ИСКАТЕЛЬ 2002

№ 1

*

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2002

Содержание:

Сергей КУЗНЕЦОВ-ЧЕРНОВ

ПОХИЩЕНИЕ

Роман

Кир БУЛЫЧЕВ

ЖЕРТВА ВТОРЖЕНИЯ

Рассказ

Сергей КУЗНЕЦОВ-ЧЕРНОВ

ПОХИЩЕНИЕ

Собаки

Он приехал сюда умирать. В этот провинциальный российский город. Умирать, медленно отходить, испускать уставший дух, подыхать. Именно в российский провинциальный город, о котором и говорить-то не хочется. О городе, в смысле. Об улицах, о домах, о Волжской набережной, о луковках церквей, о грязных поспешных заборах, за которыми кучи мусора и битых кирпичей. Одним словом, не хочется говорить, и не о чем. Все российские провинциальные города похожи друг на друга, как российские же матрешки: один побольше, другой поменьше, этот почище, тот погаже, и самодовольный вскрик толстой клухи, едущей в автомобиле мужа по главному проспекту: «Ах, какой красивый у нас город!» — вызывал у него прилив мутной крови к глазам и приступ бессильного бешенства. Впрочем, ему было наплевать. Он приехал сюда, утеряв вкус к жизни, не для умиления от местных красот. Поэтому плоская верная фляга всегда сладко булькала в его внутреннем кармане, а вечером избыточно булькало у негр в желудке и даже в голове, и город, как место перевалочное перед прыжком в неизвестное, совершенно не имел никакого значения в смысле географического расположения и архитектурного градостроительства. И баста. О городе хватит. Конечно, можно добавить, что углы его много- (ну, то есть не более двенадцати) — этажек обильно политы мочой кобелей собачьего и человечьего племени, и не только углы домов, но и, скажем, кабины лифтов. Но что это добавит облику обожаемого толстозадой клухой древнего города? Ни-че-го. Если не считать тоскливого запаха в подъездах. Кстати. Где-то когда-то, давным-давно, в своей предыдущей жизни, он прочитал у кого-то из великих умников, что-де нация, индивидуумы которой мочатся в коробках лифтов, обречена на вымирание. Что ж. Подтвердим теоретическую выкладку собственным примером.

Капитан отошел от окошка и вмял окурок «Бе-ломора» в переполненную пепельницу. Разогнал толстой рукой клубы сизого дыма и, кряхтя, взгромоздился на стул, жалобно скрипнувший под его грузным тучнеющим телом. Огляделся. Это его теперь кабинет, Ключевского Олега Давыдовича, следователя городской прокуратуры. Он теперь один из всяких-разных следователей отдела борьбы с малолетними преступниками. Он. Ключевский О. Д. Он теперь борется с чумазыми акселератами и акселератками, которые не только моют машины, продают бензин вкупе со своим юным телом, но и сбиваются в хищные стаи, совершают свирепые набеги и живут по каким-то своим первобытным непостижимым законам. Весь обширный опыт работы бывшего подполковника, занимавшегося столичными обширными и многоликими экономическими махинациями, здесь был пятой собачьей ногой, волочился позади и только пылил да зудил обидной незатягивающейся язвочкой. Тьфу! Да будут прокляты тот столичный банкир, в которого он вцепился своей бульдожьей хваткой, банкирские платежные способности и банкирские же необъятные связи… Участок фронта заметно сузился. Капитан выудил флягу из-за пазухи кителя и глотнул раз-другой. Конь-як-то приличный не купишь в этой дыре, все какое-то мутное гнилое пойло из местных, видимо, подвалов. И «Беломора» здесь нет, последнюю пачку сегодня начал. Ах, какой у нее красивый город! Дура! Тебе-то, по-моему, до фени, асфальт какого города летит под колена мужниного автомобиля и в каком городе вылеживать на диване твою обильную задницу, но похвалить свое болото каждый кулик почитает за честь. Слава, слава, слава… Стучат? Покамест всего лишь в дверь.

Долго пробирался капитан к своему собственному голосу сквозь утреннее похмелье, всхлипы, хрипы и сипы табачной мокроты.

— Да! — Тяжело вздохнул. — Войдите!

Вошла. Капитан чертыхнулся в глубине чрева, не в шутку ужаснувшись внешней похожести вошедшей вульгарно накрашенной рыхлой дамы с гипотетическим образом толстозадой чухонки в автомобильном кресле.

Как будто мысли его подслушала, этакая купчиха на современный манер. И пришла повыдергивать остатки волос с его головы, как сорняк с дачного участка. Хм! А впрочем, они все похожи друг на друга, как российские города, — толстые бабы на излете лет, пыхтящие на диванах в просмотрах мексиканских сериалов и мечтающие о такой вот телевизионной цветной жизни во дворцах, сытно храпящие во сне и любовно вскапывающие собственные (собственные!) грядки в праздничные, субботние и воскресные деньки. Дай им Бог!

— Невероятно, невероятно! — напористо затарахтела дама, шумно вдыхая и выдыхая через красный рот. — Полное безобразие! Безвластие! Куда идут наши налоги?!

— Сядьте! — гаркнул капитан тяжелым голосом.

Дама плюхнулась на стул и расползлась по сиденью тестообразной массой, но присутствия духа не потеряла, тотчас же вскочила и шлепнула о стол капитана кожаной сумкой.

— Уберите, — мрачно сказал капитан, жуя папиросу.

— Нет уж. Вы посмотрите, — стойко возразила дама и расстегнула молнию.

Из сумки степенно, с несомненным достоинством, выбралась лохматая маленькая собачонка, без тени смущения уселась на столе капитана прокуратуры и посмотрела на него своими темными и, черт возьми, умными глазами. После них в глаза хозяйки смотреть не хотелось, но хозяйка умела говорить.

— Видите? Видите, как он подавлен?

— Что это? — выдавил капитан.

— Не что это, а кто это?

Да. Эти глаза, темные и глубокие, были глазами лица одушевленного.

Ключевский смял папиросу, отметив про себя, что почему-то смущенно поторопился.

— Кто это? — закашлялся он.

— Пекинес Джорж! Редчайшая китайская порода!

— А почему Джорж? — глупо спросил капитан. — Китаец и Джорж?

— Мне привезли его из Америки. Муж сестры. В подарок на день рождения. Вы знаете, сколько стоит такая порода?

— Ф-фу! — Капитан медленно приходил в себя после столь неожиданной атаки. — Не надо цифр. Я не помню, сколько стоит пачка «Беломора», а вы… — Он безнадежно махнул рукой.

— Поверьте мне, вашего месячного жалования будет недостаточно. Пекинесов держали только китайские императоры в своем закрытом городе. Их не имели права держать простые смертные. У них были свои парикмахеры, им чистили зубы и делали маникюр.

— Вы хотите сказать — педикюр? — не удержался капитан.

— Ах, не важно! — отмахнулась дама, — Именно эти собачки сопровождали Будду в его странствиях.

— Спасибо за информацию. Но при чем здесь я?

Пекинес Джорж, любимец китайских императоров, невозмутимо сидел и смотрел в лицо Ключевскому, как бы говоря: не обращай внимания, старина, на несчастную женщину, очень она меня любит, что тут поделаешь; я понимаю, ты устал, голова с похмелья мягкая, жена в столице осталась, откуда тебя под зад коленом за чрезмерное усердие и любознательность; город наш тебе обрыдл и, кроме отрыжки, никаких чувств не вызывает, но мы ведь с тобой мужики, так что чего уж, надо же куда-нибудь двигаться…

Капитан тряхнул головой, отчего ломанулась набухшая кровь в виски, и с трудом оторвал прилипший взгляд от совсем не китайских, но по-восточ-ному загадочных глаз Джоржа.

— Как это вы при чем? — взвился голос перезревшей. — У меня украли Джоржика!

— А это что?

— Кто!

— Ну, кто?!

— Вернули.

— Так в чем дело, черт возьми?!

— Не ругайтесь. Вы на службе. — Дама села. — Я закурю. — Закурила. — Мне его вернули. За деньги. Улавливаете?

— Что я должен улавливать?

— У меня украли собаку. Очень дорогую. Я дала объявление в газету и на городской канал телевидения. Мне вернули собаку за деньги. — Стареющая бестия выпрямила спину и пустила тонкую струйку дыма.

— Ну?

— Вы что, ничего не улавливаете?

— Что я должен улавливать?

— Как?! Вы не понимаете, что собаку у меня выкрали специально с целью выкупа?

— Бред какой-то.

— Бред?.. Но позвольте! Я член клуба «Четвероногий друг». У моей знакомой украли буля. И тоже вернули за деньги. Слышите? Здесь орудует целая шайка гадких малолеток! А вы сидите и ничего не делаете!

— Ага. Ладно. Понятно. — Капитан вздохнул и потер лоб ладонью. — Уберите вашего китайца со стола и пишите заявление. Подробно. Как пропала собака, каким образом вам ее вернули, за какую сумму… Ну и так далее.

— Вы должны наказать преступников. Представьте, какая опасность угрожает нашим бессловесным друзьям. И кто их защитит, если не мы?

— Хорошо, хорошо. Пишите. — Капитан шумно встал, достал листы бумаги.

А пекинес Джорж, в последний раз взглянув на Ключевского, гордо проследовал в сумку, видимо, он часто так путешествовал. Да и чем, собственно, отличалась сумка хозяйки от китайского паланкина? А вот в темных очах Джоржа капитан успел заметить холодную усмешку, ну совсем жиголовскую. И вспомнил бесполезную для него нынче, где-то когда-то вычитанную подробность из жизни пекинесов: эти милые собачки обладают самыми шершавыми и упругими язычками, а потому их очень ценили, холили и лелеяли императорские прелестные обитательницы гаремов. Капитан посмотрел на склоненную над листом бумаги аккуратно причесанную, неприятно контрастирующую с обильными телесами, сухую маленькую головку посетительницы. А теперь обожают обойденные вниманием мужчин разрушающиеся женские организмы. Да-а… Сучья, однако, головка, он бы сказал.

Девочка

Она стремительно рассекала тонким юным телом затхлый воздух школьного коридора. Оля. Ольга. Оля-ля. Дерзкий двойной прыжок язычка к влажному нёбу. Шлеп-шлеп. Оля-ля! Светлая-светлая блондиночка с зелеными раскосыми глазами, с дерзкой рыжиной в волосах. Казалось, солнечные лучи с ее прядью в пятнашки играют. Стройные ножки, худенькие плечи, трогательные пальчики. И вдруг — вполне женский шарм в уголках детских пухлых губ, презрительно изогнутых. Прелестное двенадцатилетнее создание, которое родила славянская провинция и сама застыла в изумлении и благоговении. Скоро тринадцать, а там четырнадцать и — шестнадцать. Тогда посмотрим, тогда посмотрим. Вы все у меня в ногах валяться будете, жалкие чухонцы да пошехонцы, чумазые наседки…

— Оля! Постой! Да куда же ты?!

Резкий противный голос, кривые ноги, облезлая кожа рук, всегда открытый жадный рот. Разве такой должна быть учительница русской словесности? Испуганный зрачок в мутном белке — недожаренная яичница из яйца курицы, не видевшей сочной зелени.

Оля прибавила скорость, ветер зашумел в ушах, жгучие слезы вскипели под веками, и трогательные пальчики сжались в крепкие кулачки. Но Татьяна Ивановна ухватила ее за руку и дернула, повернув к себе лицом. Она шумно дышала открытым ртом, и дыхание стареющей женщины затхлым могильным ароматом коснулось юной щеки. Оля сморщила нос и уставилась в пол, последним усилием сдерживая слезы.

— Почему ты не хочешь ехать? Объясни! Это ведь не рядовая поездка на экскурсию в Москву. Вы едете за границу, по городам Европы, всем классом! Нам колоссально повезло! Мы единственная школа в городе…

— Нет! — отрезала Ольга телеграфную ленту педагогической тирады. Но телеграф застучал вновь.

— В конце концов просто глупо. Я уж не говорю, что неуважительно по отношению к нам, учителям. Мы с таким трудом выбили эту поездку, нашли спонсора…

Оля вырвала руку из цепкой учительской хватки.

— Ты вообще едешь бесплатно. А твоей бабушке мы нашли сиделку.

— А кто будет платить сиделке?

— Тебя это не должно беспокоить. Мы на педсовете решили: сбросимся — заплатим.

— Чем?! — Оля подняла глаза, и Татьяна Ивановна увидела зеленые озера перед наводнением. — Вам самим не хватает. Вы же бастуете без конца.

Теперь телеграфный аппарат застрял окончательно. Яичницу ее глаз подернуло пленкой испуга — педагог не переносил детских слез. Знала ли об этом Оля? Еще бы! Все маленькие слабости школьных пастырей ей были известны. И все же слезы были детскими. Злыми, конечно, бессильными, почти неуправляемыми. В чем она поедет? В чем? У нее единственное летнее платье, сшитое бабушкой. Разумеется, в нем она отлично выглядит, но оно единственное приличное, все остальное для Европы не годится. У нее нет соответствующего купальника. А босоножки? В такой обуви можно ходить только по нашим кривым улочкам. К тому же фон, на котором ей придется красоваться в своих обносках, будет джинсово-кожаный, бархатно-велюровый. Что она не знает, что ли, как одеваются в классе? Не-е-ет. Ее время еще не пришло. Пущай едут, прошвырнутся по Европам, нехай. Она гордая, она подождет.

Татьяна Ивановна шмыгнула носом, провела облезлой от вечных стирок и кашеварок ладонью по глазам и проговорила, соглашаясь со всем на свете:

— Ладно, Оля. Какие твои годы? Будут у тебя еще Европы и Америки. С твоей внешностью… — Она махнула все той же облезлой рукой и прерывисто вздохнула, словно вспомнив, что у нее-то не было ни Америк, ни Европ, да уже и не будет. — Только не надо плакать, девочка.

— Я не плачу, — вздернула плечико Оля. — Я никогда не плачу. — Теперь глаза ее действительно сухо блестели.

— Ну, никогда — это слишком, — вдруг устало сказала Татьяна Ивановна. — Поплакать бывает полезно. Но в данном случае не стоит. Тебе — не стоит. Мне — в самый раз.

— Вам? — Оля искренно удивилась.

— Мне. — Татьяна Ивановна серела на глазах. — Я ведь тоже не еду. А это, вероятно, мой последний шанс выбраться на ту сторону границы. Что ж. Не судьба, видно. А ты правильно поступаешь, девочка. Нехорошо оставлять больную бабушку с незнакомым человеком. Мама тобой гордилась бы. — Она пошла прочь, сгорбившись, мелкими шажками, почти шаркая, враз постарев. Обернулась. — Добрых тебе каникул, Ольга.

— Спасибо, — машинально ответила Оля и долго смотрела в худенькую спину учительницы, в просвет между ее кривыми ногами, на каблуки, противно стоптанные на один бок, как у пьяного мужика.

Нечего тебе делать в Европе, нечего, старая каракатица. Ты просто плохая учительница, поэтому ты не едешь, поэтому ты ходишь в стоптанных туфлях, поэтому ты такая несчастная. Плохая учительница, плохая некрасивая неумная женщина, я никогда не буду плохой… Кем я буду? Не знаю. Не важно кем, важно не быть плохой, а следовательно, ненужной. Важно быть необходимой и единственной, неповторимой и прекрасной. Оля-ля!

Мальчик

Не едет, не едет, не едет. И мир в его глазах обрушился. Все стало безразличным: и Европа, и западные красоты. Не едет! Почему? Именно ей место в Европе, а не этим придуркам-одноклассникам, выряженным, как попугаи, в яркое и кожаное. Она, в своем простеньком, но с таким вкусом сшитом платье, в сто раз прекраснее галдящих обезьян, притиснувших лица к стеклам автобуса и наблюдающих, как стремительно уходит Ольга.

Сердце Егора билось в горле, поэтому пришлось сделать судорожный глоток. Но оно все-таки поднималось и поднималось, и Егор вновь его проглатывал.

Долговязый обернулся острой мордочкой и выразительно посмотрел в глаза Егору. Чего уставился? Ну чего ты уставился, Глист? Я тебя предупреждал? Я тебя предупреждал. И не раз.

— Поплыл, — удовлетворенно сказал Глист.

Все обернулись от окон и тоже уставились. Смазано, все смазано, и горячо в глазах. Но ничего, ничего, я не промахнусь.

— Ах! — радостно выдохнул класс, и долговязый выпал из автобуса.

— Ты чего? Ты чего? — взлетел снизу вскрик.

Егор сглотнул в последний раз, решительно поднял сумку и вышел из автобуса. Наплевать. Езжайте. А тебе, Глист…

— Еще? — вполне основательно спросил Егор.

— Чего еще? Чего еще? — Глист предусмотрительно попятился.

— То же самое.

— Дурак. — Долговязый обиженно, чуть не плача, засопел.

Крепыш Егор, на полголовы ниже поверженного насмешника, пошел. Тоже прочь. Отсюда. От автобуса. От этих глупых глаз. Пусть. Смеются? Пусть. Не замечает? Пусть! Зато он будет все каникулы здесь, дома, в этом же городе, будет видеть ее окно, а иногда ее. Она странная, ни на кого не похожая, ни с кем не дружит, все молчит, с классом не ладит. Пусть!

— Егор! Ты куда?

— Не еду я, Татьяна Ивановна.

Нельзя было не удивиться основательности ответов крепыша, не оставляющих сомнений в том, что он именно так и сделает. Но Татьяна Ивановна достаточно знала Егора.

— Господи! А ты-то почему?

— Собака заболела.

— Собака?

— Да.

— Как ты узнал?

— Почувствовал. — Опять уверенность и непреложность.

— Глупости какие-то. — Татьяна Ивановна устало вздохнула. — Как это можно почувствовать?

— Можно. Я заболею — он почувствует.

Не понимая причины уверенности Егора, Татьяна Ивановна поддалась непонятной магии чувства, почти взрослого.

— Хорошо, Егор. Не едешь так не едешь.

— Да. До свиданья, — сказал Егор.

И…

Конечно, Алдану было худо. Эмоциональная ниточка, связующая собачью и Егорову сущности, натянулась до звона. Так было всегда. Эту нить мальчик чувствовал физически. И первая его собака, черный пудель, умерла именно в тот момент, когда Егор метался в жару кризиса воспаления легких. И, вбежав в квартиру, он будто воочию увидел связующую их сердца звонкую нить — Алдан его не встречал. Не надо было упоминать буля в разговоре с учительницей. Но теперь не объяснить даже самому себе причину возникновения печального аргумента. Или причина одна: Алдан заболел до его объяснения с Татьяной Ивановной. И ничего сверхъестественного в этом не было.

Бультерьер лежал на балконе, уткнув морду в лапы и никак не реагируя на появление мальчика. Егор нежно тронул собачий нос — влажный и холодный, положил ладонь на лобастую голову. Здоров, но ужасно обижен.

— Прости, Алдан, — прошептал Егор. — Я не должен был говорить про тебя. Думал про нее, а сказал про тебя. Трус. Гнусно поступил, чего там. Не по-дружески. Прости.

Алдан поднял морду и посмотрел в лицо мальчику умными карими глазами. Егору стало стыдно. Волна стыда, горячая и тяжелая, захлестнула сердце и поволокла за собой, как отлив сопротивляющегося краба, в еще более горячую глубь. Затем стало страшно. Значит, он ради зеленоглазой длинноногой девчонки способен предать друга? Нет. Подставить. Так это называется.

— Мам! — болезненно закричал Егор, натыкаясь на дверные косяки, переходя из комнаты в комнату большой красивой и удобной квартиры. — Мама! Ты где? — Дошел до спортивной.

Ну, конечно. Маманя пыхтела на тренажерах. Она и не слышала, как он зашел. Интересно, удивится хоть тому обстоятельству, что он не едет в Европу? Не хухры-мухры!

— Мам, я не еду.

— Не едешь? — Маманя, лежа, глубоко вдыхала и выдыхала. — Куда ты там не едешь, твое личное дело, но почему ты заходишь сюда, когда я занимаюсь? Я тебе запрещала, по-моему. Это неприлично, Егор. Ты уже не маленький.

— Мама, я не еду на каникулы в Европу. Извини, я зашел, чтобы сообщить тебе это.

— Почему? В Европу, все-таки, не в Большое село к бабушке.

— Не хочу.

— Весомый аргумент. Что ж, не хочешь, как хочешь. А теперь — выметайся.

— Хорошо. Алдан завтракал?

— Нет. Отказался. Он с утра сегодня капризничает. Ремня ему хорошего, а вы с отцом возитесь с ним, как с младенцем.

— Заболел, что ли?

— Авитаминоз у него. Летний. Отец врача вызывал, в коридоре рецепты. Сбегай, купи лекарств своему Алдану. Все, не мешай.

Рецепты вместе с «зелеными» лежали возле телефона. Сунув их в карман, Егор опять склонился над Алданом.

— Пойдешь со мной, Алдан? Прогуляемся. Купим тебе витаминов. Идем?

Бультерьер поднял голову.

— Ну ладно. Кончай кукситься. Ну виноват я, прости.

Бультерьер встал.

— Пошли-пошли. Проветримся. Ветерок выдует из тебя все подозрения.

Алдан, демонстративно отвернув голову и не глядя на мальчика, потопал, переваливаясь, к выходу.

Девочка

Сделаем счастливое лицо и огромную, вот такую, улыбку. Мы ничем не огорчены, у нас все в порядке, и гардероб мой меня вполне устраивает.

Бабушка, когда вошла Ольга, воровато держала руки под подушкой, но очки снять не успела. Опять писала послания детским беззащитным почерком, опять разыскивала его, потерявшегося папочку, ее ненаглядного негодяя-родителя.

— Дай сюда! — Ольга протянула руку.

— Чего, Оленька? — невинно, как в первый раз, спросила бабушка.

— Не знаю, чего. Письмо, или что ты там писала?

— Ничего я не писала.

— Бабуль, ты очки забыла снять.

— Ой! — как всегда и все равно невинно испугалась бабушка и сдернула очки.

— Нам с тобой плохо вдвоем, да?

— Хорошо. Но, Оленька, ты знаешь, сколько мне уже лет?

— Ты у меня еще ого-го! А папочки у меня не было, нет и не будет. Понятно?

Бабушка тяжко, но не без гордости за внучку вздохнула и выудила из-под подушки лист бумаги.

— Вся в мать. И внешностью, и характером. — Она скомкала в кулачке послание.

— Мама была красивая?

— Я тебе сто раз говорила, детка. Мама была красавица.

На кухне Ольга грустно исследовала запасы. Оставалось совсем ничего.

— Медсестра была? — крикнула из кухни, разжигая конфорки и вынимая из пустого холодильника кастрюлю.

— Была. Рецепты вот новые оставила. Может, подождем с лекарством? Пенсия через неделю.

— Давай сюда, экономка.

Так, так, так. Три стандартных бланка, исписанных латынью. Ладно, рискнем.

— Ба, ешь суп и смотри телевизор. — Оля поставила перед бабушкой тарелку с супом и включила телевизор. — А тут что у нас? — Она заглянула под кровать и вытянула горшок. — Молодец, бабуль.

В ванной, вымыв горшок, Оля всмотрелась в зеркало. Прорепетировала, словно маски снимала и надевала. Раз — затаенная грусть, два — беспечное веселье, три — ярость и ненависть, четыре — надменная холодность и пять — почти слезы. Ну хватит, артистка.

Когда задвигала горшок на место, бабушка ласково коснулась ее макушки морщинистыми сухими ручками.

— Бабушка. — Оля чутко замерла под старенькими невесомыми родными ладошками. — Давай договоримся. Все равно твое письмо некому будет отправить. Я теперь на каникулах и целыми днями и ночами буду с тобой. Поняла?

— Поняла. Ну и ладно. Ну и хорошо. Я лягу, Оленька.

Ольга помогла бабушке, подняв и уложив ее ноги. Подоткнула повыше подушку.

— Удобно?

— Спасибо, Оленька.

На улице лицо Ольги превратилось в холодную белую маску (номер четыре?). Лекарства, лекарства, лекарства. Сколько же это может стоить?

Из ближайшей аптеки города ее направили в центральную, объяснив, что только там можно приобрести нужные препараты.

В центральной исполинские зеркала отражали обильные прилавки. Да, здесь, вероятно, все есть. Но что это? Доллары? Ведь эта буква обозначает доллары! Этакая надменная извилистая чужестранная нахалка!

— Вы торгуете на доллары?

— По курсу, девочка, по курсу. Но лучше на доллары. — Дежурная телевизионная улыбка, белый жесткий чепец.

— А вот это у вас есть? — Листочки робко в окошко. Быстрый профессиональный взгляд.

— Есть, девочка. У нас все есть.

Ольга остолбенело вышла из аптеки и прислонилась к дереву. Господи, как говорит бабушка, где же взять эти проклятые доллары? Ее взгляд зацепился за Егора с толстой белой собакой. Он, отвязав поводок, поднял голову, и глаза их встретились. Губы Егора мгновенно растянула невозможно широкая улыбка. Какая глупая улыбка. Почему он не в автобусе? Автобус давно уже мчится где-нибудь за городом. Она отвернулась и быстро пошла прочь. Но он догнал.

— Привет! — Голос был неподдельно счастлив.

— Виделись уже.

— А я тоже не еду, — радостно сообщил Егор.

— Сенсация, — процедила Ольга.

— Ты чего здесь делала?

Удивительно простодушный дурак. Как его зовут? Егор, кажется. Барбос безмятежно семенил следом.

— Картошку покупала.

— А я лекарства. Для Алдана.

— Для кого? — Ольга остановилась, и бультерьер вдруг сел у ее ног, поднял морду и посмотрел на девочку.

— Ух ты! Он ведь на дух чужих не переносит. — Егор был искренно восхищен.

— Так для кого ты покупал лекарства?

— Для него.

— Для него?! — Девочка опустила глаза на пса, который дружелюбно смотрел на нее снизу вверх. — Для собаки? На доллары?

— Да.

— Еще одна сенсация.

— А что? Эти витамины больше нигде не купишь.

— Витамины?!

Он спятил, что ли? Или врет?

— Ему витамины нужны. Он приболел немного, страдал и хандрил.

— Страдал и хандрил? Эта свинья страдала и хандрила?

Улыбка сползла с лица Егора. Он оскорбился за своего друга. Ну-ну.

— Это бультерьер. Страффордширский. Собака-гладиатор. Чистых кровей. Он очень дорого стоит, но не в этом дело. Он очень любит меня, он мой друг.

Так и есть. Он, видишь ли, его друг. Ха! Но, каких бы ни была кровей эта белая с черными пятнами свинья, покупать ей витамины, тогда как она не может купить бабушке необходимые лекарства…

— А где ты взял доллары?

— Как где? Дома.

— Дома? — Ольга недоверчиво сощурила зеленые глаза, чуть сверху глянув на Егора.

— Не веришь, что ли? — От повторной обиды Егор осмелел и смотрел уже прямо в глаза девочке. — У отца на станции туристы долларами расплачиваются. Да и купить их можно. В любом банке.

— Можно купить?

— Конечно. Ты с луны свалилась, что ли?

— А за сколько?

— Ну это от курса зависит. Сейчас тысяч за пять.

— Пять тысяч за один доллар?

Сколько же у нее денег? Нет, не хватит даже на один рецепт.

— Послушай, — сказал Егор, и Ольга увидела, что ее пожирают глазами оба друга — и Егор, и этот чертов бультерьер, белое мучнистое страшилище, пожирают с тайной, но для нее такой явной надеждой оказаться нужными ей, Ольге.

— Послушай, — повторил Егор и набычился, — тебе доллары нужны?

— Нет! — звонко ответила Ольга и быстро пошла прочь, и крикнула уже издалека. — Ты ему клизму не ставишь, своему бультерьеру?

Весело, весело, весело. Оля-ля. Так и смотрят ей вслед? Смотрят. Сделать им ручкой, вот так. Опять улыбнуться. Жлоб. Этакую собаку да витаминами за доллары. Бред, бред, бред. Ла-ла-ла. Готовы были, готовы на все, только свистни, стоят и смотрят, нет, один стоит, а другой сидит. Смотрят, а глаза у обоих одинаковые, и у собаки, и у этого…

Ольга согнулась от хохота, но быстро выпрямилась. Стоп-стоп-стоп. Что же ей-то делать? Медсестра сказала, вакцина нужна позарез, курс заканчивается, нужно начинать новый, иначе бабушке станет значительно хуже.

Девочка сначала бежала, и лицо у нее было оживленным, потом шла, потом остановилась, и лицо опять превратилось в маску, словно остыло. Это вот здесь. Подъездная разбитая дверь. Затхлый кислый запах. Лестница с обглоданными ступенями. Бронированная, в отличие от подъездной, монументальная дверь. Такая дверь свидетельствует если не о богатстве, то уж о достатке точно. Здесь живет сладкоголосый скользкий тип. Из новых. Смесь художника с дельцом. Весьма распространенный нынче симбиоз. Подлец? Если и подлец, то не более чем ее папаша. И потом. Разве она не мечтает о подобном? О чем подобном? Звонок. И глазок. Ткнуть в глазок? Нет, в звонок. Не так страшен черт, чем его себе воображают. Бим-бом-м-м… Звук тянется вполне респектабельно и растворяется за массивной дверью. Вытягивается на нет. Еще раз. Бим-бом-м-м…

Сложноколенчатое клацанье замкового механизма. Металлическая плита подалась на Ольгу. Узкое лицо, наглые глаза, маленький, куцый какой-то рот.

— Пришла? — Без удивления или, скажем, удовлетворения. Играет?

— Разве не уговаривал?

— Предлагал.

— Пусть будет так. Мне доллары нужны.

— Ого! — Игорек поскреб затылок. — Так тебе доллары нужны или ты пришла работать?

— Мне нужны доллары.

— Всем нужны. Сколько?

— Восемь.

— Неплохо. — Игорек осклабился. — Но ты заработаешь неизмеримо больше, если будешь работать.

— Сколько?

— Ну, очень много. Заходи.

Игорек отступил назад и в сторону.

Она вошла. И сразу, сзади, сложный коленчатый прищелк замка. Как бункер. Или как пасть захлопнулась, в которой зубы в несколько рядов. Но — большая чистая прихожая.

— Проходи, проходи.

Идет. Большая чистая гостиная, задняя стена превращена в экран. Треноги, табуреты, разнообразные лампы и небольшие прожекторы, вот и вся, так сказать, мебель.

— Страшно?

— Пока нет.

— И потом не будет. Стоит только начать. Проходи дальше.

Проходит. Сзади что-то происходит, передвигается штатив, меняется освещение, передвигается еще один штатив или тренога, происходит какое-то вкрадчивое движение — она заворожено ждет. Подходит вплотную к белому экрану. Холодная плотная материя. Разворачивается. И — свет с разных точек ей в лицо, как морская нежданная волна. И у нее перехватывает дыхание.

— Нравится? — Он не виден там, за границей белого страшного света.

— Выключи! — вытолкнула из себя вместе с волной света.

Щелк, щелк, щелк! Мгновенно утек в отражатели свет, как коварный зверь в логово, и стал различим хозяин маленькой порнографической фабрики — верткий парнишка с наглыми глазами. Ну нет, нет, нет.

— Нет! — твердо оказала Ольга.

— Твое дело, — равнодушно произнес фотограф, хотя и смотрел взглядом профессиональным, ощупывающим, липким. — Я тебе уже говорил, с твоей внешностью ты столько заработаешь — икру с бабкой ложками есть будете. А то сидите полуголодные. Мне как художнику за тебя обидно. Бог дал тебе такую внешность, а ты…

Он подошел ближе.

Оля сжала кулачки, поднесла к лицу. Только тронь.

— Я же не прошу тебя сразу раздеваться, — совсем тихо, чуть наклонившись к ней, заглядывая в глаза. — Сначала попробуем так, как есть, в платье. Потом в купальнике. Не захочешь дальше, не надо.

Голос обволакивает, глаза мерцающие ближе, ближе.

— Нет! — вскрикнула Ольга, и глаза утратили гипнотический блеск и, плывя на волнах неторопливых шагов, удалились.

Сидела на скамейке и бездумно смотрела вдаль, по-детски непроизвольно болтая ногами, но совсем не по-детски сгорбившись. Этакая маленькая старушка. Бездумно — это так говорится, а думка одна жужжит: где взять деньги на лекарства бабушке. Да и на жизнь. Пес подбежал длинноухий, лохматый, ласковый, с обрубком вместо хвоста. Обежал вокруг скамейки, понюхал Олины босоножки да и пристроился рядом, как будто всю жизнь возле сидел. Сел и на Ольгу смотрит, словно говорит: весь я твой, бери меня с собой, хочешь ешь, а хочешь — служить тебе буду преданно. Ольга его, впрочем, пока не видела. Тогда он робко тявкнул. Потом еще. Ольга скосила взгляд — он встал и обрубком своим туда-сюда, туда-сюда.

— Чего тебе? — строго спросила Ольга.

Опять гавкнул и сел.

— Не до тебя. Пойду бабушку кормить. Тебя, небось, с рынка кормят да витамины за доллары дают. Иди, гуляй.

Ольга тяжело, по-старушечьи, побрела. Но пес увязался и ловко и привычно пристроился справа, к ноге.

— Потерялся, что ли? — недовольно спросила Ольга.

Опять тявкнул — и в глаза. И обрубком виль-виль.

— Твои проблемы. — Ольга пошла быстрее, бабушку действительно пора было кормить.

Пес припустил следом, не отставая.

— Шасть отседова! — грозно прикрикнула Ольга и ногой топнула. Совсем как ее бабушка, когда у нее ноги здоровые были, делала. Пес отбежал поодаль и сел.

Войдя в квартиру, первым делом сотворила улыбку и выпрямила спину. Посадила бабушку, опустила ее холодные и твердые ноги на коврик, укутала.

— Где ты была, Оленька? Я уж соскучилась.

— Дела, бабуль, дела.

Суп принесла. Остатки. А по телевизору новости. И объявления.

Себе принесла. Хватило.

— Пропал, — сообщил диктор, — автомобиль «ВАЗ» 2107, белого цвета. — Ну и так далее.

Бабушка головой покачала. Воруют, воруют, воруют.

Егору позвонить? Попросить долларов? Он даст, мне он все отдаст. И сладкое чувство, но, в общем, не совсем уместное сегодня. И откуда? Он с ней, собственно, в первый раз заговорил. А так — все смотрел. А… Вот: я тоже не еду! Радостно. А в глазах: из-за тебя. Отдаст, отдаст. Точно. Но — что же делать, что же делать?

— Ольга, ты лекарства пока не покупай, на еду береги. Поняла? Что мне сделается, старой? А тебе есть надо, вон, одни косточки.

— Пропал кокер-спаниель, — продолжал тем временем белозубый диктор. — Кличка Кинг. Нашедшему гарантируется вознаграждение.

— Слышишь меня, Олька?

— Подожди, бабуль. — Ольга на экран смотрела, на экране пес, очень похожий на сегодняшнего знакомца. И телефон.

Ольга выскочила на лестницу и опять не обманулась в своем обаянии — пес сидел пролетом ниже и, как только она вышла, вскочил и что есть силы завилял своим обрубком.

— Кинг! — крикнула Ольга. — Ко мне!

И с радостным лаем пес бросился к ней.

Автомобили

Опять в дерьмо вляпался. В этом городе дерьма собачьего больше, чем асфальта. Все заводят собак благородных кровей, холят их и лелеют, как детей любимых, специально готовят в отдельной посуде, специальную жратву покупают, а вот чтобы за ними дерьмо убирать… Нет. Никто не сподобится. Загадят город — и черт с ним, с городом, но собственное невежество никогда не помешает в определенный момент воскликнуть: «Ах, какой красивый у нас город!» Правильно делают, что воруют у них собак, правильно требуют выкуп. Больше с них брать надо, больше. Всплыла где-то когда-то вычитанная мысль, мстя капитану за его приверженность к хорошей литературе: тот самый несчастный остаток любви, жалкий хвостик которой еще копошится в человеческих сердцах, люди дарят этим лопоухим нахлебникам, тогда как надо было бы обратить любовь (или что там от нее осталось?) к ближнему.

Капитан со злостью скреб подошвой о нижнюю перекладину забора, тщетно пытаясь очистить туфлю от коричневой вонючей кашицы.

— Товарищ капитан! — Перед ним стоял пожилой сержант с воинствующими усами. — Вызов!

— Товарищ… — проворчал Ключевский, возвращаясь к прерванному занятию. — У вас всё товарищи обретаются. Оно и видно.

— Не понял! — склонил по-петушиному голову гонец.

Гонец. Весник. Вестник. И голова набок. За плохую весть голову долой. А какая еще у него может быть весть?

— Вы почему собак на территорию прокуратуры пускаете, а? Сержант? — Капитан теперь шаркал подошвой и боками носка по траве и старался не смотреть на сержанта.

— Так сами ходят. Разве за ними уследишь?

— Сами. Конечно сами, не вы же за них. А я потом вляпываюсь. Что там за вызов?

— Угнали машину мэра. — Сержант понизил голос, и лицо его приобрело торжественное выражение.

— Ну? — Капитан, удовлетворившись видом своей туфли, воззрился на сержанта.

— Угнали и разбили. Теперь вызывают вас. К машине.

— Меня?

— Да. Вас.

— Кто вызывает?

— Мэр.

— Ага. Градоначальник. А машина его, говорите?

— Его, товарищ капитан.

Капитан уже шел к УАЗу, проглотив и не отметив последнего «товарища», грузно шагая.

Сержант трусил за ним.

— А собака есть у вашего мэра? — Капитан резко остановился, и сержант ткнулся ему в спину, но, спохватившись, откатился и непонимающими глазами взглянул в лицо.

— Собака, спрашиваю, есть у мэра?

— А… Собака… Собака есть.

— Породистая?

— Шут ее знает. Бородатая такая. — Сержант недоумевал.

— Тоже, наверное, гадит где попало, — брезгливо сказал капитан и тяжело плюхнулся на облезлое сиденье УАЗа. Посопел.

— Машина стоит на пересечении проспекта Ленина… — начал сержант, но капитан, не поднимая глаз, все так же брезгливо и хрипло оборвал.

— Не надо адресов. Город у вас маленький, но весь наперекосяк. Мне все равно не запомнить и не найти. Водителю объясните.

— Хорошо, коли так. — Сержант вдруг обиделся за свой родной город. Наплевать. Чем больше провинциализма, тем больше обид и сантиментов — прямая арифметическая зависимость, если не геометрическая. И гонор, гонор, гонор. У мэра угнали машину и разбили, он вызывает его, Ключевского, уповая на его прежние заслуги и немалый опыт. Ладно, поговорим, царек хренов.

Ключевский откинулся на сиденье, закрыл глаза и услышал, как рядом сел молодой жизнерадостный водитель Василий, не так давно отслуживший срочную. Повернулся ключ зажигания, затарахтел стартер.

— Сержант сказал, куда ехать? — спросил, не открывая глаз, капитан.

— Так точно! — Василий прибавил газ, и УАЗ, прыгая, поскакал по колдобинам к воротам.

Ключевского подбросило, повернуло направо, налево, еще раз поддало под зад жестким, отжившим свой век сиденьем и мелко затрясло.

— Неужели нельзя заасфальтировать двор у городской прокуратуры? А, Василий? — Ключевский открыл злые глаза. — Денег нет, что ли? Или просто лень?

— Не могу знать! — весело прокричал Василий, держась за баранку, но не забывая ее и крутить.

— Все вы тут ни хрена не знаете и знать не хотите. Отвернись. — Капитан привычно полез во внутренний карман и выудил плоскую фляжку.

— Да вы не стесняйтесь, товарищ капитан. — Василий скосил зрачки так, что блеснул синевой чистый молодой белок. — Начальник ГАИ, так тот из машины вываливается в конце дня. И ничего. Орет на подчиненных как ни в чем не бывало.

— Не сравнивай меня с ублюдком! — взорвался Ключевский и с маху заглотил из фляги чрезмерную порцию. Дыхание перехватило, горячий ком покатился в желудок, засвербило под веками.

Не хватало еще заплакать, как бабе, от этой райской жизни, от этого замечательного города, от этой прекрасной работы: собаки, а теперь автомобили.

В стороне, в метре от мачты ночного освещения, застыла «девятка», ощерившись разбитым капотом. Суетились дорожники. Пожилой, подтянутый мужчина в бежевой тройке пристально смотрел на подъехавший УАЗ. Возле него стоял, как на старте, готовый сорваться и лететь куда надо молодой холуй в двубортном, вполне прилично сшитом костюме. Как только УАЗ остановился, секретарь (или как там его?), конечно, взрыл землю каблуками и буквально одним прыжком оказался у двери УАЗа со стороны капитана. Зашипел:

— Вы очень долго не приезжали.

— Разве? — Капитан, отдуваясь и сопя, покинул УАЗ. — Мы спешили как могли. Правда, Василий?

Василий, несмотря на свое жизнелюбие или как раз ему благодаря, счел за лучшее промолчать.

— Идите скорее, — шипел секретарь. — У мэра масса забот, а он вынужден ждать вас.

— Зачем? — добродушно спросил капитан. — Он нам не нужен. Пусть пишет заявление и возвращается к своим заботам. А мы приступим к своим.

Капитан двинулся к покореженному автомобилю, не спеша осмотрел его, заглянул через окно в салон и лишь потом посмотрел на суетящегося рядом молодого человека. Тот шипел:

— Мэр ждет вас, вы понимаете или нет? Мэр ждет вас!

— Слышу. И понимаю, — буркнул капитан и грузно зашагал к мэру.

Мэр ждал. Шевелил мясистыми крестьянскими ноздрями и грозно хмурил кустистые брови.

Страшный какой, аж жуть! Тройку носит с удовольствием, а галстук повязывать не научился. Или жена не научилась. Им же всем жены галстуки повязывают. Кабан. На кабана похож. Насторожился. Слышит лай собак, но не может понять, откуда звук. Насколько опасно. Точно, кабан, и поросль из ушей торчит. А глазки малюсенькие, как горох, ни зрачков, ни белков, одни точки в тяжелых складках кожи.

— Капитан Ключевский.

Руку не подает, смотрит мимо и сквозь. С биографией знаком, конечно.

— Три дня вам, капитан. Трое суток.

— На что?

Зыркнул исподлобья, как кнутом хлестнул. Не пастух ли он в прошлом, часом? И ушел взгляд опять мимо и сквозь.

— На поимку преступников. Это не первый угон в нашем городе, вы в курсе?

— Я в курсе.

— Действуйте.

— Вы заявление написали?

— Что?

— Заявление, господин мэр. Выделим в дело, будем расследовать.

Взгляд мэра выбрался из неведомых далей и уперся в грузную фигуру капитана.

— Трое суток, Ключевский, вы слышали? Я даю вам трое суток.

Капитан Ключевский никогда не плевался на улицах, но тут у него сдали слюнные железы. Да и нервы, расшатанные алкоголем. И окружающей атмосферой милого приволжского городка. Он решительно взял мэра под руку, несмотря на его попытку отстраниться и вырвать локоть, отвел чуть в сторону и аккуратно сцедил слюну, едва не попав на блестящую штиблету мэра.

— Что это значит? — выдохнул мэр. Спесь его внезапно сменилась жалкой бледностью. Он украдкой воровато взглянул на своего помощника, страшась утратить и без того невеликий свой авторитет.

— Анекдот такой есть, знаете? — Капитан крепко держал локоть мэра. — Рассказать?

— Прекратите паясничать, — быстро зашептал мэр, безуспешно пытаясь высвободить локоть.

— Урны надо по городу поставить. От собачьего дерьма отчистить. Запахи в жару, как в общественном туалете. Деревья насадить, клумбы разбить, тротуары и дороги отремонтировать. Вот это твоя забота, мэр. Твои прямые обязанности. Понял? А в мои не лезь. Я свои сам знаю.

— Хам! — просипел мэр и вывернул, наконец, свой локоть. — Теперь понимаю, почему вас выперли из Москвы.

— Проехали, — сказал капитан. — Из вашего городишки переть дальше некуда.

— Россия большая, — гордо сказал мэр, обретая былую основательность, как будто величина России зависела от его личных способностей. И быстро затрюхал прочь. За ним побежал ранний холуй и предусмотрительно открыл дверь служебного черного автомобиля. Что-то сказал, но мэр раздраженно отмахнулся. Секретарь рысью обежал «Волгу» и тоже сел. Взревел двигатель, постучал, поурчал и сошел на нет. Помощник не спеша открыл дверь, ступил на землю и медленно, как-то даже величественно, зашагал курсом на капитана. Подошел. Остановился.

Посмотрел в лицо, не в глаза, нет — в лицо. Сказал, роняя слова, как стальные шары в пыль:

— От вас пахнет.

— Чем? — осведомился капитан, мирно сопя.

— Алкоголем, — прозвучало весьма весомо.

— Хорошо, что не говном собачьим. А то я уж боялся, что пропах, как весь ваш город.

Помощник поперхнулся следующей фразой и совсем не величественно заспешил к автомобилю.

Мальчик

Звонок был для него совершенно неожиданным. Голос Ольги он узнал сразу, несмотря на шум и треск в телефонной трубке. Она просила обменять рубли на доллары, проще говоря, купить у него десять долларов.

— Десять долларов? — переспросил Егор. — Есть, конечно.

Она нетерпеливо сказала: сейчас, сейчас, сию минуту, у аптеки она его будет ждать, да, где он покупал витамины своему барбосу. Все! И бросила трубку.

Егор выкатился в гостиную красный, с вытаращенными глазами, впрочем, на него никто не смотрел — отец безнадежно утонул в экране видика, мать пыхтела в спортивной комнате.

— Пап! — крикнул Егор. — Дай десять долларов!

Отец не выплывал из экрана, где сталкивались, нагромождаясь друг на друга, разновеликие автомобили.

— Сколько?

— Десять.

— Возьми. Не знаешь где, что ли?

Егор знал. В прихожей, когда обувался, его окликнула мать.

— Егор, ты куда?

— Надо, мам. Я ненадолго. — И Алдану: — Не лезь. Сиди дома. Я один.

Выскочил, перепрыгивая через две ступеньки из подъезда и, не дожидаясь автобуса, рванул.

Недалеко. Добегу. Вдруг уйдет, вдруг не дождется Да нет. Дождется. Ей доллары нужны. Наверно, на лекарство. А лекарство для кого?

Кроссовки мягко шлепали, дома взлетали и приземлялись, закатное небо дышало непредсказуемым и, вне всякого сомнения, радостным. Осознание того, что он нужен Ольге, подстегивало и помогало преодолевать земное притяжение — Егор бежал легко и быстро, и легкие не жадничали, поглощали кислород размеренно и спокойно.

— Принес? — встретила Ольга нетерпеливым вопросом, не замечая ни блестящих глаз Егора, ни учащенного дыхания, ни всегдашней при виде ее улыбки.

— Принес.

Она взяла доллары и с интересом стала их рассматривать, переворачивая и так и этак, шурша, пробовала пальчиками.

— У папочки взял?

— Да.

— Конечно. Где же тебе еще взять. А что папочка? Не поинтересовался зачем? Так сразу и дал?

Улыбка сползла с лица Егора.

— Оля, я же для тебя… — Остальные слова не выговорил. Они застряли, неудобные и горячие.

— Не ты. Папочка твой. Старался, зарабатывал. Держи. — Ольга протянула конверт. — Здесь за десять долларов.

Вот оно, непредсказуемое, но совсем не радостное, а обидное и горькое. Руки у Егора не поднимались взять конверт.

— Бери, бери. — Ольга небрежно сунула конверт Егору в карман куртки. — Папочке отдашь, чтобы не ругался.

Сигнал клаксона заставил обернуться обоих. Из подъехавшей синей «девятки» махал рукой отец Егора. Ольга насмешливо взглянула на мальчика.

— Папочка?

— Да.

— Ну, беги к папочке. Он тебя на машинке покатает.

— Я сам могу.

— Ты?

— Я. — Злости не было, но как-то нехорошо, муторно, тоскливо…

— Что ты можешь сам? Что ты вообще без папочки и без мамочки? Что вы все можете без родителей? Ничего!

А вот в ней злость была. Она проступила внезапно, поднялась из глубины, прорвала пленку внешней насмешливости и неприступности.

Что это с ней? Что это с ней? Что это с ней? Он сделал так, как она просила. Чем он ее обидел? Чем разозлил?

— Сосунки! — презрительно швырнула ему в лицо Ольга и вошла в аптеку.

Пискнул клаксон, и растерянность нащупала твердую почву под ногами, неизбежно превращаясь в бессильный выплеск отчаяния, и Егор снялся сразу и побежал, на бегу захлебываясь собственными чувствами, подбежал, ухватился за дверцу со стороны водителя и, торопясь, закричал отцу в лицо:

— Зачем? Зачем ты приехал? Я бы сам дошел, я уже не маленький, не сосунок! За доллары испугался? Вот деньги, вот! Точно по курсу, не бойся. Она не обманет, она не такая. А ты… ты… Ты все время на диване, перед видиком. Или на работе. А мама со своими овощами и фруктами или в спортивной комнате. Или на работе. А я все время сам по себе, я с Алданом все время. И вдруг ты, когда совсем не нужно, приехал и сидишь. Зачем? Зачем? Зачем?!

— Прекрати истерику, Егор. И садись. Поехали, если ты не сосунок.

Отец так и смотрел вперед, руки на руле, темные очки отражают закатный луч солнца, лишь кожа чуть туже натянулась на скулах.

Поехали. Конечно, поехали. Делать ему здесь больше нечего. Она получила то, что хотела. Доллары ей нужны были, не он.

— Мать волновалась, — хмуро бросил отец, оправдываясь. — Надо было сказать, зачем тебе валюта. Очень нужно было мне за тобой ехать.

— За валюту волновалась. Не за меня.

— Не стыдно глупости болтать?

— Не стыдно.

Оба смотрели в окна. Отец — вперед, на дорогу, Егор — вбок, на плывущие мимо дома. Странная, пугающе взрослая тяжесть навалилась.

— За руль сядешь? — предложил отец и впервые за вечер взглянул на Егора. — Теперь до самого дома ни одного поста.

— Нет, — отказался Егор. — Не хочу.

На следующий день в конце рабочего дня Егор заявился к отцу на станцию техобслуживания. Отец был занят, у него в кабинете сидел здоровенный бритый детина, владелец белоснежного «Фольксвагена». Огромный бильярдный шар головы низко завис над столом. Отец лишь кивал в ответ и щурил веки. Егор, звеня в кармане внушительной связкой автомобильных ключей, подобранных давно и тщательно, но без какой-либо определенной цели, пошел бродить по станции. Обогнул шикарного, как накрахмаленного, «немца», приласкав взглядом мягкие обводы корпуса, и устремился к эстакадам. У подножия дальней стояла «восьмерка», а возле «восьмерки» два чумазых слесаря. Один постарше, второй помоложе, и тот, что постарше, ворчал: давай, мол, загоняй на эстакаду машину, осмотрим, да домой пора, мыться пойдем. А второй, помоложе который, не решался, видно, машину загонять, боюсь, отвечает, я за рулем совсем не уверен, мне под машиной привычнее, а за рулем ну его, страшно, не попаду колесами, кувырнусь, расплачивайся потом. Эх ты, говорит тот, что постарше, ладно я, мне лет уж, а ты молодой, автослесарь хороший, а машину водить не можешь, как же так, а? Подтрунивал он, старший, добродушно подтрунивал; ладно, говорит, коли ты такой неумеха, водителей подождем.

Егор наблюдал, перебирая связку ключей в кармане. Просто собирал ключи, давно собирал, как коллекцию, не думал, что на практике применить придется. Но он не сосунок. Он давно уже не сосунок. Он давно уже сам за себя отвечает, он давно уже интересует родителей меньше Алдана. Поел? Поел. Джинсы? Какие джинсы? Ах, джинсы продаются? Хорошие? На тебя? Возьми деньги да купи. Маленький, что ли? Не маленький. Не сосунок. Знаю, где деньги лежат, знаю, как автомобильные замки вскрывать, умею машину водить, «Жигули», во всяком случае, любую модель. Сосунок.

— Давайте я загоню, — шагнул Егор к слесарям.

— Что ты сказал? — уставился на него молодой.

— Машину давайте загоню на эстакаду. Я умею.

— Ну, пацанва. Совсем охамела, — удивленно таращился молодой. — Иди, машины мой, пилот выискался.

— Пусть загонит, — вдруг хитро сощурился старший. — Ему машины мыть незачем. У него папа — наш директор.

— А шлепнется? — сомневался молодой.

— Не шлепнется. Не то поколение. Давай, Егор, газуй.

Егор, не торопясь, с заправской этакой ленцой сел, провернул ключ зажигания, подхватил, слегка газуя, взрывчики двигателя, скользнул равнодушными, казалось бы, глазами по фигурам чумазых слесарей и захлопнул дверь. Волнение — ноль. Или единица, пользуясь школьной системой баллов. Отлично. Небрежно, но точно воткнув первую передачу, Егор мягко выжал сцепление, и, послушный умелым рукам и ногам, автомобиль взлетел на эстакаду и встал там, где нужно.

— Вот так! — удовлетворенно сказал пожилой слесарь и подмигнул молодому. — А ты — страшно…

Отцовская машина стояла на своем обычном месте, у подножия офиса, под кабинетом. Сигнализация не включена, Егор видел. Но брать «девятку» родителя не хотелось, в этом была некая слабость,

Егор отчетливо чувствовал, его слабость, Егора. Трусость, мальчишество, очередная проказа. Нет, он должен был на серьезное решиться. Звонкое Ольгино: «Сосунки!» — до сих пор висело на барабанных перепонках. Обида жгла, и тяжесть, пугающе взрослая, не проходила. Не-ет. Папенькина машина — поступок маменькиного сыночка.

Прошли слесаря, те самые, молодой и пожилой, и Егор слышал, как они обсуждали состояние «восьмерки», которую он загнал на эстакаду. Еще походит, уверял более опытный, ерунда, чуть-чуть штаны пропускают на стыке с глушителем; секут, перебил молодой, надо бы подварить; недолго, сделаем, согласился пожилой, если есть у него чем платить, сделаем, проблем никаких; просто, добавил он, еще вполне можно кататься с полгода, не меньше; ему решать, закончил молодой. Прошли. Нырнули в подъезд здания, в то крыло, где раздевалки и душевые.

Егор развернулся на пятках и отчетливо, на фоне вечернего прозрачного неба, увидел поблескивающую «восьмерку» цвета мокрого асфальта. Рабочая площадка опустела. Был тот самый час, когда механики и слесаря уходят мыться, а водители еще не вышли, чтобы загнать машины, те, что на ходу, в боксы на ночь. Ворота открыты, ночной сторож еще не заступил. Краткое удачное мгновение. Еще несколько секунд, и все изменится. Появится сторож, водитель загонит машины в боксы, и ворота захлопнутся. Ноги Егора сами шагнули — раз, другой, третий шаг оказался длиннее и мягче, четвертый — бегом, а с пятого Егор уже не бежал, он мчался. Взлетел на эстакаду и плюхнулся за руль. Вынул из кармана связку ключей. Вот этот должен подойти. Точно. Вошел как родной. Движок завелся легко и сразу, словно ждал Егора, наскучавшись. Оглянувшись и убедившись, что удачное мгновение еще длится, Егор включил заднюю, скатился, четко и быстро, сделав коленчатое движение, воткнул первую, вывернул руль, и серый, похожий на мышь, автомобиль юрко шмыгнул в ворота. Как мышь.

Девочка

Оказалось все гораздо проще, чем можно было себе представить. Кобелей она усмиряла и покоряла сразу, даже удивительно. Стоило потрепать псу холку да уши, дать понюхать свои маленькие ступни и подол легкого платья, и он готов был следовать за Ольгой на край света. Но Ольга подозревала подспудно, что сучки собачьего племени ей не подвластны. Так должно быть. Это справедливо. Наверно. Краешком сознания Ольга принимала такой расклад безоговорочно, не чувствуя ни малейшей обиды или неудобного дискомфорта. Видимо, ее неотразимое обаяние распространялось на мужскую половину не только человечества, но и великого и древнего семейства псовых. Не удивительно. Почтенностью своего рода собаки лишь немного уступают людям. Что за срок для вселенной в несколько сот тысяч лет? Ерунда. Слишком давно и прочно держится собака рядом с человеком, ест, пьет, спит и развлекается на свой манер, чтобы не поддаться соблазну перенять его привычки — как плохие, так и хорошие. Впрочем, в подтверждение ее мыслей случился вчерашний прокол с белым пуделем. Как оказалось, с пуделихой.

Ольга подошла, как обычно, не колеблясь, к пуделю, привязанному у магазина, куда зашла хозяйка, толстая накрашенная тетка. Протянула ладошку к морде и хотела уже ласково и снисходительно потрепать курчавый белоснежный затылок, как пудель злобно ощерился и пискляво гавкнул. И такая неприязнь горела в его глазах да и во всей напряженной воинственной позе, что Ольга не стала искушать судьбу, отошла обескураженно в сторонку, пытаясь понять, откуда взялась столь безудержная ненависть. А пудель залился, едва переводя дыхание, высоким женским, каким-то сплетничьим лаем. Не лаем даже, а непрерывной цепью нестерпимого воя, в котором тембр лишь менялся, как в той цепи звенья, одно вертикально стоит, второе горизонтально. Вот тут у Ольги и мелькнула мысль, что не иначе как сучка это, кобель так визжать не станет. Тут же тетка толстая выскочила из магазина с авоськой и запричитала отдышливо: «Салли, девочка, что с тобой, любовь моя, кто тебя потревожил, не нервничай так, не надо, ты же у меня умница, на колбаску, родная, скушай…» Салли. Девочка. Понятно. Вот откуда злость и ненависть.

Она убедилась в своих выводах, очень легко уводя вечером того же дня черного терьера, веселого мускулистого кобелька (так и хочется произнести — паренька), который, едва познакомившись с ней, бежал как привязанный рядом и преданно заглядывал в глаза. Сегодня вечером она вернула той-терье-ра (узнала точное название породы из книжки, которую взяла в библиотеке, дабы работать профессионально) хозяину, лысоватому служащему среднего возраста, видимо, одинокому и потому страстно привязанному к своему четвероногому другу. Именно это банальное определение здесь абсолютно к месту. Лысоватый служащий, видимо, не бедный человек, отблагодарил Ольгу щедро. Так что лекарства были куплены, холодильник относительно былых времен забит, и они с бабушкой наконец-то ели свежие фрукты и овощи с рынка.

А собак вокруг было… Раньше Ольга не обращала на них никакого внимания. Теперь же внимательно разглядывала, определяя породу, а следовательно, и уровень материального состояния хозяев. Чистопородные, ухоженные и упитанные псы свидетельствовали, как минимум, о надежном трудоустройстве и семейном, пусть внешнем, но благополучии. Это и была ее добыча. А не тощие костистые шавки совершенно неопределимых пород, намешанных в их крови, как в коктейле, которые, казалось, сами выводили своих грустных и таких же тощих хозяев на прогулки, а не наоборот. Словом, работы было навалом, нынче каждая, уважающая мало-мальски самое себя российская семья считала непременным условием стабильности существования, престижа дома, а то и просто-напросто охраны квартиры наличие чистопородной, а следовательно, очень дорогой собаки, которая, таким образом, становилась полноправным членом семьи, а то и самым любимым. За любимого же всеми взрослыми и особенно детьми члена семьи выкуп, конечно, готовы были платить щедро. Тут Ольга била в десятку. И нравственных угрызений не чувствовала. Уж коли в этом несправедливом и жестоком мире собак кормили парным мясом с рынка, поили витаминами за доллары, мыли в ванных специальными шампунями и стригли их вызванные на дом парикмахеры, то они с бабушкой, брошенные всеми на произвол судьбы, имели полное право не дать себе умереть с голоду и от болезней за счет семейств, у которых фантазии и лишних денег хватало лишь на то, чтобы устроить собакам жизнь гораздо предпочтительнее, чем у нее с бабушкой. И — ша! Хватит рассуждать, надо действовать. Тем более что временами Ольга испытывала обычную ненависть ко всем этим квартирным жирным псам, крадущим остатки человеческой любви, предназначенной создателем определенно не для них, вислоухих нахлебников.

У автомагазина стоял «Мерседес», лоснящийся черный красавец, и у дверцы водителя сидел — не может быть! — бассет. Коротконогий и большеголовый, длинноухий и большеглазый французский бассет, одна из самых модных декоративных пород и, значит, дорогих. Кобель. Сидит, смотрит кроткими глазами. Широкий кожаный ошейник, поводок привязан к ручке дверцы. И хозяин подходящий, вон лайба у него какая, не слабее собаки.

Ольга улыбнулась бассету, и он немедленно встал на свои короткие крепкие лапы. Поднял удивительные на огромной морде выразительные глаза и стал смотреть, не отрываясь, ей в лицо. В глазах собачьих Ольга с удовлетворением высмотрела восхищение и почти подобострастие. Такие же глаза очень часто бывали у мужчин, когда им удавалось хоть на секунду встретиться взглядами с Ольгой. Готов. Где же хозяин? В магазине? Надо подождать. Бассеты весьма умны, обладают великолепным нюхом, но коротконоги. Ей с ним быстро не убежать. Голос они подают редко, собаки-философы, собаки-созерцатели, вряд ли бассет будет гавкать, но рисковать Ольга не желает.

А вот и хозяин. Довольно легко подбежал к «мерсу», хотя явно в почтенном возрасте. Но в новеньких обтягивающих джинсах, вельветовой рубашке и узконосых туфлях на высоких каблуках. Видимо, рост себе добавляет. И вообще, наряд не очень вязался с рыхлой, обвисшей кожей лица, тронутого временем, с огромной, как у бассета, с залысинами головой и с маленькими заплывшими глазками. Тем не менее, пес и хозяин были странно похожи: оба большеголовые, коротконогие и, вероятно, смирные, у обоих обвисшие морды (ха-ха!) и кроткие умные глаза. Правда, у пса размера на три больше, нежели у человека. Совсем особенные отношения у этих двух, грех было не попользоваться. Да и бассет помнил об Ольге, оглядываясь и бросая косые взгляды, полные отчаянной надежды.

Мужчина открыл машину, влез в бардачок, нашарил объемистый бумажник и, держа его в руке, задом выпятился из машины и захлопнул дверцу. Наклонился к бассету, тронул ласково большую голову, прошептал: «Сиди, сиди, Фил. Я скоро», — и все таким же молодящимся упругим шагом-бегом исчез в магазине.

Ольга, не мешкая ни секунды, твердо подошла, на ходу открыла перочинный нож, перерезала одним точным движением поводок, намотала на кисть. Повелительно положила руку на голову пса. Бассет скосил золотистый зрачок и повел носом в сторону голых стройных ног. «Пойдем, Фил, ко мне», — предложила Ольга ровным, не сомневающимся голосом. И, конечно, не ошиблась.

Сердце колотилось заметно быстрее, до тех пор пока они не скрылись под аркой проходного двора. Ольга не бежала, нет. Хотя очень хотелось, просто невмоготу. Но она сдерживалась из последних сил, вышагивая размеренно и не быстро. Бассет невозмутимо семенил рядом. Спина застыла, как после подлопаточной прививки, в ожидании крика и воя автомобильной сигнализации. Обошлось. Едва скрывшись под аркой, Ольга подхватила на руки довольно тяжелого пса и что есть духу рванула по длинному извилистому двору к выходу на другую улицу. Бассет не возражал и даже не пискнул, вероятно, полагая, что незнакомке с пленительным запахом он может позволить все.

Вот так неожиданность. Нос к носу столкнулась с Егором. Лицо насупленное, хмурое. Куда делась его знаменитая улыбка до ушей? Смотрит в упор. Черт бы побрал влюбленного дурня. А впрочем, возможно, он и кстати? За его коренастой фигурой поблескивал серым боком автомобиль. Ну-ну. Откуда это у него автомобиль?

— Прокатимся? — выговорил Егор сквозь сжатые зубы.

— А как папочка? Не заругается?

— Моя это машина. Не папочкина.

— Твоя?! Откуда?

Все-таки непривычное у него выражение на лице, Ольга такого еще не видела. Решительно сжатые пухлые губы, изгиб которых, внимательно наблюдая, можно назвать и презрительным. Вот только по отношению к кому? К ней, Ольге? Или к себе? К собственной личности, на что-то решившейся?

— Не важно. Так сядешь или нет? — И отчаяние пролетело во вскинутых на миг зрачках, как птица.

— Поеду! — вскрикнула вдруг Ольга, прижимая к себе безмятежно созерцающего мальчика с девочкой флегматичного бассета Фила.

И тут случилось именно то, чего Ольга, конечно, ждала. Губы Егора разошлись к самым ушам, блеснули безупречные зубы, сморщился нос, и прочь улетело облачко хмари с лица Егора, сдутое сильным ветром Олиного обаяния.

А он смешной… И славный… Но тут Ольга ощутила то, чего уж никак не ожидала, — вскипающую волну нежности, непонятно из каких глубин ее самолюбивого существа взявшуюся. И так эта волна необоримо вскипала, поднимаясь вверх, к сердцу, неся вместе с собой что-то искрящееся и радостное, что совершенно врасплох застала Ольгу, и девочка закричала, пытаясь задавить, удушить позорную нежность к влюбленному дурню в зародыше:

— Да! Едем кататься! Я хочу!

Егор мгновенно, в лучших традициях западных киномелодрам открыл перед нею правую дверцу. Ольга забросила бассета на заднее сиденье и уселась сама. Дверь чмокнула, захлопнувшись, и Егор, обежав автомобиль, запрыгнул за руль. Несколько ловких манипуляций с ключом, с рычагом переключения передач, с педалями (в самом деле, как не суетливо, но быстро и точно действует этот мальчик, казавшийся Ольге таким лопухом), и машина, вильнув, рванула к набережной, в сторону закатывающегося вечернего солнца.

— Быстрее можешь?

— Могу.

Автомобиль пробежал набережную, забрался по развязке на мост, обогнув тяжелую неуклюжую церковь, и рванул, фыркнув, через мост, и дальше, к основному проспекту разраставшегося не спеша российского городка.

— Здорово! — вырвалось у Ольги. Удивительное у нее было состояние, хотелось смеяться, петь, визжать от восторга, и объяснялось это странное, давно ею не испытываемое бесшабашное настроение не только наличием под нею мощного красивого автомобиля, несшего ее в своем комфортабельном чреве со скоростью восьмидесяти километров в час, и не только предстоящей счастливой возможностью получения солидного выкупа за безмятежного увальня бассета, но и безмолвным ненавязчивым поклонением крепкого белобрысого мальчика с удивительной (уже удивительная?) улыбкой, беззащитной и мужественной одновременно, мальчика, в котором Ольга инстинктивно подозревала наличие решительных и прекрасно-романтических рыцарских черт.

— Я в восемь лет водить научился, — сообщил Егор и деловито добавил: — Музыку?

— Давай, — согласилась Ольга.

Егор ткнул пальцем в клавишу магнитолы, покрутил настройку, но хрипы и свистки, рванувшиеся из приемника, заглушали и речь, и музыку.

— Странно. — Егор в первый раз за встречу внимательно посмотрел на смирного пса в зеркальце заднего вида.

Бассет удобно лежал, меланхолично поглядывая в окно.

— Привык к машине, — продолжил Егор и быстро взглянул на оживленную пассажирку. — Откуда он у тебя?

Ольга тоже подняла глаза на зеркальце и увидела Фила, а поверх мудрых и печальных его глаз знакомый «Мерседес». Иномарка шла строго в кильватере, и за рулем сидел хозяин Фила.

— Ой! — невольно вырвалось у Ольги.

— Что? — Егор был необычайно собран и деловит; вероятно, нынешнее ответственнее положение за рулем автомобиля делало его таким.

— «Мерседес», — выдохнула Ольга. — Он нас преследует. — И показала пальчиком.

— Сейчас проверим, — выговорил Егор, сжав зубы, и бросил «восьмерку» в правый переулок сразу после светофора. Выжал акселератор. Не сбавляя скорости, а наоборот, увеличивая, прошмыгнул недлинный квартал, перед носом зазевавшегося «Москвича» ушел влево, проскочил между домами глухой улочкой и, свернув еще раз, сходу выпрыгнул вновь на покинутый минуту назад проспект, но капотом в обратную сторону. Машина понеслась, и они успели узреть мощный зад «Мерседеса», осторожно сползающего в переулок.

— Вот и все! — гордо сказал Егор.

— Молодец! — воскликнула Ольга и не без удовольствия отметила покрасневшие скулы Егора. — Тебе только от милиции драпать.

— От милиции?

— Ага! — веселилась Ольга.

Егор набычился, задумавшись.

— Ты украла собаку, — сказал он, не спрашивая, а констатируя.

— А ты — машину?

— Зачем?

— А ты зачем?

— Чтобы тебя покатать.

— Правда, что ли? — И Ольга захохотала, закидывая далеко назад голову. Даже бассет заволновался и встал, но инерция болтанки бросила его длинное туловище на спинку сиденья.

— Правда, — сказал Егор.

Сказал таким тоном, что смех Ольгин иссяк. Высохло веселье, во рту сушь, и в голове звон. Поздно уже, оказывается. Только теперь Ольга заметила, что поздно, едва заметный бочок солнца виден между деревьями, сейчас и он провалится.

— А я за него деньги возьму. Бассет — дорогая порода, не дешевле твоего бультерьера.

— Ты его продашь? — От возмущения Егора «восьмерка» вильнула.

— Руль держи! — крикнула Ольга. И еще крикнула: — Дурак, что ли? Продам. Ты плохо обо мне думаешь. Верну я его. Верну хозяину. А хозяин благодарный мне заплатит выкуп. Потому что у него друзей нет, кроме этого урода. С людьми он дружить не умеет, только с собакой.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Стоило один раз посмотреть на эту пару, чтобы сразу все понять. Да и зачем вообще заводят собак, а? Лижутся с ними, деликатесами кормят, витамины покупают за доллары. Зачем? Молчишь? Так я тебе скажу. Друга себе покупают. Или подругу. Или ребенка.

— Ну ты даешь. — Егор был ошеломлен Ольгиным злым напором, как всегда внезапным и неудержимым, ошеломлен и подавлен.

— Разве нет? У тебя вот есть друзья, кроме твоего Алдана? Есть?

— Не-ет…

— Ну вот! — удовлетворенно воскликнула Ольга. — Тебе родители купили друга. Причем друга, который в полной твоей власти: хочу — накормлю, а хочу — голодным оставлю, хочу — приласкаю, хочу — накажу.

— А у тебя есть друзья?

— У меня есть бабушка.

— Кто?

Вырвалось. Надо же, вырвалось. Никто в классе не знал, как живет Ольга. Никто, кроме классной руководительницы. И чего раскипятилась? Ольга повернула лицо к Егору. Грустные-грустные глаза у него. Глубокие. Теплые. И красивые. Хм.

— На дорогу смотри, — тихо сказала Ольга. — Не на меня.

— «Мерседес» сзади. Тот же. Я думаю, в нем хозяин бассета. Или друг.

— Ты видел, как я увела барбоса?

— Видел.

— Следил?

Егор промолчал, а Ольга, подняв глаза на зеркальце, увидела над головой Фила знакомую иномарку.

— Тогда зачем ты меня посадил?

— Чтобы убежать. Вместе.

— Тогда гони! — Ольга уперлась ногами в пол.

— Одного не пойму, как он нас вычисляет? — Егор вдавил акселератор и вывернул руль. Ольгу вмяло в сиденье. Машина ухнула с шоссе вниз и вправо, задний бампер чиркнул по верхушке бугорка, и «жигуль» выпрыгнул из пологой ямы на грунтовый проселок, пробуксовал передним колесом, разбрызгивая гравий, скакнул норовисто и помчался, шурша протекторами, между аккуратными частными домиками.

«Мерседес» съезжал с трассы осторожно, медленно переваливаясь с боку на бок, — берег дорогую иностранную машину владелец, Ольга успела это заметить и отметить, круто развернувшись на кресле и уперев подбородок в руки, а руки в спинку, — и взбирался «Мерседес» на пригорок грунтовки медленно, а твердо встав всеми своими толстыми ребристыми шинами на дорогу, начал быстро набирать скорость. Но Егор уже свернул, и еще раз свернул, а газ почти не сбрасывал; тормоза поскрипывали, Ольгу бросало на дверцу, а потом на Егора, так что она ребрами своими чувствовала недетскую надежность и крепость Егоровых плеча и руки, а «Мерседес» пропал за домиками, за деревьями, за изгородями и заборами.

Стемнело. Егор щелкнул клавишей на приборном щитке, и мертвый свет галогенных ламп высветил скачущие навстречу призраки провинциального ландшафта.

Господи! Как здорово родиться в богатой счастливой семье, есть каждый день фрукты и овощи, мясо с рынка и Шоколад, ездить в собственной машине на собственную дачу, одевшись в удобную красивую одежду, и не думать о том, откуда все это берется. Почему кому-то достаток падает с неба, а ей, которая более других (ведь правда! правда!) достойна, приходится изворотливо соображать о хлебе насущном с детских лет, совсем для другого предназначенных. О чем она будет вспоминать в старости? Если, конечно, она когда-нибудь состарится, если доживет, если прорвется, протиснется, пробьется сквозь джунгли современного мира. Доживешь, девочка, как сказала бы бабушка, я тоже была ребенком и думала, что умру молодой или вообще никогда не умру, а если все-таки умру, то непременно молодой и какой-нибудь жутко романтической смертью — весь городок содрогнется, а за ним и вся Россия. Ан нет. Умру на самом деле в старости, больная, морщинистая и некрасивая, и никто знать-то о смерти не будет, кроме тебя, внучка…

«Восьмерка» давно уже летела по асфальту, ровно гудел двигатель, и потому так уютно сиделось, не подбрасывало и не опрокидывало на бок. Но вот Егор резко сбросил газ и нырнул под арку, и в следующее мгновение вся его коренастая фигура, казалось, вдавилась в тормозную педаль. Машина остановилась, едва не ухнув в разрытую канаву.

— Дай-ка мне сюда твою добычу, — проворчал Егор, подтягивая с заднего сиденья к себе на колени молчаливого бассета. Убрав длинные уши с ошейника, Егор ощупал широкий ремень, отстегнул пряжку и увидел зеленый глаз индикатора. — Видишь?

— Что это? — взглянула Ольга.

— Радиомаяк. Передатчик. Поэтому магнитола не работала, помнишь?

— Да.

— И поэтому он у нас все время на хвосте висел.

— А сейчас?

— И сейчас где-то рядом. Бежим!

Егор бросил ошейник на заднее сиденье и выскочил из машины, уложив пса на переднее. Но Ольга схватила несчастного Фила за лапы и подтащила к себе. Перехватила длинное туловище, помогая снизу коленкой.

— Оставь собаку! — зашипел Егор. — Через секунду он будет здесь.

— Еще чего, — пыхтела Ольга, уже обегая канаву. — Столько волнений и приключений и все напрасно? Да?

Они оглянулись. Под арку вползал мощный ровный гул немецкого двигателя вместе с ослепительным светом немецких фар.

Автомобили и собаки

Сегодня с утра он имел возможность наблюдать замечательную картинку, озвученную не менее замечательной беседой. Культура отечественная нынче, как балаболит третья власть с утра до вечера изо всех доступных ей рупоров, кучкуется на периферии, в российской, то бишь, провинции, так как изгнана и выкурена она из столицы и полустолицы (отечественная культура то есть) шоу-порно-игорным бизнесом, колдунами и атаманами разнокалиберных конфессий от религии и скользкими латиноамериканскими сказками. Что ж, может быть, так оно и есть, только вот где эти кучки обретаются в этой самой провинции, Бог весть. А картинка выглядела так: папа и мама среднего возраста, а с ними дитя, широкоплечая и толстоногая девица, которой по лицу можно было дать лет двенадцать, а по здоровым телесам и все тридцать. Трое. Тесно стоят на автобусной остановке, внимают главе семейства. Чем не кучка? А? Папа, однако, соловьем заливался, рассказывал про свое путешествие по родному городу после очередной пьянки, когда мужики кучкуются (еще кучка!) с зачерствевшими остатками хилых обедов и паяют на троих. Потом разбредаются по своим берлогам, спотыкаясь, а иногда и падая. Папа рассказывал увлеченно, чуть рисуясь, не без творческого огонька, и — вот что, собственно, привлекло внимание Ключевского — короткие экспрессивные предложения состояли на две трети из махрового русского (какого же еше?) мата. Нет. Конечно, он, Ключевский, был далеко не пай-мальчик в этом отношении и сам мог завернуть так, что в паху жарко становилось, но — к месту, в соответствующих обстоятельствах, остроумно, наконец, или смешно. Но вот так обыденно, рассказывая историю, которая наверняка повторяется еженедельно, если не чаше, рассказывая не только жене, но и дочери… Причем интерес на грубом и похотливом лице дочери был искренним, а смех в соответствующих местах новеллы у всех троих — естественным. И это было самым противным.

Ладно. Какое тебе до них дело? Приехал доживать в эту дыру и доживай. Пей свой коньяк и жуй жвачку прошедших лет. Хорошо еще, что не в форме. Наверно, пришлось бы вмешаться, что-то сказать. Хотя опять же — что сказать? А главное — зачем?

Вот именно — зачем? Зачем он стоит здесь, перед очередным угнанным «жигуленком», едва не опрокинувшимся в разрытую брошенную канаву, в глубине которой мрачно поблескивали обнаженные трубы. Впрочем, да. Это же его теперь работа, угнанные автомобили и пропавшие псы. Тут и хозяин крутится. Не машины, нет. Пса хозяин, лысеющий мужичок с животиком, снизу обтянутым темными джинсами, сверху модной вельветовой рубашкой. Суетится, бегает вокруг капитана, остроносыми туфлями на скошенных каблуках (ковбой, итиомать) месит дворовую грязь. Ноет, перебирая в руках солидный ошейник:

— Разыщите его, капитан. Пожалуйста. Я в долгу не останусь.

Это он о собаке гундит. Кинолог.

— Фил — единственная моя отрада. Радость. Он мне как друг. Да что я… Как… Друг он мне. Настоящий и единственный. Не верите?

Отчего ж… Капитан, кряхтя, осмотрел сиденья и приборную доску.

— Он заметный вообще-то, мой Фил. Мы его Философом назвали. А я уж покороче зову, по-родственному. И порода редкая, капитан. Бассет. Он с щенячьего возраста был невозмутимым созерцателем. Вы знаете, у него одно ухо длиннее, правое, и подпалина светлая в паху. Вам, наверно, пригодятся такие подробности.

Капитан, раздраженно дергаясь, извлекал конечности из автомобиля, затем выпрямился и, выпятив брюхо, долго изучал друга французского бассета Философа. Наконец забурчал:

— Вы что же думаете, я между ног у вашего пса буду лазить? Или уши ему рулеткой замерять?

Мужчина как будто уменьшился в росте, и, несмотря на его бравый наряд, из него полезли наружу все атрибуты стареющего человека: брезгливость, тоска, страх, а пуще всего — безразличие.

— Плохо мне без него будет. Совсем ни к черту. Единственная, так сказать, родственная душа.

— А жена? — Капитан давно уже узрел на коротком толстом пальце широкое вульгарное кольцо. — Жена — не родная душа?

— Фила найдите. Пожалуйста. — Мужчина отвернул лицо от пристального профессионального взгляда.

— Понятно. Красивая, молодая, здоровая. На деньги позарилась.

— Он еще прихрамывает, когда бежит. Но бегать он не любитель. Порода такая.

— А детей нет. Не хочет она детей. Дабы фигуру не испортить. Да и забот с детьми невпроворот. Корми, одевай, мой, стирай. А болезни? Ведь они, говорят, болеют часто, дети. Спать не дают по ночам. Вот и Философа себе завели, чтобы вместе философствовать.

Мужчина вдруг повернул лицо и прямо, не мигая, взглянул в глаза Ключевскому. И такую звериную боль углядел в этот краткий миг Ключевский, что фраза, произнесенная вслед за взглядом, была, пожалуй, лишней.

— Я люблю ее, — еле слышно сказал мужчина. И отвернулся.

— На этом мы, мужики, и горим, — сказал Ключевский ему в спину.

— Послушайте! — почти всхлипнул владелец роскошной машины и редкой породы пса, но так и не завладевший, судя по всему, сердцем роскошной женщины. — Какое вам-то до этого дело?

— Да ладно! — в сердцах бросил капитан. — Все мы одинаковые. И я такой же дурак был. Только вы стары для своей, а я был толст. Один хрен! Держите! — Он протянул собрату свою флягу.

— Что это?

— То, что нужно. И вам, и мне. Глотните.

Мужчина осторожно глотнул.

— Коньяк?

— Он самый.

— Дерьмовый, — констатировал бесстрастно мужчина и глотнул еще.

— В вашем состоянии дерьмовый и нужен, — сказал Ключевский и в свою очередь отпил из фляжки. — А вы знали, что «восьмерка» угнана?

— Нет. Откуда?

— А кто за рулем, видели?

— Нет. Я их и не достал ни разу. Очень хороший водитель, и город знает. Если бы не эта канава, они бы ушли.

— Они? Их было двое?

— Да. И, по-моему, вторая была девушка. Впрочем, не уверен. Но что двое — точно. Они несколько раз уходили от меня, едва я их настигал.

— Как же вы их находили?

— А вот. — Мужчина протянул Ключевскому ошейник. — Видите? — Показал мерцающий зеленый глаз. — Передатчик достал я Филу. В последнее время очень часто дорогих собак воруют.

— Радиомаяк? — Ключевский оторопел.

— Японский.

— На собаку?! — Теперь капитан чуть не взвыл от бешенства, мгновенно его охватившего, как будто все собаки — и пропавшие, и еще нет — вцепились разом ему в задницу.

— Почему нет? — недоумевая, спросил стареющий нувориш.

— Почему нет?! — загремел Ключевский. — Взбесились вы все? У меня рации приличной нет, а они на собак радиомаяки японские вешают. Ну город! Ну нравы! — Он повергнулся и широко зашагал к своему облезлому УАЗу, впрочем, не видному в сгустившихся сумерках. Наткнулся на капот, ругнулся, дернул дверцу и заорал назад, в темноту, этому богатому пентюху: — Вы бы лучше ошейник этот с маяком на жену нацепили!

Мальчик

— Зачем тебе деньги? — спросил Егор и украдкой, косо посмотрел на Ольгу.

— Нужны, — коротко бросила Ольга, не замедляя шага и безжалостно подгоняя изо всех сил семенившего, не успевавшего за ними бассета жесткими командами. — Давай, давай, Фил, шевелись. Привык на коврах полеживать да жрать от пуза. А предки твои, между прочим, на зайцев охотились, на крыс. В норы лазали, с лисами дрались, с барсуками, даже кабана и волка не боялись.

Бассет поднимал тяжелую голову, смотрел снизу вверх грустными глазищами и, сделав два-три неуклюжих прыжка, догонял жестокую красивую девочку, вероятно, понимая теперь, потому как был все-таки философом, что можно снисходительно принимать любовь своего хозяина и получать за собственную снисходительность все мыслимые собачьи блага, а можно и самому любить внезапно, руководствуясь только лишь нюхом да глазом, не надеясь ни на какие ответные проявления приязни, получая тычки и подчиняясь бесстрастным командам.

Осознавал или нет свою участь барбос Фил, Егор осознавал безусловно, с глубоким сочувствием наблюдая за безуспешными попытками пса не отставать, дабы не совершать периодических судорожных прыжков.

Ольга стала прежней. Как только они покинули автомобиль, она опять надела маску, характеризующуюся чертами, которые так пугали Егора. Равнодушие, презрение, насмешливость, неприступность окружили ее грациозную фигурку непробиваемым плотным ореолом. А то Егор совсем было расслабился и забыл время и место собственного бытия, ощущая единственно щенячий восторг. Теперь вспомнил. Где он находится. И с кем. И почему. И время — Егор скользнул по циферблату часов помрачневшим взглядом — было уже позднее. Зажглись уличные фонари.

— А тебе деньги не нужны? — коварно выронила Ольга.

— Мне? Деньги? Нет. Впрочем, я не знаю. Не думал об этом.

— Еще бы! За тебя папочка думает. Он доллары зарабатывает и в шкафчик кладет. А ты их берешь. Зачем тебе деньги?

— А что, у тебя папочки нет?

— Заткнись! — прошипела Ольга. И такая злость зазвенела в ее шипении, что у Егора заскулило под ложечкой. — И вообще. Если ты действительно способен угнать машину, давай, угони вот эту. Мне давно уже домой пора. — Ольга вытянула пальчик.

У подъезда пятиэтажки под деревом припаркована «девяносто девятая», новенькая. Задний лонжерон придает ее обводам вполне изысканный европейский вид, в противном случае она все же несколько низкозада, как все остальные девицы в их классе. Наверняка под сигнализацией. Надо быть дураком, чтобы пробовать ее сейчас угнать. Но он давно уже дурак, с тех самых пор, как появилась в их классе она, независимая и прекрасная, равнодушная и жестокая.

— Не так просто угнать машину, — пробурчал Егор. — Надо сигнализацию засечь, где, какая. Отключить попробовать…

— Страшно? — насмешничала Ольга. — Да ты и не угонял, наверно, машину, а? Одну из папиных взял покататься. У него много, наверно, машин, он у тебя богатенький. Ладно. На такси доеду. — Она вскинула ладошку навстречу приближающимся фарам.

Но Егор грубо схватил ее за руку и оттащил с обочины в глубь тротуара.

— С ума сошел! — вырвала руку Ольга. — Медведь! Мне же больно! — добавила она, но значительнее спокойнее и тише, словно решительность Егора и цепкость его рук больше удивили ее, нежели испугали или разозлили.

— Стой здесь, — твердо сказал Егор. — Я попробую. — И ощутил сладостный прилив сил от ее удивленной неожиданной покорности.

Надо пройти мимо как ни в чем не бывало. То есть ему машина эта до лампочки, могут ведь и в окно смотреть. Так. Скользящим шагом вдоль сияющего правого бока. Хорошо. Стекла не тонированные, в отблесках от фонаря (хорошо и фонарь стоит, не близко, не над ним свесился, журавель) салон слегка просматривался. Нет, не видать как будто светлячка-индикатора сигнализации. Неужели повезло? Невероятно. Новенькая последняя модель и без сигнализации? На улице? У подъезда? Удивительно везет ему сегодня, удивительно и подозрительно. Запора на руле тоже нет, это точно, это он успел увидеть. Ладно. Сказал гоп, так прыгай. Перчатки надел, покуда дорогу переходил. Теперь в багажник обеими руками — и вниз всем весом своего небольшого, но крепкого тела. Зад «девяносто девятой» мягко и бесшумно сел. Что значит новая подвеска! Теперь замереть в готовности сигануть куда глаза глядят и в ожидании апокалипсического воя сирены. Тихо. Действительно повезло. Егор медленно вытянул связку ключей из кармана просторных штанов, одновременно поднимая лицо к окнам. Светятся два. Балконное на третьем и кухонное на пятом. Может быть, на пятом и балконное светится, но отсюда уже не видно, мертвая зона. Остальные окна темные и зловещие, от них можно ожидать любого подвоха. Давай, Егор, ты ведь не сопляк. Ключ в замок двери, поворот, крючок на ручке к себе — ох, этот радующий сердце вкусный чмок новых и смазанных чудомеханических запоров. Егор, как тень, скользнул за руль. Следующий этап. Капля пота ползла по ямке солнечного сплетения и почти достигла пупка, не истратив запаса влаги, когда Егор провернул ключ зажигания. Да, подозрительно везло ему сегодня. Из-под щитка приборов в лицо ударила упругая струя удушливого газа, но, рассчитанная все-таки на рост взрослого человека, она прошла чуть выше лба мальчика и позволила угасающему сознанию успеть зафиксировать топот двух пар тяжелых, но быстрых ног и плачущий всхлип звуковой сигнализации.

Через какой промежуток времени он стал слышать, Егор, разумеется, не знал. Раскалывалась голова, в каждый глаз как будто горсть песку всыпали, опухший язык бревном ворочался в обезвоженной суши рта. Тело еще не слушалось, да и не торопился Егор обнаруживать возвращение своего сознания до поры до времени, справедливо полагая, что надо послушать, раз уж он слышит. Лежал он, к тому же, удобно, на мягком, и лишь подступающая тошнота грозила прервать его уловку.

— Хороший набор ключей, — сказал высокий, склонный к скандалам голос. — Прямо профессионал пацан.

— Может, так оно и есть. — Второй голос, низкий и медленный, звучал лениво, но рассудительно. — Это поколение — не мы. Они с детства профессионалы и бизнесмены. Во всяком случае, машину мэра он утонять бы не стал.

— Сколько ты можешь меня подкалывать?! — взвился еще выше первый. — Ну, ошибся, с кем не бывает?

— В нашем деле ошибаются раз. — Низкий второй навалился на высокого, и высокий ощутимо распластался, обиженно шипя, как залитая головешка. — Хорошо, что я эту лайбу знаю. А то из города бы не выехали, на первом же посту остановили бы, из машины выволокли и между ног дубинками настучали. Вот тогда твой голос стал бы еще тоньше.

— Слышал я все это уже десять раз! — вывернулся из-под низкого высокий и взлетел на опасную высоту.

— Заткнись, — тяжело рухнул на него низкий и придавил. — Будешь слушать до тех пор, пока не исправишься. Тазик тащи! Быстро!

Егора выгнуло дугой, запрокинуло далеко назад чугунную голову и свело судорогой ступни, но сильные широкие ладони протиснулись под затылок и под коленки, приподняли и захлопнули тело мальчика, как книгу. Нутро Егора исторгло с предсмертными звуками желтое, скользкое и вонючее. Лицо залило слезами и соплями. И через несколько чудовищных унизительных секунд, когда казалось, что все, он умирает, ему стало сразу легче смотреть, слушать и глубоко дышать, что он и делал, судорожно схватившись обеими руками за края таза.

— Жить будет, — сказал низкий без всяких интонаций и добавил: — Отведи его в ванную, пусть умоется и высморкается, он должен выглядеть мужчиной, а не сопливым и заплаканным пацаном.

Эти двое были похожи на болт и гайку, точь-в-точь. А вот когда им голоса раздавали, то, видимо, перепутали в темноте. Долговязому достался низкий и тяжелый, а толстому и маленькому — визгливый, почти женский.

Егор сидел на диване и мелкими глотками пил крепкий сладкий чай. Его нещадно колотило, бросало то в пот, то в озноб.

— Дай ему плед, — пророкотал долговязый. В огромной руке полностью скрывалась банка пива.

— Отходняк, — захихикал толстый, и круглое лицо, лоснящееся, как пасхальное яичко, треснуло и сморщилось. Не вставая с кресла, он швырнул Егору клетчатый плед.

Егор закутался и тряхнул головой, пытаясь разогнать желтый туман, стелившийся в черепной коробке дымным слоеным тортом.

— Где Ольга? — прохрипел он.

— Во! — Толстый даже ножками коротенькими засучил, быстро он развеселился. — Едва очухался, бабу ему подавай.

— Правильный кореш, — прогудел неподвижный болт. Видимо, он главный.

Егор осмотрелся. Обычная комната с необходимой мебелью в обычной квартире. Немо светился экран телевизора.

— Успокойся, — опять загудел главный, — Ляльки твоей тут нет. Или наводчица она у тебя?

— Наводчица, наводчица, — заверещал толстый. — И ключи у него подобраны, и перчатки надел. Давно к нашей телеге подъезжал, а, пацан?

— Обидел ты нас, — бухнул долговязый и вдруг весь пришел в движение. Подтянул ноги, уперся кистями в подлокотники кресла, нагнулся и начал разгибаться вверх, как подъемный кран. Казалось, разгибался он бесконечно. Казалось, лысая голова его обязательно пробьет потолок. — Надо бы нам с тобой теперь как-то разойтись. Не любим мы склок. — Выпрямившись, он шагнул в сторону, уронил пустую банку в один ящик, из другого извлек полную, открыл и вылил в себя.

Видела ли Ольга, что с ним случилось? Наверняка видела. Пойдет в милицию? Нет. Не пойдет. Поздно. И у нее ворованная собака. И ей глубоко наплевать на него, Егора. И ей нужны деньги.

— Что ты молчишь, щенок?! — завизжал похожий на гайку. Куда делось пасхальное благодушие? Настроение у толстого менялось непредсказуемо.

Долговязый начал движение в обратном порядке и, когда наконец сел, сказал:

— Значит, ты был не один?

— Да, — застучал зубами Егор. — Я был не один. И она уже заявила в милицию. И вас уже ищут. И скоро будут здесь… — Он запнулся, потому что взгляд упал на окно.

Как же раньше он его не увидел? Маленькое деревенское окошко с кривенькими рамами, с малюсенькой форточкой, с ситцевыми жалкими занавесочками в мелкий голубой цветочек. Вот тебе и обычная квартира…

— Ха-ха-ха! — залился толстый и опять превратился в пасхальное треснувшее яичко.

— Правильно мыслишь, — забасил болт, проследив взгляд Егора. — Мы в шестидесяти километрах от города, в заброшенной деревне. Время — четыре часа утра. Вряд ли кто-то сюда приедет, даже если твоя напарница и заявит, в чем я лично весьма сомневаюсь. И могу дать тебе первый совет на тот случай, если ты собрался в путь, которым мы уже давно идем. Бесплатно. — Долговязый сложился на манер перочинного ножа, приблизив длинную физиономию к Егору. — Никогда не бери с собой бабу. Усек?

— Никуда я не собрался, — буркнул Егор. — Случайно все произошло.

— Не свисти, школьник, не на уроке, — вставил толстый.

— Тебя как зовут? — спросил долговязый. Его длинное лицо не отодвигалось, круглые, бесцветные, какие-то птичьи глаза смотрели безо всякого выражения; вероятно, обладателя таких глаз уже ничто в мире не радовало, не удивляло, не поражало, не умиляло, не пугало… Егору стало страшно.

— Егор.

— Ты серьезный мужик, Егор, я вижу. — Между птичьих глаз торчал, как флюгер, огромный нос, на кончике росли жесткие черные волосики. — Ты же должен понимать, что мы тебя просто так не отпустим. Мы очень обижены на тебя. Слышишь?

— Да.

— У меня к тебе деловое предложение. Машину хорошо водишь?

— Да. С восьми лет. Любую модель «Жигулей».

— Вот видишь, как здорово. У нас как раз на примете есть одна прелестная «восьмерочка». Мы тебя подвозим, блокируем сигнализацию, ключи у тебя есть свои. Ты садишься в эту прелестную «восьмерку» и едешь туда, где мы тебя ждем. Чепуховое дельце для настоящего мужчины. А результат? Фантастический! Мы тебя прощаем и даже платим бабки. А?

— Сколько?

— Да ты таких денег во сне не увидишь, сопляк! — взвизгнул толстый.

— Я не сопляк! — болезненно вскрикнул мальчик.

— Заткнись! — прихлопнул, как назойливо пищащего комара, визг толстого бас долговязого. Для хлопка болт скосил лишь глаза, и теперь они опять вернулись, круглые и безмятежные. — Вот это вопрос не мальчика, но мужа. Молодец. Бери за рога сразу, не канителься, чтобы не было двусмысленности при расчете. Это второй совет.

Ольге нужны деньги, Ольге деньги нужны, деньги нужны Ольге. И я не пацан. Я не сопляк. Я — мужчина.

Провинциальная история

В этом городе он не был двенадцать лет. Да. Ровно двенадцать. Всячески избегал любых случайностей, могущих повлечь за собой необходимость приезда сюда. И вполне завоевал право, постоянным напряжением воли контролируя память даже во сне, называть родной город «этим». Слава Богу, родственников у него тут, как, впрочем, и в любом другом городе, не было: вырос майор в местном детдоме, а где и как родился, не знал до сих пор, да, собственно, и не стремился особенно никогда осветить свой день рождения лицом матери или физиономией отца. Существовала легенда в недрах приютившего его детского дома, согласно которой нашли его сердобольные люди в одном из подъездов хрущевских скворечников. Легенда ничем не хуже сотни подобных сказок, составляющих интернатский фольклор, но ему было достаточно и этого. Он Не был привередлив, а позже убедился на опыте своих собратьев по детдому, что найденные родители никогда не отвечают чаяниям детских ночных грез о папе с мамой, и лучше уж незнание да возможность бесконечных и пышных иллюзий, нежели жестокое разочарование.

Но в этот раз ему не удалось избежать командировки, именно благодаря врожденной аккуратности, переходящей в педантичность, — его был клиент, его. Мощный бритоголовый ас-ювелир, большой спец по камешкам, волк-одиночка, теперь он здесь обретался, в провинции, слишком хорошо он был известен в определенных кругах столицы, вот и осел в глуши на время, тем более что отсиживаться ему есть на что. Меценатом прослыл, художникам безвестным помогает, газетку местную поддерживает, и в квартире у него, говорят, художественный салон почти, вернисажи и чаепития. Третьяков, да и только.

Но агентура столичного ведомства, где служил майор Дерябин, доложила, что готовится ювелир отбыть в неизвестном направлении и на большое расстояние, за океан, не иначе. А поскольку «Рыбий глаз», бриллиантовый камешек со скандальной историей исчезновения, похороненной в анналах ведомства, все еще у него, — ибо сбыть в России столь известный и состоящий в розыске баснословной стоимости бриллиант нет никакой возможности, — то понятно, почему майор здесь. К тому же он любил этот город. Все-таки, что бы там ни случилось с ним и куда бы его ни забросила розыскная служба, здесь он родился и вырос. И не только родился и вырос. И ему неприятно и больно знать, что вор в законе слывет бескорыстным благодетелем, презрительно потчуя нищих художников и артистов чаем и водкой. Больно и обидно. А кроме всего прочего, у него существовал свой собственный счет к бритоголовому ублюдку.

Майор Дерябин забросил в рот кубик соленого сухарика, разгрыз крепкими зубами на сильных челюстях и всмотрелся в стелившийся под колеса его шестерки новый проспект, кишевший автомобилями различных европейских марок. Да. Город здорово изменился за время его отсутствия, потучнел, заматерел, расширил артерии проспектов и вены улочек, вставил новые зубы многоэтажных домов и навел вполне приличный макияж на физиономию парковыми газонами и бульварами. Город, все связанное с которым Дерябин тщетно силился забыть двенадцать долгих лет, выслеживая столичных преступников и высушивая в духовке своей крошечной кухни кубики черных сухарей, хруст и вкус которых вызывал ассоциативную цепь воспоминаний, которую он силился забыть. И так без конца. Сухари и воспоминания. Воспоминания, которые не дают спать, и сухари, вызывающие воспоминания.

Припарковав машину у подъезда свежего симпатичного дома красного кирпича, четырехэтажного, двухпарадного, индивидуального, судя по причудливым, но геометрически строго изломанным обводам, проекта, майор вышел на чистенький тротуар и задрал голову. Обиталище новых российских богатеев. Массивные металлические двери с кодовыми замками в подъездах, первый этаж забран решетками, небольшая, но уютная детская площадка, аккуратные чистенькие газончики, окантованные фигурной изгородью. На площадке по две, весьма обширные квартиры: огромный холл, светлая гостиная, еще сколько-то изолированных комнат, удобный туалет, где не упираешься коленками в стенку, биде (!) и, конечно, просторная, кафельно-никелированная благоухающая, как накрахмаленная простыня, ванная (джакузи?). Он не завидовал, нет. Майору вполне хватало его маленькой однокомнатной берлоги в Орехово-Борисово, тем более что появлялся он в ней лишь для того, чтобы выспаться, помыться и переодеться. Он просто констатировал, не оценивая, виденное в силу своей профессии почти бессознательно, точно так же, как открыл наружную дверь в подъезд, выудив из памяти четырехзначную цифру кода. На втором этаже позвонил, застегнул безупречный костюм и поправил узел достойного галстука. Не любил Дерябин кричащих ярких красок. Темный костюм, светлая рубашка, мягкого тона галстук — в этом он тоже был аккуратен до педантизма. Вероятно, сказывался провинциализм, но в своих лучших проявлениях: надежность, основательность, достойная скромность, но и упрямство, хотя в меру, когда дело касается принципов.

Замок щелкнул, сейфообразная дверь приотворилась, и в щель высунулась лохматая башка сенбернара, нос шумно втянул воздух, золотистые глаза настороженно скользнули по фигуре майора, и пса утащили во внутрь жилища, а из нутра потянулись звуки звякающей посуды, обрывки голосов, приглушенной музыки и крепкий запах свежезажаренного парного мяса. Дверь распахнулась шире, и на пороге возник хозяин, мощный бритоголовый самец. Некоторое время хозяин и гость молча смотрели друг другу в глаза, хозяин при этом неторопливо жевал. И, когда прожевал и проглотил, он так же молча попытался закрыть дверь, но, несмотря на такой мощный вид, рука майора оказалась сильнее. Дверь осталась открытой.

— Сколько твоему сенбернару? — вдруг спросил майор.

— Три будет, — растерявшись от непонятного вопроса, бритоголовый ответил сразу, не задумываясь.

— А в Москве у тебя доберман был, помнится. Что с ним?

— Сдох. Не пережил скуки захолустья. Доберманы — аристократы, им столичные прелести подавай.

— Жаль.

— А ты кинологом заделался, майор? Или в провинцию решил перебраться?

— Три года сенбернару, и три года ты уже здесь. Правильно, Станислав Сергеевич?

— Правильно. Чего тебе надо? Я чист.

— Не совсем. Ты, говорят, за океан собрался, а камешек не вернул до сих пор. Получается, хочешь вывезти.

— Когда я из Москвы отбывал, ты меня со своими холуями наизнанку вывернул. Чего тебе еще надо?

— Рыбий глаз. Мне нужен Рыбий глаз. Верни, Жук, и я поеду домой. У меня в столице дел по горло.

— Нет у меня камня.

— Есть.

Они еще некоторое время смотрели в глаза друг другу, пытаясь что-то там разглядеть.

— Мне некогда. — Бритоголовый первым отвел глаза. — У меня гости.

— Художники и артисты?

— И музыканты тоже. У тебя ордер есть?

— Нет.

— Тогда будь здоров.

На этот раз Дерябин дверь не держал, и она плотно вошла в пазы косяка, отсекая такие домашние звуки и запахи.

Майор дернул узел галстука — привычка, от которой он так и не избавился за двенадцать лет столичной жизни. Прилипчивый жест держался на неуверенности в пристойном расположении узла галстука под треугольничками воротничка сорочки, типичный провинциализм. Но он никогда и не считал себя москвичом, на манер подмосковных крестьян, никогда не скрывал своих волжских корней и не стеснялся, впрочем, не выставляя по-жлобски напоказ. А что касается движения правой руки, дергающей вниз узел галстука, и черных кубиков сухарей — это было выше его воли, честолюбия и трезвого мироощущения. Это была его кровь, и противиться ей он был не в силах. И не вправе. На том стоял, не выискивая психоанализом истоков собственного поведения, разгрызая очередной сухарь, из нелегкой, но все же счастливой юности.

Дед сидел все там же, на стыке глухого переулка и широкого проспекта, проходящего по касательной к нынешнему галдящему вещевому рынку, впрочем, мало-мальски окультуренному деревянными избушками-прилавками и гигантскими металлическими кубами, за конструкцию которых инженер Рубик вряд ли получил бы патент. В глубине проулка, образованного бревенчатыми, затерявшимися в самом центре городка, домишками под снос, ближе к. тупику, находился пивняк. Он так же равнодушно функционировал, заглатывая, пережевывая и выплевывая румяных российских мужичков.

— Здорово, дядь Жень, — сказал майор, нависнув над сидящим дедом.

Дел задрал подслеповатые глаза, поморгал, запустил руку в облупившуюся дерматиновую сумку и выудил бумажный кулек с черными кубиками сухарей. Счел нужным буркнуть:

— Ну?

Двенадцать лет, казалось, прошли мимо этого проулка, пивняка и деда, оделяющего выпивох сухарями и стаканами. Лишь цены свидетельствовали о существовании такой категории, как время.

— Сколько же лет ты тут сидишь? — спросил майор.

— Вспомнила старуха, как девкой была. Все мои. Брать-то будешь?

— Такие же соленые?

— Как жизнь. Ты заезжий, что ли?

— Заметно?

— Одет не для нашего тупика. Сюда такие не заходят. На меня поглазеть пришел? Так мне один хрен. Смотри, не жалко. Меня уж телевизионщики снимали, как местную достопримечательность. А только вот что я тебе скажу. Сидел и сидеть буду. Пока не сдохну. Понял?

— Потому и пришел.

— Чего?

— Правильно делаешь, говорю, что сидишь. Хоть что-то в этой жизни непреходящее.

— Чего бурболишь, не пойму я…

— А так. Неважно. — Майор четко повернулся кругом. — Прощай, дядь Жень.

— Сухарики-то возьми. — Дел протягивал кулек — сморщенная ручка его дрожала, на выцветшие глазки навернулись слезы. — Бесплатно бери. Еще раз вспомнишь про меня. Али зайдешь.

— Нет. Не возьму. У меня свои сухарики.

Ему бы забыть к чертовой матери, а не вспоминать, но судьба опять на его путь этот город выворачивает, как жирный пласт земной, пока не пройдешь по нему, не помесишь собственными ногами липкий и пахучий навоз прошлого, ни шиша не уйти ему от своих сухарей. Ни шиша.

Утром следующего дня, выпив чашку крепкого кофе в своем номере незаметной средней гостиницы, Дерябин, надев неизменный темный костюм и свежую сорочку, сел за руль. Подогнал «жигуленка» к дому бритоголового со стороны еще неоконченного строительства такого же респектабельного кирпичного короба и встал таким образом, чтобы виден был нужный подъезд. Удобно устроился в автомобильном кресле и приготовился ждать. Вспомнил: действительно, всю московскую квартиру Жука перед его бегством они обыскали более чем тщательно; простучали, прозвонили, просветили потолки, стены и пол. Да и самого Жука с женой и трехлетним сыном дважды останавливали на пути из Москвы сюда, в этот город. Вез он с собой мало, только необходимые шмотки; мебель всю распродал, справедливо полагая, что, имея деньги, купит все необходимое на месте. Так что, в «Мерседесе», в котором Жук катил по московской трассе, ничего особенного не было: семейство, несколько сумок да холеный молодой доберман Джой. «Мерседес», кстати, хозяин тоже продал уже здесь и купил скромную «Таврию», не без оснований, надо полагать. Жук ничего не делал просто так. Вон она стоит, серенькая, неприметная «Таврия».

Прервав размышления майора, из подъезда вышли теперешняя супруга Жука, стройная стандартная блондинка, годящаяся ему во внучки, за ней сам бритоголовый; чему-то смеясь, он открыл машину, усадил жену, сел сам и, все смеясь и весело жестикулируя, вырулил по дорожке между газоном и детской площадкой на улицу. Фыркнув, юркий автомобиль пропал.

Так. В квартире остался сын шести лет и сенбернар. Надо ждать. Хотя, непонятно чего. Вряд ли такой малолетний пацан гуляет с собакой. Ну что ж, значит, в квартиру ему не попасть. Но интуиция подсказывала: жди. Ладно, еще часик, а там завтракать. Все-таки интересно, почему сдох доберман Джой у таких богатых и любящих хозяев?

Из подъезда выпрыгнул сенбернар, за ним тянулся поводок, а на конце поводка пес тащил упиравшегося сына бритоголового. Мальчик обеими руками тянул цепь поводка, обеими ногами скользил по асфальту, но, нисколько не растерявшись, властно кричал:

— Джой! Не спеши так! Мы же договорились, что ты будешь слушаться. Джой!

Джой, однако, не сбавляя прыти, дотащил мальчика до угла оградки, обнюхал основания столбиков и, задрав ногу, снисходительно взглянул на мальчика.

Мальчик ждал, укоряя:

— Нехорошо ты делаешь, Джой. Нечестно. Больше не пойду с тобой гулять без папы. Не уговоришь. Понял?

Сенбернар внимательно смотрел на мальчика, не прерывая, впрочем, своего занятия. Оправился, так сказать. Лениво, теперь уже облегченный, перемахнул через изгородь и улегся на газоне.

Джой! Сенбернара тоже зовут Джой. Что это? Память о безвременно ушедшем любимце? Или уготованная та же участь?

Мальчик тем временем вытащил из кармана мячик и совал его под нос Джою.

— Ну! — повелительно крикнул маленький хозяин. — Принеси мне мячик!

Пес проследил глазами за улетевшим мячиком, но встать не удосужился. Так и лежал, не выказывая ни малейшей служебной старательности.

— Ну, Джой, — теребил сенбернара незадачливый повелитель. — Лентяй ты и обманщик.

Пацан забрался на огромного пса верхом, и, судя по добродушной морде, пес предпочитал любить, нежели слушаться.

— Кто же так отдает команды? — раздался звонкий свежий голосок.

И у пса, и у мальчика головы повернулись, как стрелки компаса, в его сторону.

У майора Дерябина голова повернулась туда же. Свежесть голоса веяла едва уловимым горьким ароматом воспоминаний.

Джой встал, и мальчик оказался сидящим верхом на мощной большой собаке. Три пары глаз, выражая одно и то же чувство восхищения совершенством, не отрывались от легкой невесомой фигурки девочки в ярко-синем джинсовом сарафане, коротенькая юбка которого подчеркивала загар крепких юных коленок. Она приближалась к мальчику и собаке, несла в руках мячик, влажный от утренней росы, похожий на библейский сакраментальный плод, что вечно носят женщины мужчинам; ступала, казалось, по верхушкам стеблей травы-муравы, и стебли не сгибались, а маленькие ступни не касались земли; раздвигала своими юными коленками бегущую впереди нее волну необоримого, почти зримого обаяния.

Напряженное тело огромного пса расслабилось, и хвост совсем так же, как у какого-нибудь сентиментального безродного щенка, вильнул вправо и влево, и не один раз.

Майор отвернулся, дернул узел безупречно повязанного галстука вниз, распуская вдруг ставшую тесной цивилизованную петлю, и отрешенно подумал, что, слава Богу, эволюция на сегодняшний день лишила его хвоста.

Девочка

Какой славный здоровенный барбос. Это тебе не пекинес Джорж, вполне помещающийся в среднюю сумку с хвостом и ногами, не бассет Фил, индифферентный и молчаливый, покорно лежащий чурбаном в ее руках, не такса Фриц, хоть и своенравная, но вполне послушная уродина. Все эти псы отличались не слишком большим ростом и, следовательно, не очень грозным видом. Чего не скажешь о сенбернаре. Целый теленок. Такого не возьмешь на руки и не спрячешь в сумку, а победа над таким грозным зверем, вне всякого сомнения, должна именоваться доблестной. Ольга почувствовала в крови лопающиеся пузырьки азарта. И случай — лучше не придумаешь: хозяину на вид не больше шести-семи лет, с ним-то она справится, главное — покорить собаку. И покорить сразу, первым своим появлением, первым звуком своего голоса, первым прикосновением своей руки. Именно так. Сразу и навсегда. Как здорово, что она успела купить этот клевый летний сарафанчик. Ну? Вперед! Оля-ля!

Нагнувшись и подняв из травы мячик, который никак не хотел приносить Джой, Ольга, пружинисто выпрямившись, пошла навстречу двум парам широко открытых глаз, мальчишеских и собачьих. Пес грозно встал, подняв на широкой спине наездника, вместе они смотрелись весьма устрашающе, напоминая ковбоя верхом на горячем коне из американских вестернов. И этот миг был самым страшным.

Сердечко Олино дрогнуло, но внешне секундное замешательство никак не отразилось на ее свежем личике и уверенной недетской улыбке, ибо она слишком хорошо понимала, чем может кончиться ее поражение. И поэтому, когда она увидела краем глаза большой пушистый хвост сенбернара, который дрогнул и дружески пошел вправо и влево, замешательство исчезло напрочь, а сердечко ее возликовало. Вперед! Оля-ля! Подойти и властно положить царственную ладошку на тяжелый покорный лоб. Все. Мой.

— Вот это да! — воскликнул мальчик с искренним восхищением. Совсем как Егор. — Он ведь близко никого ко мне не подпускает.

Как они заблуждаются насчет своих друзей.

— Я — не все! — Ольга выдержала паузу, откровенно любуясь как бы со стороны и собой, и собакой, и мальчиком. — А знаешь ли ты, откуда взялись вот такие сильные собаки, как твой друг?

— Откуда?

— Тебя как зовут?

— Дима. — Его глаза заинтересованно блестели, а грозный друг покорно лег у ног победительницы.

— Так вот. — Оля присела на корточки и назидательно подняла пальчик. — Очень-очень давно таких собак вывели в одном монастыре, который находился в холодной горной стране.

— Сенбернаров?

— Молодец. Именно сенбернаров.

— А что такое монастырь?

— Монастырь? Это такой большой дом, как крепость. Там живут одни мужчины.

— Почему? — Мальчуган был вполне серьезен.

— Что «почему»? — Ольгу несколько озадачил вопрос.

— Почему одни мужчины? — Дима ждал.

Вот черт! Настырный пацан попался.

— Ну, потому, что это был мужской монастырь. А еще есть женские, там живут одни женщины.

— Это правильно, — рассудительно заметил пацан, как будто ждал именно такого ответа. — От девчонок одни неприятности.

— Ты так считаешь?

— Да! — бесцеремонно заявил маленький женоненавистник.

— И у тебя неприятности? — неожиданно для себя спросила Ольга. Вдруг стало важно, что ответит этот клоп.

— И у меня, — согласился с неизбежным клоп. — Но ты не отвлекайся. Давай о Джое.

Джой слушал внимательно.

Что ж, давай. Смышленый пацан. Надо как-то быстрее с ним покончить.

— А вывели эту породу для того, Дима, — осторожно продолжила Ольга, стараясь предусмотреть возможные ловушки, — чтобы они в снежные страшные бури находили людей, которые потерялись или заблудились. И спасали их. Поэтому сенбернары такие большие и сильные.

— И добрые, — добавил Дима. — Слышишь, Джой, какой ты хороший? — Он подозрительно взглянул на девочку. — А ты откуда знаешь?

— Хочешь, и ты будешь знать?

— Так я уже знаю. Ты же рассказала.

— Будешь больше знать.

— У тебя книжка такая есть? Да?

— Есть.

— Ладно. Хочу знать больше. Рассказывай.

— Хорошо. Только давай пойдем погуляем все вместе. Джою надо много ходить.

— Давай.

— А намордник у тебя есть?

— Есть. Дома.

— Замечательно. Тащи намордник и пойдем гулять. А я тебе расскажу еще много интересного про сенбернаров. Идет?

— Идет. — Мальчуган, вскочив, побежал в сторону подъезда, но, прежде чем скрыться, крикнул: — А ты где живешь? В нашем доме, да?

— Ага, — подтвердила Ольга.

Дверь парадного захлопнулась.

Сенбернар Джой встал. Девочка ласково провела рукой по голове, потрепала по ушам, и глаз собаки, метнувшийся было за маленьким хозяином, воззрился на юную повелительницу.

Мальчик

Машину он для них угнал, ну, для этих, для Чопа и Фрукта то есть. Так они друг друга называли: Чоп и Фрукт. Чоп — тот, который длинный и складывающийся, как перочинный нож, а Фрукт, соответственно, маленький и толстый пискля. Несложно это было, в общем. Они за ней, конечно, давно следили, наблюдали, знали чья, знали привычки хозяина. Ну, а ему оставалось лишь вскрыть дверцу, сесть за руль — и газу. Пустяк, короче. Тем более что сигнализацию они сняли, у них специальный датчик есть. Классная штука! Тебе, объяснили они, ни фига ведь не будет, если и поймают. Двенадцать лет, что с тебя возьмешь? В крайнем случае по голове настучат да дома выпорют. Правильно? А нас сразу на шконку, понял? Зато в случае удачи ты, пацан, богат и независим, и с лялькой своей сможешь даже в ресторанах обедать. Если пустят, конечно. И потом. Мы же отвечаем за твой риск, нам совсем не интересно потерять такого сотрудника. Ты наш подарок. Усек? Егор усек. И малиновую веселую «восьмерку» вел уверенно, петляя между густо наставленными домиками почти пригорода, где никогда ни одного гаишника ни днем ни ночью не встретишь. Егор даже расслабился и начал получать удовольствие от езды, чувствуя волну внутреннего ликования. Молодец он. Пока. Ладно. Там видно будет, куда нос держать. Новенькая «восьмерка» бежала легко и послушно, свежий вечерний ветерок бил в лицо, и он ощутил себя вполне взрослым и сильным мужчиной. Он способен постоять за женщину. Помочь ей. Он ведь не знает, зачем ей деньги. А вдруг это жизненно важно. А? Он же угнал уже ради нее одну машину? Угнал. Почему не угнать вторую?

Егор миновал пригородный запущенный парк, выскочил на круглую неправильную площадь у магазина и, свернув вправо, медленно скатился к Волге. Правее пляж, и там смутно виднелись поздние купальщики, а в стороне, в кучке деревьев, у самой воды, стояла знакомая «девяносто девятая», которую он так неудачно угонял. Или удачно?

Они сели к нему в машину с двух сторон, Фрукт, впрочем, сзади.

— Ну как? — спросил Чоп. — Все в норме?

Егор кивнул. Легкое состояние эйфории испарилось, жутко захотелось домой, в свою комнату, в свою постель и в подушку головой. Не матери в подол, не с отцом на диван, а в подушку.

— Чего тогда скис?

Егор молчал.

— Ладно. Не хочешь говорить — молчи. Так честнее. Все равно, ты, Егор, молодец. Настоящий мужик. Держи, как договаривались.

На колени ему упал тугой параллелепипед в целлофановой упаковке. Так бы он сказал на уроке геометрии: параллелепипед. Плоский, почти осязаемо твердый. Весомый.

Егор молчал.

— Ты что, действительно ему бабки даешь? — запищал сзади Фрукт.

— Да. Он классно сделал свою работу.

— Да ты…

— Заткнись. — Голоса Чоп не повышал, интонации было достаточно, чтобы сзади заткнулись и, тяжело вздыхая, заворочались. — И запомни. Егор наш козырь. Главный. Да-да, Егор, не смущайся. Ты думал, я шучу, что ли? — Чоп чуть развернул голову. — А ты, Фрукт, еще раз возникнешь, доля твоя станет меньше, а его — больше. Все. Пошли, Егор, я тебя домой отвезу.

Они сели в «девяносто девятую», Фрукт за руль там, в угнанной, и две машины, мягко урча, шмыгнули вверх от Волги.

Из угла в угол по диагонали, из угла в угол вдоль стенки, лавируя между столом и диваном, креслом и шкафом, мерными быстрыми мелкими шагами узника-одиночки. Так мерил пространство своей комнаты Егор через четверть часа. Он захлебывался волной обиды. Никому не нужен. Ни родителям. Ни ей. Кому ей? Ольге. Оле. Нет. Даже имя произнести непросто. Даже про себя. Даже мысленно. А предки? Заняты своими делами, каждый — своим. Хоть бы спросили, где был? Почему явился так поздно? У других одноклассников скандалы по этому поводу, а с ним и не говорят. Здорово! Привет. Добрый вечер. Ужин на плите. Разогрей. Раньше подобная встреча его вполне устраивала, теперь же почему-то обидела. И было страшно немного. Придется еще угонять? Сколько? Сказать отцу? Чего ему бояться? А Ольга?

— Мам, — сказал Егор матери, работающей на компьютере. — Мам. Давай поедем куда-нибудь?

— Ты чего канючишь? — Мать непрерывно щелкала пальцами по клавишам. — На тебя вовсе не похоже.

— Давай съездим куда-нибудь, вместе, а? У меня же каникулы.

— У тебя каникулы, а у меня нет. Не мешай, Егор, у меня много работы.

Компьютер мурлыкал и посвистывал неприступно. Отец прокручивал кассеты с записями сложных утроб иномарок и был, понятно, чрезвычайно занят.

— Пап, — сказал Егор. — Па-па!

— Чего тебе? — не отрываясь от экрана, бросил отец.

— Ты слышишь меня, пап?

— Доллары нужны?

— Нет. Мне нужно, чтобы ты меня послушал.

— Я слушаю тебя.

— Па-па! — заорал Егор и встал перед отцом, загораживая экран.

Отец остановил изображение, недовольно спросил:

— Что с тобой, Егор?

— Давай съездим в Москву, а, пап? Вдвоем, к тетке Ире, на неделю. У меня же каникулы, а я тут околачиваюсь.

— Ты сам не поехал с классом.

— Да знаю я! Но сейчас-то можно сгонять? На машине!

— Нельзя. Езжай сам, на электричке. Бери деньги и дуй. В первый раз, что ли?

— Папа. — Егор подошел к отцу вплотную. — Я с вами хочу, понимаешь? С вами.

Взгляд отца стал жестким.

— Егор. Ты взрослый парень. Ты знаешь, чем я занимаюсь. У меня куча заказов, и клиенты ждать не будут. Кстати, в тот день, когда ты был на станции, угнали машину. Прямо с эстакады. Ты ничего не заметил?

Взгляд отца, не переставая быть жестким, сверлил глаза Егору.

— Нет, папа. Я ничего не видел.

— Вот и хорошо. Отойди и не мешай работать. Да, вот еще что, — вслед Егору добавил отец, когда тот уже входил в свою комнату. — Если тебе нечего делать, приходи работать на станцию. Буду платить. Сколько заработаешь. Хороший автослесарь сегодня дорого стоит.

— Хорошо, папа. Я подумаю. — Егор все еще стоял в дверях. — А машину нашли?

Отец опять остановил изображение, взглянул на Егора быстро, мельком, но очень остро и оценивая. Секунду длилось мгновение, но Егора обдало холодом.

— Нашли. — Отец отвернулся и пустил видик.

Егор вошел к себе съеженный. Уткнулся лицом в подушку, как и хотел там, в машине с Чопом и Фруктом. Он отдаст ей деньги и… И… И что?!

Притопал Алдан, посмотрел, подняв морду, на мальчика, словно говоря, кончай, старик, не распускай сопли, не стоит, мы же с тобой мужчины, а? Может, она и не стоит того, эта зеленоглазая девочка? Буль тяжело лег у дивана, и рука мальчика соскользнула вниз, пальцы нащупали уши, лоб, влажный нос собаки, почесали нежный подшерсток под нижней челюстью, и кисть безвольно повисла. Нет, Джой, врешь, все ты врешь, дружище. Она стоит того, только… Алдан ласково лизнул руку мальчика, сначала пальцы, потом костяшки и, извернувшись, нежно самую серединку ладошки.

Егор заплакал.

Утром он звонил в такую незнакомую, но такую страшную дверь. Звонил. Легко сказать. Егор подходил, поднимал руку к кнопке звонка и долго стоял, не понимая, что с ним происходит, не решаясь ни опустить руку, ни нажать на кнопку. Что с ним? Куда девалась его хваленая решительность? Он, запросто прыгавший с пятиметровой вышки бассейна, с восьми лет умеющий водить автомобиль почти стоя, потому что рост еще не позволял сидеть, плавающий если не как рыба, то уж как морж наверное, не опасающийся никаких разборок между подростками, он теперь стоит в нелепой позе с поднятой рукой, изучая узор гвоздевых шляпок на обивке ее (ее!) двери, и никак не может заставить себя преодолеть невидимый барьер. Внизу хлопнула дверь. Егор отпрянул назад и, нащупав в кармане плоский параллелепипед, бросился вперед, как на амбразуру дота. Откат оказался ему необходим, он уперся, чтобы не упасть вперед, пальцем в кнопку звонка. Вот только теперь он звонил. Дверь открыла Ольга. И ничуть не удивилась, увидев его. На лице обычная равнодушная маска.

— Здравствуй, — сказал Егор хриплым, самому себе не знакомым голосом.

— Привет, — ровно ответила Ольга. — А я уж думала, что ты меня бросил.

— С тобой все в порядке?

— Со мной?

— С тобой. — Егор ждал. Судорожно и зябко было внутри, нет, не то. Все внутренности тряслись, они просто ходили ходуном, оторвавшись от перегородок и стен. Егор ждал, судорожно ждал появления хотя бы намека на интерес в ее лице, в ее глазах, где-то, в чем-то, желания узнать, наконец, что же с ним произошло. Ведь его могли избить, его могли убить, сдать в милицию, да мало ли что могло с ним произойти!

Ольгино лицо излучало безмятежность и покой, лишь глаза мерцали сильнее обычного.

— Ты мне не звонила?

— Зачем?

Но ведь должна была она поинтересоваться, что с ним? Или нет? Нет.

— Значит, с тобой все в порядке? — констатировал Егор безнадежным тоном.

— Конечно! — В голосе Ольги возникли вызывающие нотки. — Ты как будто не рад?

— Рад. — Егор набрал воздуху в легкие и вместе с выдохом произнес. — Вот. Держи. — И протянул плотный, почти квадратный параллелепипед.

— Что это? — Ольга перевела мерцающие глаза на руку Егора. — Деньги? — легко догадалась она. — Откуда? Ты продал машину?

— Возьми, — сказал Егор, обретая в том, что делал, былую свою решительность и некое мужество. — Это тебе.

— Мне? — Ольга взяла толстую пачку, взвесила на руке. — И сколько здесь?

— Много. И я прошу тебя. Пожалуйста. Не воруй больше собак. — Егор посмотрел прямо в ее зеленые, неуловимого выражения глаза.

Глаза прищурились.

— Это еще почему?

— Они у тебя умирать будут.

— Что?! Умирать? Да что ты несешь? Они за мной сами бегают как привязанные.

— Умирать будут, — повторил Егор и отвернулся. И услышал громкий злой шепот:

— Ты же не умер! — И хлопок двери.

Девочка

Влюбленный дурень. Видишь ли, я должна была интересоваться, что с ним случилось. Обойдешься. Своих забот полон рот. Сколько здесь, интересно? Оля зубами надорвала целлофан, посыпались десятитысячные. Ого! Лимон, что ли? Вот это да! Вот тебе и дурень. Нет. Надо вернуть их ему. Она-то думала, что здесь ерунда. А здесь…

Оля собрала купюры, в своей комнате бросила в стол. Повернулась к сенбернару и внимательно посмотрела. Голова на лапах, глаза закрыты, хвост по полу. Вот так и лежит двое суток. Не ест, не пьет. И в туалет ему не нужно. Заболел? Оля присела на корточки, ласково погладила Джоя по голове, ушам, шее. Нащупала нос. Сухой и горячий. Ничего, сейчас врач подъедет. Посмотрит тебя, послушает, лекарства выпишет. Будем тебя лечить, Джой. Не вернешь же такого хозяину.

Заглянула к бабушке. Спит. Начали новый курс, Оля выкупила вакцину, и бабушке значительно лучше. Днем спит безмятежно, как ребенок.

Пришел ветеринар. Маленький сухой старичок. Пробормотав: «Добрый день», — просеменил к сенбернару. Открыл свой чемоданчик, выудил фонендоскоп, начал прослушивать пса, ласково что-то бормоча и поглаживая за ушами. Джой не реагировал, лежал как бревно. Что с ним, в самом деле? Старичок, кряхтя, привстал (он стоял на коленях), вынул из ушей трубки и сел на стул. Строго, сквозь сильные очки, взглянул на девочку.

— Давно лежит?

— Почти двое суток.

Какой неприятный скрипучий голос у старикашки, брезгливый взгляд. Такого девичьим обаянием не проймешь.

— На воздух выводили?

— Пробовала. Не идет. Не потащу же я его на себе.

— Верно. На себе его не потащишь. — Старичок только теперь осмотрел скромную обстановку Олиной комнаты. — Стула, получается, не было, — задумчиво продолжил он. — И не мочился?

— Ну, раз, пожалуй.

— Так. — Старичок нагнулся, взял Джоя за морду и как-то очень ловко заставил раскрыть пасть. Потом потрепал по голове и ушам, выпрямился и снова неприязненно взглянул на Олю.

— Последние прививки какие делали? И когда?

— Не знаю, — сказала Оля и быстро поправилась. — Не помню.

— Как не помните? — Взгляд старикана стал еще более брезгливым. — Такие вещи вы должны помнить, коли уж собаку завели. Он у вас довольно молодой.

— Да не помню я! — вскрикнула Ольга.

— Плохо. Из взрослых дома есть кто-нибудь?

— Нет. Мы вдвоем с бабушкой живем. Она больна. И она спит.

— Час от часу не легче. Ну а температуру ему вы мерили? Язык смотрели? Видели белый налет? Когда он появился? А?

— Нет, — насупилась Ольга, — я ему в рот не заглядывала, не человек.

— Именно. Не человек. — Старикан закрыл свой чемоданчик. — С человеком проще, человек говорит. А эти, как дети малые, страдают и не могут объяснить отчего. Мы должны его госпитализировать. Если, конечно, вы хотите помочь своему другу.

— Как? Госпитализировать? В больницу положить?

— Да. В лечебницу. В стационар. Иначе я ни за что не ручаюсь.

— Вы серьезно?

— Вполне, девочка. И вы напрасно завели собаку, если относитесь к ней несерьезно. — Деньги у вас есть на лечение?

— Есть.

— Тогда решайте. Либо я его сейчас забираю, либо ищите другого врача.

Ольга размышляла секунду, не более. Выхода не было. Деньги, слава Богу, были.

— Забирайте, — выдохнула она.

— Хорошо, — сказал противный старикан и засеменил к выходу. — Со мной два практиканта, сейчас я их пришлю. Как его зовут?

— Джой.

— А вы завтра с утра наведайтесь. Сегодня ночью у него будет кризис. Вам все ясно? — Он внезапно встал, развернулся и направил на Ольгу изучающий взгляд. — Девочка, это ваша собака?

Ольга споткнулась, пнула из-под ноги тапочек и закричала:

— Моя! Моя это собака! И вы должны ее вылечить! Слышите? Я заплачу! Я за все заплачу!

— Вот и славно, — умиротворенно проговорил старичок и выплыл за дверь.

Явились двое молодых парней, погрузили Джоя на носилки и удалились, тихие и дисциплинированные. Где берут нынче таких? Ольга закрыла за ними дверь, накинула цепочку и застыла в прихожей, крепко сжав руки в замок под подбородком. «Они у тебя умирать будут», — так сказал Егор. Умирать. От чего? Едва развернулась, чтобы идти, обед готовить, звонок. Кого еще там несет? Егор, что ли? Открыла, не снимая цепочку, и в просвет вплыла физиономия Игорька, как всегда наглая, лоснящаяся и веселая. И глазки, как пуговицы.

— Привет! — скалится.

— Чего надо?

— Не передумала?

— Отстань. Не до тебя, честное слово. — Оля попыталась захлопнуть дверь, но Игорек проворно вставил в щель модную туфлю. — Не торопись, красавица. Послушай внимательно. У меня теперь своя студия. Маленькая, но своя. Слышишь? У меня есть богатые заказчики. Нам с тобой теперь работать и работать. Деньги сами в руки идут, а ты кобенишься.

— Убери ногу, фотограф, — зло сказала Ольга. — Ну? А то я закричу на весь подъезд. Все знают, что я с бабушкой живу, сразу на помощь повыскакивают.

— А ты упрямая, — вздохнул Игорек. — Все знают, что ты с бабушкой живешь, но не все знают, чем ты в последнее время занимаешься. А я знаю. Потому что я, как ты верно заметила, фотограф. Профессионал. И мое оружие — фотоаппарат. Взгляни! — Он протянул в щель между дверью и косяком пачку черно-белых фотографий.

Ольга сразу увидела на верхнем снимке себя. Она бежала, и в руках у нее безвольно висел тяжелый бассет Фил. Изображение чуть смазано, зернисто, как это бывает при крупном увеличении, но вполне узнаваемо.

Кисть Игорька разжалась, и фотографии веером, друг за другом, посыпались на пол.

— Посмотри и подумай, — сказал Игорек, просунув полфизиономии в щель. — Ты умная девочка. Жду тебя завтра в студии. — Дверь захлопнулась.

Оля, не нагибаясь, осторожно носком правой ступни сдвинула верхнюю фотографию. Вот она садится в машину к Егору. А вот очень ясно, крупно и четко номер машины, над номером рука и бок Егора, идущего к дверям. А это опять она, крадущаяся к «мерсу» и тут же спешащая прочь с бассетом на поводке. Ай да фотограф! Ай да сукин сын!

Вечером звонила Егору — нет дома. Где это он шастает? Его ведь фотографии тоже касаются, а автомобили — это не собаки. И деньги другие. Вон, лимон вывалил, и хоть бы что. Придется потрошить его пачку, за лечение Джоя надо платить. Вот еще напасть! Здоровый веселый пес, и на тебе. Вторые сутки не ест, не пьет. Тоскует, что ли? По хозяину? Да ну, бред какой-то. Ни один кобель не тосковал, а этот вдруг, ростом с теленка, оказался таким хрупким. Ерунда!

Утром снова звонила Егору. Не ночевал дома. Голос у матери слегка встревожен. Не знает ли Оля, где Егор? Нет, Оля не знает и сама его ищет. Вот тебе и Егор! Фокусник. Куда это он пропал?

Накормила бабушку завтраком, благо продуктов навалом. Помня о прежних лихих временах, Оля набила холодильник и закрома, прекрасно понимая, что собаки — не выход из положения, что это временно, это пока везет. А что потом? Все мысли и едкие мыслишки о будущем Оля гнала прочь. Там видно будет.

В лечебнице, в строгом чистом кабинете ее встретил вчерашний старикан. Белоснежный халат и все тот же неприязненный взгляд. Как на лягушку смотрит. Никто на нее так не смотрел. Завистливо, восторженно, подобострастно, виновато, похотливо и откровенно раздевая, как фотограф Игорек, но брезгливо… Это что-то новое. Слишком стар он, наверно, поэтому. Однако Оля зябко повела плечами под препарирующим взглядом старичка.

— Садитесь, — бросил он, а сам ушел к окну. Посмотрел сквозь стекло на чистое утреннее небо, на зелень деревьев и развернулся.

Ольга села.

— Что с Джоем? — спросила она, чувствуя необъяснимую тревогу.

Старикан молчал, поблескивая стеклами очков. Тревога становилась все более тягостной. От его противного взгляда, верно.

— Что же вы молчите? — воскликнула, не выдержав молчания, Ольга.

Старикан двинулся мелкими шажками, сел за стол против нее, снял очки, потер переносицу и, не надевая очков, высоким неприятным голосом проскрипел:

— Он умер.

— Кто?

— Ваш сенбернар умер.

— Как?! — Оля оцепенела.

— Тихо, мирно, не подавая голоса и не открывая глаз. Грустно иногда вздыхая. Отказываясь от пищи. Не вставая и не меняя позы. Так и затих.

«Они у тебя умирать будут», — так сказал Егор.

— Но почему? Отчего он умер? Такой сильный, большой. Вы ведь брали анализы, да? А почему не лечили? Витамины ему надо было колоть. Я же вам заплатила!

— Я сделал все, что мог, — сухо сказал старичок и надел очки. Его увеличенные глаза вновь брезгливо смотрели на девочку. — Только я не могу лечить от любви, вернее, от тоски. От тоски по любимому существу. Нет таких лекарств, девочка. И витаминов таких нет. Медицина тут, к сожалению, бессильна.

— Врете вы все! — От растерянности Ольгу бросило в злость. — Собака умерла от любви. Что за глупости?. Кто вам поверит? И в диагнозе вы так не напишете: умер от любви. Смешнее ничего не придумали?

— Ошибаетесь. — Старикан был совершенно спокоен. — Именно так и напишу: умер от любви. От тоски. Оттого, что даже собачьему сердцу не прикажешь, кого любить. Оттого, что не обмануть его ни мясом, ни конфетами, ни фальшивой лаской. — Тут вдруг врач растерял свое спокойствие, вскочил, дрожащими руками сорвал очки, и так, стоя, держа очки в сухих ручках, выговорил с глубоким внутренним недоумением. — Впрочем, зачем я вам говорю все это? Бессмысленно. Напрасно. Вы теперь все чувства оцениваете в деньгах, и даже не в русских. Так удобнее. Так проще. Идите, девочка, идите. Справку возьмете у фельдшера на первом этаже. Или вы хотите взглянуть на Джоя?

Оля испуганно покачала головой.

— Правильно. Не хотите. Зачем. И забирать вы его тоже не станете. Нет? Нет. Вот и идите. Мне тяжело смотреть на вас.

— Почему? — еле слышно спросила Оля. Злость прошла, испарилась, осталось подавленное чувство вины, и тревога тлела, не погасла до конца.

— Почему? — Странный старикан водрузил очки и обрел свое презрительное спокойствие. — Потому что на месте вашего сенбернара вполне мог оказаться молодой человек. И, судя по вашему виду, еще окажется. И не один.

Ольга вспыхнула, выскочила за дверь, скатилась по лестнице и полной грудью вздохнула на улице. Чертов старикан! Кто окажется на месте сенбернара, тому туда и дорога, в конце концов. Хлюпики ей не нужны, пущай они сидят или лежат в том месте, которое им судьба уготовила. Так им и надо! Вот только денег потерянных жаль! За Джоя отвалили бы не скупясь, в этом она не сомневалась. Ну да ладно! Надо думать, что дальше делать. Фотографии. У этого слизняка фотографии. На них она и Егор. И собаки. И автомобили. Где же Егор? Автомобилист, елки-палки! Бросилась к автомату — гудки. Никто не берет трубку. Он не хлюпик, Егор, он далеко не хлюпик. Но он пропал. Уехал куда-нибудь? Не сказав ей? А почему он должен ей говорить? Она приняла его не очень приветливо в последний раз. Фотографии. Так. Сегодня он ждет ее в студии. И если она не придет… Ага. Вот, что ей нужно. Ей нужны негативы. Обязательно. Во что бы то ни стало. Ха-ха! И поэтому она придет. Прямо детектив получается. Что ж, вперед. Оля-ля! Значит, старый ты хмырь, смотреть на меня тяжело? А на мои снимки? А если чуть-чуть обнажиться? А если не чуть-чуть? Ольгу бросило в жар, она летела по улицам города, не обращая внимания на взгляды мужчин, бросаемые ей вслед. За такие снимки — кто знает? — может быть, ты первый, старый зануда, вывалишь бабки, а потом, высунув язык, будешь упиваться моим видом, спрятавшись в своем кабинете и опустив шторы. Тяжело ему, видишь ли…

Она уже спускалась мелкими бетонными ступеньками в полуподвал. Именно этот адрес — вон крупные цифры торчат на углу дома, именно здесь теперь обитает молодецкий разврат, и он, яркий представитель оного — юркий и хваткий паренек с цепкими глазками, которого зовут не иначе как Игорек. Ласково. Не Игорь, не Игореха, а вот так — Игорек. Почему? Почему его, парня с наглыми глазами, зовут ласково, почти нежно? И тогда почему то, чем он занимается, называется развратом? Ольга даже остановилась на последней ступеньке не столько для того, чтобы перевести дух, сколько вот от этой, для нее неожиданной, мысли. Почему называется развратом, если это красиво?

Нет, не стоит сейчас мусолить эту непрошенную мысль; не до того Ольге, не до того. Егор пропал, Джой сдох… Умер… Так сказал гадкий старикан: умер. Ольга все стояла на бетонных ступеньках, невидящими глазами уставившись в крепкую металлическую дверь. Умер… Слово это, бессознательно пристегнутое к собаке, к бессловесной безмозглой твари, опять удивило Ольгу своим естественным появлением. Умер. Джой умер. Словно человек. Тоскуя, отказываясь от пищи, не вставая и не открывая глаз, совершенно равнодушный к реальной жизни. Правда от любви, что ли? Офонареть можно! К кому?! И Ольгина память угодливо подсунула любознательного мальчугана с блестящими серьезными глазами. А, идите вы все! Она очнулась и, мелко перебирая ногами, пробежала остаток лестницы. Схватилась за массивную, приятно гладкую, прохладную на ощупь ручку и потянула на себя тяжелую дверь.

Крошечный чистенький холл. Аккуратный и какой-то игрушечный. Все маленькое, как в домике для Барби. Интерьер для куколок: угловой диванчик, мягкие пуфики, низенький стеклянный столик, и на нем журналы — яркие, притягивающие взгляд. Легкомысленные голубые обои: по воздушному фону летящие сиреневые цветочки. И неожиданно тяжелые бордовые складки спадающих двумя водопадами портьер, за которыми, вероятно, и раздевались куколки, освобождая юную упругую наготу от ненужных здесь шмоток.

Значит, негативы, говоришь? А что, если попробовать… сфотографироваться, а? В конце концов, все звезды Запада прошли через это, прежде чем добраться до загородных вилл, сверкающих «кадиллаков» и вечерних парижских платьев. Что в этом уж такого позорного?

Ольга медленно подняла половину тяжелого занавеса. Проем без дверей и еще один заслон из тяжелой плотной материи, на этот раз сплошной. Но уже слышны были голоса: раздраженный высокий фотографа Игорька и низкий хрипловатый женский. Оля бочком протиснулась между портьерой и стеной и зажмурилась от яркого света. Всевозможные лампы, софиты, прожекторы, пистолеты, казалось, были натыканы повсюду и беспорядочно, но, безусловно, порядок в кажущемся хаосе световых лучей был, ибо собирались в пучок и перекрещивались они на маленькой круглой сценке, покрытой какой-то мохнатой шкурой, скорее всего, бутафорской. Запутавшись босыми ногами в густой шерсти, на сценке, в лучах электричества, принимала соблазнительные позы девица в черном бюстике и в черных же трусиках с крылышками. Спиной к Ольге стоял Игорек, небрежно опираясь на треногу с фотоаппаратом. Теперь Ольга не только всё видела, но и слышала отчетливо, оставаясь невидимой.

— Мисс города! Не смеши, — фальцетом язвил Игорек. — Кучка старых пердунов навесила тебе молью поеденную ленту на грудь да ржавую жестянку на шею, а ты уж вообразила черт те что. На безрыбье и рак рыба. Знаешь такую пословицу?

— Когда-то тебе нравилась, — прохрипела девица и вся как-то обвисла: плечами, грудями, руками и головой.

— Когда-то, может быть, и нравилась. Но теперь… — Игорек оторвался от стойки. — Пойми, нам надо набрать пристойный уровень. На снимках должны быть не просто шлюхи, и даже не просто красивые аппетитные девочки, а… — Фотограф щелкнул пальцами, пружинисто прошелся туда-сюда и увидел Олю. — Пришла? — обрадовался и мгновенно оживился он. — Иди сюда, иди, не бойся! — Он схватил Олю за руку и вытащил на свет. — Смотри! — крикнул он девице. — Смотри на нее внимательно! Видишь?

— Что я должна видеть? — Модель сошла со шкуры и накинула кофту на голые плечи. — Смазливая куколка, каких много.

— Дура! — завопил вдруг Игорек, до боли сжав Олину руку.

Оля вырвалась и забилась опять в тень, как зверек, но фотограф уже взбеленился — то ли оттого, что его не понимала глупая голенастая мисс города, то ли от близости Ольги. Он заорал, размахивая руками:

— Ты собак видела? Сучек, когда они кобелей приманивают? Видела? Они что, позы принимают? Жеманничают? Кокетничают? Нет!!! Они просто существуют, естественно и достойно. Все! Поняла? И кобелей от них не отогнать выстрелами из дробовика. — Он затравленно оглянулся на Олю, затравленно и безумно сверкали эти глаза. Кто его знает, наверно, он действительно не без таланта.

Но Оля все глубже и глубже отступала к тяжелому занавесу, здесь ей было тяжело дышать, и неизвестно, что случилось с Егором. Потом, потом она разберется с провокационными негативами, на свежий воздух хочется, на свежий воздух.

Фотограф ее, пожалуй, не видел. Он опять отвернулся от Ольги, поблуждал глазами по сценке и неожиданно тихо добавил:

— Сучка мне нужна. Сучка обыкновенная. — Он сел на пол. — И особенность эта либо в женщине есть, либо ее нет. Как родинка. В тебе этого нет. — Он издал губами презрительный «пр-пр-пр» и развел руки. — А вот в ней — есть.

Ольга выскочила вон.

Легкие ноги вынесли по ступенькам наверх, понесли по тротуарам и через многочисленные бордюры легкие Олины ноги.

Легкая ее фигурка, устремленная вперед легкой упрямой головкой, летела улицами и переулками; общественный, надсадно дышащий транспорт ей был ни к чему, она проворнее и моложе. Она не сучка. Она… Но последняя фраза наглого фотографа жгла и подгоняла, как кнут юную кобылу, пульсировала в висках и висела странной тоскливой интонацией в темени: «Мне сучка нужна. Сучка обыкновенная». И, чтобы унять нестерпимый зуд в мозжечке, укротить дикий сумбур в голове, никогда ранее ею не испытанный, надо было что-то делать. Элементарно, физически делать.

Двигать руками и ногами. И найти, например, Егора. Не мог же он пропасть окончательно, не мог же он, как большой добрый и лохматый Джой… Стоп. Приехали. Почему как Джой? Причем здесь эта неблагодарная псина?

Пришла в себя Оля от боли в кулачках, которыми она колотила в мягкую обивку добротной двери квартиры Егора, благополучно забыв о существовании в цивилизованном мире дверных звонков. Впрочем, мать Егора, похоже, про звонок забыла тоже. Она не была удивлена нахальным и невежественным вторжением девочки и лишь смотрела на нее расширенными испуганными глазами с некоторой надеждой. Позади нее поскуливал Алдан, белесая красноглазая образина.

— В милицию заявляли? — не здороваясь, выпалила Ольга.

— Да. Конечно. Сегодня. — Мама Егора держала руки сцепленными в замок под подбородком.

— А вы — Оля?

— Да. Я Оля, — обреченно согласилась девочка.

— Понимаете, он у нас самостоятельный очень. Мог сам уехать в Москву, например. Мы и не беспокоились первое время. Но сегодня уже третьи сутки, и мы звонили в Москву, его там нет. А вы ничего не знаете, Оля?

— Нет, — резко отрезала Ольга подобострастную попытку мамы Егора перейти к более интимному общению.

Безобразный бультерьер коротко гавкнул, напоминая о себе, и Оля моментально поняла, что надо делать, вспомнив все рассказы Егора о собаках, свидетельствовавшие о его серьезном уважении к этим нахлебникам. Она оглядела прихожую, задержавшись взглядом на вешалке.

— Какую-нибудь вещь Егора дайте!

— Вещь? Какую? Зачем?

— Это — его? — Оля сдернула вязаную шапочку.

— Его. А зачем?

Но Ольга уже совала шапочку в нос Алдану.

— Нюхай! — требовала она от пса. — Нюхай!

Бультерьер обиженно отвернул крысиную морду и укоризненно посмотрел умными глазами — разве он мог забыть запах друга? Глупая девчонка, вертихвостка…

— Неужели вы думаете, Оля, что Алдан…

Ах какой взгляд у кобеля, совсем как у старого ветеринара. Ишь какие вы стали все обиженные да осуждающие. Моралисты! И Ольга завопила:

— Ищи, Алдан! Ну! Хозяина своего ищи! Не лупай глазами бессмысленно.

— Надо говорить «след». «След» надо говорить, — причитала мама Егора.

А пес уже тыкался широкой грудью во входную дверь, натянув поводок, конец которого оказался у Оли в руках.

— Открывайте! — приказала она.

Не в силах сопротивляться энергии девочки и собаки, мама Егора открыла.

Если бы Олю через неделю после пробега с Алданом на звенящем поводке попросили рассказать маршрут, которым они неслись через весь город, или, тем паче, обозначить на карте, она не ответила бы ничего вразумительного. Широкие улицы сменялись переулками, неширокие переулки узкими проулками, многоэтажные свечки — двух-трехэтажными особнячками, а особнячки — деревянными домишками с огородами, огороженными кривозубыми изгородями. Словом, город на глазах ветшал, старел и линял, превращаясь в российское захолустье. В один из огородов, заброшенных, запущенных, заросших вкривь и вкось чем попало, влетели они с Алланом, часто пыхтя и отдуваясь. И пес не стал задерживаться в девственном кустарнике из сорняка, а потянул девочку к перекошенной двери в дом. Сел перед нею и нетерпеливо взглянул на Ольгу — открывай, мол. Она потянула на себя кривой прямоугольник гниющей деревянной плиты, и, едва, нещадно визжа, дверь образовала достаточную щель, кобель, возбужденно урча, юркнул внутрь. Оля протиснулась следом, ударившись коленкой. Алдан длинными скачками взлетел вверх по узкой деревянной лестнице, словно его крепко сбитое тело полегчало неимоверно. Лестница упиралась в лаз на чердак. И мощный пес, ни на секунду не задерживаясь в своем стремительном восхождении, а наоборот, набирая поступательно и неумолимо скорость, врубился всем своим, отнюдь не полегчавшим, оказывается, весом в круглый закупоренный лаз. Деревянный щит вылетел, как пробка из бутылки, и пес исчез.

Пришлось лезть в лаз, собирая пыль и паутину, а затем осторожно, ощупью, пробираться через балки полутемного векового чердака к дальнему одинокому окошку, сквозь которое и проникал только острый солнечный луч, на оглушительный лай Алдана.

Егор лежал на куче древнего тряпья, крепко подтянув коленки к животу, уткнув в них лицо и обхватив руками. Неужели он третьи сутки лежит, дыша пылью? А ночью? Бультерьер ткнулся носом в макушку мальчика, но так как Егор не реагировал, пес снова оглушительно гавкнул. Эхо запрыгало по гнилым сводам, сбивая пыль. Окликнув хозяина, Алдан нагнул морду и лизнул руки Егора. Егор поднял голову и открыл глаза. Спросил, ничему не удивляясь:

— Ты зачем пришла? У меня нет больше денег.

Пес лег и заскулил.

— Если хочешь, забери Алдана. Родители за него заплатят любую сумму.

— Ты пришел сюда умирать? — Ольга медленно подходила ближе и ближе. Не существовало в мире ничего больше: ни чердака, ни затхлого густого воздуха, ни страшных гнилых балок — лишь острый, почти материально ощутимый солнечный луч, оканчивающийся неестественно светлым, слепящим пятном, и мальчик, лежащий утробным плотным комком, одной кроссовкой попавший в слепящее солнечное пятно. Не оторвать было глаз от этой яркой кроссовки. — Ты пришел сюда, чтобы умереть. Да? Умереть от любви?

— От любви? — Казалось, Егор был удивлен неожиданным выводом. — Разве от любви умирают?

— Да… Наверно… — Оля опустилась на корточки рядом с яркой кроссовкой, которая притягивала все ее существо.

— В сказках, — сказал Егор и уткнулся лицом в коленки, не обращая никакого внимания на нежный скулеж своего друга. — В глупых сказках для маленьких детей, — добавил он еле слышно, но Оля прекрасно все слышала.

— Я хочу остаться с тобой, — сказала она. — Здесь. — И, сидя уже на корточках, тоже уткнулась в коленки.

Алдан замолчал, положил острую морду на вытянутые лапы. И в плотном пахучем воздухе древнего чердака возник, повиснув, лишь тонкий звон солнечного луча.

Провинциальная история

Заключенные в тюрьмах и на каторгах, да и в наших зонах, прячут деньги в специальную нержавеющую капсулу, а капсулу хранят, пардон, в прямой кишке, отправляя ее туда через анальное отверстие. Факт? Факт. Майор разгрыз черный сухарик — раз. А водку и спирт как в зону проносят? Уму непостижимо. Все в той же прямой кишке. Человека переворачивают вверх ногами (а точнее, задницей), заправляют ему туда — не шарик, нет, шарик не выдержит — презерватив, и в этот эластичный резервуар заливают спиртное. Есть перед этой процедурой, говорят, пациенту строго воспрещается, дабы желудок был пуст. Затем завязывают горловинку так, чтобы нитка шелковая торчала наружу. И идет человек через охрану, неся в собственном желудке не менее двух бутылок водки. Стоит хлопнуть его по животу дружеской ладошкой или, тем паче, кулаком — мгновенная смерть при разрыве резинки. Два. Второй сухарь приказал долго жить, с громким хрустом распадаясь на здоровых зубах Дерябина. Машину покачало на провинциальных колдобинах неасфальтированного двора районной прокуратуры, как корабль при входе в порт на прибрежной волне, что, впрочем, совсем не помешало столичному майору вырулить туда, куда надо, и втиснуться между обшарпанным автобусом и защитного цвета УАЗом, не иначе армейцы жаловали в помощь милиции. Так. Мысль следовало додумать, докумекать. Вот золотоискатели, например. Или алмазо… А? Ведь они, чтобы прикарманить небольшого размера самородок или, скажем, минерал, просто-напросто глотают его, а потом в отхожем месте и, следовательно, в собственном дерьме… Да-а. Это три. Дерябин ловко — привык за двенадцать лет — забросил жженый хлебный кубик в рот. Щелкнул зубами. Ешь поджаристый хлеб, а еще лучше сухарь, говорили в детстве, волков бояться не будешь. Кто говорил? Нянечки, конечно, детдомовские сердобольные старушки-нянечки. Некому больше ему говорить было детские присказки. Вот он и не боится теперь ни волков, ни собак… А собаки-то здесь с какой стати? Ага. С них все и началось в этом слишком уж родном городишке. Надо было брать сенбернара Джоя. Конечно, брать. Вместе с девчонкой. А ты сидел, слюни распустил, раскапустился и хвостом бы вилял, если бы был хвост. Черт! Дерябин захлопнул за собой дверцу автомобиля и опять замер, схватившись правой рукой за безупречный узел галстука. Небо давило. Убогий серый куб здания прокуратуры, предназначенный внушать страх, раздражал. Пыль под ногами бесила. Рыжая девчонка, как неотъемлемая часть всего этого безобразия, вызывала чудовищную аритмию во всегда четком строе мыслей именно своим несоответствием окружению, такому безобразному, такому пошлому и такому… родному… Откуда она взялась? В этом захолустье? Майора покинуло всяческое умиление милой российской глубинкой, посетившее его по прибытии в город. Умиление покинуло. Вот и хорошо. Никчемушное чувство для сыщика со стажем, да еще и столичного. Но он сам был отсюда. Из этой крепкой густой провинции. Здесь его корни, он никогда не стеснялся их, своих корней, и не скрывал. Так в чем дело? Почему здесь не может родиться этакое рыжее чудо? Тем более что это не прецедент, было уже здесь такое чудо, рождалось уже и жило. Почему жило? Почему?! Живет!

Майор глубоко вздохнул и длинно выдохнул. Спокойно. Где твое хваленое крестьянское равновесие? Стыдись. Костюм на тебе? На тебе. Галстук на месте? Так точно. Рубашка свежая. Педантизм в мелочах всегда помогал оставаться достойно сдержанным внешне. Пошли. Не заблудишься. Двенадцать лет назад здесь начинал, молодым бравым курсантом.

Постучал в старую дверь и с новым уведомлением, выведенным фломастером жирными буквами на листке картона: «Капитан Ключевский О. Д.», постоял и подождал. Это тот самый неуживчивый капитан, бывший подполковник, про которого ему, конечно, поведали. Ну да Дерябину с капитаном детей не крестить, хотя если и искать в провинции помощника, то… Ладно. Постучал громче и настойчивее. Услышав сиплое: «Да!» — вошел.

Вот так и представлял себе майор сосланного Ключевского О. Д.: всклокоченный остаток волос на голове, лицо и рубашка одинаково мятые, из-под мышек ползут темные пятна, по комнате плавают густые сизые клубы папиросного дыма; сам сидит, локти на столе, щеки свесились на ладони и, если бы не потухшая папироса во рту, очень похож на чертова сенбернара Джоя. Чего-то не додумал майор насчет большого барбоса, не ухватил скользкого малька мыслишки за трепещущий хвостик. А тут вот второй барбос сидит не в самом хорошем расположении духа, невооруженным глазом видно.

— Майор Дерябин, — представился Дерябин. И удостоверением мелькнул перед злыми глазками тучного капитана. — Из Москвы.

— Вижу, вижу, — прохрипел Ключевский, смял папиросу в переполненной пепельнице и лишь потом встал. Захватил толстой ладонью китель, висевший на спинке стула, и стал, шумно дыша, втискивать в него свое большое неповоротливое тело. Из кармана кителя грохнулась фляга. Капитан не смутился. Поднял.

— Хорошо экипированы, капитан, — счел нужным заметить майор.

— Стараюсь, — согласился Ключевский, широко расставив ноги, опершись ладонями в стол и наклонив голову. — Чем могу?

Теперь на быка похож, но он ведь не тореадор, Дерябин, то есть нет у него, честно говоря, такого желания, и как они тут работают, ему наплевать, растереть и забыть, не за этим он прикатил сюда, но привычка к порядку и природная основательность давали о себе знать.

— Меня интересуют пропавшие собаки. Украденные, уведенные, просто утерянные. Были такие заявления?

— А люди вас не интересуют? Пропавшие люди? Убитые, ограбленные, похищенные?

— Нет. Только собаки. — Не хотелось садиться в этом грязном неуютном кабинете. И ругаться тоже не хотелось. Но спертый воздух и туша капитана, от которой несло табачищем, спиртным и потом, угнетали.

— А угнанные автомобили?

— Только собаки. Я не инспектор, капитан.

— Жаль. — Ключевский забросил в толстогубый рот новую папиросу.

— Вы бы хоть форточку открыли! — прорвался Дерябин.

— Валяйте, открывайте. Сами. Не возражаю, — между прикуриванием и раскуриванием бросал капитан. — Вы же не инспектор.

— Капитан Ключевский! — понесло майора. — Я ведь приехал к вам не в лапту играть! И если говорю, что мне нужны собаки, значит, мне нужны собаки. Извольте оказать содействие, как и положено по инструкции.

— Не кричи, майор. Не в столице. Здесь люди темные, неправильно поймут.

— Поймут, — вдруг твердо сказал Дерябин. Сорвавшись, он моментально взял себя в руки, и спокоен был теперь, как утюг. — Кому надо, поймут. Закон у нас один.

— Кончай, майор, про закон, уши вянут. И про инструкции я все знаю. Так что не суетись, окажу я тебе содействие. — Ключевский выдвигал ящики стола и рылся в беспорядочно наваленных кучах фотографий, бланков и всевозможных бумаг. — Одного не пойму. На кой бес они тебе сдались, эти вонючие псы? Не из-за них же ты тащился в наш засранный городок? А, майор? Или из-за них?

— Мы с вами, капитан, на брудершафт не пили, — нехотя проронил Дерябин и впился в фотографию, зажатую толстыми волосатыми пальцами Ключевского.

Фотография развернулась, вынырнув из хлама внутристольного бардака, и застыла. Она, видит Бог, это она. Рыжая грациозная девочка. А в руках у нее висит, насколько мог судить майор, бассет — длиннотелое, коротконогое, нелепое создание.

— Помешались вы на собаках, — бубнил между тем капитан, игнорируя справедливое замечание майора насчет брудершафта. — Я думал, только у нас эта зараза, от скуки провинциальной и от нехватки, скажем, духовного общения. Ан нет. И до Москвы докатилась.

Дерябин уже грыз сухарь. На второй фотографии девочка садилась в автомобиль, в «восьмерку» цвета мокрого асфальта.

— Что, майор, оскудела столица на спецпайки? Сухариками не брезгуете?

Замечание по поводу тыканья возымело, отметил автоматически майор, не совсем зажирел этот боров. Но его теперь только девочка интересовала, лишь тоненькая похитительница собак.

— Девочку нашли?

— Нашли.

— Допросили?

— Нет, конечно. Ей всего двенадцать лет.

— Какая разница? Она закон нарушает, она преступница.

— Ну-у, майор. Осторожнее со словесами.

— Вы обязаны были ее допросить, — упрямо и целеустремленно гнул свое Дерябин.

— И посадить.

— И посадить!

— Ребенка?

— Перестаньте паясничать. Давайте ее адрес.

— Нет. — Ключевский шумно сел. — Адреса ее я вам не дам.

Сколько, он сказал, ей лет? Двенадцать? Двенадцать. Двенадцать лет.

— Послушайте, капитан…

— Вам кто нужен? Эта девочка или собаки?

Дерябин резко шагнул к окну и рванул форточку. И вторую створку тоже рванул. Вздохнул опять глубоко и длинно выдохнул.

— Осторожно со стеклом, — проворчал Ключевский. — У нас теперь ни черта нет в прокуратуре. Разобьете, на сквозняке мне сидеть.

— Что же вы сделали с этим? — тихо спросил майор, кивая на фотографии.

— А ни хрена, — сказал Ключевский и, смахнув фотографии в стол, с шумом задвинул ящик. — Нашлись эти дармоеды. Псы то есть.

— Не любите собак?

— А за что их любить? Весь город изгадили, ступить негде. А в жару знаете, какой запах преобладает? Вот именно. Собачьего дерьма.

— Штрафуйте хозяев.

— Хотите сказать, хозяева виновны, не собаки?

— Разумеется.

Ключевский встал, подошел к майору вплотную, большой, весь мятый и странно беспомощно добрый. Посопел и просипел:

— Так вот, девочка, майор, тоже не виновата в том, что ей с бабушкой жрать нечего. А те, кто в этом виноват, небось не сухарями питаются и не здесь обитают, не у нас, а у вас, в столицах.

— Она что… — Дерябин проглотил следующие слова, поперхнулся, смутился и, вывернувшись из-под туши следователя прокуратуры, отошел от окна. — Она без родителей, что ли? Одна живет? — справился, наконец, он с вопросом.

— С бабушкой. Я же сказал. А мать умерла год назад.

— Умерла?! — Дерябин резко развернулся и посмотрел капитану в лицо. — Умерла, вы говорите? Отчего? Она же молодая была…

— Ну, не знаю отчего. Заболела. А вы откуда знаете, что молодая? Впрочем, да. Естественно, молодая. Вы куда, майор?

Дерябин действительно выходил из кабинета и вряд ли слышал последний вопрос тучного капитана. Туман, окутавший его мысли, был плотным, густым и непроницаемым; выходить-то он выходил, но не вышел. Застыл на пороге открытой двери, одна нога в кабинете, вторая уже в коридоре, а между ступнями порог. Как на дыбе, замер майор и сквозь туман отчетливо видел лишь порог, застывший между его ногами и нацеленный в пах. Теперь надо было скомандовать лошадям, тянущим его конечности в разные стороны, крикнуть этим настырным животинам, гикнуть, оходить кнутом, и рванут они очумело, и разорвут майора Дерябина на две половинки, и разрыв рассечет его тело молнией там, где надо. По паху.

— Не вздумайте, майор, в мои дела вмешиваться, — бурчал непримиримо Ключевский, по-своему поняв замешательство столичного сыщика. — Решайте свои проблемы, а с собаками я сам разберусь.

— А что за пацан там, на фотографии, рядом с девочкой? — спросил Дерябин, с трудом выбираясь из тумана и лицезрел порог.

— Еще один преступник, следуя вашей терминологии, — не без язвинки сообщил капитан. — Двенадцатилетний автомобилист. Машины угоняет артистически.

— С ним вы тоже не беседовали? — окончательно включился в поток времени майор и посмотрел в маленькие, совсем не злые, оказывается, глазки. Скорее, тоска в них плескалась, беспомощная тоска.

— Нет, — согласился Ключевский. — Не беседовал.

— Ему тоже кушать нечего? — поинтересовался майор.

— Нет, — опять то же слово произнес капитан, но с противоположной интонацией. И грустно вдруг добавил: — Здесь другая история.

Дерябин остро взглянул на капитана, отметив неожиданную грустную нотку, осторожно переступил порог, обеими ногами прочно закрепившись в коридоре. Дверь оставалась открытой.

— Вокзальная, двенадцать, — процедил сквозь зубы. — Квартира тридцать шесть.

— Что? — встряхнулся капитан.

— Адрес девочки. Правильно?

Капитан протянул толстую, но не короткую руку, зажал в кулак узел галстука Дерябина, потянул вниз и прохрипел:

— Не трогай детей, майор. Не трогай. Предупреждаю тебя или прошу. Как больше нравится. Ищи своих псов или за чем ты там приперся… — Тоска в его глазах стала более явной, заметной, какой-то собачьей.

Тем не менее Дерябин освободил узел своего галстука решительно, достаточно легко разжав внушительный кулак капитана. И рассердился. Ненароком — ну конечно же, не нарочно, случайно, откуда знать про это жиреющему неудачливому следователю — Ключевский угодил в самое чувствительное место педантичного майора — узел собственного галстука.

— Не надо мне тыкать, — четко выговаривая слова, сказал Дерябин. — Я уже просил вас об этом. И что мне делать, я знаю сам. Вы про свои обязанности не забывайте. Недавно из столицы выперли, а выглядите вы хуже, чем городской дед знаменитый, торгующий сухариками у центрального пивняка. Не стыдно?

Порог между ними остался. Нехорошо.

— И про это знаешь. — Ключевский опустил руки вдоль тела и побрел от порога к своему столу. — Все вынюхал, ищейка.

К черту! Будет он время терять на этого неудачника. Нашел кого стыдить.

А неудачник плюхнулся на стул и весь опал, и пополз вниз, и черты лица, и плечи, и выпуклый живот, и выглядел он теперь, как самый настоящий неудачник. Не стоило труда добить, размазать, как холодец по тарелке, который в тепле оказался, а его вовремя не съели, и он поплыл, теряя форму и вкусовые качества.

— Будь здоров! — сказал майор, внезапно изменяя своему правилу никому не тыкать, кроме особо доверенных лиц. Но, не удержавшись, добавил: — И спасибо за гостеприимство. — И тоже скорее прочь от порога, захлопнув дверь, от этого символа разногласий и ссор, междоусобиц и пошлого мордобития.

А фотографию захватить успел. Не зря в сыске работал и со всевозможными ухарями общался. Впрочем, зачем ему фотография, если это лицо снится до сих пор: светлая головка, гладко причесанная, и вдруг яркая рыжинка пол солнечным лучом вспыхивает, как ответный сигнал на вызов солнца. Она всегда с солнцем как бы переговаривалась и рыжиной вспыхивающей, и улыбкой. Вот так. Приехал в родные пенаты. Одно дело видеть во сне, лелеять и холить собственные обиды и боли, сжиться с ними, привыкнуть к ним, как к удобным домашним тапочкам с массажной иглой, иногда достаточно чувствительно втыкавшейся в пятку; балансировать, как истинный представитель рода человеческого и, следовательно, мазохист, между болью физической и трепетом душевного восторга; и все это испытывать, находясь в абстрактной дали от предмета своей страсти; а другое — оказаться здесь, рядом, в невозможной географической и телесной близости. Ни к чему ему это все, совсем ни к чему.

Но вот он, дом, и вот он, подъезд, вот она, Вокзальная улица. Сам его верный «жигуленок» сюда подрулил и под окнами притулился. Дерябин и не заметил услужливого выверта автомобиля, но, будучи милиционером и детдомовским воспитанником, в химеры всякие фантастические, в чудеса и в чудесные превращения, в пространственные и временные перемещения нереальные и в оживающие предметы он, конечно, не верил. А посему оставалось покорно принять случившееся, потому как его руки лежат на баранке и управляют автомобилем.

Долго звонил в дверь, разом отупев, будто мешком по голове из-за угла. А в мешке том целый рой воспоминаний, которые он тщательно все эти годы туда прятал. Но теперь вытащила этот мешок сердобольная судьба и — трах его по голове, и посыпалась неудержимо из мешка крупа прошлого, такого сладостного, такого жгучего, такого больного. Замок соседней двери щелкнул, женщина выглянула, из тех, что дома сиднем сидят и через замочную скважину мир познают. Сверкнули любознательные острые глазки под низко надвинутым темным платком, голосок елейный потянулся клейким щупальцем:

— Нет их дома, гражданин.

— Нет? — очнулся майор, отдергивая палец от кнопки.

— Нет. Оля бабушку в больницу повезла, приступ случился.

— А Ирина Борисовна? — автоматически спросил Дерябин, пересохшими наждачными губами и языком одолевая неподвластное времени имя.

— Ира? — Соседка пожевала бледными узкими губами, и головка ее в платке качнулась укоризненно туда-сюда. — А вы кто им будете?

— Из милиции я. — Дерябин привычно удостоверение достал, раскрыл, поднял на уровень сухого личика.

— Умерла Ирочка. Год уж как умерла. — Высокий голосок потеплел, спустился вниз по октаве и зашуршал печально, безнадежно. — А документы свои убрать можешь, Виктор Петрович. Я тебя сразу узнала. Поздно ты появился, ох как поздно. Вдвоем они теперь живут, Оля да бабушка. Вдвоем.

А может быть, наоборот? Вовремя? В самый раз? Как бы ни выглядела такая мысль кощунственно и цинично. Повернулся Дерябин и зашлепал быстро-быстро вниз по лестнице совсем кощунственно и совсем цинично, не слушая добросовестную соседкину проповедь, которая является, вполне возможно, единственной целью существования этой милой любознательной женщины. Но что поделаешь, если у него, у Дерябина Виктора Петровича, несколько иные планы и намерения. А, имея определенные планы и намерения, майор привык действовать, а не выслушивать, пусть даже и добропорядочные и полезные проповеди. Ибо такая у него была профессия. Хотя, наоборот вернее. Именно из-за склонности к мгновенным действиям имел он то, что имел: майорское звание, беспокойную должность в столице, город этот в качестве собственной колыбели на своем пути и, страшно подумать и осознать, смерть Ирины. Смерть.

Он долго сидел в машине, до боли в пальцах сжимая рулевое колесо и перемалывая неостановимо, как мельница, черные сухари. Врожденный порок сердца. У нее был врожденный порок сердца, и боль ее постоянно преследовала, какая-то сердечная мышца была слаба, а в самом сердце была дырка. Когда они расставались, вернее, когда он бежал из этого города сломя голову, без оглядки, он ей сказал: «Не в сердце у тебя дырка. У тебя вместо сердца дырка». Она посмеялась. У нее была удивительная способность сводить на смех серьезные вещи, то есть на нет. Серьезные для него вещи, теперь он это осознал пугающе отчетливо, рельефно. Для него серьезные, а для нее смешные. Разницы-то чуть-чуть. «У меня в сердце дырка», — так говорила она. «У тебя вместо сердца дырка», — так говорил он. Разницы чуть. Пустяк. Ровно на одну смерть. А он жив-здоров и всякую дешевую шваль ловит.

От подъезда отделилась маленькая ладная фигурка в спортивном костюме, перебежала улицу, миновала достаточно близко скромно притулившийся непритязательный «жигуленок» майора, весь облепленный провинциальной грязью и специально не мытый, ловко прыгнула в услужливо приоткрытую дверцу малиновой «девятки». В машине двое. А пацан тот самый, удивительный специалист по автомобилям. Что у него общего с похитительницей собак? Друзья? Дерябин хмыкнул и физически принял в себя всю пошлую непробиваемость, непобедимость, неотвратимость фразы: «История повторяется». «Девятка», проглотив пацана, дернулась и помчалась, как застоявшийся конь. Не ждут даже сумерек, специалисты, а впрочем, так, возможно, и умнее и надежнее в смысле удачи. Что ж. На каждый хитрый ход… Дерябин проглотил сухарную массу, вдруг ставшую горькой, и покатил за малиновой пижонской «девяткой».

В небольшом переулке пацан выскочил из автомобиля и побежал легкой рысцой, благо в спортивном костюме, в легких парусиновых тапочках, он безошибочно походил на любителей трусцы по утрам и вечерам. Правда, в его возрасте еще не семенят для здоровья, но кому какое дело? «Девятка», высадив угонщика, резко ушла в правую улочку и наддала. Пацан бежал прямо. Дерябин, не останавливаясь, дабы не вызвать подозрений, свернул под арку и остановился во дворе. Выскочив из машины, одним скачком миновал арочный пролет и выглянул. Пустынный переулок, двух-трехэтажные дома-бараки, и в самом конце, где переулок петлял, выскакивая на окружную, виднелся зад «жигуленка», притуленного к деревьям, окантовывающим тротуар. К нему и трусил ранний специалист.

Майор опять же скачком вернулся к машине, запрыгнул за руль, задом вырулил из двора и, когда переключил передачу и отпустил педаль сцепления, увидел: «жигуленок», вильнув, набирает скорость. Майор вдавил педаль газа до полика, заставив свою машину скакнуть вперед чуть не по воздуху. Интересно, куда делись те, на малиновой «девятке»? Ушли к месту встречи? Или где-то рядом? Следят? В любом случае следовало отсечь пацана и догнать во чтобы то ни стало. Именно в этих ворованных «Жигулях». А потом и основных возьмем, не уйдут. Машина Дерябина проскочила переулок мигом. Просвистев шинами, почти юзом соскользнула на окружную и тут уж, уверенно встав на четыре колеса, стала быстро набирать скорость. Свист юза правых колес был слышен далеко, на это и рассчитывал Дерябин, бросая верную «шестерку» на асфальт окружной. Сработало. «Жигуленок» еще не успел далеко уйти, и Дерябин увидел, удовлетворенно хмыкнув, как голова водителя крутанулась, разворачивая лицо к заднему стеклу, а глаза сверкнули пониманием и визга шин, и появления грязной «шестерки» в кильватере. Угнанный «жигуль», оказавшийся свежей «восьмеркой», резко увеличил скорость. Но двигатель на верной «шестерке» майора был, конечно же, не серийный, звук изменил тональность, басок сменился ровным форсированным тенором, и голубая «восьмерка» вырастала на глазах, прибавляла в объеме, добавляя неизбежной четкости в контуре стриженого затылка и мальчишеской, едва видневшейся над спинкой кресла, тонкой, но упрямой шеи. Слева потянулась заброшенная стройка: горы кирпичей, песка и мусора; наполовину возведенные стены длиннющего здания; обязательные уродливые котлы бетономешалок и колченогие козлы различной величины. «Восьмерка», не зажигая, естественно, сигнальных огней, внезапно, не сбрасывая скорости, ухнула влево, словно провалилась сквозь шоссе на стройплощадку, вздымая облако пыли. Майор отметил мастерское вождение и, сжав зубы, бросил шестерку следом. Чертов автомобилист, вундеркинд хренов. На зубах сразу заскрипело, в носу засвербило, видимость заволокло плотной пылевой завесой, машину подбросило с такой радостной злостью, что майор достал макушкой до потолка кузова и едва успел вжаться в тормозную педаль, вывернув руль до хруста в плечах: поперек дороги застыла голубая «восьмерка», салон был пуст. На ходу чихая и отплевываясь, Дерябин вывалился из машины и, прощаясь с туфлями и костюмом, рванул за юркой фигуркой через битые кирпичи и мусор. Фигурка, будучи уже у стены здания, нырнула в будущий подъезд, майор через секунду нырнул туда же. Пацан теперь бежал по внутреннему периметру.

— Стой! — заорал Дерябин, не отставая. — Да постой же!

Добежав до следующего разлома, пацан выскочил наружу, и, выскочив за ним, майор понял, что если сейчас не достанет сорванца, то все. Уйдет. И, проклиная строителей всей России, Дерябин выпрыгнул вперед, как если бы хотел нырнуть как можно дальше, и плюхнулся в песок и пыль всем телом, всем своим отутюженным костюмом, но дотянулся-таки правой рукой до щиколотки бравого парня. Так что упали они оба. И некоторое время лежали в мусоре и пыли, отдуваясь и пыхтя. Щиколотку автомобилиста майор держал крепко. Осели пылевые вихри, взметенные запаленным дыханием и шумным падением дружно лежащей парочки. И голос мальчика удивил Дерябина своим обиженным, оскорбленным тоном, будто обманули пацана самым недостойным образом, и обманул его он, майор Дерябин, и от обиды, и от боли, и от неудачи угона и побега сейчас захнычет герой, заканючит, как маленький совсем человечек, а не грозный, умелый профессионал-угонщик.

— У вас двигатель не «шестерочный»! — прерывисто и часто дыша, выпалил мальчик.

Черт! Совсем ребенок. Не дай Бог, действительно заплачет.

— Точно, — осторожно согласился. — Спецзаказ.

— Иначе вы бы меня ни за что не догнали! — уверенно добавил мальчик, дыша несколько ровнее.

— Нет. Иначе не догнал бы. — Майор внимательно всмотрелся в лицо угонщика. — Ты дружишь с ней, что ли?

— С кем?

Дерябин вытащил из внутреннего кармана безнадежно грязного пиджака фотографию, так нагло уведенную из стола следователя местной прокуратуры, сунул под нос пацану.

— С ней! С Олей! Дружишь, да?!

Пацан тяжело засопел и отвернулся.

— Нет. Просто одноклассники.

Скучно стало. Тоскливо. Муторно. Да, да, да. История повторяется, колесо крутится. Господи, как не хотел он ехать в этот городишко.

— Врешь, — равнодушно сказал майор. — А машины для чего угонял?

Сопит, шмыгает носом. Неужели и тебя ждет то же самое, мужское одинокое будущее?

— А деньги куда? А? Куда деньги деваешь? Отвечай, когда спрашивают!

Дернул на себя и отбросил щиколотку, сел и увидел свой и костюм, галстук, сбитый на сторону. Прорвался, как нарыв:

— Деньги ей, значит? Да? Ей?!

И пацан не выдержал. Затрясло его, слезы из глаз брызнули и опять на костюм майора.

— Ей! Да, ей! Оле! И деньги ей, и машины для нее, и человека убью, если надо!

И зарыдал, застучал зубами, сдерживая, пытаясь удержать из последних сил рвущиеся наружу судорожные всхлипы, трясясь всем небольшим ладным телом. — Потому что люблю я ее! Люблю! Ясно?

— Не ори, — вдруг тихо сказал майор, зло осматривая себя и поправляя галстук. — Заладил. Вставай давай. Пошли. И хватит хныкать.

— Арестуете?

— Пошли, черт тебя подери!

— Арестовывайте, сажайте, что хотите делайте, мне плевать, я все равно ее люблю! И буду любить! Всегда! Слышите!

И тут майор опять заорал. И это был не просто взрыв, за которым тишь да гладь, нет, это извержение вулкана было, долго лава копилась и кипела, и вот пришел срок, лава захлестнула кромки, вспенилась и бросилась вниз по склону, выжигая все живое и неживое.

— Что ты талдычишь, пацан?! Любовь! Он, видишь ли, любит! Ну и что? Ты один, что ли, такой верный? А? Один любить способен? А я? А я что? Камень замшелый? Не люблю, по-твоему?

— Вы? Вы любите? — Пацан оторопел, ошарашенно наблюдая извержение мокрыми глубокими глазами. — Вы-то с какой стати?

— А ты? Ты, ковбой, с какой стати?

— Я… Я не знаю, — теперь уже испуганно твердил мальчик. — Я просто…

— Просто? — И тут свершилось то, что и должно было свершиться в результате такого извержения. Майор сорвал галстук, скомкал в кулаке и отшвырнул далеко в сторону: в пыль, в грязь, в мусор. — Просто, говоришь. — Он горько хмыкнул. — А я просто отец. Папочка…

Автомобили и собаки

Столичный лизоблюд. Хуже. Жополиз. Собаки ему понадобились, лапшу мне вешает, Шерлок Холмс долбаный. Да хрен с ним, впрочем, перо ему в задницу и попутного ветра. Капитан перевернул фляжку над своим жаждущим чревом. Булькнуло раз, другой, и за пупком благодарно потеплело. Но с автомобилями и собаками надо все-таки как-то…

Размышления Ключевского прервал дребезжащий противный звонок разбитого и несколько раз клеенного телефонного монстра. А надо ли? Капитан тупо смотрел на телефон и, казалось, ждал, когда трубка начнет на нем прыгать, как крышка на вскипающем чайнике. Подумаешь! Собаки и автомобили. Вот и хорошо, пусть уводят собак и угоняют автомобили — и от тех, и от других проходу нет на улицах города честному законопослушному обывателю. А насчет штрафа на гадящих где попало псов он записку обязательно подаст этому петуху-секретарю при кабане-градоначальнике. Подаст, подаст. Официально. Регистрируя время подачи, число и год. Вот так. Ключевский даже развеселился, или местный вонючий коньяк возымел действие, ибо фляжку разок уже приходилось возобновлять, в смысле содержимого. Трубка телефонная, однако, не прыгала, но дребезги звонка из-под нее вылетали регулярно. Капитан шумно и скорбно вздохнул, прикурил и, лишь выпустив густой ядовитый клуб дыма, снял трубку.

— Да, — прогудел он вполне благодушно.

— Капитан Ключевский? — поинтересовался металлический голос столичного майора.

Несмотря на коньячные пары и некоторую расслабленность к вечеру, капитан голос узнал сразу.

— Ну я, — нехотя согласился он с неизбежным.

— Мне нужна ваша помощь.

— Совет? Запросто. — Сарказму капитана не мешал плотный дым папиросы, торчащей меж зубов.

— Нет. — Голос майора звучал ровно, абсолютно без интонационных колебаний. — Действенная. Вы не разучились действовать? Руками и ногами?

— Господин майор. Для действий руками и ногами я могу вам выделить целую бригаду молодых волчат. Это, конечно, не столичные джеймсы с бондами, но вполне приличные драчуны. Коньяк не пьют. И не курят.

— Нет. — Удивительно, но голос звучал так же ровно, бесстрастно. Не откажешь майору в выдержке. — Мне нужны вы один. И никто не должен знать о нашем мероприятии. Никто. Даже ваш водитель.

Этот непоколебимый тон и убедил капитана, все-таки он был еще и профессионал.

— Интересно.

— Да. Я вас буду ждать в своей машине напротив здания прокуратуры через полчаса, идет?

Неожиданное дружеское «идет?», окончательно покорило Ключевского.

— Идет, — бодро сказал капитан и аккуратно, как давно уже не делал, положил трубку.

Майор действительно ждал его в своей зеленой заляпанной «шестерке». Капитан втиснулся, отдуваясь, не успел захлопнуть дверцу, как автомобиль резко прыгнул вперед, потом вправо и сразу влево, проскочил проходной двор и, вырулив на более широкую улицу, ровно заурчал, пожирая асфальт. Неудобств больших, тем не менее, от крутых поворотов Ключевский не испытывал, не то что на жестком сиденье допотопного УАЗа, но заметил:

— Хорошо город изучили, майор. Быстро.

— Я здесь родился, — коротко бросил Дерябин, не отрывая глаз от дороги.

— Эх ты! — воскликнул капитан. — Так вот откуда страсть к белым рубашкам и темным костюмам. Абориген, значит? А я в Москве родился, в анархическом Вавилоне.

— Заметно, — согласился майор.

— Чего это тебе заметно? — вскинулся Ключевский. — Чего? Ты вот здесь родился, а живешь в Москве! Почему? А? Или я. Родился в Москве, а живу здесь, в этой дыре, где даже «Беломора» не купишь.

— Это и заметно, — улыбнулся Дерябин, повернув лицо к сердитому коллеге, и улыбка его, детская и простодушно распахнутая, как гостеприимная дверь без петель для замка, совершенно обезоружила капитана.

Зашипел Ключевский, как гаснущий уголь под водой, отвернулся к боковому окошку. А Дерябин, забыв про улыбку, все еще живущую на лице, добавил:

— А давай меняться, Олег Давыдович? Ты в Москву, а я сюда. На твое место. А? Восстановим справедливость черт оседлости.

Ишь ты. И отчество с именем запомнил. Гусь.

— Не получится, — буркнул Ключевский, стараясь не смотреть на такую симпатичную улыбку. — Да и ни к чему это. Одно дерьмо, что там, что здесь.

Майор загасил свою улыбку, отвернулся, и автомобиль неправдоподобно плотно встал, бесшумно и прочно. Пока добирались, заметно стемнело. И, может быть, из-за подкрадывающихся сумерек или из-за того, что тихо стояли, а мотор уже не урчал, Дерябин баском прошептал:

— Для того мы и существуем, чтобы дерьмо понемногу разгребать. Для того сюда приехали. Для того тебя помочь попросил. Потому что, совершенно согласен: ребят выручать надо — и пацана, и девку. Вы пистолет не забыли?

Опять майор повернул лицо в сторону Ключевского, на этот раз без улыбки. Посмотрели они в глаза друг другу с любопытством уже и с интересом.

Справа Волга катила вечные воды свои, слева, чуть выше, домишки частные притулились, за домишками огороды, а между домишками и Волгой, на склоне пологом, пучками деревья росли, к небу ветви тянули. В одном пучке машина майора стояла, и они с майором в ней сидели, а в следующий пучок по косогору скатились и вонзились разом два автомобиля, фары погасли и двигатели смолкли. И тишина упала.

Майор хлопнул капитана по плечу, и они одновременно открыли дверцы, вывалились из машины и побежали к темному и зловещему островку деревьев. Ключевский из наружного кармана кителя выудил пистолет. И не вспомнить теперь, когда он бежал вот так, с пистолетом в руке и вскипающим азартом в густой крови.

Но не одни они такие шустрые. Островок, проглотивший секунду назад два автомобиля, теперь выплюнул две фигуры. Толстая и короткая покатилась вниз, к Волге, а длинная и костистая поскакала вверх по склону, к домикам. Она и досталась грузному капитану, длинная и костистая, похожая на складной металлический метр. Так и скакала, как метр, складываясь и раскладываясь, подминая голенастыми ногами склон. И когда Ключевский, одышливо пыхая, одолел склон, жилистая фигура потерялась в темном проходе между домиками, довольно чистенькими и уютными. Но Ключевский, к сожалению, не в гости шел на блины, и поэтому его больше беспокоил именно этот темный проход, нежели приветливый свет в окошках и уютные беленькие стены. Не раздумывая долго, выставив вперед пистолет, точно десятилетний пацан в войнушку играющий, Ключевский, набрав воздуху в легкие, нырнул между домами. И поступил мудро в смысле набранного впрок воздуха, но никак не в смысле нырка вообще. Удар по загривку явно с металлическим довеском поверг разум отважного капитана в пучину мрака, гораздо гуще алкогольного.

Разогнали мрак ощутимые, но вполне дружеские пощечины. Сознание прояснилось мгновенно, сразу же всплыла картинка, на которой убегал по склону долговязый противник, и навалился жгучий, тяжелый стыд. Ах ты, екырный бабай! Так обкакаться. И перед кем? Перед бывшим крестьянином, превратившимся в столичного фраера и так и не привыкшим к узлу галстука. Срам! Ключевский поднял весомые веки. Конечно. Это его пощечины. Майора. Стоит, смотрит. Хотя во взгляде, надо признать, нет и тени насмешки. Глаза видавшего виды мужчины. Непроницаемые.

— Где он? — спохватился капитан, перешагнув стыд.

— Здесь, — сразу понял о ком речь майор. — Оба здесь, ухари. — И опять ни тени укоризны, ухмылки или, скажем, превосходства.

— А пистолет? — запоздало хлопнул по карману Ключевский. Но испугаться не успел. Майор протягивал ему пистолет. Пряча глаза, капитан спрятал пистолет и, сразу взмокнув всем телом, выудил фляжку. Но скрутить пробку не смог. Пальцы не слушались, дрожали, волна боли ударила в затылок, и снова потемнело в глазах. Переждав боль, он беспомощно и смиренно взглянул на столичного гуся и вдруг увидел расстегнутый ворот белой рубашки. Галстук бесследно исчез.

— Давай, — согласился на немую просьбу Дерябин, принял флягу из рук капитана, вскрыл и вернул обратно. — Я отвернусь.

Ключевский жадно глотнул несколько раз. Получилось громко, почти неприлично. Но полегчало настолько, что фляжку он закрыл сам. И узрел протянутую ладонь Дерябина, а в ладони два коричневых кубика. И услышал:

— Зажуй.

Зажевал. Хлеб это был, конечно. Сухарь. Заботливо в духовке поджаренный. И даже с маслом. Или просто на сковороде. По-холостяцки. А почему, собственно, по-холостяцки? Может, у него жена любящая да заботливая, рубашки гладит да галстуки. А? Нет, впрочем. Ни хрена у него нет, ни жены, ни детей, ни собаки. Уж больно аккуратный, подтянутый и невозмутимый. Со своими сухариками. С хлебом то есть. А теперь еще и без галстука.

Провинциальная история

Правильно он думал, молодец. След верный. Но поздно он на него напал. Сенбернар издох и уже отправлен на корм всеядным тварям, шкуры которых человеки используют в целях эстетических и практических: воротники, шапки, рукавицы, шубы и самые разные оторочки. И «Рыбьего глаза» ему не видать как собственных ушей. Так-то.

«Жигуль» майора летел по пригородному ночному шоссе, галогенки по-хозяйски выхватывали из тьмы петляющий асфальт, а справа и впереди мерцали тусклые фонари на угловых столбах зверофермы. Значит, так. Дерябин привычно поднял правую руку к узлу галстука, но нащупал лишь расстегнутый ворот рубашки. Галстук остался лежать в пыли строительства. Ладно. В дорожном чемодане еще парочку он имеет. Пальцы майора застегнули верхнюю пуговицу, и иллюзия удавки восстановилась, подтолкнув мысли. Получается, этот самый Жук вывез из Москвы камешек в утробе добермана Джоя. Больше было негде. Затем умертвил верного пса, выпотрошил бриллиант, с почестями предал бренные останки земле и завел нового друга семьи, сенбернара, одарив его по наследству именем Джой и приберегая для той же участи. Время пришло. Продав картины и антиквариат, Станислав Сергеевич запечатывает «Рыбий глаз» в специальную капсулу и дает сенбернару Джою на завтрак. Или на ужин. В желудке животного капсула намертво прилипает к стенке какой-нибудь кишки и ждет, когда хозяин ее достанет. Но юная похитительница собак, как судьба, путает выигрышную комбинацию. И, если он, майор Дерябин, прав, «Таврия» должна быть здесь перед воротами зверофермы.

И она, конечно, здесь. И ворота настежь. И если ему, майору, «Рыбьего глаза» не видать как ушей собственных, то и Жуку не видать бриллианта тем более.

Двор зверофермы заставлен двухэтажными рядами клеток, в клетках черными блестящими кляксами мечутся зверьки, похожие на крыс, Станислав Сергеевич идет к зверькам в клетках, размеренно и грозно ступая, неостановимый, непобедимый, непреодолимый, как вал девятый, как каток асфальтный, как атмосферная катастрофа. А за его мощной монолитной фигурой семенит перебежками и прыжками сухой дед с дробовиком в руках, опасливо умоляя и упрашивая остепениться, забыв напрочь про свое оружие.

Пусть потешится, нехай. А потом и он, майор Дерябин, душу отведет, будет за что сытую рожу набить самодовольному ублюдку. Подождем.

Приблизился к шатким клеткам разъяренный Жук, не обращая на деда-сторожа ни малейшего внимания, схватился волосатыми мощными руками за прутья верхнего ряда и дернул на себя, сорвав с места вынужденное жилье всеядных мехоносных тварей, а затем от себя пихнул что есть силы. А силы у него были. Завалилась клетка за нижний ряд, грохнулась металлическим углом о землю и, так как скреплена была скобами со своими решетчатыми сестрами, потащила за собой соседние. Охваченный страстью мести, Станислав Сергеевич помогал усиленно и руками, и ногами. Посыпались клетки, как игрушечные кубики, какие-то из них некрепкими оказались, не способными к таким пируэтам, расхлябанными и хлипкими. И вот уже между металлическими прутьями и угольниками, из которых собственно и сработаны клетки, замелькали блестящие гибкие тельца полезных грызунов, похожих на крыс, и бусинки любопытных глаз.

— Ты что же делаешь, поганец?! — завопил дед, преодолев старческий страх и вспомнив о своем оружии. Он скакнул нелепо в сторону и назад, расставил ноги, будто на медведя-шатуна, вскинул ружье, приставил приклад к плечу, а сухой щечкой трясущейся лег сверху. — Сейчас же прекрати безобразничать! — верещал сторож. — Стрелять буду, точно говорю!

— Не стрелять! — шикнул на него командирским шепотом подошедший Дерябин и для пущей уверенности руку на ствол ружья положил.

— А ты кто такой? — занозисто вскрикнул дед, не остыв еще от собственной храбрости.

— Милиционер я, — уже мирно добавил майор и мелькнул сакраментальной книжицей. — Специально за вашим нарушителем приехал.

— Слава те Господи! — выдохнул сторож, опустил ружье и перевел дух. — А я уж и не знал, что с ним делать. Приехал, ни слова не говоря, ворота вскрыл и давай клетки трясти. А ведь этих зверей, ежели разбегутся, потом ни за что не поймаешь. Кто же платить будет за их шкуры? Я, что ли?

— Он и заплатит, — мрачно сказал. Дерябин и шагнул к бушующему бритоголовому амбалу. — Он богатый.

— Ты ружье-то возьми, — протянул дробовик сторож.

— Не надо. Свидетелем пойдете. Подтвердите, что я в целях самозащиты, так сказать.

Жук обернулся, поднимая над головой приспособленный для погрома дрын. Окровавленные белки его глаз сверкнули в свете тусклых фонарей.

— А… Это ты… — прохрипел он и развернулся к майору всем корпусом. — Приехал позлорадничать.

— Значит, я прав оказался, — удовлетворенно констатировал Дерябин, чуть пригнувшись и приподняв пустые руки. — Съели твоего Джоя номер два, так же как и Джоя номер один. Только теперь вместе с бриллиантом съели. Не жалко пацана своего? Он ведь любил пса, по-моему. А как пес его любил, про то книжки писать можно.

— Минерал, — продолжал хрипеть Жук, не опуская толстый тяжелый дрын. — Минерал это был.

Богатство это было и благополучие. И пацана моего, в том числе. А ты приехал и все испоганил. Второй раз в моей жизни. Язва ты моровая, прыщ на ровном месте, законник сучий. Я тебе сейчас мозги вышибу, мне все равно теперь…

Они сделали шаг навстречу друг другу. Одновременно и хищно. Долго ждал именно такой ситуации майор Дерябин, лелеял самую мысль о подобном подарке судьбы, а дождавшись, не собирался портить предстоящее действо пошлым пистолетом или дробовиком. Не-ет. У него тоже нервы, а не контрабасные струны, и кончики нервных окончаний в пальцах торчат и в костяшках аккуратных, как весь дерябинский облик, кулаков. Поэтому второй его шаг навстречу лысому монолиту был еще более решительным и еще более хищным. Тогда ж как бритоголовая глыба в бешенстве своем вполне уже утопила контроль и всяческую осторожность, совершенно необходимые в столкновении с профессиональным сыщиком. Могучий дрын просвистел над макушкой майора, как раз на том расстоянии, которого советовали придерживаться многоопытные инструкторы рукопашного боя, и нервный, но от этого не менее опасный, кулак пригнувшегося Дерябина устремился к цели без всякого замаха, как огромная гайка на хорошо смазанном шатуне.

Собаки и автомобили. Но не только

Хорошо устроился, стервец. Уютно. Не без вкуса. Правда, вкус тоже какой-то игрушечный. Капитан стоял посреди крохотного холла, огромный и несуразный, остерегаясь двигаться всем телом, крутил башкой, как слон в посудной лавке, осматривая веселенькие обои, сиреневые цветочки на них, аккуратные пуфики и милый угловой диванчик. Хмыкнул, увидев на круглом стеклянном столике яркие журнальные страницы. Там главенствовали большие глаза и длинные ноги. Женские, конечно. Капитан осторожно шагнул к тяжелым бордовым портьерам, боком переступая на носках, проник между двумя водопадами плотной ткани; следующий заслон материи убрал рукой и первым делом увидел экран, а на экране бегущую девочку, летящие ее волосы, хрупкие парящие руки, гибкие, непомерно длинные ноги. И, замерев, не сразу понял, откуда в фигурке такая фантастическая легкость, кажется, она летит, не касаясь бренной земли. А поняв, запыхтел шумно и перевел взгляд на источник луча, высвечивающего экран. У диапроектора, непринужденно покуривая, стоял молодой фотограф. Он, не отрывая прищуренных глаз от летящей девичьей фигурки на экране, спросил тоном, не оставляющим сомнений в чрезвычайной занятости:

— Вы ко мне?

— Точно, — подтвердил капитан. — К тебе. — Избегая смотреть на летящую девочку, Ключевский приблизился к фотографу и метнул в аккуратную стопку слайдов, которые просматривал молодой эстет, веер фотографий с Ольгой, с Егором, с собаками и автомобилями. — А нагая она должна быть всенепременно? — вопросил он, замерев грозной глыбой.

— Конечно, — тотчас уверенно откликнулся молодчик, продолжая любоваться изображением. — Иначе она не полетит. Согласитесь, она ведь не просто бежит, она взлетает!

— Понятно, — проворчал капитан. — А теперь взгляни сюда. Твоя работа?

Фотограф увидел наконец приземлившуюся цепочку фотографий на столе и капитана в форме. Взял одно из звеньев, оценивающе взглянул.

— Мои, — согласился, осторожно выжидая.

— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул Ключевский.

— Пригодились?

— Очень. Мне негативы теперь нужны. И все экземпляры, что у тебя остались.

— Снимков больше нет, а негативы сейчас принесу.

Парень выключил диапроектор и аккуратно собрал слайды.

— Оставь, — тяжело выронил капитан. — Включи проектор и оставь слайды.

Руки у фотографа дрогнули.

— Давай, давай. Я жду негативы.

Фотограф задержался у стола.

— Может, не стоит вам смотреть слайды? — терял он на глазах художническую небрежную самоуверенность.

— Почему? — искренне удивился капитан.

— Ну, здесь нет ничего особенного. Чистое искусство, — заторопился парень, сминая сигарету в пепельнице. — А люди вашей профессии с большим предубеждением относятся к чистому искусству. Видимо, специфика вашей работы… налагает определенные…

Капитан молчал. И смотрел прямо в глаза несколько растерявшемуся художнику. Взгляд его исподлобья ощутимо набирал свинцовый вес. Художник смолк на полуфразе.

— Нормально мы относимся к искусству, — прогудел капитан. — Особенно к чистому. Не заставляй меня ждать. — И отвернулся к диапроектору.

Изображения на экране меняли друг друга через равные промежутки времени, достаточные капитану для того, чтобы, взглянув на очередную нагую модель, запихать следующий слайд. В конце концов Ключевский испуганно и смутно осознал, что это все-таки было красиво. Парню каким-то образом удавалось избегать пошлости, сальности и скабрезности. Но слишком юными были лица у летящих, парящих и просто бегущих девочек, если не сказать детскими. А последний слайд застрял в прорези проектора, потому что на экране высветилось нежное и чистое лицо похитительницы собак, явно не соответствующее голому, вполне оформившемуся телу, которое на этот раз никуда не летело, не бежало, а вызывающе стояло в анфас, бесстыдно широко расставив ноги. Выражения лица и тела контрастировали кричаще. Мягкий чистый овал лица и жесткий контур языческого тела. И вообще. На этом снимке как раз чувство меры и вкуса явно изменило художнику, и вспучились безмерно пошлость, сальность, вульгарность и скабрезность. Безвкусие. Толстые пальцы Ключевского опустились на стол позади проектора, и капитан, почувствовав себя оскорбленным и обманутым, обрел былую уверенность.

— Вот, — сказал вынырнувший из темноты фотограф и аккуратно поставил на попа тугой рулончик пленки рядом с толстыми пальцами.

Пальцы подмяли под себя негатив, а хозяин столь безапелляционных толстых отростков хрипло спросил:

— Что это? — И один из отростков выпятился в экран.

— Это? — У парня забегали беспокойные глазки. — Понимаете… Это очень неудачный снимок. У всех бывают неудачи. Никто не застрахован от ошибок. Я его сейчас уберу и на ваших глазах уничтожу.

— Оставь, — возразил Ключевский. — И ответь мне. Как насчет разрешения на подобную деятельность? А, господин художник?

— Какое, к черту, разрешение? — прозвучал вдруг металлический голос майора, и сам столичный франт возник в освещенной территории у стола. — Это же монтаж. То бишь, мошенничество.

— Монтаж? — удивился Ключевский более этому факту, нежели бесшумному появлению майора. — Это монтаж?

— Монтаж, — добавил уверенно майор Дерябин. — Монтаж с целью шантажа. Какое уж тут разрешение?

— А предыдущие снимки?

— А предыдущие — перепечатка. Правда, весьма умелая. Для вашего городка в самый раз.

Перед мысленным взором капитана пронеслась вся предыдущая череда снимков летящих и парящих фигурок. И он четко, до физической боли реально осознал весь процесс превращения с помощью фотоухищрений бегущей девочки в стоящую, широко расставив ноги, язычницу с непорочным лицом. В этом была какая-то чудовищная несправедливость. Но самым страшным и тоскливым было не это. Капитану враз все обрыдло. Самым страшным было то, что искусственное участие в опошлении мира этого свежеиспеченного молодчика не исключало существования естественного процесса опошления. Естественного. Впрочем, естественность никогда не оправдывала искусственности, а следовательно, он, капитан Ключевский, отнюдь не оправдывал молодчика.

Вместо положенной реплики в диалоге гулко прозвучала не столько мощная, сколько громкая и оскорбительно-обидная пощечина. Голова незадачливого художника резко качнулась влево. Но тут же, еще резче, качнулась к противоположному плечу — второй шлепок был точь-в-точь как первый, словно выстрелили из двустволки двумя стволами с разницей в пару секунд. Толстая ладонь Ключевского снова опустилась на пленку с негативами.

Майор деловито запихивал в карманы темного пиджака слайды.

— Я понятно все объяснил? — спросил Ключевский сидевшего на корточках парня.

В ответ фотограф пробурчал нечто невнятное из-под ладоней, прикрывающих голову.

— Не слышу, — настойчиво и терпеливо добавил, смотря ему в макушку, капитан.

— Да, — выдохнул художник.

— Вот и прекрасно, — выпрямился Ключевский. — На днях зайду, проверю. Пошли, майор.

И, не спеша, они вышли. Сначала в игрушечный холл, а затем и на яркий дневной свет. А в ярком дневном свете Ключевский почему-то с удовлетворением отметил и свежую рубашку на майоре, и чистый — ни соринки или пылинки — темный костюм и, самое главное, галстук в тон пиджаку, повязанный упругим умелым узлом. И смущенно, не свойственным ему тоном, попросил:

— Угости сухариком.

Провинциальная история

— Я любил ее…

Майор дернул узел галстука. Бабушка Оли полулежала на больничной койке с подоткнутой под спину подушкой и помогать ему преодолеть собственное двенадцатилетнее молчание не собиралась. Какая, в сущности, банальная фраза, возрастом в человечество. Я любил. Я люблю. Всеобъемлющая фраза. И все сразу объясняющая, все сразу прощающая. Все преступления, все унижения, все подлости и мерзости, все проявления человеческой сути. Фраза, которая в изначальной глубине своей, очищенной от социальной скорлупы, остается языческой, готовой в зависимости от обстоятельств поклоняться удобному богу. А если нет его, удобного, под рукой, то придумать нового и нисколько не сомневаться в божественном начале придуманного.

— Это мне известно, — нарушила молчание сухая и непреклонная старушка. — Ты мне другое объясни. Как можно исчезнуть на двенадцать лет при такой твоей большой любви? Ни весточки, ни открытки, ни слуху ни духу. А?

— Она мне и помогала.

— Кто?

— Любовь.

Майор Дерябин поднял голову и встретился взглядом с удивительно молодыми глазами на старом сморщенном личике. Но молодые глаза немедленно постарели, выцвели и покрылись сеточкой красных прожилок. Это ее глаза он увидел. Иры. В которые всегда низвергался, как в пропасть без дна. Потому что непрерывно падал, пока смотрел. И для того чтобы остановить падение, надо было перестать смотреть. Но Иры теперь не было. И это личико, похожее на печеную картошку, и эти глаза недоумевающие, но и осуждающие принадлежали не ей.

— Странная у вас любовь, однако, — проворчала бабушка Оли.

— Теперь можно. Я расскажу, — решился Дерябин и сделал несколько шагов к окну, от окна к узкой койке бабушкиной соседки, предусмотрительно покинувшей палату. — У нас с Ирой жесткий договор был, оформленный даже письменно. — Он горько усмехнулся и повернулся лицом к собеседнице, спиной к узкой больничной койке. — Несколько пронумерованных пунктов, условия которых я обязуюсь неукоснительно соблюдать. И главный из них. После подтверждения беременности жены, я покидаю этот город и бесследно исчезаю. Всяческие попытки что-либо узнать о ребенке категорически запрещались. Также запрещалось появляться в этом городе.

— И ты смог бы не появиться? — выдохнула старушка, подавшись вперед.

— Смог бы. Если бы не работа.

— О Господи! — Бабушка Оли откинулась на подушку.

— Ирина очень хотела ребенка, — монотонно и безжизненно бубнил Дерябин. — А я был самый преданный, самый молодой и самый здоровый. Это очень важно — я имею в виду здоровье. Я все справки медицинские собрал, как в военное училище. Она хотела здорового полноценного ребенка, ведь у нее был врожденный порок сердца.

— Ей вообще запрещали рожать, — вздохнула бабушка.

— Вот, — подхватил майор. — Поэтому отец должен был быть безупречен. Вот я и оказался самым подходящим кандидатом.

— И ты согласился?

— Конечно. Я был готов на все. Как пес. Я был согласен на подстилку у ее ног за ласковое потрепывание загривка, за неравнодушный взгляд, за слово, сказанное участливо. Да что там. За возможность видеть вашу дочь, слышать ее голос, вдыхать ее запах, ощущать ее кожу, прикасаться…

Дерябин прервался и с силой потер свое лицо обеими ладонями. Лицо его словно подернуло тонким осенним ледком, надо было помочь лицу обрести себя. Он тер и тер лицо, ломая и круша холодный трупный лед, сметая острые осколки, пропуская между пальцами ледяную шугу прошлого.

— Как же ты жил… потом… — еле слышно прошептала старушка.

— А потом я не жил. Я пошел на это сознательно. Я был готов к смерти. Я служил, ловил преступников, получал звания. Ходил, ел, спал… Заставлял себя не думать о прошлом. Его просто не было, прошлого. Впрочем, не было и будущего. А настоящее было будничным, определенным и единственно возможным. Я не жил. Я работал.

Дерябин снял руки со своего лица и увидел наполнившиеся глаза бабушки Оли. Слезы выползли наружу и запрыгали вниз по многочисленным морщинкам. И извилистый бег животворных капель вернул лицу майора теплоту.

— И вы знаете, в моей профессии появилось огромное подспорье. Я не боялся смерти. Чего же бояться, если я уже не жил? Так и добрался до сегодняшнего дня, до сегодняшних должностей и звания.

— И большая у тебя должность? — Старушка вскинула вверх мокрое лицо и вытерла глаза, нос и щеки платочком.

— А это как посмотреть.

— Никак я не желаю смотреть. Дочь у тебя. Вот твоя главная должность. Мне, сам видишь, недолго уже осталось ползать. После смерти Иры ноги отнялись. А теперь… — Она махнула рукой, но не печально, а легко и даже как-то радостно.

Да и Дерябин, возможно, опять-таки в силу своей профессии привык смотреть в лицо фактам и уверять старушку в том, что она еще проживет лет сто, не собирался. Он внимательно слушал и был заранее со всем согласен.

— Дочь у тебя, — повторила бабушка Оли. — И как бы вы ее ни произвели, по договору или без, один ты у нее остался. Больше у нее никого нет на этой земле. Слышишь? Никого.

— Слышу, — твердо кивнул майор.

— Как звать тебя?

— Меня?

— Тебя, тебя. В моей памяти только фамилия твоя сохранилась. Ирочка иначе тебя и не звала, при мне, во всяком случае. Дерябин и Дерябин.

— Точно, — сказал майор и почувствовал, как заныло его здоровое сердце. — Меня по имени никто и не звал никогда, всегда по фамилии. Или официально, по имени-отчеству. Или просто по званию. Лишь в детстве, одна детдомовская нянечка.

— А в Москве? — сурово спросила бабушка Оли.

— Некому меня по имени в Москве звать.

Майор отвернулся к окну и потрогал узел своего галстука, не дергал, не ослаблял, нет, лишь чуть-чуть притронулся пальцами.

— Нянечка меня звала тихо и протяжно: Ви-тя… Ви-тя…

— Значит, Ольга Викторовна. Совсем не плохо. — Старушка не отводила прямого, высохшего взгляда от широкой спины Дерябина.

Но майор лицом к ней не повернулся, он просто опять перестал его чувствовать, свое лицо. Он так и спросил, глядя в окно, тихо и протяжно, словно продолжая вспоминать имя свое:

— А как она умерла?.. Ирина.

— Хорошо умерла, — быстро ответила бабушка Оли и поджала губы. — Вечером заснула, а утром не проснулась. Потому и не рассказала ничего. Про тебя.

Дерябин повернулся. Всем телом, сразу, одновременно: лицом, грудью, животом, коленями, носками ступней. Повернулся и, глаза в глаза, выпихнул из себя вопрос, который мучил его все двенадцать лет:

— Сердце у Оли какое? Здоровое?

Выражение лица у старушки не изменилось. Как про смерть дочки, так и про сердце внучки — со смирением.

— Не знаю, Витя. Никто не знает. В шестнадцать лет надо обследовать. Или… — Она вздохнула и повела взгляд в сторону окна, к спасительному стеклянному проему во внешний мир. — Или когда женщиной станет.

Собаки и автомобили,

мальчик и девочка

Капитан Ключевский шел домой. Домой. Однако громко сказано — домой. Капитан Ключевский шел в свою половину частного домика, которую он снимал у одинокой старухи. Отдельный вход, отдельная кухонька. Что еще ему надо, одинокому волку? Волку? Хм… Да нет. Не волку. Псу! Одинокому псу, за которого никто не даст ни копейки. Итак. Капитан Ключевский шел домой. Ладно. Нет. Тем не менее, звучит обнадеживающе: капитан Ключевский шел домой. Солнце медленно падало за городской парк, на скамейках, присев и выпрямив высушенные долголетием хрусткие тела, сплетничали старушки. Капитан хмыкнул и неожиданно для самого себя остановился, задохнувшись вдруг от захлестнувшей его волны благодушия. Сплетничают? Нет. Он бы сказал сейчас так: беседуют. Теплым летним вечером старушки беседуют. А парочка — она в шортах-юбке, он в свободных слаксах — щебечут, а молодая прелестная мама, сидя на следующей скамейке, со счастливой улыбкой на пухлых устах и в лучистых очах наблюдает за уверенно уже шагающим по аллее отроком. Эка занесло! Идиллия.

Странно. Она (идиллия) не вызывала в нем ни малейшего дискомфорта. Или раздражения. Или злобы. И уж, конечно, не взбаламучивала, поднимая со дна мутное бешенство. Еще раз хмыкнув удивленно, Ключевский двинулся дальше, нерешительно переставляя ноги и одновременно поворачивая влево свою крупную голову. Ему предстояло пересечь овальную, довольно обширную площадь, мощенную когда-то булыжником. Он ее, площадь, каждый день пересекает, возвращаясь домой, и никогда его голова, отягощенная в конце дня мрачными мыслями и дрянным коньяком, приправленным щедро никотином, не поднималась и не поворачивалась влево, а глаза не отрывались от пыльных носков фирменных туфель. Но сейчас, благодушный и странно размякший, он поднял башку и посмотрел влево. Его что-то заставило это сделать. Не важно.

В центре овальной площади стоял храм о пяти головах. О пяти? Да, о пяти больших головах. И еще четырех маленьких. И под одной из маленьких маленькая же фигурка висела на альпинистских снастях и альпенштоком, мелко постукивая, отбивала штукатурку. Интересно. Квадратная фигура капитана, мерно шагающая, изменила курс и двинула прямо к храму. Нет, в храм он не пойдет, конечно, он же не президент страны, а вот посмотреть на молодого парня, висящего на колокольне, почему-то хотелось. Встав твердо под стеной, Ключевский задрал взгляд. И увидел: под молотком альпиниста откалываются желтые старые, сморщенные куски штукатурки, медленно, как листья осенью, летят вниз, безропотно устилают землю, а стена, освобождаясь от ветхой одежонки, являет миру красные ядреные кирпичи, сцепленные между собой на века яичным раствором. И легкость в теле почувствовал Олег Давыдович необычайную, словно с него сбивали молотком сорокалетние заскорузлые наслоения, освобождая поры для воздуха. Для жизни. А жизнь, она и в захолустье жизнь. Бр-р-р! Он поморщился. Ф-фу! Какой трюизм. К тому же ложный. Капитан Ключевский покачал на носках и пятках свое грузное тело: туда-сюда, туда-сюда, словно взвешивая обретенную вдруг детскую легкость, рассеянно следя за молотком реставратора. И — от собора. Сначала задом, пятками вперед, потом боком, переставляя ступни, как лыжи, и, окончательно развернувшись, упрямо наклонив крепкую башку, грудью навстречу вечернему провинциальному ветерку.

Домой.

Кир БУЛЫЧЕВ

ЖЕРТВА ВТОРЖЕНИЯ

1

Порой мне представляется, что ты, читатель, уже знаком со всеми обитателями города Великий гусляр, хотя этого быть не может. Там живет несколько тысяч различных людей, и даже в ЗАГСе нет ветерана, который всех бы упомнил. Другое дело — обыденное существование. Сколько раз нам приходилось слышать: «Да меня там любая собака знает!» Либо: «Да я там любую собаку знаю!»

Это элементарное преувеличение. Просто человек обычно идет на службу или в школу по одной и той же дороге, встречает на ней одних и тех же соседей и сослуживцев, да и на службе ему показывают те же самые лица. Вот ему и кажется, что он каждую собаку знает.

Хотя, что касается Лукерьи Маратовны, оснований для подобного заявления у нее было больше, чем у иных. Она была сестрой по уходу. Ставила банки, делала уколы, наблюдала завершение жизни достойных людей и просто граждан. Ей приходилось принимать последний вздох, а раза три — и первый, если роженица разрешалась, не добравшись до роддома.

Лукерья Маратовна — женщина средних лет, склонная к полноте, но именно склонная, не более. То есть многим мужчинам хочется ущипнуть ее за выпуклости. Но лицо ее не является предметом красоты — обыкновенное лицо с полными розовыми щеками, небольшим пухлым ртом, крутым подбородком, а глаза у нее небольшие, карие и настойчивые.

Лукерья Маратовна недовольна своим именем-отчеством, потому что она — жертва эпохи. Дедушка ее был членом партии ворошиловского призыва. Когда жена родила ему первенца, он как раз изучал в сети партпросвещения трагическую гибель трибуна Французской революции прогрессивного журналиста Марата, которого увидела в ванной одна аристократка, и это зрелище так повлияло на ее неуравновешенную психику, что она выхватила кинжал (аристократки редко ходят без кинжалов) и вонзила в Марата, отчего тот умер. Папа Лукерьи получил имя французского журналиста, а Лукерье теперь никуда не деться от такого отчества.

Имя Лукерье тоже не нравилось. Но оно явилось следствием папиного разочарования в дедушкиных идеалах и его стремления вернуться к народу. Вернулся он к нему через доченьку Лушку.

Лукерью в школе дразнили, в детском саду дразнили, в медучилище дразнили, и даже будущий муж Ромочка — гвоздь ему в поясницу! — так умел произнести это имя, что хотелось под землю провалиться.

Теперь же, по прошествии двадцати лет брака, этот самый муж Ромочка, хоть и сохранил видимость сорокалетнего мужика, стал внутри совершенным пустотелом. Ни желаний, ни стремлений, а уж о мужских достоинствах давайте не будем говорить.

Он пребывал на небольшом чиновничьем месте, что-то куда-то перекладывал, ему даже взяток не давали, потому что он был бессилен не только поспособствовать, но и помешать.

Лукерья трудилась — и уколы делала, и по домам ходила, и массажировала, только иголки втыкать не научилась — пальцы на концах толстоваты.

К тому же Ромочка любил посидеть в пивной, балакая с такими же, как он, недоделками все больше о футболе и иногда о политике, если надо было конструктивно покритиковать евреев или американских империалистов, которые чуть что — сразу бомбить! Мы бы и сами рады, да не всегда выходит.

Лукерья пробовала завести любовника, ей удавалось это не раз, если на загородном пикнике или дачной вылазке, но ничего постоянного. И сама не красавица, а вокруг слишком много знакомых, огласки, шума, сплетен. К этому она была не готова. И у Лукерьи была мечта — найти любовника постоянного, с мужскими достоинствами, одинокого, с квартирой и нуждающегося в каких-нибудь не очень серьезных уколах каждый день. Она бы ему и постирать могла, и погладить, и приготовить что-нибудь вкусненькое, как мама учила. Но нет в Гусляре такого идеала!

А жизнь пробегала мимо, не останавливаясь.

И злость брала, потому что у других женщин были и любовь, и волнения, и измена — настоящая жизнь, а не существование.

Так все тянулось до того октябрьского дня, когда Лукерья Маратовна была с визитом у Березкиных.

Помирал Матвей Тимофеевич, человек еще не старый, но настолько отягощенный болезнями, что сам удивлялся — другие так долго не живут!

Родным, хоть и немногочисленным и не очень близким, его умирание уже надоело — они все пытались столкнуть старика в больницу, но больница уже подержала его раза два и теперь вернула, потому что на таких умирающих хроников палат не напасешься.

Лукерья была в комнате одна.

Сделала укол.

Потом Матвей Тимофеевич сказал:

— Не помогут твои иголки, Луша. Конец мой приближается.

— Поживешь еще, — равнодушно ответила Лукерья и стала собирать свой чемоданчик.

Тут по комнате прошел незнакомый человек.

Лукерья хотела спросить:

«А вы что здесь делаете? Сюда нельзя».

Но мужчина был какой-то полупрозрачный, бесшумный, как во сне, или как привидение. Даже очертаний не разобрать.

Он склонился на секунду над стариком и прислушался.

А Матвей захрипел и принялся что-то бормотать.

Лукерье это не понравилось, она подошла к кровати и уловила последний вздох. Она пощупала пульс: чего спешить и звать родных — надо сначала убедиться, что жизнь покинула это немощное тело.

Убедилась.

Покинула.

Но Лукерью не оставляло неладное ощущение чуждого присутствия. Она даже спросила:

— Кто тут есть?

Никто не ответил, но кто-то улыбнулся.

Понимаете? Совершенно беззвучно, а Лукерья почувствовала.

И этот призрак как бы влился в тело Матвея Тимофеевича.

— Еще чего не хватало! — возмутилась Лукерья Маратовна. — Пошел отсюда!

Так как никто не откликался и она понимала умом, что ей все это почудилось, Лукерья пошла в другую комнату, где племянница покойника сидела за компьютером и раскладывала пасьянс.

— Ну, чего еще? — спросила эта пожилая неустроенная и бедная женщина. — Чего он еще хочет?

— Он уже ничего больше не хочет, — сказала Лукерья. — Отмучился.

— Не очень-то он мучился, больше нас мучил, — ответила племянница и сразу пошла в спальню. Словно с утра ждала этого освобождения от обязанностей и горестей. — Теперь хоть комната отдельная будет…

Лукерья не слушала ее. Она как медсестра ко всякому привыкла. Не ее собачье дело вмешиваться.

Племянница первой открыла дверь, Лукерья все видела через ее плечо.

Матвей Тимофеевич сидел на койке с несколько растерянным и злым видом.

— Сколько можно! — воскликнул он. — Трое суток одним физиологическим раствором кормят. Так и подохнуть недолго.

Цвет лица у покойника был розовым. Глаза злобно блестели.

— Ты чего же? — обернулась к Лукерье племянница, готовая ее растерзать. Ее больше всего возмутило даже не воскрешение дяди, а подлость медсестры, которая нарочно ввела ее в заблуждение, может, даже в сговоре с дядечкой.

Дядечка тем временем спустил с кровати костлявые голубые ноги и приказал Лукерье:

— Иди сюда, помоги до сортира добраться. Не на горшок же садиться.

Лукерья, как в тумане, подошла к покойнику. Она же у него отсутствие пульса проверила, зрачок посмотрела, профессиональных сомнений не оставалось. А он вместо этого в сортир собрался. И в самом деле, как теперь в глаза родственникам смотреть? Ведь они надеялись, что жилплощадь освободилась, лекарства не надо покупать, запахи выветрятся; поверили медсестре, а она их так подвела.

Виновато рассуждая, она вела покойника к уборной, а тот навалился на нее, обнял костлявой рукой за шею и вдруг прошептал на ухо:

— А ты еще баба хоть куда, мягкая.

— Чего? — Лукерья решила, что ослышалась.

— А чего слышала, — ответил Матвей Тимофеевич и подмигнул ей странным потусторонним глазом.

И тут она чуть не вскрикнула — испугалась, что сочтут психованной, и потому еле сдержалась, но мертвец больно ущипнул ее за бок.

Когда пришла домой, обнаружила там синяк.

Но это — когда пришла домой, а до этого были крики, упреки и отказ семьи оплатить ее медицинские услуги.

2

Лукерья забыла бы об этой истории, но через шесть или семь дней она дежурила в больнице ночью, когда принялся помирать один молодой человек, который упал с водокачки от несчастной любви. Всем в городе Великий Гусляр была известна его прискорбная история. Был этот Василий юношей не очень от мира сего. Много читал, умел умножать тридцатизначные числа, любил маму, школу окончил в пятнадцать лет, университет — экстерном, на девочек не смотрел, а влюбился возвышенно и робко в некую беженку из Средней Азии, по имени Пальмира, черноволосую, наглую, по виду цыганку, которая отличалась необузданным и непостоянным нравом, особенно в отношениях с мужчинами. Эта Пальмира соблазнила Василия в пригородном лесу, встретив его за решением теоремы Ферма, когда сама собирала пустые бутылки.

Ах, как он полюбил ее!

А она смеялась и отдавалась сержанту милиции Никодимову на глазах у Василия, потому что ей нравилось дразнить беззащитного юношу.

Он худел, он бледнел, он забросил теоретическую геометрию, родная мать его не узнавала и долго не пускала в квартиру.

И когда он застал Пальмиру в объятиях дальнобойщика, то пытался наброситься на нее, но Пальмира поколотила его, а дальнобойщик с трудом вырвал Василия из ее бешеных объятий и спас ему жизнь.

— А зря, простите, спасли! — сказал ему Василий.

С трудом волоча ноги, поднялся он на водокачку и бросился вниз. Так смертельно был ранен талантливый молодой ученый, может быть, надежда отечественной науки.

Его отвезли в больницу, где он умирал, изредка приходя в сознание и производя математические исчисления, а в промежутках шептал имя «Пальмира» окровавленными распухшими губами.

Лукерья находилась на дежурстве, когда Василий скончался.

Она услышала, как звякнул звоночек вызова из шестой палаты.

Она отложила роман Лонцовой о богатой и смелой женщине и пошла в палату. По полутемному коридору не спеша шагал неизвестный мужчина, так и не надевший халата.

— Вы к кому? — спросила Лукерья, но мужчина не ответил и как раз перед ней свернул в палату № 6.

Лукерья рассердилась и кинулась вперед, чтобы схватить мужчину за рукав, но ее пальцы прошли сквозь материю.

Мужчина был нереальным.

Лукерья чертыхнулась, потому что не выносила никакой мистики и привидений, и решила, что перетрудилась.

Она прошла в палату и увидела, что Василий только что отдал Богу душу.

Ей достаточно было взгляда, чтобы это понять. Но мужчина-призрак обогнал ее и на секунду как бы слился с телом несчастного юноши.

Лукерья вытерла глаза, которые вдруг стали слезиться, и подошла к койке.

Василий был мертв. Безнадежно.

Она взяла его за руку — пульса нет.

Она тронула веко…

И тут Василий потянулся, поморщился от боли и сказал ясным голосом:

— Ох и надоело мне здесь лежать!

Лукерья отпустила его руку. Пульс крепчал.

— Ты что людей пугаешь? — спросила она.

— Так надо, — сказал на это молодой человек. И голос его был железным.

— Ты не вставай, — сказала Лукерья, — ты весь переломан. Забыл, что ли?

— Помню! — отрезал юноша. — Проведи меня в ординаторскую. Там ведь компьютер стоит, надо кое-что проверить.

И настолько Лукерья была растеряна от этого превращения, что собственноручно проводила Василия в ординаторскую.

3

А третий случай был совсем странный.

Байсурадзе был так стар, что английская королева Елизавета ко дню рождения присылала ему телеграммы.

Потому что в Лондоне полагали, что ему уже более ста десяти лет, хотя на самом деле ему еще не исполнилось и ста восьми. В доме престарелых им гордились, показывали филантропическим делегациям, получали под него кредиты на развитие геронтологии в Гусляре, но затем средства исчезали, хотя об этом — особый разговор.

Когда Байсурадзе, Тимур Георгиевич, из рода владетельных князей Колхиды, впервые в жизни занемог, ухаживать за ним позвали Лукерью. Болезнь князя приключилась от сильного ветра. Во время приема южнокорейской делегации неожиданный порыв вырвал легкого старичка из кресла-каталки и вознес к вершине одинокой сосны. Оттуда его доставали с помощью пожарной команды, и старик простудился, пока висел на ветке, вцепившись в нее ногтями и развеваясь, как вымпел в шторм.

Обязанности Лукерьи заключались не только в том, чтобы делать ему вливания глюкозы и кормить через пипетку, но и служить потенциальным якорем. Она, как женщина массивная и весомая, обязана была цепляться при ветре или сквозняке за ноги старику и держать его, чтобы он снова не улетел.

Лукерья шла в дом престарелых с утра, ее там ждали, и хоть не платили, но порой снимали кино или телепередачи. Разок ей позвонил принц Вильям, из Лондона, передал привет от бабушки и просил не терять бдительности. Так что Лукерья сознательно шла на материальные потери, зато получала долю славы.

В четверг она шла в Дом, как обычно, к завтраку, в восемь-двадцать.

И тут ее окликнули.

Догонял Матвей Тимофеевич.

Он сильно изменился, окреп, распрямился в плечах, а в глазах появился блеск. И шагал уверенно.

Зря надеялись родственники. Такой, как поняла Лукерья, еще всех их похоронит.

— Привет, Лушка, — сказал он. — Сходим в кино?

— Да вы чего, — ахнула Лукерья. — Как можно? Завтра наш город от злобных сплетен лопнет. А я женщина беззащитная.

— Тогда сегодня дверь не закрывай, я к тебе явлюсь с шампанским!

И притопнул, словно жеребец какой-то.

Лукерью охватило отвращение, потому что она это бодрящееся тело замечательно знала на ощупь, столько его колола и массировала, утку подкладывала, ваткой протирала. Не в кино же с ним теперь ходить?

Она отмахнулась от выздоровевшего мертвеца и поспешила к своему дедушке.

Но мысли остались. Все-таки она была медиком, а не обывательницей.

Само существование этого мужчины было нарушением законов природы. Как и возрождение к жизни юноши Василия. Лукерья знала, что недавно произошла другая драма. Неверная возлюбленная Пальмира встретила его на улице, когда он нес домой новый компьютер, полученный им в награду на втором международном конгрессе имени Винера, и вдруг поняла, насколько была не права, изменяя такому гению. Она кинулась к нему с уговорами, но ничего из этого не вышло. Василий ее даже не заметил. Тогда Пальмира стала осаждать его дом и даже ходить за ним в вычислительный центр, где он работал до переезда в Гарвардский университет, о чем Пальмира тоже прознала. Штурмовала она юношу, штурмовала, но безрезультатно. А потом всем в городе сказала, что ночью в три часа покончит с собой. Многие смеялись, другие отмахивались. Пальмира пришла к себе в комнату, высыпала на тумбочку жменю снотворных таблеток, легла и стала смотреть в потолок и представлять свои завтрашние похороны, на которых она будет лежать, такая красивая и уже недоступная. Смотрела, смотрела и заснула. А некоторые поверили и в три часа ночи побежали к ее общежитию при табачной фабрике, вломились в комнату, увидели таблетки на тумбочке и, вместо того чтобы разбудить девушку тихим словом, стали промывать ей желудок. Чуть на тот свет не отправили. А Василий, тем временем, проводил вечера и ночи с тихой и воспитанной красавицей Евдокимовой, хранительницей навигационных приборов Речного техникума.

Был он решителен, весел, всегда при деле.

И совсем не похож на бывшего Василия. И эта перемена тоже смущала Лукерью.

С такими мыслями она пришла в дом престарелых к Тимуру Байсурадзе. Там царила суматоха, почти переполох, потому что пришло очередное послание от английской королевы, букет роз и двухгаллоновая, то есть очень большая бутылка шампанского.

Все собрались вокруг бутылки, позвали механика Федю, он вскрыл шампанское, и пробкой размером с кулак Тимура Георгиевича зашибло.

Он потерял сознание и стал тихо угасать.

Лукерья сидела у его девичьей постельки и напевала колыбельную. Ей было жалко старичка и жалко город, куда английская королева не будет больше посылать телеграмм и бутылок.

Старичок приближался к последнему вздоху, когда в палату вошел почти бесплотный неузнаваемый мужчина.

Когда он приблизился к телу старика и стал всасываться в него, Лукерья воскликнула:

— Ну, это слишком! Я народ позову.

Но было поздно.

Байсурадзе тихо вздохнул и отдал Богу душу.

А полупрозрачный мужчина скрылся внутри старичка.

Тут старичок окончательно умер, и его смерть — а Лукерья смогла зафиксировать это — продолжалась ровно минуту. После этого Тимур Георгиевич вздохнул, открыл глаза и тихо спросил:

— Никто не заметил?

— Чего не заметил?

— Как я мертвым был.

— А вы мертвым были? — У Лукерьи в голове будто роились тараканы. Они. щекотали череп изнутри.

Старичок только что был мертв, а теперь разговаривал.

— Не притворяйся, красотка, — сказал покойник без грузинского акцента.

К счастью, Лукерья не была приучена падать в обморок, так что только пошатнулась.

— Ты третий, — сказала она, взяв себя в руки.

— Это с какой колокольни глядеть, — ответил старичок, потянулся с громким скрипом и добавил: — Сосуды никуда не годятся, мышцы как бумага. Чистить и чистить… Не могли уж подыскать чего-то помоложе,

— Зачем? — Лукерья ничего не понимала, и поэтому ее вопросы могли показаться глупыми.

Старичок попытался сесть, но руки-ноги не повиновались.

Лукерья ему помогала, а тут вошел директор Дома и принес телеграмму от английской королевы с выражением сочувствия по поводу кончины такого древнего долгожителя. Видно, начальство в суете поспешило информировать королевский дом о потере, не заглянув в палату.

Старичок сначала рассердился, потом сказал:

— Черт с ними, пускай вычеркивают.

Но благородно помог Лукерье вывести из обморока несчастного директора.

— Я бы конечно пошел тебя проводить, — сказал Тимур Георгиевич. — Но не могу вызывать излишние подозрения. Я буду постепенно в себя приходить под наблюдением врачей. Пускай наблюдают, медики-педики.

И вот в этот момент в Лукерье зародилось подозрение, не подменили ли Байсурадзе, а также остальных покойников. Что-то общее чудилось ей в судьбе всех этих людей.

Но сформулировать свои подозрения она не могла. Ума не хватало.

Какие-то кубики-рубики не складывались, потому что она наблюдала явление, которому на земном языке еще нет названия.

4

Прошло еще несколько дней. И каждый приносил Лукерье тревожные подтверждения: что-то тут не так, потому что, все покойники уже совсем выздоровели и часто встречались на улицах, а вот в поликлинику ходить не желали.

Удивительно, но Лукерье приходилось встречать пациентов и в сопровождении женщин. Ну ладно, юноша Василий — у него возраст такой. А что вы скажете о Тимуре Байсурадзе? Его Лукерья застала вечером в городском парке, через который порой ходила, чтобы сократить расстояние до дома. Он сидел на лавочке, обняв одной рукой за плечи ту самую Пальмиру, простите за выражение, а в другой держал письмо от английской королевы и читал его с грузинским акцентом.

Лукерья даже замерла от изумления. Ну, ведь человеку сто десять или сто двадцать! А он красотку за ухо кусает!

— Что? — спросил Матвей Тимофеевич. — Удивляешься?

Лукерья отшатнулась от него — испугалась. Подошел незаметно. От Тимофеевича пахло мужским одеколоном «Арамис» и мужскими гормонами.

— Пошли по пиву дернем? — спросил он.

И Лукерья согласилась,

Сколько лет не соглашалась ни с одним мужчиной, а тут согласилась. Может быть, любопытство одолело, а может, от Матвея так несло самцом во цвете лет, что в ней дрогнуло что-то женские, нежное, податливое.

Они уселись за столик над самой рекой. Оркестр играл нечто возвышенное, быстрое, как сердце на свидании.

— Я, можно сказать, терзаюсь, — оказала Лукерья Маратовна. Ты мне прямо в тело заглядываешь, а я твой последний вздох на днях приняла.

— Не может быть, — расхохотался Тимофеевич и в один глоток опрокинул в себя пол-литровую кружку.

— А ведь чудес не бывает, — сказала Лукерья, как ее когда-то научил Аркадий Борисович, ее наставник в гигиене и любви. — Это медицинский факт.

Матвей долго хохотал и спросил:

— А можно тебя без отчества называть, просто Лушей?

Словно до этого величал по отчеству. Смешные люди — эти мужчины. Но когда он в ответ на согласие крепко схватил ее за коленку, Лукерья вырвалась и заявила:

— В принципе, я другому отдана и буду век ему…

Слово «верна» изо рта не вылезло, не захотело. Лукерья как бы забыла Пушкина и зарделась, но в темноте не было заметно.

— Я же дурного не желаю, — сказал Матвей. — Я хочу одарить тебя любовью.

Нет, вы только подумайте! Покойный Матвей Тимофеевич таких слов и не подозревал.

И тут в мозгу Лукерьи получилось короткое замыкание.

— Ты не Матвей Тимофеевич! — твердо сказала она.

И в памяти ее возник тот бестелесный мужчина, который как бы вошел в тело свежего покойника.

— А кто же я? — Матвей даже не обиделся, но глаза стали внимательными и серьезными, даже прискорбными. — Кто же я такой, если не Матвей Тимофеевич, которого ты в попу колола шприцем? Может, мне раздеться, и ты тогда узнаешь?

— Ты не думай, — сказала Лукерья, — в милицию я не пойду.

— А тебе и не поверят.

— И не поверят…

Тут из кустов вышел Тимур Георгиевич, подтянутый и бодрый, несмотря на возраст. В руке была кружка пива.

— Я присоединюсь? — спросил он.

— Не помешаешь, — ответил ему Матвей. — Мы тут о мертвецах разговариваем, может, поможешь Лушке разобраться.

— Чего же не помочь, Лукерья Маратовна, если не ошибаюсь.

Он прихлебывал пиво маленькими глоточками, как гоголь-моголь. Редкие седые волосы от малейшего ветерка поднимались над головой. В остальном он был мужчина что надо.

— Мы ведь с Матвеем как братья.

— Ага, — кивнула Лукерья. Матвей подвинул ей непочатую кружку. В голове немного шумело, и там гнездилась непривычная смелость. — Как братья. И с Васей тоже.

— Не только с ним. Нас уже много, в одном Гусляре…

Байсурадзе замолчал и оглянулся, будто ждал подсказки. И в самом деле, из темных кустов тонкий голос подсказал:

— Тридцать два человека,

— Видишь — тридцать два. И скоро будет еще больше.

— И зачем это?

— Внедряемся, — вмешался Матвей. — Окультуриваем Землю. Будем изменять генетический материал. Пора вам втягиваться в общую жизнь цивилизованной Галактики.

— А как вы это… окультуриваете?

— Мы никому не делаем зла, — сказал Тимур Георгиевич. — Ждем, пока кого-то схватит смерть. Неизбежная гибель. И в момент смерти наш человек входит в погибшее тело, оживляет его и существует. Ты ведь уже догадалась?

— Догадалась, — согласилась Лукерья, допивая вторую кружку. — Как увидала, так и догадалась.

Медсестра врала, потому что даже в тот момент она не совсем догадалась. В нарушение медицинского факта кто-то в кого-то вторгался.

— А потом что будет? — спросила Лукерья.

— А потом нас станет много, мы женимся на вас, земных женщинах, вы родите хороших культурных детей, и постепенно жизнь на Земле будет становиться все лучше и лучше.

С этими словами Матвей нежно, но крепко взялся за коленку Лукерьи, а за вторую, куда нежнее и мягче, ухватился Байсурадзе.

Ах, какая волна желания и страсти накрыла Лукерью с головой.

— Пошли к тебе, — прошептал Матвей.

— Нельзя, — прошептала Лукерья, — мой там пришел, пьяный спит. Как всегда, никакой пользы.

— Знаем, — вздохнул Байсурадзе. — Еще как знаем. Городок наш небольшой, все слухи, сплетни как лягушки по луже прыгают.

— Хоть бы его черт прибрал! — в сердцах промолвила Лукерья и осеклась, потому что до сих пор была неравнодушна к своему непутевому.

Провожать ее домой повел Матвей. Байсурадзе побежал на какое-то другое свидание.

— А тебя дома не хватятся? — спросила Лукерья.

— Они меня с утра отравить пытались, — ответил с кривой усмешкой Матвей, — я их всех из дома выгоню. Не хочется жить с людьми, которые желают твоей смерти. Да ты их знаешь как облупленных, одна племянница чего стоит.

Лукерья вздохнула. Она их знала.

Матвей проводил Лукерью до самой двери. Жила она в двухэтажном доме, коридорной системы, бывшем бараке. Они вошли в прихожую нижнего этажа, голая лампочка в пять свечей горела под потолком.

— Один поцелуй, — прошептал Матвей, — и я уйду, как будто меня и не было.

— Нет, — одними губами ответила Лукерья, но больше звуков не издала, потому что ее губы были прижаты к губам инопланетного мужика.

Он притиснул ее к стенке, стал хватать руками, и Лукерья чувствовала себя куском мороженого на солнцепеке — стала почти жидкой и сливочной.

Он ее лобзал, а она лобзалась в ответ.

И он все приближался и приближался к укромности ее горячего тела, и оставался уже один момент, может, два, не больше…

Но тут перед внутренним взором Лукерьи встал образ ее несчастного, никуда не годного, опостылевшего мужа. Где-то в глубинах крупного тела Лукерьи сидел органический запрет делать с другими мужчинами то, что она когда-то так сладко делала со своим супругом и чего ей так давно не хватало.

— О нет, не соблазняй меня, искуситель! — закричала Лукерья, словно была на оперной сцене.

Она изо всех сил оттолкнула от себя вошедшего в раж Матвея Тимофеевича и, перескакивая через ступеньки, помчалась к себе не второй этаж. Матвей ринулся было следом, но тут двери комнат стали открываться и злые лица жильцов принялись искать в полумраке виновника их беспокойства.

Так что при первых же воплях Матвей убежал из дома.

Он шел по улице, понурившись, словно побитый пес, и понимал, что не может злиться на эту женщину.

Впервые в жизни Матвей, или как там его кличут по-инопланетному, ощутил всепоглощающее чувство любви. А может быть, желание обладать земной женщиной.

Но что делать?

Он не знал ответа. Ему надо было посоветоваться со старшим группы, причем не раскрывая ему своего сердца, не то старший мог, под горячую руку, вообще разлучить его с Лукерьей.

А Лукерья поднялась к себе.

Ее Ромочка, как и положено, гудел, переливался пьяным храпом, свесив с дивана обутые ноги. Насосался.

Он приоткрыл глаз и сказал почти трезво:

— Обед на плите.

Словно сам его готовил.

Но Лукерье не нужен был обед.

Лукерье нужна была любовь. Она готова была простить Ромочке все, только обними, приголубь!

Она нагнулась к нему.

От Ромочки несло перегаром от дешевой водки.

Лукерья преодолела отвращение и стала целовать его щеки и губы. Но Ромочка отмахнулся от нее, как от большого слепня, и тем же тоном произнес:

— Насилие, а тем более педофилия, преследуются по закону.

— О, Роман! — бормотала Лукерья, стараясь возбудить в нем мужчину.

— Сорок два года как Роман, — ответил ее муж и ловким движением сбросил супругу на пол. — Мы не бабники, мы алкоголики.

Лукерья лежала на полу, сил не было подняться.

И не замечала, как за этой сценой через окно наблюдает некий маленький аппаратик, вроде кинокамеры, управляемый на расстоянии.

— Хоть бы подох! — воскликнула она сквозь слезы.

— Почему? — заинтересовался Ромочка.

— Я из-за тебя хорошему человеку в любви отказала!

Ромочка немного подумал и сказал:

— Наверное, не очень он к тебе стремился.

— Очень! — И Лукерья заплакала.

— Значит, ты не очень горела.

— Горела.

— А зря отказала. Может быть, прилично заплатил бы, и мы бы с тобой мотоцикл купили, за грибами ездить.

Это была не шутка. Это была мечта ее мужа.

Лукерья пошла плакать на кухню.

Жизнь не удалась.

И никогда Земле не стать цивилизованной планетой. Зря добрые инопланетяне стараются.

И Ромочка в той комнате заснул, захрапел.

5

Русские женщины могут быть умом не быстры, но зато если они включатся в размышление, то могут прийти к неожиданным и парадоксальным результатам.

Лукерья всю ночь не спала, а думала.

И надумала.

Она заглянула в поликлинику, взяла направление на уколы для одной женщины, а сама пошла к Матвею Тимофеевичу домой, посоветоваться. Матвея Тимофеевича дома не было, а его племянница, раздосадованная тем, что тот не помер как положено, стала сердиться и гнать Лукерью со двора, потому что полагала, что медсестра неправильно его лечила, раз он остался живой.

— Чему вас там учат! — кричала она, а соседи высовывались из окон, и некоторые сочувствовали. — На что народные деньги идут!

Лукерья спорить не стала, потому что не знала, на что идут народные деньги. И пошла искать Матвея по интуиции.

Нашла недалеко, на Пушкинской, где он во дворе шестнадцатого дома играл в домино, забивал рыбу в компании со стариком Ложкиным, а также Удаловым и Трубиным — старые люди вспоминали далекое прошлое, когда и народ был добрее, и космос отзывчивее.

Лукерья остановилась в сторонке, сердце забилось, в глазах пошли круги — что-то с ней творилось, разыгрывались гормоны, это она, как медицинский работник, понимала.

Матвей вздрогнул. У него было звериное чутье.

Он резко обратил к ней свой пронзительный взор.

Разве подумаешь, что такой мог умирать, безвольно лежа в койке?

— Ты чего? — спросил он.

— Ты играй, играй, отдыхай, — ответила, зардевшись, Лукерья, — А потом поговорим.

— Ну зачем ты так, — мягко возразил мужчина. — Ребята подождут.

Его товарищи и в самом деле готовы были подождать.

Лукерья вышла с Матвеем на улицу, там было два шага до скверика у Параскевы Пятницы.

— Посидим? — спросила Лукерья.

— Не томи, — сказал Матвей. — Я ведь терпели-вый-терпеливый, а могу и не дотерпеть.

— А вы, значит, можете в человека внедриться? — спросила Лукерья.

— При условии последнего вздоха, — ответил Матвей.

Лукерья глубоко вздохнула, как пловец перед прыжком с вышки, и спросила:

— А в моего мужа?

— А разве он у тебя болеет?

— Болеет, — поспешила с ответом Лукерья, — часто болеет, хроник он безнадежный.

— А что за болезнь?

— Ну что у них бывает за болезнь? Алкоголизм, конечно, — сказала Лукерья.

— Алкоголизм это не болезнь, — возразил Матвей, — а времяпрепровождение. А ты-то чего желаешь?

— Любви, — призналась Лукерья, — ласки желаю. Во мне пропадает жена и возлюбленная, потому что он мерзопакостный бездельник, профукивает жизнь, вместо того чтобы идти по ней со мной рука об руку.

— Красиво излагаешь, — сказал Матвей. — А я тут при чем? Могу только оказать тебе мужскую услугу — подарить несколько ночей любви.

— Не понял ты меня, — вздохнула Лукерья. — Не в тебе дело. Не хочу я мужу своему изменять. Я его себе выбрала, и я его желаю.

— А я-то тут при чем? — Матвей буквально закричал.

— Но ты же мне говорил, что вы все как братья и как кто помрет, в него входите, а потом человек возрождается к жизни и любви.

— Ой-ли?

— А ты на Байсурадзе погляди, — сказала Лукерья. — Английская королева ему письма из жалости писала, а сейчас он чего?

— Сейчас он себе дачу строит, — ответил Матвей,

— Я хочу, чтобы мой Ромочка тоже возродился к жизни и любви, пускай он тоже дачу построит.

— А я…

— Не кричи. Я хочу, чтобы один из ваших товарищей, которые хотят помочь нам, своим братьям и сестрам по разуму, внедрился в тело моего покойного мужа, я буду любить его и окультуриваться, сколько необходимо. Ой, как я буду его любить!

— Остался пустяк, — вздохнул Матвей, — чтобы твой муж помер.

— Но ведь это на самом деле пустяк… в свете современной медицины.

До Матвея дошла мысль Лукерьи и испугала его. Видно, недостаточно крепкие нервы оказались у пришельца.

— Ты что, убить его хочешь? — спросил он. И голос Матвея дрожал.

— Я не убийца и не намерена поднимать руку на законного супруга. С кем же я жить буду тогда? Нет, сделайте так, чтобы я и не заметила. То есть заметила, но только на следующий день.

— А если мы не поможем тебе, коварная женщина, — спросил Матвей. — Ты откажешься от своей затеи?

— Если не поможете… — Лукерья потянулась, запрокинув руки за голову, и ее груди поднялись к солнцу, смутив взор Матвея Тимофеевича. — Если откажетесь, то будете иметь дело с нашей доблестной милицией. Потому что я заготовлю заявление, как вы уничтожаете людей и в них вторгаетесь.

— И никто тебе не поверит!

— А вот это мы проверим. Посмотрим.

Лукерья поднялась.

— Мне пора, — произнесла она.

— А может, все же мной обойдемся? — спросил Матвей, но без особой уверенности.

— Я другому отдана, — классически ответила медсестра, — и буду век ему верна, понял?

Матвей подавил злобный блеск своих чужеземных глаз, а их кустов раздался негромкий начальственный голос, который не столько звучал в воздухе, сколько проникал в мозги.

— Предложение следует обдумать и, возможно, принять. Однако ты, женщина, тоже будешь оказывать нам некоторые услуги.

— По окультуриванию? — хихикнула Лукерья. — Пионер всегда готов!

Она пошла на уколы и в воображении строила абстрактные картины, в которых ее Ромочка с помощью культурных пришельцев сначала немножко помирает, а потом становится молодым и красивым, как Иван-дурак в русской сказке, окунувшийся в соответствующий котел.

Так и день прошел.

6

К дому она подходила неуверенно, даже с робостью.

А вдруг Ромочка уже приболел?

Нет, лучше пускай они его завтра обработают.

И чем ближе она подходила к дому, тем более страдала от вины перед Ромочкой. И в подъезде уже искренне возмечтала: пускай Ромочка как мужчина пользы не представляет, но главное — он должен остаться жив и здоров. Что она, изуверка, что ли?

Она открыла дверь своим ключом и прислушалась.

Ни звука.

Может, что случилось?

Она кинулась в спальный закуток. Пусто.

Она кинулась на кухню.

На кухне сидел Ромочка и пил чай из самовара — приданое Лукерьи.

Он был нормальным, обыкновенным, если не считать забинтованной головы.

— Явилась — не запылилась, — заявил он. — Я тут без тебя и помереть мог, а ты бы и не заметила.

— Что случилось? — И все было забыто. И злодейство и намерения. Ее крохотулечка приболел.

— А на меня кирпич упал, — сообщил Ромочка не без Гордости. — Мало на кого падает, а на меня грохнулся.

— Как? Где?

— Ты не поверишь, прямо на кухне.

— Откуда на кухне кирпич взялся? — Лукерья начала сердиться. Она сочувствует, переживает, а он ёрничает,

— А кто банку с квашеной капустой кирпичом придавил? И на верхнюю полку поставил?

— Ну уж…

А ведь было это, три дня просила Ромочку кирпич принести для этой цели. Пришлось, как всегда, самой тащить.

— Как ты умудрился, урод?

— Как, как? Качнуло меня, стенку задел, а ты этот кирпич криво положила — а за ним и банка трехлитровая с капустой.

Он указал пальцем вниз, как памятник Юрию Долгорукому в городе Москве, который таким жестом велел закладывать столицу.

А на полу расплывшейся стаей червяков воняла кислая капуста. Блестели осколки банки. Валялся кирпич с отбитым краем.

— И что? — Лукерья старалась не смотреть на сцену крушения — ей же убирать придется.

— И все. Погиб я и умер безвозвратно. Еще держусь, но скоро кончусь…

Тут Ромочка побледнел и стал оседать.

Лукерья подхватила его, дотащила до постели.

Вызвала «скорую». Пока та мчалась с соседней улицы, Роман скончался.

Кровоизлияние в мозг от ушиба.

В первый миг его смерти Лукерья с внутренним содроганием увидела бесплотную тень мужчины, который как бы вошел в бездыханного Ромочку.

— О нет! — закричала она, как трагическая гречанка. — Не смейте!

Никто ее, конечно, не послушался.

Потом приехала «скорая». Доктор Матвеев — сколько раз они у покойников встречались! — констатировал кровоизлияние и сказал:

— Крепкий он у тебя. Другой бы окачурился.

— Другой бы окачурился, — повторила Лукерья, глядя на воскресающего мужа.

И показалось, что он ей подмигивает, что было невероятно.

7

Той же ночью Ромочка напал на Лукерью. Как зверь, истосковавшийся по самке в джунглях, Лукерья трепетала и повторяла:

— Ты не очень, я же отвыкшая!

А он отвечал ей:

— Голову не задевай, голову! У него же сквозная рана до мозга.

Потом спохватывался и поправлялся:

— То есть у меня эта рана. Так сказать, если раны, то мгновенной, если смерти — небольшой.

Лукерья не поправляла оправившегося супруга, потому что понимала, что он инопланетянин, прибывший насаждать культуру.

Утром она накормила его блинами. Бывший Ромочка любил блины, а новый, оказывается, их тоже любил. И даже пояснил Луше:

— Ведь тело-то у меня прошлое, а запросы у него прежние; тебе понятно, ласточка?

Так они и жили. Ночи были бурные, днем Лукерья буквально засыпала на ходу, иглу старикам не туда совала.

И надо оказать, что тот, кто из кустов вечером давал указание помочь несчастной женщине, правильно сообразил, что более полезного друга в Великом Гусляре им не отыскать. Лукерья точно указывала им адреса и симптомы безнадежных больных, чтобы можно было погибшего человека сразу спасти, то есть заменить в его мертвом теле жизнь на инопланетную, которая вольет в него силы.

Как-то недели через две после наступления в жизни Лукерьи простого женского счастья, когда оказывается, что муж — это Муж, а не растение в горошек, она готовила на кухне большую яичницу с колбасой, из двадцати яиц. И неспроста, потому что в гости к Ромочке пришли Матвей, Тимур и еще один из ихнего начальства.

Они уже привыкли к Лукерье.

И она смирилась с ними — пускай помогают людям, улучшают.

Говорили они по-русски, порой переходили на телепатию, но Лукерья и телепатию теперь понимала.

Занимались они бухгалтерией.

— По Тотемскому району как у нас дела? — спрашивал Матвей.

Ромочка рапортовал:

— Внедрено шестьдесят два, на подходе еще шесть.

Говорил он четко, по-военному, и Лукерье приятно было слушать, какой у нее бравый муж.

Но Матвей был недоволен. Ему было трудно угодить.

— На тридцать процентов плететесь позади графика. Мне страшно в штаб такие цифры посылать. Что они со мной сделают, а?

— Ну, тебя не тронут, — оказал Ромочка. — Ты заслуженный штабс-офицер, шесть походов прошел, две аннигиляции, весь в шрамах и медалях.

— Ну ладно, ладно, — подобрел Матвей.

Лукерья принесла им большую сковороду, они стали есть ложками, нахваливали, а Лукерья спросила:

— А ты, Ромочка, тоже весь в медалях, да?

— Он у нас еще молодой, — засмеялся Тимур.

У него морщины разгладились, волосы потемнели, приходилось красить себя в седой цвет и рисовать морщины фломастером, чтобы люди не подозревали колдовства.

— А аннигиляции проходил?

— Шла бы ты, женщина, отдыхала. Чай нам завари, — рассердился почему-то Ромочка.

А Тимур сказал:

— Аннигилируем мы планету только в случае неудачи мирных способов. Или если очень сильное сопротивление. А так обычно обходимся мирным путем.

— Вот и правильно, — согласилась Лукерья и пошла ставить самовар.

Вслед ей послышался тихий смех гостей.

Пускай смеются, подумала Лукерья, с мужиков чего спросишь? Ведь эта порода человечества далеко уступает женщинам по способностям.

А из комнаты слышалось:

— По Пьяному Бору картина положительная. Шестнадцать и три.

— Не скажи, в штабе могут не одобрить. Энергичнее надо работать.

— Как, прости, энергичнее? Куда уж? Ведь люди чаще помирать не стали.

— Надо им помогать, — твердо сказал Тимур,

— Нет! — возразил Матвей. — Только в крайнем случае. И с санкции вышестоящих органов. Так мы можем все дело завалить.

— Ты нелогичен, — сказал Тимур. — Здесь присутствует наш товарищ, который получил тело, потому что мы помогли его предшественнику кирпичом по темечку…

— Ш-шшш! — вскинулся Ромочка. — Зачем ты так громко?

— А я думаю, что она отлично знает или хотя бы догадывается, — сказал незнакомый пришелец. — Она сама просила.

Лукерья так и замерла у самовара. Хотела его взять и в комнату нести, но руки онемели.

Одно дело нутром чуять или даже что-то подозревать. Но ведь она в действительности не желала смерти настоящему Ромочке, а получается, что соучаствовала?.. А может, шутят они? Мужики, бывает, соберутся и травят всякие байки. Надо бы пойти и прямо вопрос поставить: убили Ромочку или случайность с кирпичом вышла?

Но никуда она, конечно, не шла. Как ты пойдешь к бандитам, хоть и с культурными целями, а они тебе скажут: да, убили, по твоей просьбе, и ты молчала, потому что твой Ромочка тебе наслаждение доставлял.

— Интересно, — услышала она голос Тимура. — Как там у наших в Москве дела? Там ведь две или три дивизии работают…

— Там трупиков хватает! — ответил Ромочка.

Слышно было, как он отодвинул стул и пошел на кухню.

И только увидел Лукерью, сразу понял, что она все слышала.

— Это была шутка, — сказал он. — Мы пошутили. Я сам погиб.

Но Лукерья ему уже не верила.

В глазах у нее стояли слезы.

И смотрела она на Ромочку с любовью. Как ее понять? Да, она знала уже, не сомневалась, что смерть ее мужа — дело рук пришельцев. И неизвестно еще, сделали ли они это из сочувствия к ней или потому, что выполняли план по трупам с не понятной для Лукерьи целью.

На кухню вошел Тимур.

— Я думаю, что тебе не стоит строить иллюзии, — сказал он. — Никакие мы не культуртрегеры и не филантропы. В политике таких не бывает. Нам нужно жизненное пространство, и мы с этой целью вторгаемся на удобные для нас планеты, внедряемся в жителей, а потом, когда нас уже много и мы получаем доступ к важным объектам, то оставшихся в живых аборигенов мы уничтожаем или в лучшем случае порабощаем. Третьего не дано.

— А я? — пискнула Лукерья.

— В каждой войне есть предатели, — сказал Тимур. — Одни предают за деньги, а другие — за идею.

— А я? — Лукерья как-то сразу смирилась со своей предательской сущностью.

— Ты, будем считать, идейная, — сказал Тимур.

— Спасибо. Вы меня убьете?

— Мы тебя уже поработили, — засмеялся Матвей. — Со временем я тоже на тебе женюсь.

Все они захохотали. Но Лукерье показалось, что Ромочка смеется не так нагло, как Матвей.

8

Днем Лукерья на службу не пошла. Пускай сами помирают, все равно человечеству жить осталось немного.

Она пошла на почту.

Попросила там лист бумаги и конверт.

Написала сверху листа:

«Президенту Российской Федерации в собственные руки».

— Должен же кто-то мне поверить, — прошептала она.

В милицию она не пошла, не доверяла. Может, там уже пять пришельцев с погонами ходят. А вот президент вроде свой, высказывается против террора.

Она сидела и думала, как начать письмо, чтобы президент поверил.

Но додумать не успела.

Тонкая юношеская рука протянулась через ее голову. Василий взял листок и скомкал его.

— Не надо, Лукерья Маратовна, — сказал он. — Никуда вам не деться.

Лукерья вскочила, сначала испугалась, но потом взяла себя в руки и зашипела, как змея, источая яд:

— А ну мчись отсюда, физик недоделанный! Сейчас такой крик подниму, что народ вас на вилы возьмет! А ну!

— Не надо, Лукерья, — прошептал юноша. — Ну зачем так! Вы же наша союзница, вы же одна из нас!

— Неужели не убьете?

— Да что вы! Как можно!

Лукерья с размаху шлепнула Василия ладонью по щеке и пошла на улицу.

Василий трусил сзади, но подойти боялся.

Тут Лукерье встретился Михаил Стендаль, редактор газеты «Гуслярское знамя», человек неподкупный и старожил. Шел он рука об руку с Корнелием Удаловым.

— Миша! — воскликнула Лукерья. — Ты знаешь, что нас не сегодня завтра инопланетяне покорят и истребят, как крыс.

— Не исключено, — произнес Стендаль.

— И что вы будете делать? — спросила Лукерья.

— Уйдем в партизаны, — сказал Удалов. И почему-то подмигнул.

— Вот именно, — согласился Стендаль.

А к Лукерье уже спешили Ромочка с Матвеем. Видно, Василий поднял тревогу.

— Луша, — пропел Ромочка, — ну куда ты с такой высокой температурой на улицу выбегаешь?

— Нет у меня температуры, пришелец проклятый.

И видно, этот возглас прозвучал забавно, все мужчины стали смеяться, а Ромочка повел рыдающую жену домой.

— Грипп наступает, — заметил Удалов. — Как дела в Европе?

— В Европу вирус уже проник, — сказал Стендаль.

— Выздоравливай, Лукерья! — крикнул Удалов.

9

Ночью Лукерья лежала рядом с Ромочкой. Тело у него было горячее, страстное. Но он сдерживался.

— Пойми, — говорил Ромочка, — так устроена Вселенная. Кто сильней, тот и скушал. Завтра придет новый сатана и всех нас сожрет. Так вы, люди, истребили тасманийцев, птицу додо и морскую корову Стеллера, которые не были виноваты в том, что живут на одной с вами планете. Мы — санитары леса. Ваша цивилизация зашла в тупик и не сегодня — завтра сама себя задушит. А мы ей помогаем.

— А дальше что? — Лукерья сглотнула слезы.

— Если нас не раскусят и сопротивления не будет, то через два-три года ты будешь жить в новом, упорядоченном и счастливом мире.

— Меня кирпичом по затылку, да?

— Ты моя жена! — рассердился Ромочка. — Можно сказать, любимая туземка, наше доверенное лицо. Ты что думаешь, нам запрещают с туземками жить? Да я имею право себе хоть десяток таких, как ты, взять!

— И намерен?

Ромочка спохватился.

— На деле я не намерен, потому что люблю тебя как настоящую жену.

— А если я поеду в Вологду?

— А там что?

— А там в милицию или в армейскую часть — не знаю еще куда! Может, в какую-нибудь в партию!

— Только не в партию, — сказал Ромочка. — Там уже все наши.

— А если я все же найду…

— Будет война, — вздохнул Ромочка. — Многие погибнут. Может, мы даже потерпим поражение и нам придется аннигилировать твою планету. А жаль. Столько усилий мы положили.

Он опустил руку ей на плечо, провел пальцами по шее.

— В конце концов, — прошептал он, — какая тебе, простой женщине, разница, кто правит Россией, если у тебя есть здоровый любимый мужик? Ты чего добьешься? И мужика лишишься и, возможно, жизни. А уж счастья тебе не видать.

— Ах, — вздохнула женщина. — Какая мне разница! Пришельцы-мришельцы, оккупанты, шпионы, завоеватели, поработители… а ты, Ромочка, меня не оставишь?

— Если не будет приказа…

— Обними меня, любимый!

10

Профессор Минц с Корнелием Удаловым подкрались поближе к погасшему окну на втором этаже. Они затаились за кустом орешника. Минц направил на окно не видимый обыкновенным глазом лучик зомбификсатора.

На махоньком дисплее задрожала алая искорка.

Рядом, впритык к ней, горела искорка изумрудная.

— Как славно, — сказал Удалов. — На таком расстоянии различает. Ты гений, Лев Христофорович.

Минц наклонил талантливую голову. Он привык к похвалам.

— Не будем себя тешить. Это лишь начало пути. Создать зомбификсатор могли бы, по крайней мере, три лаборатории на земном шаре. А вот внедрить его, заставить руководителей различных государств поверить в страшную опасность, которой подвергается Земля, — это куда труднее.

Алая искорка слилась с изумрудной.

Удалов вздохнул.

— А ведь хорошая была женщина… А теперь? Немецкая овчарка?

— Не клейми ты Лукерью, — ответил Минц. — Я почти убежден, что она и не подозревает, что находится в объятиях инопланетянина. Она верна своему мужу.

А там, на втором этаже, Лукерья воскликнула:

— Любовь ведет меня к подвигам. Ради нее я готова на многое.

— Не торопись, — ответил пришелец. — Будут тебе задания, будет тебе работка…

Минц спросил:

— Когда последний автобус на Вологду?

— Через двадцать минут.

— Тогда пошли.

— Лев, побойся Бога! Мне домой надо забежать, Ксению предупредить.

— Мы позвоним ей из Вологды.

— Что за спешка?

— У нас нет ни минуты, — сказал Минц, спрятал зомбификсатор в карман и быстро пошел по улице.

Удалов махнул рукой и припустил за другом.

Их путешествие будет непростым, и результаты его еще не ясны.

А Лукерью жалко…

INFO

1 (276)

2002

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Редактор

Александра КРАШЕНИННИКОВА

Художники

Иван ЦЫГАНКОВ

Левон ХАЧАТРЯН

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607

Телефон редакции 285-4706

Телефон для размещения рекламы 285-4706

Служба распространения 361-4768, 362-8996

E-mail iskateli@orc.ru

mir_iskatel@mtu.ru

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г.

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-44

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 25. 12. 2001. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л 8,4.

Тираж 18000 экз. Лицензия № 00829. Заказ № 18743.

Адрес редакции:

125015, Москва, Новодмитровская ул, 5а.

Телефон. 285-39-27.

Отпечатано с готовых диапозитивов

в типографии ОАО «Молодая гвардия»

103030, Москва, К-30, Сущевская ул., 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Content

ИСКАТЕЛЬ 2002
№ 1

Содержание:

Сергей КУЗНЕЦОВ-ЧЕРНОВ ПОХИЩЕНИЕ

Собаки

Девочка

Мальчик

Девочка

Автомобили

Мальчик

Девочка

Автомобили и собаки

Мальчик

Провинциальная история

Девочка

Мальчик

Девочка

Провинциальная история

Автомобили и собаки

Провинциальная история

Собаки и автомобили. Но не только

Провинциальная история

Собаки и автомобили, мальчик и девочка

Кир БУЛЫЧЕВ ЖЕРТВА ВТОРЖЕНИЯ

INFO