Царская дорога

Глава 1

Год 4 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Октябрь 1172 года до н.э. Остров Оргития.

Великое море, жуткое и загадочное, начало понемногу превращаться в проходной двор. Купеческие корабли так и шныряют, прокладывая пути в такие места, о которых раньше даже помыслить не могли. Сицилия, которую я сейчас имею честь наблюдать с пригорка, еще недавно считалась землей, где живут одноглазые великаны, говорящие змеи и рогатые жабы. А из здешних вод выплывали страшные чудовища, которые проглатывали корабли целиком. Какой только чуши не наплетут купцы, чтобы отбить желание у конкурентов поплыть туда, где пахнет пятьюстами процентами прибыли. На поверку великаны лестригоны оказываются одним из племен сардинцев, а Сцилла и Харибда — банальным проливом, пусть и не с самой простой навигацией.

Ортигия — островок крошечный, едва ли с квадратный километр размером, но здесь бьет ручей с превосходной водой, наверное, лучшей, что я вообще пил в этом мире. Местные считают, что здесь живет какая-то богиня, и я никого не стал разубеждать. По нашим временам, увидев такое сокровище, поневоле поверишь в чудо. Этот скалистый, почти бесплодный кусок суши, отделенный от Сицилии узким проливом, бесценен. Здесь роскошная глубоководная гавань, идеально приспособленная для вывоза зерна.

Где взять зерно? Да на Сицилии и взять. Технология была отработана греками до мелочей, и выглядит она примерно так: за серебро нанимаются гоплиты, которые завоевывают какое-нибудь племя сикулов. Сикулы превращаются в крепостных, которые отдают хозяевам зерно в виде оброка. Зерно продается за серебро, на которое нанимаются новые гоплиты, которые захватывают следующее племя, и его тоже превращают в крепостных. И оно тоже платит оброк зерном, которое потом продается за серебро, на которое нанимают гоплитов. Эта схема работала несколько столетий, не давая сбоев, и я не вижу причин менять в ней что-либо. Хотя нет… Кое-что изменить все-таки придется. Вместо полисов с ополчением граждан у меня будет воевать регулярная армия. Всем воинам обещана лучшая земля после выслуги, и я рассчитываю лет за сто покрыть остров сетью военных поселений, которые и будут в дальнейшем охранять царский теменос. Я помню судьбу римской Сицилии. Гигантский остров олигархи-патриции порезали на латифундии, немыслимо обогатившись на этом. Мне такого точно не нужно. А Сиракузам самой природой уготована роль второй столицы, когда жизнь в Средиземноморье понемногу переместится с востока на запад. Пока это место побудет военным лагерем, но так почти все европейские столицы начинали. Обычное дело.

— Диомед, приветствую тебя!

Полог моего шатра открылся настежь, и в уютную полутьму вошел среднего роста могучий мужик, чем-то неуловимо похожий на Менелая. Такой же прямой бесхитростный взгляд. Такая же решимость идти до конца, если понадобится. С Диомедом я виделся мельком, мы с ним и парой слов не перекинулись в свое время. Нужно будет наверстать упущенное.

— Царь Эней! — коротко кивнул он, с осторожностью рассматривая меня.

— Раздели со мной хлеб, — повел я рукой, и Диомед расплылся в улыбке. Тут кроме хлеба было много всего. Кувшинов на столе стояло достаточно, да и иной снеди тоже хватало.

— Это что? — в недоумении показал он на стол.

— Это колбаса, — усмехнулся я. — Попробуй. Тебе понравится.

— Ум-мм! — отчаянно закивал он, жадно чавкая подобием краковской. — Вкушно!

— За тебя! — поднял я чашу, и он не замедлил присоединиться. Выпить бывший царь Аргоса был не дурак, и неразбавленным не брезговал.

— Свиной окорок попробуй, — посоветовал ему я, и он начал жадно набивать рот, облизывая жирные пальцы.

— Никогда ничего подобного не ел, — честно признался Диомед, сыто откинувшись на спинку кресла. — Как ты это довез сюда? Почему не испортилось? Научишь делать такое?

— Научу, — кивнул я. — Расскажи пока, как у вас идут дела.

— Самый юг Италии теперь подо мной, — ответил Диомед, заливая в себя вино мелкими глотками. — Дальше пока пойти не могу. Едва тех, кто с севера идет, успеваем хоронить.

— Что там делается? — спросил я его.

— Из-за гор народец прет и прет, — поморщился Диомед. — Злой народец, ванакс. Прежних хозяев или с земли сгоняют, или вовсе под корень режут. Иногда только молодых баб оставляют. Оружия железного много у них. У знати — доспехи бронзовые, да такие, что и мне не стыдно надеть.

— Ну, поверь, ты такое больше не наденешь, — усмехнулся я и подошел к сундуку, который ждал своего часа.

У меня стандартный набор подарков для вассальных царей: позолоченный чешуйчатый панцирь, шлем и пояс, украшенный чеканными пластинами. Тоже золотыми, естественно. Демонстративное потребление статусных изделий — основа иерархии в нашем обществе. Желтые штаны — два раза ку. А уж такая красота… Вот поэтому, Диомед, увидев подобное чудо, ненадолго превратился в рыбу, беззвучно открывая и закрывая рот. Он тоже понимал, как вырастет теперь его авторитет в глазах подчиненных им царьков. Наконец, когда его немного отпустило, он просипел.

— Это что, мне?

— Тебе, — кивнул я.

— Я тебе и так должен, — еле выговорил он. — За оружие и железо.

— Это подарок, — покачал головой я. — А за оружие и плуги отдашь зерном. Мне воинов кормить нужно. Вот ты их кормить и будешь. В счет долга.

— Воинов? — удивленно посмотрел на меня Диомед. — Так они придут сюда?

— Придут и останутся, — кивнул я. — Весной на этом острове я поставлю военный лагерь, а потом город. Сиканию я заберу себе. Всю.

— Одиссей говорил мне, да я не верил, — Диомед потер рукой вспотевшую шею. — Воистину, дела твои достойны богов. Мы всей Ахайей еле-еле одну Трою взяли, а ты земли берешь такие, о каких мы раньше не слышали даже.

— Я по самому югу твоей земли цепочку башен поставлю, — выжидательно посмотрел я на него. — По ним люди будут сообщения светом передавать. Ты не против?

— Не против, — махнул рукой Диомед. — Я уже слышал, что у тебя на Кипре каким-то морганием разговаривают, но думал, что вранье это.

— Не вранье, — поморщился я, вспомнив, как вляпались мы с этим гелиографом на огромные деньги.

Я-то, наивный, думал, что он позволит за полсотни километров сообщение передать. Да черта с два. Для этого нужно на горы забираться. Уверенный прием на суше — километров пятнадцать, да и то если высокую башню ставить. Взвесь морской воды, пыль, да и просто пасмурная погода убивали всю эту затею на корню. А малейший сдвиг гелиографа и вовсе уводил солнечный зайчик далеко в сторону. В общем, пятнадцать километров — это то, что мы уверенно могли гарантировать, а дальше начинались танцы с бубном. Цепочка башен в Эгейском море переместилась к северу, и теперь придется осваивать острова, названия которых не знают даже те, кто там живет. А через морские проливы сообщения повезут скоростные яхты. Не пробиться лучом в ту же Италию ни за что. И в Угарит мы ничего отправить так и не смогли, как ни старались.

— То есть, если чего случится, ты все быстро узнаешь, — глубокомысленно заявил Диомед. — И сможешь войско перебросить.

— В том числе и тебе в помощь, — кивнул я, а он задумался еще больше.

— Угу, — выдавил из себя Диомед, который соображал довольно неплохо. — Нигде от твоего глаза не скрыться. В Ливии разве что…

— И там не выйдет, — без тени улыбки ответил я. — Ливия от Сикании всего-то в дне пути, и там скоро заложат город. Его назовут Карфаген, и он станет самой западной точкой моих земель. Там я поставлю свои башни и дотяну их до Иберии и до самого Моря Мрака. Будущий царь Иберии признал себя и своих потомков сыновьями царей Энгоми.

— Царь Иберии? — наморщил лоб Диомед. — Что за царь такой? Никогда не слышал о таком царе. Он из этих… новых твоих людей?

Тут он поморщился презрительно. Диомед, как и все аристократы, свежеиспеченную знать недолюбливал. Даже до него дошли слухи о стремительном возвышении бывших рыбаков и козопасов.

— Ты скоро с ним познакомишься, — усмехнулся я. — Его зовут Тимофей, и он плывет прямо сюда. А что касается Карфагена, то Одиссей очень просил сделать цепь стоянок на южном берегу Великого моря. Я решил ему немного помочь.

* * *

В то же самое время. Ливия. Устье реки Баграда. (в настоящее время пригород г. Тунис).

И как они сюда добрались, одним лишь богам известно. Только кажется, что гаула финикийская — чудо из чудес. Одиссей не раз потом обливался, когда корпус корабля, нагруженного сверх всякой меры, скручивался и надсадно скрипел на высокой волне. Царь Итаки хорошо знал этот скрип. Это верный знак, что очень скоро в трюм засочится вода, найдя себе крошечную щелочку меж досок. Тогда нужно останавливаться, вытаскивать корабль на берег, разгружать его и чинить. В лучшем случае — конопатить и смолить днище, а в худшем, разбирать кусок борта, а потом собирать заново. Но это если на острый камень налетишь. Не приведи боги в такую беду угодить. Тогда совсем пропасть можно. Ведь по правую руку не какой-нибудь Крит, откуда всю буйную молодежь вымели в царский флот и в легионные лучники, а самая что ни на есть Ливия. Дикое место, опасное.

Одиссей и без этого подыскивал место поспокойней, с хорошей водой, но такое оказалось всего одно на несколько дней пути. А тут еще, как назло, словно из ниоткуда налетела сильная волна и ударила гаулу в бок, едва не залив ее по самую палубу. Доски, и так скрипевшие из последних сил, наконец, сдались и пропустили в трюм морскую воду.

— Все на весла! — заорал тогда Одиссей. — Десять человек воду черпать! Эврилох, бей в барабан! Один мах на два удара сердца!

Это значило, что сейчас они порвут все жилы, чтобы добраться до места. И они их порвали. Ветер трепал парус, а мокрые от пота и соленой воды спины ходили в унисон, бросая корабль вперед каждым движением весел. Вода у них на исходе, а ремонт корабля — дело небыстрое. Если встанут прямо здесь, то велик шанс, что они или умрут от жажды, или их перебьют ливийцы, когда они пойдут искать колодец. Реки здесь есть только зимой, а в остальное время на их месте лишь пустые русла, высохшие до состояния камня. До нужного места оказалось неблизко, и даже могучий Одиссей едва смог подняться со скамьи, когда они дошли до места. На песчаный берег реки они буквально вползли, освещаемые холодным светом луны. Все понимали, что застряли здесь надолго. Ведь левый борт, куда ударила волна, придется проконопатить сверху донизу. Да и правый тоже нужно тщательно осмотреть.

— Еду доставай! — махнул Одиссей до предела уставшим людям. — Все просушить. Груз завтра вынесем. Всем спать!

Это было мудро. Гребцы, которые сошли на берег, просто опустились на песок без сил. Они даже есть не стали и заснули прямо там, где легли.

Утро для них наступило куда позже, чем солнце окрасило берег рассветом. Измученные люди спали тяжелым сном без сновидений, и даже ночной холод, предвестник осени, не смог их потревожить. Лишь когда солнце встало почти в зенит, моряки начали подниматься, со стоном разгибая занемевшие члены.

— Харидем! Харидем! Да проснись ты! –товарищи пытались растолкать могучего гребца с Закинфа, с бычьей шеей, и толстыми, словно бревна, ручищами.

— Не проснется, — Одиссей понял все сразу. — Помер он. Морской бог взял свою жертву за наши шкуры. Вы двое хватайте лопаты и похороните его. Остальным — корабль разгружать. Оружие держим под рукой. Это Ливия, парни. А тут лучшее место на всем ее проклятом берегу. Неужели вы думаете, одним нам с вами здесь нравится? Скоро сюда заявятся хозяева этой земли, и к тому времени лучше бы нам уже отойти от берега.

На разгрузку ушел весь день, до самой ночи. Тяжеленные корзины с оловянной рудой и мешки с зерном вытаскивали на горбу, поминая всех богов сразу. Таскал и Одиссей, забывавший в такие моменты о своем царском достоинстве. Не до него в море. Ведь их уже заметили. Какие-то люди стоят на холме, прижав ладонь лбу.

— Дерьмо! — процедил Одиссей, когда и на второй день на них не напали. — Неужели собирают соседей? Тогда туго нам придется. Ох, что-то щемит у меня слева. Не к добру!

Корабль готов к починке. Товар из него вытащили, подмоченное зерно разложили для просушки на парусе, а мачты и весла оттащили в сторонку.

— Тяни! — заорал Одиссей, и десятки здоровых мужиков уперлись в песок босыми ногами. Вздулись вены на лбу, натянулись канаты, и гаула завалилась набок, обнажив дно, заросшее всякой морской дрянью.

Люди облепили корабль, взявшись каждый за свой кусок работы. Кто-то скоблил дно, очищая его от наростов. Кто-то выбивал старую конопатку, которая от времени и соли уже превратилась в труху. Двое разожгли костер, на котором плавили смолу, запасенную в горшках, еще пятеро узкой лопаткой забивали в очищенное место новый льняной шнур, а следующие за ними густо покрывали это место растопленной смолой.

— До завтра надо управиться, господин, — хмуро сказал кормчий-сидонец. — Плохое место.

— Сам знаю, — рявкнул на него Одиссей, а потом впился взглядом в горизонт.

На соседнем холме они оставили часовых, и сейчас там валил дым. И это могло означать только одно.

— К оружию! — заорал Одиссей. — Ливийцы идут!

* * *

Тимофей расстался с государем на крошечном островке, приютившемся у берегов Сикании. Он познакомился там с Диомедом, царем Италии, получил указания, а потом кормчие повели его корабли на юг. Он пройдет к самой западной точке Сикании, а потом одним днем пересечет море и окажется в Ливии. У него даже голова кружилась от такого. О тех местах в Афинах с придыханием рассказывали, и все больше небылицы. Тимофей же, исходивший пешком полмира, хоть и знал цену этим вракам, но все равно побаивался не на шутку. Уж больно далеко.

Государь оказался прав. Как он тогда сказал? Куй железо, пока горячо! Тимофей оставил беременную жену в Энгоми, взял караван судов с припасами, своих парней, и пошел в Афины, которые гудели словно улей после визита нескольких прохожих аэдов. Голосистые мужи с кифарами вывалили на головы несчастных афинян песнь о великой любви Тимофея и Феано, о злой колдунье Поликсо, которой они вырезали сердце, и о том, как безродный наемник превратился в царя, которому сам Господин Моря пожаловал кусок Ливии. Аэды всю афинскую хору насквозь прошли, заглянув в каждую деревушку, а потом направились в Коринф и Беотию. Люди ахали, не верили, но с другой стороны, как не верить-то, когда сам герой стоит в порту и созывает всех безземельных парней добывать себе землю и славу. Пока он был готов принять две сотни. И это число у него собралось уже к обеду пятого дня. Ровно столько понадобилось времени, чтобы вестники на колесницах промчались по всем афинским филам и кинули клич. Парни, которым обрыдло гнуть спину за еду и тумаки, прямо в поле бросали свои мотыги и лопаты и шли в Афины, мечтая получить собственный надел. И даже возможная гибель на этом пути их не пугала. У Тимофея и его людей, обвешанных золотом, получилось ведь. Ну чем они хуже?

— Мы на месте, господин, — показал вперед кормчий. — Лучшая гавань и лучшая река Ливии.

— А что это за корабль на берегу? — всмотрелся Тимофей вдаль.

— Гаула с патентом! — заорал кто-то глазастый. — Медные знаки на борту! Купцы там! Их ливийцы окружили!

— Как вы тут командуете своими флажками? — растерянно посмотрел на кормчего Тимофей. — Я не знаю эту науку.

— Что передать, господин? — спросил кормчий.

— Как что? — почесал голову новоявленный царь. — Высаживаемся и всех ливийцев пускаем под нож. Не можем мы государевых людей бросить. Я же для этого и поставлен, чтобы торговый народ охранять.

— Бело-черный флаг поднять! — заорал кормчий.

Купцам на берегу приходилось туго. Сотни полторы ливийцев с дикими воплями наскакивали на пятьдесят ахейцев, вставших в круг и ощетинившихся копьями. Если бы не один из них, в роскошном доспехе, достойном царя, то их всех давно бы уже перерезали. Он отбивался длинным мечом, разя полуголых кочевников одного за другим, но даже его отвага не помогала. Гребцы падали один за другим, а круг моряков неумолимо сужался.

Две сотни афинян оказались весьма кстати. Кое-как выученные, но крепкие и злые ребята построились, а Тимофей взмахнул мечом и проорал безотказное заклинание, которое пустил в народ сам царь Эней. Говорят, оно дарует победу даже в самых безнадежных случаях. Воины в Энгоми рассказывали, что именно с ним царь в одиночку искрошил отряд мятежных троянцев, прорвавшихся в лагерь легиона.

— Мочи козлов! — разнеслось над полем битвы, и афиняне, которые понятия не имели, какое отношение имеют мокрые козлы к этим ливийцам, ударили им во фланг, полностью смешав строй.

Центр войска, где стоял сам Тимофей, Главк и два десятка воинов его гвардии, разодетых в железо и золото, расплескал ливийцев, словно грязную лужу. Не может полуголый босяк противостоять такому воину. Потому-то почти каждый взмах меча заканчивался чьей-то гибелью или тяжелой раной. Наконечники копий скользили по железу боков, а жалкие кремневые жала стрел и вовсе рассыпались в крошку. Тимофей сек одного за другим, сберегая дыхание, а в десяти шагах от него утробно ухал Главк, который крошил своей булавой кости, черепа и щиты.

— Чтоб тебя! — сжал зубы Тимофей, когда рядом упал Ктесипп, пропустивший укол в шею. — Да что же ты, парень! Как глупо вышло!

И он развалил ключицу ливийца, который даже порадоваться не успел своей победе. Кочевники качнулись назад и побежали, а Тимофей заорал.

— Не выпускать никого! До самой деревни гнать!

— К чему они тебе? — к Тимофею подошел незнакомый воин, который снял шлем с потной головы. — Пусть бегут.

— Ты не понимаешь, — покачал головой Тимофей. — Царь Эней пришел сюда навсегда. Мы немного почистим этот берег, и заодно парни возьмут добычу. Весной сюда приплывут царские люди, здесь должно быть спокойно. Я иду в Иберию. Сам ванакс пожаловал мне ее. Мне нужен скот, и мне нужны рабы. Я не собираюсь пахать землю сам. Я не для этого ушел из дома в пятнадцать лет.

— Одиссей, — протянул руку царь Итаки.

— Я много слышал о тебе. Тимофей меня зовут!

— Не слыхал, — пожал Одиссей плечами. — Но, судя по всему, я что-то пропустил за последние месяцы. Меня долго не было. Если ты идешь в Иберию, то бери под себя гавань на южном берегу, у самых Столбов. Там, где водятся обезьяны. Если ты сделаешь там приличный порт, с едой, вином и шлюхами, то скоро станешь богаче ванакса.

— Туда и иду, — оскалил зубы Тимофей. — Очень я хочу богатым стать. А то как ни возьму золота, все сквозь пальцы уходит.

— Бывай, парень, — протянул руку Одиссей, — свидимся еще, если боги дадут.

Он повернулся к своим людям и проорал.

— Чего уставились? Убитых похоронить, работу закончить! Можете не спешить. Эти парни здесь надолго.

Могучий воин, увешанный золотом, пошел за войском, преследующим бегущих ливийцев, а Одиссей пробурчал.

— Из новых людей паренек. Своим мечом царское ожерелье выслужил, значит. И куда теперь нам, урожденным басилеям податься? Пахать он не хочет, брезгует честным трудом! Поглядите на него! А я вот пашу, и не переломился пока. Великие боги! Что за времена наступили? И откуда все эти люди на нашу голову повыползли?

Глава 2

Нашел! Знаменитые каменоломни Сиракуз находились именно здесь. Даже сомнений быть не может. Старый город на сицилийском берегу строился из того известняка, что добывали тут же. Это место называлось Латомия, знаменитая тюрьма-каменоломня, где сгинули тысячи афинян, которые решили в 413 году до нашей эры переломить ход Пелопоннесской войны. Афинский флот погиб, граждане пошли рубить камень, а Афины навсегда потеряли статус великой державы. Камня тут просто завались, и он превосходный по качеству. Хватит и на храмы, и на стены, и на дома горожан. Это не гранит, его можно и колоть, и пилить, формируя блоки нужного размера. Дело осталось за малым: требуются люди, и много.

Впрочем, с разбойным контингентом у меня проблем нет. Дураки никогда не переводятся, и кое-кто из них уже пошел на второй круг. Люди Кноссо, видя бывшего каторжника с выжженным трезубцем на плече, тут же оформляют его на второй срок. А он не три года, как раньше, а все пять. Вот сюда их и повезем, потому что с Серифоса некоторые откинувшиеся товарищи уже отказываются уезжать и требуют доставить к ним жен и детей. Да и неудивительно. Жизнь там спокойная, понятная и относительно сытая. Руби себе железную руду и сдавай план. А потом хоть зерно сей, хоть коз води, никто тебе слова не скажет.

— Сдвоенную когорту Хрисагона сюда перебросим, — заявил я Абарису, который старательно сопел рядом.

— Неплохо бы, — кивнул тот. — Уж слишком крепко он на восточном берегу окопался. Как Алалах и Арвад взял, так загордился прямо. А там городишки такие, что слова доброго не стоят.

— Тогда новых парней ему дайте, — подумав, сказал я. — Оформим как повышение. Можем даже звание присвоить. Вояка-то он толковый.

— Согласен, — кивнул Абарис. — Все новое пополнение ему отдадим. Пусть гоняет до весны, а потом ведет сюда.

Честолюбие удачливых вояк — бич Античности. Приходится тасовать людей, бросать их в разные концы света и менять солдат. Иначе беда-а…

— Государь! — гонец из лагеря приложил руку к сердцу. — Корабль пришел, а на нем царь Одиссей.

— Как Одиссей? — удивился я. — Не ждал его так рано.

Нет, это не ошибка. Царь Итаки, который прокалился солнцем и ветром дочерна, стоял довольный, как человек, угадавший последнюю букву и получивший заветный автомобиль. Его корабль приткнулся к берегу Сицилии в будущей Большой гавани, что с южной стороны пролива. И вместо приветствия он протягивает мне серый камушек, который тускло блестит в лучах осеннего солнышка.

— Неужели нашел? — выдохнул я.

— Нашел, — оскалился тот. — В Иберии нашел. Не поплыли мы на те острова. Боги были против, сгинули бы в дороге.

— Да и плевать на них, — махнул я рукой. — Сходим еще. Что в трюмах?

— Оловянная руда, — оскалился Одиссей. — Мытая. Осталось раздробить и переплавить.

— Ух-х! — только и смог сказать я. — А Корос где?

— Там остался, — Одиссей махнул в сторону запада. — Сказал, будет язык учить и добычу налаживать. Очень тем парням вино понравилось, бусы и цветные тряпки.

— Я не расплачусь с ним, — покрутил я головой в удивлении. — Кстати, он мне ничего не передавал?

— Да! Вот! — засуетился Одиссей и вытащил из сумы кипу аккуратно сшитых листов. — Все писал и писал свои крючки. Каждый вечер чего-то карябал, бедолага.

— Вот за это спасибо-о… — протянул я, стараясь не показать дрожь в руках.

Одиссей даже не понимает, что за сокровище мне привез. Это же лоция, или перипл, как называли в древности такие документы. В нем указаны удобные стоянки, источники с хорошей водой, ветры, течения и даже племена, что попадаются в дороге, и их обычаи. Этому периплу нет цены. За него тирцы и сидонцы отсыплют мешок золота и даже не поморщатся.

— Раздели со мной стол, — обнял я его за плечи и повел к шатру. — Ты, наверное, изголодался в дороге.

— Баранины от души поел, — усмехнулся Одиссей. — Тимофей угостил.

— Тимофей? — удивился я. — Он должен в Ливии одно местечко под город почистить. Ты тоже там был?

— Если бы не он, — поморщился Одиссей, — мы бы все на ливийских копьях висели. Без малого половину людей потерял в том бою. Мой корабль течь дал, пришлось надолго остановиться. А там берег злой, государь.

— Твое здоровье! — поднял я чашу. — Боги берегут тебя, Одиссей. Пусть тогда руду на Сифнос везут. Там ее в олово переплавят. Чем свою долю возьмешь? Там получится много, очень много.

— Остров Керкира хотел получить, — почесал он затылок. — А теперь вот думаю: а на кой он мне сдался? Народец там буйный и непокорный. Да и вообще, острова мои — нищета полная. Я за то олово, что привез, могу новый дворец себе отгрохать. Только зачем нужен такой дворец на Итаке, тоже понять не могу. В нем сотни рабов должны жить, а их с островов не прокормить. У меня и зерна столько нет.

— Тогда приезжай по весне в Энгоми, — развел я руками. — Выберешь товар сам. Ткани, украшения, лучшее оружие, корабли, еда, — все, что захочешь.

— Хорошо, — кивнул Одиссей и пристально зыркнул из-под бровей. — А если я царство для Телемаха попрошу? Я смотрю, ты широко землю раздаешь. Мой-то сын ничем не хуже, чем приблудный афинянин.

— Решим, — усмехнулся я. — Тот афинянин — моя родня. И услугу он мне оказал такую, что ни за какие деньги не купишь. А что касается твоего Телемаха, то почему бы и нет. Ты будешь очень богат. Наймешь тысячу парней с копьями, вот тебе и царство.

— В Иберии добрые земли, — испытующе посмотрел на меня Одиссей. — Те, что ты называл Тартесс. Я хочу забрать их себе. И я хочу торговать оттуда. Есть только одно, царь Эней. Я не желаю сидеть и считать баранов в забытой богами дыре за Столбами своего имени. Потому и прошу ту землю у тебя.

— Сумеешь забрать, забирай, — ответил я. — Еще две-три таких ходки, и ты сможешь нанять целую армию. Я открою для тебя свои порты, но мы должны договориться уже сейчас. Кадис останется за мной навечно. Олово ты будешь продавать только мне, и цену на него мы установим договором. Если начнешь выкручивать мне руки, я пробью путь на Касситериды по суше. Поверь, там не так чтобы очень далеко. Если я прямо отсюда выведу когорту весной, то уже к лету она будет на месте. И тогда ты со своим оловом будешь никому не нужен. Я запру пролив, и корабли с твоим товаром никогда больше не зайдут в мои порты. Они станут законной добычей для всех. А сидонцев и тирцев я дальше Энгоми не пущу. Только мои корабли будут ходить на запад.

— Согласен, — протянул мне руку Одиссей. — В следующем году я начну договариваться с одним вождем из племени турдетанов. Бодо его зовут. У него есть пара внучек подходящего возраста. Телемаху шесть, значит, лет через восемь-десять я женю его на одной из них.

— Ну, если с делами закончили, давай пить, — показал я на стол. — Попробуй колбаску, Одиссей. Ты такого не ел точно. И плыви уже домой. Пенелопа тебя заждалась.

— Пенелопа? — поднял он на меня удивленный взгляд. — Да мы с ней и года вместе не прожили, я же все время в море. Пусть ждет. Доля ее такая.

* * *

Месяц спустя. Энгоми.

Священная пара спутников богини Бастет получила у нас почетные клички Мурка и Барсик. Вторую пару мы подарили Кассандре, приведя великую жрицу в состояние плохо скрытого восторга. Клеопатра таскала священных животных за хвост, не особенно боясь гнева богини с кошачьей башкой, а у меня появилась робкая надежда на то, что поголовье мышей в амбарах сократится до приемлемого уровня. Хотя бы в среднесрочной перспективе. Местные коты были диковаты и жили рядом с человеком, а не с человеком. А уж о том, чтобы такого на руки взять, и речи не могло быть. Расцарапанное лицо — это меньшее, что ждало бы смельчака. А вот Мурка оказалась сама нежность. Она терлась о ноги, выпрашивая кусок рыбки, и немедленно получала его. Наглая животина ела за троих, потому что иммунитета у здешнего народа к таким куртуазностям не было. Даже рабыни на кухне отдавали куски из своей похлебки, лишь бы потискать этот теплый шерстяной комок. Надо ли объяснять, что при такой кормежке мышами Мурка брезговала и, если бы не Барсик, грызуны ходили бы у нее прямо по голове.

Вот и сейчас Мурка сидела у меня на руках, издавая звуки блаженной сытости, а египтянин Анхер смотрел на меня во все глаза и, кажется, забыл, зачем вообще пришел. В его обросшей нормальными волосами египетской голове такое до сих пор не умещалось.

— Когда принесет приплод, я тебе подарю котенка, — не выдержал я его взгляда.

— Всех богов за тебя молить буду, великий государь, — пробормотал Анхер. — Священное животное — это счастье в доме. Сам бог Ра в виде акхеми-уашт, Великого Кота, сразил змея Апопа и тем спас этот мир.

— Переходи к нашим делам, — поморщился я. Египетская мифология была еще более запутанной, чем греческая, только про нее Кун свою книжку не написал. — Как те мастера, что выбрались сюда из Египта? Они хороши?

— Они неплохи, государь, — сдержанно ответил Анхер. — Для них непривычно высекать фигуры в движении, но они учатся. Это не глупые фенху, чьи руки подобны копытам осла. Это мастера из уважаемых семей, где деды учили отцов, и где отцы учили их самих. Для них огромная честь работать в храме богини Нейт… То есть, Великой Матери. Прощения прошу, государь.

— Весной нам нужно начать строительство крепости на острове Сикания, — сказал я. — Крепость будет небольшая, она должна защищать источник воды и давать укрытие двум когортам воинов. Камень там есть, его заготовку начнут уже весной. Кого ты выделишь на эту работу?

— Мастер Пахер — начальник работ, и пять толковых фенху дадим ему в помощь, господин, — не задумываясь, ответил египтянин. — Думаю, больше не понадобится.

— Тогда принеси мне макет, — сказал я. — Пять башен, из них одна с воротами. Ничего сложного.

— Слушаюсь, государь, — поклонился Анхер. — Только я прошу прощения у величайшего. Мне нужно сначала поставить лесопилку во Фракии, а это займет целое лето. А еще величайший повелел подновить стены в Алалахе и Каркаре. А еще он повелел построить акведук в Угарите. А за храмы Гефеста и Посейдона мы даже не принимались. Купцы просят построить святилище Гермеса, они готовы сами оплатить его. Государь, столько толковых людей у меня просто нет.

— Значит, надо учить, — стукнул я кулаком по столу, и обиженная Мурка, которая уютно дремала у меня на животе, обиженно мяукнула и соскочила на пол. Она потерлась о ноги египтянина, приведя его в полуобморочное состояние, и, не получив куска рыбы, фыркнула и гордо вышла в приоткрытую дверь.

— Не гневайся, государь, — побледнел Анхер. — Мы можем поступить так: разметку и фундамент делает умелый мастер, а стены выводит один из тех фенху, чьи глаза окажутся наименее косыми. У нас таких хватает. А стены в Угарите и Алалахе доделают тамошние мастера самостоятельно. Им только зерна нужно дать. Алалах, насколько я слышал, разорили дотла.

— Так бы и давно, — хмыкнул я. — Шовинист чертов. Никого, кроме египтян, за людей не считаешь.

Анхер мялся и сопел, выражая этим звуком полнейшее согласие с моими словами. Да, настоящими мастерами он признавал только египтян, и даже не скрывал этого. Надо поискать альтернативу этим зазнайкам. Того и гляди условия мне начнут ставить.

— Ладно, — небрежно отмахнулся я. — Забудь про Сиракузы. Занимайся лесопилкой и храмами. Ту крепость построят без вас. Я же вижу, вы не справляетесь.

Это был нокдаун. Анхер вздернул было подбородок, потом набрал воздуха в грудь, а потом медленно-медленно выдохнул. Он был повержен. Пошлю Мувасе в Пилос красивую рабыню, он уж точно расстарается. Неужели там, где есть водопровод и канализация, не найдется толковых каменщиков? Точно должны быть.

— Я молю о прощении великого государя, — согнулся он в поклоне. — Я проявил дерзость и готов принять наказание.

— Начинай учить людей, — отчетливо произнес я. — Твоему положению ничто не угрожает, поверь. Если хочешь сам высекать рисунки на стенах и размечать места для фундамента, ты можешь это делать. Но тогда у меня будет новый великий строитель, а египтянин Анхер переедет из южного квартала Энгоми в северный. Он будет жить среди камнерезов и будет получать жалование камнереза. Его жена и сын очень обрадуются такому повороту в своей жизни. Особенно Нефрет. Она ведь всегда мечтала стирать хитон мужа, испачканный в извести и каменной крошке.

А вот это уже был нокаут, полный и бесповоротный. Несмотря на отсутствие у нас каблуков, Анхер — самый настоящий каблук, которым красавица жена вертит как хочет. Да она его сожрет заживо, если они переедут жить в квартал к простонародью, а высокомерные подруги перестанут звать ее на преферанс. Несложная манипуляция дала свои плоды, и египтянин выдавил из себя:

— Дозволено ли мне будет открыть школу, великий государь?

— Дозволено, — ответил я. — Пока будем учить каменщиков, камнерезов и плотников. А потом посмотрим. Мне нужны мастера, которые умеют делать акведуки, водяные колеса, бить колодцы и поднимать воду на высоту. Кстати!

Я достал лист папируса, на котором с помощью невероятных многомесячных усилий набросал почти все, что помнил из античной механики. Но если Архимедов винт у меня вышел очень похоже, но насос Ктесибия получился по достоверности примерно как моя Мурка сзади. Помню только, что там два поршня работают в противофазе и обратный клапан имеется. Или это римляне добавили клапаны? Не помню, хоть убей.

— Это что? — поднял на меня расширенные глаза Анхер. — Труба и винт? И все? Бог Тот, услышь меня! Почему ты не даровал это людям раньше? Ведь этим можно воду поднять на немалую высоту!

— И зерно, — скромно добавил я.

— Как называется это чудо, государь? — жадно спросил мастер.

— Винт Сераписа, — ответил я, не моргнув глазом. — Богиня Нейт сочеталась с Богом Моря и родила сына. Я молился ему, и он послал мне видение.

— Так он брат богов Тота и Ра, — просветлел Анхер. — Это все объясняет!

— А это насос Сераписа, — сказал я, показав на рисунок насоса. — В видении он работал, и я зарисовал по памяти. Возможно, я что-то упустил. Вот смотри, нажимаешь на эту ручку, вода течет сюда, а если на эту, то сюда. Но поскольку выход у них общий, то вода течет непрерывно. А вот это обратный клапан. Он как лепесток, который ходит вместе с током воды.

— Смутно пока, государь, — признался Анхер. — Пробовать нужно. Но я не сомневаюсь, что и это работает.

— Сам не пробуй, — веско сказал я. — Человека посади. Научись давать поручения, а потом спрашивать за результат. Иначе ты не Великий строитель, а простой камнерез.

— Но у меня нет того, кому можно было бы это поручить, государь, — совершенно растерялся Анхер.

— Плохо, — ответил я. — Ищи толковых людей. А школа должна быть открыта к началу лета. И спаси тебя боги, если там окажутся только дети твоих земляков.

— Я все понял, государь, — нервно сглотнул Анхер. — Могу идти?

— Иди, — ответил я. — Сделайте мне игрушку с винтом Сераписа. Я ее фараону Рамзесу подарю.

— К-кому? — Анхер превратился в соляной столп.

— Царю Египта, — пояснил я. — Ты что, не знаешь, кто такой фараон Рамзес? Мы же почти родня с ним. Царевна Лаодика замуж за него выходит.

— К-какая Лаодика? — губы Анхера затряслись. — Н-наша Лаодика? С-с которой моя жена дюжину дней назад в карты играла? С которой мы настойку пили? О-она станет хекерт-несут самого Господина Неба?

— Хекерт-несут — это наложница, — усмехнулся я. — Бери выше, Лаодику ждет титул Хемет-несут, жены царя. Не великой супруги, конечно, но тоже ничего себе.

— Да как же… — растерянно бормотал Анхер. — А мы ее между собой… почем зря… Богиня Хатхор, прости своих слуг за непочтительность! Мы искупим свою вину и жертвы богатые принесем.

— Винт мне сделай, — напомнил я, и страдающий египтянин, которому жена нажаловалась на сплетницу-царевну, которую привезли с захолустного острова, ушел на негнущихся ногах. Видимо, будут теперь с Нефрет каяться и приносить жертвы богине Хатхор, покровительнице царских жен и наложниц.

— М-да… — смотрел я на макушку египтянина, который почтительно закрыл за собой дверь. — Надо высшее образование вводить, а не с кем. Придется самому. Доцент я или не доцент. Учебный план, расписание занятий, зачеты, экзамены… Все это точно было со мной? Нет, не верю. Не может этого быть.

Я вздохнул, взял лист папируса и написал: Университет Энгоми, инженерный факультет. Учебный план. Курс первый, он же последний… Здесь пока тупо нет такого количества знаний, чтобы растянуть обучение на больший срок. Увы!

— Кстати, о каблуках! — сделал я пометку. — Как удачно он зашел. У всадников ноги в стременах застревают. Это мы упустили!

Глава 3

Год 5 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1171 года до н.э. Вавилон.

Зиму Кулли теперь проводил именно здесь, в Вавилоне. Лютая летняя жара сменилась благодатным теплом осени, а та — промозглой стылостью и дождями зимы. За окном иногда льет, а по утрам от Евфрата поднимается густой туман, хватающий своими холодными пальцами бедноту, греющуюся лишь собственным дыханием. Эта зима получилась суровой на редкость, и по утрам лужи, не успевшие впитаться в землю, покрываются тончайшим ледком, острым, как кинжал «носящего злое лицо». Так в Вавилоне называли разбойников. Множество людей умирало в такие дни, ведь леса вокруг нет, а топить кизяком могут не все. Не так-то его и много, всем не хватит. Потому-то тепло в доме — это роскошь такая, что не каждый знатный воин себе ее позволить может. И без того крошечные окошки горожане затыкают тряпками, а потом прижимаются друг к другу боками, кутаясь в три-четыре одёжи. У кого столько есть, конечно.

А вот в доме почтенного Кулли и не менее почтенной Цилли-Амат невзгод зимы не замечали. И даже полугодовалый Эриба-Шамаш ползал по полу, застеленному ворсистым ковром, и самозабвенно бил в крошечный барабан. Ему совсем не холодно, и виной тому была новая печь, сделанная мастером, привезенным из самого Энгоми. Имя ребенку дали говорящее, как нельзя лучше подходящее для будущего купца. «Бог Солнца Шамаш возместит». Такого было его значение. А возместит он, надо полагать, убытки, если они вдруг случатся.

— Знаешь, мой дорогой муж, — сказала Цилли, вытянув ноги, украшенные вышитые пурпуром шерстяными носками. — Я почти не жалею, что вышла за тебя замуж. Ты хорош.

— Да неужели? — скосил на нее глаза Кулли, который сидел на мягкой кушетке и любовался на сына. В устах ее жены такие слова были равносильны ожерелью эвпатрида, дарованного царем Энеем одному из своих вояк. Его ненаглядная Цилли-Амат не отличалась излишней ласковостью, и до сих пор Кулли не удостаивался настолько высокой оценки своей особы. У него даже голова немного закружилась от прилива гордости.

— Ковер, свитер, эти носки, — загнула пальцы Цилли. — Все это, конечно, отличные штуки. Но новая печь, мой милый, это что-то!

— На Царской горе в Энгоми такие стоят, — ответил Кулли. — Там печные трубы на улицу выводят. Государь наш почему-то копоть терпеть не может. Я слышал, все рабыни за него жертвы Великой Матери приносят. Умаялись они эту копоть после зимы оттирать.

— Я, оказывается, тоже копоть не выношу, — хмыкнула Цилли. — Только вот узнала об этом тогда, когда ты дым приказал на улицу вывести. Странное дело. И почему никто раньше до этого не додумался. Сам царь и жрецы Мардука эту вонь нюхают, а потом кашляют день и ночь.

— Та-а-ак! — Кулли вскочил на ноги. — Праздник Великого Солнца аж четыре раза в год бывает, куда ему до похвалы моей жены. Это надо отметить!

И он побежал куда-то в кладовые, откуда вскоре вернулся, держа в руках стеклянную бутыль, наполненную какой-то жидкостью.

— Это что? — остановившимся взглядом уставилась на него Цилли.

— Это? — недоуменно посмотрел на нее Кулли. — Настойка. Ее царский мастер делает, а потом настаивает на грушах, меде и ягодах. По-моему, это тот самый пьяница, на котором мы с тобой шесть мин серебра заработали.

— Я про этот кувшин, — трясущимся пальцем показала Цилли. — Как его сделали?

— Не знаю, — подал плечами купец. — В царских мастерских выдувают, я так слышал. Как-то вроде бы трубку суют в расплавленный песок и дуют.

— Почему кувшин такой ровный? Почему он стоит у нас дома, и ты все это время молчал? — взвизгнула Цилли-Амат. Она подскочила на кушетке, как будто подброшенная незримой силой, и тут же приземлилась на тощую задницу.

— А что здесь такого? — непонимающе посмотрел на нее Кулли.

— Помнишь, я сказала, что почти не жалею, что вышла за тебя замуж? — хмуро произнесла она, а когда он кивнул, добавила. — Так вот, я сильно погорячилась.

— Вот и отпраздновали, — хмыкнул Кулли, налил себе настойки в чашу и выпил одним глотком, после чего крякнул довольно и вытер усы.

— Дай мне! — требовательно протянула руку Цилли, которая, когда злилась, становилась немного похожа на сердитую сову. — Раз уж ты ограбил меня до нитки, так хоть угости теперь.

Кулли хмыкнул и передал чашу жене, которая осторожно лизнула ароматное пойло, а потом в несколько мелких глоточков осушила ее до дна. Она так и осталась недвижима, прислушиваясь, как мягкий огонь разливается по телу, наполняя его приятным теплом.

— Убить тебя мало, — тоскливо произнесла она. — Ты ведь ограбил меня целых два раза. А я, мой дорогой, не припомню ни единого случая, чтобы кто-то меня лишил такой кучи серебра. Почему ты не привез это сюда раньше?

— Это пробная партия настойки, — терпеливо ответил Кулли. — И ты первая, кто пьет ее за пределами Царской горы.

— Так ее не продают там на всех углах? — воспрянула Цилли. — И ты не пропустил товар, на котором мы сможем заработать целую гору маленьких кругленьких драхм?

— Нет, конечно, — хмыкнул Кулли. — Я привез его на пробу и ждал самой мерзкой погоды, чтобы открыть. Тебя порадовать хотел. Да вот не получилось.

— Ты мой герой! — притянула его к себе Цилли. — Мой могучий бык! Моя крепостная стена! Грозный носитель секиры! Я тебя хочу прямо сейчас, мой господин!

И она закричала, зовя рабыню.

— Калбатум! Где ты, негодная? Забери молодого хозяина!

После того как супружеские ласки закончились, Цилли прижалась разгоряченным телом к боку своего мужа и заявила.

— Я все посчитала! Дюжину дюжин таких бутылей мне привези. Я кое-что на пробу потрачу, а остальное продам. Мы за одни пустые бутыли хорошие деньги возьмем. Тут таких делать не умеют.

— Я уже привез, — хмыкнул Кулли, — дюжину дюжин таких бутылей. И припрятал их в кладовой, в ящиках с деревянными ячейками, переложенные тростником. Я же сказал, что ждал самой мерзкой погоды. Пора звать гостей и угощать их, моя дорогая.

— Ты мой лев! — простонала Цилли, которую вновь охватило невероятное возбуждение. — Возлюбленный моего сердца! Сладчайший финик, дарованный мне Иштар! Обними же меня покрепче!

Следующее утро Кулли встретил в лавке. Груз ковров, которые он привез в Вавилон, расходился неслыханными темпами. Погода — полнейшая дрянь, и если толстые стены из кирпича еще хоть как-то держали тепло, то ногам было весьма зябко. Поначалу цена на изделия царских мастерских была заоблачной, отбивая у покупателей всякую охоту расставаться со своим серебром, и тогда Цилли-Амат заявила.

— Мы с тобой, конечно, изрядно пожадничали, мой драгоценный супруг. Давай-ка перестанем отвращать людей от нашего товара, а начнем их привлекать. Будем делать им скидку в честь какого-нибудь праздника и хороший подарок за покупку.

— Подарок? — поднял бровь Кулли. — Мы будем давать взятку покупателям? Какую из их видов? Шульману, «плата за решение»? Или ришатум, «знак благожелательного внимания»?

— Пожалуй, нет, — задумалась Цилли. — Это будет намурту, «подношение для завоевания расположения». Мы будем дарить шерстяной носок.

— Подарить шерстяные носки зимой? Хм! — задумался Кулли. — Неплохая идея.

— Один носок! — раздраженно поправила его жена. — Один! Пусть видят бессмертные боги, ты хочешь пустить нас по миру.

Идея Цилли оказалась хороша, и дело пошло на лад. Тут еще никто и никогда не пытался подкупить покупателя, и людям это льстило. Вавилон — это город, где взятка является спутником жизни каждого купца, который ведет здесь дела. Их число и размер были определены обычаями, уходящими порой в глубь веков. Почтительное подношение покупателю в лавке оказалось чем-то новым, лишая неокрепшие к такой грубой лести мозги способности к какому-либо сопротивлению.

Впрочем, когда счастливые обладатели носка в полной мере оценивали всю прелесть этого изделия и приходили за вторым, выяснялось, что и он стоит весьма недешево. Почтенные богатеи скрипели зубами, но покупали. Оставаться обладателем единственного носка при наличии двух ног не хотелось никому, и поэтому в закрома торгового дома Кулли серебро текло полноводной рекой. Он продавал то, чего не было ни у кого. На том койне, что использовали в Энгоми, это называлось монополия. У почтенного тамкара была полная монополия на продаже ткацких изделий в Вавилонском царстве. Несколько сотен рабынь, что находились в ведении ванассы, выдавали совершенно неслыханные объемы тканей. Как они это делали, Кулли понять не мог. Он слышал, что у них там есть прялки, которые крутят ногой, но не верил в это. Глупость какая-то. Даже малые дети знают, что нить сучат с помощью веретена и пряслица. Глупость-не глупость, но он совсем перестал привозить из Вавилона шерстяные материи, ввиду полнейшей ненадобности. Только лен.

Люди шли мимо него потоком. Вавилон — город торговый, и стоит в самом узком месте между Тигром и Евфратом. А еще он стоит прямо на пути между эламскими Сузами и Каркемишем, и между городами юга, Уром и Уруком, и Ассирией. Не обойти его никак. Только вот все равно торговлишка скверная. Каркемиш всегда переваливал товар в страну Хатти. А где она сейчас? Исчезла, как дым. Ассирия едва пришла в себя после десятилетия мятежей знати. Там тоже сейчас не до роскоши. Один Элам благоденствует. Несчастья, свалившиеся на этот мир, почти не задели его. Защищенная горами, морем и болотами страна не видела набегов «живущих на кораблях», зато контролировала поставки олова с востока, неслыханно обогатившись на этом.

— Вот бы пробраться туда, — горестно вздохнул Кулли, но тут же отбросил дурацкую мысль. У царя Шутрук-Наххунте свои тамкары есть. Он не отдаст торговые пути чужаку.

Цепкий взгляд купца скользил по фигурам людей, что брели мимо его лавки. Те, кто победнее, носили зимой единственную тунику, набрасывая на плечи драный плащ. Люди побогаче меняли лен, который предпочитали летом, на длинную, до пят рубаху-канди из толстого шерстяного полотна. Иногда таких рубах надевали две, укрываясь плотным плащом с начесом. Легкие сандалии сменяли кожаные туфли. И по деталям одежды и качеству ткани можно было совершенно точно сказать, кто стоит перед тобой.

Тот, кто стоял сейчас перед Кулли, был богат. Иначе бы его рубаха не была украшена искуснейшей вышивкой. И борода его не была бы уложена в сложные ярусы, куда вплели бусы и ленты. И на голове его не был бы навернут огромный разноцветный тюрбан с драгоценной брошью. Кулли едва не подавился, когда понял, кто это. Сам господин Вакиль миксим, Надзирающий за податями, заглянул к нему в лавку. Он не мелкий писец, вымогающий взятку на въезде в город. Это фигура куда серьезней. Ему ничего не стоит заявить, что купец недоплатил в казну, и арестовать весь его товар. Разбирательство может идти месяцы и годы, и такой купец разорится, пока добьется правды. Если добьется, так точнее… Кулли пока что не сталкивался с этим человеком, но видимо, круги на воде дошли и до этого хищника, который прибежал на запах серебра. Слишком уж много его утекло в неприметную лавку около порта.

— О, мой господин, могущественный вакиль миксим, избранный царём для наполнения казны и водворения справедливости! Да ниспошлют тебе боги долгие дни и здравие! Я твой верный слуга, купец Кулли. Да будут благосклонны к тебе великие боги Мардук и Шамаш!

Кулли стоял, униженно склонившись и обливаясь потом. Почему он пришел сам? Зачем? Он мог приказать, и Кулли стоял бы у его дверей, держа подарок на вытянутых руках. Или в зубах…

Господин Надзирающий не ответил ничего. Он внимательно обошел лавку, а потом перелистнул разложенные стопкой ковры. Видимо, из-за них он сюда и пришел. Нет смысла звать к себе купца, который принесет в дар кувшин вина или расшитую рубаху. Нет, ему нужен именно ковер. И не просто ковер, а тот, что понравится лично ему. И платить за него он не собирается. Это Кулли понял в мгновение ока и скрипнул зубами так, что вельможа даже удивленно поднял бровь.

— Великому господину угодно посмотреть таблицы, в которых указано, что ничтожный уплатил все подати? — спросил Кулли, так и не разогнув спины. Но, не получив ответа, продолжил.

— Или господину, сияющему, словно солнце, угодно увидеть нуптум, документ на ввоз? Или шимтум, таблицу с оценкой моего товара? Там стоят печати уважаемых купцов и сборщика-макису. Или господину показать губуллу, таблицу об оплате ввозной пошлины? Все документы у меня в порядке.

Господин Надзирающий, который закончил рассматривать ковры, поднял на Кулли тяжелый взгляд.

— Ты неслыханно богат, купец. Откуда у тебя столько добра?

— Это не мой товар, о великий господин, — торопливо ответил Кулли. — Я тамкар царя царей Талассии Энея, да продлятся дни его. Этот товар принадлежит моему господину, а я всего лишь продаю его за малую долю. Сам я беднее водоноса, о лучший из слуг нашего повелителя. А что насчет торговли, то государь Мардук-апла-иддин, да будут боги Шамаш и Мардук милостивы к нему, лично дозволил мне торговать здесь. Он даровал мне право первым выбирать товар на царских складах. И он даровал мне синие бусы, позволяющие свободно проходить во дворец. И на пиру мне было вручено бычье ребро с солью и тмином в знак высочайшего благоволения.

— Ты думаешь, купец, бусы и бычье ребро уберегут тебя от моего гнева? — брови вельможи сошлись над переносицей.

— Я не знаю, чем провинился перед великим господином, — кланялся раз за разом Кулли. — Мои пошлины обогащают казну Вавилона. И если кара великого господина разорит ничтожного, то царь царей Талассии может и разгневаться. Ведь это его товар и, если он лишится его, ни один караван из Угарита больше не придет в Вавилон. И ни один купец Вавилона не будет принят в Угарите. И я боюсь, что тогда их товар тоже будет задержан, пока не будет выплачена компенсация, а виновных не накажут. Царь Эней, да продлятся годы его, весьма крут на расправу, о великий. Я боюсь, что Кулли, ваш ничтожный слуга, будет распят как вор, если утратит то, что принадлежит дворцу. А Царская дорога, питающая казну царя Эмара, опустеет. Как бы это дело войной с кочевниками-арамеями не закончилось, о великий!

— Я слежу за тобой, купец, так и знай! Берегись, если утаишь хотя бы сикль от казны! — господин Вакиль миксим, надзирающий за налогами, резко повернулся и вышел из лавки. А Кулли, не имея больше сил, упал на скамью.

— Муж мой, ты был великолепен, — промурлыкала Цилли, которая все это время стояла за дверью подсобки и слышала каждое слово. — Бог Набу поцеловал тебя в колыбели.

— Я теперь приношу жертвы Гермесу, — вяло отмахнулся Кулли. — Он занимается только торговлей и не отвлекается на покровительство писцам и наукам. Очень удобный бог, моя дорогая, рекомендую. А что касается этого негодяя, то я уверен, что мы его еще увидим. Как бы колом в горе не встал нам этот ковер. Надо будет попасть к нему на прием, поцеловать его ноги и поднести дары.

— Мы подумаем, что с этим можно сделать, — вздохнула Цилли. — Но думаю, ты прав. Что-то отнести нужно. Это редкостная сволочь, я знаю его. Он ненасытен, как гиена. Кстати, ты помнишь, что у нас сегодня гости. Я оповестила всех.

Небольшой пир для своих, устроенный почтенным торговцем Кулли и его женой, прошел с огромным успехом. Необычайно крепкое вино понравилось всем без исключения, но прозрачные кувшины, невиданные никем и никогда, понравились еще больше. В Вавилоне умеют делать стекло, но сосуды из него получались кривыми и мутными. Здесь же бутыли были почти прозрачные, правильной формы, в мелкую сеточку, выдавленную прямо на пузатых боках. Да эти сосуды сами по себе представляли немалую ценность. Солидные купцы, тряся завитыми бородами, уважительно качали головами и передавали бутыль друг другу, едва не вырывая из рук. Пустая бутыль была всего одна, а остальные хозяйка дома предлагала купить за серебро.

— Почтенные! — заявил Кулли, сверкающий золотой вышивкой новомодного халата. — Позвольте отнять толику вашего драгоценного времени. Вы все знаете, чем отличается дар шульману от дара ришатум, и как благожелательный дар намурту отличается от каспу ша дальяни, серебра, данного неправедному судье. Перед вами новый вид подарка, неслыханный еще в Вавилоне. Он называется магарыч. Невероятно дорогое вино, которое почти никогда не пьют, зато часто передаривают. Это новшество, пришедшее в наши земли из самого Энгоми.

— О! — закрутили завитыми бородами купцы. — Удобно. Подарок, который можно передарить. Считай, что заработал на ровном месте. Надо брать.

— Четыре сикля за каждую, почтенные, — приветливо улыбалась Цилли-Амат. — Или восемь драхм. Лучше платить драхмами. Рубленое серебро я приму только после переплавки и взвешивания. Не взыщите, почтенные, времена нынче тяжелые. Зато товар-то какой! Из самого Энгоми приехал! Оцените, до чего работа тонкая.

— Золотые статеры возьмешь, почтенная хозяйка? — спросил один из гостей.

— Возьму, почему бы не взять, — пропела Цилли-Амат. — Один к семи.

— Золото по восемь ходит, — нахмурился купец. — Ладно, серебром заплачу.

Когда гости разошлись, Цилли занялась тем единственным делом, которому всегда отдавалась беззаветно. Тем самым, ради которого была готова не есть и не спать. Она считала деньги. Драхмы Талассии ходили теперь по всему миру, и почти вся оплата прошла сегодня именно в этой монете. Цилли любовно перебирала серебряные фасолинки, едва не облизывая каждую, а потом откладывала их в сторону. Кучка серебра понемногу перемещалась с правого края стола на левый, как вдруг женщина застыла, превратившись в камень.

— Кулли! — растерянно произнесла она. — Свет очей моих, подойди ко мне.

— Да, сокровище моего сердца, — подошел к ней купец. — Что могло отвлечь тебя от лучшего, что есть в нашей жизни?

— Смотри! — Цилли протянула ему драхму, но драхму очень необычную. — Я ее пропустила, когда принимала оплату. У меня и мыслей не было, что еще кто-то делает такое. Да и похожа она очень.

— Тут написано: Царя царей Ашшур-Дана, пастыря народов, — озадаченно произнес Кулли. — Эту драхму выбили в Ассирии! Не знал, что у них тоже есть деньги.

— Муж мой! — наморщила лоб Цилли-Амат. — Мне кажется, что мы с тобой что-то упускаем. Нужно срочно послать голубя в Энгоми. У меня появилось очень неприятное предчувствие.

Глава 4

— У меня появилось неприятное предчувствие, сестрица, — сказал я Кассандре, которая принесла мне сообщение из Вавилона, которое заключалось в четырех граммах серебра, аккуратно примотанных к птичьей лапке. Больше ничего не было, а это значит, что Кулли просто попалась такая монета, и он поставил меня в известность, что нужно обратить внимание на Ассирию.

— Мы упустили это направление, — потер я виски руками.

— Но почему? — осторожно спросила Кассандра. — Ассирия — далекое царство в горах. У них были мятежи знати, но царь Ашшур-Дан замирился с ними и теперь подновляет старые храмы. Ты считаешь, что от них стоит ждать беды?

— Если они начали чеканить монету, значит, могут воспринять и другие новшества, что идут от нас, — пояснил я. — И поверь, в первую очередь это будут новшества военные. Такой уж там народ.

— Я пошлю туда надежного человека, — сморщила лоб Кассандра. — Можем снарядить караван. Как раз прощупаем, что происходит в Каркемише. Мы почти не ходим тем путем. Он дальше и дороже, чем путь через земли арамеев, и хетты весьма злы из-за этого. Пошлины текут мимо них.

— Отправь, — подумав, ответил я. — Ассирия бедна. Что мы можем привезти оттуда?

— Только шерсть и кожи, — пожала плечами Кассандра. — Больше там нет ничего интересного.

— Кони из Мидии, — вспомнил я. — Нужно наладить путь и туда тоже. Несколько хороших жеребцов привезти на племя. Отцу нужна свежая кровь.

— Хорошо, государь, я займусь этим, — кивнула Кассандра. — Ты хотел видеть Лаодику. Она ждет за дверью.

— Зови, — махнул я.

Мой кабинет украсила небольшая печурка, оснащенная дымоходом, выбрасывающим гарь на улицу. Изразцы у нас делать умеют, но только в Вавилоне и Египте. Нужно будет заняться этим. Уж больно режет глаз кирпич под расшивку в покоях, расписанных батальными сценами и фигурами богов. А вот и еще одна моя свояченица. Лаодика вошла и низко поклонилась. Царевна слегка похожа на сестер, но стройная и грациозная, как березка. У нее такие же выразительные карие глаза, опушенные густыми ресницами, и смоляные волосы, убранные в затейливую прическу с локонами. Она быстро втянулась в столичную жизнь. Сплетница, говорят, из первых. Не Феано, конечно, но тоже очень хороша собой. Скромно смотрит в пол, изобразив самое смиренное выражение на кукольной мордашке. Очень обманчивое выражение, кстати. Судя по тем слухам, что доносятся из ее дома, царевну можно посылать в порт и ставить бригадиром грузчиков. Видят боги, к концу квартала она была бы награждена почетной грамотой.

— Приветствую тебя, государь! — пропела она чарующим голоском. — Пусть продлятся дни твои, а боги даруют одни лишь победы.

— Присаживайся, — показал я на кресло, стоявшее с левой стороны Т-образного стола. Справа сидела Кассандра. — Тебе скоро уезжать в Египет. Это случится, как только Посейдон откроет морские пути. Как у тебя обстоят дела с языком?

— Учу, — скривилась Лаодика. — Он непрост. А уж эти картинки, которыми они пишут, и вовсе какая-то мука. Не осилить мне их, государь.

— С иероглифами можно потерпеть, — поморщился я. — Но речь египтян ты должна понимать хорошо. И запомни: никто не должен догадаться, что ты ее понимаешь. Никто! То, что ты узнаешь, может оказаться бесценным. Люди не будут стесняться рядом с тобой, и ты узнаешь, кто твой враг. Хотя… скорее всего, твоими врагами будут абсолютно все. Кто ее учит? — повернулся я к Кассандре.

— Один из моих людей, — ответила та. — Он египтянин.

— Да, помню, — кивнул я. — Ты хвалила его. Вроде бы шустрый мальчонка. Он поедет с ней.

Кассандра удивленно посмотрела на меня, но не сказала ничего. Я еще не говорил ей, для чего поедет в Египет юный Безымянный. Узнает потом, когда время придет.

— Позволь спросить, государь, — сказала Лаодика, а когда я кивнул, продолжила. — В Египте цари обычно женятся на своих сестрах. Великая царица Исида Та-Хемджерт не сестра ему, но уже родила сына. Это значит, что мои дети никогда не станут царями?

— Не значит, — покачал я головой. — Такой ответ тебя устроит, Лаодика?

— Устроит, — сверкнула та жемчугом зубов. — Я так понимаю, что придется сильно потолкаться локтями. Кто будет мне помогать?

— Пока никто, — честно ответил я. — У нас есть там купцы, но их вес невелик. Тебе придется самой покупать людей и пропихивать их наверх.

— Хм-м, — задумалась Лаодика. — Не будет ли государь разгневан, если я попрошу отпустить со мной матушку? Ее помощь была бы мне весьма кстати.

— Только если заберешь с собой и Андромаху тоже, — подумав, ответил я. — Они устроили мятеж. Пусть проведут зиму на Антимилосе, это будет их наказание, а потом забирай их с собой.

— Государь не оставит меня помощью и советом? — внимательно посмотрела на меня Лаодика. — Я боюсь остаться одна в чужой земле.

— Быть одной в чужой земле — это и есть участь царской дочери, — развел я руками. — Но ты можешь не опасаться. Одна ты не останешься точно, я тебе это обещаю. Однако я очень надеюсь, что ты понимаешь, кому служишь. Слушай свою матушку умеренно, Лаодика. Царица Гекуба уже один раз перехитрила саму себя и потеряла все. Если забудешь об этом, то ты, моя дорогая, и впрямь останешься совсем одна. И тогда твой сын никогда не станет царем. А когда умрет твой муж, ты будешь стариться в одиночестве, в крошечной комнатушке в дальнем углу Дома вдов при каком-нибудь храме. И ты будешь забыта всеми на этом свете, даже своей родней.

— Я не хочу себе такой судьбы, — Лаодика встала и поклонилась. — Великой Матерью клянусь, я буду покорна воле царя царей.

— Можешь идти, — отпустил я ее.

Лаодика вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я повернулся к Кассандре, которая не проронила ни слова за все время разговора.

— Ты ей веришь? — спросил я.

— Сложно сказать, — поморщилась та. — Она очень похожа на матушку, врет не моргнув глазом. И если она войдет в силу, с ней будет тяжело договариваться.

— Тогда надо продумать, чем именно мы сможем держать ее в узде, — вздохнул я. — И Гекуба будет далеко от нас. Ты уверена, что твоя мать не принесет вреда?

— Уверена, — кивнула Кассандра. — Жизнь в логове змей привычна для нее. Она была лишена ее какое-то время, вот и затосковала. Там она окажется на своем месте, поверь. Ей будет сложно вредить нам из Пер-Рамзеса, да и незачем. Годы пройдут, пока матушка обрастет там верными людьми, а она уже немолода. Да и самые любимые из ее внуков у нас. Нет, она не будет делать глупости.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, решили. Давай вернемся к нашим баранам. Тем самым, которых на Кипре слишком мало. Моя жена жалуется, что с новыми прялками ей уже не хватает шерсти. Весной отправим караван в Ассирию. Далеко, конечно, но выгода очевидна. Пошли туда своего человека. Он должен разузнать все о тамошних делах.

— Хорошо, государь, — склонила она голову. — Везти шерсть на ослах из такой дали будет невыгодно. Я прикажу собрать верблюдов. Если нужно, сниму с медных рудников.

Я вышел на воздух и поднялся на южную башню дворца. Отсюда, с высоты, люди казались не выше указательного пальца. Прямо у моих ног серой стрелой шла Улица Процессий, что упиралась прямо в порт. Она застроена почти наполовину, прерываясь лишь площадями, где будут стоять храмы. Я вижу купол храма Великой Матери, подавляющий своей громадой окрестные кварталы. Он уже достроен, и в нем идет отделка. Площадь дальше займет храм Гефеста, он же кипрский Бог-Кузнец, а ближе к порту — святилище Посейдона. Вторые два храма присутствуют пока лишь в виде фундаментов. Монументальное строительство безумно дорого даже для Господина Моря, и внутри стен Энгоми еще хватает пустырей. Я не спешу занимать город лачугами голытьбы, и делать городские усадьбы не позволяю тоже. Земля очень скоро закончится, к бабке не ходи, а строить еще одни стены я не буду точно. У меня есть куда более приоритетные цели, Сиракузы как минимум. Там нужен минимальный замок, который защитит оккупационный контингент. Ну а потом, когда проект с зерном выйдет на нужную мощность, весь островок Ортигия обведем кольцом стен, создав неприступную твердыню. Лет через двести-триста, когда наступит античный климатический оптимум, Запад будет процветать, и весьма вероятно, вся жизнь переместится именно туда.

А это еще что? Я смотрел вниз, наблюдая за уморительным зрелищем. Неужели так странно вильнула жизнь с моим появлением? Такого ведь в нашей части света точно никогда не было! Какая-то знатная дама выехала с визитом, но в упряжке вместо лошадей были запряжены люди. Такая вот импровизированная рикша.

— А ведь правда, — задумался я. — Лошадей и ослов я держать в городе не позволяю.

Колесницы, где нужно стоять, стремительно выходят из моды. А такие вот коляски на кожаных рессорах, напротив, в моду вошли. Теперь знать не использует носилки, и вместо восьми слуг справляется один-два. И экономно, и стильно. Едет такая расфуфыренная мадам из лувийской семьи, одетая в египетский лен, с микенской прической, в синайской бирюзе и в ожерелье из Вавилона. Едет она играть в преферанс по оболу вист к… К купчихе из Угарита, судя по дому, где остановилась ее коляска. И будут они перемывать кости своим соседкам, говоря при этом на дикой смеси языков, куда каждая из них принесла что-то свое. У нас тут роль французского в Российской империи екатерининских времен выполняет язык египтян. Вся парфюмерия называется на манер, принятый в Черной земле, ибо у нас таких терминов отродясь не было. И даже льняная ткань в Энгоми называется шесед, как в Египте. Каждая девчонка из богатой семьи знает, что грубую ткань шедет прилично носить только черни, а она, белая кость во втором поколении, ни за что не наденет даже тонкий менех. Это позор для нее. Только тончайший, белоснежный лен техен достоен знати.

У нас тут небольшая колония египтян образовалась, и именно они подмяли под себя всю модную индустрию. Как они сюда добираются — это отдельный вопрос. За большие деньги, которые отдают купцам и контрабандистам. За некоторых специалистов, например, камнерезов, я плачу сам, и плачу столько, что импорт мастеров стал неплохой нишей для заработка купцов и египетских таможенников. Мне нужны умелые люди. Я пускаю сплетни и слухи, и вот уже пошли первые плоды. Один из таких плодов ждет меня внизу. Стражник только что сообщил. Этого я приму в мегароне.

— Славься царь царей, Господин Моря, сияющий в небе, словно Ра, — полуголый египтянин, сверкающий отполированным черепом, лежал на полу, раскинув руки, и целовал мозаику. Фу ты, гадость какая! Хорошо хоть, подметали недавно.

— Царь царей вопрошает тебя, — важно заявил глашатай. — Зачем ты молил принять тебя? Зачем припал к его стопам?

— Ничтожного зовут Нейтхотеп. Он потомственный жрец богини Нейт в Саисе, — заговорил жрец. — Он…

— Тебе дозволено встать, — перебил его глашатай, который увидел мой знак.

— Благодарю за великую честь, о воплощение Посейдона, — проговорил жрец, упорно разглядывая мои сандалии. — Я услышал весть, что богиня, которой я служу, сочеталась с богом моря и родила новое божество. Я молю о том, чтобы служить ему.

Саис, столица пятого септа Нижнего Египта. Город на западе Дельты, недалеко от будущей Александрии, или как там ее получится назвать. Захолустный храм с захолустным культом, чьи жрецы даже близко не стояли по мощи и богатству с жрецами Амона-Ра. А ведь именно богиня Нейт этого самого Ра и родила. Нехорошо бог Солнца с собственной мамой обращается. Можно сказать, в черном теле держит. Ведь я не зря выбрал именно ее в матери Серапису, которого беспардонно позаимствовал у царей Птолемеев. Этот синтетический бог в свое время очень неплохо показал себя. Запад Дельты может стать опорой нового культа, который соединит людей моря и египтян. Именно там я распускаю слухи о рождении нового бога, ожидая, когда клюнет кто-нибудь из молодых и голодных. Из тех, кому ни хрена не светит в текущем раскладе. Мои купцы, получившие разрешение на торговлю у самого чати, активно работали в Саисе, который и был центром почитания богини Нейт. В Египте в каждой дыре свой персональный бог, и никто даже приблизительно не знает, сколько их на самом деле. Говорят, больше четырехсот. И это немалая проблема для фараонов, ведь каждый такой культ хочет свой кусок пирога.

— Тебе предписано отплыть на священный остров Посейдона, — важно заявил глашатай, — чтобы мудрость великого жреца Гелена напитала тебя. И тогда, если ты будешь признан достойным, то займешь важное место в храме Сераписа. Можешь удалиться!

— Благодарю, благодарю, благодарю… — жрец, пятясь назад и прижимая стопы к полу, как Майкл Джексон в лунной походке, выкатился из мегарона.

Я слышал, что у них там показать подошву — неслыханное оскорбление для жрецов и знати, но не до такой же степени. Я ведь еле высидел на троне. Лишь когда этот чудак ушел, и за ним закрыли дверь, я захохотал так, что едва корона с головы не упала. Я смеялся до колик в животе, до слез.

— Почему ты смеешься, отец? — ко мне подошел Ил, который стоял неподалеку, слыша каждое слово. Мальчишке шесть, и он серьезен не по годам.

— Ты видел, как он шел? — всхлипывал я.

— Он шел так, как пристало низшему. Я тоже приказываю ходить так в моем присутствии, — непонимающе уставился на меня Ил, а я внимательно посмотрел на него. Не рано ли забронзовел этот ребенок, окруженный раболепием с рождения?

— Ты засиделся во дворце, сын, — ответил я, сразу растеряв весь веселый настрой. — Тебе пора уходить с женской половины.

— Где же я буду жить? — растерялся он.

— В лагере легиона, — успокоил я его. — Ты ведь любишь кататься на лошадке. А теперь узнаешь, как за ней ухаживать, как поить и кормить. И как выносить за ней навоз.

— Разве не слуги должны это делать? — набычился он. — Я наследник, мне не пристало… Я не хочу…

— Воин сам ухаживает за своим конем, — я пристально посмотрел на него. — Или ты думаешь, что страной можно править из коляски, которую тащат слуги? Нет, дружок, это не так. Страной правят сидя не на троне, а в седле. Воины не будут подчиняться тому, кто не умеет держать в руке меч. Как только ночи станут теплыми, ты покинешь дворец.

— Я не хочу жить в лагере, вместе с чернью! — упрямо смотрел он на меня, и я расстроился. Вот те на. Упустил мальчишку, мотаясь по всему миру как бешеная собака.

— А я и не спрашивал, чего ты хочешь, — ответил я ему. — Ты наследник, первый из воинов. Тебе не станут подчиняться, если ты будешь слаб.

— Я все маме расскажу, — на его глаза навернулись слезы.

— Свободен, воин, — махнул я, и он ушел, давясь плачем.

— Па, — Клеопатра, которая подслушивала у двери, залезла ко мне на колени и обняла за шею. — А можно я в лагерь вместо Ила поеду? Я хочу лошадку чистить. Ну правда! Тут такая скука! Мама с Береникой возится, Ил с Мегапенфом в царя играет, а я одна с няньками.

Этой егозе уже четыре, и она бойко стрекочет, выплевывая слова со скоростью пулемета. Она похожа на мать, но усидеть за ткацким станком не может и четверти часа, убегая под разными предлогами. Крошечные ножки обуты в пурпурные сандалии, украшенные камнями и золотом, а короткий хитон расшит какими-то невероятными цветами. Дочь у меня растет щеголихой.

— Поедешь со мной на пилораму? — заговорщицки прошептал я ей на ухо. — А потом в кузню. Там большой молот поднимает река. Там мастера берут большие куски железа, и он плющит их ударами.

— Хочу! — взвизгнула она и захлопала в ладоши. — Хочу! Хочу! Хочу!

Вот ведь! — я даже расстроился. Ей и впрямь интересно. Клеопатра растет живой и любопытной девчонкой. Я несколько раз брал с собой сына, когда ездил в мастерские, и он ни одного вопроса не задал. Просто прошел мимо со скучающим лицом и даже не вспомнил потом об этом. Неужели он не изменится? Тогда нас всех ждет беда. Он сядет на трон, прокатится по инерции, которую я придам этому миру, а потом все зачахнет, в полном соответствии с заветами ибн-Хальдуна.

— Первое поколение приходит из пустыни и захватывает город, — шептал я. — Второе поколение строит империю. Третье сажает кипарисы и покровительствует поэтам. Четвертое поколение вырезается теми, кто пришел из пустыни. Проклятье, да как же обойти эту ловушку? Или мне и впрямь, как говорит Креуса, взять еще жен? Нет, не хочу. Гарем с кучей наследников — это точно не выход. Это всегда или кровь, когда сыновья режут друг друга, или очень большая кровь, когда они устраивают гражданскую войну. Я буду думать, у меня еще есть время.

Глава 5

Год 5 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Время убывающей луны. Пер-Рамзес.

Безымянный сошел с корабля вместе со свитой новой царицы. Давненько он не бывал в Стране Возлюбленной. С тех самых пор, когда его украли ливийцы и продали заезжим купцам из Сидона. А в столице он и вовсе не был никогда. Жизнь деревенского паренька скучна и однообразна, а кругозор крестьянина узок и убог. Его интересы крутятся вокруг еды, соседей и высоты разлива. Простой труженик из сословия хемуу-несут, «царских людей», совсем ничего не знал бы из того, что находится за пределами родной деревни и ближайшего храма, но, к счастью, когда наступало Время Жары, его гнали копать каналы, рубить камень, а самых везучих и вовсе призывали в войско. Так они становились пехотинцами-мешау. Бывший крестьянин получал щит и копье, а потом тащил груз вместе с ослами, копал валы и ставил шатры для благородных воинов-колесничих. А когда его отряд колотили какие-нибудь залетные разбойники из племени мешвеш, шакалуша или дануна, то кости счастливчика заметало песком в какой-нибудь забытой богами ханаанской или ливийской дыре. И ни жена, ни дети даже узнать не могли, что случилось с их кормильцем.

— Бр-р! — передернул плечами Безымянный. — Отвели боги от какой участи. Богиня, спасибо тебе. Кстати… А как бы мне назваться в этот раз? Снова Баки? Нет, не хочу. Пусть будет Хети. Тот, кто на реке. Подходящее имечко для бродячего купца.

Безымянный выбросил из головы всяческие мысли, потому что Царская пристань, украшенная тканями и заполненная разодетыми сановниками, — это зрелище, которое увидишь не каждый день. Даже в Энгоми он не встречал подобной роскоши. К слову сказать, столица Талассии оказалась куда скромнее, чем великий Дом Рамсеса, Повелителя Иуну, Великого силой, Победоносного, Сильного мечом. Таково было полное имя столицы. Город этот велик до того, что уходил за горизонт. Он изрыт каналами, самый большой из которых ведет прямо сюда, к царскому дворцу.

— Ух ты! — выдохнул новорожденный Хети, глядя на ряды воинов, выстроившихся для встречи царицы.

Тут и колесничие из знатнейших родов, и маджаи, наемники, которых все больше и больше становится в армии Великого Дома. Ливийцы, шарданы, нубийцы… Многие из них носят на себе знаки, полученные за воинские отличия. Небу-эн-ак, «золото доблести» сверкает на тех, кто стоит ближе всех. Тут и нагрудные пластины в виде сокола Гора, и браслеты, и богато украшенные пояса. У самых заслуженных, тех, кто носит звание «получивший золото из рук владыки», на шее сверкает ожерелье и пластина с именем царя. Нет награды почетней, ведь сам живой бог вручал ее при всем войске. Такое и на стене собственной гробницы изобразить не стыдно.

Хети, который стоял позади свиты, раскрыв рот, разглядывал жрецов Амона, которые окурили молодую царицу благовониями и окропили ее священной водой Нила. Так смывали грязь, привезенную чужестранкой из неведомых земель. Царица, убранная в золото и камни с головы до ног, взошла на носилки, рядом с которыми стоял сам чати, и села, став недвижима, словно статуя Исиды. Слуги подняли госпожу, и разодетая в лен и золото толпа потекла в обитые медью ворота дворца, который тоже назывался довольно затейливо: Дом ликования Усермаатра, Великой Души Ра. Ну или просто: великий дворец.

— Да-а! — протянул Хети. — Про такое и внукам рассказать не стыдно. Если они у меня будут когда-нибудь, внуки эти. С такой-то службой…

Он забросил на плечи мешок с пожитками и побрел на запад, в район, который в обиходе назывался Пер-Джару, дом чужаков. Там его примут и накормят. Хети изрядно проголодался за время пути.

* * *

Лаодика, которую внесли в ворота дворца, едва не ахнула, как деревенщина в храме Великой Матери. Дворец — это город в городе. Прямо перед ней растянулась аллея сфинксов, которая вела к портику из пузатых колонн, верх которых высечен в виде цветов лотоса. Здесь, внутри, множество зданий, и далеко не все это дворцы. Около одного из них суетятся писцы, а в другой заносят какие-то корзины и мешки с зерном. Где-то в отдалении даже бил кузнечный молот. Видимо, здесь и кузни свои. Высаженные в ровные ряды кусты и пальмы окружали статуи какого-то царя, которые стояли повсюду, подавляя девушку своей каменной громадой. Ее дорога окончена, носилки остановились около входа, а вельможи в смешных париках с поклонами указали ей дорогу.

— И здесь лотосы, — шептала Лаодика, оглядываясь вокруг.

Вообще, эти цветы были повсюду. Лотос и папирус — символы Обеих земель. Они переплетались на изразцах, которыми здесь украшены стены и пол. Они угадывались даже в мозаике, по которой ступала царевна. Мегарон в Энгоми, который поразил ее когда-то своей роскошью, теперь казался ей крошечным и невзрачным. Ведь там не было бесчисленных барельефов и росписей, покрывающие тысячи шагов коридоров. Тот царь, что смотрел на нее в виде статуй, тоже был везде. Он разил из лука каких-то крошечных человечков. Он встречался с богами. Он принимал посольства из дальних стран, важно восседая на троне.

Это Рамзес второй, — вспомнила Лаодика. — Мне же говорили. Это ведь его дворец. Великие боги, да его же за неделю не обойти!

— Пожалуйте сюда, царица, — услышала она, но вовремя вспомнила, что не понимает языка египтян. Лаодика остановилась, и жесты управляющего дворцом, толстого вельможи с резным посохом, не оставили места для сомнений. Ее приглашали в Пер-Хенер, Дом Женщин, где живут супруги, наложницы, сестры и дети фараона. А еще огромное количество певиц, танцовщиц, флейтисток, прачек, нянек, кормилиц, ткачих, поварих, носительниц опахал, парикмахеров и служанок, ответственных за одевание женщин царя.

Бесконечные коридоры, выложенные все той же плиткой и расписанные с необыкновенным искусством, привели процессию Лаодики в уютные покои, где ее ждала женщина лет тридцати с небольшим, в парике с длинными локонами, расчесанными волосок к волоску. Ее шею украшало тяжелое золотое ожерелье, а на руках звенели браслеты. Она улыбалась молодой царице так, словно та была давно потерянной родственницей. За ее плечом стояла невзрачная баба, явно рабыня, и смотрела в пол.

— Великая госпожа! — расплылась в улыбке знатная дама. — Приветствую тебя в Доме женщин. Меня зовут Сатах. Повелитель Обеих земель почтил меня титулом урет хемет-пер, Великой начальницы женского дома. Я та, кто окружит царственную заботой и сделает жизнь во дворце сладкой как мед.

Рабыня застрекотала, переводя ее слова на язык ахейцев, и он довольно сильно отличался от того, на котором говорили в Энгоми. Тем не менее сказанное было понятно, и Лаодика бросила через плечо Гекубе, стоявшей чуть позади.

— Как она тебе, матушка? — спросила она, благожелательно глядя на Сатах. Языка лувийцев тут не понимали точно.

— Дрянь-человек, — коротко бросила та. — Воткнет нож в спину и продолжит кланяться.

— Я тоже так думаю. Она похожа на законченную суку, — Лаодика приветливо улыбнулась египтянке и перешла на койне. — Отведите меня в купальню. Мне нужно приготовиться к приему у своего супруга.

— Пусть госпожа пожалует за мной, — с поклоном повела рукой Сатах. — У нас уже все готово. Сын Ра примет царственную на закате. Она еще успеет отдохнуть.

Купальня, выложенная цветным камнем, была наполнена теплой водой. Униженно кланяющиеся служанки сняли с Лаодики пеплум, и она со стоном блаженства погрузилась в теплую воду.

Горячая нега обволакивала тело, уставшее за время дороги. Царица ты или не царица, морю все равно. Оно качает и трясет всех одинаково, и не обращает внимания на твой высокий сан. Лаодика полежала так какое-то время, а потом со вздохом уныния встала, передав себя в умелые руки прислужниц. Женщины, которые раболепно улыбались ей, начали натирать ее какими-то ароматными смесями, не переставая при этом болтать.

— Ты посмотри на ее ноги, Камут! На них волос, как у стражника-шардана.

— Она похожа на обезьянку из страны Пунт.

— А лобок! Ты видела ее лобок? Да меня сейчас стошнит!

— Ничего, мы еще сделаем из этой дикарки настоящую госпожу. И не таких в приличный вид приводили. Ведь сам сын Ра будет спать с ней сегодня.

— Не слишком старайся. Хозяйка сказала оставить там немного волос.

— Он точно отошлет ее, когда увидит, что она нечиста, — подавилась смешком служанка, которая в это самое время преданно ловила взгляд Лаодики. — В старый дворец, в Мемфис. И она сдохнет там от тоски.

— Мы будем ее стричь? У нее волос на голове столько, что на три парика хватит.

— Не знаю, мне про волосы ничего не говорили.

Царевна, которая все это время стояла неподвижно как статуя, вздрогнула и повернулась к переводчице.

— О чем они говорят? — спросила она.

— Они хвалят неземную красоту царственной, — не задумываясь, ответила та.

— Скажи им, пусть удалят все волосы с тела, — величественно заявила Лаодика. — Все до единого. Волосы на голове пусть не трогают. Я не стану носить парик. И пусть будут аккуратны. Если они что-то пропустят, их накажут.

— Как будет угодно госпоже, — равнодушно ответила рабыня и перевела.

— Вы, две болтливые дуры, радуйтесь. Царица сказала, что если кто-то тронет ее прическу, она прикажет дать виновной двадцать палок. А все остальное повелела удалить. Каждую волосинку. И будьте аккуратны, тупоумные ослицы, иначе не сносить вам головы.

— Вот ведь гадина какая свалилась на наши головы! — не переставала умильно улыбаться служанка, которая водила по телу Лаодики острым скребком. — Только вошла во дворец, и уже палками грозится. Скажи ей, пусть ляжет и руку поднимет. Я ее волосатые подмышки побрею. А то пойдет на царское ложе мохнатая, как виночерпий-ааму. Вот смеху-то будет.

— Ничтожная умоляет царственную особу лечь набок и поднять руку, — перевела рабыня. — Ваши служанки позаботятся о божественных подмышках госпожи, сияющей, словно луна на ночном небе. Они говорят, сама богиня Хатхор не так прекрасна, как хемет-несут, священная супруга сына Ра.

— Вот змеюки! — прошипела Лаодика, перейдя на родной язык. — Эней, братец мой милый, я за тебя жертвы Великой Матери принесу. Как бы там моя матушка тебя ни проклинала, карга старая, а ты меня спас. Это же ты мне про их дурацкие обычаи рассказал, а я, глупая, еще смеялась. Это ты заставил меня их язык выучить, а потом надоумил незнающей притвориться. Я уж как-нибудь потерплю пару месяцев, послушаю, о чем они тут болтают. Больше мне все равно никто не поверит.

— Эй ты! — капризно сказала она рабыне. — Я передумала. Я желаю, чтобы мне подстригли волосы надо лбом, и немного укоротили сзади. Они должны быть похожи на парик, на самый дорогой парик. Скажи служанкам, что если мне понравится их работа, я дам им по серебряной драхме. И тебе тоже дам, так что постарайся.

— Эй вы, гусыни крикливые! — оживилась рабыня. — Вы вот поливали грязью новую царицу, а она даст нам по драхме, если ей понравится ваша работа. Сделайте ее волосы похожими на самый дорогой парик.

— Я сроду эти драхмы в руках не держала, — простонала та, которая только что радовалась ссылке Лаодики в старый дворец. — Слышала лишь, что доброе это серебро. Благословение Хатхор на новую госпожу призываю. Если она еще по щекам бить не станет, я ей буду ноги целовать.

— А хозяйке что скажем? — робко спросила вторая. — Поколотит ведь нас.

— Скажем, что новая царица наши порядки знает, — решительно ответила первая. — У царских жен свои войны, а мне моя шкура дорога. Нас с тобой, получается, бесплатно под палки палача сунули. Да если эта чужачка прознала бы, что по нашему недосмотру нечистой осталась, то конец нам. Ты же видишь, она крута на расправу. Шкуру спустят и погонят из дворца в поле работать. Избавь боги от такой беды!

То, что настоящей царицей она станет только утром, Лаодика понимала прекрасно. А пока, после нелегкого дня ее ждал не менее тяжелый вечер. Она стояла в окружении сановников и своей свиты в десяти шагах от трона, а слуги несли ее приданое и дары из Энгоми. Таков священный ритуал, который не менялся столетиями. Слуги, всеми силами изображавшие счастье на лицах, тащили слитки меди, каждый в талант весом, а когда думали, что их никто не видит, проклинали новую госпожу почем зря. Триста таких слитков ушли из тронного зала прямо в царские мастерские. А за ними ушел груз железа. А потом понесли слоновую кость, пурпурные ткани и стекло. При виде наполненных настойкой бутылей глаза фараона блеснули жадным интересом, и Лаодика сделала зарубку на память. Вино!

Этот вечер казался ей бесконечным, потому что после подарков царя Энея Великому дому слуги понесли подарки новой царице. Украшения, ткани и вазы из алебастра выносили и показывали гостям, которые в молчаливой торжественности стояли вдоль бесчисленных колонн. Лаодика с великим удивлением отметила, что женщин тут было едва ли не столько же, сколько и мужчин. Эней говорил ей, что женщины в этой чудной стране свободней, чем где бы то ни было, и теперь она это видит своими глазами. Говорят, что здесь есть женщины-врачи, а в глубокой древности даже была царица, занимавшая должность чати. Ее звали Небет.

— Как мало тут дерева, — подумала вдруг Лаодика. — Один камень. Везде камень. Даже решетки на окнах высечены из цельного камня. И работа какая тонкая.

— Сын Ра, Господин Неба просит свою царственную супругу подойти ближе, — торжественно возвестил глашатай, и Лаодика сделала несколько шагов вперед и посмотрела прямо в глаза повелителю мира, который стал теперь ее мужем. На его лице появилось удивление, и Лаодика вспомнила, что пристальный взгляд считается здесь непростительной дерзостью. Она улыбнулась, словно извиняясь, а в глазах фараона мелькнула скрытая усмешка.

— Сын Ра, Могучий бык, повелитель Обеих земель выказывает благоволение своей царственной супруге, — заявил глашатай. — Пусть царица следует в свои покои.

— Уф-ф! — выдохнула Лаодика, когда закончились бесконечные коридоры, и за ней закрылись двери из резного кедра. — Ну и денек сегодня, матушка. Я чувствую себя как вол, который вспахал поле.

— Этот день еще не закончился, — сварливо ответила Гекуба. — Самое важное еще впереди. Но ты права, дочь. Порядки тут такие, что нам в Трое и не снились. Я чувствую себя какой-то прачкой.

Стук в дверь прервал их разговор, и перед Лаодикой возник еще один египтянин с умильной, словно приклеенной к круглому лицу улыбочкой.

— Да будет благосклонна ко мне моя госпожа, — непрерывно кланялся он, тряся локонами парика. — Дозволено ли слуге Великого Дома обратиться к ней?

— Говори, — кивнула Лаодика переводчице, стоявшей рядом.

— Слугу великой госпожи Обеих земель зовут Небсети, — склонился египтянин. — Меня то есть так зовут. Я ношу титул ими-ра нешу, начальник лож фараона. Сын Ра почтит сегодня покои царственной своим вниманием. Это великая честь, госпожа. Обычно наложниц и жен-иностранок приводят к нему.

— Прими подарок от царицы, Небсети, — неожиданно произнесла Гекуба и вытащила из ларца, стоявшего на столике, железный кинжал в богато украшенных ножнах.

— О! — совершенно искренне восхитился он. — Щедрость воплощения Хатхор не знает границ.

— Ее щедрость не закончится на этом, если сегодня все пройдет как должно, — пристально посмотрела на него Гекуба, и египтянин сощурился, пытаясь понять, кто же это стоит перед ним.

— Я мать царицы, — пояснила та, и вельможа согнулся в раболепном поклоне.

— Несомненно, госпожа, несомненно. Не сомневайтесь в моей преданности, — и он выкатился из покоев, по-дурацки прижимая стопы к полу и не расставаясь с умильной улыбкой на лице.

— За что ты ему отдала кинжал, матушка? — недовольно спросила Лаодика. — И пообещала еще. Так я скоро останусь ни с чем.

— Нельзя совершать такие ошибки, доченька, — недовольно поморщилась Гекуба. — Это не просто слуга, который водит баб к фараону. Это важнейший из вельмож дворца. Он отвечает за церемонии. Он решает, кому из жен и наложниц спать с твоим мужем. Это он охраняет фараона, когда тот спит, потому что ему подчиняется дворцовая стража. И именно он продает доступ к царственному телу. Я сунула драхму рабыне, что стоит рядом с нами, и она все мне рассказала.

— Ты приказала положить на кровать мой новый матрас? — вспомнила вдруг Лаодика. — И подушки? Тут спят на подголовниках из алебастра. Да у меня шея отвалится от такого!

— Приказала, приказала, — сварливо пробурчала Гекуба. — Давай я расскажу тебе, что ты должна делать.

— Я же вдова, матушка, — отмахнулась от нее Лаодика. — Ты забыла? Да, у меня три года мужика не было, но кое-что я еще помню. Уж точно больше, чем ты.

Молодая царица гордо фыркнула и отвернулась.

— Я буду молиться за тебя всю ночь, — совершенно серьезно ответила Гекуба и повернулась к служанкам. — Приготовьте постель. Простыни, подушки и одеяло. И уберите подальше эти дурацкие подголовники.

Визит мужа в спальню жены напоминал небольшой военный поход. Именно так подумала Лаодика, когда за ее дверью раздался оглушительный шум. Фараона сопровождало человек сто, не меньше, потому что эта ночь будет священным таинством, в котором живой бог, воплощение Гора, сочетается с воплощением богини Хатхор. Двери ее покоев раскрылись настежь, а потом закрылись, когда сам Рамзес зашел в покои молодой жены.

Она стояла, склонившись, а затем произнесла.

— Да живет Гор, могучий бык, возлюбленный Маат, властитель обеих земель! Да ниспошлют тебе все боги жизнь, процветание и здоровье, мой господин!

— Я думал, ты не знаешь нашего языка, — прищурился Рамзес.

— Пусть все так и думают, — лукаво усмехнулась Лаодика. — Это станет нашей с тобой тайной. Я прислана сюда, чтобы служить тебе. Я твой воин, шардан у дверей твоей спальни. У меня нет здесь влиятельной родни, поэтому я уповаю только на тебя. Какое-то время я буду молчать и слушать. А ты узнаешь первым, если твои враги проявят себя.

— Ты сама это придумала? — наклонил голову фараон. — Или царь Эней?

— Эней, — очаровательно улыбнулась Лаодика. — Я не так умна.

— А он? — пристально посмотрел на нее Рамзес. — Каков он?

— Ты сам скажешь, мой господин, — снова улыбнулась она, — когда испытаешь две его новые придумки. Это первая.

И она протянула ему чашу, из которой только что сделала немалый глоток.

— Что это? — осторожно принюхался Рамзес. — Пахнет вкусно.

— Пей, только медленно, — посоветовала Лаодика. — Вино очень крепкое.

— Ух-х, — выдохнул Рамзес. — И, правда, крепкое. А какая вторая придумка?

— Садись! — Лаодика присела на кровать и положила руку рядом. — Попробуй.

— Удобно, — растерянно произнес Рамзес, который щупал ложе, не веря себе. — И как упруго. У нас тюфяки тонкие, и они куда жестче.

— Ты уже можешь меня обнять, мой господин, — обвила его шею Лаодика. — Мы с тобой еще многое обсудим. У нас впереди целая вечность.

Вскоре два разгоряченных тела лежали на матрасе, набитом конским волосом, и фараон вдруг спросил.

— Почему Эней сказал, что ты должна стать моим воином?

— Он считает, что тебе угрожает опасность, — томно протянула Лаодика. — Бог ему так сказал. А раз бог сказал, значит, так оно и есть.

— Зачем ему беречь меня? — не выдержал Рамзес. — Что ему в моей жизни или смерти? Смерть будет даже более предпочтительна для него, ведь мои дети еще малы.

— Ты ему зачем-то нужен, мой господин, — честно ответила царица. — Я всего лишь женщина. Я не знаю всех его тайн.

— Ну а сама-то как думаешь? — повернулся к ней Рамзес.

— Наверное, он считает, что этот мир с тобой будет лучше, чем этот мир без тебя, — ответила та, жадно заводив руками по его телу. — Эней говорит, что он пришел, чтобы водворить священный порядок. Что он орудие Маат, как и ты. А значит, твоя смерть — это плохо. Это Исфет, хаос.

— Эта кровать хороша, — произнес вдруг фараон, в голове которого начала складываться единая картина из множества событий и странных слухов. — Мне еще никогда не было так хорошо на ложе. А этот мягкий подголовник очень удобен. Я хочу себе такие же.

— Нет, — коротко ответила Лаодика, и фараон приподнялся на локте.

— Что ты сейчас сказала? — его глаза расширились в изумлении.

— Не получишь, — куснула его в плечо молодая жена. — Таких тюфяков всего два на весь свет. Один здесь, а второй в Энгоми. Я могу отдать тебе свой, но я не потерплю, чтобы на моем подарке ночевали другие бабы. Хочешь хорошо выспаться, приходи ко мне. Только вот выспаться я тебе не дам, мой царственный супруг, тебе сначала придется изрядно потрудиться. Хочешь, пока мы отдыхаем, я расскажу тебе историю про любовь Тимофея и Феано, которые вырезали сердце царице Родоса?

— Хочу, — удивленно посмотрел на нее фараон, который чувствовал себя исключительно глупо. Он все это время пытался вспомнить, кто и когда в последний раз говорил ему «нет». Но как бы он ни старался, припомнить ничего подобного не мог никак. За последние лет двадцать такого не случалось точно, и он совершенно серьезно думал, что все происходящее ему сейчас снится.

— Тогда слушай, — Лаодика перевернула его на спину, залезла сверху и начала двигать бедрами. — Я начну рассказывать, но имей в виду, могу не дотерпеть до конца. Тогда ты дослушаешь мою сказку завтра. Если захочешь, конечно.

— Начинай, — кивнул фараон. — Кстати, ты должна получить новое имя. Таков обычай.

— Пусть будет Нейт-Амон, — махнула рукой Лаодика.

— Нейт, — задумчиво взглянул на нее фараон. — И ты тоже поклоняешься Нейт.

— Это же Великая Мать, — удивленно посмотрела на него жена. — Мы все ей поклоняемся. Иное было бы странно. Ну, слушай…

Лаодика проснулась поздно, а когда открыла глаза, то увидела, что рядом с ней лежат лотосы и золотое ожерелье тончайшей работы. Молодая царица потянулась гибким телом, вспоминая наполненную приятностью ночь, а потом увидела мать, которая выглядела бледной и уставшей. И на ее лице вовсе не наблюдалось того выражения счастья, которое могло бы там быть.

— Ну что, матушка? — томно произнесла Лаодика. — Почему ты напоминаешь мне сейчас грифа? Где-то завоняло падалью?

— Когда ты открываешь рот, я начинаю думать, что родила тебя от матроса, — устало ответила Гекуба. — Выгляни за дверь и сама посмотри. Тут падали полный дворец. Мы с Андромахой просидели у этих покоев до самого утра. Ты даже не представляешь, доченька, столько тут желающих приложить уши к твоим дверям!

— Одеваться! — скомандовала Лаодика, и свора служанок бросилась на нее, пылая рвением.

Она проводила себя в порядок очень долго, но когда открылись двери, то увидела уходящий в бесконечность коридор, заполненный египетской знатью, и мужчинами, и дамами. Все эти люди стояли тут с самого рассвета. Каждый из них держал в руке какой-нибудь подарок, а на их лицах было написано униженное раболепие и жадное желание погреться в лучах внимания той, кто смог оставить фараона в своей спальне до самого утра.

— Мне кажется, или мы с новым матрасом победили, матушка? — растерянно спросила Лаодика.

— Тебе не кажется, — хмуро ответила Гекуба. — И поэтому твою еду теперь будет пробовать не один раб, а целых три. Не знаю даже, надо ли нам сейчас радоваться. Сегодня ночью ты приобрела одного друга и тысячи врагов. Этот друг может легко забыть тебя, а вот враги уже не забудут никогда. Всегда будь начеку, дочь моя. Ты только что стала настоящей царицей и ступила на опасную тропу, с которой уже нельзя сойти.

Глава 6

Год 5 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Кипр.

Теперь я понимаю, почему все цари древности проводили время на пирах и охотах. Так они заполняли невероятную пустоту и скуку той жизни. Ведь здесь все происходит либо медленно, либо очень медленно, либо не происходит вообще. Торговая экспедиция может занять год, а то и два. А остальные живут от урожая до урожая, проводя значительную часть времени в каком-то анабиозе. И ведь не ломает их, как меня. Мне хронически не хватает потока информации, новостей, впечатлений. Я каждый день читаю сообщения, приходящие с гелиографа, кольцом башен окружившего остров, но в глубине души понимаю, что можно этого и не делать. Ну ни хрена интересного там не происходит. Живут и живут себе люди. Добывают мою медь, плавят ее в слитки в виде бычьей шкуры и привозят в закрома Энгоми. Но я все равно с упорством маньяка читаю сводки и погружаюсь в пошлины, собранные портами Энгоми, Пафоса и Китиона, и в объемы меди, выплавленной в горах Троодоса. Надо бросать это дело. Все равно, если считать по дням, то вся добыча острова измеряется талантами. Отнюдь не тоннами.

Навигация уже началась, а я все еще на Кипре. Что-то не припомню такого за все последние годы. Жена косится подозрительно, словно ожидая какого-то подвоха, но нет. Я еще не начал новую войну, не поплыл на далекие острова, где живут рогатые жабы, и даже не пошел испытывать новую бирему, потому что пока доволен старыми. Я исправно сижу в мегароне, разбирая дрязги островной знати, присутствую на заседаниях Ремесленной гильдии, Купеческой гильдии и даже Рыбацкой гильдии, которую пришлось организовать по многочисленным просьбам трудящихся. Добыча тунца стала для нас не менее важным занятием, чем сельское хозяйство, а ловля губок и раковин-иглянок тоже приносят немалые доходы. Новоявленная аристократия, которая уже вовсю носит пурпур, теперь узнала, как нужно вытирать задницу. Лучше губки для этой цели ведь еще ничего не придумали. Римляне соврать не дадут, а уж они-то в туалетном деле толк знали.

Скоро я прогуляюсь на восток с полутысячей конницы, но пока ее готовят в поход в свежезахваченном Алалахе. И даже с этим трибуны преспокойно справляются без меня. Десять конных турм, куда только что влилось пополнение из Фракии и Вилусы, нещадно гоняют в заросшей густыми травами долине Оронта. Низовья самой полноводной реки Леванта, где в мое время стояла Антиохия, — это единственное место, где я могу пасти поголовье своих коней. На прокаленном солнцем Кипре лошадкам сейчас попросту нечего жрать.

Со скуки я решил снова пойти потолкаться на рынке и в порту. Накладная борода у меня есть, подвязал и готово. Стража незаметно окружает меня в дороге, изображая зевак. Им тоже бороды подвязывать приходится. Воинов у нас не спутать ни с кем даже спьяну и в темноте.

— Дочь, — я остановил качели, которые только что раскачал до опасного скрипа, — пойдешь со мной на рынок? Только ты молчать должна, а то меня узнают. А я не хочу, чтобы меня узнали.

— Пойду! — хохочущая Клеопатра вцепилась в мою шею. — А ты мне пирожок с рыбой купишь?

— Куплю, — кивнул я.

Грустно. Ил никогда со мной на рынок не ходил. Ему это просто неинтересно. Он любит играть в царя, и натренировался до того, что способен часами сидеть в кресле, сохраняя полнейшую неподвижность. Простого ребячьего любопытства — абсолютный ноль, и я даже не представляю, что с этим можно сделать. Вот, отправил его в лагерь легиона и приставил к нему двух дядек из увечных воинов. Оттуда доносятся его возмущенные вопли, но я их старательно игнорирую.

— Пошли переодеваться, — заговорщицким тоном сказал я Клеопатре, и ее мордашка осветилась счастливой улыбкой. У нее есть выходной штопаный хитон и старательно измочаленная веревочка-пояс. А сандалии такой малышне и вовсе не полагаются, отчего восторг ребенка не знает границ. Дома ей почему-то босиком бегать не позволялось, а вот на рынке — сколько угодно.

Мы выскользнули из ворот акрополя, незамеченные почти никем. Стража старательно отвернулась, изо всех сил делая вид, что меня не узнала, и я побрел по улице южного квартала, став похожим то ли на заблудившего купца средней руки, то ли на приказчика из богатого дома. Здесь народу немного, но чем дальше уходишь от жилищ знати, тем больше людей на улицах, а у храма Великой Матери, где на мраморной тумбе орет свои объявления глашатай, народ толпится всегда.

— Пойдем в храм, — потянула меня за руку Клеопатра, которая с восторгом шлепала босыми ножками по каменным плитам мостовой. — Там тетя Кассандра. Она меня булочкой угостит. Я есть хочу!

— Дочь! — укоризненно посмотрел я на нее. — Мы же договаривались. Пирожок с рыбой. И ты молчишь.

— Ладно, — с самым серьезным выражением лица сказала она. — Я потерплю.

Порт, как и всегда, полон кораблей, людей, звуков и запахов. Сидонцы и тирцы, тамкары из Угарита и диковатые пеласги из-под Газы, которые тоже начали понемногу переходить от грабежа к торговле. У них там превосходное вино, сладкое и крепкое. Воды в этой несчастной земле очень мало, зато солнца просто завались. Виноград вызревает на загляденье. Да, точно, потащили амфоры. Первые урожаи пошли, не иначе. Вино из Газы и моллюски — это нечто. Жители римского Карфагена, которые по пьяни позволили взять свой город вандалам, соврать не дадут. Весь культурный слой того периода — это угли от пожаров вперемешку с осколками кувшинов и устричными раковинами. Они что-то праздновали на ипподроме, а утром — о-па, сюрприз! Власть переменилась.

Знакомая мне девчушка, что торгует в порту пирожками, стояла на привычном месте, с туеском за спиной. Она меня уже знала, а потому сноровисто сбросила свою поклажу.

— Мне три с тунцом, — сказал я. Два обола за три пирожка. Верно?

— Уже нет, добрый господин, — покачала она головкой, украшенной двумя торчащими в разные стороны косичками. — Три пирожка — три обола. И сегодня с бараниной, тунца отец не добыл.

— Так ты раньше за три пирожка два обола брала, — растерялся я. — У тебя пирожки стоят как хороший обед в Угарите.

— Вот и поезжай в свой Угарит, господин, — вздернула нос девчушка. — У нас тут не Угарит вшивый, а целый Энгоми. Тут все дорого. Вон даже шлюхи теперь обол с третью стоят. Матросы и солдаты побуянили немного, а потом ничего, привыкли.

— Ладно, давай, — смирился я с инфляцией и протянул ей новые деньги. Это из-за них-то цены и поднялись. Раньше просто такой возможности не было. Просить два обола за сеанс любви здешние дамы не рискнули бы ни за что. А вот обол и два халка — в самый раз.

— О-ох! Вы тоже этими новыми халками платите, добрый господин? — простонала девчушка, принимая горсть медных кругляшей весом десять граммов каждый. — Спаси нас, Великая Мать, карманы порвутся скоро!

Я решил провести эксперимент, понемногу вводя разменную монету. Меди у меня полно, так почему бы не использовать. Курс ее к серебру примерно один к ста, поэтому монетки получились немаленькие. Зато теперь можно зелень пучками покупать и рыбу поштучно. Все же обол для повседневных расчетов — монета слишком крупная, а халк — это его шестая часть.

— Папа, а кто такие шлюхи? — прошамкала Клеопатра, которой из трех пирожков полагалось два. — И почему они обол с третью стоят? Это очень большие пирожки? Я хочу шлюху!

— Э-э-э… — совершенно растерялся я, понимая, что в любом случае ляпну какую-нибудь глупость. И я ее ляпнул. — Давай, тебе мама расскажет. Хорошо?

Я вздохнул, понимая, как пойдет разговор с Креусой, которая вынуждена будет объяснять четырехлетней девочке всю правду жизни, а потом махнул рукой. Тут ведь совсем иная мораль, совершенно далекая от христианской. Фрески у меня в спальне такие, что в моей прошлой жизни потянули бы на реальный срок. А быки у входа во дворец, сверкающие эрегированной красотой? Да моя девочка все нужное уже сто раз видела. Но все равно, пусть ей объясняет кто-то другой. Мне это делать совершенно не хочется.

— Пошли! — потянула меня за руку Клеопатра. — Я тут уже все съела. На рынок хочу. Там пирожки с грушами продают.

— Пойдем, — кивнул я. — Но к полудню нам нужно вернуться, доченька. У меня еще есть дела.

Сегодня выпускной экзамен в школе, и я внезапно решил почтить его своим присутствием. Ведь это единственное событие, которое хоть как-то разнообразило бесконечную череду одинаковых дней. А внезапность моя была обусловлена присущим всем царям коварством. Хочу застать их всрасплох…

— Царь благородный, сразив копьем густогривого льва

Пот обильный утер и ланиты в водах прозрачных омыл…

Это бубнил очередной школяр поэму про героического меня и убиенное краснокнижное животное, популяция которого еще цеплялась за жизнь в горах Пелопоннеса. За неимением другой литературы в школьную программу включили то, что из этой самой школы и вышло. У нас тут нашлась парочка молодых писцов с нормальным чувством ритма. Они освоили гекзаметр и выдавали нагора поэму за поэмой, причем зачастую довольно похабного свойства. Мне уже доводилось слышать их произведения у костров воинов, но писцы все отрицали. Говорят, не мы, и все тут. Вот придурки. У меня ведь других поэтов нет, только они двое.

— Шестью шесть — тридцать шесть, шестью семь — тридцать семь, шестью восемь — тридцать восемь, — твердил какой-то паренек, одетый в щегольский хитон с синей оторочкой и в нарядные сандалии.

— Стоп! — поднял я руку, а директор школы, который стоял рядом, закрыл глаза ладонями. Наверное, он и не думал, что спалится так незатейливо. Меня обычно в это время в столице не бывает.

— Что это за чучело? — спросил я. — Как попал в школу? Как все это время учился? И кто допустил его до экзаменов?

— Прощения прошу, государь, — прятал он глаза. — Упустили отрока.

— Доклад мне подготовь, — кивнул я новому главе Дома просвещения. — Как это произошло, кто виноват и что будем делать.

— Слушаюсь, государь, — кивнул парнишка лет восемнадцати, сам выходец из этой самой школы. — Но ответ я и так знаю, просто не успел довести до конца расследование.

— Только не говори мне, что в школу начали за деньги принимать, и экзамены покупать, — повернулся я к нему.

— Начали понемногу, — поморщился тот. — Уж больно почетно нашу школу закончить. Полцены отдают, чтобы в бесплатный класс попасть. А такие тупые даже на платное обучение за взятку поступают.

— Этого! — кивнул я на бледного как мел директора школы. — На допрос! Если брал, на год в рудник. Если сам не брал, просто выгнать. В рудник отправить того, кто брал. С отца этого олуха взыскать плату за обучение в двойном объеме. Экзамены перенести на месяц Посейдеон. Зимой я точно здесь буду, еще раз послушаю.

— Исполним, государь, — склонился министр просвещения.

— У тебя в планах открыть школы в Пафосе, Китионе, Афинах и Навплионе. Помнишь? — бросил я. — К первому дню месяца Дивонуса отчитаешься.

Надоело все, уеду куда-нибудь! Развеяться хочу. На Сифнос! Проинспектирую рудники, в смысле, принесу жертвы в Храме Посейдона, Сотрясателя тверди земной, Создателя коней, Спасителя. Да, он у нас многостаночник, не только за море отвечает.

* * *

— Ин вино веритас, истина в вине, — бормотал я, обходя поверженные тела жрецов. — Или эн ойно алетейа, если по-нашенски. И зачем я эту фразу им сказал? Вот теперь самому расхлебывать придется.

Запах перегара едва не сбил меня с ног. Великий жрец Гелен и приехавший постигать сакральные истины египтянин Нейтхотеп разметались на своих ложах, уронив лица в блюда с объедками. Видимо, философские изыскания оказались весьма непростыми, и им пришлось подключаться к силам космоса напрямую. Напоить урожденного египтянина ничуть не легче, чем жителя Вавилона. И те и другие из-за отсутствия нормальной питьевой воды почти с рождения хлещут пиво, отчего все время ходят малость прибуханные. Резистентность к алкоголю у них высочайшая.

Я сунул пальцы в холодное блюдо, вытащил оттуда кусок и бросил его в рот. Печень, так и знал. Опять гадали, пытаясь проникнуть в тайны Вселенной. Но почему они так ужрались-то? Ответ лежал на поверхности. Точнее, он там висел.

— Вот елки-палки! — крякнул я, узрев очередное подтверждение своего ураганного чувства юмора.

Я ведь опять отпетросянил, пытаясь взять титул комика столетия. При отплытии беглый жрец богини Нейт получил ленту Мёбиуса, названную мной лентой Сераписа, и поручение найти в ней начало и конец. Видимо, задача оказалась для них обоих непосильна, и две высокие стороны ушли в такие дебри философии, выбраться из которых самостоятельно не смогли. Пришлось призвать помощь богов. Кстати, опьянение здесь — это не столько удовольствие, сколько вход в экстатическое состояние. Метода входа в него едина для всех малоразвитых народов, отличаются только виды волшебного эликсира.

— Эй! Гелен! Просыпайся! — толкал я родственника, который, как и свойственно многим заядлым холостякам, становился все более и более неравнодушен к алкоголю.

— А, государь! Это ты? — попытался сфокусироваться он. Это оказалось совсем непросто, и ему пришлось закрыть один глаз. — Мы почти прикоснулись к решению твоей задачи, но оно снова ускользнуло от нас. Не гневайся, мы решим эту загадку.

— Да нет у нее решения, — встряхнул его я. — Нет! Понимаешь? Это шутка была!

— А вот и нет, — пришел он в себя. — В этой задаче заключена величайшая мудрость. Помнишь, ты рассказывал мне, что такое философия, дуализм и диалектика?

— Ну, было, — кивнул я. — Я тогда тебе еще задачу ставил создать новую систему, где будет увязано государство, вера, мораль и развитие. А так и не сделал ничего, только баранов впустую изводишь.

— Так это же оно и есть! — глаза Гелена лихорадочно заблестели. — Понимаешь, эта лента имеет всего одну поверхность и ни одной границы. Это прямое отрицание дуализма нашего мира: добро-зло, жизнь-смерть, дух-материя. Она показывает, что противоположности — это иллюзия, части единого целого. Путешествуя по этой ленте, мы незаметно переходим из внешнего во внутреннее и обратно. Это символ состояния просветления или единения с богом, где исчезают все противоречия. Двигаясь по ленте, мы можем пройти бесконечный путь, никогда не доходя до конца. Это символ вечности, бесконечного цикла смерти и возрождения, а также бесконечности познания.

— Ты сейчас со мной говорил? — подозрительно уставился на него я.

- У всего должно быть две стороны, — продолжил Гелен, не обращая на меня внимания. — Но лента Сераписа нарушает это правило. Она говорит нам, что за дуализмом привычного мира скрывается совсем иная реальность, постичь которую можно, только выйдя за его рамки.

— Ты, братец, — я осторожно отодвинул от него кувшин, — сейчас так мощно выступил, что я даже не все понял. Это все очень интересно, но ты объясни, какая мне с этих ваших пьяных изысканий польза?

— Жрецы Амона, — усмехнулся бледный, с мешками под глазами Гелен. — Вся их философия основана на дуализме сущего. Египтяне живут так, что есть они и есть все остальные. Поэтому огромная страна и застыла на месте, не меняясь столетиями. Туда не приходят новые люди и новые мысли, и поэтому они неизбежно проиграют. Они зажаты в тисках ложных истин. Привези мне еще пару головастых парней из Египта, и через несколько лет мы создадим новое знание, основанное на совершенно иных началах. Серапис, который даровал нам эту ленту, пойдет широкими шагами, сметая отживших свое божков. Любая земля, где будут следовать Маат, сможет стать Землей Возлюбленной, обителью справедливости и гармонии. Для этого не нужно будет хлебать воду из Нила.

— А что на это скажут жрецы Амона? — выжидательно посмотрел я на него.

— Мы их просто размажем, — уверенно произнес Гелен. — Египет устроен как те пирамиды, где похоронены их цари. Если ты камень, что лежит в самом низу, тебе никогда не подняться наверх. Серапис же этой лентой говорит нам, что любой путь бесконечен. В том числе и путь наверх, если ты живешь праведно, а дела твои угодны богам. Не ты ли сам тому пример, государь?

— Вино и баранов отпускать без ограничений, — повернулся я к Филону, архонту острова, который стоял тут же и слушал всю эту ахинею с открытым ртом.

— Много получится, государь, — несмело ответил тот. — Они как не в себя пьют.

— Вычтешь из податей, если понадобится, — бросил я и вышел, чтобы глотнуть свежего воздуха. Тут его заменяли пары алкоголя.

Если у них получится, то, пожалуй, я запью сам. Ведь тогда лопнет заскорузлая корка кастового общества и появится прообраз мира относительно равных возможностей. Его робкий зародыш. Неужели эти двое смогут связать священные принципы Маат, которые сильно напоминают конфуцианство, и тягу к инновациям? Тогда получится выстроить здоровое общество с социальными лифтами, которое имеет целостную этическую систему и стремление к непрерывному развитию. Все эти «не лги», «не укради», «не убий» были взяты прямиком из египетской Книги Мертвых, только там этих утверждений аж сорок два. Это то, за что отчитывается правоверный египтянин на суде Осириса. Почему бы не добавить к ним что-то вроде «я стремился узнавать новое» или «я делал свою работу лучше, чем ее делал мой отец»? Тогда люди этого мира еще до наступления новой эры полетят в космос. Почему я беру за основу философию Египта? Да потому что сейчас не существует ничего, что приблизилось бы к ней по интеллектуальной мощи и филигранной проработке деталей. Создать новую философию самому, да еще и с нуля? Это даже не смешно. Такие титаны, как Сократ, Платон и Аристотель относились к разным поколениям и последовательно развивали учение друг друга. А уж я совершенно точно не Аристотель, я самый обычный человек, которому кто-то дал шанс изменить мир. И, мне кажется, он начал меняться по-настоящему только сейчас.

Глава 7

9Год 5 от основания храма. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. Южная Иберия. (Окрестности совр. г. Альхесирас, район Кампо-де-Гибралтар, Испания).

Феано спустилась на берег незнакомой земли, где правил теперь ее муж. Немалый караван привела она с собой. Почти тысяча безземельных парней из Аттики, Беотии и Коринфа набились в пузатые гиппогоги словно тунец в горшки. А еще она привезла с собой зерно, плуги и копья. Ее приданое и впрямь достойно великой госпожи. Царь Эней не обманул. И только старшего сына она не стала брать с собой. Государь предложил отправить его к отцу, и она согласилась. И впрямь, как ему царем стать, если его там не знает никто. Ни воины, ни знать не примут такого басилея. А Амиклы — город не из последних. Побогаче Спарты будет.

— Великая Мать! — выдохнула она, увидев того, о ком плакала все это время.

Тимофей, которого известили сразу же, как только паруса покрыли горизонт, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он ждал, когда корабль вытащат на берег, а его жена спустится по сходням.

— Приветствую тебя, мой господин, — поклонилась Феано. — Я принесла тебе крепкого сына.

— И я приветствую тебя, царица, — обнял ее Тимофей, окруженный толпой своих людей. — Мы уже заждались. Зерно привезла?

— Просо привезла, — кивнула Феано. — Так государь распорядился. Пришли людей, пусть разгрузят мой корабль. И пусть спасут их боги, если они поцарапают мою ванну.

— Ты что, и ванну сюда притащила? — весело оскалился Тимофей. — А эта свора баб, надо полагать, твои служанки. И их всех мне придется кормить.

— Мой милый, — поджала губы Феано. — Ты взял за себя родственницу царя царей. Чего ты еще хотел? И вообще, мне уже давно не пятнадцать. Быть красивой с годами становится все дороже, и ты это скоро узнаешь.

— Главк, присмотри тут, — махнул рукой Тимофей. — А я с царицей в город поеду.

— Давайте, детки, — подмигнул им Главк, — соскучились небось.

Тимофей и Феано укатили вперед на колеснице, а маленький царевич, который крепко спал на руках у кормилицы, поедет на телеге, запряженной парой быков. Поедет сразу же, как только телегу загрузят добром его матери.

Селение, которое служило столицей Тимофею, новую царицу не то чтобы не впечатлило, скорее привело в полнейшее уныние. Убогая дыра, окруженная стеной без башен, где камни были уложены на сухую, занимала вершину крутого холма. Наверх вела узкая тропа, и только это делало деревушку чем-то похожим на укрепление, где можно отсидеться в случае беды. Домишки тут небольшие, сложенные из сырцового кирпича, они тесно лепятся друг к другу боками.

— Это еще хорошее место, — усмехнулся Тимофей, словно прочитав ее мысли. — Мы дальше ходили, так там люди в круглых хижинах под соломой живут. Ни стен у них нет, ни войска. Мы потому-то двумя сотнями всю эту округу взяли. Если у меня тысяча парней будет с добрыми копьями, то мы до холодов возьмем вообще все, до чего дойти сумеем. Где-то на севере, говорят, сильные племена есть. Но нам пока и этого хватит. Тут рядом две хороших реки. Поля есть, скота много взяли. Проживем.

— Люди здешние где? — оглянулась вокруг Феано, которая увидела только пяток молодых женщин, которые при виде царя и его свиты испуганно попрятались по домам.

— Баб помоложе и скот мы оставили, — рассеянно протянул Тимофей, когда колесница остановилась около того, что должно было стать их домом. — А остальные мне без надобности были. Да не кривись ты! Выгнали мы их, не резали даже. Заходи в свой дворец, царица!

— А тут неплохо, — повела тоскливым взглядом Феано.

Крошечный домик на две комнатушки не тянул на дворец никак. А уж о том, чтобы где-то здесь ванну поставить, речь и вовсе не шла. Феано, которая извелась в Энгоми, считая дни до отъезда, внезапно подумала, что сильно погорячилась. Могла бы еще годик поскучать.

— Ну, стены еще ладно, — пригорюнилась она, — я их коврами завешу. Но до чего же тут комнаты маленькие. И потолки низкие!

— Ничего другого пока нет, — развел руками Тимофей. — Зато все это наше. И кланяться никому не нужно.

— Ну да, — тоскливо вздохнула Феано. — Вот долги отдадим, и тогда точно все наше будет. Ты меня уже обнимешь сегодня, муженек? Или мне тебя об этом просить нужно? Я пока сюда плыла, думала, задницей палубу насквозь прожгу. Хотела прямо на берегу тебя взять. Или ты тут без меня не скучал?

— Скучал, — крепко прижал ее к себе Тимофей. — Еще как скучал. А дворец мы новый построим. Я уже и место присмотрел, поближе к морю. Людишек только нагоним побольше. Тут рядом уж очень сильных родов нет(1).

— Целуй давай! — подняла голову Феано. — Сколько месяцев этого ждала…

Тимофей ушел на войну сразу же, как только его люди выточили древки для копий и сплели себе щиты. Голодные босяки из Ахайи жадно глазели по сторонам, видя свободную землю. То, что на этой земле еще жили какие-то люди, им совершенно не мешало считать ее свободной. Они еще не знали, что земля тут совсем не подарок. А вот Феано это узнала сразу же, как только допросила одну из служанок, которая, видимо, грела холодную постель ее мужа все эти месяцы. Феано и сама начала понемногу лопотать на здешнем наречии, выучить которое оказалось совсем несложно. Полутысячи слов хватало за глаза.

Выяснилось, что хоть и окопались они тут вполне прочно, времени терять никак нельзя. Муженек ее — воин изрядный, но хозяин из него оказался как копье из овечьего дерьма. Совсем никудышный он хозяин. Поняла это Феано только тогда, когда пересчитала все припасы, собранные в крепости. И тут она схватилась за голову. Если грабеж соседей, который затеял Тимофей, окажется хоть чем-то, отличным от оглушительной победы, то по весне они тут будут кору с деревьев объедать. Прямо как в детстве, когда Феано на Лесбосе жила. Ведь уже урожай собран, а посевная случится теперь только глубокой осенью.

И тогда она решилась на неслыханный для женщины шаг, запланированный, впрочем, совсем не здесь, и даже не ей самой. Видимо, в далеком Энгоми прекрасно понимали, как будут вестись тут дела.

— Почтенные, — Феано собрала старейшин окрестных деревушек, которые теперь платили дань ее мужу. — Что у нас с посевной?

Десяток мужиков, одетых в короткие туники и кожаные поршни, сверлил ее недоверчивыми взглядами. Грубые серебряные серьги и бусы из раковин давали понять, что не простые люди к ней пришли, а самая настоящая аристократия.

— Да как обычно, — криво усмехнулись старейшины, которые поглядывали на нее с немалым недоумением и опаской. — Посеемся под зиму и будем богов молить, чтобы послал дожди, какие при наших дедах бывали.

— А какие дожди бывали при ваших дедах? — уточнила Феано.

— А летом их и вовсе почти не было, — обрадовали ее старейшины. — Зато зимой лило часто и понемногу. Моросило всю ночь. Вот такие были дожди.

— А сейчас как? — спросила Феано.

— А сейчас, если боги милостивы, тоже такие идут, — мотали бородами уважаемые люди. — Да только каждый третий год льет редко, да сильно. Ливни такие случаются, что склоны холмов размывает. Все зерно гибнет, а вместо полей получается грязь одна, которую с потоком уносит. А еще бывает, что и зимой дождей почти нет. Тогда на следующий год у нас дети начинают с голоду мереть.

— А каменные стены на склонах пробовали делать? — задала вопрос Феано.

— Только ими и спасаемся, — невесело усмехнулись старейшины. — Без них у нас весь урожай в реку унесет в первый же ливень.

— А какое зерно сеете? — спросила Феано.

— Ячмень все больше, госпожа, — ответили ей. — Да полбы немного.

— А просо? — подняла брови Феано, но внятного ответа не получила.

— Что же, — встала она и отбросила полотно со стола. — Смотрите! Это железный лемех, почтенные. Он вспашет землю на ладонь вглубь. Это железный серп. А вот в этой плошке — просо. Его-то мы и посеем(2). Оно сильную сушь выдерживает. Странно, что у вас его нет.

— Что-то не верится нам, госпожа, — загудели старейшины, передавая друг другу серп. — Ох и добрая штуковина!

— Славьте Морского бога, люди, — произнесла Феано, — и царя Энея, сына его. Всего пара лет, и ваши дети перестанут умирать с голоду.

— Ну, если так случится, госпожа, — пристально посмотрели на нее гости, — то мы право твоего мужа навеки признаем. Если поля рожать начнут, значит, от самих богов его власть.

— Я Великой Матери жертвенник велела поставить, почтенные, — сказала Феано. — И достойные дары ей принесу. Идите во двор, разбирайте плуги и мешки с просом. Если получим ее благословение, то через три месяца с урожаем будем.

— Когда ты сеять хочешь, царица? — изумленно посмотрели на нее старейшины.

— Прямо сейчас, — решительно ответила Феано. — Проса у меня немного, вы быстро управитесь. Заодно и новые наконечники для сох опробуете.

— Чудные вещи ты говоришь, — внимательно уставились на нее люди. — Но будь по-твоему. Нам по десятку мешков в землю бросить несложно.

Гости разъехались, утащив на ослах все ее невеликие запасы, и Феано встала лицом к грубо вытесанной каменной чаше, где приказала разжечь огонь. Деревянная щепа весело трещала, раскаляя камень, а Феано бросала в пламя горсти зерна и шептала.

— Великая Мать, молю тебя! Подари нам один дождь! Всего один. Дай прорасти зерну. Не погуби детей своих. Я тебе жертвы великие принесу, если урожаем одаришь. Тут ведь такая же беда, как и в других землях. Сушь великая стоит. Спасибо хоть место хорошее мой муж нашел. Аж две реки рядом. Вот встанем на ноги, искусных людей из Энгоми привезу. Будем воду наверх подавать, колодцы бить, цистерны строить… Но это еще когда случится! Дай нам жить, Владычица! Пошли дождь! Он всего-то один и нужен. Я ведь все, что привезла, людям раздала. Если дождя не дашь, плохо будет. Не прорастет то зерно, и тогда конец нам. И мне, и мужу. Получится так, что нет над ним милости богов, и тогда не царь он для этих людей.

Феано молилась так каждый вечер, благо делать ей все равно было нечего. Невеликие припасы и казну мужа она пересчитала в первые же дни, а потом либо у жертвенника звала Великую Мать, либо смотрела со стены на ливийский берег, который тянулся серой полосой на горизонте. Одиссеевы Столбы, которые в Энгоми считаются краем мира, вот они, прямо перед ней. Высоченная скала Гибралтара и гора на другой стороне пролива, ее близнец.

Она делала так каждый вечер, пока в один из дней не вернулся домой Тимофей. Он смотрел на свою жену, глаза которой горели лихорадочным блеском, и не мог понять, почему она плачет навзрыд. Разве простой дождь, что пошел вдруг, повод для такого?

— Эй! — он приподнял он ее голову и посмотрел в лицо, залитое потоками воды и слез. — Ты чего мокнешь здесь? Пошли в дом.

— Мы победили, господин мой, — всхлипнула Феано. — Без всякой войны победили. Сама Великая Мать только что благословила нас этой землей.

* * *

В то же самое время. Верхний Египет. г. Уасет.

Безымянный даже не представлял, насколько огромна Страна Возлюбленная. Он ведь уехал отсюда ребенком, не видев здесь ничего, кроме своей деревушки и крошечного храма. Он плывет по Нилу уже целый месяц, а вокруг него все та же картина. Все те же россыпи деревушек, города, храмы и пристани. И много, очень много крестьян, которые от зари до зари копошатся на своих пашнях. Время Шему — это сезон низкой воды, когда миллионы людей в спешке убирают с полей то, что даровали им боги за время Перет. Палящий зной жжет согбенные спины хлебопашцев, которые уже собрали ячмень и полбу. Теперь они убирают лен, бобы и лук, которые вызревают позже.

Нет времени у крестьянина для праздности. Ученые жрецы, которые сейчас день и ночь молятся богу Хапи(3), то и дело выплывают на простор великой реки и разглядывают воду, набранную в пригоршню. Вот-вот в ней появятся красноватые частицы живительного ила, который несет сюда от первых порогов. К этому времени все должно быть готово. Ведь разлив Нила — это точка, с которой начинается новый год и новая жизнь.

Безымянный вертел головой по сторонам и видел, как волы топчут снопы, выбивая копытами зерно. Как крестьяне в коротких передниках подбрасывают его лопатами, чтобы ветер унес шелуху, и как чистое зерно насыпают в мешки, которые потом навьючивают на ослов и везут в храмовые хранилища. Когда соберут урожай, старосты, которых зовут хати-аа, погонят людей чинить плотины, дамбы и шадуфы, поднимающие воду. Весь Египет превратится в огромные земляные клетки, где как можно дольше должна задержаться вода. Это время перед разливом — самое тяжелое в году. Оно не прощает ошибок. Не успел что-то, и все твои промахи скроет река, которая разольется насколько хватает глаз. Если нерадивый крестьянин оставит прорехи в дамбах, то ила принесет куда меньше, чем обычно, и он быстро уйдет, не успев напитать землю. И тогда не хватит влаги для садов и огородов, разбитых выше, и урожай бобов будет ничтожным. А это смерть для крестьянской общины, у которой половину заберут слуги милосердного Амона-Ра. Жрецы не боги, их сердца не знают жалости.

Тут, на юге, почти вся земля принадлежит храмам. В Мемфисе — храму Птаха, а ближе в великой столице Уасет, который на Кипре почему-то называют Фивами, — храму Амона. Слуги бога Солнца правят Фивами как князья. Это их город, и тут не знают другой власти, кроме власти жрецов. Так сложилось уже давно. Слуги Амона всесильны. С тех самых времен, как умер фараон-отступник, о котором говорят только шепотом.

Каждый вечер к реке приходят люди, молятся и бросают свои подношения. Богатые дары достаются Хапи от жрецов, а простые крестьяне бережно опускают в воду статуэтки из глины и куски хлеба. Они хотят задобрить богов, которые могут отнять свой драгоценный дар. Ведь вся страна с замиранием сердца ждет восхода звезды Сопдет(4), который и знаменует собой разлив Нила и наступление времени Ахет, высокой воды.

— Все, приплыл! — выдохнул Безымянный, который месяц добирался сюда на крошечной лодчонке, оснащенной новомодным косым парусом.

Уасет, великий город, раскинулся перед ним в своей белоснежной красоте. Все дома и храмы здесь выбелены известью, чтобы хоть немного смирить беспощадное солнце. И это зрелище неописуемо красиво. Обычно южная столица утопает в зелени, но сейчас в разгаре время Шему, когда лютый зной убивает все на корню. Несчастен сейчас скот, нелегко найти ему пропитание. Тем не менее, порт города заполнен кораблями. Огромные барисы(5) с хлебом и камнем стоят у причалов. Ведь тут неподалеку построен заупокойный храм самого пер-аа(6). Его уже почти закончили, еще высекают барельефы и достраивают дома для жрецов. К самому храму прокопан канал, куда и плывут каждый день эти корабли с зерном и камнем. Вся страна строит его. Ведь люди Египта живут только для того, чтобы обеспечить доброе посмертие для своего царя. Все их существование посвящено этой великой цели.

— Хорошо, что наш государь не таков, — буркнул Безымянный, который за последние годы набрался изрядного скепсиса.

Странные мысли поселились в его голове, и это немудрено для парня, разум которого еще не успел покрыться непроницаемой скорлупой. Да он ведь теперь, положа руку на сердце, и не египтянин совсем. Он перестал им быть, когда корабль купцов отошел на два шага в море.Так он стал «живым мертвым». Этими словами называли рабов и тех, кто покидал Страну Возлюбленную. Нет жизни за ее пределами. Даже тех, кто уходил на Синай за медью, оплакивали как покойников и проводили ритуал похорон. А в тот день, когда они вновь ступали на священную землю и омывали лица водами Нила, они рождались заново. Только вот Безымянный заново рождаться тут не хотел, и на это у него имелись свои, весьма веские причины. Сама великая госпожа растолковала ему всю правду жизни, и он поверил ей тут же. Да и как не поверить…

— Помню я, как плакал отец, когда у нас забирали зерно, — сплюнул Безымянный, в душе которого всколыхнулась глухая ненависть, которую бережно прорастили в храме Немезиды. — И как моя сестра истаяла от голода, тоже помню. И жирные хари жрецов, которые ели наш ячмень, я тоже запомнил навсегда. Мы хоронили нашу Ками, а они призывали смириться и нести жертвы в храм, чтобы боги были к нам милосердны. Ненавижу!

— Эй ты! — услышал он скучающий голос писца. — Ты сюда торговать приплыл?

— Да, — спешно склонился парень. — Да будет жив, невредим и здоров мой господин! Говорит твой раб Хети. Он привез амулеты из самого Мемфиса, немного меди и груз железных ножей.

— О-о! — удивленно посмотрел на него писец. — Хороший товар! Где взял?

— В самом Пер-Рамзесе, о слуга Великого дома, — заговорщицки шепнул Безымянный, не поднимая, тем не менее глаз. — Чужаки из Алассии продали мне их с позволения слуг господина нашего чати.

— Пошлина — десятая доля, — писец потерял к нему всяческий интерес. — Торгуй и уезжай поскорее. Тут вот-вот будет не протолкнуться от людей. Скоро сам господин наш, живой бог Усер-Маат-Ра-мери-Амон, да славится имя его, прибудет на праздник Сопдет, Госпожи нового года. Вместе со всем двором прибудет и даже с женами. Тебя тут просто затопчут.

— Да, мой господин, — старательно кланялся Безымянный. — Твой ничтожный слуга все понял. Он немедленно уедет отсюда, как только доделает все свои дела. И дня лишнего здесь не останется.

Писец важно кивнул и отвернулся. Слуга фараона даже не понял, что Безымянный только что сказал ему чистую правду. Именно так он и поступит. Сделает свое дело и уедет. Только он не будет спешить. Ведь он не какой-то там ремесленник, а самый настоящий художник.

1 На юго-востоке Испании существовала развитая эль-аргарская культура, но она погибла около 1550 года до н.э. Ее падение было стремительным и очень сильно напоминало Коллапс Бронзового века в Восточном Средиземноморье. Города были покинуты и сожжены, а богатые погребения исчезли. Общество очень быстро деградировало до родоплеменного строя. Полная аналогия с Пелопоннесом 12 века до н.э.

2 Именно просо и железные орудия произвели революцию в сельском хозяйстве иберов в начале Железного века. Климатическая ситуация в Испании того времени была настолько тяжелой, что нетребовательное к почвам и влаге просо быстро вытеснило пшеницу и даже ячмень. До этого периода находки проса в Испании — почти исключение.

3 Хапи — бог разлива Нила.

4 Звезда Сопдет — Сириус. Ей соответствовала богиня Сопдет, небесное воплощение Исиды. Восход Сириуса после семидесяти дней невидимости имел колоссальное религиозное значение, потому что знаменовал собой возрождение Осириса и победу вселенской гармонии Маат над хаосом Исфет. В этот год на описываемой широте восход Сириуса приходился примерно на 19 июля. В такие дни жертвоприношения часто приносил сам фараон, потому что он считался верховным жрецом всех богов.

5 Барис — в этот период плоскодонное речное судно, которое использовали для перевозки зерна и камня. Длина его приблизительно 25–26 метров. От него, пройдя через латынь, в русский язык пришло понятие «баржа».

6 Пер-аа — Великий дом. От него произошло греческое слово фараон.

Глава 8

Год 5 от основания храма. Месяц седьмой, Даматейон, богине плодородия и сбору урожая посвященный. г. Ашшур. Ассирия.

Далекое горное царство оказалось всего в десяти днях пути от Вавилона. Тут-то Кулли и ждал караван из Угарита, который должен был подойти после Дня Великого Солнца. Дорога, да еще и такая дальняя — дело ненадежное. Мало ли что в пути случится. Добираться сюда из Угарита не меньше полутора месяцев, а если хороший давать отдых людям и животным, то и все два. Время шло, и пока что Кулли не особенно беспокоился, понемногу распродавая свой собственный товар. Хозяйский-то он всегда продать успеет.

Город Ашшур, изрядно перестроенный великим царем Тукульти-Нинуртой, поначалу очень понравился купцу. Крутая гора, обведенная высокой стеной, венчалась двойной уступчатой башней, устремленной в небо. Кирпичный зиккурат оштукатурен и выбелен известью, отчего виден почти на день пути. Необыкновенное зрелище. Впрочем, храм Ашшура — главный здесь, потому-то царь Ашшур-Дан и потратил многие таланты серебра, чтобы привести его в такой блистательный вид. Ведь именно этот бог покровительствует городу. Столица растет, и склоны холма густо облепили глинобитные домики с черепичными крышами. Северная часть ее, построенная все тем же Тукульти-Нинуртой, имеет собственную стену, замыкавшую защиту города, где живут тысячи людей.

Ашшур не попал в огненное жерло несчастий, захлестнувших берега Великого моря, он отсиделся за горами, пустынями и реками. До него не докатились волны «живущих на кораблях». И лишь набеги арамеев терзали его границы. Они почти что прервали торговлю с западом, и это едва не разорило ассирийских купцов.

— Ох, несчастье, добрый господин, — горестно вздыхал хозяин постоялого двора и трактира, где кроме Кулли и его людей никого больше не было. — Что за жизнь пошла! Убытки сплошные!

Язык Ассирии — это тот же привычный аккадский, только говор самую малость отличается. Потому-то трудностей в общении у Кулли не было никаких. А поскольку скука тут неимоверная, то что бы и не поболтать. Трактирщик кажется мужиком невредным.

— Да вроде бы в порту лодки есть, и много, — лениво поспорил Кулли, который тянул пиво, отодвигая трубочкой плавающие на поверхности куски плотной гущи. В Вавилоне пиво варили куда чище, чем здесь. Можно было и без трубки пить.

— Так это разве много, — снова вздохнул купец, погладив густую белоснежную бороду. — Вот когда я молод был, это была торговля! Про этих проклятых ахламу1 никто даже не слышал. Хурриты на западе как мыши сидели, а из захваченного Вавилона добычу и рабынь везли… Ой, простите, господин. Вы же оттуда приехали… Не подумавши, ляпнул.

— Много потеряли торговли? — спросил Кулли, который его извинения пропустил мимо ушей. Ассирийцев в Вавилонии ненавидели люто. Они столетиями терзали ее города своими набегами. И из самого великого города их выгнали едва ли лет сорок назад. Потому-то запустение такое в некогда богатейшем Вавилоне.

— Да и трети сейчас не наберется от старых времен, — махнул рукой трактирщик. — С востока караваны шли, и с запада. А сейчас Ханигальбалат2 едва усмирили, и его князей. Я давно караванов из Каркемиша не видел, с тех самых пор, как от царя царей Хатти даже памяти не осталось.

— Дадут боги, снова пойдут караваны, — сочувственно произнес Кулли. — А что, почтенный, говорят, тут у вас драхмы стали чеканить, как у царей Талассии.

— Не знаю я, что за Талассия такая, — гордо вздернул бороду трактирщик. — Отродясь такой земли не бывало. А серебряные слитки по сиклю и полсикля у нас теперь именем царя клеймят. Доброе серебро, господин, и считать его удобно. Только мало его пока. Говорят, государь наш им жалование платит воинам из кисир шарри. По сиклю в месяц, а остальное дает зерном, шерстью и солью.

— Ч-чего? — тупо уставился на него Кулли. — Что за кисир шарри такой?

— Собственное войско царя, — охотно пояснил старик. — У нас ведь армия — это крестьяне вольные, которых царь на войну зовет, и знать на колесницах со своими людьми. А кисир шарри не сеют и не пашут, они день и ночь с оружием упражняются. Кисир — это войско в тысячу или две человек.

— А, понял, о ком ты говоришь, — махнул рукой Кулли. — У нас в Вавилоне их царским отрядом называют. Звери лютые, а не воины. Много горя принесли моей земле.

— Да, воины они изрядные, — довольно кивнул трактирщик. — У них сейчас тысячник новый, чужак. Откуда-то с запада его государь пригласил в наши земли. По-новому воевать учит царских людей. Странно. Как будто до этого они воевали плохо!

— Надо же… — рассеянно произнес Кулли, провожая заинтересованным взглядом фигуристую бабенку в длинном платье, с расшитым платком на голове. Женщина, почувствовав его жадное внимание, вздрогнула, опустила глаза и ускорила шаг.

— А скажи, почтенный, как тут у вас насчет баб? — спросил он. — Томление в чреслах такое, что того и гляди на стену полезу.

— С бабами у нас строго, — недобро зыркнул на него трактирщик. — Если мужнюю жену возьмешь — смерть. Если нетронутую девицу возьмешь — смерть.

— А с кем порядочному купцу развлечься тогда? — возопил Кулли, который без женской ласки изрядно истомился. — У вас тут целых два храма Иштар, а приличных баб там вообще нет!

— Ищи без покрывала женщину, — со знанием дела ответил трактирщик. — Это или рабыня, или шлюха. С ними легко договоришься.

— А они платки почему не носят? — заинтересовался Кулли.

— Потому что за такое дадут пятьдесят палок, горячую смолу на голову выльют и поставят голую у городских ворот, — весело оскалился трактирщик. — Вот почему! Говорю же, у нас бабы в строгости живут, не то что у вас. У нас, если баба какая свободного мужа в драке по его естеству ударит, ей палец отрежут. А ежели естество лечения потребовало, то ей глаза выколют.

— Угу, — понимающе кивнул Кулли и с шумом втянул в себя пиво. — Спасибо за предупреждение, почтенный. Теперь, если увижу слепую бабу без пальца, стороной ее обойду. А то вдруг чего.

— У нас муж — господин в семье, — гордо подбоченился трактирщик. — У нас без его разрешения жены даже своим приданым распоряжаться не могут. И наследовать они тоже не могут, потому как не люди они.

— А кто же они тогда? — у Кулли даже трубка из раскрытого рта выпала.

— А что-то вроде осла, — охотно пояснил трактирщик. — У нас, если в долг берешь, можно осла в залог оставить, а можно жену. Это что выгодней будет. Вдруг осел сейчас в хозяйстве нужнее.

— Своей жене расскажу, когда домой вернусь, — выдавил из себя Кулли. — Если будет недостаточно старательно мои ноги целовать, я в Ашшур перееду. Благословенное место, оказывается. А я и не знал.

— Конечно, господин, — закивал трактирщик, который со сказанным был полностью согласен. — Город наш — пуп земли, обитель самого верховного бога. Все происходит по воле его.

Сарказм, — тоскливо подумал Кулли. — Неужели это слово знают только в Энгоми? Да когда же этот проклятый караван придет! Я тут с ума сойду. Хотел со шлюхой покувыркаться, так все желание пропало. Мне теперь всю ночь бабы без глаз и пальцев сниться будут. Ненавижу это злое место!

— Караван! — в харчевню влетел мальчишка-слуга, который визжал, словно недорезанный. — Большой караван, хозяин! Там какие-то демоны товар везут! Я аж испугался!

— Это ко мне, — Кулли отодвинул от себя кувшин с пивом и вышел на улицу. Да, это и впрямь царский товар пришел. Четыре десятка верблюдов, нагруженных сверх всякой меры, подходили к постоялому двору.

— Господин Кулли? — обратился к нему худой невзрачный мужичок в пропыленном хитоне, покрытым разводами застарелого пота. — Это вы?

— Я, — кивнул купец.

— Я Герон из Пафоса. Вот, товар ваш доставил. Документы сейчас принесу. Ох, да неужели добрались!

Радость купца Герона была неподдельной. Он сиял щербатой улыбкой и непрерывно повторял.

— Я так рад, что мы, наконец, добрались! Вы бы знали, господин, до чего мы все рады! Вы бы только знали… Мы расстались с государем в Алалахе. Он сейчас со всей своей конницей идет на восток.

— А для чего? — изумился Кулли. — Куда он идет?

— Насколько я знаю, — усмехнулся Герон, — он собирался с визитом в Каркемиш. И там он будет пить с царем Кузи-Тешубом. Больше мне ничего не известно.

Они расторговались всего за пару дней, и в этом не было особенной заслуги Кулли. Царский дворец втянул в себя весь товар, как сухой песок впитывает воду. Пурпур, стекло, украшения, статуэтки богов, резная мебель, соль, масло, вино, бронзовые зеркала и небольшой груз меди царские тамкары забрали быстро, почти не торгуясь. И это царапнуло душу Кулли острым коготком недовольства. Он, кажется, продешевил. Рынок Ашшура оказался почти пустым, а вот лишней шерсти и кож, напротив, в Ассирии очень много. Здесь несметное количество баранов, которые кормятся на прохладных горных пастбищах, но ни меди своей, ни железа, ни тем более олова у царей Ассирии нет. Все это привозное, и стоит безумно дорого.

Кулли совсем уж было расслабился, собираясь отправиться в обратный путь, но тут его призвали к самому господину ша пан экалли, носителю царской печати, и это было скверно. Господин, которого звали Бел-илани не только готовил документы. Он управлял дворцовым хозяйством и купцами-тамкарами, которые здесь тоже считались слугами государя. Почему это скверно? Да потому что Кулли с юных лет усвоил одно простое правило: когда ты идешь к тем, кто может отнять твое достояние, то неприятности только начинаются. И чутье его не подвело.

— К моему господину, ша пан экалли, тени царя, опоре дворца, обращаюсь я, Кулли, твой слуга. Пусть великие боги Ашшур, Шамаш и Мардук даруют моему господину долгие дни, крепкое здоровье и радость сердцу!

Царский дворец Ашшура, как и положено всем дворцам, оказался велик и несуразен. Тронный зал — одно из немногих мест, что было украшено резьбой и цветными камнями, но именно туда Кулли и не попал. Его вели длинными коридорами, мимо чадящей кухни, ткацких мастерских и зернохранилищ, пока он не оказался в покоях господина хранителя царской печати, крепкого мужа лет сорока с цепким изучающим взглядом. И вроде бы не сказал еще ничего плохого царский вельможа, только смотрел пристально на склоненную перед ним макушку купца, но Кулли от его взгляда холодный пот пробил.

— Скажи, купец, — услышал Кулли негромкий, слегка хриплый голос. — Почему твой груз был так скуден?

— Скуден? — Кулли так удивился, что едва не поднял глаза на царского вельможу. Но спохватился и смиренно опустил их в пол. — Товар отменный, господин мой. Тамкары великого царя купили все и сразу.

— Меди всего пять талантов, а олова и железа нет совсем, — услышал Кулли недовольный голос вельможи. — Почему царь Эней не прислал нам их?

— Не могу знать, мой господин, — Кулли сверлил взглядом нарядные сандалии носителя царской печати. — Я всего лишь обычный тамкар. Я продаю то, что мне велят продавать.

— Ты вавилонянин, и ты живешь в Вавилоне, — хлестнул его вопрос. — Как ты можешь быть тамкаром царя Энея?

— Моему господину служат люди из разных стран, — смиренно ответил Кулли. — И ахейцы, и сидонцы, и даже египтяне. Мой государь возвышает людей за их заслуги, а не за их род.

— Ты привезешь нам груз железа и бронзы? — спросил его чиновник. — Сам царь множеств, повелитель четырех стран света вопрошает тебя сейчас. Правитель медного острова торгует с ничтожным царьком Вавилона Мардук-аппла-иддином, и туда он свое железо продает. Мы это знаем точно. Твой царь — враг Ашшуру? Он хочет, чтобы враги сокрушили нас?

— Нет! Конечно же, нет! — промямлил Кулли. — Но я не могу обещать поставки олова и железа, великий господин, сияющий, словно Солнце. Не я принимаю такие решения. Я всего лишь ничтожный торговец.

— Готов ли ты сослужить службу самому повелителю Ашшура, купец? — услышал Кулли вкрадчивый голос. — Если ты сделаешь это, то будешь щедро вознагражден.

— Да… конечно… — потоки пота, текущие по спине Кулли, могли бы посрамить горный водопад. В голове его били молоточки, а в глазах мутилось.Еще никогда купец, множество раз рисковавший жизнью, не боялся так, как сейчас. Он серьезно влип. Он в ловушке. На тот вопрос, что ему задан, нельзя ответить «нет». Но ответив «да», он становится соучастником всего, во что его втянет это человек. Ведь он добровольно согласится на это.

— Я готов сослужить службу возлюбленному сыну Ашшура, его наместнику на земле, повелителю четырех стран света, — твердо ответил Кулли. — Но только такую, которая не придет в противоречие с интересами моего господина.

— Это достойный ответ, — в голосе хранителя печати послышалась неприкрытая насмешка. — Ты напишешь письмо в Энгоми и попросишь пригнать сюда еще верблюдов. Не нужно везти сюда вино и бабские побрякушки. Мы не станем их брать, если не будет того, что нам действительно нужно. Нам нужны те животные, что привезли сюда твой груз. Много таких животных. Этих мы у тебя покупаем.

— Но… они не продаются, о великий, — промямлил Кулли. — Мой государь придет в ярость.

— Все продается, если цена подходящая, — насмешливо произнес вельможа, а потом добавил. — А ярости твоего царя мы не боимся. Он живет на далеком острове. Он не поведет армию через пустоши из-за одного каравана. Тем более что мы готовы дать за него справедливую цену. Мы очень хорошо заплатим за этих животных.

— Я не могу на это пойти, господин, — твердо сказал Кулли, в голове которого появилась одна робкая, но многообещающая мысль. — Я должен пойти отсюда прямо в Сузы. Эти верблюды должны отправиться в Элам, к царю Шутрук-Наххунте.

— Ты хочешь отказать самому воплощению Ашшура? — нехорошо прищурился носитель печати. — Великому царю нужны эти верблюды, купец. Нужны даже больше, чем медь и железо. Эти звери везут столько груза, что и десять ослов не поднимут. И ты нам их продашь.

— Я не могу, господин, это собственность дворца, — снова отказал ему Кулли. — Я везу этих животных в дар владыке Элама. И я их не продам даже за все сокровища мира.

И купец дерзко посмотрел ассирийцу в глаза. И конечно же, он услышал ровно то, что и должен был услышать в такой ситуации. У него даже сомнений не было в том, что сейчас произойдет.

— Вывести, дать двадцать палок за непочтительность и вернуть сюда. Не калечить.

Двое слуг сноровисто схватили купца, вытащили во двор и сорвали одежду. Кулли скорее слышал свист палки, чем чувствовал удары. Багровые полосы вспыхивали огнем одна за другой, погружая его в непрерывную пучину боли. Но в этот момент вовсе не боль, и даже не унижение, которому подвергли слугу царя, беспокоило его. Совсем не это было сейчас главным. Кулли тоскливо размышлял.

— Царя моего они не боятся, царя Элама не боятся. Укрылись в своих горах, козопасы проклятые. Но ведь попробовать-то стоило… Плохо дело. Если я поставлю свою печать на договор, то ассирийцы станут законными владельцами верблюдов. Через пару лет животные дадут приплод. Здешняя торговля сразу воспрянет, а наша, напротив, понесет убытки. Не так-то и много у нас этих зверей. А на войне верблюдам и вовсе нет цены. Э-эх! Если я не верну их, то государь погонит меня прочь как последнее ничтожество, а мое имущество отберет. Но вот если я печать не поставлю, то ассирийцы посадят меня на кол, а товар конфискуют. Они обвинят меня в оскорблении царя и будут в своем праве. Поди докажи, что я его не оскорблял. Они десяток свидетелей приведут. А государь мой войной из-за этого не пойдет, уж очень он далеко.

— Ну что, ты подумал? — услышал он насмешливый голос, который доносился до него сквозь багровую пелену боли. Кулли сделал осторожной вдох и скривился, когда бок пронзила острая вспышка. Ребро сломали, сволочи.

— Да, господин, — покорно сказал он.

— Твое решение? — вопрос господина ша пан экалли хлестнул его посильнее палки палача.

— Я продам верблюдов великому царю, — облизнул он губу, из которой сочилась кровь. Он даже не заметил, как прокусил ее.

— Назови цену! — усмехнулся носитель печати.

— Половина сикля в твердой монете великого царя, повелителя четырех стран света, — поклонился Кулли.

— Половина сикля за верблюда? — изумился вельможа. — Но это же очень дешево!

— Великий господин не понял, — покачал головой купец. — Это цена за всех. Сорок голов за полсикля серебра. И другой цены не будет. Господин может меня казнить.

— Что ты затеял, купец? — подозрительно прищурился вельможа.

— Спасаю свою жизнь, — пожал плечами Кулли и снова поднял на него дерзкий взгляд. — Если я продам вам верблюдов за честную цену, меня казнят как изменника, а если вы заплатите за них одну драхму, да еще и при свидетелях, то я всего лишь возмещу дворцу их цену. Так ведь любой дурак поймет, что меня вынудили это сделать. Другого решения не будет, о великий. Можете согласиться и получить верблюдов по закону, а можете казнить меня и лишиться торговли вообще. Ни один купец не поедет туда, где могут отнять его имущество и жизнь. И тогда уже ваши тамкары станут законной добычей любого владыки.

— Да будет так, — усмехнулся носитель царской печати. — Если будет над тобой милость богов, ты еще вернешь свои убытки, купец. И ты получишь награду от самого воплощения Ашшура.

— Я не приму ее, господин, — покачал головой Кулли. — Вот это точно будет изменой. Я готов потерять все свое имущество, но не жизнь.

— Да, действительно, — наморщил лоб вельможа. — Ты не так глуп, как кажешься. Милость великого царя не имеет границ, купец, а его честность безупречна, как и он сам. Ты возьмешь за свой товар груз шерсти, и ты получишь за нее лучшую цену. Корабли наших тамкаров доставят ее в Вавилон и не возьмут за это ничего. Никто не обвинит нас в недобросовестном ведении дел. Мы предлагали тебе достойную цену, но ты принял это решение сам. Воистину, наша совесть чиста.

Вечер на постоялом дворе прошел как никогда мрачно. Кулли пил вино и сидел, обхватив голову руками. Перед ним лежала драхма, полученная в оплату за целое стадо верблюдов. А ведь поначалу за каждого из них платили по пять мин! По пять! Три с половиной таланта серебра против одной драхмы. Рядом сидел купец Герон, его новый знакомец, который слушал и сочувственно качал головой.

— Да, большие деньги ты потерял, почтенный! Огромные просто.

— Да ничего я не потерял, — раздраженно отмахнулся от него Кулли. — Верблюдов я верну. Не сейчас, так потом. Если нужно, наизнанку вывернусь. Я думаю, как побыстрее государю об этом сообщить. У меня приказ: о неприятностях докладывать сразу. Но если он в Каркемише, то узнает об этом только через месяц.

— Ты ошибаешься, почтенный, — расплылся в улыбке купец Герон, сияя прорехой на месте двух выбитых зубов. — Видимо, ты давно не был в Талассии. Клянусь тебе, и трех дней не пройдет, как наш государь будет читать твое письмо. У тебя же есть голубь? Нет? В Вавилоне остался? Зато у меня он есть. Как знал, что пригодится…

1 Ахламу — так называли арамеев.

2 Ханигальбалат — ассирийского название бывшего царства Митанни, разгромленного за сто лет до этого. Эта область Среднеассирийского царства располагалась к востоку от Евфрата и была в это время полунезависимой. Туда активно проникали арамейские племена, выбить которые царь Ашшур-Дан не мог никакими силами. Торговый путь от Каркемиша до Ашшура был практически перерезан. Для Ассирии это стало тяжелым ударом. Она в это время еще была не пронизанной милитаристской идеологией империей, а вполне обычным торговым государством. Уровень ее агрессивности не выходил за рамки привычного в это время. Постулаты о том, что боги даровали царям окружающие страны, представления о мятеже как о покушении на власть богов появились позже, в эпоху Новоассирийского царства. Тогда же нечеловечески жестокие расправы над мирным населением стали трактоваться как жертвоприношение. В описываемое время, а это период Среднеассирийского царства, ничего подобного еще не было.

Глава 9

Через три дня. г. Каркемиш.

Захиревший осколок империи хеттов все еще помнит былое величие. Уже давно нет перевалки олова с востока в Хаттусу и в города Приморья, но здешние купцы еще пытаются копошиться, торгуя по маленькой. А вот лучшая переправа через Евфрат, что столетия была основой здешней экономики, захирела совсем. Вместе с этой самой экономикой. Каркемиш — транзитный город, который связывает Малую Азию и Междуречье. И он чахнет прямо на глазах, не получая привычных потоков пошлин.

Со мной пять сотен всадников. И это не только воины. Это без малого полторы тысячи лошадей, пятьдесят верблюдов и две сотни слуг. Я бы взял еще столько же верблюдов, но их у меня больше нет. А жаль, в походе они незаменимы. Ведь верблюд — это не только ценный мех, молоко и мясо, но и великолепный кизяк, сухой как порох, и даже дорожный знак. Все караванные пути Античности были усеяны их костями. Так, что ни за что не заблудишься. Исключительно полезная скотина и практически безотходная.

Идиотская затея, какой она казалась всем поначалу, на самом деле таковой не была. Поход немалой по местным меркам армии без цели повоевать с кем-то выглядит весьма неожиданно, но это только на первый взгляд. На самом деле я решал несколько проблем сразу, и вот какие:

Во-первых, я должен обкатать конное войско в длинном походе. У нас такого опыта нет вообще. Делать это воюя будет намного сложнее. Пока что весь наш поход -это что-то вроде большой охоты, где оттачиваются навыки взаимодействия в бою. Да, охотимся мы часто. Зверья вокруг хватает, а кормить такую прорву народа чем-то нужно.

Во-вторых. Треть личного состава — необстрелянный молодняк из Фракии и Вилусы. Это их первый настоящий опыт. Пусть обучение пройдет в щадящем режиме, ведь даже так мы теряем людей. Одного ужалил скорпион, один сгорел от молниеносной флегмоны, и еще один сломал себе шею, когда на охоте его конь провалился в сусличью нору.

В-третьих, мы почистили область между Алалахом и Каркаром, просто двигаясь вдоль русла Оронта. Там еще оставались очаги, неохваченные вниманием моих писцов. Теперь их нет.

В-четвертых, я хочу лично познакомиться с царем Каркемиша Кузи-Тешубом и выдать замуж одну из подрастающих племянниц Креусы. Выдать с пользой для страны. Мне позарез нужна эта переправа. Через нее пойдет шерсть Ассирии и кони с Иранского нагорья. Это ведь не просто город. Это важнейший узел Царской дороги. Не моей, а той самой, которую провел потом в этих местах Дарий I, где две тысячи километров замостили камнем, построив сто одиннадцать караван-сараев. А ведь Дарий ее не на пустом месте проложил. Это главная торговая артерия Востока, и именно она еще совсем недавно питала эту землю. Дорога тут и пятьсот лет назад вполне себе успешно функционировала.

Ну и в-пятых, никто не отменял самую обычную разведку и прокладку будущих путей для армии. Со мной идет пара писцов, которая фиксирует все, что видит. Особенно удобные места для стоянок, броды, источники и колодцы.

Сейчас можно уйти далеко, при этом оставаясь на связи. В Каракаре, где стоит последний гелиограф, у меня есть гонцы и сменные лошади. Такие же гонцы ждут каждую сотню стадий. Каркар-Идлиб-Алеппо-Каркемиш. Десять дней пути. Или сутки для конной эстафеты.

— Великий царь! — передо мной склонилась делегация знатных хеттов. — Проследуй за нами. Тебя уже ждут.

Хетта сложно не узнать. На улице может быть плюс пятьдесят, но он все равно наденет плащ с бахромой и повяжет его узлом на груди, оставив левое плечо открытым. Настоящий хетт — изрядный щеголь. Он своей внешности уделяет больше внимания, чем иная придворная дама. Небо упадет на землю, а знатный воин будет брить лицо и голову, оставляя длинные волосы на затылке. Волосы его могут быть собраны в косы, а могут лежать густой, тщательно расчесанной волной, достающей до копчика. На макушке некоторые из них растят казачий оселедец, а на висках — завитые пейсы. Наверное, они считают это красивым, но такие локоны я видел только в девяностых на деревенской свадьбе. Несмотря ни на что, эти парни вовсе не кажутся смешными. Напротив, скупые движения и острые взгляды выдают в них умелых бойцов. Я кивнул им.

— Ведите, благородные.

Немалый дворец царей Каркемиша был построен еще в те времена, когда этот город процветал. А потому стены его покрыты барельефами, а около храмов и дворцов стоят каменные львы и статуи богов. Тут живет тысяч десять народу. Это самый настоящий мегаполис, который кормит река и остатки торговли. Я уже понял, когда смогу перейти к делам. Когда закончится все вино и еда. Раньше царь Кузи-тешуб на это не сподобится, ведь мы с ним теперь лучшие друзья и почти что родственники. Он, узнав сумму приданного, уже любит свою новую жену всей душой. И даже простил мне захват Каркара, сделав вид, что подарил мне его в качестве выкупа за невесту. Он все равно не может его вернуть.

— Твое здоровье, царь царей! — поднял я очередную чашу, и крепкое вино полилось в бездонные глотки хеттской аристократии.

За длинным столом сидит человек двадцать знатнейших из знатных. Хаттуса сгинула, и теперь Каркемиш поднял упавшее знамя. Кузи-Тешуб по праву называет себя царем царей, но будучи человеком адекватным, не пытается наполнить это понятие хоть каким-то содержанием. У него просто нет на это сил. На западе вовсю обособляются мелкие княжества, а Хомс, Хама и Кадеш давным-давно помахали ему ручкой. Он с огромным трудом держит в узде знать Идлиба и Алеппо (тут они называются немного иначе), и почти непрерывно бьется с залетными шайками, которые лезут то с севера, то с юга. Если прибавить к этому почти полное отсутствие торговли и непрекращающуюся засуху, то становится понятно, почему здешняя знать с такой охотой пьет мое вино и ест мою колбасу. Они тут отнюдь не жируют.

— Государь, это срочно, — шепнул мне адъютант, выходец из дальней дарданской родни. — Голубь в Энгоми прилетел из Ашшура. Только что эстафетой пришло.

— Давай, — протянул я руку, куда вложили пакет.

Много на голубиной лапке не пришлешь, но главное я понял. Ассирийцы выкрутили руки моему купцу и заставили продать верблюдов. Еще бы. На войне им цены нет. А он не будь дурак, продал их за одну драхму. Вот ведь молодец какой! Расцелую его, когда увижу.

— А скажи мне, любезный зять! — повернулся я к Кузи-Тешубу, который был слегка бледен после вчерашнего, позавчерашнего и позапозавчерашнего. — Не желаешь ли ты надрать задницу ассирийцам и получить в приданое за мою родственницу еще и город Харран.

— Тяжелая будет война. Не стоит оно того, — хмуро посмотрел на меня Кузи-Тешуб, отодвинув с лица упавший локон.

Вот ведь крепкий какой, гад. Даже конские дозы сорокоградусной настойки не лишили его здравомыслия.

— А если это будет быстрая и оглушительная победа? — спросил я его.

— Говори! — взглянул он на меня неожиданно трезвым взглядом.

Ого! Да тут целая река есть! Вот это сюрприз. Небольшой городок, который встретил нас ярким пятном зелени в тоскливой, знойной пустоте, и был куском приданого, что я пообещал новоявленному родственнику. Здорово ведь, когда отдаешь не свое. От Каркемиша сюда — четыре дня пути, и шел этот путь все больше по пустошам, которые прерывались только вот такими вот редкими жемчужинами оазисов. Все же благодатная здесь земля. Дай ей каплю воды, и она завалит тебя зерном и овощами. И не смотри, что выглядит она как выжженная солнцем степь с редкими пучками какой-то травы. Тут очень тихо и спокойно, но внешняя благодать обманчива. Здесь каждый ручеек или речушка окружены селениями, а вода в них течет пополам с кровью. Слишком уж много желающих сесть на это место.

Харран славен тем, что именно у его стен залили золото в глотку Марку Лицинию Крассу, который погубил своим тщеславием почти сорок тысяч легионеров. Он, видимо, тоже хотел урвать себе кусочек Царской дороги, как и все здесь.

Арамеи прут из пустыни с неудержимой силой, оседая на любом пригодном клочке земли. Их и в самом городе уже хватает. А власти царей Ашшура уже давно не видели в этой стране. Им еще кланяются здесь, но все больше по привычке. Помощи от них давно уже нет. Далекой столице, которая лежит отсюда в месяце пути, совсем не до окраин. Окраины отбиваются, как могут.

В Харране правят жрецы. Храм Сина, бога Луны, знаменит на весь Восток, и ни один царь не сможет противостоять им. С ними можно только договориться. А вот как раз договориться с ними проще простого. Обещай им автономию, поблажки по налогам и защиту. И они твои. Ведь Каркемиш — в четырех днях пути, а Ашшур — аж в тридцати. Выбор очевиден. Мне их даже упрашивать не придется. Но для этого мне нужно еще кое-что сделать. Эта дурацкая история с верблюдами — просто подарок какой-то…

* * *

В то же самое время. Ашшур.

Милость повелителя четырех стран света не знает границ. Она может сравниться только с его же честностью. Никто и никогда не мог обвинить царей Ашшура в обмане. Их репутация всегда была безукоризненной. Вот потому-то, купив стадо бесценных животных, царь Ашшур-Дан посадил незадачливых торговцев на пузатые маккуру, погрузил на них же тюки с превосходной шерстью и отправил все это вниз по течению, до самой реки Хаммурапи. Так называют канал, что соединяет Тигр и Евфрат, и ведет он к самому Вавилону.

Бывший Хепа, который назвался здесь Героном из Пафоса, вместе со всеми не поехал. Сказал, что остались кое-какие дела, и что он со следующим караваном вернется. Попутчикам его на это было ровным счетом наплевать, и лишь купец Кулли мазнул по нему неожиданно острым взглядом, который, впрочем, тут же погас. Царскому тамкару тоже плевать на него. У него беда-беда. Он имущество дворца потерял, за которое своей головой и карманом отвечает.

— Вот ведь повезло мне, — мурлыкал Безымянный, любовно полируя кинжал с рукоятью в виде головы довольно уродливой бабы с клювом вместо носа.– Как знала госпожа, что здесь он осел. Подумать только! Номер один из списка на ликвидацию! Это ж какие деньжищи!

С тех пор как у него забрали душу и имя, Безымянный узнал так много новых слов, что поначалу казалось, голова скоро лопнет. Но это ощущение быстро прошло, и новые слова полились в его бедные уши бесконечным водопадом, заполняя чудовищную пустоту его разума. Колбаса, гелиограф, стремя, седло, кливер и сотни других понятий расцветили речь бывшего босяка. И ему понравилась его новая жизнь. Он чувствовал себя нужным, как никогда раньше. Он чувствовал себя частью великого, и это наполняло его душу покоем и счастьем. А еще счастьем его наполняло немалое жалование и пенсия, выйдя на которую он получит дом в пригороде столицы и любое имя, какое только пожелает. Каждый последний день месяца любовь к священной особе ванакса вспыхивала в его душе особенно сильно. Ведь именно тогда он получал заветный кошель с серебром из рук самой госпожи.

— В тысячники, значит, выбился, сволочь такая! — Безымянный любовно подышал на лезвие кинжала и протер его подолом хитона, придав бронзе матовый блеск. — Хитрый гад. Купаться в Оронте пошел, вещи камнем придавил. Все подумали, что утоп он, да только нашу госпожу не провести. Как прознала, что новому строю в Ассирии учат, так все и поняла сразу. У нас сотник пропал, а у них тысячник из ниоткуда появился. И даже не из родовой знати. Продался ассирийцам, присягу Морскому богу презрел. Да за такое я и бесплатно убил бы. А тут еще и серебра отсыплют от души. Ха!

Впрочем, радовался он рано. Задачка оказалась непростой. Ашшур вроде бы город огромный, тысяч десять народу в нем живет, а то и больше. Да только не затеряться в нем чужаку. Ассирийцы и говор свой имеют, и повадки особые. И одеты они совсем иначе, отличаясь даже от соседей вавилонян. Они заворачивались в несколько слоев ткани, обильно украшенной бахромой. Безымянный в своем хитоне и простом плаще выглядел в лучшем случае как крестьянин, который забрел по незнанию в богатый квартал, а в худшем — как подозрительный бродяга. В Верхний город, где и жил нужный ему человек, его и вовсе не пустили, погнав взашей. А ведь он объект даже в лицо не признал бы нипочем. Что там в розыскном листе написано? На вид лет тридцати, коренаст, роста среднего, глаза карие, волосом черняв, борода стрижена по Уставу, особых примет не имеет. У государя целый легион таких. Тьфу!

Впрочем, как бы ни плевался Безымянный на составителя розыскного листа, а именно по этим приметам он объект и нашел. Проще простого оказалось. Кисир шарри, царский отряд, чуть ли не каждый день за город ходил, военному делу учиться. Господа полусотники и сотники шли вместе с воинами, а те, кто командовал двумя сотнями и полутысячами, важно шествовали на колесницах. Тут уж отличить чужака — плевое дело. Как ни заворачивайся ты в плащ с бахромой, а короткой бороды не спрятать. За год такой красоты, как у местных, нипочем не вырастить. Куцая у господина тысячника борода, позорная для истинного ассирийца. Не сравнить ее с завитой в сложные ярусы растительностью, лежащей на груди его подчиненных. Ее же тут всю жизнь холят и лелеют. В Ашшуре за поругание чужой бороды палками бьют, стригут наголо, а потом еще и огромный штраф накладывают. Целый талант свинца! Почему именно свинца, Безымянный так и не понял, но все равно проникся не на шутку.

Следующим утром он пошел на рынок, где бестрепетно сел на табурет уважаемого мастера, называемого здесь галлабу. Брадобрей? Цирюльник? Нет, нет и еще раз нет. Галлабу — это художник, скульптор, ваяющий истинную красоту из того козлиного охвостья, которым была до этого борода Безымянного.Сначала ее тщательно промыли, расчесали тремя разными гребнями, потом завили с помощью разогретых бронзовых стержней, а затем умастили маслами и добавили воска, чтобы она держала форму. С волосами повторили всю ту же процедуру, уложив небрежные кудри лукканца в красивые, хорошо продуманные локоны.

Совсем скоро Безымянный станет похож на истинного ассирийца. Не слишком, конечно, но если не сильно приглядываться, то сойдет. Теперь дело оставалось за малым. Как подобраться к предателю? Как его убить половчее? И как потом уйти и не оказаться в руках палача. В случае неудачи у него может быть только три варианта судьбы: посажение на кол, сожжение на костре и сдирание кожи. Нападение на персону подобного ранга здесь воспринималось как оскорбление бога Ашшура, и даже семья виновного в таких случаях шла под нож. Думал Безымянный совсем недолго. Нужная мысль пришла ему в голову ровно в тот момент, когда он сидел на табурете брадобрея и пялился на прохожих. Делать-то все равно было нечего. Его внимание привлекла колесница, которой правил нарядно одетый всадник с коротким мечом и кожаной сумой на боку.

— Дорогу! — зычно крикнул он, когда толпа заставила его натянуть поводья.

Всадник поднял резной жезл, и толпа испуганно прыснула в стороны, пропуская повозку.

— А кто это такой, почтенный? — спросил Безымянный своего брадобрея. — Смотри, как перед ним разбегаются все.

— Так это шипру, царский гонец, — охотно пояснил мастер. — Ты разве жезл и суму не видел, уважаемый? А разбегаются перед ним все, потому что он волю царскую везет. Не приведи боги помешать ему. Смерть лютая неразумного ждет.

— И часто тут такие гонцы ездят? — поинтересовался Безымянный. — А то вдруг попаду под горячую руку.

— Конечно, часто, — удивленно посмотрел на него мастер. — Каждый день, почитай, и не по разу. То в один город царскую волю везут, то в другой. И в другие земли тоже шипру письма везут. Они до заставы едут, и там свежих коней получают. Особа гонца священна. Напасть на такого — все равно что на самого царя напасть. Если кожу сдерут, то считай, повезло.

— А у вас тут за все казнят? — на всякий случай уточнил Безымянный.

— Нет, — покачал головой мастер. — Если крестьянина какого убьешь, оштрафуют только. Это проступок невеликий. Кому до этих крестьян дело есть? Готово, господин!

Безымянный взглянул в бронзовое зеркало, икнул и потерял дар речи. Не может быть! Это не он! Или все же он? Подумав немного, он размотал браслет из серебряной проволоки и заплатил, сколько сказали. Он даже торговаться не посмел, ибо таким красивым не был вообще никогда.

Следующее утро Безымянный встретил за городом, куда вышел вместе со своими невеликими пожитками. Он зашел за поворот дороги, где на пару тысяч шагов не было ни души, и присел в кустах, любовно разложив перед собой пращу. Хорошая у него праща, ухватистая. Он ее всегда под туникой носит. Рядом небольшая кучка камней лежит, в полкулака размером. Теперь осталось только ждать. И Безымянный терпеливо ждал, медленно, с чувством поедая еще горячую лепешку.

Топот копыт раздался сильно после полудня, когда Безымянный первую лепешку уже давно прикончил, и почти уж собрался взяться за вторую. Он с сожалением отложил одуряюще пахнувший хлеб, надел на палец петлю пращи и вышел на дорогу. Да это гонец, и сомнений быть не может. Сума с грузом табличек на боку, короткий меч и презрительное выражение лица, которым царский слуга окинул простолюдина, что почтительно склонился перед ним. Он так и умер, сохраняя брезгливую мину, когда камень с противным хрустом проломил его затылок.

— Ай-ай-ай! — скорбно покачал головой Безымянный, привязывая коней к ближайшим кустам. — Как неаккуратно получилось. Плащ в крови, таблички побились. Наверное, с меня теперь два раза шкуру сдерут.

Он схватил гонца за ноги и оттащил его с дороги. Там он его разденет, а потом спрячет тело.

— Нет, плащ надо замыть, — поморщился он, увидев кровавое пятно. — А, ладно, заколкой это место сколю и в складки замотаю. Времени нет. Где моя лепешка? По дороге поем. Н-но! Пошли, родимые!

Полигон по примеру Энгоми был устроен в пяти тысячах шагов от городских предместий. Великий царь опасался лишних глаз, а потому место выбрал пустынное и бесплодное, куда ни пастухи стада не гоняют, ни купцы своих ослов. Нечего там делать постороннему человеку, а ежели такой и появится, то царские воины костерок разожгут, пятки подпалят, а потом спросят: а какого рожна, мил человек, тебе тут понадобилось. Только вот возницу с жезлом царского шипру это не касалось. Таких людей вообще ничего не касается, кроме священной воли наместника самого Ашшура. В гонцы порой знатнейшие юноши идут, ибо безмерно почетна эта служба.

Вот потому-то Безымянный, сохраняя каменное выражение лица, остановился около шатра тысячника и с надменным видом поднял жезл.

— Дело царя? — спросил его воин на посту, и лукканец важно кивнул.

— Я сейчас позову господина раб лимму, — склонился воин и ушел в сторону войска, отрабатывающего маневры и шаг в ногу.

Предатель подошел совсем скоро. Борода его, отросшая едва ли на ладонь, покрыта пылью, как и лицо, и одежда. В его руке нет привычной в Талассии палки. Тут знатного воина не ударить. Он после такого неуважения выпустит тебе кишки и с достоинством примет любую казнь. Видимо, поэтому господин раб лимму — так назывался здесь тысяченачальник — и выглядел таким уставшим и злым. Учеба шла туго. Он кивнул Безымянному и повел его в шатер.

— У тебя что-то на словах, слуга царя? — спросил он, когда они остались одни.

— Нет, — ответил Безымянный и вытащил из сумы уцелевшее письмо.Он почтительно поцеловал царскую печать и передал ее предателю.

Тот поморщился, аккуратно отбил глиняную скорлупу вместе с печатью и обнажил обожженную табличку. Она-то и была письмом, спрятанным в глиняный конверт. Он протянул ее гонцу и попросил.

— Прочти, шипру, я не знаю этих крючков.

— Удали посторонних, — сказал Безымянный. — Это только для твоих ушей, сиятельный господин раб лимму.

Теперь жрец Немезиды Наказующей не боялся открыть рот. Говоров в Ассирии было множество, а сам тысячник изъяснялся с изрядным акцентом.

— Отойти на полсотни шагов, — рявкнул предатель часовому, а когда повернулся, чтобы услышать волю царя, замер в недоумении.

— Тихо, тихо, сволочь, — нежно прошептал Безымянный, одновременно зажимая ему рот, нанося второй удар кинжалом и опуская на землю падающее тело. Сделал он это быстро и тихо, а бывший сотник легиона только смотрел на него взглядом, который уже затянула пелена приближающейся смерти.

— Когда великий судья Калхас встретит тебя у ворот Тартара, — негромко произнес Безымянный, — ты расскажешь ему, почему именно кинжал Наказующей отправил тебя туда. Мучиться твоей душе до скончания времен, проклятый предатель.

Безымянный бережно уложил тело посередине шатра, воткнул кинжал в грудь, полюбовался получившимся зрелищем, а потом вышел, аккуратно завесив полог. Теперь ему нужно мчать изо всех сил. Мчать, пока не развалятся колеса хрупкой повозки. А потом он будет выбираться из Ассирии, уповая на помощь богов. Ему очень не хочется попасть на царский суд. Лучше уж погибнуть в бою.

Глава 10

Неделю спустя. Олинф. Фракия.

Ил сидел, нахохлившись, словно сыч. Отец отослал его из столицы, а мама, которая всегда стояла горой за своего единственного сына, ничего не смогла с этим поделать. Царица получила недвусмысленный приказ, молча поклонилась и ушла в свои покои. И в следующие дни до самого отплытия она так и не сумела переубедить царя царей, который оставался непреклонен. Так наследник Талассии, сын полубога и повелителя многих земель, оказался здесь, на самом краю света. Он, который настолько привык к согбенным спинам, что уже позабыл, как выглядят человеческие глаза.

— Проклятая дыра, — шептал Ил, с отвращением рассматривая грубые каменные стены, которые теперь надолго станут его домом. В его комнате не было ничего, кроме лежанки и табурета. А отхожее место и вовсе было на улице. А если быть точным, то сама улица и была этим самым отхожим местом. Народ тут жил весьма простой. Ил уже ненавидел это место, этих людей, да и своего деда он ненавидел тоже.

Наследник сошел с корабля пару недель назад, после чего дядьки, которыми он в Энгоми помыкал как хотел, уплыли домой, оставив его здесь. Неприятности начались сразу же. Выяснилось, что до него никому нет никакого дела. Люди узнавали, кто он такой, кивали и равнодушно отворачивались, как будто царевич был пустым местом. И это оказалось самым тяжелым. Ил уже третий день сидит в своей комнатушке, не зная, как поступить. Мир вокруг него встал с ног на голову. И постепенно наследник немалого царства начинал понимать, что ему придется как-то к этому приспосабливаться. Потому что окружающий мир к нему самому приспосабливаться не хотел.

— Ну, воин, — в комнату вошел дед Анхис и сел рядом на грубо сколоченный табурет. — Чего ты сидишь тут? Иди на улицу, с мальчишками побегай.

— Я пробовал, — неохотно ответил наследник. — Они смеются надо мной. И не слушаются. Как будто я никто…

— Так ты и есть никто, — усмехнулся в седую бороду Анхис. — Твоего отца здесь уважают, а тебя пока уважать не за что. Чем таким ты славен, кроме своего рода?

— Да я… — задохнулся Ил. — Я потомок многих царей! Со мной нельзя так!

— Я же сказал, кроме своего рода, — напомнил ему Анхис. — Не твоя заслуга в том, что ты родился в царской семье. И в том, что твой отец богат. Заслужи свое место под солнцем сам, как это сделал мой сын.

— Я велел подать мне воды, — мрачно сказал Ил, — а мне показали, где течет река. Я не хочу пить реку.

— Ну и дурак, — сочувственно посмотрел на него Анхис. — А я вот ее пью. И мои кони ее пьют. В нашем ручье течет чудесная вода, куда лучше, чем в Дардане.

— Я домой хочу, — всхлипнул Ил, размазывая слезы по лицу. — Мне не нравится здесь. Отвези меня к маме-е-е…

Мгновенное преображение ласкового дедушки в свирепого воина напугало наследника не на шутку. Он и сам не понял, как оказался на улице, лежащий в пыли. Почему-то сильно болело ниже спины. Видимо, именно туда пришелся удар ноги, которым дед отправил его на улицу.

— Слабак! Несчастье своего отца! — выплюнул Анхис, который стоял на пороге, уперев руки в бока. — Позор семьи. Великие боги! За что вы покарали меня таким внуком? Разве я недостойно жил? Или мои жертвы были скудны? Завтра с рассветом ты идешь пасти коней. Ты не будешь есть мой хлеб просто так. А пока иди познакомься с другими ребятами. Тебе придется править людьми, мальчик. Так для начала научись с ними разговаривать. И пусть видит Тархунт и Аринна, я дам тебе любой совет, когда он тебе понадобится. Дед я или не дед!

— Да как же… — растерялся Ил.

— Проваливай! — рыкнул на него Анхис. Он захлопнул дверь, и из-за нее донеслось. — Мальчишки играют прямо за воротами.

Убогое фракийское селение, взобравшееся на крутой холм, ничуть не напоминало Энгоми. Дома, сложенные из едва отесанных глыб, стояли без особенного порядка, а здешние улицы петляли, словно струя мочи пьяного наемника. Илу под ноги бросился поросенок, которого с заливистым хохотом гнали два мальчугана лет трех-четырех. Они тыкали его острой палкой, а когда тот истошно визжал, начинали хохотать еще сильнее. Ребята были так счастливы, что в душе наследника шевельнулась легкая зависть. Только сейчас он понял, насколько отличается от остальных. Самые простые сандалии на его ногах были лучше, чем те, что носили здешние цари. Тут такой тонкой работы отродясь не видели. Даже знатные воины ходили в кожаных поршнях и обмотках до колен. А у детей и вовсе никакой обуви не было, они все поголовно бегали босиком. А еще Ил носил хитон, и это тоже бросалось в глаза. Слишком уж тонок был лен его одежды, при том, что большинство его сверстников вообще бегали голышом. Ил вздохнул и повернул назад, к дому деда, который язык не поворачивался назвать дворцом. Каменная халупа, подобная тем, в каких жили на Кипре деревенские старосты, служила обиталищем одного из двух царей Боттии, Халдики, Паллены и Мигдонии. О-го-го! Анхис и Комо — самые сильные вожди в этих местах.

Царевич вошел без стука в комнату Анхиса и удостоился потока отборной ругани. Его дед в это момент развлекался с молоденькой рабыней, и разговаривать был не слишком настроен. Девчушка, которая только что старательно пыхтела, изображая безумную страсть, показала Илу язык, а старик повернулся и недовольно спросил.

— Тебе чего? Я же сказал, за ворота иди.

— Мне бы переодеться, — робко произнес Ил.

— И то дело, — одобрительно хмыкнул Анхис. — Нечего таким нарядным ходить, чай не праздник какой. Скамию найди, жену мою. Она тебе какую-нибудь тряпку даст, завернешься. А теперь проваливай, внук. Не видишь, занят я.

Ужин прошел в тягостном молчании. Анхис с аппетитом жевал лепешку, которую макал в масло, а давешняя рабыня подливала ему вино в деревянный кубок. У Ила особенного аппетита не было. Он был всклокочен, а под левым глазом наливался разными цветами первый в его жизни синяк. Царевич бездумно макал хлеб в масло и лениво жевал, едва шевеля челюстями.

— Я смотрю, ты уже познакомился с ребятами, — Анхис сыто рыгнул и откинулся на спинку резного кресла.

— На меня напали, — выдавил из себя Ил. — Я требую их наказать.

— Кто напал? — заинтересовался Анхис. — Разбойники напали? Так у нас тут вроде нет их. Последних твой дядя Элим изловил и вверх ногами на лесной тропе повесил. Их потом волки объели, докуда дотянулись. Вот смеху-то было. Мы чуть животы не надорвали, когда увидели, что от них осталось. Любит твой дядя пошутить.

— Мальчишки напали, — Ил возмущенно посмотрел на деда. — Они меня побили.

— А, вон чего, — Анхис мгновенно потерял к разговору всяческий интерес. — Ну и ты их побей. Чего теряешься?

— Так их четверо было! — в глазах Ила появились слезы обиды.

— Так узнай, где они живут, и отметель по одному, — заговорщицки подмигнул Анхис. — Заодно и подружитесь. Тут по-другому никак, внук. Или ты, или тебя. Лучше ты, иначе люди уважать не будут.

— Их надлежит распять, — угрюмо заявил царевич. — Они подняли руку на священную особу.

— М-да… — протянул Анхис, глядя на внука поверх кубка. — Сложно с тобой, малец. Но ты не волнуйся! Я выбью из тебя то дерьмо, которым наполнена твоя голова. Еще спасибо потом скажешь. Если этого не сделать, ты разрушишь все, что построил за эти годы мой сын. Ложись спать, завтра ты уходишь на пастбище еще до рассвета.

* * *

В то же самое время. Вавилон.

Течение Тигра летом не так сильно, как весной, когда тающий снег наполняет его русло бурными потоками воды. Летом Тигр куда спокойней, хоть все равно намного опасней Евфрата, который всегда несет свои воды с величавым достоинством. Предгорья Ассирии сменились бескрайними равнинами Вавилонии, где из растительности есть только тростник и пальмы. Не сравнить с севером, где берега великой реки поросли ивой, акацией и тамариском. Бесконечные россыпи деревушек и крошечных городков, со всех сторон окруженных финиковыми пальмами, подействовали на Кулли умиротворяюще. Он почти дома. А обнаженные люди, склонившиеся над налитым ячменем, напомнили ему еще кое-что. Серпы! Надо привезти сюда серпы. Те, что используют здесь — полнейшая дрянь. В Вавилонии и Египте до сих пор жнут деревянными серпами, куда вставлены острые осколки кремня и обсидиана.

— Или все-таки острый камень привезти с Милоса? — задумался Кулли, который, как и всегда, переводил в практическую плоскость все без исключения. — Откуда у этих голодранцев возьмется серебро на железные серпы?

Действительно, у этих людей не может быть серебра. У них и хлеба-то не бывает в достатке. Крестьян обстригали с такой ювелирной точностью, что подобную роскошь они себе точно не могли позволить.

— А если с храмами договориться? — задумался Кулли. — Откатик жрецам пообещать, подарить один серп на пробу… Подарить? Да Цилли меня убьет! Передать на лето по договору. И штраф в случае утери. Да, так лучше будет. А там и железные лемехи можно будет привезти. Я такой серп в деле видел, в царском теменосе. Куда до него этому убожеству каменному. С ним убирать куда сподручнее будет…

Плыть вниз по течению — чистое наслаждение, и немалый караван, состоящий из нескольких кораблей-макурру, может прийти в Вавилон за девять дней. Но Кулли, который гнал людей почти без отдыха, от рассвета до самой темноты, управился за семь. Дни сейчас длинны.

Речной порт Вавилона шумит день и ночь. Огромный город съедает столько зерна, что его везут сюда кораблями. Никакие караваны ослов не прокормят десятки тысяч человек, сгрудившихся вокруг священного храма Эсагила. Множество судов покачиваются на волнах, а по сходням тащат бесконечные мешки, которые найдут свой приют в огромных складах, принадлежащих царю, храмам и богатым купцам.

— Прибыли, господин, — произнес кормчий-ассириец. — Разгружайтесь побыстрее. Мне еще свой товар забирать.

— Уцур! — позвал Кулли слугу. — За хозяйкой сбегай!

Цилли-Амат прилетела быстрее коршуна, увидевшего в траве притаившегося зайца. Она так спешила, что даже волосы, убранные обычно под парик с золотой сеткой, сегодня всего лишь прикрыла цветастым платком. Ее желтоватые глаза были прищурены и полыхали молниями. Она была в ярости.

— Что случилось? — почтенная купчиха раздула ноздри крючковатого носа, как будто пытаясь унюхать запах неприятностей. — Почему ты повез шерсть рекой? Ты спятил, мой драгоценный супруг? Или ты в припадке немыслимой щедрости решил завалить золотом казну нашего государя? Да продлит Мардук дни его до скончания всех времен…

— Я потерял верблюдов, — махнул рукой Кулли, который устало опустился на тюк с товаром, который стоял на причале огромной небрежной горой.

— Как именно ты их потерял? — ледяным тоном спросила его Цилли. — Ты обронил их, когда толкался на рынке? Ты случайно выковырнул их из носа, когда очищал его от соплей? Или они выпали из кармана твоего канди? Ах, нет! Наверное, они выпали из того потайного кармана, что я пришила изнутри твоей набедренной повязки? Опять нет? Ты расскажешь мне, что происходит, или я должна тянуть из тебя каждое слово клещами палача?

Портовый писец, который держал в руке стило и свежую табличку, важно подошел к ним, и купеческая чета торопливо вскочила и поклонилась.

— Десятая доля! — надменно заявил писец, с глубоким удовлетворением оглядывая горы мешков.

— Прошу прощения, господин, — почтительно сказала Цилли-Амат. — Двадцатая доля. Этот товар поедет дальше, в Эмар. Он не останется в Вавилоне.

— Тогда двадцатая, — скривился писец. — Умные все пошли. Тащите его к весам. Долю казны оставите там, остальное убирайте, и побыстрее. Тут вам не склад.

— Да, давай сделаем, как он сказал, — рассеянно произнес Кулли и встал. — Я потом тебе все расскажу.

— Да ты спятил! — тихо прошипела Цилли. — Тебя что, по голове в этом Ашшуре били? Ты сколько возьмешь за эту шерсть в Энгоми?

— Втрое, — равнодушно пожал плечами Кулли.

— Так почему ты решил оставить ее здесь? — еще тише прошипела жена. — Нам ведь выгодней ее в Энгоми отвезти. Дай писцу подарок и заплати пошлину золотом. Тем более, что по вавилонскому курсу мы и с него тоже вдвое зарабатываем. Да что с тобой такое? Ты случайно не заболел? Или это сейчас не ты, и в тебя вселился злой демон-уттуку, который только притворяется моим мужем? Точно! Мой муж нипочем бы не сделал такую глупость! Ты — демон! Надо пойти к жрецу-ашипу, он изгонит его! Хотя нет… Он возьмет столько, что лучше я сама демона изгоню.

— Да не демон я, — попытался отмахнуться от нее Кулли, но было уже поздно.

— Я слышала молитву и запомнила каждое слово, — торжествующе сказала Цилли-Амат и забубнила. — Злой Уттуку, сын Ану, выйди из его тела! Да изгонит тебя могучий заклятием Энки! Да низвергнет тебя Шамаш в преисподнюю! Выйди через дверь как дым! Да не вернешься ты более в это жилище… Нет! В это тело!

— Да не буду я писцу золотом платить! — рыкнул на жену Кулли. — Я его хорошо знаю, он по полной цене не возьмет. Лучше серебром в кольцах. Ну, помнишь, теми самыми, где серебра всего половина.

Цилли-Амат обошла мужа по кругу, осмотрела его и с глубочайшим удовлетворением произнесла.

— Кажется, у меня получилось, и причем совершенно бесплатно! Там, правда, для завершения ритуала заговоренное масло нужно, жертвенный баран и деревянная фигурка демона. Но и так сойдет. Муж мой, возрадуйся! Демон-уттуку покинул твое тело! Ну не молодец ли я!

— Да лучше бы я был демоном, — вздохнул Кулли. — Я попал, как дрозд в сети. Слушай…

Примерно через час, когда пошлины за провоз были уплачены, шерсть погружена на собственный корабль купеческой семьи, а сами они сидели дома, попивая драгоценную настойку в сгустившей до полного мрака тишине, Цилли-Амат задумчиво произнесла.

— То, что у тебя забрали верблюдов — это и убыток огромный, и потеря лица для самого царя. Он-то, может, и войдет в твое положение, но кому-то придется виноватым остаться. И мне кажется, что виноватым окажешься именно ты. Не начнет же он из-за этого войну. Это ведь безумие какое-то. Хотя с драхмой согласна, это ты хорошо придумал. И с царем Шутруком тоже неплохая попытка была. Что будем делать?

— Хочу шайку арамеев нанять и верблюдов выкрасть, — хмуро ответил Кулли. — Ничего умнее я пока не придумал.

— А вот я придумала, — торжествующе произнесла Цилли. — С этой кражей вы все на кольях гнить будете. Нипочем через всю страну верблюдов не прогнать. Царские гонцы ко всем областеначальникам поскачут, а те перекроют дороги. Вас уже через три дня колесничное войско догонит и это… ты еще так затейно выразился… На ноль вас помножит, вот! Таблица, где написано, что ты можешь исполнять службу посла Таллассии еще у тебя?

— Да, — удивленно кивнул Кулли. — Она здесь лежит. А зачем она тебе?

— Пошли в нашу тайную кладовую, — горько вздохнула Цилли. — Нам придется изрядно тряхнуть мошной, муженек. Понадобится все, что есть.

— Ты решила навестить эламского царя Шутрук-Наххунте, моя дорогая? — удивленно посмотрел на нее Кулли. — Не слишком ли ты много хочешь вложить в это дело?

— Я чувствую запах больших денег, — потерла ладони Цилли-Амат. — Мы с тобой заработаем много кругленьких золотых статеров, муж мой. А заодно вытащим царских верблюдов и отомстим за наш позор. Ненавижу ассирийцев. Они когда-то увели в рабство мою тетку и разграбили товар в отцовской лавке. Они должны узнать, каково это — обижать честных купцов. И я самой Иштар клянусь, они это узнают.

— Отдохнуть немного хочу, устал, — хмуро сказал Кулли. — Я тогда через пару дней в Сузы поеду.

— Не я, мы, — поправила его Цилли. — В Сузы мы поедем вместе. Я тебя одного туда не отпущу. Царь Шутрук-Наххунте — воин, а не торговец. Он совсем не глуп и при этом свиреп, как стая гиен. К нему особый подход нужен. А у нашей семьи в Сузах давние связи есть. Мы с тамошними купцами уже лет триста дела ведем. Так что в лавке пока посидит отец, а шерсть отвезет в Эмар мой брат. Оттуда мы заберем его на верблюдах. Это если я правильно все рассчитала… И если нас в дороге не убьют… Ты пока отдыхай, мой драгоценный супруг. Нелегко тебе пришлось. Но ты не волнуйся, они еще пожалеют о каждом ударе, что ты получил. А нам с тобой за это заплатят. Правда, я еще не решила, кто именно заплатит, но я надеюсь, что все.

Глава 11

В то же самое время. г. Уасет, более знакомый нам как Фивы. Верхний Египет.

Из южной столицы и впрямь благоразумнее было уехать. И будь юный Безымянный настоящим торговцем, он, несомненно, именно так бы и поступил. Город заполнили толпы царских слуг, воинов и жрецов. Они заняли старый дворец, но даже он оказался слишком мал для такого количества гостей. Ведь государь прибыл в Уасет не только в сопровождении своей великой супруги Исиды Та-Хемджерт, но и прихватив с собой остальных трех цариц и их свиты. Он даже чужестранку Нейт-Амон взял с собой! А еще приехала знать из провинциальных септов, военачальники и придворные. Теперь служители фиванских богов бегали по городу, выпучив глаза. Они распихивали людей царя по пустующим помещениям гигантского западного дворца, не обращая внимания на паломников, заполонивших город. Хорошо еще, что Безымянный, который назвался здесь торговцем Хети, снял угол у престарелой вдовы и заплатил ей за два месяца вперед. Сейчас в южной столице и мышонку поселиться негде.

Восход звезды Сопдет — величайшая радость для всего Египта, и моления уже начались. Люди несут в храмы свои подношения, а жрецы работают как волы, таская в закрома зерно, ткани и кувшины с пивом. Да, пиво тоже жертвуют богам, а их служители с удовольствием его пьют. Безымянный давно уже распродал свой товар, и теперь бесцельно толкался на узких улочках и рынках, слушая гул толпы и впитывая в себя ее чувства.

Надо сказать, подойти к первому жрецу Амона-Ра оказалось ничуть не проще, чем к самому живому богу и его супруге. Охрана и там, и там такая, что мышь не проскочит. Но паренек не унывал. Убить можно, и после этого можно даже сбежать. Никто ведь всерьез не ждет нападения на священную особу. Такое и в голову никому прийти не может. А стража нужна лишь для того, чтобы босяки не подходили слишком близко к слуге богов, выпрашивая его благословение. Так что проблема у Безымянного была не в том, чтобы выполнить задание, а в том, чтобы сделать из чужой смерти мелодию, которая вольется в общий ритм. Тот самый, что задает невидимый барабанщик, сидящий за морем. А это и есть настоящее мастерство, почти искусство.

Парень залез под дешевый парик, сделанный из льняных нитей, и почесал пальцем лысую макушку. Все же в парике летом удобно. Не так голову печет, и вшей нет. Хотя от лысых женщин Безымянный поотвык, а потому, попытавшись как-то разгрузить свои молодые чресла с одной небедной, но весьма легкомысленной бабенкой, едва не опозорился. Слава богам, бабенка списала его легкую немощь на юношескую неопытность и проявила немалое рвение сама. Но все равно, Безымянный, перестав быть египтянином, лысыми бабами брезговал, и ничего поделать с этим не мог. Теперь он пробавлялся крестьянками, которые волос не стригли, да и обходились ему куда дешевле.

Простая и понятная жизнь в Талассии затянула его с головой, а потому на идиотские ужимки бывших соотечественников «живой мертвый» теперь смотрел с нескрываемой жалостью. Они ползали на брюхе перед жрецами, несли в храмы последнее и поклонялись презренным зверям. Паренек, будучи еще в Дельте, с превеликим удовольствием наступил на хвост кошке, и богиня Бастет не покарала его. Потом он пошел дальше. Он раздавил скарабея и бросил камень в ибиса, которого увидел в гуще тростника. И снова молния с небес не поразила его. Несложный опыт познания вкупе с тем, что внушили ему в Энгоми, окончательно уверили паренька-египтянина в том, что боги Египта куда слабее, чем Приходящая в ночи, которой он теперь служит. И это наполнило его удовлетворением от правильно сделанного выбора. Служить сильному богу — это ли не настоящее счастье. Боги Египта делают чернь покорной, а он, отринувший их, несет священную справедливость. И за это он будет после смерти вознагражден чертогами в Элизии, на божественных полях, где всегда тепло и вдосталь еды. Так сама госпожа сказала! А если великая жрица сказала, то, значит, так оно и есть.

Безымянный воровато оглянулся по сторонам и вскрыл второе дно лодки. Тут лежал реквизит, который он использует сегодня ночью.

— Реквизит! — со вкусом произнес он. — Слово-то какое затейное!

Кульминация священного праздника Сопдет — это ночь, примерно за час до восхода солнца, когда первые вспышки звезды, проснувшейся после семидесяти дней сна, озаряют своим светом розовеющий небосвод. В это время все население Фив и тысячи паломников, прибывших сюда со всех концов Черной Земли, стоят на улицах и крышах, жадным взглядом впившись в горизонт. Их губы шевелятся, а руки воздеты к небесам, которые скоро возвестят о новом рождении мира.

— Падите, смертные! — раздался чудовищно-страшный, нечеловеческий рев, и люди, недоуменно поворачиваясь на звук, торопливо ложились ниц, раскинув руки в стороны.

— Сет! Сам бог Сет почтил нас! — бормотали насмерть перепуганные люди, которые не смели поднять глаз. — Неужто настал конец времен? Но как? Неужто он победил? Пропали мы! Совсем пропали!

— Хаос Исфет грядет! — раздавался грозный рык, подобный медной трубе. — Жрец Амона Бакенхонсу угоден мне, владыке Запада! Он слаб и лжив, а его молитвы ложны! Попрощайтесь со своими близкими, люди! У вас осталась всего одна ночь! И тогда грядет победа Хаоса! Змей Апоп поглотит этот мир, а Нил не разольется больше никогда. Пока жив мой верный слуга Бакенхонсу, победа Хаоса неизбежна! Он своими молитвами приближает ее! Я благодарен ему за это!

Люди, увидевшие жуткую фигуру, озаряемую светом луны, порой лишались сознания от ужаса. Да и немудрено. Тело Сета было покрыто медной чешуей, а его вытянутая морда с ослиными ушами надменно взирала на людишек, падающих в пыль перед торжественно шествующим божеством. Крест анх в одной руке и посох уас в другой. Ни у кого не осталось ни малейших сомнений. Сам Повелитель песчаных бурь посетил несчастный Уасет в великий праздник.

— Убить! Убить проклятого слугу Сета! — раздался чей-то вопль, и тогда божество заревело.

— Нельзя! Если вы убьете жреца Бакенхонсу, то священная звезда Сопдет снова взойдет на небе, а Нил опять разольется! Не вздумайте убивать моего слугу!

— Не смейте трогать моего слугу! — орала жуткая фигура. — Ведь тогда я не смогу погубить мир! Нил снова разольется, если любезный мне Бакенхонсу доживет сегодня до рассвета!

Жуткая фигура прошла весь город насквозь, мимо храма Ипет-Усут(1), вокруг которого стояли тысячи людей. Именно здесь, на его крыше, встречает восход звезды первый жрец Амона и его помощники. И именно сюда перед самым рассветом придет сам фараон со своей свитой. Жрецы, готовившие священную церемонию, не подозревали, что прямо сейчас у подножия святилища закипает страшный котел людского гнева. И даже стражники, охранявшие вход в храм, сейчас стояли на коленях, уткнувшись носом в плиты мощеной дороги, и внимали воле божества. В них боролись сложные чувства, ведь Сет — бог воинов. Именно ему они приносят жертвы. Но никто из этих людей не хотел победы Хаоса, все их естество протестовало против этого.

Вот потому-то, когда толпа горожан, пугающая до дрожи неподвижными глазами и перекошенными лицами, ударила в жидкую цепочку стражи, сопротивления почти не было. Нубийцев, которые не сразу поняли, в чем тут дело, разорвали голыми руками, а египтяне присоединились к разъяренной толпе, которая вломилась в ворота храма. И именно стражники показали дорогу, ведущую наверх. Люди запрудили узкую лестницу, которая шла на смотровую площадку, где первые жрецы бога Амона-Ра уже несколько столетий встречали восход Сопдет. Горожане отталкивали друг друга, падали и топтали тех, кто свалился вниз. Жуткий людской поток залил священные камни, куда еще никогда не ступала нога простолюдина, и из него в сторону жрецов потянулись жадные руки.

Первый жрец Амона стоял спиной к западу, но он не смотрел на небо. Его взгляд прикован к сложному прибору — мерит, доске с отвесом, которую держат два младших жреца-унута, смотрителя времени(2). Они отслеживают момент появления звезды, вычислив его заранее. Второй, третий и четвертый жрецы Амона тоже стоят здесь, воздев руки к небу. Они поют священные гимны, как и их свита из жрецов рангом ниже. Бакенхонсу семь дней не выходил их храма. Он омывался в священном озере, молился и полоскал рот, который должен произнести нужные слова. Он носил высоченный парик из человеческих волос и леопардовую шкуру. Перепутать его с кем-то другим мог только паломник, пришедший издалека. И таких тут оказалось немало.

— Кто из них Бакенхонсу? — раздался задумчивый крик. — Кого из них убить надо?

— Вон тот! В леопардовой шкуре! — крикнули ему.

Жрецы Амона, которые смотрели на толпу с брезгливым недоумением, выстроились в цепочку, загородив верховного слугу бога Солнца своими телами.

— Как вы смеете? — возмутился один из них. — Вы прерываете моления! Ведь священная звезда вот-вот взойдет! Пошли вон отсюда, ничтожная чернь!

— Погибли мы, люди! — раздался тоскливый вопль. — Слышали, что он сказал? Звезда Сопдет вот-вот взойдет!

— Убить их всех! — вторил ему другой. — Некогда разбираться! Мир гибнет!

— Убить! — заорала озверевшая толпа, вмиг сметя несколько десятков жрецов, одетых в белый лен. Искалеченные, окровавленные тела один за другим полетели вниз, прямо на каменные плиты храмового двора.

Но Безымянный всего этого не видел. Он уже отплыл на сотню шагов от берега на убогой лодчонке, спрятанной заранее в зарослях тростника, и топил мешок с реквизитом. Голову, вырезанную искусным мастером, в которую были вставлены медные раструбы, было особенно жаль. Безымянный горестно вздохнул и бросил мешок в воду. Ему еще нужно вернуться назад, к храму. Он должен убедиться в том, что план Б сегодня не понадобится.

* * *

Незадолго до этих событий. г. Уасет, более знакомый нам как Фивы.

Лаодика, которой когда-то даже Энгоми казался чудом света, только сейчас начала осознавать, до чего велик и богат Египет. И почему его цари с презрением смотрят на всех остальных. Они неделями плыли вверх по Нилу, и все это время царица с борта своего корабля видела одну и ту же картину. Выжженные солнцем поля, с которых уже убрали зерно, дамбы, которые спешно подновляли крестьяне, и белоснежные города, которые почти никогда не имели стен. Здесь, на юге, пустыни были стенами Египта. Даже великий и славный Уасет, южная столица, не имел защиты. Стенами были окружены храмы Амона, Мут и Хонсу, да царские дворцы, а сам город привольно вытянулся вдоль реки на многие тысячи шагов.

Уасет располагался на восточном берегу Нила, а царский дворец и поминальные храмы фараонов — на западном. Это еще один город, побольше даже, чем Энгоми. А уж про Трою и говорить нечего. Весь ее акрополь был меньше, чем дворец Аменхотепа III, который располагался тут же. Здесь было все. Дворцы с залами приемов, Дом Женщин, где мог поселиться весь царский гарем, сады, храмы и даже собственное озеро, где Лаодику катали на большой, богато украшенной лодке.

Ей нравилось в Египте, ведь он весь теперь стелился у ее ног. Рамзес III не на шутку увлекся молодой женой, и причина этого была проста. Она забавляла его, как забавляет дикая зверушка, прибившая к человеческому жилью. Ее суждения были неожиданны и свежи, потому что у трех других цариц никаких суждений не имелось вообще. Они ведь никогда не бывали за пределами Египта, и они уже давно не покидали стен дворца. А уж ту информацию, что новая царица давала фараону, он не мог получить даже у тех, кто должен был бы ее знать по долгу службы. Каждый раз, выходя из спальни собственной жены, Рамзес не только снова чувствовал себя могучим самцом. В бесконечном потоке сказок, сплетен и песенок он вычленял то главное, что могло помочь ему понять новую силу, восходившую сейчас за морем. Наивную хитрость жены он разгадал сразу же. Она останавливала рассказ на самом интересном месте, заставляя его приходить снова и снова. И это вызвало законный гнев остальных цариц, которые справедливо считали себя обойденными. Они все имели равное право на внимание живого бога.

— Мне пора, — сказал Рамзес Лаодике, которая мурлыкала на его плече, словно сытая кошка.

В новых покоях было еще не так уютно, как в Пер-Рамзесе, но Лаодика не роптала. Жизнь ее мужа — это непрерывная череда путешествий, жертвоприношений и священных праздников. Сейчас вот взошла какая-то звезда, а потом он должен будет присутствовать на священном празднике Опет, где из храма в храм таскают ладью Ра, подтверждая этим власть фараона. Они здесь застряли на несколько месяцев точно. В Уасет перебрался двор и несметная орда писцов, для которых выстроены дома на краю дворцового городка.

— Пора, моления скоро начнутся, — сказал Рамзес и сухо кашлянул.

Лаодика, которая уже хорошо изучила своего господина, щелкнула пальцами, и служанка, которая стояла во время их утех у изголовья кровати, налила вина и с поклоном подала его. Две других, стоявших по бокам, продолжили махать опахалами из перьев страуса. Вечер сегодня довольно жаркий. Начало сезона Ахет, в это время здесь просто лютое пекло.

Лаодика больше не боялась собственных слуг и не прогоняла их, когда оставалась с мужем наедине. Время прошло, и в то, что она не понимает языка египтян, не поверил бы даже малый ребенок. А здесь таковых и в помине не было. Жизнь дворца оказалась безумно сложна, и матушка Гекуба, неутомимо рассовывавшая драхмы служанкам, певицам и флейтисткам, пыталась сплести свою собственную сеть. Пока у нее получалось плохо. Египтяне служить чужакам не слишком хотели, и Гекуба понемногу переключилась на азиатов-ааму, которых очень привечал фараон Рамзес. С ними дело стронулось с мертвой точки.

— Ты как-то сказала мне, — шепнул Рамзес ей на ушко, — что ты шардан у дверей моей спальни. Помнишь?

— Конечно, — приоткрыла глаза Лаодика.

— И сколько моих врагов ты нашла? — прищурился Рамзес.

— Ни одного, — честно призналась царица. — Тебя даже собственные жены уважают, представляешь? Я думала, эти дуры Тити и Тия что-то ляпнут, но нет. Даже придраться не к чему. Ругались почем зря, что ты их спальню стороной обходишь. Но там больше мне доставалось, а не тебе.

— Понятно, — Рамзес начал вставать с ложа, которое бережно перевезли сюда из северной столицы. Он остался под впечатлением. Новая жена, которой он дал отличную возможность оболгать соперниц, не стала этого делать. Что же, теперь с оглядкой он может ей доверять. С большой оглядкой, и только в бабских делах. И он вознаградит ее за честность.

— Хочешь пойти со мной? — спросил он. — Я иду встречать восход священной звезды, и великая царская супруга Исида будет со мной. Ты тоже можешь встать рядом.

— Конечно! — обнаженная Лаодика вскочила с кровати, словно подброшенная незримой силой. — Одеваться! Кстати, мой царственный супруг. У меня на днях должна была случиться женская немочь, но не случилась. И грудь побаливать начала. Повитухи говорят, что я понесла.

— Это отрадная новость, — кивнул Рамзес, которого одевали двое собственных слуг, ждавших все это время за дверью. — Я пришлю за тобой, моя царственная супруга.

— Великий! — в покои без стука вломился чати и растянулся на полу. — Беда! Неслыханная беда! Бог Сет во плоти явился в Фивы! Он сказал, что жрец Амона Бакенхонсу служит ему. Толпа растерзала и великого жреца, и всех, кто был с ним.

— Знамение! — прошептал побелевшими губами фараон так, чтобы его никто не слышал. — Боги послали знамение. Или это вовсе не боги его послали? Ну, конечно же… Проклятый северянин! Для тебя нет ничего святого! Ты просто глумишься над нами. Хотя… Ты оказал мне огромную услугу, и теперь я должен тебе город. И пусть видят боги, сейчас мне есть на что его построить…

Фараон, на лице которого не дрогнул даже мускул, вдруг заявил.

— Священный ритуал будет проведен. Пусть глашатаи успокоят народ. Владыка Обеих земель не даст пропасть своим людям. Он лично встретит Госпожу Небес, дочь Ра, Владычицу новолетия.

Воздух в Фивах на рассвете еще прохладен. Он пахнет речной влагой и дымком от тлеющих хлебных печей. Ночь истекает, и наступает утро, которого ждали весь год. Утро первого восхода звезды Сопдет, предвестницы разлива Нила. На плоской крыше храма Ипет-Исут царит торжественное молчание. Здесь фараон встречает рассвет жизни. Ну а трупы убитых жрецов уже унесли. Только пятна крови на плитах двора будут пугать людей, когда взойдет солнце.

Фараон Усер-маат-Ра-мери-Амон, Рамзес III, стоял неподвижно, словно изваяние. Сегодня на нем не боевой доспех, а церемониальный плат-шендит из золоченой кожи, похожий на оперение сокола, священной птицы Гора. На его груди висит пластина из лазурита и золота, изображающая солнечную барку. На голове, поверх парика из тысяч тугих черных косичек, умащенных миррой, покоился двойной венец Пшент — символ власти над Обеими Землями. В руках повелителя мира — посох хека и цеп нехеху, жезл и бич пастуха народов.

Рядом, чуть позади, стоит великая царская супруга. Ее тоненькая фигурка облачена в платье из плиссированного льна, облегающего грудь и бедра. На голове царицы — роскошный парик, увенчанный золотым обручем и двойными перьями, между которыми сияет солнечный диск Хатхор. Она стоит, не произнося ни слова. И она не скажет ничего до самого конца церемонии. Она как будто не дышит.

Свита фараона — чиновники дворца, военачальники, летописец с папирусом и тростинкой в руке — замерла в почтительном отдалении. Они были зрителями великого действа, в котором фараон выступает не как правитель, а как верховный жрец, посредник между миром людей и богов.

— Внимайте! — голос жреца-унута прозвучал излишне резко, непочтительно нарушая благоговейную тишину. — Сопдет, дочь Ра, готова явить лик свой!

Все взоры устремились на восток, где полоса над холмами пустыни начала светлеть. Воздух дрожал от напряжения. Рамзес III выпрямил спину и гордо выпятил приклеенную бородку. И тогда это случилось. Не в полной темноте, а в сизой дымке предрассветья, над самым краем земли вспыхнула крошечная, но ослепительно яркая точка. Она мерцала, переливаясь всеми цветами радуги: от алого до холодно-белого. Это и была Сопдет, звезда, возвещающая о воскрешении Осириса.

В тот же миг жрец пал ниц, касаясь лбом полированного камня.

— Славься, Сопдет! — прокричал он. — Приветствуем тебя, Предвестница воды и доброго урожая! Слава тебе, о Возлюбленная Осириса!

Фараон не стал падать на колени, ведь он был богом на земле. Вместо этого он поднял руки к небу, и его мощный голос разнесся над неспящим городом:

— Ты возвращаешься в мир сей, о, Прекрасная! Ты побеждаешь мрак, и да возродится жизнь! Да принесешь ты слезы Исиды, да наполнишь ими Нил, да оросишь священной влагой поля Обеих Земель! Год новый начинается с тобой, и порядок Маат пребудет в Египте под скипетром моим!

Сразу же, как по сигналу, жрецы запели гимн, ударяя в систры, чей металлический перезвон символизировал сотрясение небесной тверди, из которой рождалась Сопдет. Царица подняла связку магических амулетов — узлов Исиды, тьет, и колокольчиков-менат, призывая их звоном богиню.

Писец у стены тут же нанес иероглифы на папирус: «Год пятнадцатый, месяц Ахет, день первый. Его Величество Усер-маат-Ра-мери-Амон воззвал к Сопдет, и она явилась. Нил возвысится…»

Церемония длилась недолго, потому что звезда таяла в набирающем силу рассвете. Но дело уже было сделано. Фараон встретил звезду, и боги приняли его приветствие. Теперь можно объявить о начале нового года, ждать разлива и приносить благодарственные жертвы Хапи, богу Нила. Рамзес медленно опустил руки. Он обернулся, и его взгляд встретился со взглядом Великой Супруги. Порядок во Вселенной подтвержден. Египет будет жить.

Фараон повернулся к чати, который почтительно стоял рядом и со всевозможным старанием изображал скорбь.

— Великая беда посетила нас, Та. Но мы выстоим, если боги будут к нам благосклонны. Ты лично поведешь расследование. Я хочу знать все о том, что произошло. Но пока есть вещи не менее важные. Не может Страна Возлюбленная жить, когда обезглавлен весь храм Амона. Ведь совсем скоро грядет священный праздник Опет. Кто возглавит его? Некому! Значит, мое величество понесет этот непосильный груз и примет сан первого слуги бога Солнца.

— Казначея храма Амона… — вопросительно посмотрел на фараона Чати.

— Найти немедленно и выяснить, не служил ли и он делу Исфет, — кивнул Рамзес, довольный его понятливостью. — Казну храма и отчеты по запасам зерна ты примешь лично. Не затягивай с этим, Та. Мое величество останется в благословенном городе Уасет(3). Мы наведем тут должный порядок.

1 Храм Ипет-Исут — Карнакский храм, который расположен в 2700 метрах от Луксорского. Их соединяет аллея бараноголовых сфинксов.

2 Египтяне делили и день, и ночь на 12 неравных часовых отрезков. С 16 века до н.э. они уже умели пользоваться клепсидрой, водяными часами. Минут египтяне не знали, и для измерения очень коротких промежутков они использовали бытовые понятия, не требующие точности. Например, «время, нужное, чтобы сварить горшок каши». Час назывался унт.

3 Рамзес III и в реальной истории вторую половину своего царствования провел в Фивах. Войны в это время Египет не вел, и он занимался исключительно внутренними делами и строительством. Тем не менее, власть жрецов была такова, что ему пришлось раздать храмам более 3000 кв. км. пахотных земель и 103 000 человек. Это очень сильно ослабило обороноспособность Египта, и у детей Рамзеса III собственной земли почти не осталось. Первым жрецом Амона позже объявил себя фараон Пианхи, представитель нубийской династии. До него такой практики не было.

Глава 12

Год пятый от основания Храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Запад Ассирии. Территория бывшей страны Митанни.

От Каркемиша до Ашшура — месяц пути, и у меня даже мысли не возникло тащиться в такую даль. Во-первых, дорога туда на троечку с минусом, по безводным пустошам и солончакам. Во-вторых, я терпеть не могу воевать экспромтом, а это он самый и есть. И в-третьих, зачем мне куда-то идти, если все, кто нужно, придут ко мне сами. И это они потащатся сюда, в бестолковой спешке собирая ополчение и отряды знати со всей огромной страны. А ведь Ассирия по нашим меркам и впрямь огромна. Покойные цари присоединили Митанни и Аррапху, округлив свои владения до совершенно неприличных размеров. Так мы и кочевали целый месяц в треугольнике между Евфратом и его левым притоком Хабур, медленно и со вкусом разоряя ассирийскую провинцию Хабху. Пока что, с учетом количества угнанного скота мы уверенно выходим в плюс. Трофейные команды гонят на запад отары баранов, стада коз и коров. А навстречу им идут караваны из Угарита со стрелами и иной воинской снастью.

— Государь! — в мой шатер вошел парнишка-адъютант и прижал руку к сердцу. — Еще одного гонца поймали. Из города Азиму в Ашшур за помощью скакал.

— Веди его сюда, — кивнул я.

Растрепанного и слегка помятого воина притащили ко мне и бросили на пол. Он стоит на коленях и смотрит в землю, сжав зубы, но страха в нем я не чую. Крепкий малый. Именно такие потом и завоюют полмира. Ухоженная борода и пропыленный щегольский плащ не по карману простому воину. Этот — муж из знатной семьи.

— Ты ведь в Ашшур скакал? — я пристально разглядывал его, и он нравился мне все больше.

— Да, царь, — твердо ответил тот.

— Отвезешь и мое письмо заодно? — спросил я его.

— Чего? — растерялся он и поднял на меня недоуменный взгляд. Он был готов к пыткам, к казням, но только не к такому повороту событий.

— Ты же гонец, — терпеливо сказал я. — Поэтому я прошу тебя отвезти письмо в Ашшур. Ты выполнишь мою просьбу? Ты ведь все равно едешь туда.

— Разве ты не казнишь меня, царь? — засопел ассириец, в глазах которого зажглась нешуточная надежда.

— Ты честный воин, — пожал я плечами. — Мне не за что казнить тебя. Ты же честен? Я не ошибся?

— Я хорошего рода, — выпятил пленник грудь, — и еще никто не назвал меня лжецом. Я не опозорю предков недостойным поступком.

— Тогда передай это в руки командующего-туртана, — протянул я ему табличку, обмазанную сверху тонким слоем необожженной глины. — А на словах передай ему, что царь Эней разоряет твою страну, травит поля, угоняет скот и молодых женщин. Он мстит за то, что люди царя ограбили его купцов.

— То есть сейчас я просто выйду отсюда, сяду на колесницу и уеду? — непонимающе посмотрел он на меня.

— Конечно, — кивнул я. — Если обещаешь, что передашь мое письмо.

— Я клянусь, что буду защищать твое послание так же, как и послание моего бел-пахети, областеначальника, — ответил воин, поцеловал печать и спрятал ее в суму.

— Тогда можешь идти, — махнул я рукой. — Ты получишь пластину-пропуск. Когда увидишь моих воинов, подними ее повыше, и тебя не тронут.

— Благодарю за милость, великий царь, — поклонился гонец и выкатился из шатра, не поднимая на меня глаз. Он все еще не верил в происходящее.

— Та-а-ак! — протянул я, усаживаясь на трехногий табурет. — Это уже пятый гонец. Надеюсь, хоть кто-то из них доберется до места, и его не сожрут по дороге львы.

— Могу войти, господин?

Тарис, новый начальник конницы, прошел в мой шатер и прижал руку к сердцу. Троянец Алкатор, который командовал до него, сгорел в одночасье от пустячной раны. Здесь взрослеют быстро. Инфантильные личности обоих полов просто умирают, не выдержав груза этой жизни. За слабака и нытика никто не отдаст свою дочь, а девушку, которая в тринадцать не умеет вести хозяйство, не возьмут замуж. Вот так двадцатилетний парень, который только что командовал турмой из пятидесяти всадников, стал командиром пятисот. Почти стал! Он пока на испытательном сроке, а ожерелье трибуна получит не раньше, чем мы попадем в Энгоми. Тарис невысок, жилист, храбр и чертовски умен. Я за ним третий год наблюдаю, понемногу подкидывая задачи все сложнее и сложнее. Вот и сейчас он принес лист папируса…

— Твою мать! — выругался я. — Когда уже мне нормальную бумагу сделают? Которая не расползается в пальцах, как квашня! Разоримся на папирусе этом проклятом! Ведь чистое серебро!

Тарис удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал и развернул лист, испещренный линиями и крючками. Это что-то вроде карты, но очень, очень корявый ее вариант.

— Тут, господин! — ткнул он в точку, окруженную волнистыми линиями. — Вот удобное место. Наместник Азиму собрал войска. Думаю показаться ему и привести сюда. У самого берега Евфрата, есть неплохое болото, а неподалеку гора, поросшая лесом.

— Куда мы их погоним? — заинтересованно спросил я.

— Вот сюда, — ткнул он пальцем, украшенным ногтем с траурной каймой. — У них будет всего три пути: в реку, в болото или в пустоши.

— На жадину не нужен нож, — мурлыкал я, любуясь с вершины горы, как ополчение города Азиму гонится за моим отрядом. — Ему покажешь медный грош! И делай с ним, что хошь!

Роль медного гроша тут выполняла отара баранов, которую гнал десяток моих всадников. Ассирийцы, увидев, что их в пятьдесят раз больше, взвыли от счастья и припустили со всех ног. Все два десятка колесниц и полтысячи пехоты, собранной с бору по сосенке.

— Да бросайте же этих проклятых баранов, бараны! — в сердцах взревел Тарис, который стоял рядом со мной. Это была его идея, целиком и полностью, и именно он инструктировал людей.

— Они тебя услышали, — усмехнулся я, увидев, как всадники бросили добычу и помчали вскачь, в сторону Евфрата, где Тарис как раз и обнаружил небольшое, но очень многообещающее болотце.

— Я, наверное, здесь останусь, — сказал я. — Посмотрю с горы. Действуй, трибун.

— Слушаюсь, государь, — кивнул тот и ускакал.

Он все прекрасно понял. Я даю ему возможность отличиться, и эта победа станет его собственной победой. Серьезный подарок для такого, как он. Забавно наблюдать с высоты за маленькими фигурками людей. Как будто в компьютерной игре, или в кино. Я ведь много раз был в бою и понимаю, как там сейчас жарко. Колесницы ассирийцев набрали ход, с гиканьем и воплями догоняя мох всадников. Их вдвое больше, и им очень весело. Здесь, в Ассирии, знатные воины правят конями, а не бьют из лука. Чудно, в наших землях все строго наоборот. Невесомые повозки, сплетенные из лозы, несутся по каменистой равнине, вздымая за собой густые пыльные шлейфы.

— Ну, давайте же! — в сердцах сказал я, до боли в глазах вглядываясь в облако пыли, где завязалась драка. Конное войско вышло из-за горы и смело колесничих в один миг, расстреляв их в упор. Трофейных лошадей взяли под уздцы и успокоили. Они еще не пришли в себя от скачки, но совсем скоро окажутся у нас в лагере, и мы найдем им применение.

Конная лава дугой охватила пешее войско, оставшееся без кавалерии. Полуголые копьеносцы, среди которых лишь единицы блестели бронзой шлемов и панцирей, спешно строились в три шеренги, укрываясь большими щитами. Да, это не военная машина царя Саргона II. Этим до нее как до неба. Ни щитоносцев, которые укрывают лучников, ни одетой в доспехи и остроконечные шлемы пехоты с длинными копьями, ни лавы из сотен колесниц. Обычное мясо, которое оторвали от земли и погнали на убой. Это уже четвертое войско мелкого наместника, которое мы колотим. Мы не даем им собраться вместе, а когда они отважно выступают нам навстречу, бьем по одному.

Конница лениво кружит в сотне шагов от тающего строя, выпуская одну стрелу за другой. Щит — хорошая штука, но случайная стрела всегда найдет себе щелочку. Девять стрел воин отразит, а десятая найдет-таки свою цель. Даже пустячная рана выводит из строя бойца. Не удержать после этого щита и не натянуть лук. Войско ассирийцев гонят к реке, умело управляя их страхом. Налетают с одной стороны, оставляя возможность уйти в другую, нужную нам. Это тонкая наука, и мои конные стрелки отрабатывают свои маневры дни напролет. Совсем скоро ассирийцев прижмут к топкому берегу, и там их строй рассыплется. Часть утонет, еще часть погибнет на месте, а самые отважные пойдут на прорыв и окажутся на равнине, гладкой, как бильярдный стол. И тогда за ними пойдут гетайры и изрубят их жуткими изогнутыми мечами. Скука… Я и так все знаю наперед.

— Государь, — ко мне подъехал адъютант. — Еще одного гонца поймали. Только странный какой-то гонец. Он не убегал, а к нам шел. Сам худой, как весло, колесницу разбил в дороге. Прискакал на спине коня, а второго рядом за повод вел. По-нашему хорошо говорит.

— Тащи его сюда, — оживился я.

Ассирийца приволокли и поставили передо мной. Он приложил руку по уставу, а на его грязном лице, исчерченным потеками пота, блуждала счастливая улыбка. Он худ до невозможности, и до невозможности же грязен. Щегольская борода, когда-то завитая, превратилась в окаменевший колтун. Он похож на ожившего покойника, и только глаза смотрят дерзкой, странно знакомой улыбкой.

— Государь не помнит меня? — вдруг спросил он.

— А должен? — прищурился я. Я определенно где-то его видел.

— А так? — широко улыбнулся он, и я ахнул.

— Оставьте нас! — скомандовал я, и когда охрана отошла, спросил удивленно. — Хепа? Ты?

— Хепа умер, государь, — усмехнулся он. — И предатель в Ашшуре умер. Он учил биться царский кисир. Он был в списке на ликвидацию.

— Ты получишь положенную награду, — кивнул я. — Ты знаешь, где сейчас Кулли?

— Я думаю, он поехал в Сузы, — усмехнулся лукканец. — По крайней мере, на его месте я уже был бы там. Мне бы чего-нибудь пожрать, государь. Последнее, что я ел, был костный мозг дикого онагра. Мне повезло. Львы не стали грызть его мослы, а гиены еще не успели подойти. Но это было три дня назад…

* * *

В то же самое время. Сузы. Элам. (сейчас — г. Шуш, Иран).

Дорога из Вавилона до Суз — полный месяц, и караван ослов, к которому присоединилась супружеская чета, растянулся на тысячу шагов. Они оставили корабль, на котором пришли по Тигру в эламский Дер, и вот уже через четыре дня огромные стены столицы показались в закатной пелене. Зиккураты храмов Иншушинака, Хумпана, Пиникир и Киририши (так звали здесь Великую Мать) возвышались над городскими стенами, пряча кирпичные макушки в темнеющем небе. Купцам нужно поспешить, иначе закроют ворота. Здесь, в Сузах, живет главный из царей Элама, один из трех…

— Давай еще раз прочтем список даров, муж мой, — заявила Цилли-Амат, и Кулли покорно полез в суму, висящую на боку. Потом он подумал немного и положил ее назад. Он наизусть помнил все, что там написано, но его жене доставляло невыразимое наслаждение перечитывать таблицу раз за разом. Или, наоборот, так проявлялась ее скорбь. Ведь они выгребли из своих закромов почти все, что скопили нелегким трудом.

— Чаша золотая, наполненная золотыми статерами, — пробубнил Кулли, пока Цилли согласно покачивала крючковатым носом. — Чаша серебряная, наполненная драхмами. Ткань пурпурная, десять кусков. Ваза из алебастра египетская…

— Три! — сказала вдруг Цилли.

— Что три? — недоуменно посмотрел на нее муж.

— Три вазы алебастровых, три чаши золотых и чаши серебряные. Тоже три! — торжествующе посмотрела Цилли-Амат на своего супруга. — Мы этот список у казначея за взятку заверим, и делу конец. Ты потом у своего царя по описи получишь.

— Нет! — отрезал Кулли, и его жена свирепо засопела. Она ударила пятками своего мула, который обиженно заревел и в несколько скачков покрыл полсотни шагов.

— Желание заработать не должно затмевать в тебе здравый смысл, — Кулли догнал жену и поехал рядом. — Мало того, что ты предлагаешь обмануть мне своего господина и благодетеля, так еще и риски какие! Не приведи боги, узнает! Ведь тогда конец нам с тобой. Из-под земли достанет.

— Думаешь, Безымянный придет за нами? — заинтересованно посмотрела на него Цилли-Амат. — Пошлет убийцу из-за такой малости?

— Думаю, пошлет, — поежился тамкар, вспомнив странного типа, которого он аккуратно прощупал в Ашшуре. Если этот беззубый — купец, то сам Кулли — жрица Великой Матери.

— Но ведь мысль-то хорошая была, согласись? — примирительно сказала Цилли-Амат. — А если мы чужих владык будем обманывать, муженек, это твою клятву не нарушит?

— Это сколько угодно, — махнул рукой Кулли. — Главное, чтобы они тоже нас с тобой по всему свету не искали.

— Быстрее! Быстрее, почтенные! — заорал раб кари, начальник каравана. — Скоро солнце сядет. Ночевать нам тогда в степи!

Бит тамкарим, дом купцов, стал их приютом. Такие постоялые дворы есть везде, где есть твердая власть. Да и быть по-другому не может. Ведь находятся они за городской стеной, и купцы безбоязненно оставляют там свои товары и ослов. Элам —ближний сосед, торговый партнер и старинный враг Междуречья. Так длится уже сотни лет. Здесь в ходу аккадский язык и клинопись. И даже богиня Иштар чувствует себя в этой стране ничуть не хуже, чем в родном Вавилоне. Ее храмы повсюду.

Кулли скучал, пока его жена пробежала по старинным компаньонам своего отца, выясняя слухи и дворцовые сплетни. Знакомцы же помогут им попасть на прием к самому царю, взяв за эту сущую мелочь. Посол ты там или не посол, но торговля доступом к монаршему телу — давняя привилегия дворцовой шушеры и людишек, к ней приближенных. Как бы там ни было, Кулли, озадаченный потоками свалившегося на него груза информации, уже через два дня стоял, склонившись, перед крепким мужиком в расшитом одеянии до пят и в высокой полосатой шапке. Шутрук-Наххунте имел широкое обветренное лицо и глубоко посаженные глаза, которыми и сверлил вавилонского купца, не произнося ни слова. За него тоже вещал глашатай.

Уже были вручены подарки, показана таблица с подтверждением полномочий Кулли как посла, и даже злосчастная купчая на верблюдов была вручена тоже. Сам царь Шутрук-Наххунте соизволил взять ее в руки и прочитать. На грубом лице его появилась глубокая задумчивость. После этого он заговорил сам.

— Твои слова правдивы, купец. И нам угодны твои дары. Мое величество наслышано о том, что сейчас происходит в Ассирии. Царь Ашшур-Дан спешно созывает войска и ведет их на запад. Его пределы громит царь Медного острова, который мстит ему за грабеж. Рынки шумят, а мои купцы уже сбежали оттуда. Они рассказали мне, что все это из-за каких-то животных, поднимающих огромный груз. Их купили за ничтожную сумму, и теперь ассирийцы не знают, что с ними делать. Эти звери их не слушаются. Стало быть, это ты тот самый купец и есть.

— Да, великий господин, чье правление благословил Мардук и Иншушинак, — склонился Кулли, — я не посмел бы лгать тебе. Я сказал носителю печати царя Ашшур-Дана, что эти верблюды должны пойти в Сузы, к великому государю Шутрук-Наххунте, да славится его имя. Но ничтожный ассириец только рассмеялся и заявил, что не боится царя Элама. И что царя Энея он не боится тоже. Ассириец сказал, что царь Ашшур-Дан самый великий государь из всех, и что он разобьет каждого, кто посмеет напасть на него. Он купил у меня все стадо за цену, меньшую стоимости овцы! И он забрал дары, которые мой царь прислал светочу мира, что восседает сейчас передо мной. Я был вынужден поехать в Вавилон и собрать все, чем владею сам и чем владеет семья моей жены, чтобы принести все это к подножию трона величайшего.

— Что? — Лицо Шутрук-Наххунте почернело и перекосилось от гнева. — Ты хочешь сказать, что ассирийцы ограбили посольство, которое шло ко мне?

— Я исполняю обязанности посла, и я передал слугам величайшего таблицу, где подтверждены мои полномочия, — снова поклонился Кулли. — Ассирийцам неведом страх, они не ставят ни во что силу царя Элама.

— Можешь идти, — рыкнул Шутрук-Наххунте. — Ты верный слуга своего государя, и я щедро вознагражу тебя. А своих зверей ты получишь назад. Богом Хумпаном клянусь! Убей меня гром!

— Но торговля, величайший! — несмело сказал Кулли. — Я приехал сюда, чтобы проложить путь от самых Суз до Угарита. Мой государь обещает свое покровительство тамкарам Элама.

— Мы дозволяем вам торговать здесь, — отмахнулся царь Шутрук. — Подойдешь потом к моему суккалу, он все решит.

Кулли, не разгибая спины, выкатился из тронного зала, обливаясь потом под роскошным халатом, и пошел к покоям визиря, который здесь, как и в Вавилоне, назывался суккал. Ближе к вечеру, закончив дела, он вернулся на постоялый двор, где его ждала жена, которая вцепилась в него, словно клещ.

— Ну? — требовательно спросила она. — Получилось?

— Получилось, — выдохнул Кулли. — Суккал заверил список наших даров, и я получу их у своего государя обратно. А царь Шутрук, в свою очередь, щедро меня одарит. Я сказал ему, что отдал свое и, мне показалось, что он даже растрогался.

— А верблюды? — встряхнула его за грудки Цилли-Амат. — Он поможет нам их вернуть?

— Он пообещал, — вытер пот со лба Кулли. — Но только это будет совсем не так, как мы с тобой рассчитывали. Меня не оставляет скверное предчувствие, моя дорогая. Царь Шутрук-Наххунте, да славится имя его, не произвел на меня впечатления человека, который легко прощает обиды. Он не станет писать писем и слать посольства. Он узнал, что ассирийцы сейчас уведут войска от столицы, и непременно воспользуется этим. Царю нужен был повод, чтобы напасть на беззащитные провинции Ассирии, и он его получил. Мне кажется, о жемчужина моего сердца, что мы с тобой только что развязали большую войну. И все это из-за какого-то стада верблюдов! М-да…

— Та-ак! — задумалась вдруг Цилли-Амат. — Война, значит… Тогда ты остаешься здесь и получаешь разрешение на торговлю. Пока соберут войско… Пока я съезжу в Вавилон… Отсюда до реки Малый Заб три недели пути, пусть четыре. За ней уже начинается ассирийская Аррапха. Пока эламиты пройдут земли диких касситов и лулубеев, что пасут своих баранов между Шушем и Аррапхой, они изрядно награбят. Представь, войско вошло в Ассирию, все радуются победам, а тут их встречает целый корабль, груженый вином из фиников! Ну скажи, драгоценный муж мой, разве я не молодец!

Глава 13

Еще месяц спустя. Год пятый от основания Храма. Месяц девятый, Дивонисион, богу виноделия посвященный. Западные пределы Ассирии.

Короткая прогулка до Каркемиша с целью потренировать молодняк и сбыть с рук одну из засидевшихся в девках родственниц обернулась полноценной войной. Мелкие городки мы частично взяли коротким штурмом, а частично принудили сдаться под честное слово. Мое войско так основательно подчистило местные закрома, что я уж начал переживать, не придется ли покупать зерно в Каркемише. Но тут наконец-то удача нам улыбнулась. Видимо, гонцы все же добрались до Ашшура, раз царь провел мобилизацию и теперь тащится «со всей силой своей», мечтая о личной встрече. Да, слава богам, он тащится прямо сюда.

Выражение «со всей силой своей» означает, что помимо регулярных войск, коих у Ашшур-Дана даже меньше, чем у меня, он собрал отряды знати из коренных провинций Ассирии и из покоренных земель востока: из бывшего царства Аррапха, провинций Замуа и Хархар. На сборы у него ушел всего месяц, и на дорогу сюда из Ашшура уйдет еще столько же. Честное слово, я уже устал ждать. Скоро осень, а зимовать я люблю не в шатре, а дома, у теплой печки. Чай не мальчик, в почтенных летах пребываю. Мне примерно двадцать четыре. Дня моего рождения отец не запомнил ввиду совершеннейшей ненадобности. Вроде бы я родился весной, но это не точно. Возможно, это был конец зимы. Он и в годе-то был не слишком уверен.

Встречный поток угнанного скота, с одной стороны, и воинской амуниции с другой, идет непрерывной рекой. Как ты ни собирай стрелы, а расход их у конницы все равно огромный. Вышли-то мы с тремя колчанами на брата. Девять дюжин, на один хороший бой. А тут что ни день, так вылазка по тылам неимоверно растянувшегося ассирийского войска. Мастерские в Угарите благословляют эту войну. На них, в отличие от несчастных жителей Хабхи, пролился серебряный дождь.

— Государь! — в мой шатер вошел трибун Тарис, который склонил курчавую голову. — Разведку ассирийцев видели отсюда в дне пути. Они идут прямо на нас.

— Ага! — удовлетворенно потянулся я. — Ну наконец-то! Тогда действуем по плану.

Сюда, на запад, ведет только один удобный путь. Такой, где в достатке воды и пищи. И этот путь мной основательно ограблен. Население разбежалось, колодцы аккуратно засыпаны или забиты дохлятиной, а зерна не осталось вовсе. Кормиться огромной армии негде и нечем, и Царская дорога, такая удобная и гостеприимная когда-то, станет для войска Ашшур-Дана дорогой смерти. Он же ведет с собой тысяч десять. Моим разведгруппам хватает мутного ручейка, ассирийцам же нужны многие тонны воды.

— Откуда столько войск? — спросил я у жрецов Сина, владения которых никто даже пальцем не тронул. И те охотно пояснили. В случае большой войны цари гонят всех подряд, срывая земледельцев со своих полей. Десять тысяч — это еще немного. Шутрук-Наххунте Эламский может привести и все пятьдесят. И эта безумная саранча не оставляет после себя ничего, кроме дочиста объеденной земли. Причем свои собственные владения могут грабить с тем же огоньком, что и вражеские. Жрать-то нужно что-то. Десять тысяч человек — это десять тонн зерна в день. Плюс боевые кони, которые на жухлой траве много не навоюют. Им тоже нужен овес. Тот запас, что приносит с собой воин, он съедает в первые же дни, а потом вся надежда только на грабеж. А вот тут облом! На этом пути все уже украдено до них. И сделано это тщательно, с глубоким знанием дела.

Переправа через Хабур в это время года несложна. Река едва ли по пояс в самом глубоком месте. Брод охраняет крепость Гузана, но его ополчение мы уже разбили, а с горожан взяли щадящий выкуп. Все равно у меня нет сил на полноценную осаду. Зато они теперь мне не мешают. Сидят за высокими стенами и носа не высовывают. Удобных бродов тут всего один, и обойти его нельзя никак. Поэтому, когда ассирийская армия показалась на горизонте своей бесконечной пыльной змеей, мы уже были готовы. Пять сотен конных лучников на переправе — страшная сила.

* * *

Господин Бел-Илани, носивший высокий титул ша пан экалли, хранитель печати, шел со своими людьми прямо за царским отрядом и дворцовой гвардией. Мерное покачивание колесницы навевало дрему, и только то, что он стоял, держась за тонкий борт повозки, спасало его ото сна. Вся аристократия Ассирии двинулась в этот поход, позабыв былые разногласия. Позади ведут свои отряды великий глашатай, нагир экалли, и великий виночерпий, раб шаке. А за ними идут аристократы чином пониже. Все вельможи дворца были потомственными воинами из знатнейших семей. И если господин Бел-Илани по долгу службы обязан готовить царские указы, то это совершенно не значит, что он был плохим бойцом. Совсем наоборот. Воевать его учили с детства, а с поводьями колесницы господин ша пан экалли обращался лучше, чем его жены с веретеном.

— Скверная война, господин, — почтительно сказал вдруг возница. — Подлая какая-то. Сколько хороших парней каждую ночь теряем!

— Да, — поморщился хранитель печати. — Не по-людски воюют.

Он вздохнул и глубоко задумался. Война эта — полнейшая дрянь. Каждую ночь на спящий лагерь летят стрелы, отягощая обоз ранеными. Их уже под две сотни. Воды очень мало. Приходится долго у мелких речушек стоять, а потом пускать разведку, чтобы найти источник или колодец, который еще не успели завалить падалью. Половина воинов из таких рейдов не возвращается. Их бьют всадники, что отринули заветы предков и сели на спины своих коней. А еще…

Хранитель печати скрипнул зубами от гнева. Унизительные воспоминания захлестнули его с головой. Он такие надежды возлагал на этих слюнявых зверей, что забрали у тамкара царя Талассии, но едва не превратился из-за них в посмешище. Проклятый купец не сказал, что покупать нужно еще и погонщиков, потому что незнакомых людей эти проклятые животные не слушаются. Когда на них попробовали навьючить груз, они только истошно ревели и плевались, никого не подпуская к себе. Господин ша пан экалли и сам один раз удостоился такого плевка, что едва не стоило ему репутации. За спиной начинали шушукаться и хихикать, а это верный признак того, что он потерял лицо. Невообразимая ситуация для персоны такого ранга. Но, видимо, Ашшур благословил его, наделив толикой здравого смысла. Он сделал вид, что так и было задумано. И что пройдет несколько месяцев, и искусные воспитатели коней справятся с этими зверями. Просто нужно время.

Слухи пробежали по дворцу и затихли, чтобы через считаные дни разгореться с новой силой. Царь Эней, который с невообразимой скоростью оказался в пределах Ассирии, начал громить провинции запада. И в этом теперь тоже винили хранителя печати. Ведь все гонцы, что добирались до Ашшура, твердили в один голос: повелитель Медного острова пришел, чтобы мстить за оскорбление, которое нанесли, ограбив его тамкаров. Сам царь Ашшур-Дан призвал тогда своего слугу, и когда хранитель печати показал ему купчую на этих верблюдов, посмотрел на него как на последнего дурака. Бел-Илани никогда не забудет этого взгляда. В нем читалась злость, жалость и желание содрать кожу с того, кто ославил самого повелителя Ассирии последним вором. Никаких оправданий царь слушать не стал, а таблицу с купчей просто швырнул в стену. Покупка целого стада за половину сикля почему-то показалась ему смехотворной, и только надвигающаяся война и былые заслуги спасли тогда хранителя печати от царского гнева. Теперь у него лишь один шанс остаться на своем посту. Он должен смыть кровью этот позор. Смыть в победоносной битве.

— А того купца я на кол посажу, — хмуро пробубнил себе под нос хранитель печати, а потом внезапно передумал. — Нет, он так легко не отделается! Кожу сдеру и солью посыплю. Он у меня неделю подыхать будет.

Последние слова вельможа произнес так громко, что возница, который их услышал, опасливо втянул голову в плечи и дернул за поводья, вызвав своей неосторожностью обиженное ржание коней.

— Переправа, господин! — сказал он, увидев сверкнувшую железным блеском полосу реки. — Неужто до самой Гузаны добрались. Слава Ашшуру!

— Так вот вы ка-ки-е! — отчетливо выговаривая каждую букву, протянул хранитель печати.

Реку, что в этом месте была шириной шагов в сто, не больше, без боя не перейти. Странные воины, взобравшиеся на спины своих коней, стояли на том берегу. Они разглядывали пешее войско и бесконечный караван ослов, груженых припасами и разобранными колесницами, и гоготали в голос. Им было ужасно весело.

— У нас триста колесниц, — прошептал Бел-илани. — Но здесь их не пустить в ход. Нужно вести щитоносцев. Вот чем можно смыть мой позор. Я сам поведу их в бой!

Он спешно соскочил с колесницы и подбежал к царю Ашшур-Дану, который сосредоточенно разглядывал воинов на том берегу. Ему тоже не нравилось их веселье. Царь одет по-походному, но ему уже принесли доспех из бронзовой чешуи, и он надевал его прямо сейчас.

— Пусть величайший дозволит своему слуге пойти первым, — Бел-илани склонился, и царь медленно качнул головой. Ответом он его не удостоил.

* * *

— А они с яйцами, государь! — весело заявил Тарис, который стоял со мной стремя в стремя. Его тоже потешали растерянные лица ассирийцев, многие из которых впервые увидели всадников.

— Можешь не сомневаться, — хмыкнул я. — Это очень крепкие ребята.

Великие воины ассирийцы так и не смогли создать толковую кавалерию. На пике своей мощи их конные лучники ездили на попонах, усаживаясь почти что на круп коня. А когда нужно было стрелять из лука, они останавливались, и тогда один всадник спешивался, держал чужого коня за повод, а второй в это время выпускал стрелу. Эти даже такому фокусу обучены не были. Они уже поняли, что прорваться смогут только в пешем бою, и спокойно строились на том берегу, ровняя ряды.

— Сейчас стрелы полетят, — ответил ему я. — Смотри, лучников вывели.

— Я отведу парней, — понятливо кивнул Тарис. У нас не принято проявлять дебильную браваду а-ля генерал Каппель. За бессмысленные потери разжалование — это самое малое, что грозит командиру.

Прозвучала резкая команда, и мои лучники рассыпались в жидкую цепочку, которая обстреляла строй пехоты на том берегу. Щитоносцы почти не пострадали. И вроде бы они недалеко, но так уж очень много стрел впустую уходит. Побережем.

Заревела труба, и первые шеренги ассирийцев вошли в воду. Затренькала тетива рядом со мной, и из жуткой, смертоносной спирали, в которую превращается конное войско, полетели стрелы. Много их застревает в щитах, но много и находит свою цель. И тогда легкораненные воины возвращаются на берег, а раненые тяжело уносятся быстрым течением вместе с убитыми. До них сейчас никому нет дела. Ассирийские воины не смотрят по сторонам. Они прикрываются щитом, словно зонтиком от дождя, и упорно бредут к берегу. Им тяжело, ведь течение здесь довольно сильно.

Потери у ассирийцев большие. В воде не построиться как следует, а потому щелей в рядах пехоты полно. Убитые падают в реку, а туда, где открывается брешь, тут же летит стрела. Им нужно закрепиться на нашем берегу, но в этом-то и заключается проблема. Выстоять против конного лучника можно только в плотном строю, плечом к плечу, пока остальная армия переправляется через брод. И тогда, если сильный отряд зацепится здесь… если даст колесничим время собрать свои повозки и развернуться в конную лаву. Тогда у них есть неплохой шанс. Если…

* * *

Никогда еще отважному воину Бел-Илани не было так страшно, но сейчас тридцать поколений благородных предков взирали на него с небес, и он прогнал постыдное чувство. У него нет повода для страха, ведь он не нищий землепашец. У него отличный шлем, украшенный позолотой, доспех из бронзовой чешуи и роскошный воинский пояс. Не будь всего этого, он был бы уже убит несколько раз. Две стрелы чиркнули по шлему и с обиженным бульканьем ушли в воду. Еще одна ударила его в плечо, совсем рядом с незащищенной шеей.

— Навесом бьют, сволочи! — скрипнул он зубами.

Он встал во вторую шеренгу и продвигался вперед только тогда, когда стоявший впереди сделает свой шаг. А вот шли его воины довольно медленно. Течение и летящая с небес смерть не способствуют быстрому бегу.

— Да вперед же! — заорал Бел-илани, который вдруг оказался в первом ряду. Стоявший перед ним со стоном опустился в воду и захлебнулся прямо у него на глазах. Тело, которое потащило течением, билось о чужие ноги, но до него никому больше не было дела.

А ведь я знал его почти двадцать лет, — царапнула вдруг хранителя печати несвоевременная мысль. — Надо будет потом найти всех и похоронить достойно.

— Сомкнуть ряды! — заорал он, и войско кое-как начало собираться в ощетинившийся копьями кулак. Первые ряды уже почти подошли к берегу, и тут течение оказалось довольно спокойным.

— Вперед! — орал он, ногой отпихивая тело того, кто только что прикрывал его справа. В открывшуюся брешь немедленно влетела стрела, ударила его в пластину панциря и отскочила в сторону.

— Неправильная война! — шептал он искусанными в кровь губами, видя, как падают один за другим те, кого он привел на эту битву.

Семьи этих людей столетиями служили его собственной семье. Они гибли на его глазах, будучи не в силах дать ответ врагу. Они шли через проклятый брод всего несколько минут, но для него это время превратилось в вечность. Оно стало медленным и тягучим, как мед. Только вкус его не был сладким. Он был соленым, подобный свежей крови. Бел-илани знал, что вслед за ним уже идут тысячи воинов, которые стрелами отгонят проклятых всадников. Он знал, что вслед за щитоносцами пойдут лучники, которые обмотали головы запасной тетивой и подняли вверх свое оружие. Но он знал и другое. Все те, кто сейчас идет вместе с ним, умрет, не пройдя и полусотни шагов от кромки воды. Прямо сейчас они покупают своими жизнями возможность для остальных. Он ведь сам вызвался на это. И тогда в безумном исступлении знатнейший воин Ассирии бессильно заорал, глядя в равнодушное небо. Небу было плевать.

* * *

— Да, крепкие ребята, государь! — с веселым удивлением сказал Тарис, который подскочил ко мне на своем коньке. — В первых рядах, считай, всех положили, а они все идут.

— Вижу, — коротко ответил я.

Я стоял на небольшом пригорке, приложив ладонь ко лбу. Зря Тарис радуется. Убили и ранили от силы три сотни, но прямо сейчас многотысячная орда, не обращая внимания на потери, вступила в реку, сделав ее серебристые воды совершенно черными. Наши стрелы летели густо, собирая свою кровавую дань, но все равно, это было ничто.

— Лучники строятся! — скомандовал я, когда первые стрелы полетели в сторону моих парней. — Отход!

Мне плевать на ассирийскую пехоту, которая сейчас запрудила берег и начала понемногу огрызаться. Я обязан не допустить одного: ассирийцы не должны перевести через реку своих коней и собрать колесницы. В этом случае победа, которая у меня почти в кармане, может обернуться огромными потерями. А армия Ашшур-Дана, которая должна остаться здесь, потащится дальше, до самого Угарита. Они не остановятся. Есть сотни способов выманить медведя из берлоги, но не существует ни одного способа засунуть его обратно. Впрочем, я и не собирался.

— Скачи к царю Кузи-Тешубу, — повернулся я к адъютанту. — Скажи, что ему пора оросить землю древней страны Митанни реками ассирийской крови. Бессмертные боги и духи предков смотрят сейчас на него с небес. Только ему покорится крылатый диск Ашшура. Запомнил? Не вздумай сократить ни слова! Доли в добыче лишу!

Войско хеттов стоит в получасе отсюда. И да, мой будущий родственник именно таков. Он, оказывается, он тщеславен и очень любит высокий штиль. Я уже обещал, что про этот бой сложат целую поэму. Он так обрадовался, что я почти пожалел об обещании отдать ему Харран. По-моему, он согласился бы и так.

Гигантское войско все еще переправляется и, как я и надеялся, царь Ашшур-дан оказался адекватным человеком. А это значит, что конницу он повел в последних рядах. Пока пехота будет умирать, знатные воины запрягут своих коней и выедут на простор. Тут широко, им есть где развернуться.

— Царь Ашшур-Дан на том берегу, Тарис, — показал я на штандарт в виде длинного шеста с крылатым диском на верхушке. — А теми, кто переправился, командует вот тот!

И я указал на знатного воина в роскошном доспехе и сверкающем позолотой шлеме. Я запомнил его, ведь он шел через реку в первом ряду.

— Я сам его сниму, государь, — заявил Тарис и ускакал, прежде чем я хоть что-то успел сказать.

— Ну, мальчишка! — выдохнул я сквозь сжатые зубы. — Пацан! Порисоваться захотел, кретин! Я тебе устрою, когда вернешься!

Тарис — великолепный лучник, один из лучших во всем войске. Будет жаль, если укокошат дурака. Впрочем, он в линотораксе и в хорошем шлеме, пусть и не в таком роскошном, как ассирийский вельможа. И конь его укрыт попоной.

Трибун влился в спираль конных лучников, которая не останавливалась ни на минуту, пока ассирийцы строились, и вдруг замер, не обращая внимания на летящие в него бронзовые жала. Он натянул лук, поймал цель и выпустил стрелу, которая ударила ассирийского аристократа прямо в лицо. Превосходно! Ассириец задохнулся криком и упал, а Тарис с хохотом поскакал дальше, поливая стрелами ряды вражеской пехоты.

— Перехвалил я тебя, — хмуро заявил я сияющему, словно медный таз парню, который встал рядом со мной. — Я не говорил, что его нужно пристрелить. И уж точно ты не должен был делать это сам. Еще одна такая выходка, и пойдешь командовать десятком. Да и десятка для такого, как ты многовато будет. Понял меня?

— Да, государь, — Тарис нервно сглотнул и поник, сразу же растеряв весь свой задор. — Больше не повторится.

— Вытащи их на поле, — резко сказал я понурому трибуну. — Хотя бы на тысячу шагов. Вот был у ассирийцев человек, который повел бы их в бой. И кто это теперь сделает? А?

— Вон тот! — Тарис указал еще на одного аристократа, который, судя по стекающим с плаща каплям, только что переправился на наш берег.

— Как только они отойдут, — сказал я, — отрежь их от реки. А в лоб им ударят хетты. А вот, кстати, и они! Рановато, конечно, ну да ладно. Царь царей Кузи-Тешуб не утерпел и примчал за своей славной победой. Тьфу ты, как невовремя!

А ведь я еще никогда не видел, как несколько сотен хеттских колесниц идут в атаку, понемногу набирая ход. Оказывается, это незабываемое зрелище.

Колесницы хеттов — танки Бронзового века. Расхожая фраза, не наполненная смыслом до того самого момента, пока не увидишь этого сам. Империя Лабарны могла выставить на пике до трех с половиной тысяч колесниц, у Кузи-Тешуба едва ли в десять раз меньше. И все равно вид сотен повозок, разворачивающихся в лаву, страшен до невозможности. Хетты могут бить с колесниц из луков, а могут проламывать строй пехоты, разя с повозки длинными копьями. В экипаже три человека: возница, знатный воин и щитоносец. Они тренируются вместе много лет и, кажется, даже дышат в унисон. Кони, запряженные в колесницы, не годятся под седло. Они невысоки, но крепкие и выносливые. Они укрыты попонами, на которые нашиты железные бляхи. И кони эти не боятся пехоты, ощетинившейся копьями. Они спокойно идут прямо на нее.

Бестолковый, рыхлый строй ассирийцев, которые все еще вылезали из реки, вздрогнул и застонал как раненый зверь. Сотни колесниц ударили во фланг, смяв его в мгновение ока. Конная упряжка пробивает себе дорогу, топча полуголых людей, а копья экипажа разят на две стороны с методичностью швейной машинки. Тяжелая хеттская колесница — это вершина военной эволюции. Одни оси из самшита, намертво соединенные с колесами, чего стоят. А хомут, мягко обнимающий конскую шею? Да, рано мы списали колесницы в утиль, они себя еще покажут. Правый фланг ассирийского войска смят и панически бежит в сторону реки, получая в спину наши стрелы. Но вот левый фланг и центр тоже почему-то пятятся назад, отступая в полном порядке.

— Колесницы не стали переправляться, государь! — почтительно произнес остроглазый Тарис. — И царь тоже. Они строят войско на том берегу. Как будто хотят прикрыть отступление.

— Они бегут! Трусы! — мимо меня пронесся на колеснице Кузи-Тешуб, потрясая окровавленным копьем. — Мы сбросили их в реку!

— Они уходят? — задумался я. — Но почему? У них все не так плохо. Мы ведь еще даже толком не начали, но они ведут себя так, как будто не хотят больше воевать. Как будто им ударили в спину. Но кто бы это мог сделать?

Глава 14

Еще месяц спустя. Год пятый от основания Храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Окрестности г. Ашшур. Ассирия.

Чудовищная по размерам армия Элама тащится на север вдоль берега Тигра, разоряя все на своем пути. Царь Шутрук-Наххунте, пылающий праведным гневом и жаждой наживы, не стал звать на эту войну князей юга. Уж больно долго ждать, когда из далекого Аншана придет армия. Это ведь месяца два-три, не меньше. Потому-то царь призвал только воинов Сузианы и прилегающих областей, собрав в поход тысяч пятнадцать-двадцать. Точнее сказать не смог бы никто, потому как никто этих воинов и не считал. Жалования им не полагалось, еды тоже, так зачем писцам утруждаться. Воюют здесь за добычу, а едят то, что возьмут по пути. Вот поэтому дорогу, по которой прошло войско эламитов, можно было спокойно увидеть с высоты птичьего полета. Вся она усеяна мертвыми телами и обгорелыми руинами деревень, до самых ворот Ашшура, который взяли в осаду.

Горе и разорение принес сюда царь Шутрук, но его каменное сердце не знает жалости. Толпы рабов и скота увели в Сузы, и еще больше добычи ожидается впереди. Там, в сердце Ассирии, его ждут нетронутые города, полные добра. Ашшур, Арбела, Нимруд, Ниневия… В этих землях уже лет десять не было войны, и даже крестьяне успели обрасти жирком. Огромный лагерь встал у стен столицы Ассирии, которая заперла ворота. Великий плач стоит над всей землей, и только двое здесь довольны своей жизнью. У них все идет просто отлично…

— Это уже третий рейс, драгоценный муж мой, — с удовлетворением заявила Цилли-Амат, глядя, как растет на палубе корабля куча награбленного добра, а количество кувшинов с брагой из фиников, напротив, стремительно уменьшается. Кулли купил себе право торговли, и все это время брел за войском, совмещая полезное с приятным. Ему все равно нужно было идти до самого Ашшура, чтобы получить назад своих верблюдов. Так почему бы попутно не поторговать. У него немалая свита: приказчики, охранники и погонщики. И их всех нужно кормить.

— Больше не приходи сюда, — сказал, подумав, Кулли. — Достаточно заработали. Я получу своих верблюдов и уйду, а на этих землях будет настоящий ахейский Тартар. Мчи отсюда, не останавливаясь, до самой Дур-Курильгазы. Севернее ее порядка уже нет.

— Да видела я, — нахмурилась Цилли-Амат. — Правый берег Тигра дотла разорен. Я всем богам молилась, пока корабль по берегу волокли. Все боялась, вдруг лихие люди налетят. Назад-то по течению пойдем, все безопасней.

— Шерсть отправили в Энгоми? — спросил Кулли.

— Пришлось на ослах везти, — поморщилась его жена. — Уж больно долго ждать брату. Он ее царским людям из Каркара сдал и домой поехал. Говорит, большая война на землях Хабхи идет. Стрелы туда возами тащат, а назад гонят скот и рабов. Государь твой ее до конца обчистил.

— Суета какая-то поднялась! — Кулли углядел волнение около царской ставки и крикнул. — Уцур! Пойди узнай, что там!

— Уже узнал, хозяин, — угодливо ответил слуга. — Говорят, армия царя Ашшур-Дана на подходе. Со дня на день два войска биться будут.

— Мне пора! — засуетилась Цилли. — В лавке один отец, а он уже старенький у меня. Может, на оставшееся вино скидку сделаем?

— По миру нас пустить хочешь, — мстительно заявил Кулли. — Никаких скидок, моя дорогая. У нас есть вино, а у воинов еще осталась добыча. Уедешь утром. А пока продавай!

* * *

Мерное покачивание коня навевало на меня дремоту. Хетты, шагавшие пешком или ехавшие на телегах, смотрели на нас с нескрываемой завистью, но гордо задирали подбородок, поймав насмешливый взгляд. Тащиться три недели по разграбленным в дым пустошам — невеликое удовольствие, но ведь мы дошли почти что до самого Ашшура. Ничего себе легкая прогулка получилась. Потренировал, называется, молодняк!

Кажется, я понял, почему от колесниц, в конце концов, отказались. Если я сетовал поначалу, что мне нужно кормить заводных коней и две сотни слуг, то, увидев армию хеттов в походном строю, я почувствовал себя автостопером, путешествующим по миру с одним рюкзаком.

Каждый из трехсот пятидесяти знатных воинов имел собственную свиту и обоз, в котором разобранные колесницы тащили в телегах, запряженных волами. Сотни таких телег, укрытых кожами, влекли меланхоличные быки. Они растянулись на пару километров, и этого зрелища мне не забыть никогда. Это же немыслимое богатство для нашего мира, который все капиталы считает именно в быках. Даже не в серебряных драхмах, ценность которых еще не для всех очевидна.

— Ё-мое! — присвистнул я, когда впервые увидел все это великолепие. — Да это же Формула 1 на выезде!

Аналогия оказалась полная. Стоит такая повозка как гоночный болид, а плотников, кузнецов, шорников и колесников приходится вести с собой едва ли не столько же, сколько воинов. Тяжелая колесница весит килограммов сорок, и на телеге их помещается две штуки. Отдельно везут запасные части и упряжь. А уж про оси и колеса даже говорить не стоит. Это расходный материал, который тратится в огромных количествах в процессе каждого боя. Их нужно брать с большим запасом, потому что пит-стоп для колесничего — дело более, чем обычное. Невесомые деревянные обручи, которые везут груз из трех здоровых мужиков, лопаются при хорошем прыжке по кочкам. Надо понимать, что воюем мы отнюдь не на английском газоне. Вокруг нас, на минуточку, каменистая степь.

Зачем мы забрались так далеко? А у нас другого выхода не было. Неумолимая судьба втянула нас в свою набирающую скорость спираль, не особенно интересуясь мнением смертных. Нас вел неумолимый рок, противостоять которому мы просто не могли. Ну, именно так я сказал Кузи-Тешубу, который услышав такое объяснение, ушел в себя на несколько часов, то ли запоминая сказанное, то ли пытаясь его понять.

Небольшой отряд, который Ашшур-Дан оставил на переправе, полег весь, но свою задачу выполнил. Он дал уйти войску, которое в спешке пошло назад, к Ашшуру. А вот почему оно туда пошло, мы узнали, только взяв языка.

— Убей меня гром! — растерянно посмотрел на меня Кузи-Тешуб, когда услышал, что к столице Ассирии идет огромное эламское войско. — Мой дорогой зять и брат! Если мы не добьем эту сволочь, я буду проклят духами предков. Такого случая нам больше никогда не представится.

Да, царь Каркемиша не титан мысли, но иногда его тоже просветляет. Если дать уйти ассирийцам, это будет немыслимой глупостью. И глупостью смертельно опасной. Нам никогда не простят этой победы. Ашшур-Дан накопит силы, обрушится на Каркемиш и сметет его. А потом придет моя очередь. Каркар и Угарит тут же станут следующей целью. А если он не сможет сделать этого сам, то непременно завещает детям. Каркемиш им как кость в горле, и они ни за что его не отдадут. Именно так они и поступили в моей реальности. Этот город, важнейший узел Царской дороги, стал бриллиантом в короне ассирийских царей.

— Нас мало, — поморщился я. — И ты еще со своими волами едва идешь. Прямого боя нам не выдержать, их намного больше. И стрел у меня маловато.

— Я тебе дам! — торопливо ответил Кузи-Тешуб. — У меня их несколько возов.

Нет, он все-таки сегодня поразительно догадлив. Он уже понял, что я затеял. Эта игра называется: кто последний, тот покойник. В нее очень весело играть, когда ты скачешь на коне, и совсем невесело, когда ты бредешь в арьергарде отступающей армии, растянувшейся на день пути. Ведь тогда у тебя примерно ноль шансов уцелеть.

* * *

Войско царя Ашшур-Дана представляло собой довольно жалкое зрелище. Это понимал даже Кулли, который стоял сейчас на высоком холме, коими богаты окрестности Ашшура. Он пристально, до боли в глазах, вглядывался в даль. В поход ушло десять тысяч, а назад вернулась едва ли половина. Видимо, множество отрядов провинциальной знати попросту разбежалось по дороге. Эламитов же было в несколько раз больше. Царь Ашшур-Дан только недавно смирил свою аристократию, и теперь она вновь решила поднять голову. Право на власть подтверждается здесь только победами. А когда их нет, то нет и настоящей власти. Большая, богатая страна может выстоять в череде поражений, но у Ассирии запас прочности невелик. Эта земля совсем недавно выбралась из десятилетия мятежей.

— Им конец! — с удовлетворением произнес Кулли. — Вот это я отомстил за украденных верблюдов. Аж сердце радуется. Кому рассказать, не поверят. Хотя рассказать все-таки придется. И как бы это половчее сделать, чтобы еще и серебра заработать? Надо какие-то правильные слова подобрать. Не зря же я страдал под палками палача, до сих пор вздохнуть больно. Хм-м…

Раздался рев труб, и цари проскакали вдоль строя своих воинов, поднимая их боевой дух.

— Сейчас начнется, — шепнул Кулли и крепко сжал амулет, висящий на шее. Его сама Цилли повесила. Сказала, что кошель серебра за него отдала. А если она столько отдала, значит, стоящая вещь. Не будет Цилли-Амат на всякий хлам серебро изводить. И эта мысль успокоила почтенного купца, внушив ему чувство покоя. И впрямь, чего бояться, когда огромная орда нависает над жидкой цепочкой ассирийцев.

Основа эламского войска — лучники и пращники. Их очень много, и они хороши. Туча стрел взлетела в небо, на мгновения закрыв от взора купца ассирийское войско, а потом упала вниз, с жадным нетерпением ища себе жертву. Отборные части царя Ашшур-Дана выстояли, прикрывшись щитами, но стрелы и камни летели, не переставая. Ассирийцы били в ответ, и их стрелы тоже косили полуголую пехоту Шутрук-Наххунте, но только было это напрасно. Воинов Элама куда больше, размен не в пользу хозяев.

— Колесницы пошли, — шепнул Кулли, который сражения такого масштаба не видел никогда. — А ведь они хороши! Пусть видят боги! Они великие воины.

Легкие, почти невесомые колесницы ассирийцев сорвались с места и обрушились на правый фланг эламитов. Возничие из знатнейших родов правили своей упряжкой движением пальцев, виртуозно объезжая камни и рытвины. Лучники, стоявшие на переплетении кожаных ремней, пускали стрелу за стрелой, выкашивая вражескую пехоту. По сравнению с ними колесницы Элама казались медленными и неповоротливыми. Они массивнее, и явно намного тяжелее. Даже обод колеса у них куда толще. Эламская знать, выехавшая навстречу, ударила по колесницам врага, сцепившись в смертельной схватке.

Тучи стрел, что летели с обеих сторон, рассеялись, словно утренний туман, и Кулли увидел, как отборные части Ассирии врезались в центр эламской пехоты.

— Ах ты ж! — Кулли снова схватился за амулет, когда увидел, как первый ряд упал, словно скошенный серпом жнеца. — Так вот чему предатель учил здесь воинов! Так царские гоплиты воюют. Спаси нас боги! Вдруг прорвут строй!

Нет, этого не случилось. Безумный натиск царского отряда был остановлен вязкой массой полуголой пехоты, которая умирала сотнями, но отступить не могла. Она давила огромным тысячеголовым телом, понемногу оттесняя тающее ассирийское войско. Как ни крути, а лучники продолжали стрелять через головы своих воинов, да и пращники бросали камни, каждое удачное попадание которых гарантированно выводило из строя самого умелого бойца.

На правом фланге ассирийские колесничие наголову разгромили эламитов и уже принялись за копьеносцев. И вроде бы вот-вот неповоротливая масса побежит, не выдержав их свирепого натиска, но тут случилось то, чего здесь никто не ждал…

— А это еще что такое? — неимоверно удивился Кулли. — Да неужто царь Эней с конницей подошел? А почему это колесницы с ним? У нас же нет колесниц. Ничего не понимаю!

Кулли терялся в догадках, но все это уже не имело никакого значения. Войско Ассирии, взятое в кольцо, начало таять, как тает весенний снег под лучами солнца. И даже штандарт Ашшура, на котором сиял позолоченный крылатый диск, вскоре упал, перерубленный чьим-то мечом.

— Та-ак! — Кулли спрятал амулет за пазуху. — Дело сделано! Я должен попасть к государю прежде чем он поговорит с Шутрук-Наххунте. Если этот горец узнает, что никакого посольства не было, он с меня шкуру сдерет, и будет в своем праве.

* * *

Я неверяще разглядывал своего тамкара, который выглядел так невинно, что мне в который раз захотелось набить ему морду. Его лицо, похожее на череп, обтянутый обожженной солнцем кожей, сияло такой преданностью, что у меня даже скулы свело. Скроил все-таки, сволочь. Этот блуждающий взгляд! Я знаю его. Точно, он где-то меня нагрел, но где именно, я пока понять не мог. Впрочем, все это сейчас было неважно. Дикая история, которую я только что услышал, в моей несчастной голове помещаться не желала никак. Лишь гора драгоценных подарков, которые передал через него эламский царь, говорила о том, что мне это все-таки не снится.

— Так ты соврал самому Шутрук-Наххунте? — переспросил я. — Ты втравил его в войну из-за ограбления посольства, которого не было? Ты спятил, Кулли? Или ты не понимаешь, с кем связался? Если он узнает про твою ложь, то даже я не смогу тебя спасти. Он потребует твоей казни, и я буду вынужден тебя ему отдать. А потом он на тебя куски порежет и каждый из них посадит на кол. Шутрук-Наххунте — настоящий живодер. О нем даже на Кипре наслышаны.

— Мне пришлось немного соврать, государь, — развел Кулли руками. — Иначе верблюдов было никак не вернуть. Вы бы взыскали их стоимость с меня. А это немалая сумма!

— То есть, ты из-за стада верблюдов развязал войну, в которой погиб царь Ашшур-Дан, его войско и почти вся ассирийская знать? — схватился я за голову. — И в которой сейчас погибнут многие города! Ладно, война! Демоны с ней! Но ты хоть понимаешь, что едва не выставил меня полным дураком? Я ведь не знал, что ты наплел Шутруку. Великие боги! Дайте мне знамение! Прогнать этого ненормального со службы или его имя на столбе у храма выбить?

— Лучше золотыми статерами отблагодарить, государь, — намекнул Кулли, который прекрасно понимал, что негативный вариант ему не грозит. — Мне знатность ни к чему. Эвпатриду торговать невместно, он воевать должен. А какой из меня воин!

— Да? — изумился я. — Ну тогда выйди из шатра и полюбуйся на дело рук своих. Грифы и гиены сегодня обожрутся так, что не смогут ходить. Не воин он! Да у меня даже легат столько народу не истребил, сколько ты!

— Мне бы стоимость подарков назад получить, государь, — помялся Кулли и протянул мне таблицу с оттиском дворцовой печати Элама. — Там немало. Нам с женой пришлось отдать все, что у нас было. И это чистая правда! Мардуком и Гермесом клянусь! Пусть меня молния убьет, если приписал хоть сикль.

— Получишь, — задумчиво произнес я, покрутив в руках кусок обожженной глины. Подарки стандартные, плюс минус. Да где же подвох? А! Вот оно!

— Ты сказал эламскому царю, что тебя ограбили, и что ты, как честный слуга, отдал свое имущество! — догадался я и по кислой физиономии своего тамкара понял, что попал точно в цель. — И тогда царь Шутрук-Наххунте восхитился твоей преданностью и богато тебя одарил!

— Великий царь вручил мне некоторую награду, — заюлил Кулли, пряча глаза. — Правда, не слишком щедрую, государь. Она могла бы быть и побольше. Я сейчас ни на что не намекаю.

— Достаточно с тебя одной награды, — махнул я рукой. — Шутрук — живодер, но не жадина. А я, так уж и быть, прикрою твое вранье. Ты ведь понимаешь, что из-за тебя царственная особа опустится до низменной лжи. Все, проваливай! Забирай верблюдов и жди. Пойдешь в Угарит с обозом. Добычи будет много.

— Слушаюсь, государь! — он склонился и выкатился из шатра, а я в который раз за сегодня обхватил голову, стараясь унять пульсирующую боль.

Скоро начнется пир в честь оглушительной победы. И пока здесь три царя, мне что-то нужно решить с проклятой Ассирией, иначе она вновь воспрянет и зальет кровью весь Восток. У этой страны еще есть неплохой шанс остаться относительно приличным государством. Правда, маленьким, слабым и без претензий на мировое господство. Буду думать, ведь за оставшееся время я должен сообразить, как в очередной раз перекроить этот мир. Осталась сущая мелочь: нужно взять самую сильную крепость Междуречья, и сделать это так эффектно, чтобы ни у кого даже мыслей не появилось о дальнейшем сопротивлении.

Глава 15

Ашшур еще называют Аме ша ме иблу, «город, омываемый водами». Столица Ассирии презрительно смотрит на меня сверху вниз, спрятавшись за высокими стенами. Немалая гора всем своим видом намекает на трудности возможного штурма. Учитывая, что осадных орудий у меня здесь нет, а у обоих моих коллег их и вовсе никогда не было, дело выглядит довольно кисло. Город можно взять только осадой, а торчать здесь мне категорически не хочется. Я домой хочу. Я ведь ненадолго до соседнего царя отлучился… Можно сказать, за хлебом в тапочках вышел, а тут эти дурацкие верблюды!

Проклятый город со стороны реки неприступен совсем. Там отвесные склоны. А там, где склон чуть более пологий, стоят самые мощные укрепления из всех, что я когда-либо видел. Ашшур окружен водой со всех сторон. Изгиб Тигра защищает его с севера и востока, а с запада и юга прорыт канал Пати-Энлиль, который опять же впадает в Тигр. Внутри сидит тысячный гарнизон, и только избыток сил у царя Элама не дал им выйти из города на помощь своим. Ворота Ашшура были перекрыты так надежно, что ассирийцы попытались сделать вылазку, умылись кровью и снова скрылись за стенами, пока их царя убивали прямо у них на глазах. И теперь нам нужно что-то с этим сделать…

— Скажите, мои царственные братья, — заявил я, стоя рядом с натужно сопящим Шутруком-Наххунте и своим будущим зятем Кузи-Тешубом. — Не зазорно ли вашим воинам взять в руки лопаты и кирки?

— Незазорно, — недоуменно повернулся ко мне царь Элама, который тоже не понимал, как мы эту крепость будем брать. — Колесничие не в счет. Они работать не будут.

— Тогда мы возьмем этот город за неделю, — с удовлетворением сказал я.

— Если мы возьмем его меньше, чем за месяц, — мрачно зыркнул на меня Шутрук, — я поверю в те дурацкие слухи, что разносят о тебе купцы по обоим берегам Великих рек. Этот город стоит на скале, и до ближайшего леса неделя пути. Его хранилища полны зерна, а цистерны — воды. Стены высотой в двадцать пять локтей, а в башнях сидят лучники. Мы скоро ограбим все вокруг и будем жрать собственные ремни. У меня тысячи воинов, я не смогу кормить их тут целый год.

— Мой бог говорит, — с усмешкой посмотрел я на него, — что самые высокие стены перешагнет осел, нагруженный золотом.

* * *

Ашшур — город относительно небольшой, со всеми пригородами едва ли в квадратный километр. Бедняцкие кварталы даже плевка не стоят, и они уже ограблены дочиста. Сердце города — цитадель, десять гектаров дворцов, храмов и домов знати. Именно она стоит на высоком холме, с которого изумленные ассирийцы наблюдают за бессмысленным на первый взгляд действом. Сотни людей копают землю, засыпая начальный отрезок канала, окружающего водным кольцом Ашшур. Горожане и воины, засевшие внутри, тычут пальцами, оживленно обсуждая увиденное, но землекопы не останавливаются ни на миг. Лопат и кирок у нас куда меньше, чем свободных рук. Люди просто меняются, поработав пару часов, и даже ночью слышен затейливый мат на нескольких языках. Надо сказать, мы и в этом деле впереди планеты всей. Я случайно привнес в нарождающееся койне возможность сопрягать слова через соединительные гласные, и это породило фантастические по своему богатству лингвистические изыски. Ведь в микенском диалекте ахейского языка имеются падежи, их целых семь, и приставки, и суффиксы. В общем, есть, где развернуться при должной фантазии.

На пятый день, когда вода сошла, а ров из речного рукава превратился в топкое болото, к воротам Ашшура подскакал всадник с золотым ожерельем на шее и с зелеными ветками в руках. На нем надет пурпурный плащ (это я ему его дал поносить) и немыслимо богатый воинский пояс (тоже мой). Всадник задрал голову и прокричал.

— Переговоры! Зови главного!

Стрелять не стали, и очень скоро на стене появилась надменная физиономия, украшенная завитой бородой, уложенной в правильные ярусы. На груди ассирийца тускло мерцало массивное ожерелье, а властное выражение лица свидетельствовало о том, что он и впрямь главный здесь.

— Меня зовут Нин-дугаль, и я ношу титул бел-или, градоначальника великого Ашшура, — надменно спросил ассириец. — Кто говорит?

— Я Тарис, — крикнул посланник, — командующий пятью сотнями всадников. Я служу царю царей Энею, и принес тебе его слова!

— Говори! — кивнул ассириец.

— Ты должен услышать их, глядя мне прямо в глаза, — усмехнулся Тарис. — Выйди за ворота, градоначальник, или клянусь богами, ваш город превратится в место, где пируют гиены.

— Мы не боимся твоих угроз, посланник, — надменно произнес ассириец, но за ворота, тем не менее, вышел.

— Послание таково, — заявил Тарис. — Три царя принесли клятву своим богам, что не уйдут отсюда, пока этот город не падет. Рва у вас уже нет, и Нижний город остался без воды. Ваши запасы в цистернах иссякнут за пару месяцев, и тогда все умрете от жажды. И зерна по Тигру вы не получите, мы перехватим все корабли.

— Плевать, — равнодушно ответил ассириец, запахнувшись в роскошный плащ, обшитый золотой бахромой. — Скоро зима, и небеса дадут воды еще. Еды у нас полно, а чернь мы выгоним за ворота. Делайте с ней что хотите. Мы будем биться, как пристало воинам.

— Три государя, владыки многих земель, говорят тебе, Нин-дугаль, — продолжил Тарис. — Царя Ашшур-Дана, оскорбившего послов, покарали боги. Он и его род прокляты за это святотатство. Сдай Ашшур, и тогда лично ты получишь талант золота и город Арбела. Ты станешь царем, и твои потомки будут царями. Три государя поклянутся в этом и признают вечное право твоего рода на этот город и его округу. Царская дорога из Аншана в Угарит пройдет через твои земли, и ты будешь вправе взять с них сороковую долю пошлины.

— Это измена, — лоб ассирийского вельможи покрылся каплями пота, а его глаза скосили куда-то вбок.

— Ты клялся в верности тому, кто умер, — ответил Тарис. — Разве мальчишка Мутаккиль-Нуску уже стал жрецом Ашшура? Он прошел очищение? Принес положенные жертвы? Разве лучшие люди Ассирии признали его? Они уже успели сказать прилюдно: «Мутаккиль-Нуску! Ашшур, владыка твой, утвердил твоё царство»?

— Не-ет! — замотал головой вконец растерявшийся градоначальник. — Не успели еще! Нам не до этого пока.

— Тогда он не царь, и никакой измены тут нет и быть не может, — решительно заявил Тарис. — Ты всерьез думаешь с тысячей воинов удержать город, который осаждают цари царей? Спаси своих людей, Нин-дугаль. Спаси своих жен и детей. Подари им новую, счастливую жизнь. Три повелителя мира признают тебя своим сыном. Открой ворота и уведи войско в Арбелу. Ни одна стрела не полетит в твою сторону. В этом три царя клянутся великим Солнцем. Боги Тиваз, Наххунте и Шамаш будут тому свидетелями.

— Проваливай отсюда, посланник! — заорал ассириец так громко, что слышали все, кто сейчас стоял на стенах. — Я не сдам город!

— Ты услышан, — понимающе оскалился Тарис и развернул коня.

Ашшур был сдан к закату. Когда войско вышло из ворот, таща награбленное, купцам, жрецам и вельможам не осталось ничего, кроме как упасть в ноги царям и предложить выкуп за свою жизнь. А еще они принесли головы мальчишек, сыновей Ашшур-Дана. Меня даже замутило от этого зрелища. Едва не зарубил сволочей, но вовремя удержался, ведь и Шутрук, и Кузи-тешуб отнеслись к этому как к должному.

Знать столицы Ассирии стоят на коленях перед креслами, в которых сидят три царя. Они держат в руках дары, и их глаза смотрят в землю. Вдруг войско, обступившее нас всех, зашумело, словно лес под порывом ветра. Изумленные вопли раздавались все ближе и ближе. И вскоре упряжка из шести коней выплыла из людского моря, волоча за собой каменную статую.

— Ашшур! — вскинулись ассирийцы. — Да как вы посмели! Бог покарает вас!

— Пусть попробует, — усмехнулся я и взял в руки молот, наслаждаясь перекошенными лицами царей и вельмож. Даже Шутрук-Наххунте, бесстрашный воин, побледнел и зашептал какие-то молитвы, схватившись за амулет.

Я поднял молот и обрушил его на статую. Удар, еще удар, еще… Изваяние высечено из песчаника, и я жутко обрадовался, что искусство обработки камня здесь не достигло высот Египта. С гранитом я мог бы оконфузиться. Эта статуя невелика, всего метра два в высоту, и совсем скоро, после прицельных ударов по шее, голова покровителя столицы Ассирии отлетела в сторону и теперь лежала, жалобно глядя на свою паству. Единодушный вздох вырвался из груди людей, на глазах которых свершилось немыслимое. Теперь меня должна была убить молния как святотатца. Но, ко всеобщему удивлению, я все еще проявлял признаки жизни.

— Бог Ашшур повержен! — заорал я, подняв молот вверх. — Он больше не имеет силы. Если он может, то пусть покарает меня прямо сейчас! Видите! Я жив! Значит, бог Ашшур только что умер!

Убедило ли это людей, я не знаю, но на лице Шутрук-Наххунте проявилось немалое сомнение. А вот ассирийцы были раздавлены. Их мир только что рухнул.

* * *

Банальная пьянка, которая сопровождает любую более-менее значимую победу, закончилась к вящему удовольствию всех без исключения. Все же люди тут собрались неглупые и дальновидные. И Кузи-Тешуб, который смог сохранить за собой немалый кусок империи хеттов в этом развалившемся мире, и Шутрук-Наххунте I, самый великий из царей Элама за всю его историю. Эти люди прекрасно понимали, что изменения политического расклада случились тектонические. И понимали, что с этим нужно что-то делать…

— Мы не можем оставить Ассирию в прежнем состоянии, царственные братья, — сказал я, когда вельможи покинули шатер. — Царя Ашшур-Дана мы убили, двое его сыновей погибли тоже. Местная знать попряталась в провинциях и ждет. Пройдет несколько лет, и они снова соберутся с силами. Они изберут царя из боковой ветви, и тогда времена Тукульти-Нинурты вернутся.

— Что ты предлагаешь, царь Эней? — нетерпеливо перебил меня Шутрук.

Он хорошо говорит по-аккадски, но его говор звучит немного забавно. Можно было бы посмеяться, да только все веселье пропадает, когда встретишься взглядом с этим человеком. Маленькие, глубоко посаженные глазки сверлят тебя, как два буравчика, и в них светится живой, совершенно безжалостный ум. И тогда ты вспоминаешь, что ту самую стелу с законами царя Хаммурапи, из учебника истории за пятый класс, притащил в Сузы именно он. А чтобы это сделать, царь Шутрук-Наххунте I превратил в пустыню половину Междуречья.

— Нужно уничтожить проклятое семя, — ответил я. — Затоптать, чтобы Ассирия никогда больше не поднялась. Разделить между собой ее провинции, а в дальних землях посадить своих царей. Ты заберешь Аррапху и все переправы через Диялу, Большой и Малый Заб. Кузи-Тешуб заберет запад до самой реки Хабур. Переправа у города Гузана тоже отойдет к нему. Города в сердце Ассирии нужно разделить границами. Пусть Арбелу заберет себе градоначальник Ашшура. Там все равно почти все земли принадлежат жрецам Иштар. Ему никогда не стать сильнее их. В Ниневии мы тоже посадим своего царя, и в Нимруде, и Тайте можно поступить так же.

— А Ашшур? — эламский царь даже вперед наклонился, сгорая от любопытства. — Ты ничего не сказал про Ашшур!

— Стереть с лица земли, — жестко ответил я. — Людей вывести в другие места, храм Ашшура разобрать по камешкам, а стены срыть до основания.

— Я не ты! Я с богами ссориться не стану, — поднял перед собой руки Шутрук-Наххунте, а царь Каркемиша поморщился и согласно кивнул, звякнув массивными золотыми серьгами. Он тоже боялся связываться с бессмертными сущностями.

— Я готов поссориться с богом Ашшуром, — ответил я. — Плевать мне на него. В моих землях нет его власти. А когда снесут его храм, то у него и здесь власти больше не будет. Могу оставить людей, они возьмут на себя эту работу. Они сделают так, что горожане сами сломают и сожгут свои дома. Ашшур должен быть уничтожен, чтобы даже памяти о нем не осталось.

— Что ж, я согласен, — кивнул Шутрук-Наххунте. — Земли Аррапхи, Замуа и Хархара теперь мои, и все правобережье Тигра тоже. А князьки Ассирии будут платить мне дань.

— Они будут платить тебе дань баранами, — поддержал его я. — И шерстью.

— Почему так? — прищурился Шутрук.

— Им понадобится много пастбищ, — пояснил я. — И тогда меньше земли останется под поля. Меньше зерна — меньше крестьян. Меньше крестьян — меньше воинов у царей. Эти князьки никогда не выйдут из-под твоей руки, но будут обогащать тебя данью. А умелых ремесленников из их городов мы уведем к себе. Если никто не сможет сделать хорошее оружие и доспех, Ассирия сама собой исчезнет как дым.

— Теперь я понимаю, что слухи о тебе не врут, — царь Элама в задумчивости погладил завитую бороду. — Ты не оставляешь за спиной недобитого врага. Согласен!

— И я согласен, — кивнул Кузи-Тешуб и повернулся в мою сторону. — А что хочешь взять себе ты, мой дорогой брат?

— Я хочу, чтобы эти границы навеки остались нерушимы, — усмехнулся я. — Давайте заключим союз трех царей… Или лучше четырех! Пусть Мардук-аппла-иддин присоединится к нам. Пусть нас разделят реки и горы, но караванные пути будут свободны и безопасны для наших купцов.

— Что же, нам не воевать теперь? — с веселым недоумением посмотрел на меня Шутрук-Наххунте. — Тогда наши копья затупятся, а тетива луков сгниет.

— Поверь, царь, — заверил я его. — У тебя впереди еще много войн. С севера уже идут новые племена, которых гонит сюда засуха. Твои границы терзают лулубеи и касситы, но совсем скоро вы узнаете, кто такие мидяне и персы. На Каркемиш тоже идет один набег за другим. Каски, мушки и арамеи нападают без остановки. Давайте хотя бы мы заключим мир и проложим торговый путь от Аншана и Суз до самого Угарита. Если земли вокруг Тигра и Евфрата будут жить в мире, Царская дорога обогатит всех нас без всякой войны. Ваши товары поплывут в Аххияву, Италию и Египет. И никто не посмеет тронуть ваших купцов в этих водах. Я, Господин Моря, дам им свою защиту.

— Я не слишком верю в длинные договоренности, — поморщился царь Шутрук. — Но твои слова звучат здраво, царь Эней. Я готов попробовать. А вавилонского царька можно ни о чем не спрашивать, он сделает то, что я ему прикажу.

— Я тоже согласен, — кивнул Кузи-Тешуб. — Мне точно будет не до войн с вами. Мне еще нужно отбиться от мушков и привести к покорности новые земли. А что касается длинных договоренностей, то я в них верю. «Золотой мир» между страной Хатти и Египтом продержался целых сто лет. Тот самый, что заключили после битвы при Кадеше. Если бы боги не прокляли царей моей страны, его бы и дальше соблюдали, потому как всем выгодно было. Мне ли этого не знать, я пятое колено царей Каркемиша. Я еще в детстве видел, как через мой город шел поток караванов с востока и запада. А теперь их почти нет, и моя казна оскудела.

— Тогда поклянемся Солнцем, — поднял я кубок. — Высечем этот договор в камне и поставим стелы в храмах богов Наххунте, Тиваза и Шамаша. И пусть каждый новый царь подтверждает его при вступлении на трон.

— Хм… — задумался Шутрук-Наххунте. — Давайте хотя бы посмотрим, как пойдет торговля. Вдруг воевать будет выгодней. Или, например, в Вавилоне опять начнется неустройство. Я должен буду вмешаться.

— Тогда через пять лет встретимся в Вавилоне, — ответил я ему, — и еще раз все обсудим. Мы сами или наши наследники.

— Согласен, — кивнул царь Элама, у которого закончились аргументы. — Я готов заключить мир на пять лет. Мои воины не перейдут Тигр, если на меня не нападут.

— Тогда давайте это отметим, мои царственные братья! — Я движением фокусника достал из-под стола две бутыли с настойкой и поставил их перед собой. — Такого вы точно еще не пробовали. И если понравится, то с первым же караваном я пришлю в Сузы и Каркемиш по дюжине таких кувшинов.

— Я готов взять за себя твою дочь, — Кузи-Тешуб внимательно посмотрел на эламита. — Клянусь, она будет окружена почетом в Каркемише.

— Давай, — не на шутку оживился Шутрук, которого собственный гарем регулярно награждал новыми отпрысками, и их нужно было пристраивать в хорошие руки. — Если есть какая-нибудь подходящая бабенка, тоже присылай. За моего сына пойдет.

Они оба повернули головы и внимательно посмотрели на меня, да так, что я облился холодным потом. Не нужны мне еще жены! Не нужны! Я с ними с ума сойду!

— Мой бог не позволяет брать нескольких жен, — с сожалением произнес я. — Только одну жену и наложниц. Но вы же не станете так унижать своих дочерей.

Цари внезапно поскучнели и приступили к дегустации элитного алкоголя, а я погрузился в размышления, пока пары спирта еще не лишили меня этой способности. Да, вроде бы все идет по плану. Зловещее облако, нависшее над всем Востоком, вскоре будет развеяно, а Царская дорога начнет бесперебойную работу, перекачивая мои товары на восток и обогащая меня пошлинами. Правда, дорога Дария I оканчивалась не в Угарите, а в Сардах, но сейчас это совершенно невозможно. Бывшая страна Хатти в настоящее время — дикие земли, и у меня нет ни малейшего желания лезть в этот кипящий котел. А что касается перемирия… Я ведь ничем не рискую, соглашаясь на пятилетний срок. Эти двое окажутся политическими долгожителями и будут править еще долгие годы. Дольше них должен был прожить только покойный ассириец Ашшур-Дан. Но ему немного не повезло, воинская удача покинула его.

— Давайте выпьем за удачу, царственные! — поднял я кубок. — Пусть она никогда не оставляет нас!

Глава 16

В то же самое время. Год пятый от основания Храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Иберия.

Феано с блаженной улыбкой на лице опускала руки в горшок с просом и никак не могла остановиться. Еще немного, и она умылась бы зерном этим. Тимофей стоял рядом и в глубокой задумчивости теребил пояс. За последние месяцы он открыл для себя много нового. Оказывается, жизнь царя — это не только пирушки и власть, но и бесконечные дрязги людей, которые могли прийти к нему даже ночью и потребовать справедливого суда. А еще он, оказывается, должен не только получать с подданных, но и что-то давать им взамен. Он благодарил богов за жену, которая умела читать, писать, и несколько лет прожила в самом Энгоми, напитавшись неведомыми ему знаниями. Бывший наемник, который дураком отнюдь не был, понимал, что не будь этой женщины, он только и делал бы, что воевал с теми, кто прямо сейчас смотрит на него щенячьи преданными глазами.

Захолустная знать захолустного царства сидела на лавках вдоль стен, из кирпича которых кое-где торчала солома. Грубые рубахи из козьей шерсти и крапивы подпоясаны кожаными ремнями с массивными пряжками. Шеи их украшают бусы из раковин и медные обручи. Почтенные мужи в нетерпении переминаются босыми ногами. Натруженные руки передают друг другу железный серп, который был пока в единственном экземпляре. Серп испытали на последней жатве, и показал он себя выше всяких похвал. Уважаемые люди теперь спали и видели, как бы заполучить себе такое богатство.

— Все по слову твоему вышло, царица, — сказали старейшины окрестных деревень, когда Феано отдала назад горшок с просом и важно выпрямила спину. — С урожаем мы. Открой, что боги тебе еще шепчут?

— Боги шепчут мне, почтенные, — с достоинством произнесла Феано, — что все поля нужно на четыре очереди разделить. Год сажаем ячмень, год просо, год бобы, а на год земле отдых дать нужно, и скот на ней пасти. Так на Кипре делают, и там уже позабыли про голод. Великая Мать благословляет урожаи царя царей.

— Я если не уродит ячмень? — почесали головы старейшины. — Вот зальет его зимними дождями и размоет поле. Тогда как быть? Пустовать земле?

— Тогда тут же просо высаживать, — не задумываясь, ответила Феано. Она много раз присутствовала на заседаниях Царского совета, где отчитывался диойкет. — Сразу же, пока зимняя влага в земле есть. А после жатвы под пар ту землю пустить. Пусть козы и овцы пасутся, удобряют ее. Полю после такого отдыхать нужно. Великая Мать разгневается, если землю без конца сохой терзать.

— Четыре разных поля, значит, — задумались старейшины. — Непривычно, конечно, но все сделаем, как скажешь. У нас два поля всегда было, но против воли богини не пойдем. Да и вернее будет одновременно ячмень, просо и бобы растить. Если что-то одно не уродит, то другим спасемся.

— Тогда так и делайте! — подвел под разговором черту Тимофей, которому все это изрядно надоело. Он в сельском хозяйстве понимал чуть меньше, чем в вязании шерстяных носков. Царь и раньше это занятие всей душой ненавидел, так за годы скитаний по миру еще и прочно позабыл все, чему учил его отец.

С оживленным гулом старейшины встали со скамей и покинули комнатку, которая служила мегароном царственной чете, а Тимофей взял в руки лицо Феано и посмотрел ей в глаза.

— Да что бы я делал без тебя, жена!

— Разбойничал бы, пока не убили! — усмехнулась Феано и обеспокоенно повернула голову. — Ой! Пифагор проснулся. Пойду я, покормить его надо.

Пифагор, «Возвещенный пифией». Так назвала она сына, вспомнив, кто предсказал ей встречу с будущим мужем. Мальчишка все это время преспокойно спал в соседней комнатушке. Его люлька стояла рядом с дощатым ложем родителей, занимая почти все оставшееся в спальне пространство.

Тимофей выпрямился во весь свой немалый рост и поморщился, когда макушка коснулась потолка. Даже на его непритязательный вкус новый дворец — просто лачуга. Он никогда не забудет глаз жены, когда она впервые переступила порог этого холостяцкого логова. Тогда на голых кирпичных стенах висело оружие, а на дощатом столе засохли липкие лужи вина. К чести Феано, она даже слова не сказала за все это время, хотя ее собственный дом в Энгоми не шел ни в какое сравнение с этой дырой.

— Ничего, обживемся. Весной строиться начну, — буркнул Тимофей себе под нос, но от чуткого уха жены это не укрылось. Да и сложно тут укрыться. Феано была от него шагах в семи, не больше. Она легла на бок, положив рядом сына, который все еще требовал грудь.

— Я тебе скажу, муж мой, что нужно построить, — крикнула она в открытую дверь. — И не приведи боги, если там не будет купальни. Я тебя прирежу ночью.

— Купальня! Ишь, чего удумала! — угрюмо засопел Тимофей. — Да где я тебе возьму столько? Купцов-то еще нет. С кого взять?

— Ну, даже не знаю, — пожала плечами Феано. — Я свою работу делаю, а ты делай свою. Позвал замуж женщину из хорошей семьи, так не жалуйся теперь. Мне без купальни никак нельзя. Если купцов нет, ограбь кого-нибудь.

— Да вроде только что ограбил, кого смог, — почесал Тимофей курчавый затылок. — Надо как-нибудь до олова добраться. Царь Эней сказал, где-то на севере оно, в горах. Олово, серебро и свинец. А еще много серебра на востоке, если вдоль берега моря пойти. На север схожу, все ближе, да и места знакомые. Я те горы своими глазами видел.

— Пойду на двор, — сказала Феано, передав ребенка подошедшей служанке. — Надо Великой Матери жертвы принести за новый урожай.

— Храм! — ударил себя по лбу Тимофей. — Нужен свой Храм! Тогда моя власть крепка будет. Великие боги! Да где мне сразу взять столько серебра?

— Люди овец стригут, — повернулась к нему Феано, которая почти что вышла из комнаты. — Выкупи у крестьян шерсть и отправь в Энгоми. Оттуда груз железных серпов и лемехов притащи. Вдоль ливийского берега даже зимой добраться можно, если с опаской идти. Царица Креуса купит все, что привезешь. У нее, стервы, столько ткани рабыни выдают, что она уже не знает, куда золото складывать. Ты же видел, сколько она мне подарила на свадьбу? Придушила бы гадину!

— Угу, — задумался Тимофей. И впрямь, кожи и шерсть тут были дешевы, зато все остальное стоило очень дорого. Он прикинул что-то, пошептал, загибая пальцы, а потом довольно заявил. — Будет тебе купальня, царица!

— Даже мысли иной не имела, — фыркнула Феано и вышла на двор. Там ее уже ждал разожженный жертвенник и люди, почтительно стоявшие вокруг. Они не смели начать без нее, без той, чьи молитвы летят стрелой прямо к уху Великой Матери.

* * *

В то же самое время. Пантикапей. Царство Таврида.

Пантикапей не впечатлял. Убогая россыпь каменных лачуг, взобравшихся на высокую гору, на столицу не тянула никак. Даже царский дворец находился взглядом как-то не вдруг, прячась среди таких же сложенных из ракушечника неприметных домиков. Храмов здесь не было, как не было городских стен и какого-либо порядка. Дома стояли как боги на душу положат, ибо людей здесь пока мало, а места много. Сам царь Сосруко отсутствовал. Он, как и всегда, бился за пастбища и поля, сгоняя с земли очередной род тавров.

Рапану и сам себе не посмел бы признаться, что безумно скучает по своей прошлой жизни. По той, в которой плавал с отцом по портам Великого моря и торговался за бронзовую булавку, срывая горло. Зуд странствий томил почтенного главу Купеческой гильдии, который месяцами был прикован к своему креслу, напоминавшему небольшой трон. Чин его был велик и важен, потому как купцы Энгоми богатели не по дням, а по часам, подминая под себя всю морскую торговлю. Хищные стаи царских бирем патрулировали воды, а флот, стоявший на Родосе, лишил хлеба лукканских пиратов, беспощадно наказывая их за разбой. Вышел в море с оружием, без товара и рыбацкой снасти — никто даже разбираться не станет. Пожалуй, мил друг, на гостеприимный остров Серифос, железную руду дробить. А если сопротивление оказал, то деревню твою сожгут, а тебя на кресте повесят, на самом видном месте. Чтобы, значит, почтенным налогоплательщикам этим зрелищем усладу взора обеспечить. Государь как-то сказал, что это в стоимость патента входит. Рапану думал, что пошутил он, ан нет. Не пошутил. Любой купец, который разбойников на крестах видит, тут же начинает испытывать небывалое почтение к власти и перестает сетовать на непомерную стоимость медных цифр на борту своего корабля. Государь назвал это…

— Да как же он это назвал? — прикусил губу Рапану. — Вот ведь пропасть, забыл! А, вспомнил! Наглядной агитацией он это назвал. Слово-то какое мудреное. Надо почаще его произносить, пусть здешняя деревенщина проникнется.

Неуемный зуд странствий все же победил и, как только взошли Плеяды, Рапану расцеловал всех трех жен и пятерых детей, и отправился на север. Он взял с собой крепких парней с луками и две объемистых гаулы, на которые погрузил полотно, масло, железо и соль. Беспроигрышный товар, когда не знаешь, куда плывешь. Соль нужна всем, везде и всегда. Только на Островах ее в достатке, где варницы построили. Там стоят каменные ванны, и из них солнце воду выпаривает. Государь сначала хотел монополию на соль ввести, да только не вышло у него ничего. Уж слишком просто ее получить, когда она вокруг тебя сама плавает. Плюнул тогда на эту затею царь Эней, да и обложил острова твердой соляной податью. Результат тот же, а возни никакой. Проехал раз в год, собрал и радуйся. А то, что людишки себе спроворили, выкупал за хорошие ножи столичной работы и готовую одежду. Двойной прибыток получается.

До Пантикапея Рапану добирался почти два месяца, останавливаясь в Милаванде и Трое. Там-то он и взял знающего человека, который провел его через проливы и неведомые земли, что лежали за ними. Оказалось, это несложно совсем. Плыви вдоль берега, виляющего во все стороны, и попадешь прямо в Пантикапей. Если, конечно, тебя раньше тавры и фракийцы не убьют. Рапану морских разбойников не боялся. Ему, как персоне вельможной, дозволили на корму баллисты поставить, и запас огненных шаров выдали. Только на берегу и приходилось опасаться, но отвели боги. За весь путь на их караван напали всего-то четыре раза. Смех один, до чего спокойные времена наступили.

Местных купцов Рапану нашел сразу же, а если быть точным, они нашли его сами. Как только корабли втащили на берег, они все уже стояли перед ним и наперебой кланялись. Рапану вынес из трюма мешки с солью и выставил их перед купцами, гордо подбоченившись. К его величайшему изумлению, купцы плюнули ему под ноги, развернулись и ушли восвояси, бормоча затейливые ругательства. А Рапану так и остался стоять, размышляя о превратностях судьбы. За все годы, что торгует, он ни с чем подобным не встречался. Да что там! Он не встречал даже того, кто слышал о чем-то похожем.

— Господин! Господин! — вывел его из задумчивости запыхавшийся купчик из местных, который к его прибытию опоздал. — Изволь попробовать! Ты такого лакомства у себя точно не ел.

— Это еще что за дрянь? — Рапану подозрительно уставился на чашу, полную доверху какими-то крошечными черными зернышками, переливающимися на солнце блестящими боками.

— Икра, господин, — умильно кивал местный купец. — Мы ее из рыбы достаем и солим. Вкусно!

— Да? — с сомнением спросил Рапану, окунул в чашу палец, подцепил оттуда немного и сунул странную снедь себе в рот. — На вкус не очень. Вы что, это едите?

— Едим, господин, — с готовностью кивнул купец.

— А зачем вы это едите? — подозрительно уставился на него Рапану.

— Так вкусно же! — уверил его купец. — Сразу не всем нравится, привыкнуть нужно. Зато, как привыкнешь, за уши не оттянуть.

— Ладно, — милостиво кивнул Рапану. — Возьму несколько горшков на пробу, угощу людей в столице. Если понравится, в следующий раз куплю. За этот платить не буду. Подозрительный какой-то товар, да и на вкус так себе.

— Да, господин, — покорно кивнул купец. — Давай за соленую рыбу поговорим.

Здешнюю торговлю держали выселенные за мятеж троянцы, и были они бедны, как последние козопасы. Даром что величали себя тамкарами царя Тавриды Сосруко. Было той Тавриды всего ничего — восточный клочок огромного полуострова. Причем не слишком большой клочок. Хоть и отважный воин здешний царь, но пастбищ у него пока что совсем немного, а полей еще меньше. Место это водой бедно, и людям пришлось кучи из голышей складывать, как на Кикладах делают, и ночную росу с них собирать. Зато рыбой это место оказалось невероятно богато. Брось сеть и тащи. Огромные рыбины с длинными носами, в странных бляхах на хребте поначалу не на шутку испугали Рапану своим непривычным видом. Но вкус у них оказался превосходным, и он решил нагрузить обе гаулы соленой рыбой и оловом, которое шло сюда из Колхиды и Синдики.

— Рыбу возьму, — сказал Рапану. — Вон ту, с длинными носами. Солью заплачу.

— Чего? — с недоумением уставился на него купец, который сразу перестал быть угодливым, а напротив, смотрел теперь даже с некоторой брезгливостью. — Иди, почтенный, иди! Не мешай торговать уважаемым людям.

— Да как же! — Рапану совершенно растерялся. — Соль же… А у вас рыба же… Как без соли?

— Не нужна! — отрезал купец из Тавриды. — У нас тут ее столько, что самим девать некуда. Могу тебе самому ее продать.

— А почем отдашь? — прикусил губу Рапану, который был рад без памяти, что соль в его трюмах занимала едва ли седьмую часть. — Есть железные ножи, серпы, наконечники для сох и копий, шерстяное полотно, оливковое масло, ячменя немного…

— Так что же ты сразу не сказал! — всплеснул руками ссыльный троянец, окатив Рапану волнами внезапно проснувшейся любви. — Тебе какую соль?

— Как какую? — окончательно растерялся Рапану. — Ну, соль мне… Соль, она и есть соль… Она у вас что, разная?

— Есть соль грязная, из воды выпаренная, — начал свой рассказ купец. — Есть соль чистая, из шахты. Мы ее кусками рубим. А есть соль розовая, из далеких озер. Во! Смотри!

И купец достал из сумы мешочек, откуда высыпал на ладонь до боли знакомые кристаллики, только почему-то нежно-розового цвета. Рапану лизнул указательный палец и недоверчиво попробовал.

— Соль! — удивленно сказал он.

— Конечно, соль, — не менее удивленно посмотрел на него купец. — Я же тебе только что это сказал. Ты забыл?

— Беру, — решительно произнес Рапану. — Если хорошую цену дашь, целый корабль соли возьму. И этой розовой тоже.

— Этой соли немного, два мешка всего, — с сожалением протянул купец. — И дорогая она. Втрое от обычной цены будет. Мы ее издалека везем.

— Беру, — решительно кивнул Рапану. — Все, что есть беру.

— Ну, почтенный, — потер руки местный тамкар. — Давай теперь за твой товар переговорим. Я сегодня выспался хорошо. Готов до утра торговаться.

— Давай! — ноздри Рапану хищно затрепетали, а к ушам прилила кровь, словно у мечника на поле боя. — Гермес мне свидетель! Я тебя раздену, почтенный. Ты мне эту соль бесплатно отдашь!

— Не дождешься! — азартно поддержал его тамкар, который тоже соскучился по хорошей торговле.

Великие боги! — думал Рапану, наливаясь веселым куражом. — Вот ведь оно, истинное счастье! Полмира проплыть, привезти соль туда, где она под ногами валяется, а потом настоящее сокровище найти. Мне ведь государь про эту икру раз сто говорил. А розовую соль я по весу в серебре продавать буду. Купцы наши с эвпатридами скороспелыми с жиру бесятся уже, не знают, как еще перед людьми свое богатство показать. Ну, так радуйтесь! Теперь у меня для вас, благородные, розовая соль есть. Все завистники слюной захлебнутся.

— Да что же это я теряюсь! — шепнул Рапану едва слышно. — Засиделся я в кабинете своем, мхом покрылся, как старый пень. Совсем голова работать перестала. Я же эту соль еще и в Египет продам. По весу в золоте. Царица Нейт-Амон мне весьма благоволит. Она моей второй жене до сих пор за проигрыш в карты должна. Вот пусть и отрабатывает… Ах да! Когда обратно пойдем, не забыть бы в море между Проливами одну бухточку осмотреть, да повнимательней. Страсть, до чего удобная бухта, на рог похожая. Царские дороги, они ведь не только по суше идут. Нам, купцам, где-то нужно есть, спать и корабли чинить. Вот бы там город поставить! Ведь тому месту цены нет.

Глава 17

Год 6 от основания храма. Месяц второй, называемый Дивойо Омарио, богу Диво, дождь приносящему, посвященный. Февраль 1170 года до н.э. Энгоми.

За месяцы моего отсутствия в Энгоми многое изменилось. Даже в нашей собственной столовой стены радуют свежими барельефами. Креуса решила, что роспись по штукатурке — это слишком банально, а потому к моему приезду немалое помещение облицевали плитами из алебастра, изрезанными невероятными по красоте картинами. Все же крутой поворот сделала история, потому как ничего подобного я не помню ни в одной культуре. Какая-то странная смесь египетского канона с эллинистическим реализмом. Мастера-камнерезы, лишенные пут, начали творить. А поскольку, покинув родную землю, каждый египтянин становится «живым мертвым», то и намертво вколоченные скрепы начинают давать трещину. По крайней мере, вот та женщина, срывающая гранат с ветки, невероятно хороша. И она просто вылитая Креуса.

Мы завтракаем всей семьей, ее малым составом. Царевны Лисианасса и Поликсена живут в своих домах, они завтракают у себя. Длинный стол резного кедра застелен расшитой льняной скатертью, каковая, с высокой долей вероятности, в этом мире есть только у меня. Посуда у нас из серебра, чай не торжественный прием, сегодня по-простому все. В центре стола стоит самовар, исходящий духмяным ароматом чабреца и еще кучи трав, названия которых я не знаю. Рядом с ним — мед и плюшки. Но сегодня мне не до выпечки. Сегодня я абсолютно счастлив. Сбылась мечта идиота!

Свежий хлеб, свежее масло и черная икра. Вот это жизнь! Только это и примиряет меня с той на редкость дерьмовой погодой, что сейчас стоит на улице. Там моросит мелкий, противный дождик, а с моря дует холодный ветер, пробирая ледяными порывами до самых костей. Но здесь хорошо! Горка бутербродов, стоящая передо мной, тает с немыслимой скоростью. Так я сегодня завтракаю, оглашая столовую восторженным мычанием. Впрочем, в этой комнате моих восторгов больше никто не разделяет. Сливочное масло в нашем климате — штука довольно спорная, его просто хранить негде, и поэтому оно тут вообще не в ходу. Да и плошка с икрой, стоявшая посреди стола, не вызвала у моих домашних ни малейшего энтузиазма. Креуса попробовала ее десертной ложечкой, но, как женщина воспитанная, ничего не сказала. Клеопатра скривилась, как будто съела лимон, а полуторагодовалая Береника, которая поначалу жадно тянула руки к неведомому лакомству, попросту выплюнула его прямо на стол. После этого Кассандра, сидевшая рядом с племянницами, и вовсе пробовать ничего не стала, переключившись на выпечку.

— Ничего-то вы не понимаете, женщины! — сказал и откинулся в кресле, совершенно довольный своей жизнью. — Икра — это деликатес!

— Как скажешь, господин мой, — с каменным лицом ответила Креуса.

Она вообще в последние месяцы холодна со мной и, по слухам, часто плачет. Ее ненаглядный сынулька, свет в окошке, живет на краю обитаемого мира, в какой-то убогой халупе, и пасет коней вместе с презренной чернью. Я имел глупость показать ей донесение с мест, где написали, что царевича за два месяца трижды избили в кровь, и она замкнулась совсем. Она не понимает, за что я ненавижу собственного наследника, и винит во всем себя. И все мои попытки объяснить ей, что мальчишке такая жизнь идет только на пользу, натыкаются на каменную стену полнейшего непонимания. Царская дочь, у которой родословная длиннее, чем у корги английской королевы, отказывается признавать очевидное. И даже тот факт, что ее собственные братья тоже пасли отцовский скот, не мог ее ни в чем убедить. Это же сыновья наложниц, они и должны его пасти. Гектор и Деифоб в жизни до такого не опустились бы. Впрочем, мне на ее убеждения плевать. У меня родословная никак не короче будет, ведь Креуса мне четвероюродной сестрой приходится. Мы с ней от одного предка произошли. Кстати, если бы мы по-прежнему жили в Дардане, она сама отправила бы сына на пастбище, дав ему краюху хлеба и пинка под зад. Но вот только теперь я не племянник захолустного царька. Для Креусы, как и для всех тут, царь царей — фигура сакральная, и то, что сын ванакса выполняет работу, достойную слуг, она считает личным оскорблением. Вот такие вот у моей жены вывихи сознания, совершенно типичные для этой эпохи.

— Па! Я на пилораму хочу! — заявила вдруг Клепатра.

— У тебя уроки, — отрезал я, и она недовольно скривила мордашку. Хитрость не удалась. Этой непоседе уже показывают буквы и читают стихи, но она и пяти минут не в состоянии на месте просидеть.

— Если пятерку сегодня получишь, дам колесницей править, — сказал я ей, и она расплылась в улыбке. Лошадок она любит самозабвенно и люто завидует брату, который пасет их с утра до вечера.

— Если воспитание деда даст свои плоды, царица, — сказал я, повернувшись к Креусе, — то следующую зиму наш сын проведет дома. Четыре месяца.

— Правда? — в глазах Креусы я наконец-то увидел жизнь. — Это отрадная новость, мой господин. Что скажет тебе, что воспитание царя Анхиса идет успешно?

— Наш сын должен научиться общаться со сверстниками, — ответил ей я, — то есть, он должен начать их бить. До этого времени он останется во Фракии.

— А если он так и не сумеет этого сделать? — горько усмехнулась Креуса, которая дурой отнюдь не была.

— Тогда он так и будет до конца жизни пасти коней, — отрезал я, а моя жена встала, коротко поклонилась и вышла из столовой, выражая негодование своей гордо выпрямленной спиной. Я знаю, почему она так поступила. Она не хочет, чтобы рабыни видели ее слезы. И так много сплетен ходит по дворцу, разносясь через торговок на рынке по всему Великому морю.

— Ма! — требовательно протянула руки Береника, перемазанная кашей до ушей. Служанка вытерла ее, подхватила и унесла на женскую половину.

— Ты суров к сыну, — сказала вдруг Кассандра. — Он ведь твоя кровь.

— Поверь, если он сядет на трон, крови будет столько, что полмира захлебнется, — невесело усмехнулся я.

— Если? — подняла она тонко выщипанную бровь. — Или когда?

— Если, — я оттолкнул от себя тарелку. Бутерброды мне внезапно опротивели.

— Я чего-то не знаю, государь? — внимательно посмотрела на меня Кассандра.

— Ты все знаешь, — покачал я головой, — только не хочешь понимать очевидного. Воины не примут слабака. Каждый трибун при таком царе сам захочет стать царем. И я тебя уверяю, кое у кого это даже получится. Мои внуки будут править огрызком, оставшимся от огромной страны, а мои правнуки снова будут пасти коней, как я в детстве. И это если им повезет. Могут просто зарезать, как сыновей Ашшур-Дана.

— Думаю, ты ошибаешься, — покачала Кассандра головой, увенчанной короной из причудливо уложенных кос. — Знать и купцы сплотятся вокруг фигуры ванакса, причем любого. Я точно знаю их настроения.

— Тогда мой сын станет игрушкой в руках богатых семей, — невесело усмехнулся я. — Неизвестно еще, что хуже. Сильной власти у него не будет, и рано или поздно такую фигуру уберут с доски одним щелчком. Тогда, когда она будет мешать грабить им страну. Или если найдут фигуру еще более слабую и удобную.

— Но ты уже знаешь, что будешь делать, — пристально посмотрела она на меня, и в ее голосе не было вопросительных интонаций.

— Знаю, — кивнул я. — У Ила еще есть шанс стать царем, и я всей душой этого хочу.

— Я, кажется, поняла, — прошептала Кассандра и с ужасом посмотрела на Клеопатру, которая все-таки решилась съесть немного икры и теперь мужественно жевала ее, проявляя чудеса выдержки.

— Думаю, ты пока ничего не поняла, — я встал из-за стола, и все встали вслед за мной. — У тебя сегодня отчет, сестрица. Жду после полудня.

Странная у нас все-таки мода. Мужская одежда перескочила сразу полтора тысячелетия и стала напоминать раннюю Византию. Штаны, похожие на кавалерийские, прижились тут же, как родные. А вот хитоны все больше становятся одеждой бедноты, солдат и матросов. Вместо них люди состоятельные надевают рубаху длиной чуть выше колен, да с рукавами. Плащи сменили кафтаны, легкие в теплое время года, и плотные, похожие на пальто зимой. Все это украшается затейливой вышивкой, мехом и разноцветными вставками. А уж изготовление пуговиц и вовсе стало отдельным ремеслом. Они у богачей уникальны, под конкретного человека персонально изготавливаются. Для иного купца или чиновника надеть ширпотреб из портовой лавки — великий позор и потеря лица. А еще в моду входят вавилонские тюрбаны, украшенные страусиными перьями и драгоценными брошами. Поэтому теперь, попав в какое-нибудь благородное собрание, я поначалу чувствую себя, словно в цыганском балагане, до того все ярко и пестро.

А вот мода женская так и осталась похожей на микенскую. Пышные платья с разноцветными клиньями подола, обшитые золотыми и серебряными бляшками, в тренде последние лет четыреста. И пока ничто не предвещает перемен. Разве что те же пальто вошли в оборот и зимние сапожки на толстой подошве и невысоком каблуке. Особенных холодов у нас нет, но ночью в январе и до нуля температура может опуститься. Я пару раз острый ледок на лужах видел. Он, хоть и тает быстро, но все равно босиком зимой только самая отчаянная голытьба ходит. Уж очень холодно.

Впрочем, женщин из простонародья все это не касается. Крестьянки и рыбачки как ходили одетые в кусок ткани с дыркой для головы, так и продолжают ходить. Эта одежда неподвластна моде совершенно. Ее носят все — от Атлантики до Китая.

Кассандра, которая пришла не на светский раут и не на службу в храме, оделась сегодня соответственно, то есть весьма сдержано. Впрочем, платье из тончайшего льна было настолько дорогим, что ей и украшения никакие не понадобились. Так, если по мелочи. На ее шее висит не больше мины серебра, и на пальцах всего пять перстней. Я по достоинству оценил ее деловой настрой.

— Начну с севера, государь, — начала она, устраивая в кресле объемистый зад. — Из Тавриды и Трои новостей пока нет. Все, как рассказал по приезде Рапану. Царь Сосруко понемногу там обживается, женит сыновей на дочерях местных владык и режет под корень упрямые роды. Он движется по берегу моря от восточного края полуострова к западному. В степь пока не лезет, силенок не хватает. Олова из Колхиды идет мало. Договориться с царями народа гамир ему тоже не удалось. Точнее, договориться можно, но только толку от этого немного. Степь постоянно в движении, она напоминает кипящий котел. Племена приходят из ниоткуда и уходят непонятно куда. Раньше в степи было много меди, теперь ее почти не стало. Почему, неизвестно.

Да, — вспомнил я. — Каргалинский центр по добыче меди, Оренбургская область. Процветал в Бронзовом веке, но теперь не функционирует. Он давно разгромлен непонятно кем, непонятно когда и непонятно зачем. Кто же там настолько одаренный? Это ведь все равно, что суп сварить из курицы, несущей золотые яйца.

— Из беотийских Фив вести пришли, — продолжила она. — Власть царя Лаодаманта все слабее становится. Чернь и простые воины завидуют афинянам, тоже свою землю хотят. Те богатеют на глазах, а беотийцев называют нищей деревенщиной, олухами и царскими рабами. Думаю, при малейшей ошибке фиванцы своего царя прогонят. Беотия сможет прокормить тысяч десять-двенадцать крестьянских хозяйств, но то же самое нужно будет проделать и в других четырех царствах. В Орхомене уж точно. Сами Фивы — это всего от трех до четырех тысяч наделов.

— Мало, — поморщился я. — Когда с севера попрут иллирийцы, их просто сметут. Шатайте Коронеи, Орхомен, Арну и Платеи!

— В Микенах и Аргосе, — продолжила Кассандра, — совсем ничего не происходит. Ты удвоил их владения, и теперь цари пируют с новой знатью. В Спарте тоже все по-прежнему. Менелай и Хеленэ почти не разговаривают. Сын Феано Мегапенф отцом принят, а царевне Гермионе ищут жениха. Мать она ненавидит по-прежнему. Сначала ее хотели за Ореста выдать, но после нападения на Пелопоннес все понимают, что ему конец. Сразу же, как только он из своей дыры выползет. В Дельфах нам пока его не достать, государь. Уж больно захолустное место. Там каждый новый человек как на ладони. Если войско туда отправить, он тут же сбежит. А еще одного аэда я посылать не хочу. Люди все сразу поймут, и тогда наших певцов просто резать начнут. Не стоит оно того, потом этого дурака убьем. Он все равно в списке на ликвидацию под номером первым теперь стоит, с тех самых пор, как Безымянный в Ашшуре сотника-дезертира убил.

— Нельзя так, — поморщился я. — Если слабину дадим, нас уважать перестанут. Объяви награду за голову Ореста в полталанта серебра. Пусть его собственная родня прикончит. А если и не прикончит, то за ним вольные ватаги пойдут. Пусть во всех портах мой указ зачитают.

— Хорошо, — кивнула Кассандра, — все исполню. Мессения! Царевич Муваса всех мятежных басилеев переловил, и кожу с них прилюдно содрал. Теперь в царском теменосе тишина и покой, а он скучает в Пилосе и развлекается с новыми рабынями. Он их много привел, когда Элиду замирял.

— Скучает, говоришь… — задумался я. — Воин не должен скучать, иначе он начинает терять боеспособность и морально разлагаться. А чем у нас твоя сестра Поликсена занимается? Она же вдова Калхаса, а он почти полубог. Не к лицу такой особе с тремя сотниками по очереди спать. Напиши Мувасе, что мы жалуем его женщиной из царского дома. За заслуги, так сказать… Или в наказание, скорее… Чтобы не расслаблялся. Если даже он эту вздорную стерву не успокоит, тогда я вообще не знаю, кто ее успокоит. Пусть жрицей служит при храме Калхаса.

— Она от злости с ума сойдет, — прыснула в кулак Кассандра, которая скандалистку-сестру на дух не переносила. — Сегодня же в Пилос напишу!

— Продолжай, — кивнул я.

— Крит, — закатила она глаза. — Ничего интересного. Идоменей и Кимон ссорятся из-за того, в чьих портах будут купцы останавливаться, но до войны дело не дошло. Крит велик, и Кимон решил порт на день пути от Кносса отнести. Теперь вот хотят детей поженить.

— Это хорошая новость, — кивнул я. — Дальше!

— Милаванда, — продолжила она. — Архонт понемногу наглеть начинает. Забыл, что он всего лишь сотник, которого по ранению отставили. Не по чину берет, землю гребет под себя.

— Подробности отдельно принесешь, — скрипнул я зубами. Вот ведь идиот! Я же его из грязи поднял.

— Угарит. Арамеи оживились, государь. Нужно их в чувство привести, иначе по весне ждать нам большой набег. У самых стен Каркара уже видели их разведку. Это не те, что в Эмаре окопались. Эти арамеи дикие, из пустошей. И они уже на верблюдов сели, государь. Нам их в пустыне нипочем не сыскать. Они там каждый куст знают.

— Покупайте царя какого-нибудь сильного племени, — подумал я. — Адини, Агуси или Бахиани. Пусть режет соседей. А когда слишком усилится, заплатим тем, кого он только что резал. Когда они разведут верблюдов, с ними никакого сладу не будет. А если дать им у берегов Евфрата осесть, то они еще и конницей обзаведутся. Наплачемся мы тогда с ними. Да! Верблюдов у арамеев выкупайте за любые деньги, угоняйте, травите! Что хотите делайте, но пусть они на ослах ездят.

— Пришел первый корабль из Иберии, от царя Тимофея, — продолжила Кассандра. — Привезли шерсть и кожу. Хотят получить немного оружия, но все больше на железный инструмент смотрят: топоры, плуги и серпы. Молоты и клинья еще взяли, государь. Не иначе, решили в горы идти, за камнем, серебром и оловом. Еще ослов хотят купить, там с ними совсем плохо. Но товара им на все не хватает…

— Дайте им в долг, — махнул я рукой. — Что в Иберии с зерном?

— Плохо, как и везде, — усмехнулась Кассандра. — Но Феано уже четырехполье ввела, и они первый урожай проса собрали. Представляешь? Там ее теперь сильно уважают.

— Надо же, — хмыкнул я, вспоминая, как едва не отправил ее в Египет. — Наша простушка Феано, и вдруг царица. До сих пор не верится. От Одиссея вестей нет?

— Пока нет, — покачала головой Кассандра. — Как ушел летом в свой Тартесс, так ни слуху ни духу. Теперь главное. Египет! — внимательно посмотрела она на меня, словно читая мои мысли. — А вот тут новостей много, государь. Ох и заварили мы там кашу… Любо-дорого просто…

Глава 18

В то же самое время. Фивы. Верхний Египет.

Воздух в покоях Лаодики был тяжелым, густым и сладковатым. Пахло дорогими благовониями, тлеющими в медных чашах, и свежими цветами в вазах. Здесь всегда стоит полумрак. Солнечный свет мягко просачивается сквозь резные каменные решетки на стенах, отбрасывая на пол причудливые узоры.

В центре комнаты стоит широкая кровать из темного дерева с ножками в виде львиных лап. На ней лежит груда мягких подушек и цветастое покрывало. Рядом, на низком стуле, украшенном слоновой костью, сидит сама царица, покорно передав себя в руки парикмахеров. По комнате бесшумно снуют служанки. Одна, аккуратно натирает ей стопы ароматным маслом, окуная пальцы в маленький глиняный горшочек. Другая расчесывает густые волосы. Третья держит наготове наряд — длинное белое платье из тончайшего льна.

Лаодика сидит неподвижно, глядя куда-то в пространство перед собой. Она привыкла к этим ежедневным ритуалам. Привыкла к тому, что её одевают, причёсывают и украшают, словно статую. Её лицо спокойно, но в глазах, искусно подведённых чёрной сурьмой, читается лёгкая усталость. Эти покои стали её новым миром — красивым, удобным, но неукоснительно подчинявшимся строгому распорядку.

Жизнь Лаодики понемногу входила в колею. Чужая страна начала принимать ее, особенно когда результаты ночных стараний самого Господина Неба стали заметны невооруженным взглядом. Он сейчас не посещал спальни жены-иноземки, переключившись на остальных своих жен и наложниц. И этот факт понемногу сблизил Лаодику с тремя другими женами, старшая из которых считалась живым воплощением богини Исиды. Ее, по необыкновенному совпадению, и звали точно так же. Та непроходимая пропасть, что лежала между Хемет-Несут Уртет, великой царской супругой, и остальными женами понемногу начинала таять. И виной тому было весьма важное обстоятельство. Исида Та-Хемджерт, живая богиня, оказалась теткой довольно неплохой, и при этом бесконечно одинокой.

Лаодика в своей прошлой жизни была не только записной сплетницей, но и в картишки любила играть. Причем бесконечный преферанс, столь ценимый знатью, она не слишком жаловала, предпочитая игру попроще, которая огненным пожаром захватывала все портовые таверны Великого моря. Стыдно сказать, но царица Нейт-Амон, воплощение богини Хатхор, спутница Сына Ра и священный сосуд, в котором зрел его плод, азартно резалась в Козла. Она всегда хохотала от счастья, когда удавалось поймать Семью сестрами карту Царица пик. Впрочем, в Египте такое звучало кощунственно, и понемногу «царица» стала называться просто хетат, придворная дама, «принадлежащая дворцу». Покрытые искусной резьбой пластины из слоновой кости во всем Египте присутствовали в единственном экземпляре. И потому совсем скоро, привлеченные странными слухами из покоев чужестранки, за карточным столом Лаодики оказались царицы Тия и Тити. Дуреющие от безделья женщины с головой окунулись в новое для себя развлечение, взяв четвертой Гекубу. Она, как жена царя, была выше всех по положению на половине Нейт-Амон.

Разгорающееся веселье мгновенно донеслось и до великой царской супруги, которой наскучили бесконечные катания на лодке и заунывная игра на флейте. И буквально через неделю из ее покоев донеслись недвусмысленные намеки, что и саму госпожу было бы неплохо приобщать к новой забаве. Уж очень она маялась от тоски. Так Лаодика впервые оказалась рядом с той, лица которой до сих пор не видела. Посмотреть на Исиду Та-Хемджерт прямо было немыслимо, это посчитали бы неслыханной дерзостью.

— Да живет Великая Царская Супруга, здоровая и сильная! Да будет благословенна живая Исида! — произнесла Лаодика, которая с трудом опустилась на колени и коснулась пальцами плит пола. Выпуклый животик ей изрядно мешал.

— Ты можешь встать, царица, — услышала она. — Ты можешь приблизиться. Тебе отныне дозволено отдавать короткий поклон.

— Благодарю великую госпожу за милость, — ответила Лаодика, встав на ноги.

Невысокая и худенькая, как почти все египтянки, Исида-Та Хемджерт имела гладкое лицо, годами не видевшее солнца. Она немолода, ей за сорок, и причина ее моложавости — неуемные старания служанок, ответственных за макияж, удаление волос с тела, массаж, нанесение мазей и масел, а также уход за бровями, ногтями и стопами. В общем-то, всему этому царицы и посвящали большую часть своего досуга. А вот с остальным временем нужно было что-то делать, ведь оно тянулось, словно расплавленная смола. Сын Ра уехал на север, где заложили какой-то новый порт, а его жены скучали в Фивах. Дни пролетали, похожие один на другой, и лишь торжественные процессии, в которых участвовала великая царская супруга, вносили хоть какое-то разнообразие в ее жизнь. Остальным женщинам дворца и такое развлечение доступно не было.

— Мое царское величество слышало, что ты привезла из своих диких земель какую-то необычную забаву, — сказала вдруг Исида, когда закончился обмен дежурными, ничего не значащими фразами, вколоченными в здешних людей намертво. В ее глазах, окруженных тоненькой сеточкой морщин, горело жадное любопытство.

— Если живая богиня почтит нас своим присутствием, то ей все покажут и объяснят, — смиренно ответила Лаодика. — Для настоящей игры нужно как раз четверо, госпожа.

— Мое величество желает играть, — кивнула Исида, и сердце Лаодики затрепетало как пойманный воробей. Она вспомнила строгий наказ матери: не вздумай у нее выиграть! Особенно сначала.

Они засиделись почти до глубокой ночи, когда ласковое дневное солнышко уступает место пронзительно-черной тьме, а легкое тепло сменяется кусучим холодом. Покои Лаодики, где стоял круглый стол, окружили бронзовыми жаровнями, которые прогнали зябкую прохладу. Служанки, недвижимыми статуями выстроившиеся вдоль стен, не смели даже слова сказать. Только губы их шевелились в проклятиях чужеземке и ее новой забаве. У них уже ноги отваливались, ведь игра идет уже который час.

— Четыре! Четыре им открывай, Тити! — неприлично завизжала живая богиня, и Лоадика, которая безумного хотела спать, умильно улыбнулась ей.

— Сами боги благоволят великой госпоже. У нее невозможно выиграть.

Она только что не стала ловить даму, посчитав это поступком непочтительным. Но, судя по всему, жизнь ее во дворце станет чуть менее опасной. Ведь все три царицы понемногу оттаяли, почти что приняв ее в свой круг.

— Партия! — выкрикнула Тити, которая играла в паре с Исидой.

— Все, я устала, и спать хочу, — капризно заявила Исида. — Завтра продолжим. Наш царственный супруг сейчас на севере, хотя дела требуют его присутствия здесь. Я уже написала ему.

— А что случилось, госпожа? — спросила Лаодика.

— Жрецы Амона, — по лицу Исиды проскочила едва заметная гримаса. — Они недовольны тем, что сейчас происходит в Саисе. Более того, они в ярости. Они получили странные вести из пятого септа. Там были попраны основы основ…

* * *

Незадолго до этого. Саис. Нижний Египет.

Никогда еще Рапану не продавал столько. И даже то, что царь царей изрядно срезал вознаграждение тамкарам, работающим на Египет, ничего не поменяло. Зерно ревущим потоком текло на рынки Великого моря, а вслед за зерном — золото, амулеты, поделки из камня, алебастровые вазы, лен и украшения. А обратно текло серебро, медь, бронза и железо. Причем не в виде чушек металла, а по большей части в виде изделий, что было куда как прибыльней. Рапану, который весьма расстроился, когда срезали его процент, воспрянул духом, увидев, что доходы его не только не упали, но еще и выросли. Государь разъяснил ему, что такое формула деньги-товар-деньги, и что такое прибавочная стоимость и прибавочный продукт. А еще он открыл ему тайну двойной записи. Дебет и кредит! В тот день Рапану вышел от него на подгибающихся ногах, словно получив божественное откровение. Он вроде бы и раньше все это понимал, но теперь абсолютная, ясная, как летнее небо истина открылась ему во всей своей идеальной красоте. Он и не думал до сих пор, что можно незаметно оставлять почти всю прибыль себе, обогащая собственных ремесленников и получая подати еще и с них. А мастеров чужих, напротив, этим самым разорять, лишая их работы.

— Великие боги! — шептал он, сходя в порту Саиса. — Откуда мудрость такая у воина из знатной семьи? Они же все как один кровожадные дурни. Ему ведь и знать-то ничего не положено, кроме того, как людей половчее жизни лишать. Впрочем, он и в этом лучше всех у нас. Взял, и великий Ашшур с лица земли стер. Как будто в два пальца высморкался. Кулли говорит, там теперь голое место, человечьими костями покрытое. Удивительно мне!

Святилище Нейт — главное в Саисе, ведь мать богов — покровитель этого города. Густой лес пузатых колонн, между которыми стоял Рапану, прятал стыдливую истину: этот храм, главный в пятом септе Нижнего Египта, был невелик и беден по сравнению с грандиозными святилищами Амона. И сам септ, открытый с запада набегам ливийцев, по сравнению с востоком и югом считался нищим захолустьем. Он выделялся из всех прочих лишь тремя вещами: обилием болот, заросших тростником, частыми лихорадками, из этих болот приходящими, и множеством гиппопотамов, в этих самых болотах обитающих. Богатства столичных жрецов Амона-Ра и Сета здешним служителям богов могли только сниться. Именно этот храм, далеко не самый влиятельный, стал опорой северян в Дельте Нила. Те условия, что предложил Господин моря верховному жрецу богини, не оставили тому выбора. Зерно храма покупалось за серебро, и цена его была едва ли не на треть выше, чем за зерно, купленное с полей Великого Дома. Оттого-то ухо великого жреца Сетема было всегда благосклонно к тому, что скажет ему Рапану, посланник царя, обогащавшего храм.

— О первый из жрецов богини Нейт, владычицы Саиса, живущий под её защитой, позволь твоему слуге говорить, — склонился Рапану, войдя в каменную прохладу храма.

— Рапану! — приветливо улыбнулся первый жрец богини, отчего его безбровое, лишенное ресниц лицо покрылось глубокими морщинами. — Ты появился весьма кстати, возлюбленный сын богини. Она видит тебя! Говори.

— Благословение матери богов призываю на тебя, великий, — склонился Рапану. — Я пришел с предложением от своего господина. И молю выслушать его не перебивая. Мой государь просит многое, но многое готов дать.

— Говори, — улыбка с лица жреца пропала вмиг, и он стал тем, кем и являлся на самом деле — правителем небольшой области, где без его дозволения даже крокодил не смел отложить свои яйца.

— Мой государь просит принять в учение двадцать юношей, — начал Рапану, наблюдая, как на лице жреца заходили желваки гнева. — Они знают язык Земли Возлюбленной и немного умеют писать. Он просит сделать их учениками медицинской школы Саиса. Той, что при храме.

— И речи быть не может, — отрезал верховный жрец. — Чужаки не получат доступа к таинствам богини.

— Их не нужно посвящать в таинства, — мягко отвел его гнев Рапану. — Нам нужны лекари для войска, а не жрецы. Нужны те, кто вскроет гнойник. Кто очистит рану или уберет кости из проломленной головы щитоносца.

— Просто лекари? — задумался Сетем. — Допустим… Ты сказал, что твой царь готов многое дать.

— Три таланта меди в год за каждого ученика, — сказал Рапану. — И оплата еды сверх того. Двадцать человек. Шестьдесят талантов меди. Через два года мы должны получить умелых лекарей. И тогда ты получишь оплату.

— О-ох! — великий жрец даже задохнулся от неожиданности. Цена была велика.

— И мой государь особенно настаивает на том, чтобы этих людей учили не так, как учат каменотесов, — продолжил Рапану. — Сначала они должны проникнуться несравненной мудростью служителей богини, знатоков человеческого тела. Они должны узнать богов Страны Возлюбленной и изучить правила Маат. Ведь именно их принесет Молодой бог в другие страны.

— Молодой бог? — задумался жрец и испытующе посмотрел на купца. — Ты говоришь про Сераписа? Странное это дело, Рапану. Я боюсь, что жрецы Амона могут воспротивиться этому. Их власть велика. Хотя… Сейчас, после этой дикой истории в храме Ипет-Несут… У меня в голове не укладывается, что первый слуга Амона Бакенхонсу хотел погубить мир.

— Жрецы Амона могут злобиться, великий, — почтительно ответил Рапану, — но сейчас их влияние невелико. Если мы сделаем все правильно, то именно жрецы богини Нейт могут стать новой опорой трона. А Серапис, ее сын, понесет свет Маат иным народам.

— Нам нет дела до дикарей, — поморщился жрец. — Им не нужен свет Маат. Они и не люди вовсе.

— Зато вам есть дело до меди и олова, которые эти дикари вам привозят, — жестко ответил Рапану. — А еще есть дело до железа, лазурита и вина. А не иноземцы ли шарданы — ваши лучшие воины? Случайно не сидонцы и библосцы заполонили великий дворец? Именно они несут пищу и вино к столу сына Ра. Он почему-то перестал доверять детям Черной Земли.

— Ты непочтителен, купец, — лицо жреца окаменело.

— Сейчас говорю не я, великий, — спешно поклонился Рапану. — С тобой говорит царь царей, повелитель Алассии, Аххиявы, Угарита, Трои и многих других земель. Он сказал: поделись со мной своей мудростью, и я поделюсь с тобой своими богатствами. Дай то, что есть у тебя, а я дам то, что есть у меня. И тогда мы оба станем сильнее, чем были до этого.

— Он должен построить храм Нейт в новом городе, что заложил у моря сын Ра, — испытующе посмотрел на Рапану жрец.

— Мой господин не станет возражать, что такой храм будет построен, — парировал Рапану. — Это серьезная уступка, великий. Новый город будет посвящен Серапису, и других храмов там не будет.

— Хорошо, — после некоторого раздумья ответил великий жрец Сетем. — Богиня не станет возражать, если малая толика священной мудрости упадет на скудные почвы диких земель. Это послужит славе ее. Когда прибудут эти юноши?

— Они уже здесь, великий, — склонился Рапану. — Они почтительно ждут твоего решения.

— Ну, ты и негодяй, — хмыкнул жрец. — Тащи их сюда. Половину стоимости обучения заплатите вперед.

— Не могу, великий, — покачал головой Рапану. — Только после первого года обучения. И только после того, как будут испытаны их знания.

— Согласен, — поморщился жрец. — Твой царь, случайно, не сын купца?

— Он царь и потомок многих царей, — укоризненно ответил Рапану. — Мой государь только что уничтожил храм Ашшура, великий, а статую бога лично разбил молотом. Древней страны Исур больше нет. Мой господин стер ее с лица земли. Навряд ли сыну купца под силу такое.

— Веди своих отроков к «Дому жизни», — махнул рукой Сетем. — Их поселят вместе с другими учениками. Чую, хлебну я немало горя из-за своего решения. Давай вернемся к нашим делам. У меня есть зерно, и мне нужны серпы и мотыги.

— Даже не знаю, господин, — пожевал губами Рапану. — Что могут предложить такие дикари, как мы, просвещенным людям центра мира? Мы слишком ничтожны для этого, о первый слуга богини! Не сомневаюсь, что мастера Страны Возлюбленной изготовят серпы и лучше, и дешевле.

— У меня есть бич из кожи гиппопотама, — прозрачно намекнул верховный жрец милостивой Богини. — Знающие люди говорят, что он рассекает мясо до самых костей. В ваших диких землях такого нет точно. Хочешь испытать его на себе, дерзкий купец?

— С великим очень сложно спорить, — снова поклонился Рапану. — Его слова проникают в самую мою душу. У меня найдется то, что нужно первому слуге священной матери бога Ра.

— Ты вообще понимаешь, что я делаю для твоего царя? — взгляд жреца внезапно стал острым и колючим. — Я ломаю то, что было незыблемым тысячи лет. Мне придется воевать за это, купец. Воевать с неистовой силой. Жрецы Амона, Птаха и Тота могут потребовать моего изгнания. И если ухо государя склонится к ним, мне конец. Мне и моей семье.

— Мой государь понимает это, великий, — Рапану поклонился с таким искренним почтением, что взгляд Сетема потеплел. — Именно поэтому он и платит за это непомерную цену. А еще он просил передать, что отныне он считает вас своим другом. А это, господин, дорогого стоит. Он сделает для вас все, что будет в его силах. И если мудрейшего постигнет беда, он предложит ему высочайший пост в своих владениях. Ах да! — купец порылся в карманах и вытащил оттуда невзрачную ленту, сшитую в кольцо. — Это называется лента Сераписа. Мой господин просит величайшего из мудрецов Страны Возлюбленной найти в ней начало и конец. Он не сомневается, что у него это обязательно получится.

Глава 19

Год 6 от основания храма. Месяц третий, называемый Дивойо Потниайо, Великой Матери, приносящей весну, посвященный. Энгоми.

Небольшая печурка, в которой горел огонь, весело пожирала дубовые поленья. Использовать для этой цели сосну строго настрого запретила Креуса, сразу после того, как случайная искра испортила бесценный ковер, над которым она трудилась несколько месяцев. Такая роскошь по карману только царям и высшей знати, хоть и смотрится на мой взгляд весьма просто. Вот и здесь лежит затрапезный цветастый половичок, который в нашей эпохе тянет на небольшое состояние. На нем бессовестно дрыхнет священная спутница богини Бастет, в просторечии именуемая Муркой. Она опять обошла всех кухарок, обожралась и спит рядом с огнем, самым наглым образом игнорируя необходимость бороться с растущим поголовьем грызунов.

Мой кабинет после ремонта напоминает станцию метро. Этакий помпезный каменный мешок, в котором всегда толкутся люди. Стены немалой комнаты выложены плитами с барельефами, отчего сходство с метро только усиливается. Картины меня окружают с довольно однообразные. Я и Аякс. Я и краснокнижное животное, безжалостно насаженное на копье. Я, скачущий на колеснице с натянутым луком в руках. Интересно, какой дурак это высек? Мы вообще не воюем на колесницах. Наверное, это дань традиции. Есть тут и я, сносящий голову богу Ашшуру. Только вот делается это не молотом, а мечом, а сам Ашшур — это вовсе не беззащитная статуя, а грозного вида товарищ, мечущий в меня молнии. Последнее особенно странно, потому что за молнии у ассирийцев отвечает Адад, а с ним у меня отношения вполне рабочие. Мы его всячески почитаем во всех его ипостасях. Бог грома — главнейший из индоевропейских богов, как никак. Впрочем, барельефы у нас высекают египтяне, а они не индоевропейцы ни разу. У них и бог Солнца по небу на лодке плавает, а не на колеснице скачет, как у всех нормальных людей, чьи предки пришли сюда из северных степей.

Впрочем, недостаточно высокое происхождение египтян на качество их работы не влияет никак. С камнем они обращаются просто бесподобно. И, по-моему, они с ним даже разговаривают. Объяснить как-то иначе ту красоту, что выходит у них из-под резца, я просто не могу. Вот и небольшие окошки забраны каменными решетками, сделанными мастерами, которые уже озолотились на заказах дворца. Как они высекают из камня виноградную лозу с листиками, я так и не понял, но получилось невероятно красиво. Сейчас зима, а потому на ночь окна закрывают ставенками, ибо холодно.

Нас в кабинете трое. Я, Кассандра и Рапану, только что приплывший из Египта. На побережье сейчас спокойно, и мои моряки навострились ходить в Египет даже зимой. Тамкар преданно смотрит на нас, вытягивая губы трубочкой, как и всегда, когда его посещает какая-то мысль. Его круглое, почти кошачье лицо с годами становится еще более круглым, и еще более кошачьим. От недокорма почтенный глава Купеческой гильдии явно не страдает. Да и халат его, расшитый золотыми нитями, стоит ничуть не дешевле, чем мой ковер.

— В общем, царственные, — закончил свой доклад Рапану, — отроков я в Саисе поселил, питание им оплатил, стипендию выдал. Думаю я, скоро пойдут жалобы слуг Амона самому царю, но Сетем, верховный жрец богини Нейт, пообещал, что примет этот удар на себя. Он по совместительству носит еще и титул хека сепат. Он наместник пятого септа, и происходит из рода князей, которые издревле правили этими землями. Думаю, он справится.

— Хорошо, — кивнул я. — Ты можешь идти.

— Зачем тебе все это? — испытующе посмотрела на меня Кассандра, когда Рапану вышел из моего кабинета. — Ты не увидишь результатов своего труда. И даже твои внуки их не увидят.

— Ну почему? — возразил я. — Мы получим два десятка умелых лекарей. А потом еще столько же.

— Я сейчас говорю не про лекарей, — покачала головой Кассандра. — Эта твоя философия. Зачем она? Что в ней проку? Ты готов отдать немыслимое количество меди за то, что юнцы изучат какое-то «Речение о выходе к свету»(1). Для чего?

— Ты можешь точно ответить мне, — пристально посмотрел я на нее, — что такое хорошо и что такое плохо? Я знаю, что не сможешь, потому что это будет всего лишь твоим собственным мнением. Да, у нас уже есть десять заповедей, но этого слишком мало. Мне нравится философия Египта тем, что каждый египтянин совершенно точно знает, для чего он живет. И точно знает, как именно он должен жить, чтобы получить награду после смерти. Вот и я хочу взять лучшее из того, что есть в Египте, переосмыслить и родить совершенно новое знание. То, что даст ответы на все вопросы. То, что превратит огромную страну в одно гигантское тело, где все исполняют свой долг, даже цари. Гармония Маат — вот стержень, на котором держится Египет. Нам нужен такой же, иначе земли, которые я собрал, разбегутся в разные стороны. Это случится сразу, как только ослабеет сила, которая их держит.

— Разве цари служат? — недоуменно посмотрела на меня Кассандра. — Служат царям, а сами цари правят.

— Это глубокое заблуждение, — покачал я головой. — Цари служат своим подданным точно так же, как и они им. Иначе такого царя быстро убьют. Вспомни, чем занимался твой отец большую часть времени.

— Договаривался, — не задумываясь ответила Кассандра. — Он качался из стороны в сторону, словно весы портового менялы, пытаясь удержать в узде знать. Но ты прав, если бы его власть не отвечала их интересам, моего отца смели бы в считаные дни.

— Почему не договариваюсь я? — спросил я ее.

— Потому что твоя воля сродни воле богов, — ответила Кассандра. — Чтобы спорить с тобой, нужно видеть дальше, чем ты, и быть умнее, чем ты. А мне такие люди пока не встречались. Мой отец разве что, но и он сделал смертельную ошибку. А еще ты никогда не высказываешь свое мнение там, где есть человек более знающий.

— Если я вижу далеко, — усмехнулся я, — то просто прими то, что я делаю. Поверь, ты увидишь плоды этого труда.

— У меня все же остались сомнения. — поморщилась Кассандра. — Не станет ли Серапис тем мостом, через который Египет придет к нам?

— Не станет, — покачал я головой. — Задача у него строго противоположная. Мы сами с его помощью войдем в Египет. Но в одном ты права. Это игра вдолгую. Именно для этого я и послал туда Лаодику.

— От нее самой толку немного, — пожала Кассандра полными плечами. — Но даже если моя сестра и родит сыновей, это совершенно не значит, что кто-то из них станет фараоном. Ее сын будет всего лишь одиннадцатым в очереди на трон.

— Не нужно быть царем, чтобы властвовать, — пожал я плечами. — Рамзес силен и мудр, но его дети и мизинца отца не стоят, а жены и вовсе недалекие дуры. За них будут править совершенно другие люди. Ни одна из них не станет новой Хатшепсут или Таусерт.

— Да на что тебе сдался этот Египет? — упрямо посмотрела на меня Кассандра. — Эта земля чужая для нас. Мы не понимаем их, они не понимают нас. Пусть живут как хотят. Они никогда не пойдут в море, они нам не враги.

— Поясню, — поморщился я, ведь это уже не первый наш разговор на эту тему. — Во-первых, мне нужны их строители, врачи, художники и камнерезы. Во-вторых, мне нужна та мудрость, что была накоплена за века. Именно жрецы управляют с ее помощью миллионами людей. Не цари, Кассандра, а жрецы! Я тоже хочу научиться этой науке. В-третьих, мне нужен хороший порт, который даст мне доступ на рынок Египта. Там много богатых людей, так пусть покупают наши товары. И в-четвертых, мне нужен канал в море Ретту. Хотя мне привычней называть его Красным морем. Этот канал откроет путь в страну Пунт, Саба и Синд. Это очень большие возможности для торговли. Можно, конечно, договориться с Шутруком эламским, но даже он не контролирует весь путь до той земли. Пока что Рамзес даже слышать не желает об этом канале. Он считает, что море зальет воды Нила, и тогда Египет погибнет.

— Почему ты не хочешь перетащить корабли по песку? — пристально посмотрела на меня Кассандра. — Ты ведь сам говорил, что там недалеко. Если торговля с теми землями настолько выгодна, то даже это лишь немного усложнит путь. И тогда фараону будет легче принять нужное решение.

Допустим, — задумался я. — От Мемфиса перевезти товар на верблюдах… А куда перевезти? Цари Птолемеи построили на месте Суэца город Клисма. Такое название, что если и захочешь, то не забудешь. Наверное, у египтян тоже там что-то есть. Иначе откуда бы они в свой Пунт плавали. Кемеу он называется, что ли. Или так называется пограничная крепость на Синае? Нет, не помню…

— Что же, сестрица, — сказал, выйдя из задумчивости. — Твоя мысль весьма хороша. Я очень надеюсь встретиться с Рамзесом и в этом году. Обсужу с ним твое предложение.

— Бр-р… — передернула плечами Кассандра. — Ты так говоришь о нем, как будто это какой-то басилей Аргоса. Или мелех Сидона. Он же бог!

— Да он самый обычный человек, — махнул я рукой. — Египтянам нужно держать в узде свою чернь, вот они и понапридумали всякого. И ты посмотри, как у них ловко получилось. Уже две тысячи лет страна стоит.

— Ты хочешь сказать, — ее глаза расширились, — что их боги — выдумка?

— Я этого не говорил, — спешно ответил я ей. — Скажем так, кое-что да, они выдумали. Вот фараон Египта — это человек, в этом даже сомнений быть не может. Уж твоя сестра это знает точно, она ведь с ним спит.

— Я пойду, если позволишь, нехорошо мне что-то, — Кассандра встала, поклонилась и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Ну вот, — расстроился я. — И на кой-черт я это ей сказал? Она же ведь мне верит. Получается, я в самой великой жрице сомнение поселил. Нехорошо получилось…

Мои размышления прервал пушечный грохот отрывшейся двери, куда ворвался единственный человек на свете, которому было позволено так ко мне заходить. Дочь Клеопатра разноцветным ураганом влетела в мой кабинет и залезла на колени, обхватив меня за шею. Вот ведь модница у меня растет! Украшенное искуснейшей вышивкой платьице с непривычными для дам рукавами стоит как пара волов. Да и носочки из пурпурной шерсти тоже недешевы. Да, балую я детей, только, правда, не всех. Ил сейчас ходит в овечьей безрукавке, кожаных обмотках и валяном колпаке. А ведь там, во Фракии, в феврале совсем не тепло. Мне ли не знать, я примерно на той же широте рос.

— Я сегодня по общему языку пятерку получила, — сообщила Клеопатра. — Пятерка — значит, я колесницей правлю! Помнишь наш уговор?

— Помню, — кивнул я. — Только у меня заседание Купеческой гильдии, маленькая. Давай завтра.

— Завтра у тебя еще что-то будет, — надула она губы. — У тебя всегда то гильдия, то дядя Абарис, то тетя Кассандра, то еще кто-то. Ты обещал!

— За что пятерку получила? — спросил я ее, поглаживая по смоляной головке, крепко прижавшейся к моей груди.

— Поэму наизусть рассказала, — с гордостью ответила дочь. — Как царь Эней льва убил. Вот! Бедненький мой! — она провела рукой по едва заметным шрамам на правой щеке. — Тебе, наверное, больно было?

— Я уже не помню, — честно признался я. — Я так испугался тогда!

— Я никому об этом не скажу! — Клеопатра посмотрела на меня совершенно серьезным взглядом. — Великой Матерью клянусь! Давай это будет наша с тобой тайна?

— Давай, — ответил я, прижимая к себе доверчиво льнущее тельце.

— Мурка! — восторженно завопила Клеопатра, увидев священное животное. — Вот ты где!

Дочь быстро спрыгнула с моих колен и потащила бедную кошку на руки. Та истошно замяукала, приоткрыла глаза, но, увидев своего мучителя, обреченно закрыла их снова. Это нужно было просто пережить.

— Поехали кататься! — Клеопатре наскучило тискать кошку, и она требовательно потянула меня за руку. — Ты обещал!

— Колесницу еще заложить нужно, — попытался вяло сопротивляться я. — А у меня времени нет уже, дочь. Люди скоро придут.

— Колесница внизу стоит, — торжествующе посмотрела на меня Клеопатра. — Я приказала подать. Ну же, поехали! Подождут твои люди. Ты же у меня царь.

— Только до порта и назад, — предупредил я ее, и услышал в ответ восторженный визг и топот маленьких сандалий, несущихся в сторону выхода.

Четверка белоснежных коней, первая в этом мире. Экспериментальная упряжь, с которой даже мне непросто было поначалу, разрабатывалась не один месяц. К ходу квадриги еще нужно привыкнуть, но моя дочь привыкла к ней сразу. Кони ее любят, а весьма непростая техника управления колесницей Клеопатре покорилась влет. Только вот силенок у нее не хватает. Поводья в руках у меня, а она только держится за них, стоя на специальном возвышении. Справиться с четверкой коней даже подростку нечего и думать, что уж говорить о такой крохе.

— Шагом пустим коней! — погрозил я ей пальцем, увидев веселых бесенят в ее глазках. — Мы по городу поедем, людей зашибешь.

— У-у-у! — заныла она. — Пошли стражу вперед, пусть разгонят всех.

— Шагом! — повторил я, и она обиженно фыркнула.

Чудное это зрелище, когда маленькая девочка с золотым обручем на голове правит четверкой коней, а ее отец стоит позади. Улица Процессий, запруженная волнами народа, расступилась вмиг, а звонкое цоканье копыт по каменным плитам заглушили восторженные вопли. Клеопатру знают все, к ней тянут руки и малых детей. Не ко мне, а почему-то именно к ней. Почему, кстати? Надо будет спросить у кого-нибудь. Девчонка принимает чужое поклонение как должное, кивает милостиво, но губы у нее надуты. Она хочет пустить коней рысью, но ей не разрешают.

— Благослови, маленькая богиня! — заорал какой-то матрос, подойдя совсем близко. Охрана напряглась, но я успокаивающе поднял руку. Пусть.

Крошечная ладошка Клеопатры коснулась его щеки, и мужик отошел в сторону, сияя совершенно идиотской улыбкой. А у меня в голове как будто бомба взорвалась. Все те планы, которые были у меня до этого, разлетелись в пыль, а из их осколков собрался один, окончательный и бесповоротный. Вот же оно, решение моей проблемы! Вот он план Б на случай если Ил все-таки окажется неспособен править. И этот план универсальный, способный сохранить страну даже после моей смерти. Надежная, как лом, защита от дурака на троне.

Династия Антонинов, давшая лучших из всех римских императоров, имела одно отличие. Власть в ней передавалась не от отца к сыну, а точно так же, как в моем ВУЗе передавался научный талант вместе с кафедрой и прилагающимся к ней профессорским званием. То есть от отца к зятю. Императоры при жизни усыновляли самых толковых из своих подданных, а потом выдавали за них своих дочерей. Нерва, Траян, Адриан, Антонин Пий, Марк Аврелий. Это была эпоха пяти добрых императоров, которая закончилась тогда, когда философ Марк решил передать трон своему сыну. Легкомысленный и крайне неумный Коммод удержать власть не смог, и его убили.

Кстати, у хеттов в глубокой древности тоже иногда наследовали именно зятья, но это была временная мера. Такой царский зять, хентанна, хранил трон для своего сына, рожденного царской дочерью. У хеттов, как и у египтян, есть странный обычай, уходящий своими корнями во мглу веков. Материнская линия при наследовании почему-то считается более важной, чем отцовская. Кого-то мне это напоминает…

— Вот и решение моей проблемы, — задумчиво сказал я сам себе, не замечая, что Клеопатра, нахально выехавшая из городских ворот, истошно взвизгнула и пустила коней рысью. — Маленькая богиня, ты-то и спасешь нас всех от хаоса. Ты или твоя сестра… Но вот что делать с Илом? Это проблема… Или вовсе нет. У него тоже есть одна суперспособность, которой я обделен полностью. У него имеется каменная жопа, на которой он может долгими часами сидеть, сохраняя абсолютную неподвижность. Служанки шепчутся, что он в этот момент даже не моргает. И не дышит. Да, такой талант пропасть не должен. Я обязательно найду ему применение.

— Па-а! — восторженно завизжала Клеопатра, когда мы выехали на проселок. — Я тебя сейчас покатаю! Но-о-о залетные!!! Аллюр три креста! Держи-и-сь!

1 «Речение о выходе к свету» — сборник магических текстов, который более известен нам как «Книга мертвых». Сами египтяне ее так никогда не называли.

Глава 20

Заседание Купеческой гильдии происходит у нас раза четыре в год. И самое важное из них именно в марте, приуроченное ко дню весеннего равноденствия. Почему именно сейчас? В море, если с оглядкой, выйти можно, но большими грузами почтенные торговцы не рискуют, терпеливо ожидая восхода Семи сестер. А он у нас в начале мая.

Мой мегарон, роскошь которого бьет по глазам непритязательной публики, полон народу и, кажется, вновь становится тесен. Вот ведь пропасть! Мне и этот обошелся немыслимых денег, а уже пора строить новый. Не зря! Не зря я выселил всех с Царской горы. Скоро буду новое жилье себе строить, которое и займет большую часть старого акрополя. А то, стыдно сказать, даже остатки дворца в Угарите роскошней, чем мое убогое жилище. Тут едва ли тысячи три квадратов наберется. Иной коттедж на Рублевке побольше будет, чем дворец царя царей, где живет и трудится множество народу. У меня одних ткачих человек триста, и они занимают добрую половину помещений.

На заседание Гильдии в Энгоми собираются самые богатые купцы Кипра, Угарита, с большим трудом оживающего Алалаха и на глазах встающего на крыло Родоса. Бывает, если вопрос важный, сюда приезжают даже из Трои, с Крита и с Островов, хотя плыть сюда в это время года все еще опасно. Холодно, да и легко в шторм можно угодить. Но в этот раз сюда пришли из места еще более отдаленного. Из Карфагена, новой колонии, выведенной на край света.

— Почтенный Ахирам! — приветствовал я тамкара, ответственного за ливийское направление. — Ты рисковал, приходя сюда так рано. Море еще неспокойно.

— Дело не терпит отлагательств, государь, — поклонился тот. — Я принес важные вести. Три года прошло, как ты почтил меня высоким чином своего доверенного купца. И я исполнил твое поручение.

— Будь так добр, напомни, — поморщился я. — За три года я раздал столько поручений, что большую их часть уже успел позабыть.

— Конечно, господин, — кивнул тамкар. — Три года назад в этом зале ты приказал мне продать верблюдов царю племени мешвеш, и я это сделал. Теперь у ливийцев есть свои животные, они уже получили первый приплод.

— Только не говори мне, что они смогли пересечь великую пустыню, — прищурился я. — Я уважаю тебя, почтенный Ахирам, но это звучит слишком невероятно.

— Нет, господин, — покачал головой купец. — Еще никто не решился на такое. Но люди племени мешвеш поступили иначе. Они пустили слух по разным родам, что живут по соседству. Они передали вождям соседних племен, что хотят торговать. Этот слух шел от племени к племени, господин, и он вернулся назад. Он шел через сеть оазисов, что тянутся от Великого моря и до самой Нубии. Эти оазисы цари Египта считают своими, но последние лет пятьдесят их власти там нет. Вожди ливийцев там истинные хозяева.

— Куда пришел слух? — я даже вперед наклонился в нетерпении.

— В Нубию и пришел, — ответил купец. — Только не в Нижнюю, где сидит наместник Хори, а еще дальше, в Верхнюю, аж до четвертого порога. Там правят нубийские князья, которые платят дань Великому Дому. Оказывается, этот путь хорошо знают. Армии египтян когда-то давно ходили так на Керму и Напату. Тамошним купцам известно, что где-то далеко на западе есть гигантское озеро, где живут крокодилы и множество птиц. И там уже нет пустыни, господин. Там растут травы с редкими деревьями, где пасется бесчисленное количество слонов. Они не ходят туда, но вести и товары идут от племени к племени.

— Озеро Чад, — выдохнул я. — Значит, путь к нему все-таки есть. А великую пустыню можно обойти с востока, вдоль Нила. Не самый короткий путь, но вполне приемлемо.

— Около этого озера моют золото, — улыбнулся купец. — Товары из Египта кое-как попадают туда, то путь этих товаров очень нелегок и долог.

— Что ты решил, почтенный? — спросил я его.

— Я хотел бы отправиться туда, господин, — купец посмотрел мне прямо в глаза. — Первый путь всегда тяжел, но я верю, что мы сможем его пройти. Пусть и не с первой попытки.

— Я не отвечу тебе сразу, почтенный Ахирам, — покачал я головой. — Мне нужно получить одобрение царя Египта. В Нубии правит его наместник Хори, Надзирающий за южными землями. Он не пропустит твой караван, если не будет разрешения из дворца Фив. Его власть такова, что он может перебить твоих людей, а товар забрать себе. И никто не скажет ему даже слова. Он почти что царь в тех землях. Но, я думаю, этот вопрос решаем. Просто придется заплатить.

— Осмелюсь принести к трону моего господина одну неприятность, — склонил голову купец Ахирам. — Сидонцы. Их корабли часто видят в водах около Карфагена. И они тоже пытаются торговать с ливийцами. Это прямой убыток для нас, господин. Ненавижу сидонцев.

— Э-э-э… — я совершенно растерялся. — А разве ты сам не сидонец? Ты ведь приехал в Энгоми именно оттуда.

— Кто сидонец? — глаза купца расширились до неприличных размеров. — Я? Да как я могу быть сидонцем, если я живу в Талассии, служу царю Талассии и почитаю богов Талассии? Я больше не приношу жертв Эшмуну, господин! Я молюсь Посейдону и Гермесу! Так какой же я сидонец?

— Найдем и покараем, — я рассеянно махнул рукой, и довольный купец сел. Царское слово сказано, и теперь конкуренты — это не его проблема.

Я застыл, пытаясь осознать такую простую и очевидную для всех, кроме меня самого, истину. Ведь здесь нет национального самосознания. И самих национальностей тоже нет. Ахейцы не называют себя ахейцами, а ханаанеи хаанеями. Микенцы не считают родней аркадян, а купцы Тира в упор не видят торговцев из соседнего Бейрута. Люди идентифицируют себя или по роду, или по городу, или по тому, кому они служат. Кто их цари и боги. И не нужно ничего усложнять. Как говорили мои студенты, купец Ахирам только что выдал базу. И эта база станет основой той идеологии, что ускользала от меня много месяцев. Я уже давно пытаюсь собрать из мелких кирпичиков прочный фундамент будущего государства, но пока все идет со скрипом. Моя мечта — просвещенная монархия, философы на троне, подобные Марку Аврелию. Но как совместить такое с нашими дикими временами, где даже убийство женщин и детей не является чем-то запретным? Я пока этого не знаю.

Я пытаюсь привнести в этот мир понятие греха и воздаяния, и кое-что начало получаться. Я очень рассчитываю на тех парней, что отправились учиться в Египет. Там сейчас самые головастые из всех, и среди них мой племянник Астианакт, бывший царь Трои. Он оказался весьма умен и наблюдателен. Пусть учится, ему все равно никогда не править. Лет за десять-двадцать они смогут собрать новую философскую концепцию. У меня нет ни одного Конфуция, но два десятка толковых ребят, которых я направлю в нужном направлении, способны сделать многое. Ведь концепция Маат весьма близка к конфуцианству тем, что и там, и там в основе лежит гармония и порядок.

Тут, правда, есть и существенные отличия. Маат — это порядок божественный, существующий независимо от людей, а конфуцианство — это система морали в человеческом обществе, основанная на добродетели. И то и другое просуществовало тысячелетия, дав стержень, на котором держалась цивилизация. Только вот Маат оказалась слишком статичной, а потому проиграла. Маат — это богиня, дочь Ра. Когда уничтожили египетских богов, вместе с ними пала и сама система ценностей. Конфуцианство в этом плане куда гибче и удобней. Оно вообще от богов не зависит. Оно описывает жизнь человеческого общества и дает моральные ориентиры.

Жаль, но конфуцианство в чистом виде мне тоже не подходит. Нужна система еще более гибкая и динамичная, поощряющая не только соблюдение традиций, но и отрицание традиций отживших. А такого еще ни в одной культуре не было. Разве что протестантизм с его распиаренной этикой? Тоже нет. Лицемерный постулат Жана Кальвина, что если у тебя нет денег, то бог тебя не любит, мне глубоко отвратителен. Проповедник из Женевы почему-то решил, что люди изначально разделены на тех, кому суждено спасись, и тех, кому суждено погибнуть. И что видимым мерилом избранности становится именно богатство и жизненный успех. Да, это привело к бурному развитию капитализма. Ведь каждый верил, что именно ему суждено царствие небесное, и рвал жилы, прокладывая себе путь наверх. Но только, может, в топку этот протестантизм вместе с его этикой, а? Ведь можно же попытаться сделать иное общество, основанное не только на тупом накоплении бабла и демонстративном потреблении?

— А сам-то я что сейчас делаю? — я сжал руками виски, пытаясь удержать поток мыслей, галопом несущихся в моей бедной голове. — Разве не накоплением бабла я занимаюсь сам? Нет! Точно, нет! Я строю красивые храмы, школы и стадионы. Я украшаю свои города и провожу туда воду. Я привношу новое в сельское хозяйство, спасая людей от голода. И моя казна не лопается от золота. Оно у меня очень быстро расходится по чужим карманам. Одних акведуков пять штук одновременно строят. Получается, что я, достигнув успеха сам, делюсь своим успехом с другими, делая их жизнь лучше. Получается, это и есть настоящая цель, угодная богам… Брать для того, чтобы отдать. Собрать урожай, чтобы посеять его вновь…

— Па! Ну, па! — Клеопатра дергала меня за рукав. — Все уже разошлись давно, а ты все сидишь и сидишь! Поехали на лошадках кататься. Я еще одну пятерку получила.

* * *

Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Сиракузы.

Если нельзя, но очень хочется, то можно. Эта старая истина как нельзя лучше подходит к моей ситуации. Сидеть в Энгоми мне больше незачем, все накопившиеся вопросы я решил за зиму, а новые проблемы накопиться еще не успели. Жизнь тут слишком медленна, чтобы обрабатывать информацию в реальном времени. В хорошие времена царь может выпасть из жизни на несколько месяцев, и никто этого даже не заметит. А сейчас на дворе именно хорошие времена. Вот поэтому я и рискнул выйти в море в апреле, хотя период для плавания отнюдь не идеальный.

Бездельничать в дороге мне не пришлось. Непрерывные пьянки с вассальными царьками — это тоже работа, и довольно непростая, для здоровья неполезная. Один Крит, на минуточку, триста пятьдесят километров в длину. Нужно зайти к каждому, чтобы не обидеть. А еще есть Китера и Пилос. Пилос! Я даже вздрогнул, вспомнив неделю, проведенную там в непрерывном угаре. Мувасе, после того как он перебил всех мятежников, живется там откровенно тоскливо. Сотня наложниц наскучила ему как-то очень быстро, и он отослал их сучить шерсть. Так ведь и случается, когда сбывается мечта, которая когда-то казалась несбыточной. Как в каком-то дурацком кино: всю жизнь мечтал попробовать ананас, а когда попробовал, то узнал, что он кислый, и от него оскомина во рту.

Зато теперь у Мувасы новая жена, Поликсена. Да, я и сам знаю, что подставил парня. Но что делать. Вдовую сестру Креусы надо было срочно пристроить в заботливые руки, а то по всему Энгоми уже потянулись нехорошие слухи. Баба она оказалась очень темпераментная, даже слишком. Пусть привнесет немного огонька в его тоскливую жизнь.

— Сиракузы, господин! — сказал кормчий, и я впился взглядом в небольшой островок, на котором правильными рядами стояли армейские палатки. Видно, что сдвоенная когорта Хрисагона уже вполне освоилась здесь. Воины прибыли сюда пару недель назад.

— Равняйсь! Смирно! — заорал сотник, оставшийся в лагере за старшего, и я прошел вдоль строя, приветствуя легионеров.

— Вольно! Разойдись! — крикнул я им, и те разбрелись по лагерю, возвращаясь к своим делам. Кто дрова рубить, кто зерно молоть. Видно, эта сотня в наряде.

— Хрисагон где? — спросил я сотника, который преданно поедал меня глазами.

— Господин трибун на сильный род сикулов пошел, государь, — пояснил он. — Есть тут один, самый ближний к нам. Добром не хочет под царскую руку идти. За трибуном послали уже, как только паруса увидели.

— Понятно, — кивнул я.

Вот и началась колонизация Сицилии. Кровью и железом мои воины пригнут вольный народ. Сикулы или покорятся, или уйдут отсюда навсегда. С ними поступят так, как они сами поступили с сиканами, что еще совсем недавно жили в этих местах. Сикулы уже знают железо, а сиканы еще нет. Вот и выдавливают на запад старых хозяев пришельцы из Италии, сгоняя с лучших земель. А теперь вот сюда пришли мы и тоже начинаем давить. Сикулы сильнее сиканов, а мы сильнее сикулов. Такой вот круговорот войны в природе.

— Эх, хороша! — я набрал ладонью воды из источника Аретуза и даже крякнул от удовольствия. Вода здесь бьет необыкновенно вкусная и, по-моему, немного сладкая. Лучшая, что я вообще пил в этом мире.

— Вода отменная, государь, — подтвердил сотник. — Корабли в очередь встанут.

— Какие еще корабли? — повернулся я к нему.

— Сидонцы то и дело шныряют, — простодушно ответил тот. — Просят воды набрать, ну мы и даем. Жалко, что ли! Нам сидонцев бить команды не было, только сикулов велено.

— А номера на бортах были? — прищурился я. — Корабли с патентом, или здесь просто так посторонние купцы шляются?

— Не, — замотал тот головой. — Никаких номеров не было. Эти сидонцы в Италию торговать ходят, и на запад Сикании. Я слышал, как они болтали между собой, думали, что я их говор не понимаю. А я понимаю.

— Отличные новости, — просвистел я сквозь зубы. — Сходил проветриться! Сначала из Карфагена жалобы пришли, теперь здесь… А откуда они сюда приходят, сотник?

— Не могу знать, государь! — браво отрапортовал тот. — У нас тут караульная служба и обед вовремя. Нам приблудные сидонцы без надобности. Вдруг вернется господин трибун, а у меня непорядок. Будет мне тогда некогда.

— Молодец! — хлопнул я его по плечу. — Хвалю за службу!

— Рад стараться! — гаркнул тот, сияя простецкой улыбкой.

Ну, сидонцы! До чего же настырный народ! Я думаю, что у меня все схвачено, а это только иллюзия. Еле-еле выдавил их с островов Эгейского моря, где они повадились ловить моллюсков-иглянок, добывать из них пурпур, и мыть золото в тамошних реках, а они уж окопались здесь. Интересно, где у них база, если в Карфаген сейчас выведена моя колония? Лампедуза? Пантеллерия? Мальта? Джебра? Или они прямо на Сицилии базу устроили? Скорее всего, именно Мальта. А идут они туда вдоль египетского берега, пользуясь всеми правами подданных фараона. Вот же…

Я обошел небольшой островок вдоль и поперек, а вслед за мной его обошли строители. Один египтянин, надменно выпятивший губу, и человек десять ханаанеев, киприотов и ахейцев, которые и поведут эту стройку. Камень будут рубить на том берегу пролива, и скоро сюда повезут первых варнаков и пленных из Ассирии. Я их много пригнал. Целые селения вывел поголовно, включая женщин и детей. Отработают пару лет, а потом посажу их на землю, понемногу разбавляя сикулов пришлым элементом. Весь этот остров должен стать непотопляемым авианосцем царской семьи, ее личным кошельком, теменосом. Тут, кроме поселений отставников, ни один плетр пашни не уйдет в частные руки. Только моя земля и земля тех, кто будет охранять ее для меня. Никаких олигархов-латифундистов. Знаю я, чем все это заканчивается.

— Государь! — запыхавшийся Хрисагон склонил голову и приложил руку к груди.

— Докладывай, — благожелательно кивнул ему я, внимательно разглядывая своего лучшего трибуна. Он, действительно, очень хорош. Настолько, что пришлось убрать его из Угарита. Слишком уж большой вес он набрал в тех землях. Такое всегда заканчивается скверно.

— Этот берег наш! — он ткнул в сторону Сицилии, поводив рукой влево-вправо. — Два часа пути на юг и на север. Одним коготком зацепились.

— Хорошо, — кивнул я. — А что ты знаешь про сидонские корабли, которые у тебя воду берут?

— Совсем ничего не знаю, государь, — растерялся Хрисагон. — Я же, как приплыли, на том берегу все время. Только вот вернулся.

— Понятно, — протянул я. — Будем искать…

Следующие дни прошли почти без пользы, если не считать, что я узнал, как можно найти одинокий остров, торчащий посреди моря. При отсутствии каких-либо навигационных приборов, кроме намагниченной иглы, это становится проблемой, решаемой чем-то вроде пляски с бубном. Сначала мы обогнули мыс Пассеро, южную точку Сицилии, а потом кормчие бросили якорь и полезли на ближайшую скалу. Там они долго стояли, ругаясь и размахивая руками, а потом спустились, достигнув какого-то консенсуса, смысл которого так и остался для меня темен.

— Чего вы там высматривали, Палинур? — не выдержал я. — Остров ведь с такого расстояния не виден.

— Остров не виден, — подтвердил тот. — Да только облака видны. Над морем облака в кучу не собираются, государь. Их ветром сносит. А еще птицы! — тут он ткнул в небо, где курлыкал журавлиный клин.

— Что птицы? — не понял я.

Птицы для меня — темный лес. В орнитологии я совершенный ноль, и даже здешняя моя личность знаниями обладает крайне поверхностными.

— Ястребы тучей летят, — показал он. — Видишь, тысячи птиц на север идут. Они не полетят над морем, им земля нужна. Вот навстречу им мы и поплывем.

Так, выйдя с рассветом с Сицилии, мы оказались на Мальте еще до темноты. И, что характерно, ни малейших признаков сидонской фактории мы там не нашли.

— Да пропадите вы пропадом! — поморщился я. — Нет больше времени на поиски. Так и на встречу с Рамзесом опоздать можно. Палинур! В Египет идем!

Глава 21

Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Кадис. Побережья Моря Мрака.

Жить на небольшом островке Одиссею не привыкать. Только вот свой новый дом он построил на таком ничтожном клочке земли, что даже Итака по сравнению с ним казалась ему бескрайней. Россыпь островков у побережья земли, именуемой Тартесс, надежно укрыла его и его спутников от неблагожелательного внимания местных. Племя турдетанов, большое и воинственное, оказалось разбито на множество родов. И его новый друг, собутыльник и будущий сват Бодо правил всего лишь одним из них, и причем далеко не самым сильным.

Сотня крепких парней, пришедших в Иберию на двух гаулах, зазимовала здесь, в селении, называемом странным словом Кадис. Ну, подумаешь, Кадис и Кадис. Название не хуже других. А вот место удобное. Вода есть, рядом луга и добрые пашни. Напротив, на турдетанском берегу, разлилась целая паутина из речушек и ручьев. И даже то, что в остальных местах земли весьма засушливые, Одиссея ничуть не смутило. Он уже высадил там десятки саженцев оливы, граната и инжира, которых в этих землях не знали. Только плетнем пришлось огородить, чтобы их не объели вездесущие козы. Царь Эней сказал, что тут, на юге Иберии будет лучшее масло из всех. А еще они посадили виноград, благо заливаемых беспощадным солнцем каменистых холмов в Иберии полно. Местным они все равно без надобности.

Одиссей вышел на улицу, оставив за спиной затхлый полумрак каменной хижины, не имевшей окон. Молодая рабыня, за которую он отдал хороший нож, пугливо выглянула и быстро закрыла дверь. Море Мрака несет в дом соленую стылость, такую тяжелую на крошечном островке. Одиссей своей покупкой был доволен. Девка щуплая, жрет немного, зато шустрая и в постели старательная. И поесть приготовит, и приберется, а когда делать нечего, нить сучит или ткет с такими же бабами, приведенными ахейцами с материка. Их тут не шибко обижали, ведь парни пришли сюда все больше холостые, а потому бесправные наложницы чувствовали себя все уверенней, понемногу становясь этим людям законными женами. Тут уже каждая вторая с животом ходит. Зимние вечера долгие, заниматься особенно нечем. Только язык если почесать у костра, да это самое дело, от которого животы у баб растут.

Одиссей пошел на дальний конец островка, туда, где от рассвета и до заката дымили костры и печи. Там они и перерабатывали привезенную руду в олово, потратив на это долгие месяцы. Почему они тащили сюда руду? Да потому что отдавали ее на севере почти задарма. Вот и везли ее сюда все лето и осень, пока Море Мрака своими штормами не закрыло путь кораблям.

— Скоро закончим, царь, — Эврилох, старый друг, был поставлен им на плавку. Могучая фигура кормчего дышала свирепой силой. Только такие, как он, и справлялись с тяжелым веслом.

— Что тут у вас? — для порядка спросил Одиссей. Он и так прекрасно знал, что тут происходит.

В большой длинной яме тускло тлеет древесный уголь. Руда, насыпанная поверх него, должна сначала прокалиться как следует. В ней выгорят примеси, корни деревьев и прочая дрянь, от которой не избавиться больше никак, хоть убейся. И только потом она пойдет в дело.

— Хорош! — крикнул Эврилох, и вскоре остывшую руду потащили к глиняной печи, поставленной неподалеку. Слой толченого угля — слой руды — слой угля — слой руды… На дне печи устроена твердая площадка с наклоном к центру. Она превращается в лоток, из которого драгоценные капли стекают вниз, собираясь в небольшой слиток. Так произойдет и сейчас.

— Качай! — заорал Эврилох, и двое мускулистых мужиков начали подавать воздух из кожаных мехов, раскаляя уголь почти добела. Диким, невыносимым жаром пахнуло от печи, и Одиссей отошел в сторонку. Он так и не смог оторвать взгляда от волшебства, что творилось на его глазах. Он стоял неподвижно, пока робкие серебристые капли не показались в лотке, понемногу сливаясь с точно такими же каплями, застывая и превращаясь в белесый камушек.

— Уф-ф! — вытер пот Эврилох, который ходил все это время вокруг печи. — Готово! Парни, расходимся! Утром опять здесь! Как печь остынет, шлак дробим и плавим по новой.

— Да знаем мы, — заворчали уставшие мужики, по голым спинам которых текли ручьи пота. — Что там с кашей, старшой? Поспела? Жрать охота, аж мочи нет.

Одиссей наклонился и поднял драгоценный слиток. Он взвесил его в руке, дуя на пальцы. Немного совсем, даже мины не будет, а маялись с ним пару дней. Из огромного корабля руды выплавляли едва ли два таланта олова. Как ни перебирай и не разглядывай каждую крупинку, а часть металла все равно остается в мусоре, а при плавке треть его и вовсе уходит в шлак. От осознания этого факта у Одиссея изрядно портилось настроение. Тем не менее, сейчас у него на руках олова почти что двадцать талантов. Немыслимое богатство, которое они добывали все лето и осень.

— Сколько еще руды осталось? — спросил он.

— Завтра управимся, царь, — оскалился довольный Эврилох. — Несколько корзин всего. Сейчас уголь с берега подвезут, и займемся.

— Тогда можно и в путь двигать, — повеселел Одиссей. — Кожи еще заберем у царя Бодо, и шерсть. А то пустой корабль гнать придется.

Надо сказать, от открывающихся перспектив у Одиссея слегка кружилась голова. Олово у него царь Эней возьмет один к десяти к серебру, а потом по честной цене заплатит ему за это железом в виде ножей, копий, наконечников для сох, серпов, мотыг, молотов и клиньев. И вроде бы дешево возьмет драгоценное олово, но полученный товар Одиссей здесь впятеро продаст. Бронза безумно дорога даже в Иберии, а делать из нее наконечник для сохи пока что в голову никому не пришло. Тут ковыряли землю острой палкой, которую тащил вол. Или деревянной мотыгой, если вола не было.

Царь Итаки и Тартесса подошел к полосе прибоя, с усмешкой глядя на неприветливый берег, раскинувшийся перед ним. Турдетаны, сидевшие за узкой полоской пролива, считали его просто купцом, который везет к ним вино и железо. Но не пройдет и пары лет, и он накопит столько, что сможет нанять тысячу парней с копьями и щитами. Тогда-то он и сделает свой первый шаг на восток. А сделав его, он уже не повернет назад, этот берег станет его собственным. Ни один здешний царек не сможет ему противостоять. Царство Тартесс пойдет на север и восток и завоюет горы, где, по слухам, много меди и серебра. А потом он пройдет войной до самого севера, соединив своей силой тот берег с южным. И тогда ему не нужно будет покупать олово, он его просто заберет себе.

* * *

Две недели спустя. Где-то у побережья Ливии. Остров лотофагов, в настоящее время известный как Джебра. Тунис.

Черно-синяя мгла затянула горизонт, а ветер стал колючим и злым. Любой, кто бывал в море больше двух раз, знает, что сейчас будет. Даже гребцы из молодых заворчали и закрутили носами. Они чуяли надвигающуюся бурю. Заметались птицы, закричали призывно, а потом полетели к югу. Первые высокие волны слегка толкнули левый борт гаулы, как будто пробуя его на прочность, а потом, словно испугавшись, отскочили назад. И вроде бы нестрашно, но все знали, что это только начало.

— К берегу правь! — скомандовал Одиссей, и кормчий понятливо кивнул. Он и безо всякой команды уже выискивал хорошее местечко.

— Остров вижу! — заорал матрос на мачте. — Бухта добрая!

— Правим туда, — кивнул Одиссей. — Боюсь, и на берегу не скрыться нам от гнева Поседао. Зол он сегодня.

— Волна плохая, царь, — согласно кивнул Эврилох и заорал. — Перимед! Не спать! Самый быстрый ход!

— Бам-м! Бам-м! Бам-м! — разнеслось над злобно ворчащими волнами.

Косой парус и барабан — это лишь немногое из того, что привнес в морское дело царь Эней, и все на этом корабле молились сейчас за его здоровье, надрывая жилы на тяжелом весле. Пологий берег не даст доброй защиты от бури. Укрыться от нее можно только в глубокой лагуне. Свежий, набирающий силу ветер клонит мачту и рвет косой парус. Он заглушает гул барабана, на каждый удар которого корабль подпрыгивает, брошенный вперед слитным движением полусотни весел. Могучие спины, истекающие струями пота, качаются в унисон, и не зря. Огромный остров, который прижимается к ливийскому берегу, совсем рядом. Корабль Одиссея влетает в пролив на полном ходу, когда за его спиной волна уже поднимается в рост человека.

— Успели! — двужильный царь встал со скамьи, пытаясь успокоить заполошно стучащее сердце. — А где это мы?

— А кто ж его знает, — равнодушно пожал плечами Эврилох. — Бурю переждем, и ладно.

— Туда правь! — Одиссей ткнул рукой вперед, где показалась глубокая бухта, отрезанная от моря длинной песчаной косой.

— Хорошее место, — одобрительно осмотрелся кормчий. — Ливийский берег — вот он, рукой подать. А сам остров от моря укроет. И ты посмотри, царь, кто-то тут даже дома поставил… И кучи раковин собрал… А что это тут делается, а?

— Сидонцы и тирцы, — нахмурился Одиссей. — Тут они пурпур добывают. Знаю я такие раковины. Вон, даже чан из камня сложен.

— Только их тут нет, — удивился Эврилох.

— Потому как рано еще, — пояснил Одиссей. — Сюда красильщики по весне приходят, а осенью уходят. А вот сор на песке свежий. Не иначе, стоянка у них тут. От бури укрыться, воды набрать…

Ахейцы вытащили гаулу на берег и тут же попадали на песок. Сил никаких не осталось даже для того, чтобы огонь развести. Хотели было подпорки поставить вокруг борта, но и этого делать не стали. Вода в лагуне почти неподвижна, словно в озере. Бушующее море там, за многими стадиями огромного острова.

— Деревню вижу! — восторженно завизжал гребец, у которого этот поход был за всю жизнь вторым. В первый он дошел от Закинфа до Кадиса. Гребец поднялся на вершину холма и теперь смотрел вдаль.

— Сходить надо, — Одиссей и Эврилох переглянулись.

— Силой возьмем? — вопросительно поднял бровь кормчий.

— Купим, — поморщился Одиссей. — Нам тут еще бурю переждать нужно, а ни ты, ни я не знаем, сколько она продлится. Не хочу, чтобы нас всех во сне перерезали.

— Ну, как скажешь, — пожал широченными плечами Эврилох. — Ты царь, тебе и решать.

Одиссей пошел к деревне один и, остановившись в полусотне шагов от крайних домов, сел на песок, выражая всем своим видом полнейшее миролюбие. Ждать долго не пришлось. Местные, которые, конечно же, удрали из своих домов за холмы, понемногу потянулись к нему. Потянулись только мужчины, одетые в одни набедренные повязки. Они настороженно сжимали в руках оструганные колья и луки. Наконечники их стрел сделаны из кремня, Одиссей давненько таких не видел. Он слышал, что тут, в Ливии, это обычное дело. Бронза слишком дорога, а железа здесь не знают. Впрочем, и каменным наконечником убить можно. Ума для этого много не надо.

— Пусть боги хранят ваш дом, — сказал он, подняв руки и показав пустые ладони. — Я не хочу вам зла.

Худосочные, жилистые мужики, загорелые дочерна, залопотали что-то на своем, а потом ответили ему на исковерканном языке сидонцев.

— Мир, гость. Ты мир, и мы мир, — это сказал старший из стоявших перед ним, мужик лет сорока с исчерченным резкими морщинами лицом и неожиданно проницательным взглядом.

— Хорошо, мир, — облегченно выдохнул Одиссей. Этот язык был ему знаком. — Примите мои дары!

Он положил перед собой синие бусы из микенского стекла, железный наконечник для копья и свернутый в стопку хитон. И судя по всему, его подарки попали в цель. Мужики оживленно залопотали, передавая друг другу каждую вещь, а потом самый молодой из них побежал куда-то в заросли, где, по всей видимости, они прятали еду, коз и семьи.

— Вот! Дар! — сказал старший из хозяев, который уже красовался в хитоне и бусах.

Перед Одиссеем положили похожий на грязный камень сыр, финики, лепешки и целую корзину каких-то сушеных ягод, названия которых Одиссей не знал. Тем не менее, царь встал, прижал руку к сердцу и показал в сторону берега.

— Спасибо, добрые люди! Мы будем на берегу. Пройдет буря, и мы уйдем.

— Зла нет, — внимательно посмотрел на него здешний вождь. — Ты зла нет, и мы зла нет. Ты хорошее копье давать, мы финики, сыр и кожу давать. Мы ягоды унобу давать. Бабу давать. Баба будешь брать? Молодой есть, красивый. Только начать кровь ронять.

— Нет, баб не надо, — покачал головой Одиссей и показал на солнце. — На закате приходи, покажи товар.

— Я прийти, — кивнул вождь. — Боги Гурзил и Айюр пусть видят. Я не умышлять зло. Ты клясться тоже!

— Посейдоном клянусь! — Одиссей достал из-за пазухи фигурку на веревочке. — Богиней Атаной и богом Диво! Пусть меня молния убьет, если я причиню зло тому, кто разделил со мной хлеб.

Вождь пришел на закате, и пришел не один. За ним тянулись десятки мужиков, мальчишек и несколько девок в самом расцвете юной красоты, беззастенчиво стрелявших глазками в заезжих кавалеров. Вождь выставил перед собой плоды своей земли, а Одиссей разложил товар из закромов гаулы. Кое-какие запасы он возил с собой всегда. Кто знает, куда воля богов занесет корабль в следующий раз. Сколько раз вместо Крита уносили моряков ветра в сторону ливийского берега, и не сосчитать. А уж там, если не убьют сразу, только и остается что торговать. Иначе помрешь с голоду.

Небольшой запас из десяти железных ножей, нескольких бронзовых браслетов, двух зеркал, хороших наконечников для копья и дюжины бус сменил своих хозяев быстро, и на борт гаулы втащили тюки шерсти, корзины зерна, фиников и непонятных ягод.

— Торг конец, — с удовлетворением произнес вождь. — Теперь пир! Есть еда и вино из финик пить.

— Давай! — оживились ахейцы, и девки поднесли каждому из них вино в деревянной чаше.

— А что это за ягоды, царь? — спросил вдруг Эврилох, который запустил руку в стоявшую рядом корзину.

— Лотос, не иначе, — со знанием дела ответил Одиссей. — Мне отец говорил, что на юге племена лотофагов живут. И что они какой-то лотос жрут(1). Видно, это они и самые есть.

— Ум-м, до чего вкусно! — зачавкал Эврилох и крикнул. — Парни! Попробуйте! Это лотос. Он тут на деревьях сам растет. Срывай и ешь сколько влезет.

Корзину растащили вмиг, и вскоре все сосредоточенно жевали сладкие ягоды, запивая их мутноватой брагой из фиников. А девки еще и поднесли каждому по жареной рыбине и по запеченной устрице, которых у побережья Ливии водится без счета. И тут уже весь берег погрузился в сосредоточенное молчание, которое прерывалось только чавканьем и довольным повизгиванием девок, которых подпившие гребцы начали щупать с самыми недвусмысленными намерениями.

Одиссею в ту ночь не спалось. Да и немудрено. Из кустов доносились довольные стоны и шлепки по голому телу, напрочь отбивая любой сон. Пять девок, смелых до отчаяния, увели своих кавалеров из пришлых моряков в ближайшие заросли и теперь старались изо всех сил.

Царь, который уже попрощался с надеждой отдохнуть, встал и обошел лагерь. Он все еще ждал какой-нибудь подлости, но нет. Здешние лотофаги оказались ребятами порядочными, и свои клятвы чтили. А вот буря уже прошла. Это Одиссей почуял своей насквозь просоленной шкурой. Ветер стих, ушли грозовые тучи, а небо весело сияло острыми иголками звезд.

— Утром уйдем, — сказал он сам себе и сел, опершись спиной о пальму. Он слушал бесконечный шелест моря и смотрел на черные до синевы волны, что накатывали на песчаный берег. Так он и заснул.

— Царь! Царь!

Одиссей проснулся оттого, что его грубо трясли за плечо. Двоим гребцам из молодых не терпелось до того, что они посмели разбудить его. Впрочем, солнце уже окрасило рассветом небо, а значит, пора отправляться в путь. Нужно вставать.

— Ну, чего вам надо, бездельники? — недовольно заворчал Одиссей, потянувшись до хруста. — Чего неймется с утра пораньше?

— Мы тут решили остаться! — в голос заявили гребцы. Это были те самые, кто своими охами и вздохами не давал ему спать. Одиссей взглянул в их шальные глаза и вмиг все понял. Он такое видел не раз. Парни дорвались до баб после долгого плаванья, и самую малость повредились в разуме. Уже влюбиться успели в здешних пастушек. Ослепление быстро проходит, но вернуть уже ничего нельзя. Царь слышал много подобных историй, и он точно знал, как нужно поступать в таких случаях.

— Зачем вам тут оставаться? — лениво спросил Одиссей, отряхивая песок с хитона.

— Женимся! — заявили оба. — Земля тут добрая. Рыбы полно, зерно растет, финики тоже. И лотос этот сладкий. Рви с ветки и ешь сколько хочешь. Пурпур опять же есть. А бабы! Бабы какие! В Иберии нет таких. Отдай наше добро, царь, и мы пошли. Нас невесты ждут.

— Вон те девки — ваши невесты? — показал Одиссей куда-то за из спины, а когда парни повернули головы, вырубил обоих двумя короткими, точными ударами.

— Эврилох! Перимед! Архидам! — заревел он, показывая на безмятежно раскинувшиеся на песке тела. — Этих двоих связать и на борт. Когда очнутся, еще спасибо мне скажут. Корабль в воду! Уходим!

* * *

Еще две недели спустя. У побережья Египта.

Они шли вдоль ливийского берега, вслед за течением, несущим свои воды с запада на восток Великого моря. Течение это идет от самых Столбов до Египта, потом повернет на север вслед за берегом, а у Родоса развернется в обратный путь, мимо Крита прямо к Сикании. Там, в проливе, между этим огромным островом и Италией, оно встретится с течением севера, образуя множество опасных водоворотов. Потому-то и не пошел Одиссей на Итаку. Он попадет домой легко, не противясь воле богов. Они сами донесут его куда нужно, хоть и немного позже. Да и куда теплее на юге. Ведь, как ни крути, а Семь Сестер еще не взошли, и море частенько бывает беспокойным. Слава богам, ему хватило ума не повести корабль напрямик к Сиракузам. Сгинули бы в том шторме в два счета. Вот и потащились они вдоль побережья Ливии к самому Египту, где никто из них не бывал никогда.

— А чего это тут делается, царь. А? — растерянно спросил его Эврилох, когда они подошли к месту, где, судя по всему, еще совсем недавно не было вообще ничего. Лишь узкий островок, закрывающий вход в бухту. Он и сейчас еще есть, только от берега длинным языком к нему тянется широченная дамба, прошедшая уже половину из нужных семи стадий.

— Да сам не пойму, — растерянно ответил Одиссей. — Как будто порт строят.

— Точно, порт, — убежденно ответил Эврилох, почесав мускулистой лапой косматый затылок. — Ты глянь, ну чисто муравьи бегают.

А посмотреть и впрямь было на что. Сотни полуголых людей, казавшихся отсюда совсем крошечными, тащили на спинах корзины с камнем, вываливая их в воду одну за другой. Следом за ними шли другие, засыпая это место песком и глиной.

— Размоет море, — со знанием дела сказал Эврилох. — Нипочем такая дрянь морскую волну не выдержит.

— И я тоже так считаю, — задумчиво произнес Одиссей. — Когда в Энгоми такое делали, они какие-то большие камни отливали из песка и известки, а потом в воду их бросали. Пустую работу делают. Песок море вмиг размоет. Хотя… Широко строят, не возьмет волна.

— Как думаешь, воды тут можно набрать? — с надеждой спросил Эврилох.

— Ну что-то же они пьют, — резонно ответил Одиссей. — Глянь, какую ораву согнали. Давай-ка сходим туда.

— Парус долой! Мачту снимай! — заорал кормчий, и любопытные гребцы, облепившие правый борт, бросились исполнять его приказ.

Воды здесь незнакомые, поэтому груженая бесценным грузом гаула шла осторожно, едва шевеля плавниками весел. Одиссей, стоявший на носу, до боли в глазах вглядывался в бирюзовую волну, как будто это могло ему чем-то помочь. Впрочем, если и сидела под коварной пеной какая-нибудь игольной остроты скала, то сегодня боги провели их мимо. Мерный стук барабана становился все тише, и совсем скоро нос гаулы пропахал песчаный берег Египта. Здесь нет причалов и складов, только пустошь, где стоят какие-то лачуги и шатры. Видимо, каменная дамба, которая разделит бухту пополам, и станет этим самым причалом.

— Убей меня гром! — выдавил из себя Эврилох. — Ты глянь, царь! Насыпь шириной в целый стадий. А они не мелочатся!

— Ага! — только и смог сказать Одиссей, когда они подошли поближе, и грандиозность замысла открылась ему во всей своей красе. — Тут-то, на этой насыпи, египтяне все и разместят. Да сколько же кораблей они принимать хотят? Полсотни сразу, что ли!

— Полсотни! — гулко захохотал Эврилох. — Ну ты сказал! Да столько кораблей ни в одном порту отродясь не бывало.

— На берег все! — заорал Одиссей. — Гаулу тяни! Тетиву набросить! Оружие под рукой держать!

Все же моряки из египтян никакие. Это ахейцы поняли сразу же, оценив отсутствие военных кораблей в море. Порт пока что не прикрыт никем, кроме двух десятков нубийцев с копьями, что бегут в их сторону, и какого-то запыхавшегося писца, сияющего плотоядной улыбкой. Он подбежал к Одиссею и застрекотал что-то, показывая то на корабль, то на печать, висевшую у него на груди.

— Ты их речь понимаешь? — спросил Одиссей Эврилоха, и тот отрицательно покачал головой.

— Откуда! Я тут и не бывал никогда.

— Вот и я не знаю, — расстроился Одиссей. — Пару слов только слышал.

Писец все не отставал, показывая на цилиндр печати, что уютно покоилась на его груди. Безупречно белый хитон внушил ахейцам немалое уважение. Нелегко оставаться таким красивым, когда вокруг тебя сотни людей таскают корзины с землей и камнем.

— Ну, тогда говори, что знаешь, — резонно заявил Эврилох, и Одиссей выдал.

— Муу! — с серьезным видом произнес он, и вся команда покатилась со смеху.

— Ты чего мычишь, царь? — хохотали они. — Ты корова, что ли?

— Ты, как тогда в Иберии, хочешь железо на коз менять? Гы-гы!

— Вы, бараны! — повернулся к ним побагровевший Одиссей. — Не знаете ничего, так молчите! Муу — это вода на ихнем. Я у него воды попросил.

— Муу? — сразу же поскучнел писец и показал куда себе за спину. Там, вдалеке, если присмотреться, были видны колышущиеся на ветру заросли тростника. Выражение его одутловатой физиономии перевода не требовало. Пойди, мол, и сам набери.

— Десяток парней возьми и принеси воды, — приказал Одиссей старшему из гребцов, и тот молча кивнул в знак согласия.

— Слушай, царь! — зачем-то понизил голос Эврилох. — А что это за волосы у него на голове? Таких волос у людей не бывает. У него же веревки какие-то из головы растут. Может он злой даймон? Может, это сам Мормо явился, чтобы сожрать наши сердца?

— Иди, за парнями присмотри, олух, — презрительно сплюнул Одиссей. — Даймон Мормо только за плохими детьми ночью приходит. А этот просто лысый. А на голове у него шапка такая из веревок. Парик называется. Ты в Энгоми не видел, что ли? Там египтяне тоже живут.

— Не, — порозовел Эврилох, что на его устрашающей физиономии смотрелось немного диковато. — Я в Энгоми дальше портовой таверны и не ходил никуда. Там сладкое вино, шлюхи и котлеты. У нас на Итаке такого нет. Вино только, и то дерьмовое. Мы с парнями до самого отплытия там и сидим. Лучше того места на всем свете нет.

— Да чего ему надо? — не выдержал Одиссей, у которого египтянин с печатью на шее почему-то вызвал страшнейшую неприязнь.

Царь во все глаза разглядывал писца, который пытался взобраться на борт гаулы, но энтузиазма у команды не встретил. Ему вежливо показали полруки и на корабль не пустили. Египтянин что-то возмущенно голосил, но, поскольку его тут никто не понимал, уже начал терять напор. Нубийцы, взвесив свои шансы против пяти десятков головорезов-ахейцев, просто стояли рядом, притворяясь статуэтками из черного дерева. Они лениво опирались на копья и старательно отводили взгляд в сторону. Никто не безобразничает, и ладно. Какие к ним могут быть вопросы? Видимо, именно это они и сказали писцу, который только и мог, что возмущенно бормотать, так и оставаясь непонятым.

— Паруса вижу-у! — заорал гребец из молодых и глазастых. — Десяток! Сюда идут!

— Кто? — крикнул Одиссей.

— Царя царей корабли! — уверенно ответили с палубы. — Две мачты вижу и кливер!

— О как, — глубокомысленно заявил Одиссей и выдал второе слово, которое знал на языке египтян. Он ткнул в горизонт и отчетливо сказал.

— Пер-аа!

— Пер-аа? — растерялся враз побледневший писец и уставился перепуганным взглядом в сторону моря.

Прошло совсем немного времени, как он повернулся к Одиссею и завизжал, тряся полными щеками и брызгая слюной.

— Ну! Ну! Им ири пер-аа! Бесут исети! Им ири пер-аа!(2)

— Ты понял, чего он орет? — лениво спросил Одиссей.

— Не-а, — покачал кудлатой башкой Эврилох. — Точно тебе говорю, это даймон Мормо. Я его всегда именно таким и представлял. Жирный, с веревками на голове, и говорит непонятное.

— Вот ты все-таки дурень, — тяжело вздохнул Одиссей. — Смотри-ка, он тоже что-то увидел.

— Хака Хасут! Хака Хасут!(3) — писец по-бабьи всплеснул руками и убежал, загребая песок сандалиями, сплетенными из тростника. Нубийцы, сверкнув белозубыми улыбками, потянулись за ним, махнув ахейцам на прощание рукой. Совсем скоро мимо них пронеслась колесница. Полуголый египтянин с важной вестью на кончике языка мчал на восток во весь опор.

Не прошло и получаса, как Одиссей понял, что значит Хака Хасут. Бирема, украшенная позолоченной бычьей головой, ткнулась в песчаный берег свои бронзовым носом, а с ее борта спрыгнул тот, кого в этой части света называли Господином моря. И этот человек, сияя широченной улыбкой, направился прямо к нему.

1 Античные авторы считали, что остров лотофагов — это остров Джерба у берегов Туниса. А лотосом из легенд они считали ягоды унобу, или зизифус, произрастающие там. Их едят в свежем и сушеном виде. В сушеном они более сладкие.

2 Ну! Ну! Им ири пер-аа! Бесут Исети! Им ири пер-аа! — Примерный перевод этой фразы звучит как: Нет! Нет! Не сметь упоминать Великий Дом! Оскверненный разбойник! Не сметь упоминать Великий Дом!

3 Хака Хасут — общее наименование, означающее «правитель чужих земель». Данное выражение имело положительную коннотацию. Оно означало союзника, которого в дипломатической переписке называли «сен», то есть «брат». Ни при каких обстоятельствах чужеземный царь, как бы велик он ни был, не мог именоваться титулом пер-аа, Великий дом. Если бы дело было в столице или другом крупном городе, ошибка Одиссея могла закончится крупным штрафом и изгнанием из Египта.

Глава 22

А он изменился, — подумал вдруг Одиссей. — Немудрено, ведь он еще молод.

Гибкая фигура царя Энея с годами становилась кряжистой, как и у всех, кто приучен биться в тяжелом доспехе. Могучие, перевитые жгутами мышц руки раскинуты, чтобы заключить царя Итаки в объятья. Смоляные волосы, охваченные золотым обручем с трезубцем, касаются плеч, а белесые шрамы, изуродовавшие его правую щеку, резко выделяются на загорелом дочерна лице. Эней облапил его и заорал.

— Одиссей! Дружище! Мы тебя уже с собаками ищем! Ты куда пропал?

— Да не пропал я, — непонимающе посмотрел на него Одиссей. — Сидел у себя в Кадисе всю зиму. Вот, олово к тебе в Энгоми везу.

— Египтяне его видели? — напрягся Эней.

— Нет, — покачал головой Одиссей. — Один полез было на борт, но мы его не пустили. Он бормотал что-то, да мы не поняли ни слова.

— Слава богам, — с облегчением выдохнул Эней. — Этот писец решил немножко себе скроить. У них тут порта еще нет, и брать пошлины они не могут. Если бы тут уже порт работал, он бы всю стражу позвал. Общипали бы тебя, как утку. Да и вымогать подарки египетские писцы мастера.

— Я ему кишки выпущу, а не подарки, — набычился Одиссей.

— И получишь целую кучу неприятностей, — мягко толкнул его Эней в сторону корабля. — Уходи в Энгоми. Набирай воду и сразу уходи. В моем порту у тебя никто ничего вымогать не будет. Не суйся в египетские порты, и в протоки Нила не суйся тоже. Утопят. А если египтяне увидят груз олова, ты можешь отсюда вообще не уйти. Тебя заставят его продать, и по той цене, что тебе назовут. С ними сложно вести дела. Иди на Кипр и жди меня. Я тут ненадолго.

— Я тебя дождусь, — кивнул Одиссей. — Много всего обсудить нужно. Да и мои парни соскучились по скачкам, шлюхам и котлетам. Какой, однако, настырный этот толстяк с веревками на голове. Как хорошо, что я не знаю этого языка. Интересно, что все-таки бормотала эта обезьяна?

— Кстати, — Эней внимательно посмотрел на него. — Ты, случайно, не видел корабли сидонцев, когда шел сюда? Ты не слышал, может, у них в этих водах какая-нибудь стоянка есть?

— Есть, — кивнул Одиссей. — На острове лотофагов они от бурь прячутся. Там бухта на загляденье просто, и ягоды вкусные растут. Хорошая земля. У меня двум парням на том острове так понравилось, что они даже остаться захотели. Баб себе там присмотрели, представляешь! Пришлось морду им набить, и на корабль силой втащить.

— А зачем? — непонимающе посмотрел на него Эней. — Ну и остались бы. Может, люди свое счастье нашли. Тебе жалко, что ли?

— Как зачем? — удивился Одиссей. — Я что, сам грести должен? Ишь, чего удумали!

— Действительно, — Эней смотрел на царя Итаки как-то странно. — Остров лотофагов, значит… Неужели это все правда…

— Что правда? — непонимающе уставился на него Одиссей.

— Да так, вспомнилось кое-что, — махнул рукой Эней, так и оставив царя в полнейшем непонимании. — Не обращай внимания. Рассказывай, где это…

* * *

Его египетское величество не стало кочевряжиться и томить меня унизительным ожиданием. Видимо, Рамзес, как и договаривались, гостил где-то неподалеку. В Саисе, скорее всего. Не прошло и пары дней, как его разукрашенная ладья выползла из Нильского рукава и пугливо пошла вдоль берега, причалив к Фаросу. Золоченые носилки спустили, и загорелые дочерна гребцы, которые их тащили, упали лицом вниз, когда повелитель миллионов сошел на песок. Он не стал надевать корону, ограничился лишь полосатым платком, закрывающим парик, и дурацкой кошачьей бороденкой, приклеенной к бритому подбородку. И вот зачем она нужна? Сбрить бороду, чтобы снова ее приклеить! Это выше моего понимания.

— Е-мое! — присвистнул я, глядя на царских слуг. — Да они же его следы целуют. И не противно им! Вот это чудо дрессуры. Как они этого добились?

Рамзес, торжественно ступая сандалиями, выложенными золотыми пластинами, вошел в тень шатра и на мгновение застыл. Я несколько месяцев думал, чем удивить царственного собрата и, кажется, у меня это получилось. В этот раз полотняный полог спрятал под собой настоящий магазин игрушек. Глаза фараона расширились, и он едва не растерял все свое достоинство, пытаясь боковым зрением разглядеть то, что приготовили для него мои мастера.

— Приветствую тебя, мой царственный брат, — встал я, сделав шаг ему навстречу. — рад видеть тебя в добром здравии. Как поживает моя родственница? Пришлась ли она тебе по сердцу?

— Царица Нейт-Амон благословенна богами, она ждет дитя, — ответил Рамзес так, что на его лице шевелились только губы. Он вообще больше напоминал статую, чем живого человека.

— Отрадная новость, — кивнул я. — Мы принесем жертвы богине Нейт за ее здоровье, и за здоровье ее ребенка. Вина?

Рамзес величественно кивнул, и я налил ему стопочку из последней партии. Двойная перегонка, без голов и хвостов, настояно на ягодах. Все как положено.

— Пей одним глотком и тут же заедай вот этим, — я поднес ему на вилке кусочек соленой дыни. Она тут почти как огурец, и по виду, и по вкусу. Хрен догадаешься, что это вообще дыня. Она ведь даже не сладкая.

— Огнем… горит… — поморщившись, ответил Рамзес, но дыню в рот забросил с самым залихватским видом, из чего я сделал вывод, что мужик он в целом правильный.

— Хорошо, — прислушался он к своим ощущениям. — Как будто по жилам побежало что-то горячее. Наверное, зимой это пить лучше.

— Конечно, — широко улыбнулся я. — Еще по одной?

— Чуть позже, — выставил он перед собой ладонь. — Начинает шуметь в голове. Это коварный напиток. Он слишком быстро пьянит.

— Как скажешь, — я не стал ломаться.

— Зачем ты искал встречи со мной, царь? — спросил он, и я повеселел. Вот ведь хитрая скотина. Это ведь он хотел увидеться, но заставил моих купцов просить этой встречи.

— Я слышал, — сказал я ему, — что первые водяные колеса в Египте уже поднимают воду. Это отрадно. Взгляни-ка сюда.

— Что это? — Рамзес непонимающе посмотрел на модель насоса Ктесибия, слегка напоминающего по принципу работы железнодорожную дрезину. Я подошел и начал качать ручки, и из краника потекла вода, заполняющая крошечное рукотворное озерцо.

— Из чего сделала эта игрушка? — с напускным равнодушием спросил Рамзес. — Из бронзы? Она забавна, но не более. Ты же не для этого меня позвал?

— От тебя ничего не укроется, мой царственный брат, — ответил я. — Что ты скажешь, если я попрошу у тебя проход для своих купцов.

— Куда? — поднял он бровь.

— Смотри! — я подвел его к импровизированной карте, вырезанной из цельного куска песчаника. Небольшая такая карта, метр на два. На ней вырезаны горы и реки, а города отмечены маленькими башенками и иероглифами. Пустыни окрашены в желтый цвет, плодородные земли — в зеленый, а море — в синий. На этой карте прорисованы границы стран, и стоят фигурки людей в тех одеждах, что там носят. Рамзес оторваться от нее мог, впитывая каждый изгиб реки и каждый иероглиф. Он потрогал острый пик, который торчал в центре Кипра, и я пояснил.

— Это гора Олимпос. Мы с тобой сейчас вот здесь. Вот дельта Нила. Видишь, как будто растопыренные пальцы руки.

— Это и есть пальцы! — удивленно посмотрел на меня Рамзес. — Бог Хапи возложил свою священную длань на землю, и Нил разлился множеством рукавов.

— Конечно, — покладисто сказал я, тактично не став упоминать, что у бога Хапи, по всей видимости, была врожденная полидактилия. Иначе откуда у него взялось столько пальцев. — Так я продолжу. Вот тут южная столица Уасет, а за ней, между первым и вторым порогом Нила, находится страна Куш. Ниже нее — земли нубийских князей, которые платят тебе дань.

— Откуда ты все это знаешь? — не выдержал Рамзес. — Мы не пускаем чужеземцев так далеко! Бог открыл тебе это знание?

— Бог! — подтвердил я. — А кто же еще. Так вот. Если дойти до четвертого порога, а потом повернуть на запад, можно попасть в землю, где много слоновой кости. Мои купцы хотят пройти туда. Они заплатят положенные пошлины, если ты разрешишь.

— Но этот путь не на один месяц, — задумчиво пожевал губами Рамзес. — И он очень опасен. Запад — страна демонов. Никто, будучи в здравом рассудке, не пойдет туда. Зачем тебе это?

— Мне это вообще не нужно, — пояснил я. — Я не стану вкладываться в это предприятие. Мои тамкары хотят рискнуть, и я не стану им мешать. Я всего лишь получу с них положенные налоги, а ты получишь пошлины в своих портах.

— Пусть идут, — кивнул Рамзес, который не мог оторваться от карты. — Они получат нужные разрешения. Наместников септов мы обяжем помогать им и продавать еду. Но если они умрут, мое величество это не обеспокоит.

А ведь эта карта была сделана специально для него. Фараон Рамзес — на редкость умный и опытный правитель, но его картина мира только что рухнула. Египет, единственная земля, где живут настоящие люди, вдруг оказался всего лишь одной из стран, пусть самой богатой и протяженной. И это знание в корне противоречило всему, что вколачивали в него с самого детства. Да, египтяне знают, что есть какие-то другие земли и народы. Но все они находятся либо за морем, либо за пустынями. А для жителя Страны Возлюбленной это сродни потустороннему миру. Ведь за пределами долины Нила жизни нет, это знает любой ребенок. Из пустыни приходят шакалы, злые демоны, шарданы и ливийцы. И все они в глазах правоверного египтянина одинаково мерзки.

— Благодарю тебя, мой царственный брат, — сказал я. — Ты воистину мудр. Тогда посмотри вот сюда. Это Мемфис. Он стоит прямо у того места, где Нил распадается на рукава. И если пойти от него на восток, то можно дойти до берега моря Ретту.

— Да, это мне известно, — кивнул Рамзес. — По этому пути ходят наши караваны.

— Мои корабли могут дойти до Мемфиса, — продолжил я, проводя по линии речного русла. — Потом груз перевезут вот сюда. И тут их погрузят на другие корабли, которые пойдут в страну Пунт.

— Ты тоже хочешь перевезти корабли по частям и собрать их на берегу? — спросил Рамзес, вспомнив свою собственную экспедицию в те земли.

— Нет, — покачал я головой и провел поперек Синайского перешейка. — Я хочу перетащить их по песку волоком. На больших салазках. Раз уж ты не хочешь выкопать канал до моря Ретту, то можно пока обойтись вот таким способом. Он намного дороже, конечно…

— Но это потребует очень много дерева! — воскликнул Рамзес и тут же осекся. Чего-чего, а дерева у меня полно, в отличие от него. Он поморщился, вспомнив сей прискорбный факт, и нехотя сказал. — Да, это возможно…

— И эти мои купцы тоже заплатят тебе пошлины, — закончил я и вопросительно посмотрел на него.

Рамзес, подумав немного, решил, что он все равно ничего не теряет, и медленно наклонил голову. Я выдохнул и быстрым движением налил нам еще по пять капель. За достигнутое, так сказать. Фараон чиниться не стал, одним движением бросил в себя содержимое кубка и захрустел соленой дыней. Нет, он мне уже начинает нравиться.

— Эта карта — мой подарок тебе, — сказал я, и он величественно согласился, едва сдерживая жадную дрожь.

— А это что? — он с трудом оторвался от карты и подошел к следующему столику, где лежала коса-горбуша, одна из первых в этом мире. Он поднял ее и посмотрел на меня непонимающе. — Странное оружие. Им неудобно биться.

— Это огромный серп, мой царственный брат, — покачал я головой. — Один крестьянин за день уберет с таким впятеро больше, чем крестьянин с обычным серпом.

— Пустая забава, — фыркнул фараон. — Да еще и безумно дорогая. Дать крестьянину столько драгоценного железа? Безумие!

— Я в своих владениях уже начал давать, — развел я руками. — В наших горах эта штука незаменима. Мои люди успевают накосить травы для коров, да столько, что ее хватает на всю зиму. Просто представь себе, сколько сможет сжать крестьянин с таким большим серпом. Да он за день соберет весь урожай и будет просто валяться и смотреть, как по небу плывут облака.

— Никакой урожай не окупит таких расходов, — покачал головой фараон. — Да и куда мне девать лишних крестьян, если им нечего будет делать? Безделье черни пагубно для страны.

Бинго! Я едва не начал танцевать от радости. Я аккуратно подводил его к этой мысли, и он клюнул, словно карп в колхозном пруду.

— Я готов поставить тебе партию таких серпов, — сказал я. — В рассрочку на три года. Если твои писцы признают, что у них высвобождаются лишние руки, то я готов дать им работу. Твои мастера будут работать на моих стройках, а я буду платить твоей казне за это. Хочешь, железом, хочешь, бронзой, а хочешь, и серебром. Я поклянусь кормить их и заботиться о них. А если кто-то умрет, выплачу компенсацию его семье.

— Я не торгую своими людьми! — гордо вздернул подбородок Рамзес.

— А я и не покупаю их, — покачал я головой. — Я нанимаю их на работу. На определенный срок, после которого они вернутся домой с наградой.Я не обижу их.

— Мне нужно вопросить богов, — с большим сомнением ответил Рамзес, и на лбу его пролегла глубокая складка. Ему явно не нравится эта идея.

— Тем не менее, прошу тебя принять в дар этот серп, — сказал я, и он милостиво согласился. Да еще бы он не согласился. Лет сто назад эта коса стоила бы по весу в золоте.

— Что это за линия? — он вновь вернулся к карте, куда его тянуло, словно магнитом.

— Это Хорова дорога, — охотно пояснил я. — Пер-Рамзес, Газа, Яффо, Сидон, Библ, Угарит, Каркемиш. Раньше отсюда шел путь на север, в Хаттусу, но сейчас в тех землях нет порядка.

— А эта дорога куда ведет? — снова ткнул он пальцем.

— А это Царская дорога, — вновь пояснил я. — Угарит, Алалах, Каркемиш, Харран, Тайта, Ниневия, Шуш, Аншан. Можно вместо Каркемиша пойти в Эмар, а оттуда в Вавилон. Это другая ее ветвь.

— А где Кадеш? Там мой предок одержал величайшую из своих побед, — спросил снедаемый любопытством Рамзес, у которого пространственное мышление, по всей видимости, было атрофировано полностью. Или, если быть точным, не успело развиться.

— Вот он, — показал я. — Но эти земли вот-вот захватят арамеи. Князья, что раньше платили дань хеттам, не смогут удержать их.

— Гат, Иерусалим, Иерихон, Мегиддо, — бормотал Рамзес, водя пальцем по маленьким башенкам на месте городов. — Сюда ходили мои армии, когда страна Речену перестала проявлять покорность. Мы внушили им должный страх перед именем Великого Дома… Я понял, что это! — его лицо осветила почти что детская улыбка. — Это горы Ливана! Я видел эти белые шапки, когда разбил северян при Джахи.

Фараон любовно потрогал высеченные из камня отроги, вершины которых были окрашены белым, а потом застыл, погрузившись в воспоминания. Титанического масштаба правитель, который спас свою страну от полного краха, он уже почти перестал воевать. Мелкие набеги не в счет, это забота наместников. Самых настырных из захватчиков он поселил на своих границах и теперь набирает из них армию. На западе осели ливийцы, а на востоке, в районе Газы, — пеласги, ахейцы и лукканцы. Он с величайшим удовольствием истребил бы их, но даже его сил на это не хватает. Договориться оказалось куда проще.

— Ты ведь просил о встрече не для того, чтобы показывать, где идут дороги, — оторвался он от карты и повернул голову ко мне. — Ты хотел обсудить этот порт.

— Хотел, — кивнул я. — Я прошу твоего разрешения построить здесь храм Сераписа и сделать его главным богом этого места. Серапис, его мать Нейт и его отец Посейдон — вот три бога, которые должны царить здесь.

— Зачем ты все это делаешь? — недобро посмотрел он на меня. — Я ищу подвох в твоих делах и пока не нахожу его. Пока что все, что сделано вместе с тобой, пошло мне на пользу. Но тебе-то самому это зачем?

— Я мог бы причинить тебе зло, — признался я. — Но зла и так слишком много. Можно воевать, но ты знаешь лучше меня, что победоносные войны обогащают только жрецов, а страну разоряют. Я предпочитаю вести дела так, чтобы победили обе стороны. Я называю это выигрыш-выигрыш. Мне нужно твое золото, зерно и лен. Тебе нужно мое дерево, железо и медь. Так к чему нам воевать? Ведь так мы выигрываем оба. Ты не опасен для меня, потому что никогда не выйдешь в море. А я не опасен для тебя, потому что никогда не полезу в ваши болота. Мы умрем тут от лихорадки и дурной воды. Нам нечего делить, брат. Давай жить в мире, торговать и охранять пути, по которым пойдут купцы.

— И поэтому ты убил первого жреца Амона? — он посмотрел на меня неожиданно колючим взглядом. — Потому что ты очень мирный человек?

— Его убили твои люди, — покачал я головой. — Добрые горожане, которые пришли поклониться звезде Сопдет. Так мне доложили.

— Но кто направил их гнев? — усмехнулся Рамзес. — Можешь не отвечать, я все равно не услышу правды. Я уже прочел ее в твоих глазах. До этого момента я еще сомневался, но теперь мои сомнения ушли. Собственно, только из-за этого я и решил встретиться с тобой. Мои условия таковы, царь Эней: ты никогда, ни при каких обстоятельствах не вмешиваешься в дела Страны Возлюбленной. Иначе всем нашим договоренностям конец. И торговле конец. Мы не пропадем без нее, боги пошлют нам свою помощь. Я выгоню твоих мальчишек, которых учит сейчас великий жрец Сетем в Саисе. И ни один из твоих купцов никогда больше не ступит на мою землю.

— Я не убивал этого жреца, — я посмотрел прямо ему в глаза. — Но будь по-твоему. Я клянусь богом Посейдоном, которого почитаю, что не стану вмешиваться в дела твоей страны, если на то не будет твоего разрешения. Даже если тебя будут убивать на моих глазах, я не помогу тебе.

— Мне не нужна твоя помощь, — сжал он зубы. — Я живой Гор, никто не посмеет причинить мне вред. И еще. Сидонцы, тирцы и библосцы — мои слуги. Ты не смеешь мешать им. Они не полезут на твои собственные острова, но острова у берегов Ливии ничьи. Моему величеству угодно, чтобы там добывался пурпур.

— Хорошо, — кивнул я. — Я клянусь тебе! Мои воины не станут нападать на сидонцев в тех водах, где нет моей власти. То есть вот за этой линией.

Я провел рукой от Сицилии до Карфагена, и фараон, чьи познания в географии равнялись нулю, важно кивнул.

— Но, — внезапно сказал я, — защищать их я тоже не стану, раз уж они мне не платят. Если шайка сикулов на моих глазах будет грабить такой корабль, я просто проплыву мимо.

— Справедливо, — неохотно кивнул Рамзес, который сразу же уловил некоторый подвох в моих словах. Тем не менее, крыть ему нечем.

— Тогда будем считать, что мы обо всем договорились, — улыбнулся я ему и налил еще по пять капель. — Ты даешь свое разрешение на строительство трех храмов в новом городе?

— Даю, — решительно кивнул Рамзес, выпил и смачно закусил дынькой.

— Раз уж моя родственница Нейт-Амон не имеет своих земель, — продолжил я, — не будет ли справедливым выделить ей пятую долю из доходов будущего порта?

— Хорошо, — кивнул фараон после раздумий. — Лучше отдать часть пошлин, которых еще нет, чем дарить ей землю, которой и так немного. Да будет так!

— Тогда мне нечего больше желать! — развел я руками.

— А мне есть, — поднял голову Рамзес. — Мое величество желает осмотреть твой корабль.

— Прошу! — открыл я полог шатра.

Моя бирема была вытащена на песок островка шагах в ста от этого места, и когда два царя царей пошли в ее сторону, на борту воцарилась форменная паника. Даже мои люди считали царя Египта живым богом, и теперь они спешно строились в шеренгу, жадно поедая глазами того, о ком слышали только в сказках.

— Равняйсь! Смирно! — пронеслось над морем.

— Почему они не падают ниц? — недоуменно посмотрел на меня Рамзес. — Они даже не поклонились! Это неслыханная дерзость. Как ты терпишь это?

— У нас воины не кланяются никому, даже царям. Таков закон, — усмехнулся я, и Рамзес поморщился.

— Дикий обычай, достойный чужеземцев, — презрительно бросил он, во все глаза разглядывая бронзовый нос биремы, нагло торчащий вперед. — Так вот чем ты проламываешь чужие борта. Остроумно. Но дорого.

— Поднимешься на борт? — спросил я его.

— Я уже достаточно увидел, — величественно произнес Рамзес и залез в носилки, которые все это время тащили вслед за нами.

Он, как обычно, не соизволил попрощаться, а я испытал законную гордость за себя. Еще бы. Я пообещал, что не полезу во внутренние дела Египта, но не обещал, что этого не станет делать Лаодика, она же царица Нейт-Амон. Я поклялся, что не трону сидонцев, добывающих пурпур, но не обещал, что этого не сделает Одиссей на обратном пути. Растем…растем…

Тьфу ты! Забыл! С фараоном мы расстались, и неизвестно, встретимся ли когда-нибудь вновь. Я сначала хотел будущий город Александрией назвать, да только никто этого не поймет. Единственным известным мне Александром был покойный царевич Парис. Это его второе имя. Назвать город в честь этого, мягко говоря, не самого лучшего человека, стало бы весьма странным поступком. Этого даже его собственные сестры не оценят. А, с другой стороны, вот назовут его египтяне Пер-чего-то там… и придется людям язык ломать. Ладно уж! Теперь как получится.

Мой корабль резал волну бронзовым носом, направляясь прямо к Кипру. В конце концов, я Господин моря или погулять вышел? Мне не к лицу тащиться вдоль берега, пугливо ночуя на берегу. Я пойду напрямик.

— Надо же! — сказал я сам себе, глядя в бирюзовые волны, приветливо пенящиеся передо мной. — Восемь лет я уже здесь! Целых восемь лет! Девятый пошел… А сколько сделано уже.

Да, сделано немало. Пересохшие торговые артерии вновь наполнились караванами, везущими в обе стороны свой товар. Неведомые раньше земли стали привычными и знакомыми. Люди разных племен и языков перемешались в моей столице, породив совершенно новый народ и совершенно новую культуру, подобной которой даже я, профессиональный историк, не знаю. Она не западная и не восточная. И она совершенно не похожа на культуру античной Греции. Она какая-то своя. Я хотел перезапустить этот мир, и я его перезапустил. В этом никаких сомнений нет. И даже засуха не помеха там, где есть акведуки, водяные колеса и правильный севооборот. А еще у нас есть огромное количество рыбы, которая уже спасла от голодной смерти тысячи.

Новые боги, пришедшие в этот мир, должны сблизить народы, еще недавно ненавидевшие друг друга. И даже замкнувшийся сам в себе Египет понемногу выходит из тысячелетней изоляции. Дело за малым. Нужно всего лишь удержать и направить в нужную сторону колесницу прогресса, которая понемногу набрала ход. И в этом нам помогут боги. А точнее, бог. Молодой бог, чья осторожная поступь пока слышна только мне.

Конец книги.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Царская дорога

Content

Царская дорога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene