока невеста ему, так лебедицей нежною будь, ничего тяжелей кувшина не поднимай, ничего грязнее рушника не бери. Наймичку найду завтра же утром, а то и пару. Много дел нужно до свадьбы переделать, одна я не справлюсь.

– Так ничего он про свадьбу не говорил. Я пока и не невеста ему.

– Станешь вскоре, вижу я то, чувствую. А ну-ка, отец тебе понёву новую привозил с бусами, приволоку, бисером расшитую. Всё из сундуков тотчас же достану, одену тебя как царевну, чтоб глаз не отвести, – засуетилась мать, но Любаша лишь устало прилегла на лавку, смежила веки. Чудо, что ничего мать не сказала ни про косынку потерянную, ни про сарафан порванный, ноженьки исцарапанные, грязные. Да и пусть, не до того сейчас, сном бы забыться, да таким, чтоб не видеть больше живого, страшного леса, книги колдовской не видеть, лица поповского, грехом искажённого.

Торопился Данила, быстро скакал впотьмах по улице, не боясь на кого-то налететь: все с пожарища со страху домой подались, бабы бросились детей малых успокаивать. Лишь десяток самых смелых мужиков на пожарище остались: уж больно долго лукавые угольки хранят в себе огонь, уж давно потухнуть должны, а всё занимаются алыми всполохами да занимаются. Того и гляди, полыхнёт до неба, разнесётся бесовской огонь по всей деревне, оглянуться не успеешь, одни головёшки останутся. Негоже до утра страх такой у самых изб оставлять, затушить его надобно. Решено было залить пожарище водой из колодца, глядишь, и потухнет.

В воздухе на фоне синего неба метались, будто оводы у водопоя, серые и чёрные куски пепла, ночной отсыревший воздух пах горько. Не было в нём привычного травяного да цветочного аромата, дым пожарища наполнил его удушающим напоминанием о нечистой смерти.

– Знаю уж о беде той, ведаю, что померла ведьма, – всхлипнула Акулина, измождённая, бледная, как сама смерть. – Некому нам больше помочь, Данилушка, некому. Одна была на Лукерьину подмогу надежда, а теперь и её нет.

Дарья всё так же сидела у окна, белая её рубашка была припорошена чёрным пеплом и казалась серой. Даниле показалось, что в глазах её, больших, влажных, блеснули слёзы, но русалка опустила ресницы и отвернулась. Лучше б заплакала, всё, что угодно лучше, нежели эта мёртвая, молчаливая безысходность!

– Вспоминай, вдова, что тебе велела тогда ведьма делать, когда ты вопрошала у неё, как русалку привести? Что тебе брать с собой в лес сказала, словам каким заветным научила? Тут каждая мелочь нам важна, не дай бог что упустить.

– Не было никаких слов заветных, ничего для того не требовалось, – покачала Акулина головой, задумалась. – Сказала она в лес пойти ночью, солью свячёной круг нарисовать на земле. Как покажется русалка – в круг завести, свечу зелёную над головой зажечь. Вот так и привела я Дарьюшку домой, вот так и послушалась ведьму. Всё получилось, как она сказывала, всё я верно сделала.

– Есть ли у тебя ещё соль свячёная?

– Есть чуток в кисете, не всю, кажись, высыпала. А на что тебе?

– Будем сейчас обряд тот повторять, рано ещё руки опускать. Неси-ка кисет.

А сам Данила подошёл к Дарьюшке, она его по плечу погладила, прошептала:

– Коль умру я, так помни обо мне, Данилушка. Была такая русалка Дарья, был ты для неё всем, солнцем был её.

Обхватил её Данила руками могучими, крепко обнял, так и застыл от тоски и боли, пока вдова с кисетом не вернулась. Посмотрела Акулина на них, у окна застывших, друг на друга глядящих, вновь слёзы покатились по впалым щекам её.

Нарисовал Данила на полу избы круг, реденько соль сыпал, мало её уж оставалось, да хватило с горем пополам. Едва виден круг, но заблестела в свете лучины соль, будто камешки драгоценные. Встал Данила в него с вдовицей, протянул вперёд руку, схватил Дарью за ладошку да за соляную границу втянул. Застыла Дарья в том кругу, сама будто столпом соляным стала, глядит незрячими глазами перед собой.

– Была не была, – прошептал Данила и зажёг зелёный огарочек свечной над Дарьиной головой. Вспыхнуло зелёное пламя, озарило бледные, напряжённые лица холодным свечением. Ярко светит зелёная, колдовская свеча, трикрат боле света даёт, чем обычная, трещит тихонько. Ахнула вдовица:

– Где взял? Неужто ты за свечу ведьму убил? Она б по своей воле тебе б её не сотворила, не отдала бы.

– Сам нашёл, как пришёл к ней, уж мертва была она. Лежала та свеча возле тела её обезображенного, решил с собой взять. Видишь, крошечный этот огарок, мало у нас времени.

Кивнула вдова, взяла за руку дочь свою да из круга соляного вывела. Затаив дыхание, подвела она Дарьюшку к порогу, вышла сама на крылечко, потянула русалку за собой. Пошёл следом и Данила, держит огарок над русалкиной головой, ещё чуть-чуть и зальёт воск пальцы, кончится фитилёк, обожжёт Даниле руку огонь. Занесла Дарья ножку белую и переступила через деревянный порог, оказалась наконец на улице, обняла её горькая ночь. Лизнул русалкину бледную щёку красноватый лунный луч, будто ручной пёс.

– Счастье-то какое, Данилушка, радость, – прошептала Акулина, едва не перекрестившись.

– Теперь бы до леса добраться, тогда-то и радость будет.

Молча провели Акулина с Данилой русалку по двору, вышли на улицу. А пуста она, даже пьяницы, что, чуть стемнеет, от двора ко двору прогуливаются, от забора к забору шатаются, попрятались.

– Ты не бойся, милок, никто нас не заметит. Колдовская та свеча, невидимы мы для люда, – шепнула Акулина, да всё равно по сторонам принялась оглядываться.

Да некому было за ними следить, все по домам. Никто на улицу и глянуть не смеет, вдруг ведьма неупокоённая примется по дворам ходить, убийц своих искать? Всё спокойнее за запертыми ставнями, у образов святых в красном углу.

Как добрались до опушки, стала свеча гаснуть. Обжёг уж Данила себе пальцы, да и кончик фитилька погас, взвилось колдовское зелёное пламя, вспыхнуло яркой звездой и умерло. Очнулась Дарья ото сна, провела рукой по личику, будто прогоняя дрёму.

– Беда, Данилушка, что делать станем? – задрожав, спросила Акулина. – Хранила та свеча не только от людского взора, но и от ока нечисти. Найдут нас русалки, защекочут до смерти, кикиморы в болото утащат.

– А нам как раз и надо русалок найти, а как найдём, там и разберёмся, – молвил Данила, крепче сжав ледяную Дарьюшкину ладошку. И двинулись они в путь.

Знала русалка лесные дороги, вела будто не по ночной чащобе, а по залитой солнцем улице: ровно стелилась лесное покрывало под ногами полуночных путников, не тревожили их коряги да ветки. Ласкали ноги мхи да папоротники, нежно похрустывали тонкие веточки. Прямы и гладки русалочьи тропы, ровно стелет лес ковёр свой под ноженьки речным дочерям.

Зашумела протоками впереди излучина, завторили ей девичьи голоса близко-близко: переговаривались русалки то тут, то там, кто на деревце сидит, на луну глядит, кто пляшет с подружкою у корней дуба векового. Вот и показалась впереди первая полупрозрачная фигурка, вынырнула из темноты, что местами, куда попадало алое лунное марево, отливала багрянцем. Раздался голосок звонкий, одинокий, будто птичка первая на заре из зарослей запела:

– Живые поиграть пришли! Сюда, сюда, сестрицы, петь да плясать будем!

– Со мной они пришли, не троньте гостей, – молвила Дарья. Тут-то выглянули из-за стволов тонкие девичьи лица, засветились светлячковым сиянием. Выбежали русалки из укрытий, запели:

– С нами сестрица наша, навеки с нами! Уж тревожились, уж места не находили! Думали, умерла ты, сгинула, покинула нас!

– Мать забирала меня, в избу родную привела. Теперь с вами я.

Схватили русалки Дарью под белы рученьки, закружились вокруг неё, веночек из колокольчиков опустили на влажные волосы.

И быть Дарье с сёстрами до конца дней своих, смотреть в их зеленоватые лица, слушать их тоскливые песни луне. А ей бы на мать да Данилу насмотреться, пусть в последний разочек, да запомнить такими. Вечна русалочья память, будет хранить она милые образы тех, кого узнала в новой жизни. Что там в старой было, уж не важно, всё то осталось под тёмной водой, под илистой пеленой. Смыла та вода думы былые и грехи страшные. Всё, кроме одного.

– Спасибо тебе, мать. И тебе спасибо, Данилушка. Никогда я тебя не забуду, сколько буду помнить. И ты меня не забывай. Буду рада тебе, коль придёшь повидаться.

Сжал крепко Данила зубы, чтоб не закричать в голос. Как же отпустить её, коли только обрёл, коли сам, руками своими, спас и защитил? Как жить теперь? Пустой станет жизнь его без Дарьюшки, как ни пытайся её заполнить работой, заботами, радостями да горестями.

– Ступай в дом свой речной, живи с миром. Не стану я приходить к тебе, больно мне от того. Забыть я тебя не смогу, крест то вечный мой будет.

Сказал и отошёл в сторонку. Больше уж ничего сказать не посмел. Сейчас бы в дерево да кулаком, сейчас бы завыть на луну красную волком. Да только изменит ли это хоть что-то? Исцелит ли ярость рану, что открылась в душе, позволит ли не истечь кровью?

Попрощалась уж и вдовица, улыбалась сквозь слёзы, обнимая дочь. Не свидятся больше, не расчешет матушка косоньки шёлковые, не поцелует щёчки лилейные. Да и короткая встреча была для вдовы в радость, увидела доченьку свою, узнала, что с ней сталось. И то чудо, не всем такое счастье дано. Выпустила Акулина дочь из рук, отступила спешно, будто боялась, что бросится снова к дочери. И пошли они молча с Данилой прочь, и хранил их лес, отводил колкие ветви от лица, не давал корягам цепляться за ноги. Пели русалки, плясали, радуясь, что вернулась их сестра к ним. Да только стояла сама Дарья молчаливо, глядела матери и Даниле вслед, пока не скрылись они из виду. Застонали лесные травы на разные голоса, тревожно, едва слышно. Пел лес печальную песню, скрипел старыми стволами, шелестел стеблями отсыревших папоротников, перебирал жёсткую листву древнего дуба. Навевала та песня тоску, слышали её лишь трое: Данила, Акулина да русалка Дарья.

Наутро и взаправду на Федотьином дворе появился отец Влас, скользнул масляным взглядом по Любаше. Нарядная она, в косу лента вышитая вплетена, понёва на ней с бисером лазоревым. До чего ж хороша! А она, вопреки обыкновению, и не сбежала сразу, лишь его заметив, вышла на крылечко, стоит, поглядывает.

– И вы здравы будьте, отец Влас, – против всякого обыкновения Федотья была будто бы недовольна визитом священника, глядела неприветливо. И в избу не повела, оставила на дворе, будто не бывал Влас никогда дорогим гостем в доме её, не водил с нею дружбу душевную.

– И вам, хозяйка милая, того же. Ждал сегодня Любушку к заутрене, ждал, а не пришла. Болесть какая приключилась али ленится?

А сам глядит на Любашу, что на крылечке застыла, будто никогда страха перед ним не испытывала. Неужто смирилась? Неужто впредь покладистой станет? От мысли о том почувствовал отце Влас совсем не радость: лучше бы и дальше боялась его, избегала, тем слаще был бы тот миг, когда снова пала бы в его объятья по своей же воле.

– А вот не угадали, отец Влас. Радость в нашем доме великая, никому пока сказать не смею, чтоб не сглазили, да вам уж скажу: привёз вчера Любашу вечером домой на коне сам Савелий, сын купца Премыслова. Да не просто привёз, понять дал ещё, что скоро наведается, станет о чём-то важном говорить. Первый жених на деревне, да что там, на деревне, да в округе на сто вёрст. И красавец писаный, и из семьи какой хорошей. Мой-то Михайла у Премыслова на извозе всё, дома-то и не бывает, всё работает. А коль Любашу отдадим за Савелия его, так славно заживём, семьёй купцу станем. И Любаше то впрок, засиделась уж девка в родном доме, пора голубице на волю лететь, гнездо вить. Чем не пара краса моя Савелию?

– А что, уж сватов присылал? Про свадьбу говорил? – прошептал отец Влас, голос задрожал. Кашлянул он, словно то хворь горловая случилась, а не слабость нервическая. Ухватиться бы за что-нибудь, не приведи Господь упасть на Федотьином дворе! А Федотья хоть и глянула настороженно на отца Власа, но ответила:

– Не приходил он ещё, а сватов пришлёт, как отец с извоза явится. Да кто ж без Михайлы её отдавать-то будет? Это ж надо со сватами всё обсудить, мёду попить, по рукам ударить. Кто ж при живом-то отце девку без отцовского напутствия отдаст? Вот вернётся Михайла, так всё и обставим. Так что не станет боле Любаша моя приходить к вам полы мыть да аналой протирать, не для моей то дочери дело. Ищите себе кликушу какую али гулящую, пусть грехи свои отрабатывает. А моей дочери теперь негоже в грязи да помоях возиться, не про неё то.

«Гляньте-ка, что славный молодец да его зажиточный тятька делают, – подумал Влас, – всего-то пару деньков назад то как раз про твою дочь было, а теперь царевной Любаша стала».

– Так что скоро вам молодых венчать, отец Влас, – протянула медово Федотья, улыбнулась, на Любашу посмотрела, будто была дочка у неё самым ценным в мире. Кому сказать, не поверят, что гнобила да поедом ела всего-то день назад.

«Ну мы это ещё посмотрим-поглядим, – подумал Влас, а сам умильно улыбнулся в усы, зубами блеснул. – Ещё, может, и передумает Савелий. Не станет купеческий сын, которому на дороге девки сами разве что под копыта коня не бросаются, на той жениться, что ручки запачкала».

– И то правда, радость неописуемая, счастье великое, – молвил он сахарно. – Дай-ка, Любаша, благословлю я тебя на доброе дело, на сватанье. Чтоб удалось всё да сбылось, что ждётся. Чтоб были святые угодники тебе заступниками, чтоб ума послали да благочестия.

Протянул Влас к Любаше руку, а она со страху и отшатнулась, к стене спиной прижалась. Будто прочла мысли его тёмные, прочла по лицу его, что не оставит он её в покое, всю любовь Савелия к ней извести попытается.

– Ступай, ласточка, получи благословение, – заворковала Федотья, подтолкнула дочь вперёд. Вот уж как была ей мила стезя матери ласкающей да воркующей!

Перекрестил Влас девицу, а как она склонилась к руке его губами приложиться, успел шепнуть еле слышно:

– Рано радуешься.

Побледнела Любаша, да только выдержала лукавый взор, не отвела глаз. Гордо вскинула подбородок, губки алые решительно сжала. Коль думает, что есть теперь у неё, на кого опереться да положиться, так заблуждается глупая. Сбежит защитник её, отвернётся и забудет. К кому придёт девка душу скобящую исцелять, к кому за подмогой обратится? К отцу Власу, конечно, иной нет дороги.

Вышел Влас от Успенских, злой как чёрт. Чуть курей не посшибал в ярости, как со двора вылетел. Федотья уж гляди-ка, нос задрала высоко, дело ли то: мать купеческой невесты, деревенская знать. Данила так вообще лишь головой кивнул да мимо прошёл, лицо у него каменное, отрешённое. Небось подсчитывает в уме барыши от братания с Савелием, на батюшку простого и глядеть теперь зазорно, так, пыль дорожная он. Любаша уж боле агнцем не смотрела, уж боярыней себя вообразила. Вздумала, что купеческий щенок женится на ней, стеной каменной для неё станет. А держи карман шире!

Двинулся священник в сторону купеческого дома, глядь – скачет по серой от пыли и пепла дороге Савелий. Тебя-то нам и надо!

– Здравы будьте, отец Влас.

– И тебе того же. От Успенских я иду, слыхал, подвёз ты вчера Любку их до дома. Так уж просватали тебя за спиной твоей, Федотья всем растрещала, что дочку её замуж зовёшь. Ты б ей сказал, чтоб сплетни по деревне не носила, а то коль невеста уже есть у тебя, обидится ещё.

– А чего б и не позвать, отец Влас? Пригожа, ласкова, а уж хозяюшка какая! Мать мне сказывала моя, всё хозяйство девка на себе держит, Федотья горазда лишь семечки лузгать да языком чесать. Вот такая жена, как Любаша, мне и нужна. А невесты хоть пока и нет, да скоро появится, дайте срок, – улыбнулся Савелий, небось, о Любаше подумал, оттого и озарилось его лицо.

– Не торопился бы ты, Савелий, змею в дом приведёшь, – молвил Влас, посмотрев на парня снизу вверх, погрозил перстом. – Знал ли ты, что ходила Любка к ведьме? Наперсницей ей стать хотела. Колдовству Лукерья её учила, книгу ведьмовскую ей показывала. Приворожила тебя Любка, ясно то вижу. Где вчера встретил её? Не у ведьминого ли дома? Небось, как увидел, так как громом тебя и прошибло.

– У ведьминого, – ответил Савелий и задумался, да только тряхнул головой, заспорил. – Глупости то, неправда! Давно я уж Любашу заприметил, а она и не замечала меня, взора не подымала. Знаю я девок, бегали к ведьме по мою душу, и яблоки заговорённые приносили, и узелки колдовские через забор закидывали. Ничто не действовало, всё это бабьи выдумки. Знаю я, невинна Любаша. И пошто только чернишь девку?

– Попомни моё слово, паря, наплачешься ещё. Ведьма твоя Любаша, станет она по ночам на шабаши летать, у младенцев кровь пить. Кинешься тогда, да поздно будет. присушит тебя, силы все выпьет из жил, к гибели приведёт тебя. Пока не поздно, приглядись да одумайся, зачем жить себе с ведьмой?

Нахмурился Савелий, заволновался под ним конь, забил копытами. Натянул Савелий повод, еле коня сдержал:

– Да пусть хоть и ведьма она, – выкрикнул он в сердцах. – Пусть летает, коль захочется ей. Сам на метлу посажу, буду ей травы нужные собирать да зелье варить помогу. Только бы счастлива была, только бы мне улыбалась. Коль ведьму люблю, так судьба моя такая. А ты-то откуда, отец Влас, знаешь, что ходила Любаша к ведьме? Кто тебе то сказал?

– Сам я то видел глазами своими, никто мне того не говорил. Небось, пошла она к ведьме в её смертный час, чтоб книги её колдовские себе забрать, стало быть, скоро начнёт и зло творить. Вот тогда поплачешься.

Затряс Савелий головой, глядел на отца Власа, будто на змею, к которой не знаешь, с какой стороны обойти, чтоб не кинулась да не укусила. Да только змеи понятны намерения, чисты они: коль змея укусить хочет, так не скрывает того, шипит, угрожает. А что же отец Влас скрывает?

– Коль сам я того не видел, стало быть, того и не было. А оговаривать можно сколько угодно, от того человек не станет хуже. Сам я с невестой своей поговорю по душам, посмотрю, что она скажет мне.

– Ну-ну, паря, попробуй со змеёй поговорить. Да только уверен ли ты, что правду она тебе скажет? Можешь ли невесте своей доверять, коль знаешь, что лукава она, что бесовкой стала?

Кивнул молча Савелий, посмотрел на отца Власа презрительно. Взвился конь, унёс всадника вдаль по дороге. Скрежетнул поп зубами, глянул вслед недобрым взглядом. Как быть, коли Любаша из рук ускользает? Станет теперь Савельевой невестой, не подобраться к ней, теперь только в церкви увидеть можно будет, да и то мельком. Савелий-то не дурак, к такому на кривой козе не подъедешь: глядит с подозрением, презрительно, будто каждую мысль отца Власа прочёл. А как жить без взора Любашиного лазоревого, как очи по утру открывать, понимая, что не увидят они стан её стройный, косы золотые? Коль прознает что купеческий сын, так может сделать жизнь священника сущим адом: такой и в епархию отправиться может, и донести кому надо, что не так уж и благочестив отец Влас. Те и копаться не станут, сошлют его куда подальше, а то и вовсе сана лишат.

Только появился Савелий у ворот, так поднялась на дворе суета великая: забегала Федотья, отправила Марфутку, девку, что в услужение к ним пошла, в подклет за квасом да ветчиной. Любашу на крылечко вывела в новой понёве, чтоб гостя милого встречала. Та, будто берёзонька белая, во всей красе на крылечке застыла, глядит ласково. А гость милый, и вот он: глаз от Любаши не отводит, с коня соскочил, будто крылья за спиной выросли.

– Веди друга дорогого в избу, – пропела Федотья, а сама ручку Любашину на плечо Савелия положила, подтолкнула их вглубь дома. И во двор побежала, пусть дочка, коль не дура, охаживает купеческого сына, к рукам прибирает. Да так, чтоб и не думал на попятный идти! Коль Федотье бы такой попался молодец в её годы, так уж она бы знала, что делать с ним, ни за что бы с крючка не соскочил. А Любаша, что с неё взять, простота святая да глупая. Может хоть невинностью да недалёкостью возьмёт.

Только остались Савелий с Любашей одни, повернулся парень к девице, ладошки ледяные к груди прижал.

– Скажи мне, Любаша, только не ври, не смей. Всё в глазах твоих прочту, не умеют они врать. Ходила ль к ведьме, делала ль приворот на меня?

Побледнела Любаша, отлила вся кровь к сердцу. А оно едва стучит, не в силах страх, что душу сковал, развеять. Едва смогла прошептать она:

– К ведьме ходила, не буду врать. Разговоры с ней вела, отвар целебный пила. Да только не делала я на тебя приворот.

– Так я и думал, не сомневался я в тебе! – воскликнул он, осветилось лицо Савелия радостью, глаза загорелись. – А зачем тогда пошла? Хворь лечить?

– Затем ходила, что отца Власа отвадить от себя хотела, – вхлипнула Любаша, залилась слезами. – Проходу мне не давал, за каждым шагом следил. Думал, не вижу, как ходит у забора, подглядывает. А потом и у матушки меня в подмогу выпросил, а как стала ему в церкви помогать, так снасильничать хотел, еле вырвалась. Побежала я тогда из церкви и Лукерью встретила на дороге, помогла она мне, успокоила, сарафан зашила. Не могла я матери того сказать, не поверила бы она мне. Лукерья и предложила мне отворот сделать, дескать, чтоб отстал он от меня, перестал ходить вокруг да около. А оно только хуже стало после того, последний разум поп потерял.

– Ах, вот оно как, – молвил Савелий, прижал к себе Любашу, по головке погладил. – Вот так и верь россказням. Вот почему встретился он мне по дороге, ворон окаянный. Ну да ничего, не плачь, больше пальцем он тебя не коснётся. Коль станет руки грязные к тебе тянуть, мне скажи без утайки, поговорю я с ним по-мужски. Раз слово Божие ему не указ, глядишь, дела человеческие научат его уму-разуму.

Прильнула к нему Любаша, сама не своя от радости.

– Знай, как отец вернётся твой, так сватов пришлю. Согласна за меня пойти? Буду тебя холить да лелеять, любить больше жизни. Заживёшь со мной как за стеной каменной, ничья грязная рука вовек тебя не тронет. Скажи лишь, согласна?

Запело Любашино сердечко, затрепетало. Как тут отказаться, коли самое страстное желание само взяло и исполнилось, будто яблочко наливное в руки упало? Ущипнула себя Любаша за руку – неужто спит, сон то сладкий, а не быль?

– Согласна, больше всего в жизни того хочу.

И тут со стороны двора раздалось ржание коней, колёса заскрипели, заголосил кто-то, засуетился. Добрые ли вести прибыли аль плохие?

Выбежали Савелий с Любашей на крылечко, глядь – сам Михайла приехал с извоза, уж сколько дома не был! Бросилась ему Федотья на шею, а сама что-то на ухо быстро-быстро шепчет, приговаривает.

Посветлело лицо усталого Михайлы, подкрутил он поседевший ус. А глаза у отца совсем как у дочери, добрые, лазоревые. Вот в кого Любаша красавицей уродилась, вот в кого и работящая, и покладистая. Подбежала дочь к отцу, сколько родного не видела, как же ждала его! Ух, сколько всего в его отъезд произошло: и бусы-то потеряла, и в услуженье попала, и по ночному лесу бежала, будто век отца не было, а как же его не хватало Любаше! Расцеловался отец с дочерью, а сам на Савелия поглядывает из-под густых бровей, улыбается в усы:

– Что, Савелий Матвеич, сватов от тебя ждать? Жениться что ль надумал на девке моей?

Поклонился Савелий, молвил:

– Жди, Михайла Акимыч, стану дочь твою сватать, тебя лишь ждал. Отдашь ли? Согласная она.

Поглядел Михайла на дочь свою, а глазоньки у неё так и светятся, синий огонь полыхает.

– А чего бы не отдать, коль любить её будешь да беречь? Хороша у меня девка, давно пора уж было отдать её за доброго человека, а всё она словно тебя ждала. Да так оно, наверное, и было. Про кого с нею не заговорю, так все глазоньки отводит, молвит, тот не люб, этот не люб, стало быть, вот о ком грезила, – заметил Михайла, увидев, как залились румянцем дочкины щёки.

На том и порешили.

А как вечером за стол все сели, принялся отец Данилу о делах расспрашивать, что да как, а потом и на свадьбу грядущую перешёл разговор. Хоть и знали Михайла с Федотьей, что уж девку поры выдавать, да всегда то как снег на голову. Правда, как ни боялась Федотья, приданое было у Любаши приличное: не зря она долгими вечерами шила-вышивала, таких рушников да скатёрок цветастых ни у кого не было, рубашки все сплошь тонкого полотна, любо-дорого взглянуть, перед сватами стыдно не будет. Приедут они на рукоделье Любашино смотреть, рукаста ли девка, балакать с нею станут, умна ли. Поднесёт им Любаша в лучшем своём наряде мёд, так те пить должны: коль пригубят да вернут полной чашу, так не бывать свадьбе, а коль до дна осушат, стало быть, сговорили невесту.

А перед самой свадьбой ведут невесту родичи жениха с женской стороны в баню, да не мыть, а глядеть на неё: коль прячет она под одёжей увечье какое, раны незаживающие, хвори кожные аль костные, так могут затребовать больше приданого, а то и вовсе свадьбу расстроят: кому нужна жена увечная, что дитя не выносит? На каждую царапинку те бабы глядеть станут, всякую ранку пальцем попробуют. Оттого девки, коль поранятся, всегда пришёптывают тихонечко, будто заговор читают исцеляющий: «Заживёт то до свадьбы. Заживёт!» Ещё бы, кому ж охота немощной прослыть? Коль дадут отворот поворот сватьи перед самой свадьбой, так никто тебя и не возьмёт, кроме пропойцы какого.

– Младшенькую-то выдадим, а со старшим быть как? Славно было б, коль сразу и Данилкину свадьбу справить. Есть у тебя на примете кто?

Покачал Данила головой, нахмурился. И без того весь день был сам не свой, даже вести радостные о Любашином грядущем счастье душеньку его не умастили. А теперь ещё и отец будет раны бередить.

– Жаль, нет у Премыслова дочерей, два сына лишь: Савелий да Гришка. Вот бы знатно породнились. Спрошу, может, двоюродные есть какие или крёстные, глядишь, и слюбится. А может, Стешку возьмёшь, Любкину товарку? Она как ни придёт, всё глазами стреляет, вертится вкруг тебя.

– Не возьму, – отрезал Данила, – глупая она девка, суетливая. Кому нужна несмышлёная жена?

– И то правда, – согласился Михайла, затылок почесал. – А может, Агашку? Тятька её как раз спрашивал у меня, есть ли у тебя кто. Сохнет девка, говорит, ни на кого и смотреть не хочет, а как Данила проскачет по улице, так подолом очи вытирает.

– Не люба она мне, – молвил Данила, головой покачал. – Жену свою любить надобно, а не на той жениться, что подвернулась. Оно-то, может, ещё и слюбится, да только то ещё бабка на двое сказала. Пусть ищет Агашка себе другого, видная она девка, найдёт еще кого.

– Ну как знаешь, – вздохнул Михайла, ложку отложил, бороду рушником вытер, а сам глядит недовольно. Уж сам сватов намерился отсылать, а сын говорит, не к кому! Он уж настроился, что и сына выдать надо. Где это видано: младшую дочь уж пристроили, а старший бобылём ходит!

– Думай, Данилка, вольная жизнь хороша, да пора и честь знать. Жду, чтоб жену в дом привёл, и матери на старость лет подмога, и мне отрада. Хоть тут бери, хоть в Антоновке, а бобылем всю жизнь просидеть нельзя. Не по Божьему то закону, не по людскому.

Поддакнула румяная, довольная Федотья:

– Дело отец говорит, женись, Данилка, пора уж. Я уж думала, приведёшь невесту в дом, иначе чего по ночам тогда шатаешься где-то? Что ни ночь, так нет тебя в избе, как восходит луна, так шмыг за порог и нет тебя до рассвета. Всё надеялась, девку какую охаживаешь, а оно вон как. Неужто и взаправду к Лукерье шастал, как соседки говаривали? Я-то всё им не верила, говорила, не станет сын мой до бесовки ходить…

Пристально тут отец посмотрел, неодобрительно: знамо дело, кому с того добро будет, коль сын единственный первую ведьму на селе охаживал? На него ох сколько надежд отец возлагал, думал уж на покой уйти, а куда там, коль сын такой нерадивый да ввериться ему нельзя? Даже жену найти не может, стыдобища какая.

Тошно стало Даниле от таких разговоров. Та, что царила в его мыслях, давно уж похитила его сердце, унесла его на дно речное с собой, не вернёт обратно. И рвётся душа к ней, всё думает Данила, размышляет, как ей там. Вспоминает ли она о нём? Грустит ли? Наверное, нет. Поёт с сестрицами песни, купается в лучах месяца, качается на ветвях ивы. Нет дела русалке до смертного, короток его век, да долга память.

Глава 8

Русалочья память

И не спалось в ту ночь Даниле. Какой может быть сон, когда ни о чём, кроме Дарьюшки, и думать нельзя в последнюю Русальную ночь? Всё перед глазами стоят её тонкие, белые руки с прозрачными перстами, очи бездонные, опушённые мокрыми ресницами, голосок её в ушах звенит. Утром закроются ей пути из реки, только на бережок выйти можно, и то ненадолго Водяной русалок отпускает. Пустят Дарьюшку погулять лишь на Ивана Купала, а потом весь год ждать ей воли. Да и то, какая там воля: бегай по лесу, цветы срывай, песни пой, до деревни дойти можно, да и то, лишь чтоб люд попугать. Какие родичи в здравом уме возьмут и отопрут русалке двери? И окружать её до конца дней будут сплошь русалочьи прозрачные лица, звучать в ушах всё заунывные песни. Тосклива русалочья жизнь.

Не выдержал Данила, вышел во двор, уставился на красный месяц, что уж разбух, будто от крови. Розовило лунное свечение проплывающие мимо облака, разлило над лесом багряную тревожную пелену. Не слышно было собак, передохли почти все в ту ночь, когда сожгли Лукерьину избу, не видно птиц в ночном небе, не летают они над осквернёнными местами.

– Куда ты, Данилушка? – раздалось с крыльца, вышла на него Любаша, укуталась старой шалью. Вроде девчонка девчонкой, а гляди-ка, невеста уже. Помнил Данила её крохой ещё: сидела в малиннике за избой на бруске, рубашонку всю соком алым измазала, вихры пшеничные растрепались, а всё смеётся, смеётся… Давно не слышал Данила сестриного смеха, всё больше плач, уж думал, разучилась Любаша смеяться. Теперь всё по-другому будет, есть у неё Савелий.

– Не спится мне. Пойду пройдусь.

Бросилась Любаша брату на шею, прошептала:

– Не ходи, Данилушка, Русальная седмица ещё не закончилась, боязно мне за тебя. Чует сердце моё, случится что-то нехорошее. Пусть и радуется сегодня душа моя, да лежит на ней тяжкий камень, нет ей покоя.

Тяжело вздохнул Данила, кольнуло мятущееся сердце, замаялась душенька. Сестрице бы нынче сладкие сны видеть о суженом своём, почивать на перине, яко царевна в терему, а она на крылечке дрожит от ночной стыни, за брата тревожится.

– Иди-ка обратно в дом, спать ложись. Ты теперь невеста, пригожей должна быть, румяной, как яблочко. Ступай спать.

– Не пущу я тебя! – громким шёпотом закричала Любаша, повисла на нём, того и гляди, удушит.

Обнял её Данила, поцеловал в лоб.

– И сам я скоро женихом стану, нечего обо мне беспокоиться. Ступай, сказал тебе.

Так и стоял Данила посреди двора, смотрел, как в свете красного тучного месяца поднималась Любаша по ступенькам в избу. Нежная у него сестра, чуткая, всё она видит и ведает. Сможет ли Савелий уберечь её от напастей, горестей, не обидит ли? Знал Данила, что за ним Любаша как за стеной каменной, а она сама и того лучше знала. Нечего за них бояться, нечего беспокоиться.

Оглянулась сестра на пороге, махнула рукой, блеснули слёзки. Закрыла дверь за собой, только тогда смог Данила выдохнуть, шумно, обречённо.

В ту ночь Данила не спешил, шёл к излучине медленно, будто наслаждался каждым шагом. Лес обнял его, защитил от тревожных лунных лучей, подарил ароматную прохладу летней ночи. Вторя каждому его шагу, пел лес гулкую древнюю песнь, в которой то и дело слышался то детский смех, то девичий плач. Или то лишь поблазнилось Даниле? Ласкали ветки русые кудри, сыпали цветочные лепестки на чело. Прохладные папоротниковые стебли сами лезли под ладони, ласкались, будто кошки. Рад был Даниле лес, принимал за своего. И дух здесь какой царит ароматный, свежий, как глоток родниковой воды после деревенского смрада и гари.

Пела впереди и излучина, перешёптывались водные токи, сказывали какую-то страшную тайну, да попробуй пойми их язык. Может, предостерегали от чего, а может, и звали к себе, кто знает?

Вот и послышались русалочьи голоса и песни, не прятались речные девы от Данилы, помнили, что он привёл их сестру. Встретили его как брата родного, заплясали вокруг, закружились, венком из цветов луговых кудри покрыли. Улыбнулся Данила, принял венок – ладно сплетён, благоухает.

А вот и та, к которой он шёл через тёмный, поющий лес, стоит у векового дуба, смотрит ласково. Отступили русалки в чащу, закружились, засмеялись где-то далеко-далеко, будто на краю света. Последнюю ночь осталось петь да плясать, цветы срывать да венки плести. Не плакать же в эту ночь, не голосить, только петь!

А Дарья не пела, не плясала, стояла у корней древнего дерева, что, наверное, застало обряды кровавые на капищах языческих, помнило богинь прекрасных, богов суровых. Что с ними сталось? Что всегда становится с теми, кто утрачивает былое величие? Ждала Дарья друга своего милого, знала, что придёт попрощаться, ибо сама того же хотела всем своим сердцем. Пусть и не билось оно, молчало в груди ледяной, но всё ещё было живым, могло любить. И причитало оно весь вечер: «Хоть бы пришёл, хоть бы глазком одним увидеть его», ныло, не давало покоя. И вот он здесь, оттого теперь все грядущие тоскливые ночи будут скрашены воспоминаниями об этой.

Будет впереди долгая зима под ледяным покрывалом, тревожный, глубокий сон без сновидений в полной темноте на замёрзшем дне, куда не проникают скудные солнечные лучи. А как проснутся русалки, очнутся от стылого зимнего сна, так станут весь год видеть лишь ночь да раздутое, жабье рыло Водяного, перепончатые его лапы, склизкий чешуйчатый хвост. Станут играть с рыбами да змеями водяными, срывать кубышки да кувшинки, скупые на разноцветье. Потому-то так и радовались они колокольчикам да горечавкам, ласкали берёзовые ветки, еловые лапы, пели песни Луне и Солнцу. Будет весь год над головами их среди ночи светить одно русалочье солнце – луна полная или месяц серебристый, что даёт мало света, ледяного, холодного, да и тот стылую русалочью кровь греет. Могут они лишь по ночам покидать речные токи, качаться на ветвях ив, петь песни заунывные, такие же холодные, как речное тинное дно, которое никогда не достигнет тепло.

Коль и встретится ночью какой путник, так надобно его на дно речное утянуть, утопить да за корягу одёжей зацепить. Коль сам всплывёт, так повезло ему, коль нет – станет утопцем, будет тело его реке принадлежать. Утопцы не злые, они сами по себе людям скверны не делают, лишь волю Водяного исполняют. И обокрасть могут, и в воду утянуть, утопца тоже бойся!

Путников и русалки утягивают, только до того ещё и защекотать могут до смерти. А коль не утянешь путника, так дядька Водяной изведёт, погубит, с тиной да илом смешает. Нечисть должна быть злой, вредить людям, губить, а не только венки плести да с рыбками играть.

А дети, что утонули, становятся потерчатками. Редко такое бывает, да вот принесла одна русалка намедни к своим сёстрам дитё, в лесу нашла. Водяной быстро справился, знал, что с мальцами такими делать: утонул мальчонка, даже испугаться не успел. Начертал речной хозяин ему рачьей клешнёй на спине таинственный знак, ожил малец, обернулся в потерчатко. Стал для русалок малым братиком, бегает в последнюю отведённую в этом году вольную ночь по пролеску. Всё с ним веселее, камушками кидается в уток да селезней, что в камышах плавают. Никогда не вырастет потерчатко, останется навеки дитём.

– Мечтала я, чтоб пришёл ты. Хоть глазком поглядеть на тебя в последний раз, голос твой бархатный услышать. Будет мне то в радость на дне речном, вспоминать облик твой, очи твои. Коль не увидимся никогда, таким я тебя запомню.

Провела русалка прохладной рукой по Данилиному челу, закрыл он глаза, голосок её серебристый слушает, наслушаться не может. Не чувствует он холода, что от пальцев влажных её исходит, жар лишь от тех прикосновений пробирает его до самого нутра.

– Забери меня к себе, Дарьюшка. На речное дно. Не мила мне жизнь, уйти я хочу.

Застыла русалка, взглянула на Данилу пристально:

– Не проси о том, не смогу тебя погубить я, на смерть жуткую обречь.

– А я не смогу без тебя прожить. Смерть из рук твоих сладка мне будет. Думал я, что смогу приходить к тебе на реку, видеться с тобой, слушать песни твои. Да только не жизнь то, боль одна. Всё одно, умру я от тоски иль ты меня погубишь. Не со зла, да только такова твоя суть: выпивают все навьи дети силы из живых, вот и ты меня до дна выпьешь. Не заставляй меня страдать, – прошептал он. Протянул Данила руку Дарьюшке, и не смогла она его пальцев не коснуться.

– Не губила я ещё путников, не убивала ещё прохожих. А тебя так и вовсе не смогу погубить. Самое дорогое во всём мире, самое милое – да как можно так?

– А если я сам на себя руки наложу, так станет смерть для меня вечной горечью, вечной мукой. Смилостивься, проведи меня через порог, как провёл тебя я. Смерть из твоих рук сладка мне будет.

Твёрдо смотрел Данила на русалку, тотчас поверила она, что решился он на смерть, нет ему больше жизни. Уж наложила смерть на чело его печать, изменилось оно. Не заметишь с первого взгляда, да только жуть берёт, коль с очами Данилиными взглядом пересечёшься. Уж неживой тот взгляд, ледяной, ночь поселилась в нём, затемнила прежнюю синь.

Скатилась по русалочьей щеке одинокая слезинка, но смахнула её Дарья, крепко схватила Данилину ладонь. И повела его к излучине, что перебирала быстрые струи воды, подсвеченные красноватыми лунными отблесками, звала к себе, манила.

Когда тёплая вода коснулась Данилиных ног, он лишь пошёл быстрее, плескались вокруг волны, пели о чём-то своём. Шептала за спиной осотница тихо-тихо, острые её листья тянулись ввысь, хотели пронзить синее звёздное небо. Когда вода достигла Дарьиных плеч, она повернулась к Даниле и притянула его к себе, прильнула прохладными, нежными губами к его разгорячённым, жарким. Пара шагов вглубь, и их накрыла тёмная, бесшумная волна, увлекла на дно, унесла далеко от берега, туда, где подводное течение было слабым, сонным.

Данила не смел открыть глаза. Когда его закрутил, завертел речной поток, он лишь сильнее прижался к Дарьиным губам, обнял податливое, хрупкое её тело. Полная темнота не пугала, а лишь успокаивала. Запекло в горле, будто жар тысячи углей разлился от головы до груди, ударила, словно плетью, едкая волна боли, подавила крик стоячая речная вода. Разлилась смерть по каждой жиле, сковала прежде сильное, могучее тело, воцарилась на троне, изгнав жизнь и заняв её место.

Провела Дарья по любимому лицу бледной рукой, прижала ладонь к Данилиной груди – не бьётся уж боле сердце, не трепещется в клетке. В последний раз поцеловала она его бледные уста, уложила тело на тинную перину – сладок будет Данилин сон в речной бездне. Не будет больше в его жизни горькой, отравляющей кровь и душу любви, что стала невозможна из-за тёмного, смертельного греха, совершённого однажды, бессонных ночей, когда хочется выть и бежать из дома, куда глаза глядят, подальше бы только, пусть в лес, пусть в поле. Разлился под зеленоватой кожей утопца покой. Того ли хотел Данила? Стала ли смерть его счастьем?

Дарья вышла на берег, посмотрела на месяц, что парил высоко. Пусть и коротка летняя ночь, да долог ночной час. Отпустят теперь русалок на волю лишь на Ивана Купала, а там только знай в лесу уворачиваться успевай от загребущих лап бесов да Лешего, только зазеваешься – уволокут и до самого рассвета не отпустят. Слыхала Дарья, как шептались русалки об ужасах Купальской ночи, решила, что ни за что из реки носа не кажет. Русальные ночи – то время русалок, их пора, они становятся лесными хозяйками, а в Купальскую каждый мелкий бес себя господином считает.

Дарья шла к Покровке, вела её дорога крови, древнее, как сам мир, чутьё. Знала русалка, где её дом родной. Прошла мимо избы, где родилась, росла, училась варить кашу и доить коз, вышивала гладью и бисером, гадала на Крещенье, бросая за крепкий ещё забор сапожок или валенок. Знала она, что за стеной забылась сном несчастная её мать, что промолилась весь день о грешной дочериной душе, сама не зная, можно ли просить у Всевышнего для неё милости. Знала, что мокры её ресницы, что зажала она в руке распятье, ласково глядят на неё, спящую, образа из красного угла.

Но прошла Дарья мимо забора, что сколотил когда-то её отец, вдоль по улице, от лесной опушки к площади, где по праздникам устраивались ярмарки. Бегала она тут девчонкой босоногой от гусей, что, вытянув шеи, неслись за ней, угрожающе раскинув крылья. Мало времени прошло с тех пор, как покинула она деревню: не изменилась та, не вырастила новых изб, заборов и жителей. Каждая травинка помнила Дарью другой.

И ступала она медленно, не тревожа дорожной пыли, не задевая подолом рубашки истерзанной копытами и лаптями травы. Вели Дарью ненависть, смерть, страх, они знали, куда ей идти, отмеряли каждый шаг. Дорогой крови шла Дарья, да не родной, а чужой, нечистой.

Встав перед высокими воротами, Дарья коснулась их рукой, и бряцнул засов, пал на истоптанную землю. Шагнула Дарья вперёд, посмотрела пристально на окна с задвинутыми ставнями, застыла так, словно истукан на капище. Знала она, что выйдет тот, кого она ждёт, нет ей надобности колотить в двери, стучаться в окна. Кровь его разбудит, выведет из избы.

Против всякого обыкновения, в ту ночь отца Власа сморило. Частенько метался он по горнице да по двору до самого рассвета, жёг взглядом беленые стены или багряное небо. Редко удавалось ему прикрыть глаза и не увидеть светлый Любашин образ, в ночной тишине так явно и чисто звучал её голосок, будто вот она за окном стоит, ждёт, когда он выйдет к ней. В каждом веянии ветерка чудилось ему мягкое благоухание её кудрей, руки ощущали мягкость её кожи под пальцами. Оттого не мог спать отец Влас, выбирался из-под пышного бока попадьи, вставал с мягкой перины.

Не только сладострастие не давало попу спать. С недавних пор мучал его ещё и страх, тёмный, липкий, пробирался в нутро, раздирал когтями душу. Знал Влас не понаслышке, что заложные покойники возвращались к тем, кого ненавидели при жизни. Про то ему ещё дед сказывал, да не раз. Был как-то на селе случай, пришиб парень девку. Пошла она по ягоду, заблукала в чащобе, вышла к охотничьей сторожке лишь к ночи. А там как раз ночь коротал парень, что глаз на неё уж давненько положил. Вроде как снасильничать хотел, а она отбиваться стала, кричать, вопила на весь лес. Он её и придушил ненароком, сам того не желая. Знал, что расплата за то светит, крепкие у девицы той братья были, да и закопал её в лесу. Дескать, не видел, не слышал, куда ушла, не знаю.

Девки той хватились, да где ж её искать-то? Не то в лес ушла, не то в поле, а может, и вовсе потонула. Порыскали братья по оврагам, погоревали, да кто ж знал, что она в лесу лежит?

А на утро после ночи на Ивана Купала нашли того парня у дверей своей избы, вышел в темень непроглядную, никто из домашних и не услыхал того. Было тело его обескровленным, кожа вся искусана, будто собаки бешеные его подрали. А в руке у него была прядь волос огненно-рыжих зажата – девки той волосы! И повадилась она тогда к деревенским захаживать, брата своего чуть да гроба не довела: явилась ночью у дома родного, а брату что-то не спалось, тревожно было, решил в сарай сходить, вдруг лиса до курей добраться решила. А сестрица мёртвая на него и накинулась, только кусать сонного решила, а он топором, что в сарае был в притолоку воткнут, и замахнулся. Выбежала тогда мертвячка со двора, понеслась в сторону леса, там её настигли, когда она в вырытой яме спешно укрывалась мхом да ветвями. Упокоили её колом, сожгли тело многострадальное – не виновата же девка, коль убили её да не погребли по-христиански.

Вот и отец Влас боялся, что стала Дарья, дочь вдовы Акулины, нежитью. Нет, не убивал её отец Влас Дарью, упаси Бог. И вообще не знал, что с нею сталось, жива ли, мертва. От того ещё страшнее ему было. Коль живая явится на пороге, ох как плохо, теперича не станет она молчать о том, что приключилось, а коль мёртвая придёт, так добра и того меньше.

Была та девка красива, ох как хороша. Чуть что, вспыхивала румянцем алым, а глаза-то как горели, чисто пламя! Синие, цвета небушка, вроде кротость в них плещется, да попробуй к такой подступись: опалит тебя взглядом, так не уволочешь ног. Косоньки у неё медью отливали на солнышке, бровоньки как две лисицы, что бегут друг к другу по заснеженному полю. Пусть и берегла вдова дочь пуще зеницы ока, да вырастила её набожной, часто та к вечерней одна ходила, когда мать занемогала…

Сладко вспоминать о том, что было, да боязно о том, что стало. Выпустил Влас девку из объятий своих, думал, поплачет да успокоится, матери не скажет – тихая она, не станет жаловаться. А коль и пожалуется, некому за неё вступиться – отца нет, братьев с дядьями тоже. А она ушла в ночь да пропала. Утром кинулись: нет девки, будто и не бывало никогда. То ли в лес жить ушла, то ли руки наложила, кто её знает. Искала её мать, покровские по оврагам ходили, кликали Дарью – как провалилась сквозь землю девка. И молчал отец Влас о том, что знал, сказал лишь, что на вечерней была смиренна да молчалива, помолилась, ушла восвояси. Все и поверили, отчего бы священнику не верить?

Оттого и пошёл Влас в Русальную ночь в лес, чтоб найти её среди русалок, удостовериться, что мертва она. Коль стала речной девой, так легко будет от неё огородиться: знай себе, охраняй дом в Купальскую ночь да в седмицу Русальную, не придёт она в другие ночи, не пустит её Водяной. Двор да избу те легче лёгкого защитить: посыпать соли свячёной по углам, окурить ладаном, так замучается нечисть вокруг до первых петухов ходить, не перейдёт святой заслон. Облился он тогда святой водой, обмазал чело да руки свячёным миром, чётки на шею надел – был то верный способ от нечисти укрыться, невидимым для них стать. Пошёл он на звук девичьих голосов, вокруг всех русалок обошёл – ни одна на Дарью не похожа. Не оказалось там девки, стало быть, не русалка она. Неужто упырицей обернулась? Али жива-здорова, увезли её за тридевять земель, стала женой заморского князя?

А потом и думать о Дарье той забыл, мельком лишь, да всё только с тихим ужасом. Одна Любаша в мыслях царила, всё о ней лишь думал да мечтал по ночам отец Влас. А днём, как времечко свободное было, так тихонечко следил за ней, благо, все в полях да на сенокосе, кому какое дело, куда поп вдоль по улице пошёл? Любовался, как она за водой с коромыслом шла, коз да коров привязывала да на двор заводила, стирала. Что бы девка ни делала, всем засмотреться можно. Так и прознал, что ходила девка к ведьме. Не ведал, о чём балакали, не дурак он, через ведьмин забор лезть да под окнами подслушивать, поймёт это ведьма вмиг, то-то разговоров будет потом по деревне. Да только знал, что искушала Любашу Лукерья, с истинной дороги увести хотела. Так что сделал отец Влас доброе дело, когда девчонку к себе в подмогу взял, никуда уж от взора его не спрячешься. Считай, от ведьмы отвадил, чтоб не смогла она душу Любашину погубить колдовством своим.

Вот тогда-то он почувствовал над ней свою власть! Боялась девка его пуще чёрта, то было ему лишь на руку. Подчас ощущал Влас, как разгоралось в душе его пламя, темнело в глазах, пожирала его неведомая доселе страсть. И видел Влас в Любашиных очах боязнь той страсти, но даже через страх шла она к нему, стоило лишь позвать, влекло её сжигающее Власа пламя, как мотылька. Будто бы бесовское то было наваждение, сам ад жил в пламенном сердце отца Власа, сама геенна подпитывала Любашин ужас перед ним. И это было ему по нраву.

Так и царили в душе Власа страсть да страх, раздирали его на части. Коль о Любаше подумает, так огонь по жилам разливается, коль о мёртвой Дарье, так лёд январский. Да всё отодвигал он подальше мысли о пропавшей девице, зачем она ему, коль рядом живая есть, прекрасная! Раз до сих пор не явилась на пороге, стало быть, жива-здорова. Коль явится с речами обличающими, укорять да винить станет, на чистую воду выводить, тогда и подумать можно, как быть. Да только смутные сомнения терзали его нутро, рисовали страшные картины по ночам…

Открыл Влас глаза. Сердце билось так, будто хотело проломить грудь, вырваться на волю. Из каждого тёмного угла глядела тревога, витала в воздухе столь осязаемо, что можно было почувствовать её вкус, протяни руку – натолкнёшься на её сгусток. Тогда-то отец Влас всё понял.

Он старался отдалить тот момент, когда придётся выйти из дома и увидеть её. Не повиноваться он не мог: его тянула сама кровь, сама смерть. Окутала одеялом, сотканным из тревоги и страха, такого, что так и подталкивает бросить всё, выбежать на крыльцо и наконец увидеть того, кто стоит за стеной. Коль не увидишь, так остановится сердце от ужаса, разорвётся от самого ожидания того момента, когда воочию узришь то, что так долго представлял ночами. Буди домашних, не буди – никого не дозовёшься, никто тут не поможет. Молись-не молись, всё без толку.

Попадья дышала ровно, против обыкновения даже не похрапывала – точно колдовство то, ведунство. Ну да Влас руки опускать не собирался: надел на шею чётки, начертал кресты миром на лбу да на руках, водой освящённой чело и рукава смочил. Не подступится к нему русалка, не сможет одолеть. Станет Влас до утра молиться, а с первыми лучами она и сгинет. И можно будет забыть и про неё, и про соблазн, что несла её красота.

Вывели отца Власа ноги сами на крыльцо, и не вспомнил, как дошёл. Залит поповский двор красноватым светом: бесовской сегодня месяц, кровью налился, не к добру то. А в красном мареве стоит посреди двора та, кого Влас боялся увидеть и тогда в лесу, среди русалок, и сейчас. Изменила смерть Дарью, да не лишила красы. Только стала та краса нечистой, сатанинской. Не дарит она умиления и нежности, не хочется к такой красе прикоснуться и обладать ею. Прелесть то бесовская, чарование василисковое. Больше стали её глаза, зелены да светятся, будто у кошки, власы долги и прямы, будто нити намокшие, не медью уже отдают – зеленью да тинным цветом. Нет больше щёчек круглых, что расцветали алым, нежны её губы, да бледны, будто лепестки кувшинки. Мёртвая краса, врагом человеческим подаренная, водой речной омытая.

– Сгинь, нечистая, – только и смог прошептать Влас, но сорвался его голос, перешёл крик на шёпот. Застыл в горле комок, ни вздохнуть, ни слова молвить. Стоять лишь столбом придорожным да глазеть в очи бездонные, полные тьмы и зла.

– Сгину я, да только с тобой вместе, – молвила русалка, глухим был её тоненький и звонкий прежде голосок. Сделала дева шаг к нему, колыхнулись полы рясы мокрой рубахи, посыпались с волос влажных увядшие цветы. Пахнуло Власу в лицо тиной да сырым полотном, могилой речной повеяло – отступил он было на шаг, да так и встал соляным столбом. Не слушаются попа ноги, застыл на месте, будто вкопанный. Дёрнулась тень его чёрная, скривилась, будто дерево после бури сильной. А вот у девицы, что стояла рядом с ним, не было тени, не падала она на твёрдую, утоптанную землю двора. Нет у нежити тени, пусть и имеют они плоть – тень есть душа человеческая, а их души не принадлежат им, в руках князя мира сего они заключены.

Сейчас убежать бы, за дверью спрятаться, перед образами святыми на колени упасть и до зари поклоны бить, лоб в рану кровавую расшибить, только бы не видеть лица этого бледного, красным лунным светом залитого. Но приросли ноги к собственной же тени, окаменели ступни, не оторвать.

– Не убивал я тебя, ты же знаешь, – попытался закричать священник, но из горла вырвался сип, сам едва понял, что произнёс. – Не я твой убийца, сама руки на себя наложила. Я тебя в реку не толкал, не топил, в том сама ты виновата. От меня живой ушла.

– Тело, может, и ушло ещё живым, а душу тогда ты мою убил. От боли она тогда померла, уже неживое тело ты тогда из рук выпустил. Пусть и ушло оно само, да уже тогда нежитью я стала. А что потом сталось, так в том я сама виновата, мой то грех. За него сейчас расплачиваюсь, сам видишь. Но твой грех страшнее, кровавее, – молвила русалка, и стыла от голоса её кровь, поднимались волосы на затылке. Тянет от неё сыростью и холодом, как от могилы разверстой, да туда-то и заведёт речная бесовка отца Власа, не выпустит уже.

– Нет на мне греха, это ты грех воплощённый, дьяволова блудница. Завлекла меня в сети свои взором чистым, речами кроткими, обликом ангельским. А у самой душа гнилая да порочная, коль ты руки на себя наложила! Не может человек с божьей искрой в душе грех такой совершить! Значит, была в тебе червоточина, была слабина, коль враг человеческий смог тебя на это толкнуть. А потому не вини меня! Коль отступилась ты от Бога ещё при жизни, так нет в том моей вины!

Подалась русалка вперёд, дёрнулся было отец Влас ноги поскорей унести, подобру да поздорову, но стылость разлилась по телу, окаменело оно. И с места не двинуться, не то, чтоб сбежать.

– Не тебе о Нём говорить, не его ты слуга. Ты слуга того, к кому я сейчас в руки попала, у него душа моя. Только я его рабой после смерти стала, а ты ещё при жизни сам ему себя вручил. Променял место у престола Его на девичьи слёзы, на огонь сладострастия. А потому Он не спасёт тебя, сколько ни зови его, сколько ни молись. Проведу я тебя к тому, кто уж давно ждёт тебя. Наблюдает он за тобой, каждый шаг твой, каждую мысль твою он знает, читает в сердце твоём, как в книге открытой. И радость ему великую дела твои приносят.

Зло звучал Дарьин голос, пылали зелёные очи в ночной мгле. Двинулась она к Власу, протянула к нему руки. Зашептал он горячо, резали горло слова, будто каждое из них было лезвием обоюдоострым:

– Не пройдёшь ты, отродье бесовское, не тронешь раба божьего. Сам Господь мне стеной, защитит меня от напастей врага, не оставит на погибель. Свят, свят, свят…

Схватился Влас за чётки, что на шее у него висели, поднял повыше крест. Зашептал было молитву, да вылетели все слова из головы, будто воробьи, застряли в зубах. Знай повторяет Влас: «Спаси и помилуй», «Свят-свят…», да кому только молится сам не ведает. Вот всё тише и тише льются слова, уж сил нет у отца Власа, чтоб молвить их, леденеют губы, стынет сердце.

Подошла Дарья близко-близко, протянула руку, схватила Власовы чётки. Тут-то и окаменел от страха священник – не боится нечисть креста животворящего, коснулась вещи, в церкви освящённой. Испарилась вся надежда, заменила её пустота, гулкая, бескрайняя.

– Неужто… Неужто креста не испугалась?..

Дарья хищно улыбнулась, потянула Власа за чётки вниз. Подогнулись Власовы ноги, пал священник на холодную землю двора, будто куль с мукой.

– Неужто… Покинул меня Бог?

– Не покидал тебя Бог, – молвила Дарья, покачала головой. Попали на лицо отца Власа брызги речной воды, а поблазнилось ему, будто было то масло кипящее, железо раскалённое. – Сам ты Бога покинул. А коль от одного господина ушёл, так к другому придёшь. Грош цена твоей вере, нет её. Коль ты сам не веришь, не станут ни крест, ни вода святая тебе защитой. Хоть все молитвы перечитай, а толку от слов тех не будет.

Взвыл тут отец Влас, разлился под кожей животный страх. Такой же испытывают звери, почуяв лесной пожар – дикий, первобытный ужас, совершенная безысходность. Пробовал он было уползти, впивался перстами в твёрдую, истоптанную копытами скотины да каблуками землю, да предало его непослушное тело. Пал он на спину, задышал тяжело, взглянул в последний раз в тёмное ночное небо так, будто в жизни ничего краше не видывал. И ощутил, как тяжело вдыхать ему ледяной ночной воздух, обжигает он нутро, будто и не лето сейчас, а ночь Крещенская. И пахнет не разнотравьем он, не сеном да навозом, а водой болотной гнилой, землей с погоста, жирной, разрытой.

Встала перед ним Дарья на колени, коснулась чела его лёгкой рукой, что в красноватом сиянии месяца выглядела почти живой, и забулькало что-то в горле у отца Власа, встало поперёк горла. Скривилось его испуганное лицо, схватился Влас за шею, задыхаться начал. Потекла из его горла вода да с тиной вперемешку, застревала она в курчавой бороде, лезли из горла водоросли длинные, будто змеи. Захлёбывался отец Влас бескрайним потоком, задыхался, а вода всё текла, текла…

До самых пор, пока тело не дёрнулось в последней судороге, стояла над ним Дарья, смотрела каменным взглядом. Не было в ней ни капли жалости к тому, кто лишил её жизни, кто подтолкнул к смертному греху. Знала лишь, что теперь точно закрыта для неё дорога к прощению: коль русалка решит за смерть свою отомстить, так вечно жить ей на речном дне, никогда не будет ей даровано покоя. Не отмолят её душу потомки, запрещено то будет для них. Если бы отбыла она свой русалий срок смиренно, пела бы песни, пусть и творя зло по наущению Водяного, то смогла бы она заслужить отдохновение. Пусть нескоро, пусть призрачная та возможность, но она была. А теперь никогда ей не бывать.

Скоро уж и рассвет. Петухи запоют, проснутся кони на привязях, затрясут гривами, заржут зычно. А пока тишина царит над Покровкой, предутренняя, хрупкая.

Из низин поднимался густой, как молоко, туман. Был он не белым, как молоко, а седым, как голова древней старухи. Выплеснулся, словно из разбитого кувшина, залил крыши изб, укрыл дворы с сараями. Дарья шла сквозь туман к лесу, пока ночь светлела, ожидала прихода солнца.

Дарья знала, что испарится с первыми же рассветными лучами, сольётся с сединой тумана, поднимется над полями и лугами высоко-высоко. Как, должно быть, прекрасен лес, хороша излучина с такой высоты! Увидит ли она эту красоту, запомнит ли? Или же растворится в этой высоте, потеряется в потоках ветра, разнесётся по всему свету? А может, наоборот: упадёт она росой на холодную после ночи землю, устремится душа её вниз, омывая извилистые корни деревьев и косточки покойников на погосте, через подземные ледяные ручьи в бескрайнюю огненную геенну, вечную обитель грешников. Знать бы, какова смерть на самом деле, тогда никто бы её не боялся. Чего бояться-то?

Лес уже проснулся, но был непривычно безмолвен. По ночам он говорлив, подвижен, каждая его часть куда-то стремится. Утром лес выжидает, он ещё не знает, какой день ему предстоит встретить: солнечный ли, дождливый ли, ветреный или тихий? Молчаливы и птицы, и звери. Пусты тропки, нет движения в зарослях папоротника: ушли русалки в реку, как упадёт первый солнечный луч на землю, закроется им дорога в лес. А те русалки, что остались на берегу, что не вернулись в реку до восхода, погибают. Слышала Дарья, что подчас те, кому жизнь на речном дне опостылела, так эту самую жизнь и заканчивали: после радостей Русальной недели тошно было даже думать о мутной воде, пучеглазых раках и рыбах, безобразном Водяном. Уж лучше раствориться в прохладном утреннем воздухе, а там будь, что будет.

Раз ушёл Данила, Дарья уйдёт за ним. Отрезала она все пути к прощению, не будет ей милости того, кто дал ей наказание речной водой. Наверняка он верил, что одумается Дарья, примет его милость, покажет себя незлобивой, смиренной. Не станет мстить тому, кто подтолкнул её к страшному, смертному греху, не пойдёт она дольше по нечистой дороге. Милостив тот даритель, добр к людям, до последнего верит, что есть в них крупица света, да только в Дарье её больше нет. Умер Данила, от её же рук погиб, захлебнулся стылой речной водой. И для отца Власа она приготовила тот же конец. Один забрал её настоящую жизнь, другой лишил её и русалочьей. Какая теперь ей без Данилы жизнь? Мука одна, бесконечная и безысходная.

Дарья шла медленно, чтобы не было соблазна сбиться на бег, устремиться к спасительным водам. Почему-то вспомнилось ей, как перед прошлой смертью наоборот всё было: боялась она, что передумает, кинулась в речные токи сломя голову, ни мига раздумий себе не позволила. Что бы случилось, коль передумала она тогда, помедлила бы, поплакала на бережку и домой пошла, к матери? Была бы она сейчас счастлива?

Была тогда излучина для неё гибелью, а теперь может стать спасением. Думала Дарья, что все воспоминания стёрла вода, ан нет, оставила память о смерти. Не для того ли, чтоб умирать во второй раз было совсем нестрашно?

Вот уж и излучина недалеко, перебирает водные прядки, будто косу плетёт любимой дочери. Скоро упадёт первый луч на водную гладь, пронзив остриём туманный плат, согреет мелководье, заиграет оно на солнышке зеленью. Не увидит уже того чуда Дарья, растворится вместе с туманом, согретым восходом. И пусть.

Поддавшись зову излучины, русалка вышла на берег. Пусть шёпот воды станет последним, что услышит она в своей русалочьей жизни, пусть колыбельную, под которую убаюкает её смерть, споёт ей быстрая вода. Сладко будет умирать под её плёс.

Над водой туман был ещё гуще, чем в деревне, местами он уже пал на траву, растёкся слезами по осотнице и мураве. В нём, ледяном и густом, отливающим перламутром, едва можно было увидеть сидящего на берегу парня. Его влажные кудри отливали зеленью, были полны тины и песка, водоросли запутались в густых прядках. Мокрая льняная рубаха лежала рядом, возле корней ивы, сам он сидел, обнажив спину, позволив туманному одеялу покрыть его плечи. Даже туман не мог скрыть странный знак, чем-то похожий на папоротниковый лист, вырезанный на бледной коже будто бы ножом.

Дарья бросилась вперёд, едва не упав, запутавшись ступнями в кудрявой мураве, понеслась со всех ног. Парень обернулся на звук шагов, встал и протянул к ней руки.

Смерть почти не изменила Данилу, только в глазах горечавка уступила место яркой зелени, лицо из румяного стало бледным, в провалах щёк залегли тени. Но он был всё тем же, смерть не смогла изменить самого главного.

Взявшись за руки, они вошли в воду, быстрые потоки обняли их и увлекли подальше от мелководья, в тёмную, стылую глубину.

Ввечеру гулял молодняк в Покровке да в Антоновке, праздник справляли – проводы русалки. Выбрали самую девку милую да пригожую, Любашу выбрали. Нарядили её в рубашку расшитую, в косоньки ленты вплели да цветы, венок из колокольчиков да мальв надели на головушку, стала та ещё краше. Плясали вокруг русалки той, бегали, кричали, чтоб догоняла она: кого поймает русалка да пощекочет, будет тот счастлив весь год. А коль ещё и поцелует, так вообще счастье великое случится, да только глядел на забавы такие Савелий, хмуря брови, чуть что покрикивал. Ни одного поцелуя не украли сельские молодцы в тот вечер у русалки, никого лаской своей она не одарила: оберегал Савелий невесту пуще зеницы ока. Потом вырвалась русалка-Любаша, побежала, во ржах схоронилась. Поискали её для вида молодцы да девы пригожие, а потом в пляс пустились. Проводили русалку, убежала она к своим, везде вольно ходить можно.

Да только никто не видел, как села Любаша средь зеленеющих хлебов, спрятала личико в ладонях, заплакала горько.

Как и уговорено было, вернулась она задками в Покровку, уж с улыбкой, в сарафан привычный обряженная, что был уже с утра на меже схоронен. Любашей вернулась в село, собой, не русалкой. Никто слёз её не увидел, даже Савелий.

Эпилог

Полная, круглая, будто блин, луна висела над самым лесом, мягко подсвечивая кроны деревьев, округлые дубов и острые, будто пики, елей. Ночь была тёплой, но после летнего палящего зноя воздух казался почти прохладным, свежим. Сладко спалось в такую ночь, приходили только самые спокойные сны.

Аккуратно поднявшись с постели, чтоб, не приведи господь, не разбудить мужа (Савелий обычно спал чутко, тревожно, но сегодня подлила ему в квас Любаша настойку маун-травы, чтобы выспался), молодица подошла к люльке, где спал маленький сынок, посмотрела на сосредоточенное нежное личико. Казалось, вся людская премудрость ведома младенчику, так хмуро сведены его бровки, будто не сынок он, а старичок какой. Сказывают, что на Савелия похож сынок, да только кажется Любаше, что вылитый брат он, чисто Данилушка. Даже назвать хотела его именем, да отговорили её, сказали, мол, негоже то, вдруг судьбу дядьки повторит.

Особенно мать Любашина, Федотья, того не хотела. Видно, не желала, чтоб что-то о пропавшем сыне ей напоминало, о позоре её. Глянь-ка, у такой верующей бабы, что ещё и со священником дружбу водила, сын пропал. Да ещё и не в простую ночь, в Русальную. Сама-то горазда на чужих детей поклёпы наводить, глупости своим языком бескостным нести. А как самой дело коснулось, так зыркает злобно, едва разговор какой про Данилу своего заслышит. А Данила, поди, сгинул где в лесу, волки подрали или нечистью какой стал. У пропавших в Русальную ночь одна дорога.

Провела Любаша нежною рукой по челу Захарки, улыбнулся малыш во сне. Никогда не плакал, всё больше смеялся да радовался – славный первенец у четы Премысловых родился, ждёт его жизнь долгая и счастливая, знала то Любаша.

Накинув платок и прихватив корзинку и нож, вышла Любаша в ночь. Пёс Голубчик поднял свою умную, серую голову, но не издал ни звука – знал, свои идут. Да и хозяйка часто по ночам уходит куда-то, чего поднимать тревогу? Нравилась Голубчику новая хозяйка, ласково с ним обходилась, трепала легонько по холке каждый раз, как мимо проходила, косточки сахарные приносила.

Вышла Любаша за околицу. Пришла пора ирный корень собирать да чистуху, так лучше то ночью сделать, пока Захарка спит крепко, да зноя нет пламенного. Часто за травами Любаша ходила в ночь, нравилось ей то, никого уж не боялась молодуха. На селе её уважают, только по имени-отчеству обращаются: была Любаша, стала Любовь Михална. Всегда учтиво разговаривают что старые, что малые, и не в том дело, что теперь она купеческой семьи. Всегда со всеми ласкова Любаша, поможет то словом, то делом, то хлеба краюхой. Тянется люд к ней, будто к родной, странно то ей по первой было. А как стала травки собирать, так стали люд за подмогой приходить, лица всё благодарностью светятся.

Тяжким был год, многое случилось. Видно, после смерти ведьмы Лукерьи открылись адские ставни, поспешила нечисть дела свои тёмные творить. Брат Любашин ушёл да не вернулся, искали его долго, пока уж всякую надежду не потеряли. Савелий всех мужиков деревенских снарядил, чтоб лес да поле прочесали, дно реки баграми истязали. Но ни единого следа Данилиного не нашли, хоть бы знать, куда делся, что с ним сталось. А как собак пустили по тропам, так сели они посреди леса и завыли жалобно, носы вверх задравши. Поняли тогда все, что беда с Данилой случилась, нужно теперь Любаше себя от мертвяка беречь да дитятю малого. Но не боялась Любаша мёртвого брата, знала, что даже коль придёт, и мёртвый ей не навредит. А потому часто мелькала у неё мыслишка: «А вдруг бы пришёл Данилушка… А вот бы повидаться…»

А отца Власа нашли на дворе его, матушка Варвара и нашла. То-то попадья кричала да металась по двору, бросилась закрывать платом лицо его, да видели дворовые, что с ним сталось: задушили попа водоросли, тина речная, вода студёная утопила его. Бросились наймиты креститься, кто-то даже уйти захотел из дома осквернённого. Порешили вроде, что забил кто-то отца Власа ночью, когда он то ли помолиться вышел на двор, то ли услышал что неладное и выбежал в темень. Зачем душегубы залили тело священника речной водой, да ещё с илом и тиной, зачем аж с реки принесли её, так и осталось тайной. Да только не нашли на теле его ни синяков, ни ран, шея его не посинела, как после удушья: посему стало, что захлебнулся отец Влас. Попадья не позволила тело его колом проткнуть, хоронить наказала на гробовище, пусть и просили её сельские, умоляли похоронить мёртвого попа на перекрёстке дорог: плохой смертью он умер, таинственной, не будет доброго с того, что ляжет он в освящённую землю. Да только раскричалась она, что благостным отец Влас был, то не гончара сын проклятый, не пропойца какой, что с чертями знался. Скрепя сердце закопали Власа на погосте да забыли. И никто не видывал, чтоб поднялся он из могилы заложным покойником, чтоб пугал покровских. Хоть и боялись того первое время, мужики с вилами да лопатами ни одну седмицу могилу его ночами караулили. Да ни к кому поп не явился, ничью кровь не попил. А всё Любаше спасибо.

Была она ещё в бремени, как вышла однажды ночью на двор, показалось ей, что кобылица разродиться собирается, уж больно беспокойно ржали впотьмах кони. Голубчик взвыл тревожно, пронзительно, да всё зубы на ворота скалил, будто ворог со стороны улицы бродил аль дух злой. Перекрестилась тогда Любаша, ворота открыла, а за ними – отец Влас в саване грязном, изорванном. Лицо у него уж попортилось, волосы в колтун сбились, серы от земли да пыли. Глаза теперь были не черны, бельмами покойницкими затянуты, да полыхало в них пламя, светились они во тьме, будто гнилушки болотные. Застыл он у самых ворот да просипел тихо:

– Впусти меня, Любаша, проведи к себе. Не даёт мне покоя страсть великая, сжигает она тело моё гнилое, душу мою заблудшую. Из могилы меня подняла, к тебе привела, смерть победила. Быть нам с тобой вовек вместе.

Спешно закрыла Любаша ворота, осела у забора от страха, так и сидела до первых петухов, слушая в ужасе, как по ту сторону забора мечется мёртвый отец Влас, то сладко умоляет впустить к себе, приласкать, то грозит расправой кровавой ей. Как только дитя не скинула со страху, и сама не знает.

Поутру бросилась Любаша на погост, помолилась у креста могильного. Да соли свячёной на могилу ту набросала, много-много, аж стала земля белой. Не поднимется уж отец Влас из могилы той, пока хранит та соль благословение Божие, не придёт на порог к Любаше любви своей страшной просить. Не смогла она заставить себя могилу его разрыть, в тело гнилое кол осиновый вбить. Да и откуда сил столько у бабы в бремени? А Савелию побоялась сказать, да и пойдут сплетни по Покровке, думки думать станут сельские, с чего бы это мёртвый отец Влас к Любаше явился?

А в Покровку приехал новый батюшка, благостный, молоденький. Матушка у него добрая, всем поможет, всех выслушает, деток у них много. Сдружилась с нею Любаша, с радостью их привечает.

И бабушка Матрёна преставилась. Как узнала о пропаже Данилы, так разболелась душа у неё, слегла она да скончалась тихо. А когда помирала, всё мать не пускала Любашу к ней, кричала: «Передаст тебе бабка дар ведунский, колдовской, обернёшься ведьмой. Даже воды не дам принести, пусть так помирает!» Да не могла Любаша родного, милого человека в такой час оставить, пробралась под покровом ночи на печку, принесла Матрёне водицы колодезной. И умерла тогда Матрёна с улыбкой, за руку внучку любимую держа, в глаза ей мудрыми своими очами глядя.

И стали тогда Любаше сны сниться о травах да кореньях целебных. Что-то уж знала она, помнила, как Матрёна её наукам разным колдовским втайне от матери учила, а что-то само в голове появилось, будто и сама всю жизнь то знала. Так и стала она травы нужные готовить, то мужу отвар целебный сделает, то свекрови своей. Та против знахарской науки не шла, считала, что доброе то дело, нужное, потому и травки Любаше собирать да вязать помогала. А потом стали бабы младенчиков, что животом маялись, приносить, пострелята прибегали с занозами да укусами собачьими. Чего б не промыть те ранки, чего б не помочь, коль в радость то Любаше, а люду в помощь?

А Стешка, подруга Любашина, сильно колдовством увлеклась. Заходила пару раз к Любаше в новую избу, говорила загадками, издалека, да поняла Любаша, что утянула Стешку другая сторона, тёмная. Звала Стешка Любашу с собой, говорила, власть великая ждёт тех, кто на шабаши летает да Самому поклоняется, но выпроводила её Любаша из дому, сказала, чтоб на порог к ней не являлась боле. Вот и закончилась девичья дружба на том. Видит частенько Любаша, как бывшая товарка ночью ходит на погост, возвращается с мешком. Уж точно не крапиву там собирает для курей. Видно, нашла чёрная книга новую хозяйку, как Любаша от неё отказалась. Как и нагадала ей Лукерья, появился у Стешки муж рыжий, рябой, глаз один зелёный, другой чёрный, как ночь. Как ни проедет по деревне, как собаки вслед ему выть принимаются, дитятю так и пронести мимо страшно: ввечеру точно лихоманка от взгляда его начнётся, сглазивый-то Стешкин муж. Непонятно, чем занимается, да видно, что денежный, всё в избе сидит, не работает, а не голодают с женой. Не по нраву сразу стал он Любаше, почуяла она в нём что-то неладное, ну да пусть. Не будет она больше с чёрными знаться.

Вышла Любаша к излучине. Пусть то место сельские и не любили, боялись его, говорили, бесовское оно, нечистое, да и путь по ночному лесу был к нему труден, только нравилось оно Любаше, спокойно тут было. И именно здесь тогда, уже кажется так давно то было, помог Данила сестрице своей осотницу острую вырвать. Всю жизнь ту ночь Любаша помнить будет, помощь братнину, доброту его. Сейчас бы прижаться щекой к плечу его, рассказать бы, как тревожится о нём, как плачет тихонечко, пока никто не видит. Растёт сынок пусть и с отцом, да без дядьки, ох, любил бы тот племянника, добру бы учил.

Села Любаша на бережку, всхлипнула тихонько, братца любимого вспомнив. Тяжело ей без него было, без взора его синего, без слова ласкового. Пусть и сынок есть у неё теперь, и муж любящий, а брата родного всё равно никто не заменит. Хоть бы весточку какую прислал, хоть бы знак какой подал, всё бы легче стало. Знать бы, можно ли о душе его молиться, умер ли, жив ли?

– Данилушка, милый, – прошептала Любаша, плача, – услышь меня. Дай мне знак, что любишь меня, помнишь. Соскучилась я по тебе, измаялась. Где ты, что с тобой? Коль жив, то в каком ты краю? Коль мёртв, то где покой обрёл?

В тихой ночи не слышалось ни звука, лишь покачивал ветвями ракитник, тревожимый ветерком, переплетались между собой от его мягких прикосновений ивовые косы. В застывшей тишине не раздалось ни звука, застыла Любаша в тоске и боли, засмотрелась на гладкую водную ширь.

Послышался издалека тихий плеск, будто рыба играет, пару раз плеснуло поближе. Покрылась рябью, забурлила река у берега, совсем так, как в тот раз, когда Любашу нечисть речная хотела под воду уволочь. Отшатнулась Любаша, подскочила на ноженьки, уж бежать от воды подальше хотела, да услышала голос родной, знакомый:

– Здесь я, Любаша, – раздалось в тёплом, влажном воздухе, и вышел на берег Данила. Был он, как ушёл: та же рубашка, лишь цветы, вышитые на ней, поблёкли, вымылись краски с тонких нитей. Заглянула Любаша в лицо родное, но не страх, а радость разлилась по всем жилам. Братец то её, счастье-то какое!

Изменился Данила, стал другим, да и пусть. Пусть и вода течёт с его волос, прямых, будто водоросли, а прежде курчавых, лицо у него бледное, зеленью отдаёт, глаза потемнели. Да голос тот же, прежний голос у Данилы, и зовёт он сестру.

Бросилась Любаша к нему, прижалась горячим телом к холодному, пахнущему тиной. Положила ладонь на грудь братнину: не бьётся его могучее, любящее сердце, не дышит брат. Тут бы броситься прочь, убежать бы подальше от излучины проклятой, к сынку милому, мужу любимому, никому никогда не сказывать, что брата мёртвого видела! Да только сама не своя от радости Любаша.

– Мёртв ты, да? – зачем-то спросила Любаша, потекли слёзоньки в три ручья, защипало личико, а сама улыбается, сама по волосам его гладит, наглядеться не может. – Я уж и не чаяла узнать, что стало с тобой. Савелий с мужиками всю деревню исходил, по лесам блукал, а нет тебя, сгинул. Выплакала я очи, измаялась от тоски.

– Утонул я, Любаша, умер, – молвил Данила и поднял голову к луне. Светила она ярко, заливала холодным светом Данилино лицо, такое бледное, мертвенное.

– Отчего? Почему ты так? Неужто плохо тебе жилось? Оставил меня, ушёл, ни слова не сказав! Чувствовала я, знала, что навсегда уходишь!

– Меня лишь ты держала, – молвил Данила, ласково посмотрев на сестру. – А как понял, что Савелий любит тебя, защищать станет и беречь, так и решил, что уйти готов. По моей то воле было, никто не убивал меня, не принуждал. Прости, что страдала ты, что искала меня. Да коли б сказал я тебе в ту ночь, куда идти собираюсь, не пустила бы ты меня.

– В ноги бы кинулась, пиявкой бы повисла, да не пустила бы! Не отдала бы смерти тебя!

– А я сам ей себя отдал.

– Как же так… – прошептала Любаша, и сжалось её сердце от жалости к брату. – Теперь навеки ты тут? Один-одинёшенек?

– Навеки, Любаша, – ответил Данила, кивнув. Блеснули его очи, отразили лунный свет. – Да не один я. Есть у меня речная жена, Дарьюшка моя.

Подошёл Данила к воде, вывел за руку девицу с распущенными власами, тонкую, как тростинка. Стало быть, возлюбленная у Данилы – русалка, не один вечность коротать будет.

– То, Дарьюшка, сестрица моя, Любаша. И тебе теперь сестрой она приходится.

Красивой была Дарья, не отвести глаз. И поблазнилось на миг Любаше, что видела она когда-то эту девицу, да вот только где? Никогда прежде не знавала она русалок, как могла тогда эту признать?

– Не теряй больше бус своих, молодица, – молвила русалка. Сквозь слёзы улыбнулась Любаша, обняла её как родную. Никогда у неё сестрицы не было, завидовала она белой завистью товаркам своим, у кого и старших, и младших полна хата. Так уж вышло, отняла смерть у Любаши брата единственного, а ему жену подарила. Порадоваться бы за него, да комок в горле не даёт, дрожь счастью по душе разлиться мешает.

Лишь дома, ложась на белую перину, поняла она, что да как. Ушёл Данила к русалке сам, утоп, лишь бы с нею навек остаться. Стало быть, тогда ещё с нею и встретился, когда бусы вызволил из реки. А коль тогда б их Любаша не потеряла, был бы брат её жив. Но был бы он счастлив?

Искала Любаша счастья, увидеть во сне его хотела. А Данила в ту ночь наяву его обрёл. Подарила река ему любовь, смерть, вечность. И принял он тот дар.

Да только потерял он волю и ветер свежий, кровь под кожей, быструю, жаркую, сердце заморозил водой студёной. И света солнечного больше не видать ему – новое у него солнце. Светит оно от начала веков над миром людским да навьим, глядит ликом то ледяным, жёлтым, голубым, то тревожным, алым, взирает равнодушно на свои угодья. Дарит оно серебро каждой травинке и листку, усыпляет цветы. И до конца века смотреть на него всем потерянным душам, кому дана милость пойти новой светлой тропой, обрести прощение и ощутить Его милосердие. И глядят дети реки из лона её на своё великое солнце, радуясь его свету.

Content

Рина Солнцева
Русалочье солнце

Глава 1 Алые бусы

Глава 2 Ведьмино добро

Глава 3 Зелёные свечи

Глава 4 Змеиные тропы

Глава 5 Тёмный узел

Глава 6 Вороньи перья

Глава 7 Очищение

Глава 8 Русалочья память

Эпилог