Белорусские повести

О БЕЛОРУССКОЙ СОВЕТСКОЙ ПОВЕСТИ

Советская белорусская повесть — один из основных жанров белорусской художественной прозы — прошла большой путь от Великой Октябрьской революции до наших дней.

Революционный взрыв, прозвучавший в центре Российской империи в начале XX века, не мог не всколыхнуть ее всю до самых дальних краев. Это сразу же отразилось и на тех немногочисленных еще писательских кругах, что подымали белорусскую литературную целину, представленных такими именами, как Янка Купала, Якуб Колас, Змитрок Бядуля, Тетка (Элоиза Пашкевич), Максим Богданович, Тишка Гартный, Максим Горецкий. Они владели исключительным талантом писать о народе и для народа, проникая все глубже в смысл его бытия и борения, в его духовное богатство.

Однако проза того времени уступала поэзии, утверждаясь лишь в малых формах, главным образом в рассказе. Это было следствием более чем двухвекового топтания на стадии устного творчества, которое М. Богданович метко назвал «летаргией белорусской национальной жизни». Дореволюционный белорусский рассказ в его лучших образцах, принадлежащих Ядвигину Ш., Я. Коласу, З. Бядуле, Тетке, М. Горецкому, явился художественным воплощением назревших общественно-исторических и эстетических требований времени. Главной тенденцией, все более ощутимой, становилась психологизация художественного постижения человека.

И все же рассказ, как заметил В. Белинский, это лишь страницы из великой книги жизни. Развитие же белорусской литературы требовало развернутого изображения этой жизни, достаточно глубокого осмысления тогдашних революционных ситуаций не в отдельных узловых проявлениях, а в широком общественном течении. Появление хотя бы в отрывках повести Т. Гартного «Воля отца» свидетельствовало о вызревании новых жанровых форм, готовых расширить возможности словесной живописи. Закладывался фундамент поступательного развития в прозе таких ее жанров, как повесть и роман. Надо было решительно преодолеть этнографизм, бытовую приземленность, столь характерные для белорусской литературы дореволюционной поры. Появившиеся в начале 20-х годов полесские повести Якуба Коласа не сразу были приняты критикой, упрекавшей писателя в традиционном примитивизме. Критика прошла мимо очень важной тенденции — стремления передовых писателей отразить насущные нужды и чаяния белорусского крестьянства. А они-то и находили свое выражение в первую очередь в повестях Якуба Коласа.

Приближением литературы к революционной действительности продиктованы были и повести Т. Гартного, позже легшие в основу романа «Соки целины» — о рождении нового человека.

В первые годы революции целая плеяда молодых прозаиков, принадлежавших к писательской организации «Молодняк» (М. Зарецкий, М. Чарот, К. Чорный, Р. Мурашка и др.), порой в возвышенно романтическом ключе, а порой и открыто декларативно пыталась вывести прозу из традиционного бытописательства предоктябрьских лет.

Обращение белорусских прозаиков в конце 20-х годов к истории своего народа, к важнейшим событиям прошлых веков несколько расширило идейно-тематическое содержание прозы и ее жанровый диапазон. Удачно реализованная драматизация жанра в повести З. Бядули «Соловей», как и раскрытие К. Чорным диалектики души человека, зараженного сугубым индивидуализмом, ослепленного страстью к накопительству (повесть «Левон Бушмар»), вводили белорусскую повесть в ряд тех произведений советской прозы, в которых по-горьковски объемно изображается психология человека как порождение конкретной социальной среды.

От повести к повести, появлявшихся в 30-х годах из-под пера белорусских писателей, росло мастерство выпуклого, разностороннего изображения характера. Это, в свою очередь, служило усилению социальной направленности жанра, ибо человек все чаще изображался как неповторимая личность, как тип, сформировавшийся под воздействием не только бытовых, но и социально-исторических факторов. Повесть на этом этапе как бы готовила взлет белорусского романа.

Насыщенность действительности событиями большого социально-политического значения, носившими международный характер, не могла не затронуть белорусскую прозу. Это было предгрозовое время, когда зловещая тень фашистской свастики встала над странами Европы. Белорусские писатели предчувствовали большие испытания и потому все чаще обращались к военным событиям прошлого, главным образом к годам гражданской войны.

Наиболее заметной повестью явилась «Трясина» Якуба Коласа, ставшая сразу хрестоматийной из-за чрезвычайно яркой фигуры героя — деда Талаша. Он будто живой явился на страницы книги из глубины Полесья, раскрывая национальные черты характера белоруса — смелость, упорство, народную сметку, — не однажды уже встречавшего на своей земле чужеземных захватчиков и героически с ними сражавшегося.

В предвоенные годы повесть вместе с очерком и рассказом была самым распространенным и представительным в белорусской литературе жанром. События, связанные с «великим переломом» в деревце, судьбы целых классов, пути обновления жизни на социалистических началах, роль личности в общественном переустройстве жизни города и села — такова основная проблематика тогдашней прозы.

Героическую летопись Великой Отечественной войны, послевоенного возрождения жизни на испепеленной фашистами земле создают белорусские прозаики сразу после победы. Белоруссия больше, чем другие советские республики, пострадала от жестокого и коварного врага. Ее города и села были в руинах, значительная часть населения истреблена или угнана на каторжный труд в Германию. Поэтому неудивительно, что белорусская литература дала так много глубоко реалистических повестей и романов о всенародной борьбе с захватчиками. «Пережитостью» реальной военной действительности, сопричастностью к всенародному подвигу характеризуются повести И. Шамякина, В. Карпова, Т. Хадкевича, В. Шаховца, Р. Нехая и др. Историческая победа над фашизмом как торжество советского оружия и передовой идеологии нашла свое отражение и в повестях о мирном созидательном труде советских людей у И. Мележа, Я. Брыля, М. Последовича, П. Ковалева, А. Кулаковского, А. Василевич.

Новый взлет белорусской повести, ее поворот к «проблемности» падает на 50—60-е годы, когда авторы преодолели известный схематизм в отображении общественной жизни и личного поведения в ней героя. Целостный показ человека на войне или в мирной действительности становится характерным для В. Быкова, И. Пташникова, А. Карпюка, Л. Арабей, Б. Саченки, В. Короткевича, М. Стрельцова, В. Домашевича и др. Повесть развивалась неровно, однако в ней все более ощутимым становилось уважение к реальному факту, к земным основам жизни со всеми ее тяготами, тревогами и радостными свершениями.

Широко известными становятся фронтовые повести Василя Быкова. Они внутренне трагедийны, что свидетельствует о высокой психологической культуре письма автора, но вместе с тем и жизнеутверждающи, ибо побеждает в конце концов чистая совесть советского человека на войне, его идейно-моральная стойкость на грани жизни и смерти. Заметно устремляется к глубокому анализу характеров И. Шамякин в повести «Огонь и снег». Сближение с действительностью, возрастание мастерства на конкретно-исторической основе обеспечивают белорусской повести широкий резонанс.

Память о войне еще долго будет тревожить белорусскую литературу, вовлекая в изображение ее все новые поколения писателей, возвращая к ней и тех, кто на длительное время «ушел в запас». Через десять лет после романа-дилогии «Партизаны» снова вернулся «на круги своя» Алесь Адамович, рассказав «Хатынскую повесть», тревожную и глубоко правдивую.

Обобщенный образ белорусского народа, не теряющего ни при каких обстоятельствах присущих ему юмора, невозмутимости, оптимизма, дает Я. Брыль в повести «Нижние Байдуны».

Жизнь и смерть — тема литературы, как и самой действительности. Последняя грань бытия человека может остаться неприметной, обыденной. Но она может стать и выходом человека на острие сознания, озаренным ясностью цели, во имя которой совершается подвиг. Это подтверждает повесть И. Шамякина «Брачная ночь», где гибнут оба центральных героя, только что сыгравшие в целях конспирации фиктивную свадьбу. Поэтично и вместе с тем трагично повествует автор о любви, неподвластной войне. Писатель измеряет чувства и мысли, устремления своих героев высокими моральными мерилами красоты и долга.

С содроганием читаешь повесть В. Казько об отвратительных экспериментах фашистских медиков над советскими детьми и суде над этими изуверами (повесть «Суд в Слободе»). Автор осторожно касается тяжелой правды того времени, выверяя ее критериями нашего сегодня. А она, эта правда, будоражит не только тех, кто участвовал в войне, но и идущих за ними.

Белорусская повесть последнего десятилетия откликается и на насущную потребность времени — изображать социалистическую действительность, людей, ее строящих, в перспективе духовного возвышения и нравственного совершенствования, оценивать современность в свете грядущего коммунистического будущего. Именно в этом ключе пишут свои повести А. Осипенко, И. Науменко, К. Киреенко, А. Мартинович, В. Карамазов, Я. Сипаков, А. Кудравец, А. Жук, Л. Гаврилкин, В. Мысливец, О. Ипатова, М. Гиль, А. Масаренко.

Выход советского общества на пути, диктуемые научно-техническим прогрессом, затрагивает все жанры прозы, не обходя и повесть. Правда, пока изображение жизни рабочего класса, технической интеллигенции и людей науки остается главным образом темой белорусского очерка, но в последнее время интерес к индустриальной тематике растет и в художественной прозе. Кроме давно работающих в этом жанре писателей В. Мысливца и А. Савицкого появились новые имена, в частности Я. Радкевич.

Положив в основу повествования традиционный конфликт «новаторов» и «консерваторов», автор повести «Месяц межень» Я. Радкевич не стремится сразу его упростить или свести к чисто механическим проблемам. Писателя волнует духовная сущность образов, их морально-этический потенциал, который они используют в борьбе технических идей. Некоторая заданность сюжетного построения здесь ощутима, однако же новизна для белорусской литературы жизненного материала и достаточная психологическая углубленность в отношения людей позволяют отнести повесть к ряду несомненных достижений.

Проблема верности отчей земле — в центре повестей И. Науменко «Прощание в Ковальцах» и А. Жука «Холодное поле». Но как по-разному она реализуется! Организующим центром повести И. Науменко является столкновение сильной, волевой, общественно активной личности молодого учителя с душевно опустошенной сотрудницей научно-исследовательского института, погрязшей в потребительском отношении к природе, к любви, к будущему.

Если И. Науменко несколько рационалистичен в постановке насущной проблемы сохранения каждым памяти об истоках рода своего, возвращения и привыкания молодежи к родным когда-то тропам, то у А. Жука преобладает чувственный элемент. Груз душевной боли, в которой спрессован опыт военных испытаний и горькой народной памяти, угнетает старую женщину, уже бессильную находиться по-прежнему в строю людей, ухаживающих за землей. Ее запоздалое решение переселиться к сыну в город лишь приближает трагический исход.

Успешно работает в жанре повести Борис Саченко, известный прежде своей приверженностью к рассказу, миниатюре. В повести «Подгалая» художественное осмысление непреходящего закона природы о нескончаемости жизни, о смене поколений, о тревоге за судьбы грядущих реализуется в образе волчицы из Чертовой ямы, у которой отняли выводок. Следуя инстинкту сохранения рода, она вступает в единоборство с людьми.

Живой мир, окружающий нас, давно привлек творческое внимание Виктора Карамазова. Его повести и рассказы не только описание природы, которую он знает и любит, но и утверждение нравственно чистых отношений между людьми. Так написана и повесть «Погонник», направленная на развенчание черствого эгоизма, способного разрушить все вокруг, включая любовь. Внутренне жестокому человеку, бросившему семью и бежавшему за длинным рублем и веселой жизнью на Север, противопоставлена женщина искренняя, прямая, обаятельная. Она могла бы быть счастлива с человеком, преданным труду, как естественной внутренней потребности. «Погонник» — одна из характерных для белорусской литературы повестей, эмоционально воздействующих на читателя.

* * *

Диалектика жизни во все времена была и остается диалектикой литературы. И это видно на примере белорусской повести. Она всегда была обращена лицом к человеку труда. Это ее извечный, глубоко традиционный герой. При всех издержках творчества, — а без них дело не обходится ни в одной из литератур, — на протяжении своего развития белорусская литература вела неустанное освоение бытия народа. Все более динамичной, гибкой, подвижной становится внутренняя структура повести и жанровая форма вообще, действующие в рамках единого метода советской литературы — метода социалистического реализма.

Иван ЧИГРИНОВ

Иван Шамякин

БРАЧНАЯ НОЧЬ

Перевод М. Горбачева.

I

Был полдень. Нестерпимо палило июньское солнце. Из лагеря мы вышли на рассвете и за все время пути сделать привал позволили себе только один раз, чтоб перекусить, съесть хлеб с зеленым луком, который накануне похода хлопцы принесли из Рудни — «пропололи» чью-то грядку, — запить еду ключевой водой.

Я могла идти знакомой дорогой, по которой в течение года, с тех пор как меня поставили на связь с Гомелем, ходила много раз, особенно зимой, когда не очень-то свернешь в сторону. Смело шла через деревни, даже через те, где стояли полицейские гарнизоны. Повсюду у меня появились знакомые, к ним я заходила отдохнуть, попить воды. Иногда мне давали краюху хлеба или холодную картофелину, я с благодарностью брала — принимать подаяние во время оккупации было обычным явлением. Женщины иногда плакали, глядя на меня: «Дитятко ты мое несчастное! Как же это ты одна ходишь?» Но случалось и раньше, что какое-то особое чутье подсказывало мне: лучше обойти деревню, лучше ни с кем не встречаться, ни с хорошими людьми, даже с партизанами из других отрядов, ни с плохими — с немцами или полицаями — вплоть до контрольных постов у входа в город. Там, на постах, все проще, туда ты приходишь с готовой легендой и с документами, в подлинности которых сведущие контролеры не усомнятся. А вот какой-нибудь малограмотный деревенский полицай может усомниться и задержит — просто так, чтобы показать начальству свою бдительность или продемонстрировать перед тобой свою власть.

Только вначале, когда задание мне давал еще командир разведки Володя Артюк, он показывал на карте маршрут, по которому я должна пройти. Да еще Федор, командир диверсионного отряда, любил, чтобы все было по-военному, основательно и солидно. Комбриг никогда на говорил о моем маршруте. Иди как хочешь. Правда, с весны почти вся теперь довольно широкая связь с Гомелем шла через отряд Федора, который базировался невдалеке от самого города. Туда, в отряд, шли мы и теперь. Но еще вчера вечером, получив задание, я захотела провести Машу к Федору так, чтоб нас не увидел ни один человек. Не знаю, почему возникло такое почти нереальное решение.

Мы шли тропками, которые знала я одна, через леса, полем и по лугу. Здесь разве случайно могли пройти люди — по грибы или за ягодами. Конечно же деревни мы все обошли. Они были только ориентирами, чтоб не зайти далеко в сторону, не петлять. Да еще солнце указывало дорогу. Хотя, пожалуй, и без него, в густом тумане, я сумела бы пройти тут не блуждая — были у меня свои ориентиры и необыкновенное, собачье, как шутил Володя, чутье.

Там, под Гомелем, мы выйдем на посты. В городе на нас будут глядеть десятки и сотни людей… И ничто меня не испугает, не смутит, не выдаст. А тут, в этом глухом углу междуречья, я не хотела… я боялась, чтоб нас кто-то встретил. Чтобы Машу эту встретил. Даже свой партизан. Очень уж она бросается в глаза. Красивая. Со вчерашнего вечера я много раз со злостью думала: какой дурак послал такую разведчицу?

Разговаривать с ней не хотелось, и мы шли молча. Я — впереди, она — за мной. Три дня мы жили в одной землянке, и тогда, радостно возбужденная, я стрекотала, как сорока, а она молчала, только пела то грустные, то веселые песни. Теперь мое молчание конечно же удивляло и смущало ее. Еще в лесу за Рудней она спросила нарочито громко:

— Неужели у вас тут и деревья имеют уши?

Я не сразу поняла, о чем она говорит, оглянулась. Маша попросила искрение и доверчиво:

— Не молчи, пожалуйста, расскажи что-нибудь. Не люблю, когда люди молчат.

Мне сделалось немного жаль ее. Если она впервые тут у нас и впервые идет на задание, то я хорошо представляла, что она чувствует, что происходит у нее на душе. Я шла в который раз, да и задание мое, наверно, проще, и, однако, если бы я сказала, что ничего не боялась, не верьте. Неправда это, что некоторые ничего не боялись. К смерти привыкнуть нельзя. Просто опыт и уверенность помогают легче превозмогать страх. Больше думаешь о деле, а не об опасности.

Но жалость моя была короткой, на один миг появилось это чувство. Тут же я так разозлилась, что даже самой после нехорошо стало. Хотела злорадно спросить: «Какая ж ты разведчица, если не можешь молчать?» Но прикусила язык. Ведь об этом нельзя говорить даже и в лесу, где деревья тоже могут иметь уши. Да и вообще о профессии и заданиях людей, которых проводила в город, я не имела права говорить — об этом мне сказали не только Артюк, Павел Адамович, комбриг, но и майор, который прилетал с Большой земли и целую неделю учил нас, партизанских разведчиков и связных. Может, ты все знаешь, обо всем тебе рассказали, но делай вид, что ничего не знаешь. Так будет проще в случае чего, а неожиданность нас могла настичь в любом месте и в любой момент.

Луг, что тянется на несколько километров, я намеревалась пройти по заросшей кустами осушительной канаве. Но вышли мы из дубняка на луг, и я тут же отступила назад, в лес. На лугу, как на базаре, полно народу. Мужики, бабы, дети. Человек десять шли в нашу сторону с косами на плечах. С кос сбегали солнечные зайчики. Удивило меня такое сборище. Выехали на сенокос, как до войны в колхозе. Почему? Маша тоже удивилась:

— Что это?

Святая наивность! Не видит разве что?

— Сено косят.

— Как косят сено? — еще более удивилась она.

Кажется, я ничего не ответила, потому что она вдруг сурово осудила всех этих людей:

— Мы воюем, а они… сено косят.

Я разозлилась. Вояка! Сразу видно, горожаночка, белоручка. Наверно, думала, что тут, на захваченной врагом земле, замерла всякая жизнь. Посылают же таких! С такими взглядами можно засыпаться при встрече с первым полицаем.

— Людям надо жить. Кормить детей.

— И немцев?

Хотелось плюнуть ей в глаза. Свалилась с неба и обвиняет всех людей вообще. Но не просвещать же мне ее — одумается сама, жизнь научит.

Для себя объяснила сборище людей на лугу так: луга делит по жеребьевке, потому и привалило все село, стар и мал. Но… была права и она, Маша, если подойти к ее словам по-другому. Могли косить и для оккупантов. По их приказу. Для поставок армии. В таком случае людей пригнали насильно, и на лугу, безусловно, полно полицаев. А эти собаки не пропустят незнакомого человека. И документы наши не спасут. То, что издалека, из-за Лоева, мы идем не по большаку, а глухими тропками, несомненно вызовет подозрение у любого фашистского прислужника.

Обходя луг, мы попали в болото. Болото это я знала, ходила по нему прошлым летом, во время блокады.

От самого лагеря я шла босая, хотя в узелке были ботинки — по городу босой не пойдешь. Эта же барыня — так я мысленно называла Машу — не думала о наших трудностях, шла даже утром, по росе, обутой — щадила свои ноги.

В болоте она вынуждена была разуться. Когда мы залезли в торфяную топь, Маша подняла юбку, как говорится, до самого пупа и я увидела, как запачкала она свои ноги, мне хотелось злорадно засмеяться.

«Знай, как мы живем, как воюем. Это тебе не по тротуарчикам ходить».

Однако было не до смеха. Напарница моя отставала. Ходить по болоту, прыгать с кочки на кочку, как я, она не умела. Кому другому я простила бы это — всему не научишь. А на нее злилась. Тащимся, как на похоронах. Одна я давно была бы в отряде Федора, и даже в Гомель сегодня можно бы дойти. О, без нее я и в отряд не заходила бы, лишь бы только быстрее очутиться в городе!

Подождала Машу и язвительно упрекнула:

— Не тащись, как черепаха. Не бойся запачкать свои толстые ляжки.

— А на кой черт мы лезем в трясину? У нас же есть документы! Можем идти как люди.

Правда, никто не приказывал мне вести ее именно этим путем, чтоб ни одна душа нас не видела. Да и невозможно это. Но такой была моя придумка, и теперь она как зарок, клятва, отступить от нее я не могла не только из-за упрямства или по прихоти, но и из-за того, что нельзя было нарушить тактический план: раз мы залезли в такую глухомань, то должны скрываться и дальше — это уже наш закон.

Маша не унималась:

— А еще говорили, что вас поддерживает весь народ…

Снова она задела народ. Но я все еще не могла понять, действительно ли она так думает о наших людях или просто поддразнивает меня.

Ответила я вполне серьезно:

— Посмотрим, как ты одна будешь воевать, без народа!

Она криво усмехнулась:

— Скажи, пожалуйста, какая ты правильная! Как наш замполит!

Не в пример другим нашим партизанкам, я ругалась редко — стыдилась, — а тут не выдержала, матюкнулась.

— Все вы умные, пока жареный петух не клюнет…

И сама испугалась: ссориться я не имела права. Что сказал бы Павел Адамович, если бы услышал? Хорошо, что Маша не обиделась. Засмеялась. Приблизилась и доброжелательно спросила, оглянувшись на ближние кусты:

— Признайся, Валя, ты хочешь меня испытать? К чему это? Я буду работать в городе, не в болоте. С людьми. А не с лягушками и не с аистами. А с людьми я умею…

Выбравшись наконец из болота на твердую почву, мы снова наскочили на косцов. Но было их только трое — двое мужчин и женщина. От них я не стала прятаться. Как раз попалась дорожка, по которой недавно проехали на телегах, вмяли траву. Я открыто пошла по этой дорожке, удивив Машу. По глазам увидела, что она даже испугалась такой моей решительности. Прошли шагах в ста от косцов. Те остановились, подняв косы будто для того, чтобы их поточить, и, закрыв от солнца лица ладонями, смотрели на нас. С любопытством смотрели. Я хорошо знала этот особый интерес деревенских жителей к каждому незнакомцу. Война, как ветер листья, посрывала с родных мест тысячи, миллионы людей. Убегали от нашествия, возвращались домой, ходили, чтоб выменять что-нибудь на продукты… Правда, в третье военное лето ходили меньше. Боясь партизан, гитлеровцы ввели строгие законы. Но все равно ходили — голод не тетка. И по-прежнему к каждому чужаку местные люди приглядывались с интересом, а порой настороженно, с подозрением. Чем дальше от больших дорог, тем эта настороженность возрастала. Вот почему мне не хотелось показываться людям до города с этой красавицей: сразу видно, что нездешняя, несмотря на явно деревенскую одежду — старую сатиновую юбку, вылинявшую, в горошек, блузку, платок, повязанный «хаткой».

Маша снова упрекнула наших людей, но не так уж обидно — сказала про косцов-мужчин:

— Молодые. Могли б воевать.

Конечно могли б. Я не стала ей объяснять, что они тоже, возможно, воюют. Иногда партизаны приходят домой помочь женам накосить сена. Теперь многие наши так делают.

Отступление от своего замысла — обходить всех встречных — не прошло для меня даром. Люди как дети, даже разведчики, им ни в чем нельзя давать послабления. Полдня эта гонористая красавица безропотно подчинялась мне, я вела ее, она шла за мной. А тут вдруг взбунтовалась.

Растут на наших лугах, на пригорках, одинокие дубы, стоят, как сторожевые, не очень высокие, развесистые. Под одним таким дубом лежали валки сена, — видимо, его вытащили из лощины для просушки — позавчера шел дождь. Маша упала на сено в тени кроны дуба.

— Не могу больше. Давай отдохнем. Все тело болит…

Снова меня охватила злость. Как же вас учили, милая моя? Прошла каких-то двадцать пять верст и уже не можешь. А я по шестьдесят за день проходила — из бригады до города, а потом рано утром, поспав пять-шесть часов, шла назад, поэтому и тело у меня — кости и мышцы, да нервы еще натянуты. А ты свалилась с неба, как мадонна. Уж не думаешь ли, что тебя на руках тут будут носить? Или возить, как принцессу?

Маша подняла длинную крестьянскую юбку, оголила красивые коленки. Ноги ее были порезаны осокой, поцарапаны ветками и жесткой травой, кое-где запеклись капли крови. Она осторожно — наверное, было очень больно — провела по порезам пальцами, белыми, пухлыми, с красивыми ногтями, только маникюра на них не хватало. И тяжело вздохнула. Жалко ей стало ног, будто они самое главное, что понадобится ей в работе разведчицы. Мне, связной, нужны не красивые ноги, а сильные. Я знала, что мои не порезаны, хотя первой шла я, прокладывала по осоке тропку. Мои ноги никогда не были так исцарапаны, кожа на них как панцирь, не могла ее разрезать какая-то там молодая осока. Тайком и чуть боязливо я посмотрела на свои ноги, сравнила их с ее ногами. И неожиданно обрадовалась: действительно, без единой царапины, загорелые, обмытые росой, отполированные до коричнево-матового блеска, ступня более широкая, пальцы как бы расплющены со старыми мозолями. Никогда за два года войны не возникало желания любоваться собой, своим телом, тем более ногами. Даже тогда, когда в жизнь мою вошел он, Степан.

Перестав разглядывать ноги, Маша легла на спину, посмотрела вверх, прислушалась. Спросила:

— Валя, что это за птички?

Маша удивилась, что я не могу ответить, и мне стало стыдно перед ней: жительница деревни и партизанка, прожив больше года в лесу, я должна знать все; мне и казалось, что я знаю все в нашей лесной жизни, а выходит, не сумела назвать даже таких простых пичужек, голоса которых я с малолетства слышала почти ежедневно.

— Они плачут, — сказала Маша. — Ты послушай только. У них горе. — И, помолчав, вздохнула: — Все плачет. Люди. Птицы. Земля…

У меня от этих слов дрогнуло сердце и на мгновение появилось другое чувство к ней. Так сказать мог человек, переживший тяжелое горе. Неужели у нее горе? Что-то не похоже по виду ее и по тому, как она вела себя в лагере. Недолго держалось у меня это приязненное чувство. Ничего с нею не случалось! Просто умеет красиво поговорить.

— Пойдем! — строго сказала я Маше.

Она недоуменно посмотрела на меня.

— Самый беспощадный командир дает своим солдатам привал. Силы надо беречь. Ты плохой командир.

Стоило бы сказать, что не лучшее место для отдыха она выбрала — голое место, до ближайших кустов метров триста. Но почему-то не сказала. Подчинилась ее воле. И это еще больше обострило мои мысли. Что же это такое со мной творится? В город я веду ее, и она должна подчиняться мне… Не таких людей водила. Представителей Центрального партизанского штаба. Комиссара бригады, И они доверялись мне — опыту моему, умению, чутью, а оно действительно было у меня, как у хорошего гончака, — опасность чуяла за версту.

Я намеревалась решительно скомандовать подъем, но когда взглянула, то с удивлением увидела, что Маша сладко и беззаботно спит. Как ребенок. Выходит, ничто ее не беспокоит, ничто не волнует, не страшит. Она или не понимает, куда и на что идет, или… Сделалось страшно. Одинаково страшно и оттого, что она не понимает опасности и потому может провалиться на первом же посту, и от мысли, что она не та, за кого выдает себя… Поняла нелепость этого подозрения: она же прилетела с Большой земли, может, из самой Москвы, и не одна, была шифровка командованию бригады. Чтобы избавиться от этой дурной мысли, залюбовалась ее лицом: во сне оно было еще красивее, белое-белое, в короне золотистых, чуть кудрявых волос, с черными, будто подкрашенными, бровями, хмуро сошедшимися над переносицей, а губы припухлые, как у ребенка, немного будто обиженно надутые и сочные, как малина, нисколько не запекшиеся от жары, как у меня. С каким-то страхом и ревностью я подумала, что такие губы хочется поцеловать, что для мужчин… для парней это наипервейшее искушение.

…Они прилетели четыре дня назад. Что ночью будет самолет, об этом мы знали еще днем, так как нас, штабников (я считалась во взводе разведки, но, когда не ходила на задание, помогала либо на кухне, либо в госпитале), послали на Ржавое болото, чтобы заготовить хворосту для костров. Летнего аэродрома у нас не было, летний аэродром был далеко на Полесье, где-то возле Домановичей. Оттуда иногда связные приводили гостей. Но чаще всего гости спускались к нам с неба. Появление их было праздником в нашей нелегкой, порой однообразной жизни, так как и война в конце концов становится занятием скучным, однообразным.

Вечером я сама попросила Володю Артюка взять меня на болото, чтобы встретить гостей с Большой земли.

В полночь зажгли костры; расположены они были так, чтоб выдержать условный сигнал, ибо год назад, в сорок втором, когда партизаны не имели еще опыта и надежной радиосвязи, были случаи, когда немцы и полицаи, обнаружив партизанские костры, раскладывали свои неподалеку и вводили летчиков в заблуждение.

Ночь была по-летнему теплая, звездная. Фантастично, как в глубокой древности на боевом стане, горели костры, не очень яркие, дым не поднимался вверх, а стлался по болоту, тянулся длинными космами. Возле костров остались надежные люди, по одному у каждого, чтобы подкидывать ветки, сначала сыроватые — поддерживать огонь, а потом, когда послышится шум моторов, сухие — и они вспыхнут, как порох. Остальные лежали на краю болоту, в березняке, готовые к любым неожиданностям. Даже меня Артюк вооружил немецким автоматом. Не было спасения от комаров и мошкары, они просто съедали, лезли в рот, в нос. Та весна и начало лета были очень комариные, в лагере мы страдали от такой напасти.

Но я, кажется, даже мошкару не замечала. Я ждала самолет с нетерпеливым волнением, будто на нем мог прилететь самый родной мне человек. Рядом со мной лежал Володя Артюк, беспрерывно курил вонючий табак, чтоб спастись от комаров, пускал дым на меня, отчего я кашляла.

Самолет прилетел точно, около часа ночи, как и ожидали его, подсчитав, сколько времени займет полет от линии фронта, которую надо перелететь, когда стемнеет.

Я ничего еще не услышала, а Володя уже вскочил на ноги. Дал команду партизану у ближнего костра, и через минуту огонь шуганул в небо, рассыпая веселые искры. Над другим костром, дальше от нас, пламя росло не вверх, а в стороны, и искры почему-то разлетались вбок и не так стремительно и по цвету были другими, какими-то синими, — наверное, из-за дыма, стлавшегося над болотом. Но не было времени любоваться кострами. Самолет гудел уже над нами. Коротко моргнул зеленым глазом, что означало: «Ваши сигналы принял. Парашютистов сбросил».

Мы побежали по болоту к тому месту, где, по нашим расчетам, должны приземлиться гости.

Я увидела парашют в небе: на миг он закрыл Венеру, сиявшую над черной стеной леса. Может, потому я выбежала точно и чуть не столкнулась с человеком, который складывал свой парашют. У меня под ногами зачавкала трясина.

Парашютист упал в траву, и я услышала испуганный, хриплый женский голос:

— Стой! Стреляю!

Я засмеялась от радости, что встретила первая парашютистку, что посланец — девушка, и в полный голос выкрикнула пароль:

— «Суздаль».

Она ответила не сразу:

— «Ашхабад».

Но я и не ждала ответа. Она не успела подняться, а я уже была возле нее. Мы обнялись, как сестры. Я целовала ее, как влюбленная, — в губы, в глаза, в лоб, горячо вдыхая совсем не наши лесные, партизанские запахи. От нее пахло по-мирному, по-женски — хорошим мылом, какой-то другой парфюмерией, новыми ремнями, свежей одеждой, из которой не выветрился еще своеобразный складской дух, и еще чем-то, что осталось в моей памяти с довоенного времени.

— Мое имя Маша, — первой представилась она, высвободившись из моих объятий и пряча в глубокий карман комбинезона пистолет.

— А я Валя.

И мы по-девичьи радостно засмеялись, удивив Володю Артюка, который подбежал к нам. Он оглядел во мраке ночи гостью и, пожимая ей руку, весело свистнул:

— Вон каких ангелов нам бог посылает!

Их прилетело трое — две девушки и парень. Другая девушка, Нюра, в отличие от Маши, была маленькая, худенькая, незаметная, такая же, как я. Спустилась она с рацией. Парня я так и не видела, так как он не подошел к костру и из лагеря исчез в ту же ночь, очевидно на рассвете, когда мы еще спали. Никому даже имени своего не сказал. Клавдия, кухарка, которая знала все на свете и вообще баба с длинным языком, за что ей не раз доставалось от командира, по большому секрету сказала мне, что радиста разведчики переправили в Чернигов.

Машу я увела в свою землянку, так как в шалашах было полно комаров, а она боялась их, отмахивалась руками. Меня смешила ее непрактичность, приятно было опекать ее как маленькую.

Совсем другой была Нюра — молчаливая, ловкая, умелая, сразу видно, что не впервой у нее такая командировка к партизанам.

Нюра ночевала в штабной землянке. Клавдия говорила, что на рассвете она выходила на связь — проверяла рацию или получала задание.

Посланцев с важным заданием, особенно разведчиков для города, держали в отряде так, чтоб как можно меньше людей с ними соприкасалось: военное время, не забывали, что и к партизанам может пробраться шпион. Так скрывали Нюру, хотя прожила она у нас одни сутки и исчезла, как и радист, ночью. А Маша осталась. Днем ходила по лагерю и с детским любопытством разглядывала все и всех: землянки, шалаши, мастерскую, мины, кухню, госпиталь, партизан; женщин рассматривала более пристально, чем парней. Но все равно парни ходили за ней следом. Красивая. Необыкновенная. Полная, белая. В новеньком комбинезоне. Не то что мы, прокуренные, просмоленные, обтрепанные, с потрескавшимися руками и ногами, облупленными носами и худущие — одни мослы торчали.

Кто-кто, а я, разведчица и связная, знала нерушимый закон: у того, кто прилетел с Большой земли, не спрашивать, кто он, откуда и чем будет заниматься тут, у нас в лесу. Кому можно, тот скажет сам. Когда прилетел представитель от ЦК комсомола, то сразу собрал молодежь и сказал, откуда он и с какой целью сиганул к нам с неба.

С Машей я спала на одних нарах. С нетерпением, которое было, наверное, у каждого партизана, расспрашивала, как там, за линией фронта. Она рассказывала, но больше не о радостях, а о трудностях. В метро потеряла сознание женщина, голодная.

— Ты из Москвы? — не выдержала я.

Маша как бы смутилась на миг и ответила неопределенно:

— Я была в Москве.

В первое же утро, когда мы завтракали и Маша, покопавшись в карманах, достала авторучку, пришла к заключению, что она журналистка, и еще больше восхитилась ею. Такая красивая, молодая и не побоялась прилететь. Наверное, из «Комсомольской правды».

Но когда Маша не захотела сказать, откуда она, убеждение мое пошатнулось, однако загадочность ее миссии еще больше притягивала меня к ней. Только я стала более сдержанной и настороженной, о своей главной работе — о связи с Гомельским подпольем, с военными разведчиками — тоже ни слова не сказала. Что делаю тут? Да так, иду туда, куда пошлют, делаю то, что прикажут, а больше при кухне да госпитале отираюсь. Больше на задание меня не берут.

Вечером Маша удивила не одну меня. У доктора нашего Ханона Шульмана была гитара, правда, играл он редко, может, потому, что не очень умел, а может, и потому, что в отряде был баянист Костя Репейник, большой мастер, баян в его руках пел, как целый ансамбль, на все лады. Казалось, захоти Костя — и баян заговорит человеческим голосом.

Увидела Маша гитару, и глаза у нее загорелись. Попросила разрешить ей поиграть. А кто мог такой девушке отказать, да еще гостье?

Было предвечерье, когда в лагере пусто и тихо: кто еще не вернулся с дневного похода, кто отдыхал или готовил оружие перед ночным заданием. Только возле кухни сновали люди — готовили ужин. Там, в лесной нашей столовке, Маша и примостилась. И я рядом перебирала щавель. Я в тот день не отставала от нее, как верный ординарец от генерала.

Тишина. Только птицы заливаются, комары гудят. Сквозь кроны деревьев пробиваются солнечные лучи. Стволы сосен сияют золотом.

И вдруг звон гитары, и глухой, но красивый, какой-то теплый, задушевный голос запел русскую песню, старую, никто из нас ее не знал. Мне запомнились слова:

Не скликай уныло, птичка, бедных пташек,

Не скликай ты родных деток понапрасну, —

Злой стрелок убил малюток для забавы,

И гнездо твое развеяно под дубом.

Жалостливая песня. За сердце хватала. Естественно, что Машу сразу же окружили слушатели. Первые — Клавдия со своими девчатами, они даже кухню оставили. Потом раненые из госпитальной землянки повылезали. Начальник штаба Москаленко пришел. Оружейники из мастерской… Как-то незаметно чуть ли не весь отряд собрался. Откуда только взялись! Если порой надо было кого найти — мне это часто поручали, когда я оставалась при штабе, — так обежишь чуть ли не всю пущу, пока найдешь кого надо. А тут песня всех собрала. Песня или певица? Стояли перед ней как завороженные, ни одной шутки, ни одного слова, хотя обычно парни точили языки по любому поводу. Только в строю замолкали, да если хоронили кого. Одни бабы всхлипывали, у которых мужья погибли или были на фронте. Помню, она и такое пела:

Слезы людские, о слезы людские,

Льетесь вы ранней и поздней порой…

Льетесь, безвестные, льетесь, незримые,

Неистощимые, неисчислимые…

Тогда мне казалось, что я в конце концов открыла тайну, кто же она такая, эта Маша. Артистка. От этого стало как-то по-новому, как, может, никогда прежде, хорошо, радостно на душе. Если к нам сюда, в лес, начали присылать вот таких артисток, то, наверное, хорошо идут дела на фронтах и вообще на Большой земле. Раньше было не до артистов и нашим там, и нам тут. Что бы мы сказали, если бы прошлым летом, в блокаду, вместо группы автоматчиков нам сбросили артистов? А теперь радостно. Но вместе с тем мысль, что я сплю на одних нарах с известной артисткой, может даже заслуженной, как-то отдалила меня от нее; становилось неловко перед ней за свое панибратство, за то, что говорила ей, — наивная девичья болтовня, — и за свое невежество: ни одной песни из тех, которые пела Маша, я не только не знала, но и не слышала. А что я знала, окончив семилетку и проучившись всего один год в техникуме? Партизанская жизнь, дороги да стежки до Гомеля, ухищрения, как обмануть немцев и полицаев, — вот что я хорошо усвоила за два года войны. И еще стрелять научилась. И ненавидеть. Убить могла фашиста и предателя и не мучилась бы, что убила человека, так как фашист — не человек, а предатель — еще хуже.

Маша до позднего вечера пела. И до позднего вечера ее слушали. У поваров даже каша пригорела.

Потом в прохладной землянке, где в летнее время пахло погребом, я спросила у нее как-то по-глупому, неумно:

— Как… ваша фамилия?

Очень уж неуместно получилось, что я вдруг без всякой причины перешла на «вы». Естественно, что она удивилась:

— «Ваша»? Петрова. А зачем тебе?

Действительно, зачем? Глупая я, а еще опытная разведчица. Разве сразу не могла понять, что все у нее придуманное — имя, фамилия и все другое, даже песни эти специально, видно, в разведшколе выучила. Но почему тогда так долго ее держат у нас? И куда могут послать такую?

…Утром вернулся со своими «мушкетерами», как он называл разведчиков, из ночного рейда за Днепр Володя Артюк. Любил туда забираться — в богатый полевой район, где были сильные полицейские гарнизоны. Любил погонять «бобиков». Там Володю знали — до самой Речицы и до Хойников ходили легенды о его смелости и неуловимости. Полицаи дрожали. Немецкий комендант объявил за Володину голову награду — тысячу марок. Володя смеялся: «Скупердяи немецкие, за такую голову — такие гроши!»

Из рейда возвращались не с пустыми руками — пополнили запасы.

Удачу почти всегда отмечали. Даже комиссар бригады Павел Адамович, очень строгий ко всяким «анархическим выбрыкиваниям», как он говорил, на гулянку разведчиков смотрел сквозь пальцы.

Володе кто-то сказал, что новенькая хорошо поет, и он пришел, попросил ее пообедать с ними.

Разведчики собрались поодаль от лагеря — на опушке, на высоком песчаном пригорке, где гулял ветер и почти не было комаров. Но не от комаров они прятались — подальше от командирских глаз. Обычно все делали вид, что никто не знает, где разведчики отдыхают после рейда. И редко кто к ним навязывался, прилипал.

А вчера разведчики выдали себя. Маша выдала их. Запела в сосняке, и туда потянулись другие партизаны, даже раненые приковыляли. Пришлось парням прятать свой первач.

Маша пела лучше, чем накануне, — песни веселые, о любви.

Я люблю его

Жарче дня и огня,

Как другие любить

Не смогли б никогда!

Подвыпивший Володя Артюк становился на колени и целовал ей руки.

В лагере я услышала, как командир штабного отряда Степук, пожилой, понурый и молчаливый человек, у которого и кличка была Дядька, с упреком сказал комиссару бригады:

— Разложит ваша канарейка мне отряд.

Павел Адамович возразил:

— Чем это она разложит? Песнями?

— Да ты послушай, что она поет — одни романсы. Да какие! «И жизнь… такая пустая и глупая шутка…» Подымет этим боевой дух? Ни одной песни советской, военной…

— Романсы, Корней Евстафьевич, писали классики — Глинка, Чайковский. А про жизнь, что пустая и глупая, Лермонтов сочинил. Но она поет больше народные песни, русские. Душевные песни, я вчера слышал…

Степук, чувствовалось, не согласился, однако спорить не стал — не любил человек лишних слов. Но, наверное, что-то подобное он сказал комбригу, когда тот вернулся из соседнего отряда, изнуренный жарой, долгой верховой ездой и потому злой. Петр Тимофеевич был человеком настроения: иногда сам любил гульнуть по-казацки и Артюку за его смелость прощал заливания, а другой раз партизану, от которого чуть пахло самогонкой, угрожал расстрелом или выставлял перед строем и давал такой нагоняй, не выбирая слов, не стесняясь партизанок, что виноватый потом долго, даже для согрева в морозные дни, боялся принять поганое зелье.

Такой же, говорили (сама я не слышала), разнос учинил командир бригады и своему любимцу Артюку. Рикошетом попало и «канарейке». Одним словом, разогнал концерт с большим шумом. Партизаны весь день смеялись, особенно потешалась Клавдия, рассказывая подробности со своими добавлениями. Очень ей понравилось, «как испугалась пташечка, как вспорхнула, даже гитару забыла»…

Маша действительно пришла красная и до вечера в одиночестве пролежала в землянке. А с Володи как с гуся вода. Ходил по лагерю по-прежнему веселый, скалил зубы, тискал девчат, раза три заглянул в нашу землянку, к Маше.

Утром, давая хлеб и лук, Клавдия с недобрым бабьим злорадством, а может и с завистью, сказала мне:

— А эта… твоя всю ночь с Володей папоротник мяла.

Всю ночь… Неправду Клавдия сказала. Всю ночь я не могла уснуть и слышала, как Маша выходила из землянки. Ненадолго выходила, может на полчаса, не больше, — в землянке было сыро и душно…

Теперь, глядя, как Маша спит, сладко, по-детски, даже не слышит, как кусают оводы, я начинала верить, что Клавдия сказала правду. Смотрела на ее бесстыже оголенные ноги и кроме ненависти почувствовала брезгливое пренебрежение. Красота ее как-то сразу поблекла в моих глазах… Что от ее красоты, если она вот такая! Но вместе с тем и себя почувствовала оскорбленной и униженной. Она вот спит — и хоть бы что, хоть трава не расти, а я не имею права спать, хотя действительно не спала всю ночь, под утро, может, на час какой провалилась в тревожный сон. Я должна беречь ее. Беречь… Павел Адамович сказал доверительно и прямо: «Знаешь, Валя, мы вначале не знали, куда ее намереваются забросить. И не очень, ты знаешь, прятали. Концерты эти… И вообще девушка она приметная, каждому в глаза бросается. Так ты гляди!.. Осторожность номер один. Да тебя и не надо учить…»

Я не имею права уснуть. Да и не могу… Как я могу уснуть?

Вчера вечером они позвали меня. Все трое — командир, комиссар, начальник штаба. Тарас — комбриг — сам сказал мне с какой-то особенной теплотой, хотя со мной все разговаривали не по-военному — раньше это меня даже обнищало, — как с маленькой:

— Задание тебе, Валя. Отведешь Машу в Гомель. От тебя не скрываем: Маша — армейская разведчица. Выйдете завтра на рассвете. Переночуете у Федора, с ним обсудите все остальное.

— Слушаюсь, товарищ командир.

Потом комиссар говорил об осторожности.

А мне казалось, что они все трое излишне долго разглядывали меня, будто впервые видели или провожали навсегда.

Я не дождалась объяснения задания, почему-то испугалась, — отчего так недобро сжалось сердце? — нетерпеливо спросила:

— К кому?

В городе был добрый десяток подпольщиков, с которыми я держала связь.

Ответил начальник штаба по-военному коротко, не глядя на меня:

— К Степану Жданко.

Сердечко мое екнуло и оборвалось, покатилось вниз, в груди стало пусто-пусто, а в животе горячо, будто спирту глотнула. Снова они смотрели на меня. А я стояла по команде «смирно» и молчала, боялась пошевелиться.

— У тебя есть вопросы, Валя? — сказал комиссар с той же отцовской теплотой, от которой захотелось плакать.

Я покачала головой. Нет, вопросов у меня не было. Я хорошо знала свои обязанности.

— Можно идти?

— Пожалуйста, Валя. Счастливого пути. Позови к нам Машу.

II

…Надо будить ее. Надо идти. Некогда спать, да еще на таком открытом месте, среди бела дня.

Но жара, усталость или душевная обессиленность сковали меня. Какое-то время я сидела недвижимо, смотрела на ее грудь — как ровно и спокойно она дышит, — на лицо, на котором, кажется, блуждала улыбка, счастливая улыбка; на ноги не могла смотреть — было в этом что-то постыдное, грешное — и не могла пошевелиться, не могла разбудить ее. Появилась нелепая мысль: оставить ее тут, сонную, и вернуться в бригаду. Пускай меня расстреляют за то, что я не выполнила задания. Глупая мысль. Задание я не могла не выполнить. Если бы раньше кто сказал, что у меня может случиться вот такое — что о себе, о чувствах своих, я буду думать больше, чем о нашем общем деле, о боевом задании, — глаза, наверное, выцарапала бы тому, так как нанес бы он самое большое оскорбление: на войне самое подлое — много думать о себе, от этого, очевидно, становятся трусами. А я давно уже преодолела всякий страх. Стыдно стало. Почему я вдруг так настроилась против этой девушки, нашей разведчицы, которая идет, безусловно, на очень ответственное задание в волчье логово? Что она красивая? Командование знало, кого выбирало. Не одна же она там была. Значит, такая нужна. Что она бегала прошлую ночь на свидание с Володей? Так что из того? К черту тому, к бабнику, не одна дура вот так выбегала и в отряде, и в деревнях, куда он часто заглядывает со своими «мушкетерами».

Маша будет ближе к Степану, чем я? Что из того? Будто в городе мало девчат. Не хуже красоток он встречает. Выходит, я плохо думаю не о ней, а о нем, ему не верю? Глупая, глупая… Как можно так не верить самому близкому человеку? Жизнь ему доверяю, а он мне свою. А тут — не верить… Вот уж действительно бабья дурь.

Одним словом, порассуждала вот так и, показалось, отогнала неприязнь к Маше. Приказала себе любить ее, как любила четыре дня, до вчерашнего вечера.

Отломила сухую травинку, пощекотала у нее под носом, чтоб разбудить, она чихнула, покрутила головой, потом замахала перед лицом рукой — думала, что овод кусает. Я шикнула на нее и засмеялась. Маша раскрыла глаза и спросонья недоуменно поглядела на меня.

— Хватит дрыхнуть! Пошли!

Она проснулась, сладко потянулась, закинув руки за голову, с упреком сказала:

— Сон перебила. Такое снилось…

— Володя, что ли? — пошутила я.

— Какой Володя? — спросила она, как показалось мне, немного испуганно.

— Который не дал тебе поспать ночью.

Маша поморщилась, как от неприятного воспоминания.

— Нахал он, ваш Володя. Пьяный мужлан.

Не понравилось мне это «мужлан», обидно стало за Володю.

— А ты кто? Из панов?

Маша засмеялась.

— Из панов. Княгиня. Два иностранных языка знаю. Не веришь?

В то, что она знает языки, я не очень поверила, но подумала, что такие сведения разведчик не имеет права говорить вслух, даже на лугу. И потому я ничего не ответила ей, верю я или не верю. Приказала:

— Подъем! Пошли!

— Подожди минуточку. Дай мне полюбоваться. Когда это я лежала вот так? Чтоб надо мной шелестели листья дуба… И небо было вот такое… голубое, бездонное. И тучки белые. И тишина. Боже мой, какая тишина! Не верится, что где-то гремят пушки. Сеном как пахнет! Вдохни! Какой запах!

— Не знаешь ты запаха настоящего сена. Разве это сено?

— Откуда мне знать! Я горожанка… — Она помолчала и вздохнула. — Где я полежу еще так? В такой тишине…

И это «Где я полежу еще так?» резануло мое сердце, в нем была не просто тоска — отчаяние, как бы расставание с дорогим ей миром.

Впервые мне стало жаль ее. Я сжалась, застыла, не осмеливаясь помешать ей думать в такую минуту.

Маша долго не моргая смотрела в небо. Потом повернулась на бок, лицом ко мне.

— Знаешь, Валя, я училась в театральной студии при… — И осеклась, чтоб не сказать, где училась.

Да, говорить, откуда она, где училась, нельзя. Не первого разведчика я вела и хорошо усвоила, что мне надлежит знать, а о чем запрещено расспрашивать: чего не знаешь, того никакими пытками у тебя не вырвут. Но студия меня заинтересовала, так как подтверждала мою позавчерашнюю догадку, и у меня тоже вырвалось (бабьи языки!):

— Я так и думала!

— Что ты думала?

— Что ты артистка.

— Никакая я не артистка. Так, забава… грех молодости. Один умный режиссер сказал, что ни черта из меня не выйдет… — И вдруг перевела разговор на другое: — Ты часто ходишь в город?

— Да как сказать… Когда надо…

— Не страшно?

— Где?

— Там, в городе.

— В городе — нет. На постах раньше было страшно. Иной гад как начнет тебя допрашивать и ощупывать…

— По телу лапают?

— По телу.

Маша брезгливо передернулась. А я почувствовала вдруг иную тревогу. Когда я убедилась, что она разведчица, то не сомневалась — опытная разведчица, только умышленно прикидывается простушкой, а тут, после ее вопросов и такой реакции, поверила, что она новичок, на первое задание идет. И это встревожило. Не хитро, а неразумно она вела себя в лагере. Нельзя так выставлять себя перед сотней людей. И проговариваться так нельзя. Тревога моя была за… Степана. По-бабьи испугалась красоты ее… Другого надо бояться!

Маша села, подняла руки, чтоб поправить волосы. В этот момент я неожиданно сильно толкнула ее в грудь.

— Ложись.

И сама повалилась на нее. Что она подумала? Я увидела, как блеснули ее глаза — не испуганно, а недоуменно и гневно. Она так крутнула мою руку, что я чуть не закричала от боли, и мигом очутилась наверху, тяжестью своего тела прижала меня к сену. Ловко у нее получилось! Если бы я трепыхнулась, она легко задушила бы меня. Лицо ее в этот миг было страшным.

— Ты что?

— Глупая… Не поднимайся… Полицай… — наконец удалось объяснить мне причину моего неожиданного поступка.

Действительно, недалеко, на таком же пригорке, возле такого же одинокого дуба, я увидела полицая, — может, он тоже лежал и поднялся. Я узнала его, так как уже имела встречу с этим «бобиком».

Маша приглушенно засмеялась и отпустила меня.

Я отползла к дубу, приподнялась и начала наблюдать за полицаем. С удивлением увидела, что на шее у него висит автомат. Это сильно насторожило. В тот раз он был с наганом. Автоматы в небольшие полицейские гарнизоны немцы выдавали редко. Не начинается ли блокада? Может, их сотня тут, полицаев, немцев? Но здесь ведь, я знала, не базируется ни один отряд. А до Федора еще далеко. Потом подумала, что партизаны в эти болота могли заявиться в любой момент — из-за Днепра, из Черниговских или Брянских лесов. Да мало ли откуда!.. Рейдовый отряд. Или любой другой после тяжелого боя, чтоб скрыться от преследования.

Нет, не похоже, что полицай выслеживает кого-то. Идет как хозяин, не оглядываясь. Осматривает сенокос. Ах, если бы у нас был пистолет, я отомстила бы этому гаду. Нет, если бы и был пистолет, я все равно не имела бы права рисковать при выполнении задания. Надо уходить, пока он не увидел нас.

Полицай спустился в низину и на миг скрылся за лозовыми кустами. Я схватила Машу за руку, приказала пригнуться к земле, и мы скатились в мокрую лощину с невыкошенной, высокой травой. Выбравшись из лощины на сухое, снова увидели его черную фигуру. «Не боится же, гад, шляется один», — подумала я. Теперь, если даже он и увидит нас, уже не страшно: перед нами был молодой ольшаник, за ним большой лес, и бежали мы так, что пуля не догнала бы, а не только полицай в суконном мундире и в сапогах. Хорошо, что врасплох не застиг. Я ругала себя: как могла позволить отдыхать в таком месте!

Маша тут же запротестовала:

— Почему ты летишь так? Неужели думаешь — он гонится за нами? Не понимаю я все же… Как мы пойдем в город через посты, если так боимся тут, убегаем?

Новому человеку, даже разведчику, действительно трудно понять мои тайны, мое чутье.

Я рассказала, как встретилась с этим полицаем первый раз. Было это в марте. Начиналось разводье, но река еще стояла. Мне срочно надо было попасть в город, отнести закодированное письмо Ахрему, подпольщику, которого я давно считала второстепенным, так себе, думала, запасная явка у деда. Письмо было из Центрального партизанского штаба, его доставил специальный представитель, спустившийся на парашюте (про письмо я, безусловно, Маше не сказала. Имела задание — и все, а какое — зачем ей знать).

До этих вот мест меня провожали Володя с хлопцами, на конях, я ехала в седле. Отсюда — было договорено с командирами — я переберусь на левый берег Сожа, выйду на Черниговское шоссе и там постараюсь доехать до Гомеля на машине. Надо было спешить. Мне дали бутылку самогона-первака и десяток яиц, за такую плату немецкие шоферы подвозили. И вот на том берегу, в лесу, меня остановил полицай, догнал, будто долго шел следом. Чего он болтался по лесу, где еще лежало немало снега?

У меня была бумажка от старосты из Рудни. Но справка такая его еще больше насторожила: не ходили рудневцы той дорогой, объяснение мое, что все полевые дороги раскисли, перерезаны ручьями и потому я, промокшая и усталая, решила выйти на шоссе, полицая мало убеждало. А когда я предложила ему самогонку, он зло засмеялся: «А ты, вижу, опытная, знаешь, чем можно купить… Да меня не купишь…»

Я умела выдать себя моложе по возрасту, прикинуться девочкой-подростком, лет пятнадцати, и плакала навзрыд всю дорогу, пока он вел меня. Наверное, не так уж и нарочито. Не только от страха. От отчаяния. Провалиться на таком ответственном задании! С таким письмом! Правда, само письмо найти нелегко, для этого надо раздевать меня догола. Фашисты, я знала, могут и такое сделать. Но не станут же они сразу раздевать меня? А как только уйдут с глаз, посадят в холодную, письмо я съем. Да слабое это было утешение. Себя, может, и спасу, съев письмо, да и то если не повезут в Рудню, а спросят у старосты так, без меня, — староста там был наш, партизанский. Но дело будет провалено, по всему видно, очень важное, так как не посылали бы из Москвы специального посланца, могли бы по радио передать. Может, новый код для разведчика. Как, с какими глазами я вернулась бы в бригаду! На меня так надеялись, так верили. Все. Представитель Центрального штаба в том числе. Шла я впереди полицая, не плакала — выла на весь лес, все еще надеясь разжалобить его. Глотая слезы, без передышки рассказывала, что в доме пятеро детей и все они больные, что я должна идти в город к дядьке (называла подпольщика со станкостроительного завода, у которого иногда ночевала, он подтвердит, если что, легенда была старая, знакомая ему), чтоб добыть соли и лекарств.

Полицай посмеивался над моими слезами и издевался, гад: «Рассказывай сказки! Знаю я тебя. В отряде видел». — «В каком отряде, дяденька? Что это вы говорите!» Проходили мимо лесничества. Хата сожжена, а пуня осталась. Полицай вдруг остановил меня. Глаза у него заблестели, как у кота, а толстая морда расплылась в отвратительной ухмылке. Был он немолод, лет тридцати пяти, невысокий, но коренастый, дюжий, краснолицый. И вдруг говорит: «Пойдем в пуню. Тогда отпущу тебя».

Сразу я даже не сообразила, зачем идти в пуню. А когда поняла, то пережила такой страх, какого не знала еще ни разу за всю войну. Смерти глядела в глаза не раз, но такого страха не испытывала. Даже в блокаду, когда лежали в кучах сухих веток, а возле них остановились каратели, и один, догадывалась я, предлагал поджечь ветки и долго щелкал зажигалкой, да, на мое счастье, зажигалка не загорелась, — видно, кончился бензин. Или когда меня задержали на Гомельском рынке и у меня под кофточкой была «Правда». А вот тут я почувствовала смерть верную. Другого выхода не было. Я буду грызть его зубами, и он, такой бык, либо задушит меня, либо застрелит.

Наверное, от страха у меня резануло в животе, потянуло на рвоту, я скорчилась, посинела и страшно закашлялась, даже слюна потекла. В ту зиму у меня часто кровоточили десны, от натуги, должно быть, от кашля лопнул какой-то сосуд, и я сплюнула с кровью. Посмотрела на полиция — он брезгливо поморщился. И тут как-то сама собой появилась отговорка, как бог послал, сказала б моя мать: «Дяденька, так нельзя же мне. Чахоткой я больна. Заразная. Видите, кровью харкаю. И мать болеет. И брат… Заражу я вас».

А кашель не унимается — вот же бывает счастье.

Плюнул он с отвращением и говорит: «Давай твою самогонку. Руки о тебя, подлюга, пачкать не хочется. Ходите тут, отравляете воздух… Марш отсюда, заразная!»

Какое-то время, медленно отходя и кашляя, боялась, что он выстрелит в спину. Но услышала не выстрел — звон. Он разбил бутылку с самогонкой о сосну и снегом вымыл руки.

— Чистюля. Долго жить хочет, — засмеялась я, кончая рассказ о встрече с полицаем.

Теперь, когда мы прошли лес, вышли в поле и впереди увидели женщин, окучивающих картошку, я решила не обходить этих баб, спросить у них дорогу — пускай Маша знает, что не от всех людей надо убегать и прятаться, — я не очень-то была уверена, что это тот же полицай; за полверсты, если не больше, не так легко узнать человека, которого видела всего один раз и в другой одежде — тогда он был в полушубке.

Другое меня встревожило — женщины, копавшие картошку. Я сказала им: «Бог в помощь». Они не ответили и смотрели как вол из-под ярма. Спросила дорогу на Скиток — показали неправильно, направили на Терешковичи, а там, я знала, размещался полицейский гарнизон. Вредные бабы встретились.

Маше не сказала, что за бабы такие, она и так нехорошо отзывалась о здешних людях. А они добрые. Им я верила. А это разве люди? Наверное, мать, жена или сестра полицая какого-нибудь или старосты. Может, наши парни пристукнули самого хозяина, потому они и глядят волком на каждого, в ком подозревают партизана.

Версты три я шла с предосторожностью, ускорив шаг.

Сбив ноги, Маша по-прежнему отставала. Жара была нестерпимая, редко такое случается даже в августе.

Мы снова вышли на луг, но держались близ зарослей, вдоль ручья. Трава сплетала ноги, влажный воздух становился густым, как смола, раздирало грудь. Тело обливалось липким по́том, и сердце билось в висках и в кончиках отекших пальцев.

Со мной это случалось не раз: в какой-то месте или в какое-то время я будто переходила границу, линию фронта, за которой исчезали ощущение опасности и все мои страхи. Так случилось и теперь. «Чего испугалась?» — подумала я. Полицая, которого увидала? Да если бы он начал стрелять в нас из своего автомата, так и то… соли он нам насыпал бы на хвост. Неприветливых баб? Будто в первый раз встречаю таких. И между тем не раз убеждалась, что неприветливый человек не всегда враг. Нередко бывает наоборот.

Разве лучшему я учу Машу своими странными предосторожностями? Разве надо разведчице так остерегаться? Не играю ли я немного перед ней? А она, может, более опытная, только не выдает себя — неумелую и ленивую вряд ли послали бы сюда.

Но скорее всего граница эта появилась потому, что мы уже недалеко от Федора, километров семь всего, что это, в сущности, уже наша зона, федоровцы хвалились, что из близлежащих сел и поселков поудирали все полицаи, их забитые хаты партизаны понемногу жгут, не все сразу, а поочередно, чтобы чувствовали изменники партизанский дух в этом краю.

Свернув с дороги, я потеряла ориентиры, и мы неожиданно вышли к Сожу. Река блеснула из-за кустов широкой искристой гладью, немного испугав меня, ослепив и очаровав. Я остановилась, растерянная, но тут же представила выученные по карте и в натуре замысловатые петли и изгибы, что делает тут Сож, и быстро сообразила, куда мы попали. Удачно вышли. Место безлюдное, до отряда ближе, чем я думала.

Река дышала прохладой. В такую жару разве только явная опасность заставила бы отступить от реки. Захотелось постоять на берегу, вдохнуть прохлады. Хоть минутку подержать в чистой, проточной воде натруженные ноги.

К самому берегу подступала гряда лозняка-краснотала, разрезанная ручьем. Где ручей сливался с рекой, образовалась песчаная отмель. Шагах в двадцати от берега даже выступал островок, с беленьким-беленьким, как сахар, песочком. На островке сидели непуганые чайки.

Пока Маша разувалась, я прошла по воде до островка. Чайки, лениво вскрикнув, перелетели на противоположный берег. Я огляделась вокруг. Далеко по обе стороны реки открывались речной простор и берега, с нашей стороны заросший лозняком, с песчаными косами, а с того, противоположного, — голый, обрывистый, с одинокими дубами. В обрыве гнездились ласточки и стрижи, — значит, от деревни далеко, иначе мальчишки и кошки разорили бы птичьи гнезда.

Действительно, кроме чаек, нигде ни одного живого существа. И ни одного постороннего звука. Все притаилось, застыло в полуденной истоме. Только журчит и ласково плещется возле ног вода. Просто рай земной вокруг. Маша подошла ко мне, высказала свое восхищение:

— Какая прелесть! — и вдруг предложила: — Давай искупаемся.

О том, чтоб искупаться, я подумала раньше ее. Опасности больше не чувствовала. Возле своего лагеря иногда купалась с осторожностью — чтобы парни не подсматривали. А тут было ощущение полной свободы. Но я подумала о другом: стоит ли мне показываться голой перед этой красоткой? Какой худой — одни ребра — и невзрачной я предстану перед ней! Это как бы унизит мое женское достоинство. А я ни в чем не хотела унижаться перед ней. Со вчерашнего вечера мне хотелось убедить себя, что я не хуже ее и достойна настоящей любви. Степановой любви. Вот почему я не сразу ответила на ее предложение. А Маша не проявила уже такой настойчивости, как с отдыхом под дубом. Наверно, история с полицаем, мой рассказ о нем несколько дисциплинировали ее. Но искушение было столь велико, что она попросила меня как-то странно, совсем по-детски:

— Я больше недели не мылась. А до войны я ежедневно принимала ванну.

Такое признание почему-то рассмешило меня.

— А ты и в самом деле панского роду. Плавать ты хоть умеешь или только в ванне? Река наша знаешь какая…

— А ты погляди, как плавают девушки панского рода. — Маша засмеялась и начала расстегивать кофточку.

Я даже испугалась, что она разденется тут, на островке, посреди реки. Просто сама я не могла раздеваться на таком открытом месте. Девичья целомудренность. Как ни безлюдно вокруг, а все же… лучше иметь хоть какое-то прикрытие.

— Не тут! Идем в лозняк.

Я не успела расстегнуть на юбке крючки, как она уже стояла совсем голая. Стояла в двух шагах от меня, но между нами была лоза — десяток упругих красных стеблей, которые, казалось, звенели как струны. Через эту живую решетку, в кружевном сплетении солнечного света и теней от листвы, в чудесном зелено-золотом освещения тело ее казалось удивительно красивым. Она стояла спиной ко мне, подняв руки, сворачивала в пучок волосы. Такая поза, будто хочет взлететь в небо. Подобное женское тело я видела только в музее, во дворце Паскевича. Все останавливались перед картиной, хотя нам, девушкам-первокурсницам, было стыдно смотреть на нее вместо с мальчишками, будто раздели и выставили кого-то из нас. Но под картиной было написано, что это греческая богиня. Прочитанная надпись несколько уменьшила нашу стеснительность. На богиню можно было смотреть и при парнях.

Я замерла от восторга и похолодела от страха. Разве могу я сравниться с такой красавицей? Она настоящая богиня. Спустила на песок юбку, притоптала ее ногами и боялась снимать остальное, так и стояла в пестрой кофточке и в короткой сорочке из грубого, домотканого полотна. Но вот Маша повернулась ко мне и удивилась, что я еще не разделась. А я чуть не засмеялась… от внезапного открытия. Передо мной стояла не богиня — обыкновенная женщина, таких я видела в бане. Именно женщина. Белые, точно помятые, складки на животе бывают только после беременности и родов. И грудь. Не надо было иметь собственного опыта, чтобы понять, что такая грудь кормила ребенка. Едва не вырвалось: «Ты замужем? У тебя есть дети?» Но прикусила язык. К чему эти слова? Зачем учинять допрос, который, возможно, будет неприятен ей? Разве недостаточно мне вдруг появившегося странного ощущения своего превосходства над ней? Правда, странно. Иногда я завидовала нашим женщинам, у которых есть дети. Если погибнет мать, останется дитя, продолжение ее жизни, а после меня ничего не останется. А Маше не позавидовала, хотя мы связаны с ней: два дня над нами будет висеть опасность, большая, чем тогда, когда я ходила одна, — из-за нее большая.

Разделась я охотно и уже нисколько не стеснялась своего худого тела.

Мы кинулись в воду одновременно с обрыва, отойдя в сторону от отмели, — там было глубоко. Маша нырнула, вынырнула, повернулась на спину и засмеялась от удовольствия. Держалась она в воде как рыба, сразу чувствовалось — хорошая пловчиха. Но и я выросла на берегу Днепра и могла показать не меньшее умение. И я рванула вперед, на середину реки, по-мужски, размашисто загребая руками. Но через минуту увидела, что и в плавании по сравнению с Машей я деревня. Она пролетела мимо меня, как снаряд, как акула. Плыла спортивным стилем, не знаю, как он называется, разрезая воду головой, пружинисто выбрасывая свое упругое тело на поверхность — блестели одни белые лопатки. От меня во все стороны летели брызги, она же плыла, почти не поднимая брызг. Я далеко отстала и фыркала следом, как старенький лопастный пароходик за современной «Ракетой».

Переплывать на другую сторону, безусловно, было безрассудно. Я никогда не позволила бы себе, ибо это означало забыть не только о задании, которое выполняла, но и о войне вообще. Однако не успела я предупредить ее, как Маша была уже там, на том берегу, стала на ноги, обмыла лицо, потом вышла из воды и села на песок.

Меня отнесло дальше от того места, где сидела Маша. Я устала, задыхалась и даже испугалась, что не доплыву, что течение снова отнесет меня на середину реки. Выйдя из воды, я пошла к Маше по песчаной полосе под высоким обрывом. Но мне вдруг показалось, что оттуда, с нашего берега, кто-то смотрит на меня. Я стыдливо бросилась в воду и, погрузившись в нее, дошла до Маши. Овладел страх: а вдруг кто-нибудь заберет нашу одежду? Как мы тогда заявимся в отряд? Какой позор! За такое легкомыслие расстрелять меня мало.

— Поплыли назад! — сердито приказала я Маше.

— Отдохни, ты запыхалась.

Я разозлилась:

— Ты что, купаться и загорать сюда прилетела?

Она почувствовала мое недовольство и без слов покорилась. Заметив, что я утомлена, плыла рядом. Страховала. Плыли мы медленно, не спеша, преодолевая течение, чтобы нас не отнесло от песчаного островка.

Достав ногами дно, начали выходить на мель. Вода стала уже по колено, как вдруг я вскрикнула и присела.

Из лозняка, с того места, где мы оставили одежду, выглядывала страшнее самого страшного зверя морда… полицая. Того. Знакомого, с которым я встретилась в марте. Толстая красная морда его расплылась от противного самодовольного смеха. Я подумала, что может сделать такой гад. Наверно, погонит нас в село на потеху и издевку в таком виде — в чем мать родила. Нет, не вылезу из воды, лучше утоплюсь. Нырну и не вынырну. И я потихоньку отплыла на середину реки.

А Маша шла вперед, к берегу, огибая песчаный островок. Неужели она не видит полицая? Может, крикнуть ей? Нет, не может она не видеть, не слепая. Он вышел навстречу ей, спустился к канавке, поедая ее жадными глазами. На шее у него висел немецкий автомат, одной рукой он держался за приклад, другой мазнул себя по лицу: вытер пот или протер глаза, чтоб лучше разглядеть такое диво — голую девушку.

Маша все равно шла на него, медленно, вихляя бедрами, как бы дразня. На теле ее горели маленькими солнцами капли воды. Они слепили меня, эти искристые капли на красивом теле, которое она так открыто выставляла перед полицаем.

— Купаемся, рыбки золотые? — хихикнул полицай, облизывая пересохшие губы.

— Хочешь с нами покупаться?

— Гы-гы! — оскалил он зубы. — Не помешало бы.

— Так давай.

Маша остановилась в каких-нибудь двух шагах от него, не больше. Очевидно, он ослеп от ее близости. Маша провела руками по груди, потом по животу, по бедрам, растирая капельки солнца.

— Хороша? — спросила она весело.

— Ох, хороша! Гы-гы… — заржал он от восхищения.

Она протянула к нему руки:

— Давай помогу раздеться.

Должно быть, тут он почуял угрозу, так как сказал:

— Ну-ну! — и, кажется, успел отступить на шаг.

Но было поздно. Маша сильно охватила его за шею руками и припала губами к его губам. Тут я поняла ее намерение и кинулась на помощь: может, вдвоем сумеем обезоружить его. Да не успела добежать — глухо ударила короткая автоматная очередь.

Маша сильно толкнула полицая от себя. Он свалился на травянистый откос, страшно завыл, но сумел еще найти и нажать спусковой крючок, да не смог уже скинуть ремень, поднять автомат, нацелить на кого-нибудь из нас — стрелял в землю, в обрыв, пули рвали корни лозняка, в реку летели песок и трава.

Маша перескочила через полицая, наклонилась, сорвала с его шеи автомат и начала стрелять в упор — в грудь, в голову, в живот.

Лицо ее было страшным. Видела я, как убивали врагов, свидетельницей была, как Кузьма Бруй расстреливал убийцу своего сына — полицая Котикова, но даже у Кузьмы такой ненависти, злости, гнева, гадливости, отвращения не было ни на лице, ни в глазах. Она расстреляла все патроны; когда автомат замолк, удивленно посмотрела на него — почему он замолк? — и бросила мертвому полицаю на грудь, будто и не поднимала.

Я прежде всего собрала нашу одежду. А вдруг полицай не один? Успела надеть сорочку — не голой же бежать по лознякам, позорно бежать партизанке голой, даже если никто и не видит.

Маша сидела на корточках над канавкой и медленно и старательно мыла руки, терла их песком. На всю жизнь запомнилось, как, с каким выражением гадливости — будто раздавила крысу — она мыла руки.

Я надела ей через голову сорочку. Маша недоуменно поглядела на меня: что я делаю, зачем?

— Бежим быстрей! Может, он не один тут…

Тогда она боязливо оглянулась на мертвеца и перескочила через ручей в гущу лозняка, обдирая голые руки и ноги. Я не полезла бы так, побежала бы берегом. Но теперь мне ничего не оставалось, как идти следом за ней; после того что случилось, я готова была признать, что не такая она неопытная, как прикидывалась. Вон какого черного буйвола свалила! Но и гад же он, ведь верст пять за нами шел, словно за смертью своей.

Немного придя в себя, я подумала, что Маша действовала правильно, по-партизански, а я, как девчонка, столько сегодня наделала глупостей, стыдно будет докладывать командованию. Если сделаю еще одну промашку, мне не простят. Как я могла не забрать автомат? Это же первая партизанская заповедь — забрать оружие у убитого врага.

Остановила Машу:

— Подожди. Послушаем.

Она снова присела и зачерпнула пригоршней песок. Он сеялся меж пальцев, может, ей хотелось чем-то занять руки, так как они — увидела я — все еще дрожали. Неудивительно. Я не убивала, а у меня тоже трепетало сердце, дрожали руки. И не оставляло чувство гадливости.

Было тихо. Даже не шелестел лозняк. Только где-то далеко замычала корова. И это мирное мычание сразу как-то удивительно успокоило меня.

— Надо забрать автомат, — сказала я.

— Зачем? — спросила Маша.

— Ого! Такое оружие! Автоматов у нас не густо. Краевский спасибо скажет.

На Машином лице промелькнула вроде бы виноватая улыбка.

— Я не могу… видеть его… Пойми…

Это я понимала. Разве мне приятно лишний раз смотреть на мертвеца, да еще такого?

— Я пойду сама, — сказала я. — А ты одевайся и жди меня тут.

Я надела юбку, блузку и пошла. Полицай лежал так, что с того, противоположного, берега его издалека можно было увидеть. Это мне не понравилось. Лучше, если бы нашли его как можно позднее. Хотя вряд ли будут сообщать гестапо и городской полиции об убийстве одного сельского «бобика» — в боях партизаны их десятками косят. И все же… Зачем нам завтра вызывать огонь на себя? Несомненно одно: будет усилена предосторожность постов. Я на мгновение задумалась: куда же девать полицая — затащить в лозняк или спустить в реку? Лучше концы в воду, как говорится. Но странное дело, выросла, считай, на реке, а не знала, как ведет себя на воде убитый, тонет или плывет по течению. Утопленник тонет, а потом всплывает. Рассудила, что суконный мундир, сапоги, белье, намокнув, потянут тело на дно.

Забрала у него из кожаной сумки две запасные обоймы, перезарядила автомат. Хотела проверить во внутреннем кармане, нет ли какого документа, но откинула полу и отшатнулась, чуть дурно не сделалось: пули прошили тело насквозь, и кровь все еще пузырилась, булькала, будто билось его сердце, хотя глаза давно остекленели, в них отражалось только небо.

Взяла его за руки, чтобы тащить, и подумала уже без особой ненависти и злости, пожалуй, с женской сердобольностью: «Ну что, дурень, поймал партизанок? А у тебя, видать, есть жена и дети, может, и мать. И ты был смелым, не боялся ходить там, где ходят партизаны. За что же ты невзлюбил так своих людей?»

Маша сидела на том же месте в лозняке и — странное дело — все еще пересыпала песок, черпала его горстями и вновь сыпала на землю. Как маленькая. Она сильно изменилась за эти полчаса и уже не выглядела такой красивой, статной, уверенной, какой была, когда отдыхала под дубом и купалась, — осунулась, побледнела и стала какой-то беспомощной. Сказала ей:

— Я спустила его в реку. Пускай плывет…

Маша встрепенулась, испуганно икнула и вдруг скорчилась; ее начало тошнить. Спазмы были мучительные, казалось, вывернет все нутро.

Тошнота не принижала Машу. Скорее, наоборот. Теперь я знала то, о чем не отваживалась спросить, так как не имела права, и Маша тоже не рассказала того, на что не имела права. Ее, оказывается, хорошо подготовили в разведшколе. Теоретически она все знала и все умела: так хитро и ловко свалила полицая, не каждый мужчина сумел бы потягаться с ней, но на боевом задании она, видимо, в первый раз; во всяком случае, войну так близко увидела впервые, такую войну, когда надо убивать самой, а иначе убьют тебя, да не просто убьют — будут мучить, издеваться, топтать, насиловать.

Гад тот, безусловно, повел бы нас голых…

— Ну, не хнычь, а то всех полицаев созовешь отовсюду, — почти злобно сказала я Маше. — Пошли! Пока гром не грянул.

Она удивилась моей суровости, взглянула жалобно, как бы прося пощады. Но снисхождения у меня не могло быть.

— Пошли, пошли! А то совсем курортницами станем, о деле забудем.

Она послушно поднялась.

III

Отряд Федора вырос из диверсионной группы, которую забросили в наши места летом сорок второго года.

Долго группа действовала самостоятельно, контролировала участок железной дороги и шоссе Гомель — Речица, поддерживая связь с северными отрядами и бригадами — Гомельскими, Буда-Кошелевскими, Стрешинскими. Потом отряд влился в нашу бригаду и с прошлой весны выполнял особые задания, о которых даже большинство бойцов имело смутное представление; партизанам отряда не нравилось, что они стали редко выходить на железную дорогу и шоссе, редко вступать в открытый бой, а частенько скрывались от немцев и даже полицаев.

Я только догадывалась об основной, скрытой деятельности отряда. Может, я преувеличиваю роль своей бригады, может, другие бригады и партизаны занимались этим не меньше, но мне казалось, что с ранней весны сорок третьего года очень активизировалась деятельность нашей армейской разведки в Гомеле и вокруг него и что разведчики засылались именно через нашу бригаду, через нас поддерживалась и связь с ними.

На разведку работало почти все наше связанное с бригадой Гомельское подполье. Многочисленные нити этих сложных связей с подпольем и разведчиками и держал в своих руках Федор. Строевой офицер, капитан, человек, удивительным образом соединявший в себе многие качества, самые противоположные, — например, отчаянного диверсанта и необыкновенно осторожного и до тошноты, как сказал однажды о нем Павел Адамович, точного штабиста, — который терпеливо, настойчиво, предусматривая все до мелочей, планировал каждую самую простую операцию; например, один из почти ежедневных партизанских налетов, который комбриг и Володя Артюк обычно решали за три минуты, Федор разрабатывал бы всю ночь.

Не отступая далеко от города, отряд, однако, часто менял место стоянки — в то лето у него не было постоянного лагеря.

Я тотчас же поняла, что отряд снялся из Калинок, раз на болоте нас никто не задержал, и испугалась: где же их искать? Что случилось? Такого еще не было, чтобы в штабе бригады не знали, куда исчез отряд. Связала пронырливость полицая с исчезновением отряда и насторожилась: не напороться бы на карателей. Но чрезмерная бдительность на этот раз подвела меня. В Калинках — так назывался молодой густой лес в болотной зоне — нас задержали странным образом. Не окликнули, накинулись врасплох. Двое — на меня, третий, здоровенный, прыгнул на Машу. Но с ног ее не сбил. Сам оказался на земле. Рванувшись, Маша японским приемом ударила его по шее и по солнечному сплетению, перекинула через ногу.

Я сразу же узнала партизан из отряда Федора и отдала автомат без сопротивления. Тут же послышался голос самого командира:

— Стойте! Свои!

Он вышел из-за кустов в чисто выстиранной военной форме, низкорослый, аккуратный, подтянутый, напряженный, как сжатая пружина; холил он как на параде, высоко поднимая ноги, и ступал действительно пружинисто, вприпрыжку.

Я сильно разозлилась на него. Нашел на ком тренировать своих разведчиков! Могли руки вывернуть, или я могла вырваться и резануть из автомата. Умный человек, а делает глупости! Не знать же меня партизаны не могли, так как у них я была нередкой гостьей.

Командир увидел, что я злюсь.

— Прости, Валечка. — Обращаясь к своим всегда по-военному — «товарищ партизан», «товарищ боец», — меня Федор всегда называл так вот ласково-уменьшительным именем, как маленькую; изредка мне это нравилось, но чаще обижало, в зависимости от настроения.

Командир разговаривал со мной, а смотрел на Машу с повышенным интересом, скорее, даже с восхищением, сразу, бесспорно, догадавшись, кто она. Скомандовал партизану, корчившемуся на земле от Машиного удара в живот:

— Встать, товарищ боец! Постыдись женщин!

Но тому нелегко было подняться.

— Когда в расположении отряда появляются вооруженные люди, прежде всего их надо бесшумно обезоружить, — говорил командир поучительно, как наставник на уроке. — На рассвете какой-то тип пробрался в лагерь. На допросе молол ерунду и окончательно запутался. Пришлось шлепнуть. А утром над лагерем висела «рама».

Наверное, от слова «шлепнуть» Машу снова затошнило.

Федор не по-командирски, очень уж как-то по-мирному забеспокоился:

— Что с вами? Заболели?

Обо мне когда-то, когда я заболела у него в отряде, он так же заботился — не просто как командир, а как лекарь и нянька. Но все равно такое его внимание к Маше неприятно задело меня. На Машу я глядела теперь требовательно и внимательно: «Не проявляй, дурочка, своей слабости. Я смолчала бы о ней».

По дороге я думала, как рассказать о происшествии с полицаем так, чтоб не упоминать о том, что он захватил нас голых, в реке. Говорить надо правду, однако с маленьким пропуском или отступлением. Да и вообще лучше рассказать так, чтоб другие партизаны не слышали, а то будут хохотать, передавать друг другу подробности, сочинять анекдоты. Я же вовсе не была заинтересована в том, чтобы меня часто вспоминали, а Маша — тем более. Своим же неуместным хныканьем она как бы выдавала всю правду.

Мы отстали немного с Федором, и я по-военному кратко доложила о случившемся происшествии. Утешило, что такой требовательный командир, который выступал против всякой партизанщины, купание наше принял как самую естественную человеческую необходимость. Действительно, почему бы не искупаться в такой день? По своей земле ходим. Но история с полицаем командиру не понравилась. Преследование нас полицаем на лугу и то, что он так долго следил за нами, — все это Федор связывал с проникновением шпиона в их лагерь и с разведкой «рамы». Кстати сказать, то, что мы уничтожили его, полицая, командиру не очень-то понравилось, хотя и он согласился, что другого выхода не было, что Маша молодчина, и, похоже было, восхитился ею еще больше.

Я знала запасной лагерь отряда. Но командир, наверное, спланировал какой-то слишком сложный маневр, поэтому разместил отряд странным образом: недалеко, версты за три от оставленного лагеря, на опушке большого бора. Впереди раскинулось широкое поле, засеянное не только рожью, но и засаженное — полосами — картошкой. Рожь начала уже желтеть, а картошка цвела вовсю. В конце поля виднелись верхушки верб, там, в пойме речки, скрывалось село, через которое я много раз ходила.

Отряд вроде бы занял оборону, но зачем командиру понадобилась оборона, понять было невозможно, у него все сложно. Да и напряженности особой не чувствовалось. Группа партизан, раздетых по пояс, сидела под соснами и резалась в карты. Правда, когда командир подошел, все по-военному подтянулись. У Федора было так, как в армии.

Со мной партизаны здоровались, как со своей знакомой, не обращая особенного внимания: знали — связная бригады. Машу, бесстыдники, пожирали глазами. Неудивительно — новенькая и такая красавица: бледность придавала ей притягательную загадочность. И у меня снова шевельнулось недоброе чувство, опять подумалось о том, к кому я должна привести ее…

Сказала потихоньку командиру, что не надо ее выставлять так, слишком приметная, что, мол, никогда нельзя быть уверенным, что среди полсотни людей не найдется ни одного… ненадежного.

Сказала мягко, но Федор все же обиделся:

— Что это ты, Валька! Откуда у тебя такая подозрительность? Своим людям я верю как самому себе.

Но скрыл нас в командирском шалаше, только что сооруженном: свежие березовые ветки пахли по-праздничному, как на троицу.

Туда нам принесли по котелку такого пахучего, заправленного салом борща, что у меня закружилась голова. Федор, между прочим, отличался еще и этим: в любых обстоятельствах умел накормить людей варевом — его не раз хвалили на совещаниях в штабе; хотя другие командиры тайком посмеивались над такой его домовитостью и недолюбливали за армейские привычки, а все же величали его Суворовым.

У Маши от запаха борща начались такие мучительные спазмы, что мне пришлось с котелком пойти в лощину, где рос орешник и стояли отрядные кони, и там, в одиночестве, как бы прячась от людей, я охотно съела две солдатские порции, после чего меня сильно потянуло ко сну. Но спать было некогда, надо было обсудить наш завтрашний поход.

Я уважала Федора, так как чувствовала, что и он уважает меня и как-то особенно, по-отцовски, переживает каждый мой поход в город. Сначала мне нравилось, как долго и подробно он планировал мои походы, чертил схемы, это определенным образом поднимало значение моей малозаметной персоны. Но на практике приходилось выполнять планы с поправками, так как каждый раз все было по-новому и значительно проще, чем представлялось командиру. Может быть, меня и не раз спасало то, что я выбирала самое простое решение, без какой-либо заданности и загадочности.

Мы вышли в поле и скрылись в бурьяне, командир прилег на бок, я села напротив (кстати сказать, это Федор когда-то сказал, что уши могут быть и у деревьев; у него удивительно сочетались сверхбдительность, скрытность с большой доверчивостью к людям).

Про Машу он спросил коротко:

— Армейская?

— Да.

— Слабенькая.

— Первый раз — и вдруг такое… убить человека…

— Недоработали, — вздохнул он, искренне огорченный тем, что и в таком серьезном учреждении, как армейская школа разведчиков, может быть определенная недоработка. Я хотела возразить: а как можно научить убивать? — но смолчала, зная, что Федора лучше не трогать, не спорить с ним, а то потом придется выслушивать целую лекцию. А мне хотелось спать, слипались веки, и я боялась уснуть во время разговора: я не Маша, мне стыдно проявлять свою слабость.

Я сказала, куда надо отвести разведчицу, с кем связать ее.

Федор, если не считать меня (я знала только своих), был четвертым человеком в бригаде после командира, комиссара и начальника штаба, который знал все явки в городе.

Он высказал пожелание перебросить нас ночью, поскольку у них есть надежная тропка. Чтоб не идти ночью по городу, можно дождаться утра у карьера кирпичного завода.

Но я подумала о Степане. Это его выдумка, что я сестра его. Вообще я хожу открыто и так должна прийти. Это самое надежное решение. Подозрений не возникает даже у его хозяйки. Никакой таинственности в моем посещении Степана не должно быть. Один неверный шаг может вызвать чью-нибудь подозрительность. Впервые я решительно, чем и удивила Федора, отклонила его варианты, первый, потом второй и третий…

Он даже разозлился:

— А ты что предлагаешь?

— Пойдем напрямую, через все посты. С ягодами и яйцами. На рынок. Завтра воскресенье. Помогите нам достать яйца и ягоды. Больше ничего, все будет исполнено.

Командир сморщился, не любил он такой простоты, лишних забот: возможно, ему казалось, что такой именно переход связных в город делает легкой, несерьезной работу его спецотряда. Действительно, вместо того чтобы разрабатывать с разведчиками план ночного похода, он должен послать ребят собирать землянику, которой еще не так много, и доставать яйца… Особенно неприятной была операция с яйцами — не любил, чтоб его партизаны отбирали что-нибудь у своих людей. Фрицевское это занятие. Он откровенно спросил, нельзя ли без яиц.

— Нельзя. Постовым надо дать взятку.

— Не хватало еще кормить фашистов!

— А что сделаешь, Федор Тихонович!

Я старалась быть ласковой и деликатной, зная его упрямство и склонность к сложным операциям: у меня крепло убеждение, что лучшего варианта искать не надо, что давно проверенный — самый надежный. Мне, как никогда, нужна была такая собственная убежденность в надежности операции. Одна я верила в свое счастье. А каково счастье у Маши?

Командиру не понравилась моя настойчивость, такой я никогда не была прежде, когда мы обсуждали мои походы; я соглашалась, хотя потом поступала по-своему и только Павлу Адамовичу признавалась в этом, никогда, однако, не ставя под сомнение планы командира спецотряда, — мол, обстоятельства вынудили пойти другой дорогой, встретиться сначала не с тем, а с другим, — и Павел Адамович усмехался, хвалил меня за находчивость.

Командир верил в силу своих приказов, но положение связной бригады понимал и никогда по отношению ко мне не злоупотреблял своей властью.

Нехотя вынужден был согласиться, сказав:

— Валька, очень уж не понравилась мне такая просьба, удивляюсь примитивности твоего намерения… Ты же опытная разведчица…

— Ягоды и яйца понесут многие. Завтра воскресенье.

— Понимаю твой психологический расчет… Но она, — кивнул он в сторону шалаша, где осталась Маша, — не ягодная, вот в чем корень…

— Ничего. Теперь все ягодные, все есть хотят. И соль всем нужна.

Днем мне хотелось спать, а ночью никак не могла заснуть.

Я думала о Степане. Думала иначе, чем прежде. За прошлое мне было стыдно — не партизанское это все, бабье. Но и так нельзя рассуждать. Нельзя чего-то бояться. Разве не рискует он каждый день и без нас… без Маши? Я же, как каждый хороший солдат, никогда не думала об опасности, угрожающей мне и всем тем, друзьям, близким, что идут рядом со мной. Таков закон войны. Что же его так нарушило, этот закон! Почему я всего начала бояться? Ах, Степа, Степа…

До войны мы учились с ним в железнодорожном техникуме, только он был на третьем курсе, а я на первом. Я его знала в лицо, как и других парней.

Весной, уже перед самой войной, я познакомилась со Степаном ближе. По дороге домой в канун Первого мая мы вместе оказались на пароходе «Водопьянов», который шел из Гомеля в Киев, и тут выяснилось, что мы земляки, почти из одних мест. Это как-то сразу сблизило нас. Не только наше условное землячество, но и то, что оба мы деревенские. Я увидела впервые паровоз и вагоны, когда приехала сдавать документы в техникум, потом впервые ходила по городу, задрав голову, считала окна в пятиэтажном Доме коммуны и читала различные объявления.

На первом курсе мы и держались отдельно — деревенские и городские. По одежде тоже отличались. Где-то уже на третьем курсе эта разница стиралась, и все были едины и дружны.

Однако этого третьекурсника почти никто из нас не посчитал городским, хотя он и был уже в хорошем костюме. Очень уж у него было деревенское обличье: волосы как переспелая ржаная солома, кажется, и зимой выгорали, лицо широкое, светлое, как солнце, открытое, с редкими веснушками, которые и осенью не исчезали, и нос какой-то девичий — курносый. Увидишь такое лицо впервые, и почему-то хочется от души рассмеяться. Видно, потому я и засмеялась, когда неожиданно встретила Степана на палубе, и он, немного удивленный, спросил: «И ты комаринская?»

Мне очень запомнилось наше путешествие. Сож еще не вошел в берега, еще стояла большая вода, были залиты луга. В воде плавали лозняки, купались вербы, дубы и сигнальные фонари.

Было прохладно, но мы долго стояли на палубе, вспоминали события в техникуме, перемывали косточки преподавателю химии, которого не любили за его въедливость. Замерзли.

Тогда Степан повел меня греться в машинное отделение, рассказал, какая разница между пароходным двигателем и паровозным. Чувствовалось, что машины он любит и знает. Может, благодаря этому у него такое знакомство с командой, видно было, что за три года он много раз плавал на «Водопьянове». Но скорее всего полюбили его тут не за интерес к машинам, а за то, что он словно магнит, все к нему тянутся, самых злых может смягчить. Сам он, смеясь, рассказывал, что его любят даже собаки.

Сколько часов проплыла, и мне так не хотелось сходить в Лоеве — плыть бы и плыть с ним, хоть на край света. До деревни своей — пятнадцать верст по грязной весенней дороге — я как на крыльях пролетела. И между прочим, в тот же вечер похвалилась новостью своей школьной подруге Любке-белогубке, которая и так за то, что я училась в Гомеле, а она не поступила, завидовала мне черной завистью. Еще бы! За мной ухаживает студент третьего курса. Мы вместе плыли с ним на пароходе. Любка даже посинела от зависти. А мне потом стыдно стало, что я такая обманщица. Какое там ухаживание! Просто вели себя по-товарищески, как и все студенты. Мне просто хотелось, чтоб Степан думал столько же обо мне, сколько я думала о нем. Но уже на третий день я поняла, что несбыточны мои мечты. Куда мне до такого парня! Потом у него началась практика, и мы не видались до того дня, когда грянула война. Встретились на митинге.

Вскоре девчатам младших курсов объявили, что им лучше расходиться по своим домам. Пока не поздно. Стало точно известно, что немцы заняли Минск, подступают к Бобруйску. А у нас были студенты из Минска, из Бобруйска, из районов этих областей.

Связное дело досталось мне в наследство от Коли Бурца, организатора подпольной комсомольской группы в нашей деревне. У Коли в Гомеле, на заводе, работал брат Иван, старший, женатый, он имел свой дом в Новобелице. Коля часто ходил к брату и с его помощью связался с заводскими подпольщиками. После того как Коля не вернулся из очередного похода, большинство из нас подались в отряд Тараса. Имя командира было Петр Тимофеевич, кто, когда и почему назвал его Тарасом, я так и не узнала за два года партизанства под его командованием, разве что догадывалась: сам себя так назвал в честь Кобзаря, стихи которого он часто декламировал, когда был в хорошем настроении. Я лучше, чем кто другой, знала Ивана, его жену, да и по виду, наверное, лучше, чем кто-нибудь, подходила для того, чтобы послать меня в Гомель и узнать о Колиной судьбе, попробовать восстановить связь с группой Мастера. В то время, весной сорок второго, только эта группа умела делать магнитные мины, хлопцы выносили их в Макеевское лесничество, а там у лесника их забирал Коля, никого другого лесник не признавал, ни с кем после исчезновения Коли на связь не шел.

Иван Бурец жил и работал по-прежнему. Коля пропал без вести, где, когда — никто не знал. Брат сильно переживал его потерю.

Иван наладил связь со многими надежными людьми, даже с одним полицаем — Рыгором Примаком, с которым я встречалась на рынке; он передавал мне сведения и всех гарнизонах Гомельского и Тереховского районов, которые стояли на нашем пути, когда отряд выходил на железную дорогу.

В июне гестапо арестовало всю группу Мастера. Печальную весть эту принес в отряд Фома Башлыков, немолодой уже человек. Я с ним не встречалась в городе и фамилии его от Ивана Бурца не слышала.

Командованию не понравилось, как Башлыков заявился в отряд, как он рассказывал о деятельности группы, — много знал, но, рассказывая о провале и своем спасения, путался, сегодня говорил одно, завтра другое.

Меня снова послали в Гомель с заданием встретиться с Примаком и через него попытаться узнать, как провалилась группа, какова судьба ее участников и кто все-таки Башлыков, — полицаю собрать такие сведения легче, чем кому другому. Но как встретиться с Примаком! Квартиры его не знали. Пойти в полицию? На крайний случай имелся в виду и такой вариант. Но чтоб особенно не рисковать, я снова подалась на рынок: авось повезет, если не самого Примака встречу, то заведу разговор с кем-нибудь из полицаев и между прочим спрошу о своем знакомом, который служит в полиции.

Я сама придумала, чем торговать на рынке. Травами. Лекарственными. Павлу Адамовичу и всем командирам понравилась моя придумка. Травы я немного знала. У нас в селе жил старик Азар Карамаз, деревенский грамотей и врач, всем он говорил, что в царской армии служил фельдшером, хотя в действительности был санитаром. У него имелись книжки о травах, целых три. Он собирал травы, сушил и продавал их в Киеве. Говорил, что только в Киеве люди понимают пользу трав, там даже милиция не прогнала его ни разу с рынка. Даже какой-то известный профессор покупал у него травы и приглашал домой, угощал чаем.

Самому старику нелегко было уже бродить по лесу, по полю, и он научил нас, младших школьников, узнавать лекарственные растения.

Вот так помогла партизанскому делу наука старого лекаря. Правда, самого Карамаза пришлось обидеть. На другой день после моего предложения Володя Артюк конфисковал у него сухие травы и одну книгу, самую толстую. Травы старик отдал охотно, расписал названия — догадался, откуда пришли ночные гости. А книгу жалел, доказывал, что хлопцы не разберутся, напутают, что лучше сам он будет собирать лекарства для партизан.

Травы были очень выгодным товаром. Во-первых, их удобно было нести все пятьдесят километров — в то время группа Федора еще не стояла под городом. Во-вторых, травы не яйца, которые по дороге отбирали хапуги полицаи и немцы, да и на рынке они собирали дань со всего того, что можно использовать. Пускай берут, пожуют травы. Но, пожалуй, самое главное, что с травой можно простоять на рынке целый день — не тот товар, чтоб его разобрали за полчаса. Позже я еще несколько раз приносила травы, правда, не всегда их продавала — не было времени торчать на рынке.

Именно тогда, когда я впервые торговала травами, надеясь увидеть Примака, я встретилась со Степаном.

Он не сразу узнал меня: я была одета под монашку — черный платок, черная кофта в июньскую жару. Степан долго и заинтересованно листал книгу. Всем другим, кто подходил, я начинала объяснять, какая трава от чего — от живота, от головы, от ревматизма, артрита; я сознательно перемешивала простые крестьянские названия болезней с научными, медицинскими.

В присутствии Степана я молчала. Мне не нравилось, как он разглядывал книгу: так же тщательно до него листал ее полицай — проверял, нет ли в ней какой-либо крамолы. Одежда его тоже не нравилась — железнодорожная, новая: хорошие ботинки, отутюженные брюки, китель нараспашку, под ним новая белая сорочка; правда, фуражки не было, немецкая кокарда на ней сразу выдала бы, где он служит. Я почувствовала ненависть к нему: таким активистом был в техникуме, в Красную Армию рвался, а где оказался! Не хотелось, чтоб он узнал меня. Нарочно я отвернулась. Но Степан оторвался от книги и… удивился.

— Валя! Ты? — И захохотал: — Торгуешь травами?

Я спросила со злостью:

— А ты чем торгуешь?

— Я служу…

— Вижу, что служишь. Кому?

Он понял, что я осуждаю его. Вздохнул:

— Есть, Валя, хочется. И жить. Умирать рано.

Я ужаснулась от мысли: неужели и он, Степан, мог изменить Родине?

Он увидел, как я внимательно рассматриваю его, и весело засмеялся:

— Нет, это же просто анекдот, что ты торгуешь травами. Как бабка… Что ты понимаешь в них?

— У меня дед-лекарь, известный на всю округу. Дед собирает…

— И много ты зарабатываешь?

— На соль хватает.

— Только на соль?

— Тебе соль дают, и ты не знаешь, что это такое — жить без соли. — Тут я сдержалась только потому, что подумала: а нельзя ли его, Степана, попросить поискать Примака?

— На железной дороге служишь?

— Помощником машиниста, — казалось, не без гордости похвалился он и снова засмеялся: — А чтоб сердце присушить, такой травы нет? Принеси.

— Дурнопьяну принесу. Хочешь?

— А что, от него будешь дураком и пьяным? Давай! Теперь все пойдет! Ворожить ты не научилась? Ворожеи теперь хорошо зарабатывают.

Какая пустая болтовня! Ни одного лишнего слова, чтоб человек как-то раскрылся. Не был он прежде таким. Как интересно он говорил, когда мы плыли на пароходе… Во всем смысл был. Глубокий. Неужели все-таки изменился? Обидно мне стало. Злость начала одолевать. Уходил бы ты, парень. Только мешаешь наблюдать за рынком — не мелькнет ли знакомое лицо Примака.

Он купил несколько корней девясила. «Машинисту, — сказал, — своему подарю». А машинист, наверное, немец. Заплатив марками, не хотел брать сдачу — на бедность мне оставлял. Оскорбило это страшно. А как ему отомстить? И месть я выбрала странную и рискованную — сказала тихо, правда, чтоб только он услышал:

— А травы я собираю в лесу.

Не сразу дошло до него. Поболтал еще несколько минут и попрощался, пошел, кстати сказать, очень уверенно, никого не боясь, так как имел аусвайс, который защищал его от любой облавы. Пристально наблюдая за людьми, я увидела еще раньше, как по-разному они ходят в городе вообще и на рынке особенно, совсем не так, как у нас, в лесу.

Но через несколько минут Степан вернулся, и вид его как-то сразу изменился, из беззаботного зубоскала он превратился в серьезного парня, немного настороженного.

Пока около меня были люди, он стоял сбоку, прислушиваясь к тому, что я говорю, как объясняю целебные свойства трав.

В предчувствии опасности я начала нервничать. Что ему надо? Когда люди отошли, он наклонился и тихо спросил:

— Так, говоришь, травы ты собираешь в лесу?

Я оглянулась так, чтоб дать ему понять, что тут, на рынке, есть люди, которые охраняют меня, а если что случится, то они хорошо запомнят того, кто тут крутился и разговаривал, как старый знакомый.

— Что тебе надо? — строго спросила я у Степана.

Он понял мою настороженность и сказал громко, пускай слышат и близстоящие:

— Ничего. Просто хочу, чтоб ты по-землячески зашла ко мне в гости. Я живу на улице Бакунина, это недалеко. — И назвал номер дома.

Конечно же в тот раз я не пошла к нему, хотя прожила в городе три дня «у тетки своей». Через тетку эту, связную нашу, работницу типографии Ганну Фукс (немецкая фамилия давала ей определенные привилегии), я добилась встречи с Примаком и потом ждала, пока он узнает о судьбе парней из группы Мастера и про Башлыкова. Известия были печальные: парней расстреляли в лесу за туберкулезной больницей. А о Башлыкове ничего определенного. Когда гестапо арестовывало, то сделало это так, что даже полиция ничего не знала и не могла узнать. (Между прочим, через некоторое время Башлыков удрал из отряда. Правда, следы его измены ни в чем не проявились. Просто, видно, был трус, испугался и в городе, когда товарищей арестовали, и в отряде почувствовал, что его подозревают, не спускают с него глаз.)

Вернувшись, я доложила командирам обо всех новостях, которые принесла из города, не утаила и о встрече со Степаном. Все рассказала, как было, хотя боялась, что за неосторожность, лишний риск получу выговор. Не думала, что их так заинтересует этот парень. Позднее поняла, что в то время почти все соседние отряды мечтали об организации подпольно-разведывательных и диверсионных групп на таком узле, как Гомель.

Павел Адамович спросил не сразу, на другой день, после того, видимо, как командиры посоветовались между собой:

— Не побоишься, Валя, сходить в гости к этому Жданко? Не продаст?

— Мог бы сразу продать. Место было удобное — рынок.

— Да черт его знает… Подумай. Доверяй, но и проверяй.

Сходить мне хотелось. Об этом я думала, когда возвращалась из города. Меня тянуло туда, к нему, хоть и понимала, что это немалый риск. В глубине души, однако, верила в свою счастливую судьбу. Наивно думала не только об удаче в выполнении боевого задания, но и о своей судьбе девичьей, о бабьем счастье. Думала почти так же, как после поездки на пароходе. Ругала себя за такие мысли: дурочка, все останется по-прежнему, если не хуже, сейчас ведь другое время, другие условия. Не до меня ему. И вообще на что ты надеешься? Смешно! На тебя и в отряде никто не посмотрел из тех, на кого ты сама заглядывалась. Володя Артюк, например.

Но кто же из нас в свои восемнадцать лет ее мечтает о чувствах, которых еще нет, и о том, кого еще нет. А если он есть, если поселился уже в сердце — тем более.

Пошла я с гостинцами — яйцами, салом, самогонкой: меньше боялась в этот раз немецких постов, больше — хозяев его, Степана. Кто они? Родственники? Чужие люди? Какое у них настроение? Какую легенду для них придумать, чтоб убедила и не испугала? Кто я Степану? Односельчанка? А вдруг они родственники, оттуда же, из Комарина? Вместе учились? Так за каким делом пришла? Только большое горе может привести в такое время из Комарина или даже из Лоева. Какое же горе у меня?

Легенд разных мы выдумали несколько — вместе с Павлом Адамовичем, с Артюком. Но ни одна не понадобилась.

Встретила меня женщина лет пятидесяти. Открыла, между прочим, калитку не сразу — разглядывала через щелку в дощатом заборе. Но и я увидела ее. Лицо ее на первый взгляд показалось суровым и сердитым. Но меня это не смутило. Мне понравился ее простой, крестьянский вид, ее одежда. В то время я, хоть и проучилась год в техникуме, все еще недолюбливала и немного боялась городских, кичливых, нарядно одетых. Быстрее всего я знакомилась с деревенскими людьми.

Мы долго, может, минуту или две разглядывали через щелку друг друга. Не ожидая вопроса хозяйки, я сбросила с плеч свой нелегкий рюкзак, лямки которого натерли мне ключицы до крови, и сказала громко, без всякой таинственности:

— Я к Степану Жданко. Тут он?

Женщина открыла калитку и приветливо улыбнулась, отчего лицо ее сразу подобрело:

— Сестра его? Валя?

Как хорошо екнуло мое сердце! Значит, ждал! Ждал! Ждал! Сам придумал такое. Самое простое. Самое вероятное. О другом я в ту минуту не подумала. Засмеялась от радости и чуть не кинулась на шею этой доверчивой женщине.

— Да… сестра… Валя… я…

Легко и быстро мы познакомились, разговорились, как давние знакомые. Но я чувствовала, как нелегко мне поддерживать разговор. Христина Архиповна про «нашу» жданковскую деревню и семью слышала уже немало, а я ничего не знала, даже названия «своей» деревни. Тогда я подумала, что в конспирации Степан наивен, как ребенок. Подготовив хозяйку к тому, что к нему может прийти сестра Валя, он мог легко провалить меня. Хорошо, что хозяйка такая простодушная и сама первая раскрыла замысел Степана.

Дом, как и другие тогдашние дома в том районе, еще во многом напоминал деревенскую хату, очевидно, привезен был из деревни или, во всяком случае, сруб ставили сельские плотники. Но все свое богатство Христина Архиповна показала позднее. А сначала повела меня из коридорчика направо — на кухню с русской печью, но и с городской плитой и конфорками в припечье; удобно это: топи печь, хочешь — плиту. Раньше, наверно, вся эта задняя, дворовая часть хаты была черной половиной, или, говоря по-современному, кухней. Позже ее перегородили и выделили узкую, но светлую, в два окна, комнату. Там жил Степан. Еще до того как хозяйка сказала, что это «брата моего» комната, я узнала это по запаху: в ней пахло, как на вокзале, металлом, углем, маслом. На подоконниках, самодельном столике, стоявшем в углу, лежал разный слесарный инструмент. Христина Архиповна похвалила Степана: мастеровой парень, за что ни возьмется, сделает, вот, мол, счастлива будет жена за таким мужем. Слова ее о жене меня рассмешили. Вообще, несмотря на подводные камни в разговоре, на необходимость держать ухо востро, чтоб не сбиться, настроение мое поднялось, так как все складывалось наилучшим образом и все мне нравилось. Окна Степановой комнаты выходили в густой сад; гомельские сады славились на всю Беларусь — город-сад. Порозовевшие уже вишни прямо стучались в окна, просились на стол. А немного поодаль на ветках свисали зеленые, но уже крупные плоды белого налива.

Степан пришел под вечер. Мне надо было бы притаиться и дождаться его в комнате. А я, как влюбленная, услышав его голос, выскочила навстречу на веранду. И он радостно крикнул:

— Валька! Сестричка!

И при хозяйке обнял меня и крепко поцеловал, обдав запахом паровоза. Так поцеловал, что у меня закружилась голова и кровь залила лицо. Но я тут же спохватилась: увидела на нем парусиновый китель, не наш, у нас таких не было, немецкий, и пуговицы немецкие, с орлами, и фуражку с фашистской эмблемой — и на какое-то время будто стена между нами встала, у меня даже враждебность зашевелилась, и оба мы странно растерялись, не как брат и сестра и не как влюбленные, а как давние знакомые. Хорошо, что хозяйка не очень пристально следила за нами, занятая своими хлопотами.

Определенная близость и почти полное доверие у меня появились тогда, когда он скинул китель и сорочку, до пояса разделся и позвал меня во двор полить ему воду из ведра. Я увидела на его плече шрам.

— Где это тебя?

— В Сновске, когда мы выводили последний состав из Гомеля. Расколошматили они, немчуги, нас вдребезги, — сказал он, фыркая и ахая от холодной воды, которую я лила ему на шею, но именно в этот момент я поняла, что пришла не зря. Что он может выдать, этого я не боялась, но что может испугаться и не принять наше предложение, об этом думала и переживала. С какими глазами появлюсь тогда перед командиром: нашла, скажут, знакомого — прислужника фашистского!

Оглянувшись, нет ли поблизости хозяйки, Степан сказал:

— А я знал, что ты придешь. Спроси: почему?

Я брызнула на него водой и счастливо засмеялась.

После раннего ужина мы стояли в его комнате перед окном, наблюдали за хозяйкой, копавшейся в саду у соседнего забора, где на полянке были грядки огурцов, лука, помидоров, и разговаривали о деле. Просто, без особой дипломатии я передала ему предложение командования стать партизанским разведчиком на железнодорожном узле.

Он ответил не сразу, и я снова со страхом подумала: неужели трусит? Спросила:

— Согласен? Не боишься?

— Ну даешь ты, Валя! Зачем же ты шла ко мне, если так думаешь? Я всю осень и зиму искал связи с партизанами, да так и не нашел. Где они? Немцы хотели меня в Германию заграбастать, потому и подался на железную дорогу — ближе к своим, не может быть, чтоб на таком узле не осталось наших. Есть! Сколько диверсий было уже! Но связаться ни с кем не могу. Мы свою группу организовали. Четверо нас. Добыли тол. Собираемся мины делать, осваиваем технологию. Правда, никакого учебника по минам нет. Надо до всего доходить своей головой.

Отлегло у меня от сердца. Хорошо получилось: вон он какой, Степан! Хотя что тут удивительного? Разве мог он быть иным? Но тут же приказала ему: до следующего моего прихода никаких диверсий, ибо понимала, что Степан и его друзья могут стать серьезной разведгруппой, а на мелких диверсиях, не имея опыта, могут сразу же провалиться. Возможно, я превысила свои полномочия, а может, просто меня охватил страх за него. Но потом Тарас похвалил меня за такую инициативу: правильно приказала!

А Степана тогда, видимо, немного удивила такая моя внезапная власть над ним, самолюбие, наверное, заело: он еще и не согласился, а я уже командую!

— Так давай задание, — сказал он, не скрывая обиды.

— Дам. Не спеши. Это тебе не блох ловить. — И, наклонившись ближе к нему, так как хозяйка возвращалась в хату, прошептала: — Тебе задание может Москва дать, а не я. Думай головой, а не котлом паровозным.

У него загорелись глаза.

— Вы имеете связь с Москвой?

Странный человек! Неужели думал, что я пришла от какой-то группки, которая сидит в болоте, изредка пугает местных полицейских и лягушек? Я только засмеялась в ответ на его вопрос. Потом расспрашивала о его работе: какие составы они водят, куда, с чем, как комплектуются паровозные бригады, часто ли нарушается график движения, на каких магистралях в особенности… Я хорошо знала, что интересует моих командиров: отряд начал выходить на железную дорогу.

Одно не понравилось: рассказывая о своей бригаде, Степан хвалил машиниста-немца: мол, паровозное хозяйство знает как свои пять пальцев и человек душевный, обо всем с ним можно поговорить. Для меня в то время добрых немцев не было, Степаново восхищение немцем откликнулось болью в сердце, оно оскорбило меня, а что еще горше — снова на какой-то момент дало повод к сомнению и подозрительности: к тому ли человеку я пришла? Немца, видишь ли, полюбил…

Бросила ему с упреком:

— Не развешивайте уши перед немцем.

Нет, оккупантов Степан гневно ненавидел, особенно когда рассказывал о том, что делается в городе, — о расстрелах военнопленных в Лещинце, об уничтожении еврейского гетто.

Я попросила его рассказать о своей деревне, о родных, обо всех своих: раз он придумал то, что я сестра, значит, мне обо всем надо знать.

— Я наведаюсь к твоим.

Такое обещание почему-то рассмешило его. Вообще весь тот вечер он был очень веселый, шутливый, какой-то даже беззаботный, что меня порой тревожило. Об одном только сказал всерьез:

— Ты спросила: не боюсь ли я? Знаешь, чего я боюсь? Что погибну от своих. Подорвут меня партизаны где-нибудь под Жлобином или Новозыбковом.

Я поняла: это действительно страшно — погибнуть от своих.

Спать улеглись рано; электричества не давали, керосиновую лампу не стали зажигать, да и не было необходимости в том, чтобы засиживаться: завтра мне рано вставать, километров пятьдесят отмахать надо, а Степану — на работу.

Степан уступил мне свою кровать. Хозяйка приглашала его пойти спать в зал, на диван. Отказался. Постелил себе в кухне на полу, рядом со мной, даже дверь не закрыл в свою комнату. И я не закрыла ее.

Вот тогда, в темноте, и начались мои девичьи страдания. Почему он лег именно тут? Почему не закрыл дверь? Что делать, если он вдруг вздумает прийти ко мне? Отбиваться, наделать шуму и выдать себя хозяйке, что я не его сестра?

Сжавшись в комочек под одеялом, от которого тоже пахло паровозом, и со страхом и душевным трепетом прислушивалась к его дыханию.

Страшно было, что он, Степан, придет, но где-то в глубине своего девичьего существа я хотела этого. Знала, что война не остановила жизнь. Однако отдаться вот так, сразу, придя на ответственное задание, — казалось, что я не только опозорю свою девичью честь, но и как бы нарушу наш партизанский закон — точно не знала какой.

Я просила Степана мысленно, будто он уже пришел: «Степочка, родненький, я люблю тебя. Но не надо, не надо…»

Мне было и страшно, и радостно. Конечно же радость превозмогла, и я, успокоившись, заснула, утомленная длинной дорогой.

Ночевала я в квартире Степана не часто. Командиры мои справедливо считали, что частые визиты к «брату», за сто километров, в военное время могут вызвать подозрение и у хозяйки, и у соседей, да и вообще могу притащить хвост. А Степаном, его группой очень дорожили — их разведданными. Вскоре оправдалась моя догадка, мое обещание ему. Степан сделался не только партизанским разведчиком. Осенью, после октябрьского праздника, я привела к Степану радиста, прилетевшего с Большой земли. Рацию, правда, пронесли в город не мы — парни из отряда Федора. После этого вообще меня реже направляли в Гомель. До появления радиста я ходила раза по два, а то и по три в месяц. Со Степаном встречались в разных местах — у того же Примака, у дядьки Толи, у Фукс. И только раза три на квартире у него, вот тогда к ночевала там, чтоб поддержать перед хозяйкой правдивость легенды. По-прежнему я спала на его кровати, а он ложился в кухне. И всегда я ждала его с не меньшим волнением, чем в первый раз, ибо любила Степана все сильней и сильней, о нем одном думала все время — в дороге, в отряде. Уходила каждый раз разочарованная, не получая от любимого даже ласкового пожатия руки, поцелуя. Винила не его — себя: разве можно полюбить такую? Он, наверно, и за девушку меня не считает. От отчаяния лезла на рожон — шла слишком смело, рискованно. Но видно, даже немцы и полицаи не верили, что такая невзрачная девчонка — партизанка. Мне везло, как, пожалуй, ни одному нашему связному.

Все произошло месяц назад, в мае. Заходить к Степану у меня не было задания. Шла к речникам. Немцы пустили пароход по Сожу. Володя Артюк пытался сжечь этот «броненосец», но он огрызнулся не только пулеметами, но и орудием. Вон какая игрушка! Что же он собой представляет? С какой целью ходит туда-сюда? Из кого состоит команда? Какое имеет вооружение? Все это надо было знать, чтоб поумнее спланировать операцию по уничтожению парохода.

Между тем в этот раз я тоже пришла с мешком лекарственных трав. На посту полицейские вытрясли их и посмеялись. Но на рынке спрос на травы был куда бо́льшим, чем год назад, за какой-то час разобрали все до корешка.

Может быть, травы и напомнили мне наши прежние встречи. Еще в дороге у меня ныло сердце. А на рынке и страх одолел. Не видела я Степана уже месяца три. За это время человек мог погибнуть — такие опасные задания выполняет! И я ничего не знаю о нем. Откуда я могу знать, если наши к нему никого не посылают. Провалится один он, а радист уцелеет, так не обязательно армейский центр станет радировать партизанской бригаде о провале разведчика, с которым имели непосредственную связь. А если и сообщат, то командиры могут не сказать мне о такой печальной новости.

Не могла я так долго ничего не знать о Степане. Не могла не зайти к нему. Быть тут, в городе, на Сенном рынке, в десяти минутах ходьбы от его квартиры, и не повидать его? Пускай это будет нарушением дисциплины. В конце концов, рисковала я только собой, в случае ареста ничего из меня не выбьют — в себя я верила, в свою волю, твердость характера — возможные мучения не страшили меня.

На одно не хватало воли — не видеть его.

Безусловно, рисковать приходилось, ведь пошла к нему после встречи с речниками, а в конспиративном опыте этой молодой группы мы не очень еще были убеждены, с такой малопроверенной явки можно потянуть за собой хвост. Поэтому я некоторое время побродила в приречном районе, «поискала землячку». В залинейный район перебралась через переходный мост, что возле вокзала. На нем всегда проверяли документы. Но это и нужно было мне, поскольку с моста, с его вышины, легче, чем где-либо, убедиться, что за тобой не следят.

Степан был дома и встретил меня радостно. На своей квартире он всегда встречался со мной совсем иначе, чем на других явках, где передавал разведданные, — там он был молчаливым, каким-то отчужденным, как бы малознакомым, даже тогда, когда никого рядом не было. С тех явок я часто уходила с сердечной раной, с тяжелым настроением из-за его угрюмости.

На квартире, может для хозяйки, мы встречались как брат и сестра, любящие друг друга.

Когда же сказала, что никакого задания не имею, что пришла просто так, повидать его, и стыдливо призналась: «Соскучилась я по тебе, Степа», — он совсем преобразился. Сделался такой же веселый, шутливый, каким я знала его в техникуме, где он не пропускал ни одной девушки, чтоб не зацепить, не сказать что-нибудь приятное. В ответ на мои слова, что соскучилась по нему, подхватил меня под мышки, закрутил по тесной комнате, радостно выкрикнув:

— Валька, ты же молодчина! Я и не догадывался, что ты такая…

«Какая? Какая?» — хотелось спросить, но не от кружения — от взгляда его, так как смотрел он на меня совсем другими глазами, мужскими, добрыми, ласковыми, очень близко смотрел, — у меня действительно закружилась голова, поплыли стены, потолок, окна. Я села на кровать и виновато улыбнулась.

— Устала? — заботливо спросил он.

Конечно устала. Хоть шла в тот день от Федора, но все равно немалая дорога, да и на рынке с травами постояла. А сколько бродила по городу, чтоб не привести за собой шпика! Но не об усталости думала. Забота его обрадовала, растрогала. «Любимый, славный, родной Степа…» — с умилением, от которого боялась расплакаться, шептала я мысленно.

За ужином, при хозяйке, Степан расспрашивал о своих домашних, я рассказывала, сочиняя разные деревенские истории; рассказывать про дом теперь было нетрудно, так как еще прошлым летом я все-таки наведалась в его деревню — ходила выменивать одежду на продукты — и познакомилась с его матерью, младшим братом, соседями. Хату нашла по приметам, о которых сообщил Степан, а мать узнала по лицу. Очень жалела, что не могла, не имела права передать ей привет от сына, рассказать о нем: не гомельчанкой я пришла, черниговкой.

Степан слушал мои рассказы и хохотал, даже за живот хватался. Хозяйка смотрела на него по-матерински ласково, довольная. Сказала мне:

— Почаще бы ты, Валя, приходила. При тебе оживает Степанка. А то иногда такой озабоченный, темнее тучи. Сердце болит, когда смотришь на него.

— Станешь тучей, Архиповна, если уже дважды партизаны под насыпь спускали. Чудом как-то спасался. Мать, наверно, за меня молится. И Валя.

— Бросал бы ты, Степанка, такую работу. Свои же убить могут. Как полицейского Комаркова — в собственном дворе повесили. Это же надо — считай, посреди города. На рассвете, говорят, пришли, жене тряпку в рот, а его на ворота.

— А куда же деваться, Архиповна? На каторгу немецкую погонят, только брось железную дорогу.

— В партизаны иди. Там хоть и убьют, так немцы, а не свои. От своих страшно умирать. Это же все равно что меня родные дети убили бы…

Вот тебе и хозяйка! А я боялась ее, недолюбливала почему-то и не особенно верила ей: хотя сын ее в Красной Армии, так зять же тут, в городе, служит в управе каким-то начальником. И она никогда его не ругала — надо, мол, как-то жить — и Степана не ругала за службу у оккупантов, хвалила за хозяйственность, очень ей нравилось, что никогда домой с пустыми руками не приходит.

Меня тоже встревожило, что Степановы составы подрывали — так и действительно можно погибнуть от своих. После ужина я спросила у него, как это было. Он беззаботно засмеялся:

— Испугалась?

— Да, боюсь, — честно призналась я.

Он снова стал серьезным.

— Что сделаешь, Валя, война. Подорвали один раз. Хорошо, что мы платформу с балластом перед собой гнали. В другой раз я сам себя рванул. Парни мину подложили под средний вагон, оторвало полсостава на закруглении под Унечей. Четырнадцать вагонов с артиллерией под откос. И то хлеб… Пока отремонтируют те мортиры, сколько наших людей будет сбережено!

Мы вышли в сад, и Степан показал мне шалаш, который сам поставил и в котором решил ночевать все лето — сторожить хозяйкины яблоки, — сад хорошо цвел, а прошлым летом соседские мальчишки обобрали лучшую грушу. Шалаш стоял под старой яблоней, небольшой, но сделанный прочно, покрытый немецким гофрированным железом. Железо это, нагретое за день, пахло по-чужому, не так, как наше. Но в самом шалаше по-родному пахло свежим сеном. Степан скосил в саду у забора сочную майскую траву. Вход в шалаш закрывался куском тяжелого, как бы промасленного, брезента. Когда мы, как дети, залезли в шалаш, Степан закрылся брезентом и сразу обнял меня, крепко прижал к себе, поцеловал в шею и, горячо дыша в ухо, прошептал одно имя:

— Валька!..

Но как прошептал! Больше уже никто никогда не шептал мне так… Я сжалась, замерла, слушая удары его и своего сердца. Я, жадная, ждала еще и других слов, во он молчал, снова припав губами к шее. Я спросила:

— Что, Степа?

— Что? Знаешь что? — еще тише зашептал он. — Я оставлю окно открытым. Ты потихоньку вылезь и приходи ко мне. Архиповна спит крепко. Согласна?

Тогда я сама нашла его губы и продолжительным поцелуем подтвердила свое согласие. И тут же откинула брезент: нехорошо, что мы спрятались в шалаше.

Потом мы ходили по саду, и Степан рассказывал мне о яблонях.

— Знаешь, я становлюсь садоводом. У Архиповны есть книжка, и я за зиму почти выучил ее на память. Читаю с бо́льшим интересом, чем любой роман… Яблони стали для меня как дети. Каждая со своим характером, болезнями, капризами.

И вдруг он остановился возле забора, показал мне тесовую доску, отличавшуюся от других — была поновее, — и прошептал:

— Она так прибита, что поднимается снизу. Там сад старика, дом которого выходит на улицу Островского. Старик злой, но не беда, он глухой. Калитку со двора на улицу запирает на ключ, но ключ вешает на гвоздик, что на верее, слева, ближе к дому. Если так вот рукой провести по верее…

Он думал об аресте, о том, как спастись в последнюю минуту, потому, наверно, и в сад перебрался, и мне тропку показывает на всякий случай. Я это хорошо понимала, по себе знала, как это важно — иметь еще один вариант легенды или такой вот, пускай и простой, запасный выход, тогда не будешь чувствовать себя в безвыходной ловушке, в капкане.

Мысли об опасности, которая каждый день висит над ним, омрачили мою радость. Ложась в постель, я ждала той минуты, когда смогу вылезть в окно, не с трепетом девушки, не со страхом и радостью, как тогда, когда ночевала впервые, а с мыслями о том, что нас может настигнуть. С невеселыми мыслями, но светлыми и чистыми. Так думает умная жена перед проводами мужа на войну: понимая неизбежность его ухода в смертельно опасную неизвестность, не плачет, не голосит, а хочет дать ему последнюю, самую большую радость, которая бы запомнилась им обоим навсегда.

Хозяйка, как назло, долго топталась, под ее тяжелыми шагами скрипели половицы. А когда наконец скрипнули старые пружины матраца, сразу же на кухне, под печью, отозвался сверчок. Он мешал слушать тишину — устанавливалась ли она вокруг? Но тут же я подумала: а зачем она мне, тишина? Я же ничего и ни у кого не краду. Я иду торжественно, как под венец, с любовью в сердце и с желанием связать свою жизнь с его жизнью — на час, на ночь или на долгие годы, в то время не имело значения, об этом я не думала. Я любила, я горела желанием узнать радость любви, а в такие минуты забываешь обо всем.

Я поднялась не очень осторожно, раскрыла створки окна, но тут же вспомнила о тайном выходе и подумала, что нельзя вылезать в сад в одной сорочке, захватила с табуретки свою одежду, прижала к груди.

Степан ждал под окном, за сиреневым кустом; он взял меня на руки, легко понес к шалашу…

Проснулась я на рассвете оттого, что затекла рука — голова Степана лежала на ней. Может, тогда, в тот миг, я почувствовала наивысшую радость. И наивысший прилив ласки, нежности. Я чувствовала мужское тепло, слушала ровное дыхание и боялась потревожить сон; казалось, что Степан моя частица, которую нельзя отнять, без которой нельзя жить. Как только до сих пор я жила?

Сквозь щели в брезенте цедился розовый свет. Было холодно: майские ночи еще не теплые. Надо уходить, пока не проснулась хозяйка. Только попыталась я тихонько освободить руку, он проснулся и притянул меня к себе.

— Пора, Степа.

— Пора.

Но долго мы не могли расцепить рук, так как предстояло идти не просто в дом — в партизанскую зону, надо было расставаться. На какое время? Когда встретимся вновь?

Мне было чему радоваться: я иду к любимому так скоро — через какие-то три недели! Не надеялась на это. Вообще боялась, что к нему больше не получу задания. А не зайти к мужу своему нельзя, не выдержу… быть в городе — и не забежать к нему! А как объяснить это командирам? Снова нарушать строгие правила разведки и обманывать их? Не хватило у меня духу признаться, что я заходила к Степану, — боялась, что выдам, с какой целью, то, тайное, выдам, что произошло между нами. Не готова я была к такому признанию.

И вот опять посылают к нему. А радости нет. Самое мучительное, что нет радости, той, о которой я мечтала три недели, представляя свой очередной приход в Гомель даже и в том случае, если наведаться к Степану придется снова самовольно. Неловко перед командирами. Но у меня есть право! Я его жена. Если сообщу об этом в отряде, в штабе, все поймут и простят. Командиры строгие, но добрые.

Нет, все-таки держалось бабье, не отступало. Излишне придирчиво я прислушивалась к тому, как спит Маша.

«Глупая, глупая! — ругала себя. — Ты же оскорбляешь Степана. Как это можно не верить мужу? Во всем верим друг другу. В том великом, за что на смерть пойдет и он, и я сама. А это же — ба́бье… пережиток какой-то. Да и Маша… Она, наверное, замужем, раз рожала».

Хотелось думать о Маше лучше: она же спасла от смерти и себя, и меня. Если б не ее находчивость, не увидела бы я не только Степана, и света белого не видела бы, не ощущала бы вот такого душистого сена. А оно пахло так же, как и тогда, в том садовом шалаше. Только там еще пахло чужим железом. А тут — привядшей березовой листвой. Не этот ли опьяняющий, как брага, аромат возбуждал и не давал задремать?

Маша перестала говорить во сне и дышала ровно. Странно: я ведь знала, как это важно — хорошо отдохнуть перед таким днем. И все же снова и снова думала с тревогой: как можно так дрыхнуть после всего, что пережила! Уморилась, пройдя каких-то тридцать километров? Белоручка! Какая же ты разведчица?!

Шаги возле шалаша. Это Федор, ему тоже не спалось. Видно, проверял часовых. Тревожило его все, что случилось вчера днем. Забот много. С нами тоже. Землянику выменяли у деревенских детей на немецкие консервы. Не нравилась мне такая операция. Совсем не нужно это, нам с Машей не нужно, чтобы дети разнесли по селу, что партизаны за консервы купили у них ягоды, много, добрый десяток кувшинов. Свое недовольство высказала Федору. Видела: ударила по его командирскому самолюбию. У Федора большая самоуверенность, ему трудно было согласиться, что он что-то сделал не так. А между тем я слышала высказывания партизан о том, что старый лагерь оставили зря, что прежний лагерь лучше замаскирован, то никакая «рама» не могла его обнаружить. Временная позиция на этом взлесье партизанам явно не нравилась. Но я вспомнила, как, посмеиваясь, говорил комбриг: тактические комбинации Федора ни один военный гений никогда не поймет и не объяснит.

Однако то, что командир не спал, сам проверял часовых, как-то успокоило, рассеяло невеселые мысли. Если бы не совы, я могла бы заснуть. Почему они так разголосились? Как на беду…

IV

До поста на Речицком шоссе мы дошли без приключений и без особой усталости, по утреннему холодку, хотя ноши у нас были немалые. Предосторожность Федора, думала я дорогой, была излишней: если бы начиналась карательная операция, блокада, то вряд ли удалось бы нам добраться до города, не встретив ни одного немца и даже полицая. Возле шлагбаума дежурил старый солдат, тыловик — не немец, венгр. За два года я научилась распознавать форму всех оккупантов — итальянцев, румын, финнов… Только испанцев не видела.

К нам солдат вышел недовольный, с сонным видом, позевывая. Знаками приказал снять с плеч корзины. Увидел землянику — оживился, весело зачмокал, черпнул ягод полную горсть, набил рот, смешно скривился и укоризненно покачал головой: мол, плохие, зеленые, много кислых. Я зачерпнула ему пригоршню из Машиной корзины, где зеленых было меньше, протянула ему: ешь, пан. При этом подумала, что такому солдату не надо отдавать самогонку и яйца, хватит с него, старого гриба, ягод. Сэкономим хоть на этом.

Глянула на Машу. Она стояла неподвижно, как статуя, с застывшим, бледным лицом; такая она была со вчерашнего дня, сутки в рот ничего не брала, сегодня на рассвете едва уговорила ее съесть немного ягод и черствого хлеба. Федор напрасно предлагал нам консервы: от их запаха у Маши снова начались спазмы, мне тоже пришлось отказаться от мяса, хотя я с удовольствием съела бы его, но прятаться от других было неловко.

Я уже радовалась, что часовой оказался непридирчивым стариком. Но в этот момент из бункера, из черной пасти его, как медведь из берлоги, вылез полицай. Знакомый. С ним я встречалась тут уже раза три. Тоже немолодой человек — худощавый, будто с задубевшей кожей на лице, без большого и указательного пальцев на правой руке, культя его сразу бросалась в глаза, казалась зловеще-мерзкой, как гнойная рана. Он был придирчив. Любил перетрясти все — узлы, корзинки, мешки. Травы мои лечебные в прошлый раз высыпал в песок, гад. Не постыдился ощупать тело. Оттого, что он проводил культей по груди, по ногам, было особенно противно, гадко, хотелось потом сбросить свою одежду, помыться. Я страшно ненавидела этого типа. Но каждый раз должна была улыбаться ему.

Он мне тоже улыбнулся, как старой знакомой, даже несколько приветливо. Сказал:

— Все ползаешь, мышь? У нас возле бункера мышь живет, тоже вот так шмыгает. И хитрая такая же, как ты.

— А что же делать, дяденька? В хате пятеро малышей. Их одеть надо, обуть. И соли ни щепотки. Староста нам справочки дал. — Но полицая бумажки же интересовали, справки мои он уже видел, проверял. Он засунул свою гадкую культю в землянику, на самое дно корзины, покопался там, нет ли чего под ягодами; вытащил культю, красную, точно в крови. Небрезгливая я, но тут меня чуть не потянуло на рвоту, как вчера Машу. В корзине, на ягодах, лежала бутылка самогонки, завернутая в тряпку. Он не успел развернуть, посмотреть, что там, как я наклонилась, взяла бутылку в руки. Как же он выхватил ее у меня! Со страхом. Неужели думал, что мина?

— Это вам, пан начальник. От мамы моей. Дай, говорит, доброму человеку…

Полицай засмеялся и посмотрел бутылку на солнце. Самогонка была чистая, как слеза, из госпитального запаса налили; дед Примак тяжело вздыхал, наливая: жалко было.

Полицай отставил самогонку. Перед тем как залезть в Машину корзинку, поглядел на нее, странно застывшую. Удивился:

— А это что за кукла с тобой?

— Дочь нашей учительницы. Бедствует с матерью, мать у нее больная. У нас хоть корова есть и куры. А у них ничего нет. Живут — кто что даст.

Маша не промолвила ни слова, и ни одна черточка на ее лице не шевельнулась. Меня даже испугало ее оцепенение. Неужели от страха так застыла?

Маша глядела не на полицая — на бункер. Я оглянулась. Там стояли двое молодых солдат и, смеясь, показывали один другому на нее. Я встревожилась. Влипнем. С такой куклой не пройдешь. А полицай копался в ее корзине, говорил же со мной:

— Отравы не намешала в самогонку?

— Что вы, дяденька! Разве у нас в душе бога нет?

Он выпрямился, с мокрой, кроваво-зловещей лапой, и глаза его блеснули недобро, гневно.

— У тебя — бог? Ты же комсомолка! И она комсомолка! Брешешь ты все! Я проверю, какие у тебя дети.

— Проверяйте, пан начальник.

— В лесу твои дети.

— В каком лесу? Когда собирают ягоды, бывают в лесу. Но не все. Трое совсем маленькие. А лес далеко…

— Не прикидывайся дурочкой. Бандиты твои дети, партизаны. От них ходишь.

— Ой, что это вы говорите, пан начальник! Я их в глаза не видела.

В этот момент молодые солдаты подошли к нам. Один взял бутылку, откупорил, дал понюхать другому. Тот чихнул. Все засмеялись. Даже старик, который молча наблюдал, как полицай обыскивает нас. Потом один из мадьяр, самый молодой, высокий, черный, как цыган, с белыми красивыми зубами, подошел к Маше и, посмеиваясь, ущипнул за щеку. И тут случилось неожиданное для меня. Машино лицо как-то страшно скривилось, перекосилось так, что один глаз стал выше, другой ниже. Она сначала по-идиотски засмеялась, потом так же ненормально всхлипнула. И вдруг залепетала быстро-быстро, как из пулемета, но с такой шепелявостью, что слов разобрать было невозможно.

Мадьяр испуганно отступил. Полицай, потянувшийся к платку, в котором я несла яйца, спросил было уже: «А там у тебя что?» — тоже, пораженный, встрепенулся, уставился на Машу. Тогда она начала высказывать ему что-то с возмущением, тыча пальцами то в наши корзинки, то в солдата.

Полицай послушал ее немного, потом плюнул:

— Тьфу ты, нечисть… Дал бог морду, так ум отнял! — и спросил у меня: — Давно это у нее?

— Давно. После пожара. Горели они, — тотчас придумала я.

Полицай повернулся и пошел к бункеру. Солдаты, уже не смеясь, с сочувствием оглядываясь, потянулись за ним, бутылку взяли с собой. Часовой махнул нам рукой: «Идите».

К шлагбауму подъезжал немецкий военный грузовик.

Некоторое время мы шли молча, как бы боясь, что нас могут услышать, хотя вокруг было незасеянное поле, даже сорняки выросли редкие, невысокие, чахлые. Только в канавах вдоль дороги трава была густая, припудренная пылью.

Сначала Маша ускорила шаг. О, как мне знакомо это чувство — скорее уйти от опасности! Но нельзя. За вами, возможно, наблюдают. Надо вести себя так, чтобы у этого беспалого гада не появилось и зернышка подозрения: мне, может, еще придется встретиться с ним.

Маша, видимо, поняла, почему я иду медленнее, чем шла до сих пор. Я сгорбилась под тяжестью корзинки, как старушка. Меня немного тревожило, что грузовик долго стоит возле шлагбаума. Когда он загремел по шоссе за нашими спинами, я сжалась, отступила дальше на обочину, в пыльную траву, но все равно не оглянулась. Грузовик прошел мимо, в кузове, наверно, были пустые бочки, так как очень грохотало и лязгало. Под этот грохот я тихонько засмеялась, вспомнив, как Маша лепетала. Она тоже засмеялась.

— А здорово я их, правда?

— Здорово, — согласилась я. — А говорила, что артистка из тебя не получилась.

Маша вздохнула:

— Артистка не получилась.

— И играть ты умеешь. Если б я так умела! Ого!

— Такое я всегда умела, с детства. Уверовала, что это и есть талант. Кое-кто убеждал меня в этом. А режиссер сказал: ерунда, сыграть дурочку — ума не надо…

Мне почему-то захотелось вызвать ее на бо́льшую откровенность, чем это было между нами вчера. Я сказала:

— Не понимаю тебя.

— А зачем тебе понимать! — Показалось, она насторожилась: почему мне вдруг захотелось понять ее?

— Кто у тебя остался там? — спросила я, оглянувшись наконец, не идет ли кто за нами.

— Валя, не надо об этом в такой миг, — как пощады попросила Маша. Сняв с головы платок, она вытерла пот со лба и, поправляя корзину, пожаловалась: — Нарезала я плечи до крови. Сразу-то показалось легко. А теперь будто сто пудов несу на плечах. Ты всегда ходишь с таким грузом?

— Часто.

— Не завидую тебе.

Меня рассмешило, что она так сказала: не завидую. Я подумала, к кому иду, и мне хотелось ответить: «А я себе завидую». Представила, как она удивилась бы. Нет, просто не поверила бы, решила, что я шучу. Больше убедило ее серьезное и простое:

— Я привычная.

Маша со вздохом согласилась:

— Да, человек ко всему привыкает! — и снова пожаловалась: — Пить хочется.

— Скоро дойдем до колонки. На улице есть колонка. Правда, вода там не всегда бывает. Но раза два я пила.

Вода в колонке была. Нажали рычаг, и она полилась бурной струей. Сбросив с плеч корзинки, мы приладились, чтоб напиться. Я стала на одно колено, не обращая внимания на грязь, и подставила рот под струю. Напилась, даже забулькало в животе, обмыла лицо.

Маша не могла опуститься на колено в грязь и пить так не умела, долго и жадно ловила упругую струю губами и языком. Обрызгалась хуже меня. Ноги ее, покрытые пылью, от брызг стали грязные, и она надумала помыть их — сбросила ботинки, подставила ногу под струю. Тогда в доме напротив колонки открылось окно, высунулся бородатый мужчина, который, видимо, наблюдал за нами, и омерзительно выругал нас за мытье ног. Меня его ругань мало тронула, в других условиях я не постеснялась бы ответить ему такими же словами. Подумаешь, нашелся хозяин водопровода! А Маша испугалась. Быстро надела ботинки на мокрые ноги, поспешно схватила корзину. Я слышала, как она прошептала:

— Боже мой…

Сначала я посмеялась над такой целомудренностью: неужели впервые услышала от мужчины матерные слова? Но потом увидела ее лицо, на котором отразились обида, страдание, боль. Поняла: так ее действительно никто не ругал. Она жила в другом мире — в интеллигентном. Можно было пожалеть ее, если бы я не знала, кто она, куда идет. А так меня снова охватила злость: посылают же таких! И страх. За Степана. Как ему работать с такой?

Рынок Машу поразил. Это естественно, меня он тоже удивил, когда я впервые пришла в город. Всюду на захваченной врагом земле жизнь как бы повернула назад, в прошлое. По-старому начали пахать, по-старому сеять, по-старому молоть рожь — на ручных жерновах, как триста лет назад. Но, по-видимому, нигде этот возврат к старине не бросался в глаза так, как на рынке в большом городе. Медлительные бородатые мужчины, как русские купцы из прошлого столетия. Пугливые, как в годы крепостного права, крестьяне: боялись, что их не только обманут, но могут и арестовать, принять за партизан.

Солдаты немецкие, венгерские, румынские. Они продавали ворованное с оглядкой. Боялись военной жандармерии. Нахальные полицейские порой забирали у человека товар без всяких объяснений. Немцы в штатском ходили как хозяева, ничего, кажется, не продавали, ничего не покупали — глядели, слушали.

Все толклись, кружили по рынку, одни молча, другие кричали — предлагали свой товар. Вещей разных, одежды продавалось много, но все какое-то старое, пропахшее нафталином. А продуктов было мало. Продукты вырывали из рук. Наши ягоды разобрали за каких-нибудь двадцать минут, хотя я раз за разом немного повышала цену. Даже немки покупали землянику на варенье. Яйца, коль спасла их от охраны возле шлагбаума, я решила не продавать — отнести Степану, так как хоть и хороший паек он имеет, но делит его с хозяйкой, а та — с внуками своими. «Небогато живет, а работает много», — думала я озабоченно, как о муже.

Я торговала ловко, умело ж одновременно помогала Маше, так как она «ловила ворон», ее обманывали.

Но вообще нам повезло в тот день. Я, например, боялась перехода через железнодорожное полотно на Моховом переезде, там тоже часто останавливали и проверяли, кто, откуда, куда, зачем. Боялась, когда шли на рынок, и еще больше почему-то, когда возвращались с рынка, купив соли и отрез ситца — «на кофточку Маше». Все я продумала, каждую мелочь. Но легенды были правдивы до первой проверки. Если нас задержат и начнут проверять, все может рассыпаться, как песок. А если еще обыщут так, что залезут в рейтузы, — фашисты все могут, — то и проверка не понадобится. Дело в том, что несла я две пары справок: одни — от старосты села из-под Гомеля, чтоб пройти на постах с ягодами и яйцами, до рынка держала эти бумажки за пазухой; а другие, спрятанные глубже, от старосты Степанова села, свидетельствовали, что я, Валентина Жданко, иду к брату, а Маша, Мария Лещук, дочь тамошнего полицая, пришла купить обновку. Это справки для Степана, если проверят у него на квартире. После продажи ягод я поменяла справки местами; нелегко это сделать на рынке, но я сумела: будто так, по-деревенски глубоко, прятала деньги; если кто увидел, то мог только посмеяться, — вот деревня! — но вряд ли заподозрил бы другое.

Раньше я не предпринимала подобных предосторожностей, потому что не так боялась. Все из-за Маши: не деревенская она с виду. Нет, наверно, не потому, что не деревенская, а потому, что чувствовала я особую ответственность — за нее, за Степана, за то задание, какое они вместе должны выполнить, о котором я могла только догадываться, но не имела права спрашивать.

К счастью, на переезде нас не задержали. Но больше всего повезло в том, что Степан был дома. И главное — один. В саду, под окнами своей комнаты, на столе-верстаке занимался любимым ремеслом: делал из обломков самолетов пластмассовые черенки для ножей и мундштуки. Лезвия ножей ему ковали где-то в кузнице, а он надевал и шлифовал черенки. Ножи вырабатывались самые разные: большие — финки и маленькие — перочинные ножички; были и простые — кухонные, столовые. На финках черенки делались замысловатые — в форме рыб, русалок, Мефистофеля, жирафовой и лошадиной голов… Не менее красивыми были и мундштуки — переливались радугой.

Хозяйка очень хвалила это Степаново умельство: золотые руки у парня; она продавала его изделия на рынке и имела от этого немалый доход. Мне Степан тоже признался тогда, в шалаше, что промысел его позволяет ему в законном порядке иметь лишние марки, чтоб подпоить кого надо, а главное — мастерить почти открыто, не боясь, вместе с ножами и мундштуками мелкие детали для мин, которые потом кто-то из подпольщиков собирал.

Калитка была открыта, а мы вошли без стука. Услышали за домом его голос, вернее, свист — он насвистывал мелодию «Катюши». Я подумала, что неосторожно это, неизвестно, какие соседи за заборами с трех сторон, чего доброго, донесут, что квартирант поет советские песни, хотя, правда, «Катюшу» пели и немцы.

Нас Степан увидел не сразу, и мы какую-то минуту наблюдали за ним. Он шлифовал наждачной бумагой черенок финки. Увлекся работой. Ржаные волосы прилипли к мокрому лбу, на кончике носа повисла капелька пота. Лицо его с веснушками казалось совсем мальчишеским.

Я взглянула на Машу и увидела в ее глазах что-то такое, чего до сих пор не видела, — особенное любопытство, почти озорную веселость; перед парнишкой она сделалась девчонкой. Да и сама я с умилением любовалась своим любимым: в работе, наедине с собой, он был особенно красив — для меня.

Но Степан услышал нас. Посмотрел без удивления, с искренней радостью выкрикнул довольно громко — для соседей:

— Валька! Сестричка! Вот не ждал!

Подошел, обнял и поцеловал в губы, не как сестру. На посту на шоссе, на железнодорожном переезде, где стояла немецкая охрана, у меня не билось так сердце, как забилось от его поцелуя.

А Степан уже разглядывал Машу, разглядывал пристально, с любопытством, как говорят, с головы до ног. В этом разглядывании я усмотрела что-то излишнее, как бы непристойное, и мое горемычное сердце остановилось на миг в предчувствии чего-то недоброго.

— Маша? — выкрикнул Степан. — Неужели Маша? Ух, какая ты стала! — И, захохотав, схватил ее за руки, как старую знакомую, школьную подругу, крутнул вокруг себя. — Хорошо тебя кормят! Конечно, Украина! Сала полные короба имеете!

Маша тоже засмеялась.

Я поняла, что Степан знает о ней больше, чем я: сообщили через радиста, когда и с какой целью ее посылают сюда.

Это меня успокоило: вон как серьезно все поставлено! Вон откуда будут следить за их работой! Я повеселела. Но увидела на Степане грязную майку, и мне стало стыдно за него перед Машей, будто я могла постирать майку, но не сделала этого по лености.

Мы отошли в тень под яблони, так как солнце палило безжалостно, и сели на траву. Я передала приветы от родных и сообщила деревенские новости. Они, пожалуй, были одинаковые, что в моей деревне, под Лоевом, что в Степановой, под Комарином.

Маша не постеснялась лечь. Конечно, после такой дороги тут, в саду, в тени, нелегко было удержаться, чтоб не растянуться на прохладной земле. Но я подумала: деревенская девушка не легла бы так перед парнем.

Машу смешили мои рассказы. Она оживилась, в глазах появился удивительный, радостный блеск. Пожаловалась Степану:

— С сестрой твоей, Степан, ходить невозможно. Летит как дикая коза. Она просто меня запарила!

Боже мой! Лучше бы она молчала! Разве это комаринская речь! Любая неграмотная баба поймет, что тут что-то не так. Интересно, какая у них легенда для ее пребывания тут, в городе? Но об этом я могу спросить только у Степана, когда останемся наедине. А когда и как мы сможем остаться?

— Хозяин, кормить гостей будешь? Как я проголодалась! Вола з’ила б.

Я встрепенулась. Два дня в рот ничего не брала, а тут проголодалась. Хотя вообще я понимала ее: дошли до цели, она познакомилась с тем, кто будет ее руководителем, и он, безусловно, понравился ей — простой, спокойный, уверенный, и все вообще выглядело проще, чем ей представлялось, — вот и наступила душевная разрядка, забыты вчерашние переживания, возникло убеждение, что впредь все будет хорошо, потому и аппетит вернулся — поесть, видно, любит, не была бы такая гладкая.

Но понимание этого и рассудительность не облегчали мое состояние. Наоборот. Снова, как и вчера утром, словно весенний сорняк в поле, нарастала мучительная ревность. Я уйду, а она останется тут… Кровь ударила в голову. Чтоб не выдать себя и побыть наедине со Степаном, как-то успокоиться, я оказала:

— Пойдем, Степан, приготовим поесть. Я яиц принесла. Мать передала. Мы и в самом деле проголодались. Как позавтракали у дядьки в Борщовке…

В кухне Степан, радостно возбужденный, что мне тоже не понравилось, обнял меня и поцеловал. Я не оттолкнула его, нет, но и не прижалась, не поцеловала так, как мечтала об этом три недели. Осторожно, чтоб он не обиделся, отстранилась и спросила:

— Кто она?

— Здорова была! — удивился Степан. — Ты ее привела, а у меня спрашиваешь, кто она.

— Кем она будет тут, в городе?

— Об этом мы еще подумаем. Есть надежный план. Хорошие документы. Надо было посмотреть на нее…

— Она будет жить тут, у тебя?

Степан сначала посмотрел на меня серьезно, как бы недоуменно, потом рассмеялся!

— Вон ты о чем! А, чтоб вам… О чем вы только, бабы, думаете? В такое время, когда не знаешь, будешь ли жив завтра… Я о деле думаю: как лучше выполнить задание?

Стыдно мне сделалось: действительно, неуместно, недостойно для партизанки выдавать так открыто свои женские страхи и чувства. Отступила я своеобразно, не без особой хитрости:

— Степанка, скинь майку, надень сорочку. Ты погляди, какая она грязная. Неловко перед гостьей.

— Валька, я рабочий человек. Паровозник. — Он снова обнял меня и серьезно, искренне, доверительно прошептал: — Не бойся. Не будет она тут жить.

— Я не боюсь.

— Неразумно было бы так рисковать. Можно провалиться сразу всем. А кому это надо? Я сегодня же отведу ее на квартиру. Только накормим. Для хозяйки: поведу к ее же, Машиной, тетке.

Как стало сразу легко, хорошо! Вернулась та радость, о которой я мечтала бессонными ночами, под гудение комаров, под шум сосен. Теперь уже я сама горячо поцеловала Степана.

Майку он не снял, наверно, потому, что не было чистой, но надел клетчатую сорочку; в сорочке этой он выглядел мальчишкой, такой конопатый озорник, отнюдь не городской, наш, деревенский, весельчак, танцор, к которому всегда липнут девчата. Подумала об этом, и снова глупое сердце мое тревожно екнуло. Но уже не так, на один миг. Я любовалась своим Степаном. «Он мой, мой, мой!» — хотелось крикнуть на весь мир. Не отводила от него глаз. Ему даже неловко стало, он спросил:

— Что ты глядишь так, Валька?

— Красивый ты.

— Да ну тебя!.. Где ты научилась комплименты говорить?

Мы подожгли в плите щепу и стали жарить яичницу на сале. Яичницей занималась я, Степан чистил лук и нарезал хлеб. За луком он сходил на огород, и я проследила за ним в окно и порадовалась, что возле Маши он не остановился.

Степан вернулся с луком и сообщил шепотом:

— Спит.

Жаря яичницу, накрывая стол, я рассказывала о наших происшествиях за два дня: Степану надо знать, что новая разведчица умеет, на что способна, в чем ее сила, в чем слабости. Безусловно, о слабостях я говорила больше — о том, что войны она не видела, убитых, раненых не видела и условий здешних не знает, о народе, оказавшемся в оккупации, неуважительно высказывалась, будто все люди, что живут тут, враги. Ума надо не иметь, чтоб так думать. Одним словом, из рассказа моего выглядела она не такой героиней, как о ней могли подумать, да и сама я так думала, когда встретила ее на Ржавом болоте и в первые дни в лагере, когда она, Маша, очаровывала партизан своими песнями.

Степан слушал меня внимательно, но не выдержал, усмехнулся:

— А мне передали — опытная разведчица.

— Опытная? — удивило меня, что оттуда, с Большой земли, так передали. Не верить им нельзя. Если опытная, то это хорошо, можно не так бояться за них… за Степана. Но вместе с тем я чувствовала себя как бы обиженной: выходит, Маша забавлялась со мной, как с маленькой, за нос водила, дурачила?

Обед был готов, и я пошла ее будить. Спала она крепко, лежала на правом боку, по-солдатски подложив кулак под голову. Меня поразило ее лицо: оно казалось еще привлекательнее, и привлекательность эта была не яркая, девичья, а скорее детская, добрая, ласковая.

Не очень деликатно потянула Машу за нос. Она испуганно дернулась, раскрыла глаза.

— Вставай, соня.

— Пошла к черту, Валя! — И повернулась на другой бок.

— Яичница остынет.

Маша потянулась, села, протерла кулаком глаза, засмеялась:

— Сразу так бы и сказала. Хоть сон и самое дорогое, но яичница тоже что-то значит…

За столом Степан предложил нам немецкий спирт. Я отказалась. Спирт был вонючий — сырец, налил Степан в стаканы воды — питье сделалось белым, как молоко. Но Маша полстакана этого пойла выпила по-мужски, одним глотком. И засмеялась, довольная собой. Вообще она много смеялась. И много ела.

Разведчики, прилетавшие с Большой земли, были для меня идеальными людьми. Я провожала их с душевным трепетом. Я знала, что о задании своем они не должны говорить, и в дороге старалась вести разговор настолько тактично, осторожно, чтоб не вынудить кого-нибудь из них сказать лишнее даже мне, своей проводнице, хотя некоторых, чувствовала я, тянуло на откровенность. Но все они были сдержанные, серьезные. Ни один не выставлял себя, не красовался ни в отряде, ни передо мною. А она, Маша, и в отряде выставляла себя, и в дороге играла какую-то странную роль, даже не одну, много ролей, и перед Степаном излишне скалит зубы. Что ей кажется смешным? Ничего смешного не было. Сидели за столом трое молодых людей, парень и две девушки, и говорили о том, что в действительности мало кого из нас интересовало, — о селе, откуда будто бы мы пришли, о рынке, о ценах, о погоде, о любви… да, и о любви — обычные шутки молодых людей. Выходило, что они вдвоем в сговоре, что, не успев как следует и познакомиться, они без слов понимают друг друга, а я так… сбоку припека, как говорится, третья лишняя. И это обидно задевало меня и порождало новую, не девичью, партизанскую ревность. «Не знаю, что ты сделала за войну, — думала я о Маше, — а мы что-то делали тут, мы давали врагу почувствовать нашу силу».

Получилось так, что к концу обеда говорили только они, а я молчала. Степан, наверное, понял наконец, что нехорошо они ведут себя передо мной, и, прервав разговор с Машей о том, что писал Пушкин о любви, обратился ко мне:

— Что зажурилась, Валька?

— Ничего. Слушаю, какие вы умные… поэзию помните.

Степан оглянулся на дверь, будто я выдала главную нашу тайну или что-то такое, за что оккупанты могли сразу повесить.

А Маша покраснела. Впервые она смутилась.

— А ты думала, угольная пыль забила мозги? Нет, сестричка, мозги у меня чистые. Как там племянник? — переменил он тему.

«Племянник» — Володя Артюк, он раза два приходил к Степану, и Степан однажды был в отряде, они подружились; меня, между прочим, почему-то всегда радовала эта их дружба.

— Жениться захотел, — сказала я.

— Да ну? — захохотал Степан. — К кому же он сватается?

— Да вот к Маше сватался.

Степан от удивления перестал смеяться. А Маша захлопала глазами. То, как она удивилась и даже немного возмутилась от такой внезапной и, по ее мнению, неуместной шутки, рассмешило меня и вообще развеселило. На какой-то момент я как бы почувствовала свое превосходство над ней. Радовалась, что пришло такое в голову — шутка-правда. А может, радовалась непроизвольной женской хитрости: бросить на соперницу хоть какую-то тень. Маша не сразу сообразила, что к чему, но не стала выяснять — так велся разговор, вроде бы с учетом, что нас подслушивают. Вынуждена была и она смеяться вместе со мной, так как я продолжала:

— А знаешь ли ты, почему она ягоды принесла? Приданое собирает. Теперь без приданого и за нищего не выйдешь. Как в старые времена. Все понемногу возвращается.

Тогда и они подхватили шутку, оценив мое остроумие. Это действительно, наверное, было смешно, что мы трое, связанные огромной тайной, даже между собой говорим так, будто находимся не в пустом доме, а в многолюдном вагоне или на том же шумном рынке. Догадавшись, о ком идет разговор, Маша, между прочим, высказалась о Володе совсем иначе, чем вчера в дороге:

— А что? Племянник ваш парень что надо. Только руки моей он не успел еще попросить. Несмелый. Но надежды я не теряю и приданое готовлю.

Мне хотелось, чтобы Степан поскорее повел Машу к «тетке». Но Степану надо было показать ее хозяйке. Имел, значит, в виду, что она, Маша, будет приходить сюда. Не нравилось это мне.

Христина Архиповна, выслушав Степана, — мол, вот Маша из его деревни, дочь учительницы, пришла в город, где у нее живет тетка, поискать работы, — горестно покачала головой и сказала:

— Дитятко мое, теперь из города в села бегут, прячутся. А ты — в город. Какую ты работу тут найдешь? К немцам прислугой пойдешь?

А когда Степан и Маша ушли, хозяйка сказала мне:

— Как ее мать отпустила? Такая красивая. Пропадет девка.

О красоте ее и Степан сказал, когда вернулся. Покрутил головой, засмеялся, казалось мне, с восторгом и радостью, очевидно, оттого, что ему придется работать с такой девушкой.

— Фу-ты ну-ты! С ней даже страшно ходить по улице. Каждый немец бельмы таращит. Чего доброго, еще задержит какой гад. — И рассудил: — Одеть ее надо под немку. Тогда она меньше будет бросаться в глаза.

Ночи я ждала с бо́льшим нетерпением, чем даже в тот раз, когда Степан впервые позвал меня в шалаш. Тогда было счастливое девичье ожидание, легкое и светлое, немного боязливое. А теперь тревожное, тяжелое, прямо-таки мучительное ожидание женщины, жены. Плакать хотелось от обиды и злости. У меня же все права, а я должна скрываться, как воровка, ждать, пока заснет хозяйка. Нет, не от этого плакать хотелось, от другого — от страха за свое короткое женское счастье… А вместе с тем становилось стыдно и гадко, что я думаю не о деле нашем, а о своем личном счастье…

Я дрожала как в лихорадке. Верила, что только Степан успокоит, в его объятиях я избавлюсь от всех страхов и тревог. Потому, видно, и не дождалась, пока заснет хозяйка. Открыла не слишком осторожно окно, спрыгнула в сиреневый куст, наделав шуму.

Очень горячо я целовала Степана в тот вечер, не так стыдливо, как в первый раз. Он даже удивился:

— Валька, что с тобой?

— Я так затосковала, если б ты знал. Я заболела бы, умерла бы, если еще неделю-две не могла повидать тебя.

— От этого не умирают. Разве в романах только.

— Нет, умирают, умирают и в жизни. Неужели ты не скучал, Степа?

— Скучал, Валька, но что поделаешь? Не о любви теперь думаешь. Тише шепчи. — И зажал мне рот горячими губами.

Потом, когда он, утомленный, лежал на моей руке, а я, все еще полная нерастраченной нежности, прижимала его сильную руку к щеке и целовала ладонь, от которой почему-то чудесно пахло не углем и металлом, а хвоей, лесом, — или, может, мне так казалось? — я между прочим сказала:

— А она… Маша, замужем и… рожала…

— Она тебе рассказала?

— Нет.

— Откуда же ты знаешь?

— Я видела ее голую, когда купались.

Степан тихо засмеялся.

— Что же ты могла увидеть?

— Степа! Видно же, кто девка, а кто баба.

Он обнял меня и вновь заглушил свой смех поцелуем.

— Ох, живот надорвешь с вами! Чудачки вы, женщины. Проницательные. Насквозь видите одна другую.

А потом, когда он вздрогнул, засыпая, я снова позвала его:

— Степа, а Степа!

— А-а?

— Давай поженимся, Степочка.

— А разве мы не поженились?

— По-настоящему. Чтоб люди знали. Нехорошо так скрываться. Стыдно.

Видимо, крепко задели его мои слова, он даже приподнялся, сел и, забывшись, заговорил чуть ли не в полный голос:

— Что это ты, Валя, надумала? Что же нам, в немецкий загс идти? Кто нам разрешит?

— Нет.

— А как же?

Я заставила его лечь и горячо зашептала в ухо:

— Нас там запишут. Наши… Павел Адамович… командир. Взводный Долатюк женился на Ольге Москалевой, их записали в штабе. Свадьба партизанская была. И когда ребенок родился у Сони Войтик…

— Как же я доберусь до вас? Никто не разрешит выходить…

— А тебе не надо. Я сама… Я сама попрошу. Мне поверят, Степочка. Лишь бы было твое согласие. Ты только дай согласие.

— Чудна́я ты, Валька.

— Согласен? Скажи: согласен?

— Конечно же согласен, Валька. Я же тебя так люблю. Ты не знаешь, какая ты!.. Другой, наверно, на всем свете нет. Хотя и странной кажется мне такая свадьба.

— А что сделаешь, Степочка. Время-то какое! Вся жизнь перевернулась…

Утром хозяйка проводила меня не так вежливо, как в прошлый раз. Не как сестру Степана! Выследила нас вечером. Однако я не волновалась, мне стало почему-то весело, захотелось тут же сообщить ей, что мы со Степаном муж и жена. Жаль, что Степан ушел на работу раньше и я не успела посоветоваться с ним, обсудить наше новое положение.

А в дороге укоряла себя: я виновата, у меня, опытной связной, не хватило выдержки. Степан, правда, уверен, что Архиповна не продаст, человек наш, сын у нее в Красной Армии. Но ведь зять ее служит в управе. Старуха может проговориться без умысла.

Второе, что обеспокоило и испугало, — отсутствие на условленном месте человека из отряда Федора; такого не было никогда, чтобы обо мне забыли. Мной не рисковали, встречали всегда, если отряд покидал лагерь. Что-то, значит, случилось, и мне надо было держать ухо востро, идти с удвоенной предосторожностью. Но дотемна я все же без особых происшествий добежала до своих. Штаб был на месте. Павел Адамович очень обрадовался, что я вернулась.

— В сорочке ты родилась, Валя.

Рассказал: в воскресенье в обед, через несколько часов, как мы с Машей ушли (в штабе удивлялись, что мы так легко проскочили в город, действительно повезло), отряд Федора блокировали каратели. До вечера длился тяжелый бой. Погиб Федор; гибель знаменитого командира, мастера рейдов и диверсий на железной дороге, все сильно переживали. Я так даже расплакалась навзрыд. Вспомнилось, как в субботу мы обсуждали с ним план нашего похода. Все почему-то считали его пожилым, серьезным, строгим, а он ведь был совсем молодым, лет двадцати шести, немного старше Степана, и добрый, даже передо мной смущался и всегда со мной соглашался. На выручку Федору ходил сам командир бригады с конным отрядом. В бою ранило Володю Артюка. Разрывом мины под ним убило коня, и ему рассекло ногу, но самая серьезная рана была нанесена в ягодицу. Над этой раной отрядные зубоскалы издевались. Володя злился и всех выгонял, кто приходил в госпиталь проведать его. Меня девчата предупреждали: «Не ходи, Валька, Володька злой как черт. Всех кроет матом». Но не пойти к Володе я не могла. В дороге, когда возвращалась из города, думала: первому скажу Володе о том, что вышла замуж. Он один знаком со Степаном и словно родственник наш. Если бы мы женились как полагается, со свадьбой, то Володя, безусловно, был бы первым дружком или сватом. Не буду брать с него слова, чтобы о моем замужестве он никому не говорил, он все равно расскажет Павлу Адамовичу и таким образом подготовит комиссара, а мне потом легче будет просить, чтоб зарегистрировали наш брак.

Несчастье с отрядом Федора нарушило мои планы. После такой трагедии — смерти командира и еще одиннадцати партизан — я не могла обратиться к командованию со своей необычной просьбой. Что обо мне подумали бы? Вообще я начала сомневаться, имею ли право в такое время выходить замуж. Люди умирают, а я о замужестве думаю — это же просто эгоистично, стыдно кому-нибудь признаться.

В размышлениях таких я провела еще одну бессонную ночь, третью. Думала о Степане, о Маше, по-разному думала, то хорошо, с верой и надеждой, то с тревогой и сомнениями. Думала о Федоре, и было мне очень жаль его; сколько мы похоронили партизан, но, кажется, ничью смерть не переживала я с такой болью. Жалела себя. Совсем недавно мне еще так просто и легко жилось. Я знала одно: дело связной нелегкое, опасное, но когда привыкла к нему, то казалось оно чуть ли не самым мирным в нашей жестокой борьбе; ходила на задание всегда без оружия и стреляла только в блокадные дни, раза два ездила с разведчиками в рейды нагонять страх на полицейские гарнизоны. За мной даже никто из партизан серьезно не ухаживал, это немного обижало: чем я хуже других? Но зато на душе было спокойно, ясно — ни туч, ни бурь, как у других девчат. А теперь так все перепуталось в моей жизни, завязалось многими узлами.

В госпитальную землянку я пошла утром.

Фельдшер Ваня Кулик сам делал Володе перевязку. Володя стонал и крестил фельдшера такой замысловатой бранью, что легкораненые непрерывно гудели. Между походами я помогала в госпитале, научилась делать перевязки, уколы, не боялась ран, и партизаны принимали меня как медичку — не стеснялись. Но Володя, увидев меня, закричал:

— Валька, чертова кукла! Выйди отсюда! Не хочу, чтоб ты видела мой порванный Гитлером зад!..

Раненые хохотали.

Такой уж народ партизаны — над всем умели посмеяться, даже над собственными ранами, в этом, видимо, и сила наша была, жизнестойкость. Позже Володя сам позвал меня, но на пороге предупредил:

— Валька, не вздумай только смеяться над моей раной, как эти брехуны и зубоскалы.

Я села на низкий дубовый кругляк, служивший табуреткой, возле Володиной кровати — высокого, чтобы удобнее было перевязывать, дивана на березовых ножках, с сеткой, сплетенной из лозы; на сетках лежали сенники, летом сено часто меняли, и свежий аромат его забивал запах гнойных ран, крови, пота, лекарства, не госпиталь — луг; у доктора нашего даже целая теория была на сей счет.

Погоревали вместе по Федору.

— Федор настоящий человек был! И командир! Другого такого, может, во всем соединении нет. Он о людях думал, чтобы вывести отряд из-под удара, и потому сам остался с группой прикрытия. Знал, что на смерть идет. Пять часов заставляли фашистов носами землю рыть, головы не давали им поднять, — рассказывал Володя.

Раненые из отряда дополнили его рассказ о своем командире и о неравном бое.

Поговорили и о разных лагерных событиях. О моем задании никто не вспомнил, будто я никуда не ходила, все знали, что связных ни о чем расспрашивать нельзя. Но когда Кулик позвал меня в операционную землянку, Володя попросил:

— Наклонись, Валька, я тебе что-то на ухо скажу.

— Он давно хочет тебе в любви признаться, — пошутил кто-то.

— Что ты, щенок, понимаешь в любви? У тебя материнское молоко на губах не обсохло. Набери в рот сена и молчи!

Я сдвинула платок и приблизила ухо к Володькиным губам.

— Куда ты отвела ее? — зашептал он.

Я удивилась, выдохнула ему в ухо с упреком:

— Володя! Ты же разведчик!

— Слушай, засела она мне занозой в сердце. Когда увидишь, скажи ей об этом. Передай, что Володя просит прощения за свое хамство.

Мне от его признания сразу сделалось легче. Ах, если б я имела возможность сразу рассказать об этом Маше и Степану!

— Обязательно передам, Володя, — пообещала я, хотя мало верила, что получу когда-нибудь задание сходить к Маше.

Мне надо было после этих слов подняться и уйти, а я смотрела на Володю и счастливо улыбалась, глупая, радуясь и за него, и за себя.

— Слушай, — снова зашептал он, — одного боюсь: если ты передала ее Степану, пиши пропало. Ставь, Володька, крест на своей любви. Паровозник этот хват, около него такой лакомый кусок близко не клади: стащит и не облизнется, как хитрый кот.

Кровь ударила мне в голову. Даже сделалось дурно, как тогда, когда я в первый раз помогала на операции. Нечаянно, не подозревая, он, Володя, грубо задел мои страхи, сомнения, ревность, которые я старалась запрятать поглубже. Испугавшись, что чем-то выдам себя, я как безумная, удивив не одного Володю, выскочила из землянки. Прижалась к освещенной ранним солнцем, теплой сосне и, как рыба, выброшенная из воды, хватала ртом хвойный воздух. Тут только почувствовала, как в землянке сильно пахло госпиталем — кровью, смертью. Может, потому и закружилась так голова.

Всю долгую дорогу из города я мечтала о своем необычном замужестве, думала, как я доложу Павлу Адамовичу. Немного боялась, немного стыдилась. Но и от стыда такого и от боязни становилось радостно и весело. Сто раз мысленно повторяла свой разговор с комиссаром в разных вариантах, в зависимости от того, как Павел Адамович может отнестись — всерьез или шутливо, — но с верой, убеждением, что все обойдется наилучшим образом, так как не поверить мне не могут — в искренность моей любви, в серьезность наших со Степаном намерений.

Война растоптала многие мои мечты. А тут вот и Володя… Почему он так думает о Степане? Мне надо было возразить, чтобы убедить не столько его, сколько себя. Но не могла я этого сделать не только потому, что мною овладела растерянность, но и потому, что не имела права в полный голос назвать имени Степана, говорить о нем при тех, кому не полагалось знать о подпольщиках.

Три недели жила я как в сплошном тумане. Солнца не видела, жизни не радовалась, сама вся почернела.

К Володе я больше не ходила. Но через несколько дней он сам позвал меня, я пошла, не чувствуя ни обиды, ни неприязни, не боясь, что он еще что-то ляпнет. А он все же ляпнул, с этого, по существу, и начал:

— Валька, за что обиделась? Признавайся.

— За что я могу обидеться?

— Нет, врешь, Я три ночи не спал — думал. И пришел к определенному выводу. Сказать?

Он, Володя, ходил уже с костылем, и мы стояли под соснами, разговаривали без свидетелей.

— Говори. — Мне действительно было все равно, что он еще скажет.

— Ты сама втрескалась в того рыжего черта и переживаешь.

— В кого?

— Валька! Не притворяйся. У тебя же кошки скребут на сердце. Как и у меня. Мы с тобой союзники. Скажи что неправда?

— Городишь ты, Володя, невесть что. Залеживаться тебе вредно — глупые мысли в голову лезут.

— Ага, глупых мыслей хватает. Эти тоже глупые, но правдивые, вот в чем наша беда с тобой.

— У меня никакой беды нет.

— Хитрущая ты, Валька, как баба-яга.

«Да, баба-яга, — подумала я уже не равнодушно, а жестко, почти с ненавистью к себе, — а мечтаю о бабьем счастье. Смешно».

Рассердилась. Послала Володьку к черту.

— Не меряй всех на свой аршин, это у тебя всегда одни девки на уме. Люди погибли, твой лучший друг пал в бою, а ты все равно плетешь об одном и том же.

Володя хлопнул себя по лбу.

— Подожди. А не в Федора ли ты была влюблена? — И сразу стал серьезным: — В таком случае прости, Валя. Дурак я.

А я впервые расплакалась. Никогда в отряде не плакала, а вот пришлось. И Володя утешал меня, как маленькую. После плача этого я как-то сразу ожила, будто смыла слезами сомнения свои. Все прежнее вернулось, кроме разве решимости немедленно пойти к командирам со своей и Степановой просьбой. Так и не осмелилась, пока они не позвали, не дали очередного задания.

Не к Степану было задание — на станкостроительный, группа там выросла, держать столько подпольщиков на одном заводе было нецелесообразно и опасно, да и сами хлопцы рвались в партизаны. Мне надлежало вывести семь человек из города в лес, на пополнение отряда Федора.

Может, потому, что не сдержала своей радости от нового задания (оно как бы давало мне право наконец высказать заветную просьбу), Павел Адамович начал предостерегать, чтоб я не думала, что задание легкое: теперь, когда нет нашей базы возле города, нет Федора, мне предстояло самой с учетом обстановки разработать весь план… Все равно я не переставала считать задание легким, и план сложился моментально. Безусловно, понадобится время собраться парням в дорогу… Поэтому не о задании я думала, слушая долгое объяснение комиссара и краткие реплики комбрига, который, казалось, к заданию моему проявляет не такой уж большой интерес, все внимание отдавал трофейному автомату, новому, такого раньше не было у немцев, — разобрал его, чтобы изучить принцип действия, разглядывал каждую деталь, цокал языком, восторгался: «Ты гляди, как просто и здорово! Умеют гады! Чертова немчура! Талантливый народ, а так одурачены Гитлером».

А я стояла у стола, слушала комиссара, смотрела на блестящие, новенькие еще, сизые детали автомата и думала: когда же мне сказать о своем замужестве, с чего начать?

Комбриг сказал:

— Не учи ее, Павел. По этой части она научит нас с тобой.

Такая похвала командира показалась мне наиболее подходящим моментом.

Стыда я не чувствовала, и решительность появилась такая же, какая была там, в городе, когда Степан согласился, чтоб я попросила командиров зарегистрировать наш брак. И потому я выпалила, как говорится, в лоб:

— А я выхожу замуж.

Если бы разобранный немецкий автомат вдруг дал очередь, командир, наверно, не удивился бы так, как от моих слов.

— Что-о? — с недоверием и, показалось мне, с насмешкой (это немного обидело) спросил Павел Адамович. Серьезность и строгость командира, с какой он уставился на меня, встревожили меньше, чем смешинки в глазах комиссара.

— Я выхожу замуж.

— За кого?

— За Степана Жданко.

Комбриг швырнул пружину на стол и порывисто встал.

— Черт возьми! Мы ей доверяем такие дела, а она там любовь крутит. Нигде на вас нет угомону, чертовы бабы! Ни на войне, ни в аду.

Удивительно, меня нисколько не испугал гнев командира. Пускай покричит: умел и любил комбриг наш покричать. Я почти не обращала внимания на его слова, даже не смотрела на него; я смотрела Павлу Адамовичу в глаза, умоляла его взглядом: не стоит смеяться, это очень серьезно для меня.

— Нам бы записаться… чтоб все по закону…

Комбриг даже подскочил:

— Где? В немецкой управе? Я тебе запишусь! Я тебя под трибунал отдам за нарушение приказа… Распустились!

— Разве вы приказывали мне… не любить?

Павел Адамович засмеялся:

— Подожди, Тимофеевич. В самом деле, разве мы приказывали ей не любить? Нет, не приказывали. Закон жизни, брат, ее не остановишь.

— Не остановишь… Дай, дай им волю, так завтра детские ясли будешь открывать, а не воевать.

Почувствовав поддержку комиссара, я еще решительнее перешла в наступление.

— В управу мы не пойдем, не бойтесь. Запишите вы нас, как взводного и Ольгу. Чтоб по советским законам.

Командир вдруг повеселел, подбоченился и осмотрел меня так, как, наверно, не смотрел никогда, — не видел он раньше женщину во мне, а знал только бойца, партизана, связную.

— Тебе что… так не терпится?

— Не терпится, — даже не моргнув глазом под его недобрым, почти непристойным взглядом, ответила я. Хотела сказать: «А может, завтра будет поздно, может, завтра кого-нибудь из нас уже в живых не будет». Но не сказала, побоялась высокопарных и трагических слов, жива была еще крестьянская вера в приметы — не говорить о плохом, чтоб не накликать беду.

— Когда же свадьба? — уже веселее спросил Павел Адамович.

— Свадьба после войны, если останемся живы. — Все-таки, хоть косвенно, напомнила о смерти. — А записать… прошу сегодня. Степан тоже об этом просил…

— Без жениха? — уже серьезно спросил комиссар, а в глазах его сразу потух смех, появилась печаль.

А командир, наоборот, засмеялся, будто обрадовался, что можно и отказать, раз нет жениха.

— Без жениха еще нигде и никогда не венчали. Как и без невесты. Читала о таком хоть в одном романе? Нет такого закона, ни церковного, ни советского. Прежде чем записать вас, я должен спросить: «Степан Жданко, хочешь ли ты взять в жены Валентину?»

— Вы не верите мне, что Степан согласен? Столько верили, такое доверяли…

Наверно, большая, невыразимая обида прозвучала в моих словах. И голос дрогнул, задрожали губы — вот-вот заплачу. Комбриг замолчал, нахмурился. Не любил он женских слез.

А комиссар сказал:

— Нет, Валя, тебе мы верим. И Степану. Но ошеломила ты нас. Может, подождем? Может быть, Степана удастся вызвать? Мать твою привезли бы. Справим партизанскую свадьбу…

— Нельзя нам ждать! — тем же дрожащим голосом ответила я.

— Нельзя?

— Она сказала: не терпится! — язвительно бросил командир.

Павел Адамович попросил его:

— Не надо, Петр. Тут все сложнее, чем мы думаем. Пожалей ее.

Что-то мне ударило в сердце, загорелись щеки, стало стыдно, я догадалась, о ком комиссар подумал, — о Маше; он словно бы прочел вдруг все мои тайные мысли, сомнения и страхи. «Пережитки в сознании моем» — так я считала тогда, потому и устыдилась, что комиссар разгадал их.

— «Пожалей»! Кого жалеть надо? Нас с тобой. Такую связную теряем!

Командир подумал совершенно о другом: дескать, я забеременела. Такое подозрение меня меньше всего встревожило, и потому я решительно возразила:

— Нет-нет! Ничего вы не теряете. Я по-прежнему буду ходить на любые задания!

— Ну вот видишь. Выходит, бояться нечего, — с улыбкой успокоил комбрига Павел Адамович. — Где начштаба спрятал нашу книгу записей актов гражданского состояния?

Доставая из железного ящика прошнурованную и скрепленную печатями книгу, комиссар вздохнул:

— Свидетелей не можем пригласить. Разве Артюка…

Хотелось, чтоб пригласили Володю, но командир возразил:

— Не надо. Я буду свидетелем, а ты попом. — Согласившись, он сразу подобрел, подмигнул мне заговорщически.

Такая формальность — запись в книге, которая неизвестно сохранится ли еще, — а как я волновалась, пока Павел Адамович не спеша чистил перо на ученической ручке и записывал наши со Степаном фамилии, имена и дату вступления в брак — четырнадцатого июня тысяча девятьсот сорок третьего года. С трудом расписалась внизу — рука дрожала, и буквы перед глазами качались как пьяные.

Павел Адамович обнял меня, поцеловал, поздравляя. Мне хотелось заплакать, но я сдержалась: кто-кто, а командиры слез моих не должны видеть. Комбриг весело закричал:

— Черт возьми! Отметить же надо такое событие, — и вытащил из-под нар бутыль самогону.

Тогда я засмеялась. И они засмеялись, комиссар и командир.

Выпили за мое счастье. Только за мое. За Степана не пили. Но я не обиделась — знала партизанское правило: никогда не пить за того, кто на операции, в бою.

V

Не скажу, чтобы я летела на крыльях в город. Нет. Шла, пожалуй, спокойнее, чем обычно. Даже с меньшей предосторожностью. В самом деле, мною овладело какое-то удивительное спокойствие, расслабленность, какая бывает, наверное, тогда, когда человеку кажется, что самое главное в его жизни свершилось и судьба его определена навсегда.

Ни комбриг, ни комиссар ничего не сказали о том, могу ли я зайти к Степану. Понимали, что не зайти не могу. Не стали даже предупреждать о бдительности. Возможно, и им, как и мне, казалось, что раз я жена Степана, то все стало проще, открыто. Хотя в действительности ничего не изменилось. Наоборот, то, что хозяйка выследила нас, о чем, конечно, я не рассказала командирам, таило определенную опасность. Об этом я думала в дороге, но так же между прочим и легко отбросила эту, возможно, единственно беспокоившую мысль. Не хотелось тревог, волнений. Все было хорошо. Стоял чудесный, нежаркий, с наплывами облаков июльский день. Скошены луга, и уже поспевала рожь; кое-где ее начали жать, стояли суслоны из снопов, под одним из них я спряталась от дождя и даже на короткое время задремала. Меня тут застали хозяин и хозяйка ржи, и я впервые за все свои походы сказала им правду — что иду из Лоева в Гомель, к мужу, который работает там, на железной дороге. Приятно было оттого, что люди поверили, радушно накормили хлебом и простоквашей.

О Маше я не думала. Нет, думала, но, пожалуй, так же, как о радисте, которого провожала еще осенью. Жив ли он, тот молчаливый парень? За военное полугодие много чего произошло. Степан как-то сказал, что того радиста куда-то отозвали. Кто там у них теперь, об этом я не спрашивала, — должно быть, Аня, которая прилетела вместе с Машей. Нет, теперь я думала о Маше тепло, как о сестре, с уважением и почти восхищением: из интеллигенции, по всему видно, а не побоялась пойти в разведчицы. Вообще тогда я восхищалась всеми, кто прилетал с Большой земли. Смелые люди. Со своей смелостью, с отвагой наших партизан их не сравнивала: мы, мол, делаем дело, которое не можем не делать, оказавшись в оккупации, для нас все, чем мы заняты, естественно, как любая работа, как сама жизнь. Разве можно сидеть в такое время сложа руки? Война идет всенародная, и каждый должен по-своему воевать, хотя бы так, как я, — безоружной ходить на связь. К работе своей я так привыкла, что считала ее самой простой среди многих партизанских дел, самой негероической. Достаточно, мол, натренироваться проходить по пятьдесят километров в день — и готова связная. Правда, в нашем деле нужны и некоторые внешние данные, такие, как у меня, — маленькая, невзрачная девушка.

В тот день я особенно легко прошла опасную зону, ибо ничего, кроме яиц и бутылки самогонки, не несла: командиры пришли к выводу, что часто торговать на рынке нельзя, хотя это было и удобно. Рынок отпал еще и по той причине, что шла я в будни.

С Полозом, руководителем заводской группы, меня связывала Анна — приглашала его к себе. Анны дома не было. Что ж, нередко случалось, что я тратила и два, и три дня на то, чтобы встретиться с нужным человеком. Сами обстоятельства помогали мне быстрее увидеть Степана. Вечерело, приближался комендантский час, надо было добраться до места ночлега. Ходила я по городу всегда уверенно, смело. Может, именно эта уверенность и выручала — на того, кто не оглядывается, внимания не обращают.

Но в тот раз уже за переездом вроде бы без всякой причины напал на меня страх, какого, пожалуй, я никогда не знала. Вдруг показалось, что за мной следят. И я шла сжавшись, боясь оглянуться. Свернула в пустой закоулок — никого. Долго бродила по залинейному району, по безлюдным улицам, проверяла, нет ли хвоста. Никого подозрительного не увидела, а страх все равно не отступал. И какое-то волнение недоброе появилось. Радовало же то, что я иду к мужу, и вдруг исчезла радость, отступила перед страхом, притаилась. Противной стала самой себе. Никогда ведь я не была трусихой. Отчего это? Оттого, что удвоилась моя боязнь? Боялась раньше только за себя… Но разве без меня Степан не рискует каждым день, каждую минуту? Нет, страшно, очевидно, было потому, что сама я могу привести за собой смерть, ему смерть. Но ведь с таким страхом нельзя жить, нельзя бороться. Что ж мне, никогда не ходить к мужу, не видеть его? А если надо будет новое задание передать ему? Был момент, когда хотелось повернуть назад, пойти к Анне или к Примаку. Но поняла, что успокоение не придет, что страдания мои не улягутся. Оттого, что не увижу Степана, будет еще хуже. Наступит не короткий, а постоянный страх, может, вечное отчаяние. «Что же случилось?» — спрашивала я себя и не могла ответить. Не хотелось по-бабьи верить в предчувствие беды. Были у меня свои суеверия, приметы, да только не такие, от таких в партизанах все освобождались: воевать с недобрыми предчувствиями нельзя, а тем более выполнять задания, какие выполняла я.

Сделав большой круг, попетляв по закоулкам, вышла на улицу Бакунина, почти к самому дому Степана. И лицом к лицу встретилась с хозяйкой. Она несла воду от колонки. Одета по-праздничному, хотя и был будний день. В воскресенье не видела я ее такой нарядной.

Заметив меня, Христина Архиповна поставила на землю ведро, до оцепенения удивилась и, как показалось мне, испугалась. Прошептала:

— Ва-аля! Ты?!

«Провал», — подумала я, оглядываясь, мигом прикидывая, есть ли возможность спастись, если в даме засада.

— А у нас свадьба. Степан женится. На Маше! — пропела хозяйка уже без страха, пожалуй, ядовито и мстительно сверля меня глазами. Издевалась, мещанка: мол, вот тебе за твой обман, получай сюрприз.

А я засмеялась. Ей-богу, искренне. Так как наступила нервная разрядка. И мне сделалось смешно. Я весело подумала: «Только-то и беды, что женится?» Не поверила в такую свадьбу, во всяком случае в серьезность ее. А Христина Архиповна не поверила мне и уже по-женски сердобольно посочувствовала:

— Как же оно будет, Валечка?

Догадалась я, что она имеет в виду, — выследила же нас, старая ведьма, — и уже трезво, рассудительно подумала, что свадьба, безусловно, делается с какой-то неизвестной мне конспиративной целью, а потому я ни одним словом, ни одним движением, даже выражением глаз не должна выдать ни их, ни себя.

— Что — как будет? Пускай на здоровье женятся. Они со школьной скамьи дружат. Еще до войны все ждали их свадьбы. Родители наши и Машина мать… — сбила к хозяйку с толку, она только глазами захлопала. И вновь почему-то испугалась. Возможно, в тот момент у нее возникли подозрения более серьезные.

А я только одного боялась, идя в дом, — чтоб не смутить «молодых», особенно когда со двора через открытое окно увидела, что за столом немало людей, и, судя по шуму, уже подвыпивших.

Сидели в зале — в самой большой комнате у хозяйки. Я прошла в комнату Степана, чтоб положить там свой узелок, немного привести себя в порядок, хотя бы причесаться, а главное — набраться духу, придумать, как вести себя. Был в этом и еще один тайный расчет: Христина Архиповна наверняка шепнет Степану, и он выйдет сюда… все объяснит, пускай не словами, достаточно мне увидеть его глаза, и я все прочитаю в них. Но он не пришел. Возможно, хозяйка нарочно не сказала ему, хотелось старухе спектакль посмотреть.

Однако Степан не растерялся, когда я появилась на пороге зала. Поднялся и радостно воскликнул:

— Валька! Сестричка! Вот молодчина! А я уже думал — никто из вас не придет…

Смутилась она, Маша. Покраснела, как-то неестественно заулыбалась мне. Но тут будто вспомнила свою роль и сказала что-то по-немецки человеку в форме железнодорожника.

Меня почему-то поразило, что Маша говорит по-немецки, хотя она и сказала, когда мы шли, что знает два иностранных языка, — это мне тогда показалось шуткой. Но особенно поразило то, что за столом сидят немцы. С оккупантами я встречалась при разных обстоятельствах, но чтоб сесть с ними за один стол… к этому не была еще готова.

Гостей было не так много, как мне показалось сначала. Человек восемь. Естественно, что все они с интересом рассматривали меня.

Я обратила внимание на немца, с которым заговорила Маша, но тот уже был пьян и особенного интереса ко мне не проявил, — видимо, короткое Машино объяснение его целиком удовлетворило Моментально я нашла того, кто смотрел на меня более пристально. Это был полицай. Боже мой, кого только тут нет! Взгляды наши встретились. Моложавый, черный, как цыган, мужчина в полицейском мундире глядел так, будто все знал, и недобро, хитро усмехался: мол, пожалуйста, позабавляйтесь. Вспотевшая спина моя похолодела. На память свою я никогда не могла пожаловаться, хорошо помнила, что с этим черным нигде не встречалась, но глаза его почему-то казались знакомыми. Это и испугало. Неужели его глаза когда-нибудь наблюдали за мной вот так же? Где? Когда? На рынке? Из бункера? В селе? Или, может, в одном из наших отрядов? Там, среди своих, я могла и не обратить на него внимания. Но не запомнить его нельзя. А может, это просто нервы? В такой ситуации может показаться что хочешь. Как бы там ни было, сразу поняла: в такой компании нужна особенная осторожность и ловкость, чтоб не только не сказать ни одного лишнего слова, но не сделать ни одного неверного движения — глазами не показать, ни моргнуть, ничего такого, в чем имелся бы тайный смысл или проявились мои чувства.

Я подошла к молодым. Пять шагов от порога до окна, возле которого они сидели. А казалось, что шла я дольше, чем пятьдесят верст, из отряда до города. Я шла на свою свадьбу. И я попала на свадьбу… Вот он, мой муж, — в черном костюме, в белоснежной рубашке со смешным галстуком-бабочкой. Никогда не поверила бы, что Степан нацепит когда-нибудь такую бабочку. Скажи пожалуйста, какой интеллигент! Не почему рядом с ним вместо меня стоит женщина в красивом белом платье (о таком платье я мечтала), высокая, с подрисованными бровями и накрашенными губами? Три недели она жила в моем сердце и заставляла меня душевно страдать. Неужели ей мало моих мучений?..

Но я не имею права смотреть на нее так. У нее уже и без того испуганное лицо. А никто не должен пугаться. Никто. Ни я. Ни она. Пускай немцы боятся нас. А мы любим друг друга. Я люблю тебя, Маша.

— Я поздравляю тебя, Маша. Я рада твоему счастью. — Не Степану, а ей первой протянула руки, обняла и трижды поцеловала в губы, в щеки и тут же ощутила, что ее пунцовые щеки холодные, как мертвые.

— Спасибо тебе, Валя, что пришла, — сказал Степан, взяв меня за плечо.

— Спасибо тебе, — прошептала Маша, не выпуская меня из объятий, сжимая все сильнее, горячо целуя в висок.

Я подумала, что уместно было бы и расплакаться, но не могла выжать ни одной слезинки из глаз. Только когда вырвалась из объятий Маши и повернулась к Степану, мое горло сжали спазмы: не могла произнести обычных поздравительных слов. Губы задрожали. Но слез я испугалась и скрыла их, обняв Степана и уткнувшись лицом в его белую манишку, от которой пахло нафталином.

Степан шутливо предупредил:

— Не вздумай зареветь, Валька. Не люблю женских слез. Как там наши? Мама? Батька?

Я оторвалась от его груди. Вдруг расхотелось плакать и сделалось почти весело.

— Батька? Обещал отлупить тебя. Как тебе не стыдно! Не мог домой приехать…

За столом засмеялись. Маша перевела эти слова по-немецки. Но, по-видимому, немецкий язык она знала не очень хорошо. Пьяный немец в железнодорожной форме не сразу понял ее, переспросил. Ему объяснил другой, в штатском, немолодой уже человек, лет пятидесяти, с широким лицом и большими кулаками, которые он сжал, будто хотел стукнуть по столу. Я догадалась, что это машинист Фойт, с которым Степан ездит и которого как-то хвалил.

Хозяйка принесла табуретку для меня и хотела посадить ближе к «молодым», но полицай перехватил табуретку и втиснул ее между собой и неприметной, худенькой девушкой с заостренным личиком и удивительно тонкими пальцами, — казалось, такие пальцы никогда не знали никакой работы, хотя вообще вид девушки был простой, явно деревенский, и платье на ней было простенькое, будничное. Она будто была испугана чем-то и явно обрадовалась, когда рядом с ней села я. Вскоре я поняла, чему она могла обрадоваться. Наливая мне водки, полицай незаметно и ловко обнял меня за плечи, а потом ощупал ногу. Знакомые движения: так полицейские не раз обыскивали меня на постах. Было противно. А за такое за столом и стоило бы ударить по морде. Но я должна была благодарить его.

— Благодарю, пан начальник.

— Мое имя Яков Рыгорович. А твое? Валя? Валя, да? — недобро, хитро, как бы проверяя, переспросил он.

Степан, видимо, увидел, какую волю он дает рукам, и услышал его слова, поэтому сказал громко, смеясь:

— Яков Рыгорович, Валя, женат, так что можешь не бояться его. Он человек смирный.

— Не слушай его, Валя, только женатых и надо бояться. Холостые — они как телята. Как твой брат до сегодняшнего дня. Сколько раз я хотел его свести с девчатами — отбрыкивался, боялся. Удивляюсь, как Маше удалось обротать его.

— Что есть смирный? — спросил машинист. — И что есть обротать?

Маша долго переводила эти два слова, сто слов потратила, чтобы растолковать их смысл.

За столом, напротив меня, сидели два парня, чем-то неуловимо похожие на Степана и один на другого. Как братья. Оба блондины, плечистые и как-то спокойно-уверенные. Мне они понравились, особенно когда я увидела, как один из них блеснул глазами на полицая, когда тот лапал меня, — пренебрежительно, с ненавистью. Так же спокоен был и Степан. Его спокойствие передалось мне. Улыбкой я заверила его, что мне все ясно и я сумею поддержать его игру.

Маша не казалась мне такой спокойной, она была возбуждена. А может быть, невесте и надо быть такой? Нет, я заметила: ей хочется следить за мной так же, как следила хозяйка, — глаз не отводила. Но Маше мешал охмелевший немец Кольман, он то и дело обращался к ней, и ей подолгу приходилось объяснять ему, с трудом подбирая слова. Иногда ей помогал Степан. Изредка, когда немец не понимал ее и Степан не мог помочь, тогда они обращались, к машинисту, отрывая его от закуски. Фойт мало пил, но удивительно много ел, беспрерывно жевал, не спеша, старательно. Говорил он по-русски плохо, но все понимал. Так что переводил легко, не задумываясь и намного короче, чем это делала Маша, — скажет три слова, и Кольман кивает головой: понятно.

Стол был богатый, по военному времени прямо-таки царский. Хватало и выпивки, и закуски. Стояла немецкая водка в красивых бутылках и мутноватая самогонка в графинах. Были ветчина, колбаса, пшеничные пампушки, политые маслом, салаты из огурцов и лука со сметаной и просто огурцы — натуральные, молоденькие, свеженькие, наверное, прямо с грядки. Давно я таких лакомств не только не пробовала, но и не видела. Есть мне хотелось, и я могла бы хорошо поесть, так как немцы и «молодые» занялись своими разговорами и вроде бы забыли обо мне. Могла б… если бы не полицай-сосед и не Христина Архиповна. Они не забывали. Они все свое внимание уделяли мне. Я не знала, куда скрыться от их глаз и… от его рук.

Полицай потребовал выпить штрафную, тыкал рюмкой в лица и лез ко мне со своими лапами. Было так противно, что я начала бояться за себя — не выдержу.

Степан, видимо, заметил это и деликатно обратился к нему:

— Яков Рыгорович, не спаивайте мою сестру. Она у нас никогда не пила.

— Есть тост, — сказал полицай. — Выпьем за наших сестер, которые приносят нам… — Повернулся ко мне и спросил: — Что ты приносишь брату? Сало или мины? — и захохотал.

— Шутник вы, Яков Рыгорович! — Степан тоже засмеялся. — У вас есть сестры?

— О, минен! — грустно вздохнул машинист, вспомнив, очевидно, сколько эшелонов летело под откос.

— Есть.

— За ваших сестер выпьем, — предложил Степан.

— Нет, за моих сестер не будем пить! — строго приказал полицай. — А за твою сестру выпью. За то, что пришла к тебе. Не побоялась. Мои не приходят. Мои и на похороны мои не придут…

Он опрокинул большую стопку и снова уставился на меня, потребовал:

— Выпей.

Я была вынуждена глотнуть водки, она обожгла мне все нутро.

Выслушав перевод, поднялся Кольман и начал говорить, размахивая вилкой.

Маша переводила его слова:

— Пан Кольман предлагает выпить за невесту. За меня. Пан Кольман говорит, что за десять дней моей работы на диспетчерской товарной станции они, немцы, полюбили меня. Что я не похожа на русских… что русские так не умеют работать…

Тут его перебил Фойт, сказав, что умеют работать и русские, и привел в пример Степана.

Это Маша перевела. А потом долго не переводила, о чем говорили меж собой немцы. Я увидела, что один из парней, Толя, знает немецкий язык, но не выдает этого. Полицай улавливал отдельные слова.

— Верно! Немцы великая нация. Они еще покажут культуру! — И вдруг гаркнул: — Хайль Гитлер!

Кольман удивился, посмотрев на него, — должно быть, полицаи выкрикнул некстати, — но поддержал, выбросив руку над столом:

— Хайль!

А потом стал говорить о великой миссии арийской расы и о близкой победе. И о том, что он, Кольман, раньше, до приезда сюда, считал, что все русские одинаковы — фанатики и дикари — а тут понял: русские разные; есть среди них такие, как Маша, Степан, и что в этом нет ничего особенного — посмотрите на них (эти слова Маша с особенным усердием переводила), даже внешне они похожи на арийцев. Что он, Кольман, по внешности научился узнавать, который русский друг, который враг.

Тут даже полицай не выдержал, буркнул:

— Черта два их узнаешь! На лбу не написано.

А Фойт склонился над тарелкой и жевал ветчину с таким видом, будто у него болели зубы.

Кольман долго доказывал, что Маша и Степан счастливые люди, что женятся они в знаменательное время, перед великими событиями, перед какими — то ли он не сказал, то ли Маша не перевела.

Как часто бывает у пьяных, немец забывал, о чем уже говорил, стал повторяться, толочь воду в ступе и никак не мог закруглиться, не мог вспомнить, чем надо закончить речь.

Ему помогли Толя и Виктор, они вдруг дружно крикнули:

— Горько!

Кольман удивился такому беспорядку, зло посмотрел на них, но парней поддержал Фойт, объяснив что-то по-немецки, и при этом смешно сморщился:

— Ой, горько!.. Горько!

Они встали, Степан и Маша. И тогда у меня впервые замерло сердце. Я забыла о хозяйке, о полицае. Обо всем забыла. Я только хотела увидеть, как они поцелуются.

Поцеловались они… как настоящие молодые, нежно и умело. Но главное — как она, Маша, смотрела на него перед поцелуем! Можно изобразить любовь, ласку, ревность, равнодушие. Но нельзя женщине сыграть страх за него, за мужа. Я знала этот страх — после той счастливой майской ночи он часто овладевал мной. И я прочитала женский страх за мужа в Машиных глазах. Покачнулась моя уверенность в том, что это конспиративная свадьба. Припомнились Володины слова: «Этот паровозник хват. Возле него такой лакомый кусок близко не клади… Стащит…»

Представилось, как они целовались одни, может, там же, в шалаше, и кровь ударила в голову: «Неужели он такой? Нет, нет, не может быть! Он ведь честный, добрый…»

Но как ни убеждала себя, что Степан не такой, легче от этого не становилось. От водки, еды, усталости, напряжения, — ничем не выдать себя! — от сердечной боли кружилась голова, и лица плыли, как в тумане. Почему вдруг таким встревоженным стало лицо Степана? Посмотри сюда! Успокой меня без слов! Глазами, я все прочту в них. Да не смотрел он так. Смотрел не на меня, на полицая. Гость этот почему-то больше привлекал его внимание. И все приобретало иной смысл. Какая мерзкая ухмылочка у хозяйки. Обо всем знает, наверно, их тоже выследила. Долго молчала старая, а тут вдруг разговорилась — свадебные поговорки припомнила. Но и поговорки показались двусмысленными.

А полицай, паскуда, лапал руками мои коленки. О, как хотелось схватить тяжелую бутылку и расквасить его поганую морду!

Все перемешалось в моей душе, в моей голове, и я плохо помню, кто еще что говорил. Но вообще-то такой пьяный шум, беспорядочный гомон и в спокойном состоянии запомнить невозможно. А в моем сердце… что там творилось! Помню, Толя читал стихи Есенина: «Как жену чужую, обнимал березку».

«Как жену чужую…» Я это запомнила. Мне было действительно горько. «Кто же тут чужая жена?»

Кольман попытался исполнить немецкую песню, наверное популярную в Германии, но песню никто не подхватывал. Он потребовал:

— Пойте!

Как наседка, стрекотала подвыпившая хозяйка, все ее смешило. Разговорился Фойт, хвалил Степана: отличный машинист, ему уже можно доверять паровоз. Доказывал это Кольману по-немецки, всем другим — по-русски, неимоверно коверкая слова не только русские, но и немецкие, так как Кольман тут же поправлял его.

«Кто же тут чужая жена?»

Противно по всему телу пробегала дрожь, дышал в ухо самогонным перегаром полицай. Наверное, подумал, что и я пьяная, раскисла.

— Как там наши?

— Кто?

— Партизаны, — едва пошевелил он губами.

Тут я встрепенулась. Возмутилась. Сказала во весь голос:

— Что это вы, дяденька? Я их в глаза не видела. От нас лес пятнадцать верст. А если они ваши, то идите целуйтесь с ними.

Полицай захохотал. А Степан погрозил мне пальцем, потребовав, чтобы я более вежливо разговаривала с гостем.

С этого момента я снова чутко прислушивалась ко всему, о чем говорилось за столом. И почти убедила себя, что свадьба конспиративная. Да ненадолго. Степан принес гитару, чтоб Маша спела, а перед этим он сказал Кольману, что тот не знает еще одной способности новой сотрудницы диспетчерской службы. Маша переводила эти слова с трудом, смеясь.

И гитара тут. И обожгла одна мысль не менее больно, чем их поцелуй и страх за мужа, какой увидела в ее глазах. Маша долго перебирала струны, раза два начинала петь и прерывала пение. Потом запела старинную, никому не известную свадебную песню. Не песню, а плач, голошение:

Заплети-ка, подруженька,

Да мою косу русую!

Да вплети-ка, подруженька,

В мою русую косыньку

Еще сабельку вострую!

Странно, почему эти слова так взволновали меня. Просто, видно, нервы не выдержали. Я зарыдала. Встала, чтоб выбежать из-за стола, но полицай как обручем сжал мою руку.

— Чего заревела? Замуж захотела? — грубо пошутил он.

— Что с тобой, Валя?

Степан! Он не знает, что со мной? Его вопрос еще больше разжалобил меня. Хотелось биться лицом, головой о стол. Маша следила за мной. Со страхом и тоской. Я видела ее глаза. Она словно бы прощалась со мной перед смертью. Чьей? Но я не злилась на нее, это я хорошо помню. И на Степана я не злилась. Только смертельная тоска и отчаяние овладели мной. И желание умереть. Впервые возникло такое желание.

Что-то говорил Кольман. Но Маше было не до перевода. Как дети, успокаивали меня Толя и Виктор, робко, смущенно.

А Христина Архиповна подбежала ко мне, обняла, загородила от всех, даже прикрикнула:

— Чего вы прицепились к девке? От такой песни любая баба заревет. Выпило дитя, утомилось… Брат женится… Война идет… Пойдем, Валечка, полежишь, отдохнешь.

И повела меня в свою спальню. Там, укладывая на кровать, прошептала:

— Не горюй, дитятко, твое счастье впереди. Если оно есть у тебя, то не минует. Ох, чего только война не натворила.

Вскоре мне стало стыдно за свои слезы, за желание умереть. Партизанка, называется! Появилось ощущение, будто я отступила, убежала с самого трудного поля боя. Но возвращаться назад, в зал, не хотелось, и, притихшая, утомленная дорогой, — легко сказать, пятьдесят километров! — исстрадавшаяся душой, я заснула. Когда разошлись гости, не слышала. Проснулась от тишины. Смеркалось. На улице, перед домом, росли липы, и в узкой комнатке было уже почти темно. Я испугалась: начался комендантский час, когда без ночного пропуска не пройдешь. А я засыпала и спала с мыслью, что мне надо скорее уйти отсюда. Мысль такая возникла не столько от обиды, сколько от уставного положения разведчиков — большой группой не ночевать в одном месте.

Хозяйка мыла на крыльце тарелки. Встречаться с ней не хотелось: странно, я чувствовала себя перед ней виноватой. Почему?

Неслышно прошмыгнула на кухню и заглянула в комнату Степана. Оттуда, с западной стороны, небо еще пламенело багрянцем, и в комнате было светло.

Они сидели там, Степан и Маша. Не как молодожены. Не в обнимку. За столом, напротив друг друга. Кажется, Степан что-то писал, так как сразу скомкал бумагу. Спросил:

— Отдохнула?

Я не ответила. Это их явно смутило. Странно, что такой говорун, как Степан, молчит, будто язык проглотил. И за столом он был не очень красноречив. Нерадостно на душе? Откуда ей быть, той радости?

Я спросила в упор:

— Зачем вам эта свадьба?

Маша посмотрела на Степана, ожидая объяснения от него, а он кивнул на открытое окно и прошептал:

— Тише ты!

Я подошла к окну, послушала, как бренчит тарелками и вилками Христина Архиповна, плещет водой. Крыльцо от окна вон где, с другой стороны. Кого он боится? «Просто не хочет отвечать», — подумала я.

Захотелось сказать им что-то неприятное:

— Помогли б посуду старухе помыть. Господа…

На это они тоже ничего не ответили.

Тогда я сама высказала свое мнение о свадьбе — ударила безжалостно:

— Дерьмовые вы конспираторы. Провалите вы дело. Всякой сволочи наприглашали. Устроили театр…

— Валя! — с угрозой предупредил Степан. Подошел и закрыл окно. — Ты глупо ведешь себя. Распустила нюни…

Я злобно огрызнулась:

— Ты умник!..

Но тут же подумала: действительно неуместно. Зачем нам ссориться? Что я докажу этим? Только унижу себя. В тот же миг я почувствовала особенную гордость. И вновь устыдилась слез своих. Поклялась, что больше не заплачу ни от какого горя, разве только от бессилия. Но бессильными нельзя быть в такой борьбе. Они гибнут, а мы должны победить. Нет, силы у меня хватит. На все.

Помолчав, я сказала:

— Поженились — живите. А я пойду.

— Куда? — Степан загородил мне дорогу. — Никуда ты не пойдешь! Ночь уже. Тут командую я.

— Эх ты, командир!

Обошла его и направилась к двери через кухню, все еще наполненную запахом свадебных блюд.

— Валя! — строго крикнул Степан, шагая вслед за мной.

Я поняла — не отпустит он меня. Не драться же нам у двери, при хозяйке. Да и у самой уже включились тормоза предосторожности: идти с моими сельскими документами в такое время большая глупость, не они, а я могу провалить не одну себя. Да и собой не имею права рисковать! Завтра надлежит вывести людей в лес. И заменить меня некем. Павел Адамович сказал. Ускорила шаг, чтоб Степан не догнал меня на крыльце. Хозяйки не было — понесла тарелки в комнату. От крыльца я повернула не к калитке на улицу, а в сад.

Степан остановился.

Возле шалаша я упала на колени и полезла под брезент, в черную пропасть. Что меня потянуло сюда? Не знаю. Может, злость? На себя, на свою дурь. Тут, в собачьей конуре, была твоя свадьба, сюда и залезай со своим горем. Или, назло ему, Степану, чтоб напомнить о том, что было между нами, и хлестнуть по глазам: пускай и ему будет больно, если есть совесть. А может, надежда не угасла, жила в подсознании: я твоя жена, и я иду на нашу брачную постель.

Не разобралась ни тогда, ни позднее, что привело меня в шалаш. Помню только, что не обрадовалась, а испугалась, когда услышала шаги Степана. Скорчилась, притаилась: неужели идет сюда? Нет, он остановился и долго стоял молча, я слышала его дыхание. Потом тихо позвал:

— Валя!

Я не отозвалась.

Еще раз позвал, приподняв брезент, наклонившись.

Я молчала.

Он вздохнул и пошел назад в дом.

Пускай. Мне действительно не хотелось разговаривать, не хотелось даже слышать, что эта свадьба — обыкновенная маскировка. С безжалостной жестокостью к себе подумала: нельзя придавать так много значения своей персоне. Кто я такая? Незаметная связная. Худущая девчонка, на которую даже в отряде мало кто посматривал. И что же это со мной случилось? Случайно сошлась с парнем? Так хватит с тебя и этого. Стоит ли в такое время думать о чем-то большем? Вокруг рушится и ломается все, гибнут люди. И сама ты можешь погибнуть в любой момент. Так смешно же устраивать трагедию из-за того, что поломалась твоя короткая любовь. Она и не могла быть прочной в такое время. Недаром говорят: везет в одном — не везет в другом. Даже мысль о том, что они, возможно, лежат в брачной постели, не наполнила меня ни гневом, ни злостью. Мною овладела томящая слабость, будто я истекала кровью. Вспомнилась собака Пальма, которая была у нас перед войной. Однажды утром она не вылезла из своей конуры, как ни звали ее. Только глядела на всех грустными-грустными, даже не собачьими глазами, казалось, вот-вот из глаз этих покатятся слезы. Потом отец увидел, что ночью кто-то пропорол ей вилами живот. Так она и сдохла молча, не заскулив, не завыв. Меня словно бы тоже ранили в живот. Я почувствовала боль и зажала рану руками, кусая сухие, горькие, — наверно, попала полынь — стебли травы. Жалости к себе не было, к себе я все еще была беспощадна. Но похолодела от мысли, что там, в теле моем, зародилась новая жизнь, а теперь она умирает, потому и больно так. Это испугало. Я не хотела, чтоб она умерла. Я хотела, чтоб она жила. Несмотря ни на что. Я просила ее остаться жить, воскреснуть в моем сыне.

Потом я не могла вспомнить точно: действительно ли болел живот, или просто мне казалось так. И не помню, сколько времени я лежала, слушая только себя, и ничего больше, не думая даже о них и обо всем, что произошло. Встрепенулась оттого, что кто-то залез в шалаш. Степан? Нет, голос Маши:

— Не спишь?

Я не ответила, но она, безусловно, слышала, что я не сплю. Может, я стонала от боли, а она стояла и слушала.

— Уже за полночь. В такую ночь не заснешь.

— Конечно, — сказала я.

— Ты не о том думаешь.

— Ты знаешь, о чем я думаю?

— Догадываюсь.

Она легла рядом, прижалась ко мне горячим телом. Казалось, что ее лихорадило. «Почему? — подумала я. — Испортила вам брачную ночь? Не обращайте внимания. Иди к нему».

Странно — ее близость успокоила меня. Теперь я прислушивалась не к себе — к ней.

— Уже за полночь, — снова сказала Маша. — Прошло больше двух часов, как стемнело. В Москве темнеет раньше.

О чем это она?

— Ты знаешь, сколько от линии фронта до нас? Ты знаешь, что там творится? Под Орлом и Курском?

Я знала, что там творится, но не об этом хотелось говорить с ней. Я снова спросила:

— Зачем вам эта свадьба?

Она хмыкнула:

— Ты не знаешь, зачем люди женятся, выходят замуж?

Она еще шутит! У меня вспыхнула та женская злость, какой я еще не знала. И я крикнула гневным шепотом:

— Он мой! Мой!.. Мы давно поженились. Неужели он не сказал тебе? Неужели ты не видела сама?

Она замолчала, только чаще задышала, потом отодвинулась от меня и притаилась так, что какой-то момент не было слышно ни дыхания, ни шороха сена под ее телом.

Подумала, что мои слова тяжкий удар для нее, и порадовалась, что отомстила: пускай же и у нее не будет покоя и счастья.

Но, помолчав, она ответила:

— Если твой, забери его, пристегни к юбке и води за собой. Если сможешь… Мой, твой… О чем ты думаешь?

Я зашипела все с той же гневной злостью:

— А ты о чем думаешь? Ты не баба, ты культурная! Про одну ночь?

— Я? — Она вдруг снова придвинулась ко мне, навалилась тяжелым, горячим телом и зашептала в ухо: — Да, про одну ночь. Про эту ночь… Ты не знаешь, какая она будет. Подожди. Подожди немного.

Неужели готовится что-то необычное? А я, дура, живу только своими личными переживаниями. Стыдно. Но тут же появилась новая тревога.

— Где Степан?

— Ушел.

— Куда?

— На задание.

— На какое задание?

— Тише ты! Сама же говорила: все тут имеет уши.

Я замолчала, думая уже совсем по-другому о Степане: куда, на какое задание он пошел? Думала с новой обидой, с новой ревностью: почему я не знаю ничего, я имею право тут знать больше, чем она, Маша, вся его подпольная работа связана со мной. Но вспомнила, что он стоял тут, звал меня, может, хотел сказать, куда пойдет, а я не отозвалась, глупая, теперь корила себя. И за злые слова, что сказала Маше, стало неловко. Действительно, веду себя нелепо, не о том думаю, не о том говорю, не то делаю. Никогда со мной такого не было, почти два года все мои мысли, вся жизнь, каждый день и миг были подчинены борьбе с лютым врагом. А тут вдруг начала думать о себе, а не о жизни, не об опасности — о замужестве. Разве не позорно заниматься в такое время устройством своего благополучия? Но что сделаешь с глупым сердцем? Болит оно, ревнует. Если бы я могла ко всему относиться просто и легко, как умеет она, эта странная разведчица… А так ли уж легко она относится ко всему, как проявляла себя в дороге? На свадьбе сегодня она выглядела совсем другой — серьезной, сосредоточенной и… грустной.

О чем это она говорит? О своей работе в диспетчерской…

— …Этот рыжий Кольман предлагал свою любовь… Любовь фашиста! Они еще смеют говорить о любви! Как я ненавижу их! Как ненавижу!.. Если б ты знала… если б ты знала, как это тяжело, мерзко, больно — так ненавидеть и работать с ними, улыбаться, выслушивать комплименты…

Это будто ответ на мой вопрос: «Зачем вам эта свадьба?» Поэтому я затаила дыхание, внимательно вслушивалась в ее горячий шепот и вновь почувствовала, что она дрожит, как от холода. Я инстинктивно плотнее прижалась к ней и обняла ее.

Нет, слова ее не успокоят меня.

— Я ненавижу дни. Это страшно, Валька, ненавидеть день, свет, солнце… Ты переживала такое? Я полюбила ночи. Они давали мне покой и… радость…

У меня снова больно сжалось сердце. Как ее понять? Какую радость ей доставляла ночь?

— Помнишь, ты спросила в дороге, кто у меня есть. Я сказала: «Не надо, Валя, об этом». Так вас учили. А почему не надо? Почему? Что изменится, если я скажу тебе об этом? А может, станет легче на душе? Да, наверное, уже можно. В эту ночь все можно. У меня есть отец, он на фронте, офицер. И у меня есть сын Сережка, ему два годика…

У меня счастливо забилось сердце. Вот оно, успокоение! Если б она еще сказала: «И есть муж». Нет, этого она не сказала. Говорила о сыне:

— Как он плакал, когда я последний раз проведала их! А мать предупреждала, чтоб я не простудилась. Для них я служу в войсках Московского противовоздушного округа связисткой. И я действительно боюсь простуды. Смешно, правда? Не боюсь умереть — боюсь простудиться. Почему ты молчишь, Валя? Скажи что-нибудь. Не молчи.

— Что тебе рассказать?

— Как ты жила до войны. Мы двое суток шли с тобой и так мало знаем друг о друге. Так же нельзя. Нельзя. Неправильно это, что от нас требовали никому не рассказывать о себе… Почему? Знаешь же, учат многому тому, что вовсе не нужно в нашей работе. И упускают иногда главное, что так необходимо. Почему? Я не скажу тебе, так как и сама не знаю, не поняла еще, у меня небольшой опыт, это второе мое задание… Но я все время чувствую, что мне чего-то не хватает. У тебя нет этого ощущения, Валя? Ты все умеешь, все понимаешь? Да? Ты и ненавидишь их спокойно. По-мужски. Это разумная ненависть. Я сказала бы — здоровая. С такой ненавистью легче, правда? Почему ты молчишь? Говори! Говори!

Но говорить мне не хотелось. Я хотела слушать ее, интересно было, как она вдруг раскрывалась. Но такая ее возбужденность и тревожила. Почему она такая? Чувствует вину? Хочет встретиться?

— Куда пошел Степан?

— Опять Степан! Ты все время думаешь о Степане? О несчастная! Нельзя, Валя, нельзя нам с тобой и всем таким, как мы, думать о тех, кого мы любим. Это парализует волю. Порождает страх… А мы должны быть бесстрашными! Мы должны быть бесстрашными! — повторила она.

— Куда пошел Степан?

— Иди ты к черту со своим Степаном! Почему ты повисла у меня на шее? Над ней висит петля!

— Маша! Чего ты злишься? Ты как пьяная. Успокойся.

— Да, я пьяная. От ночи! Моя брачная ночь! — Она нервно рассмеялась. — Какая ночь! Тихая-тихая… Только пыхтят паровозы. Ты слышишь, как они пыхтят? И свистят кондуктора. Зачем мы залезли в эту конуру? Вылезай! Ляжем и будем смотреть на звезды. И слушать паровозы. Их много тут, паровозов! Ты знаешь, Степан любит паровозы. И жалеет их. Ему подорвать паровоз — все равно что человека… Дурак. А я сегодня люблю самолеты. Наши. С красными звездами на крыльях. Вылезай. Поглядим на небо. Хочешь, помолимся? Ты умеешь молиться? А я умею. Нас учили. Чему только нас не учили? Ах, если б я теперь могла сдавать экзамен на актрису! Ни черта он не понимал, Игорь Петрович! «Актрисы из вас не будет». Идиот! Не тому он учил. Учить актеров надо там, в нашей школе. И тут, в диспетчерской, на моей свадьбе…

Я не откликнулась на ее призыв вылезти из шалаша, чтобы посмотреть на звезды, а она забылась и снова говорила, говорила. Я слушала ее с интересом и страхом и тут же подумала: не рехнулась ли она? Почему она не говорит, куда пошел Степан? Боится, что все тут имеет уши? Но если до этих ушей дойдет то, о чем она тут наговорила…

Наконец она затихла, — видимо, к чему-то прислушивалась, так как спросила!

— Ты ничего не слышишь? — и быстро вылезла из шалаша.

Я немного подождала и тоже выбралась из темноты, наполненной запахом слежавшегося сена и железа.

Ночь стояла безлунная, но ясная, звездная, казалось, было светло. Маша лежала прямо на стежке, где трава вытоптана до черной земли. В шалаше не было видно, во что она одета, и меня поразило, что она в том же белом свадебном платье.

Я легла рядом. Не помню, сколько мы пролежали там, помню, что ни о чем больше не говорили. Вслушивались в ночные звуки, откуда-то донесся одиночный выстрел, недалекий, пожалуй, с Мохового переезда. Мне опять захотелось спросить, куда пошел Степан.

Да вдруг заревели сирены воздушной тревоги. И сразу же по небу полоснули кинжалы прожекторов. Лучи лихорадочно кидались снизу вверх, с горизонта до зенита, перекрещивались, искали друг друга, прощупывали небо и расходились в разные стороны, чтоб снова начать сближаться. Потом лучи направились в одну сторону и застыли где-то над Новобелицей.

Тогда Маша обняла меня и радостно зашептала:

— Летят! Наши летят! Родные мои! Быстрее! Быстрее! Подожди, подожди минуточку. Сейчас наши устроят варфоломеевскую ночь фашистам. Летят! — Ее уже лихорадило, и от возбуждения она снова начала говорить.

Рассказывала, что немцы начали наступление под Орлом и Курском. Свое новое летнее наступление. Как прошлым летом на Сталинград. А наши… наши не только не отступили, наши прорвали их фронт и теперь наступают. Об этом я слышала в отряде.

Гитлер хочет заткнуть прорыв под Орлом и Курском. Бросает туда новые дивизии. Немцы гонят эшелон за эшелоном. А на железных дорогах успешно действуют партизаны. Двое суток закрыта дорога на Брянск, а с прошлой ночи и на Бахмач. В Гомеле скопилось больше двадцати эшелонов с живой силой и техникой. Среди них какой-то особый эшелон, два десятка классных вагонов с генералами и офицерами. Какой-то штаб, наверное. Состав этот тщательно охраняется, засекречивается, даже в диспетчерской никто ничего не знает. Его загнали в тупик к речной пристани.

— Сегодня утром мы обо всем этом сообщили в Центр. Я сама была на связи. С Анькой. Помнишь Аньку, что прилетела со мной? Получили ответ: «Ночью ждите гостей. Покажите ракетами наиболее важные цели». Ребята пошли на товарную, на пассажирскую.

— И Степан? — спросила я.

— Степан — на пристань, к особому эшелону. Он же руководитель, он пошел на главную цель.

Странно, почему она не сказала об этом в шалаше? Может, Маша суеверная и опасалась: а вдруг не прилетят? На войне всякое бывает. А она так ждала их, и если бы налет не состоялся, то это было бы для нее большим ударом. А теперь необыкновенно радовалась. Когда в небе послышался гул многих моторов, стиснула меня так, что казалось, затрещат кости.

— Слышишь, Валька? Слышишь? Какая музыка! Лучшей я не слышала за всю жизнь. Слушай, слушай! Запоминай.

Такая радость ее, совсем детская, передалась мне, я забыла обо всем другом, о своих душевных страданиях. То, что я наконец узнала, куда пошел Степан, странным образом успокоило меня. Так всегда случалось, когда я получала задание и знала опасность, какая могла настичь. Это так естественно, что Степан пошел на главную цель. Мне тоже все время хочется получить особое задание, такое, чтоб стрелять, взрывать, хотя я хорошо знала важность работы связной. О том, что Степан может попасть под бомбы, не думалось. Будут же падать наши бомбы. Подумала о другой опасности: что ракетчиков, безусловно, будут ловить. Но это все равно что в бою — многое зависит от твоей ловкости, умения. А Степан все умеет, в этом я не сомневалась, потому и успокоилась, охваченная другим волнением, тем же, что и Маша, — ожиданием самолетов.

Жители привыкли к частым тревогам, и, пока выли сирены, в домах вокруг было тихо. Но как только ударили зенитки, захлопали двери, в соседних садах замелькали белые привидения. Хозяйка Степана тоже выскочила в сад в одной сорочке, чуть не споткнувшись о нас, испугалась, бросилась в сторону. Узнала, позвала:

— Прячьтесь в убежище.

В дальнем углу сада выкопана яма — убежище. Степан накрыл его сверху шпалами, и там было действительно почти безопасно, разве только прямое попадание могло превратить убежище в могилу. Но мы не пошевелились. В это мгновение самолеты шли над нами, одна эскадрилья, вторая… Гудело все небо. Лихорадочно метались прожектора. Но вдруг свет их померк. Загорелись сброшенные на парашютах осветительные ракеты. Осветили весь город. Такое зрелище я наблюдала впервые.

Маша шептала:

— Ты видишь, ты видишь их? Гляди — вон!

Нет, самолетов я не видела, нельзя их было увидеть в черноте неба. Только вспыхивали красно-зеленые букеты разрывов зенитных снарядов. Один раз на короткий миг в белом свете лучей блеснул серебряный мотылек. Все прожектора устремились туда, скрещивали свои холодные лезвия. Туда же пушки начали бросать горящие букеты.

Маша умолкла, притаила дыхание, полная страха за эту серебристую птицу, попавшую в огонь.

Самолет скользнул вниз. Подбит или спикировал?

Всколыхнулась земля — первый бомбовый залп взорвался близко, на пассажирской станции. Там шугануло вверх высокое, яркое пламя, наверное, попали в цистерны с бензином.

Потом самолеты, заходя повторно на цели, ходили по кругу на небольшой высоте, моторы со звоном ревели со всех сторон, заглушая собачий лай зениток и пулеметов.

Шлепались в сады, пробивали крыши домов осколки снарядов. Но мы не обращали на них внимания, я даже не сразу сообразила, что это свищет вокруг и падает на землю, так как под таким зенитным огнем никогда не была. Но это был слепой огонь, по невидимым целям, палили в белый свет как в копейку. А наши летчики видели свои цели — эшелоны. Их показали ракеты подпольщиков, правда, из-за деревьев и вспышек батарей мы с Машей не видели этих ракет. А потом пожары осветили цели, горели все станции — товарная, пассажирская, пристань в Новобелице. В саду посветлело от отблесков пожаров.

Теперь говорить хотелось и мне: я была взволнована и обрадована этим налетом, такого моря огня не видела: были налеты, когда я ночевала в городе, но не такие массированные.

Все шире разгорались пожары. Стихли зенитки — захлебнулись или поняли, что зря тратят снаряды.

Небо заволокло черным дымом. Тяжелый и едкий, он оседал на землю, раздирал грудь. В соседнем саду кто-то натужно кашлял, хрипел, задыхаясь.

— Может, раненый? — сказала я.

— Черт с ним, — отозвалась Маша.

Поразила меня такая ее черствость к людям — наши же люди, не оккупанты! Разве она знала, что за человек там задыхается? Или она все еще считает, что каждый, кто остался тут, кто не пошел в партизаны, враг?

Загадочная и странная она, эта Маша, думала я, как быстро и непонятно меняется ее настроение! Как нежно, с умилением, говорила она перед налетом о родителях своих, о сыне — и вдруг это беспощадное: «Черт с ним…»

Самолеты, видимо, шли поочередно: отбомбились одни — их сменили другие. Было такое впечатление, что они беспрерывно висят над городом.

Маша коротко похвалила летчиков или командование:

— Молодцы! — и замолчала.

Наконец в небе наступила тишина. На земле все гудело, трещало, рвалось — все было охвачено пожарами, потухли прожектора. Кажется, подул ветер, так как зашелестели листья, разорвалось дымное облако, блеснули звезды. Вылезла из ямы хозяйка Степана Христина. Архиповна, помолилась, глядя на небо.

— О божечка! Содом и Гоморра! Думала, конец света настал. Это же надо так бить по своему городу! — И вдруг заругалась на нас: — А вы лежите? В другой раз за косы потащу в укрытие. Дуры смелые! Степан каждый раз прятался.

Я думала, что Маша ответит ей, и боялась, что скажет недозволенное. Маша смолчала. Мне она тоже, кажется, не сказала больше ни слова.

Под утро стало холодно, но мы не пошли в дом и не полезли в шалаш. Земля под нами была теплая, не хотелось отрываться от нее.

Мы ждали Степана. Я в особенности. И была уверена, что она тоже ждет. И я страдала оттого, — стыдно сказать теперь! — что мне не хотелось делить с Машей это ожидание. Хотелось ждать одной… Всю жизнь. Но в этом было что-то и нехорошее — почему я думаю все о своем, личном после того, что произошло?

Тогда мы все стыдились своих интимных переживаний. Но не думать я не могла. Радовало разве одно — враждебность к Маше исчезает. Вдруг мне стало жаль ее. Это хорошо запомнилось, потому что с этим чувством я заснула. Снилось, что снова летят самолеты, гудят. Проснулась от сильного толчка. На улице, возле дома, урчали моторы, бухали тяжелые солдатские сапоги о землю — прыгали с грузовика. Ломились в калитку.

— Гестапо. Уходи! — кажется, совсем спокойно сказала Маша, помогая мне подняться. — Там доска, знаешь?.. Через сад и двор выходи на Островского. Если они не окружили кварталы.

— А ты?

— Меня не возьмут. Я с ними объяснюсь…

Рассуждать было некогда. Да, у Маши документы служащей железной дороги, она знает немецкий язык, а мне лучше исчезнуть, так как гестапо легко установит, чья я сестра, откуда.

Я уже открыла калитку во двор глухого старика и осторожно выглянула на улицу, нет ли гестаповцев, когда там, в оставленном мною саду, где сначала слышались немецкие команды, послышался пистолетный выстрел, завизжала, потом заскулила, наверное издыхая, собака. Вслед за тем зло застрочили автоматы. Их перебил взрыв гранаты. Потом кричали и ругались по-немецки…

Все утро я пролежала в руинах школы, глотая слезы горя, гнева, отчаяния — отчаяния от беспомощности: я не могла даже предупредить Степана, не знала, как это сделать; он может вернуться домой и напороться на засаду или пойдет на паровоз, и его схватят там. А может, его взяли, когда он пускал ракеты, потому и гестаповцы заявились? Надо было предупредить своего командира, Примака, — с ним Степан имел связь. Если Примак уцелел, может, ему удастся спасти парней из Степановой группы. Но Примак жил на улице Плеханова, по другую сторону железной дороги, а ее в то утро перейти было невозможно — дорога усиленно охранялась.

Я плакала о Маше. Почему она не пошла со мной? Почему не попыталась спастись? Хотела прикрыть меня и, жертвуя собой, спасти? Плакала от злости на себя, что плохо думала о ней. Перед лицом смерти какими мелкими показались все мои чувства в последние три недели. Хотелось так же умереть, как она, с оружием в руках и прикрывая товарищей. Если бы нашли меня там, в руинах, то взяли бы очень просто. Чем могла я защищаться? Чем могла убить себя, чтобы не попасть в их лапы?

Однако мне удивительно везло — под вечер я все-таки пробралась к Примаку.

Три дня сидела у него на квартире, хотела узнать про Степана: где он, что с ним? Но полиция ничего не знала, даже тот черномазый гад Яков Рыгорович — Примак встречался с ним, пытался разведать, не он ли выдал группу Степана.

На четвертый день Примак пришел домой с почерневшим лицом. По его виду я все поняла. Он сказал коротко и сдержанно:

— Мужайся, Валя. Их повесили. Степана и еще двоих. На привокзальной площади. Сегодня. Я оттуда… Полиция сгоняла народ на казнь…

Я не заплакала. Слезы мои за те дни окаменели. И сердце окаменело. Но я сказала, что пойду попрощаться с ним. Примак возражал: возле виселицы оставлены переодетые агенты СД и полицаи, следят за каждым, кто приходит к повешенным.

Я не могла не пойти. Дала твердое обещание, что близко не подойду.

Примак сопровождал меня в полицейской форме, с пистолетом.

Виселицы были направо от вокзала, на пепелище барака пригородных касс. Я выполнила обещание, смотрела издалека, с Комсомольской улицы, через зловеще пустую в тот день площадь. Люди жались к коробкам сгоревших домов.

Я издали узнала Степана. На груди у них висели фанерки с надписью: «Я подавал сигналы большевистским самолетам». Про надписи мне сказал Примак.

Был ветреный день. Ветер раскачивал их тела и, как у живых, лохматил волосы. Все трое были светловолосые, как братья. Больше я ничего не увидела, ветер засыпал глаза песком и пеплом.

Не помню, как, когда, по какой дороге вывел меня из города Примак…

…Я познакомился с Валентиной Андреевной в санатории. Мы сидели в столовой за одним столом.

Гуляя по лесу — нас было человек шесть, — мы, немолодые уже люди, вспоминали прошлое: войну, где и как кто воевал. Каждый что-то рассказал — были в компании и фронтовики, и партизаны, была минская подпольщица, она особенно много рассказывала.

Валентина Андреевна молчала.

Выглядела она моложе многих из нас, и я считал, что в войну она была подростком, поэтому спрашивать у нее о том времени вроде бы и неделикатно было. Но ее выдала соседка по палате, с которой она вместе жила:

— А Валя тоже партизанила.

Тут, конечно, мы к ней пристали с расспросами. Рассказала она только, как пряталась в куче хвороста и как каратели хотели поджечь хворост, но зажигалка не сработала.

Дня через два вышли мы как-то вместе из столовой после обеда, и Валентина Андреевна обратилась ко мне:

— Знаете, вам одному хочу рассказать о своей судьбе… о горе своем и… счастье. Никому не говорила… мужу своему… второму, — сказала это и как испугалась, даже оглянулась. — Боже мой!.. Второму… А был ли он у меня, первый? Я всегда думаю об этом… Кто из нас его жена? Я? Или она, та, с кем повенчала смерть?..

Она рассказывала до самого ужина. Я спросил, можно ли записать все это и опубликовать. Она не сразу ответила. Потом нам помешали соседи по столу, подошли, начали подшучивать над тем, что мы слишком долго гуляем вместе.

Дня через три Валентина Андреевна уезжала из санатория. На прощание сказала:

— Напишите. Пускай прочтут молодые… дети мои, как мы воевали и как… любили…

Иван Науменко

ПРОЩАНИЕ В КОВАЛЬЦАХ

Перевод А. Островского.

Тихий мальчик — отец его не вернулся с войны, а у матери на руках было еще двое — гонял на выпас скотину, привык встречать солнце, когда оно еще только подымается из-за леса, узнал цену долгому дню, докучному, надоедливому дождю, от которого не укроешься под самой мохнатой елью и промокаешь до нитки. Но мальчик многому научился, из лета в лето пася коров: своим хорошо наточенным ножичком мог сделать свистелку, из верхушки молодой сосенки смастерить мушкет, стрелявший водой, из узловатого корня искусно вырезать фигурку. Весною он находил без счета птичьи гнезда, знал, где и когда распускаются белые кувшинки, водяные лилии, где, какие первыми вырастают грибы.

За это почитала мальчика босоногая ватага.

Когда мальчик кончал семилетку, в соседнем с их хатой домике с желтыми ставнями поселился районный начальник — высокий веселый человек, который утром, только выгонят коров, садился в «газик» и возвращался поздно вечером, а то и ночью. У начальника была дочка — пушистое, круглое как мячик создание с большими синими глазами и крепкими ножками. Всегда одетая как кукла девочка ходила в первый класс, но, несмотря на малый возраст, удивляла самостоятельностью, проявляя склонность приказывать и командовать.

— Поймай мне синюю птичку, — каждый день требовала она от мальчика.

В окрестных лесах синей птичкой могла быть только сизоворонка, и он, если б очень захотел, мог бы ее поймать, но жалел птиц и никогда их не трогал.

В последнее лето, когда мальчик получил свидетельство за семь классов и уже знал, что осенью поедет в ремесленное училище, потому что кончать десятилетку не суждено, на земляной вал пришла к нему пушистоголовая девочка с большими синими глазами.

Насыпной вал подковой охватывал деревянный городок, когда-то в давние времена бывший крепостью. Отсюда хорошо было следить за коровами — они паслись внизу, на луговине. Паренек листал книгу, когда рядом с ним присела девочка.

— Сколько ты прочитал книжек? — спросила она.

— Я не считал, — ответил мальчик. — Но, пожалуй, больше ста.

— Так много? Я только две. Про Али-бабу и сорок разбойников и еще про Синдбада-морехода.

— Ты еще маленькая. Прочитаешь…

— Я хочу с тобой дружить, — говорила девочка. — Ты смелый и не боишься ходить по лесу.

— Но ведь я уеду.

— Все равно будешь приезжать. Я люблю дружить с мальчиками. Только мне никто не нравится. Один ты…

Он в самом деле, когда учился в ремесленном, приезжал в местечко. Потом работал на заводе, служил в армии, снова вернулся на завод, стал студентом-вечерником. Тем временем след девочки затерялся — ее отца перевели в другой район.

Встретил он ее через много лет. Пушистое создание стало видной, красивой девушкой. Но так же упрямо, строго, испытующе смотрели синие глаза, на щеках, когда она улыбалась, появлялись ямочки. Она его не узнала. А он вдруг понял, что не может без нее жить, и с этим надо было что-то делать.

Оказалось, что в деревеньке по соседству с местечком, где синей птицей пролетело его детство, поселился отец девушки, она часто ездит к нему, и там, все как прежде — луг, лес, речушка. Подумал, что там скорее может вернуться то, что тоненькой ниточкой протянулось в детстве. Он ушел с завода, перевелся на заочное, уехал в Ковальцы.

I

Я выхожу во двор в густую, как деготь, темень. Весь день сеялся дождь, но к вечеру прекратился, даже мороси нет, только слышно, как тяжелые водяные капли падают с крыши на крыльцо. И к такой темени привыкает глаз: вижу огромный, как туча, силуэт старой липы за погребом, справа — стену молодого сосняка, подступающего чуть не к самой хате.

Отворив калитку, направляюсь со двора к шоссейке. Тропка подымается вверх, через сотню шагов виден уже мерцающий разлив огней. Прямой ровной линией она идут только вдоль шоссе. На ферме, на специальной арке, выделяется красная звезда. Ее зажигают во все праздничные дни. В темные вечера кажется, что звезда, висящая низко над землей, скатилась с неба.

На шоссе тихо. Автобус из Минска уже должен прийти, но его нет. Автобусы часто опаздывают, особенно вечерние. Я бросаю взгляд на окна лесничего Разуменко — его большой, как амбар, дом стоит на окраине разбросанных, застроенных как попало Ковальцов.

Я снова шагаю вниз, в темноту. Речушка, что течет под окнами лесничего, огибает и усадьбу моего хозяина, отделенная от нее неширокой луговиной. У сосняка спускается к речке дорога, по которой гонят на выпас скотину, и я иду туда. Начинает моросить. В соснах — тихий шелест.

Мостик через речушку сделал тракторист Микола, у него я квартирую. Перекинул с одного берега на другой несколько бревен, сверху обшил их досками и даже перильца приладил, чтоб ненароком не утонул неосторожный путник. Хотя утонуть в речке трудно — скотина переходит ее вброд, и даже женщины, по утрам собирающие в сосняке маслята, прослышав, что на другом берегу их больше, подоткнув подол, перебираются туда.

А вообще речушка резвая. Она весело булькает внизу, облизывая корни ольшаника, лозняка, что нависают над ней вдоль всего берега, дно ее устлано галькой, мелкими камешками, вода студеная и чистая. Некогда речка знала лучшие времена, вся болотистая, торфяная луговина меж двух сосновых пригорков была, видно, ее руслом. Теперь у подножия бывшего правого берега густо поднялся орешник, даже дубы выросли — речка начала мелеть давно.

Я стою на мостике, прислонившись к перильцам, слушаю бормотание воды, которое сливается с зябким шепотом дождя. Теперь, осенью, вода в речке густая, темная — в ней отражается цвет невеселого серого неба и скупые отсветы дня.

Отсюда, снизу, огней деревни не видать, но, внимательно присмотревшись, можно заметить слабое свечение над темной массой деревьев. Когда проезжает по шоссе машина, лучи ее фар резко полосуют небо над лесом. Я думаю о том, как текла жизнь в Ковальцах лет десять — пятнадцать назад. Такой вот поздней осенью не было ни заработков, ни работы, ни электрического света, ни телевизоров — ничего, только ночь да тьма. Недаром молодежь — и не только молодежь — так отчаянно рвалась в город.

До моего слуха доносится приглушенный шум голосов. Прибыл наконец автобус из Минска. Он идет дальше, до местечка Осовец, что в пятнадцати верстах от Ковальцов. Автобусов тут ходит много, но вечером всего два или три. Антонина, возможно, приехала. А может быть, и нет. Ничего определенного о ее намерениях я не знаю. Она работает в Минске в научно-исследовательском институте и домой наведывается, когда вздумает. Так или иначе, к лесничему Разуменко я не пойду. Ни к чему постоянно торчать у него в доме.

С мостика снова поднимаюсь на пригорок. Если б не слякоть, не тьма, можно было бы пройтись по шоссейке, добраться до Вороньей горы. Мелькает мысль завернуть к Ивану, совхозному инженеру, и просидеть вечер за шахматами. Но не хочется. Не то настроение. Я бреду по шоссе, смотрю на окна Разуменко и плетусь домой.

Дома у нас компания. В первой комнате на низких табуретах сидят историк Химченко, преподавательница белорусского языка Ганна Андреевна и мой хозяин. Играют в подкидного. Одним глазом они смотрят в карты, другим через открытую дверь косятся на телевизор, который стоит в боковушке. Приятное с полезным.

— Садись, Романович, — приглашает Ганна Андреевна. — Звезд на небе не видно, не погадаешь о судьбе. Лучше я тебе на картах погадаю.

Она раскатисто смеется. Знают в Ковальцах о моих вечерних прогулках.

Я подсаживаюсь к игрокам. Читать все равно не дадут. Я в паре с Ганной Андреевной, и сейчас наша задача не поддаться Химченко и Миколе, который, играя в карты, отчаянно плутует.

Карта, как назло, идет плохая, и два раза подряд мы с Ганной Андреевной проигрываем.

Партнерша утешает:

— В любви повезет, Романович. Верно, приехала Разуменкова. Или не выглядел?

Я и бровью не веду. Будто ее слова меня не касаются. По телевизору идет длинный, скучный фильм. Странно, почему даже в праздничный вечер не покажут хорошей картины?

Между тем наши с Ганной Андреевной дела понемногу улучшаются. Мы отыгрались и наседаем на противников. Микола вместо козырного бьет карту бубновым валетом, а ненужную шестерку пытается незаметно сбыть с рук. Но я слежу за ним. Микола хохочет и сдается.

Хата Миколы, хотя она и стоит на отшибе, что-то вроде заезжего дома. Кто-нибудь всегда тут живет на квартире, приезжие остаются ночевать.

Теперь хата почти пустая, в четырех комнатах только хозяева да я. Дочка работает и учится в Минске, сын, весной окончивший десятилетку, — в школе механизаторов под Могилевом.

Хозяйка застилает стол скатертью. Не в пример худощавому, щуплому мужу, она полная, дородная. Фигура у нее не совсем складная, движения угловатые. Но это не мешает ей с утра до вечера носиться по двору, по дому, доить корову, кормить гусей, свиней, кур. Весной и летом она еще и на совхозную работу бегает.

Мои хозяева живут в достатке. Они сноровистые, несут в дом, как пчелы в улей, но не сквалыги.

Микола приносит из сеней две изрядные, из-под кубинского рома, бутылки, заткнутые паклей. Теперь, осенней порой, хозяйка гонит вино из яблок. В своем мастерстве она достигла высокого класса. Вино приятное на вкус, а по градусам крепче покупного.

Только мы начинаем свое пиршество, отворяется дверь и в комнату входит раскрасневшаяся черненькая девушка лет двадцати, в зеленом модном пальто в талию, с полной, сеткой в руках. Это Алеся, дочка хозяев. Я невольно вздрагиваю. Значит, еще один вечерний автобус пришел.

Через минуту Алеся сидит за столом и улыбается. Мать ставит перед ней тарелку, кладет вилку.

— Мой Саша не приехал? — спрашивает Химченко.

— Не видела.

— Они останутся на демонстрацию. Приедут завтра.

— Помешались на Минске, — говорит Ганна Андреевна. — Из каждой семьи по человеку, по два. Есть даже по три. Меня бы озолотили, и то не прожила бы там ни дня. Как вспомню свои курсы…

О курсах мы давно знаем. Ганну Андреевну посылали в Минск на повышение квалификации. Пробыла она там месяц, а разговоры об учебе на курсах третий год ведет. Больше в отрицательном плане.

— Вы и Гарбысю сдавали? — спрашивает Алеся.

— Сдавала, как же. Сытый такой боров. Когда начал лекции, так даже конспекта не взял. Мол, для такой темноты, как мы, и конспект не нужен. Первый час еще складно плел, а там — и слушать нечего…

Алеся, прикрыв ладонью рот, тихонько хихикает.

Хозяин наливает стаканы. На Ганну Андреевну смотрит недоверчиво. Сам он кончил пять или шесть классов, и, видно, не верится ему, что в столичном городе могут плохо учить.

— На вас не угодишь, — говорит Микола, — профессоров критикуете.

— Какой он профессор? Скукота. Говорят, взял в жены молодую студентку и глаз с нее не спускает.

Химченко становится на сторону хозяина.

— Наука веселой быть не может. Это не театр…

— Театр, театр, — передразнивает Ганна Андреевна. — Что, в городе нет пустозвонов? Хватает. У нас бы такого Гарбыся в пастухи не взяли, а там он других учит.

Химченко язвительно кривит тонкие губы.

— Хорошая философия. Далеко с ней можно зайти…

— Дальше некуда. Пастуха, если не выпасет коров, доярки прогонят. А кто возьмется за такого Гарбыся? Поставил мне четверку, только б не шумела. Вот разве что с вами языком помелю.

Ганна Андреевна за словом в карман не полезет и отбрить может каждого. Да и почву под ногами чувствует, как-никак жена директора школы.

II

Праздничные утра тихие. Никто не спешит на работу, разве что доярки и учетчицы. Но они встают затемно.

Я иду в лес. Осень неровная: в конце сентября выпадал снег, в октябре были заморозки. Дожди пошли перед самыми праздниками. Жизнь в лесу все же не замерла. В сосняке по супесям, мхам тут и там пробиваются зеленки, большими семьями растут чахлые, неброские на вид грибы — легкие чепчики на тонкой ножке, в наших местах их называют курками. Еще даже на поздний цветок можно наткнуться: светится синий или желтый глазок и трудно понять, как это нежное растеньице выдержало заморозки. Между соснами и в ложбинах туман. Он плотный, густой, но понемногу расплывается. Еще может быть солнечный день.

Хорошо в лесу, даже в таком вот осеннем. Будничные заботы, докучные мысли исчезают, дышится, думается легко. Все существо как бы сливается с царящими здесь праздничной торжественностью и покоем. Радует все, что попадается на глаза: можжевеловые кусты — они почти всегда соседствуют с муравейниками — песчаные плеши прогалин, камни-валуны, обросшие по бокам зеленым мохом.

Особого присмотра за лесом не видно: сосны растут как попало, хотя и были когда-то посажены под шнур, валяются сломанные ветки, тут и там раскидан трухлявый хворост, торчат пни, но этот явный, ощутимый беспорядок ласкает взор, в нем как бы проступает гармония.

Настойчиво тенькают синицы. Они одни оживляют тоненьким перезвоном онемевший лес. Зимой, когда ударят большие морозы, а полевое былье, семенами которого пичужки кормятся, занесено снегом, много их гибнет. И все-таки слабые пташки, не в пример другой мелкой птице, не покидают родной лес. Где-то, подпершись хвостом, упрямо долбит сухостоину дятел. Оперение у птицы необыкновенное, будто прилетела из далеких заморских стран, и нрав упорный. Только два или три раза я слышал голос дятла: «Крэк, крэк» — звук неприятный, режущий, словно по жести кто-то дерет.

Между двумя сосенками растянулась паучья сеть. На ней повисли капельки росы. Мух, мошек давно в лесу нет, сам паук схоронился где-нибудь в щелке, а его кросна держатся. Наконец замечаю под сосенкой присыпанные песком шапочки зеленок. Грибы крепкие, тугие, будто не было ни снега, ни заморозков. Земля свое отдает. Немножко тепла, влаги, и накопленные за лето животворные силы дают о себе знать, Поздние осенние грибы пробиваются из земли до самых морозов.

Бывает, что рано ляжет зима, холод скует землю до времени, и тогда неискушенные горожане даже в газетах пишут, что в майском лесу появились маслята. А это еще прошлогодние грибы. Они не успели вырасти в октябре, потому вынырнули в мае.

По грибы кто-то уже наведался. Вчера или позавчера. Срезы ножек, что торчат из земли, еще свежие, не успели потемнеть. Скорей всего, по сосняку бродил какой-нибудь горожанин. Не из тех голосистых, что осенью приезжают в лес на специально заказанных автобусах, гуртом толкутся по вереску, не умея отличить поганку от толстушки. В городе есть другие люди, которые жить не могут без леса, отлично знают грибные места и каждую свободную минуту вырываются сюда. Таких я даже в лицо узнаю. В наш лес двое приезжают на мотоциклах, один — на стареньком «Москвиче».

Я думаю о том, что горожане за тридцать верст добираются сюда, получают от леса наслаждение. Антонина же ни разу в лес не сходила. Мне очень хочется встретить ее среди сосен.

Грибы между тем помаленьку наполняют корзину. Но есть еще заветное местечко. Сыроватым сосняком я пробираюсь к нему. Когда-то здесь проходила граница с Польшей; городок Осовец, где язык, дома, одежда жителей такие же, как в Ковальцах, лежал по другую сторону кордона. Как память о тех далеких временах, в лесу остались полуразрушенные доты.

Дот, к которому я иду, затаился в сосновом борке. Значит, деревья выросли уже позже. Я иной раз долго блуждаю, пока увижу в сосновой чаще поросший мхом железобетонный колпак.

Дот на месте. Подойдя к нему справа, я начинаю топтаться по мшистой земле. Есть! Заветный борок, теплый мягкий мох не подвели. Одну за другой я поднимаю, бережно обрезав толстые ножки, твердые, как копыто, темно-багряные сыроежки. Когда грибов в лесу мало, меня всегда выручает борок. Сыроежек в такое позднее время не найдешь, а здесь, в густом мху, они растут до прочного снега.

Больше часа я блуждаю вокруг дота, но зато и корзинка полна. Хозяева удивятся: принес зимних грибов. Тем временем солнце выбилось из-за туч, в сосняке светло, весело. Когда я возвращаюсь домой, на шоссе слышен треск мотоциклов. Грибники из города приехали.

III

Хозяева с дочкой отправились в гости. Хотя я квартирант, но занимаю в доме лучшую комнату. В ней радиоприемник, застланный чистой скатертью стол, книжная полка, никелированная кровать, мягкий диван, придвинутый к тыльной стороне печки. В комнате два окна. Из одного видна старая ветвистая липа, раскинувшаяся над двором, из другого — зубчатая стена заречного леса.

Мне по душе такие минуты одиночества. Неделю назад ездил в Минск, купил две книжки, нужные для дипломной работы. В начале лета я должен окончить университет.

Вообще эта комната счастливая. До меня ее занимал мой коллега, который тоже учился в университете, защитил диплом, а теперь — в армии. Мои хозяева о нем высокого мнения, и, кажется, недаром. Алеся, которая служит секретарем и учится на вечернем отделении пединститута, со своим учителем переписывается. Может случиться, что летом, кончив срок в армии, мои коллега захочет вернуться на прежнее место. Хотя вряд ли: в таких углах, как Ковальцы, задерживаются либо обросшие хозяйством пожилые учителя, либо работают такие, как я, перекати-поле, которым нужно временное пристанище.

Рано начинает темнеть в ноябре. Включив свет, я читаю. Я не жалею, что поступил на математический факультет. В наш век надо иметь определенную специальность. С дипломом математика меня примут, если захочу, на любой завод, где есть вычислительные машины, дадут городскую прописку. С другой стороны, я не имею ничего против того, чтобы работать преподавателем. В такой, к примеру, школе, как в Самсоновском совхозе.

Мысли прерывает стук в дверь. Я вскакиваю. В первой комнате стоит Разуменко, улыбается.

— Думал, без посыльных догадаешься. Забыл, что ли, какой сегодня день? Одевайся и ко мне. Чтоб через пять минут был.

Я, конечно, ждал приглашения. Сердце стучит часто и громко, настроение подымается. Я надеваю чистую, отглаженную сорочку, повязываю новый галстук, полирую бархаткой туфли. Волнуюсь. В сентябре произошло нечто возбудившее надежду на сближение с Антониной. Она приехала в отпуск, я видел ее почти ежедневно. Один раз мы возвращались с центральной усадьбы после киносеанса и так получилось, что пробродили до полуночи. На яблонях в лунном свете матовой белизной отливали налитые соком антоновки, их медовый запах смешивался с ароматом скошенной на приречной луговине отавы. Антонина была тихая, задумчивая, и я легко представил, не видя в этом ничего невозможного, как она будет ходить по этой улице. В школу и обратно, к отцовскому дому, ведь у нее есть диплом преподавательницы и она может остаться работать в нашей школе. Но назавтра Антонина неожиданно исчезла. Через некоторое время она заглянула из Минска на день и снова уехала. Больше половины отпуска она провела в городе.

Странные у нас отношения. Скоро два года, как я возобновил знакомство с Антониной, но, встречаясь, мы только шутим, поддразниваем, подкалываем друг друга. Это та грань, которую мы оба ни разу не переступили. Если не считать сентябрьской ночи. Но и после нее пошло то же самое. В конце концов, это хорошо. Мы с Антониной друг другу ничем не обязаны.

Я подхожу к разуменковскому дому. Он большой, новый, непохожий на другие — над трехскатной, крытой шифером крышей поднимается синий мезонинчик, окна не по-деревенски широкие, светлые, сбоку — украшенная витражами летняя веранда. Дом стоит на взгорке над речкой и в вечерний час походит на какой-то замок.

У Разуменко многолюдно. Еще в прихожей я слышу шум голосов. Разуменко в здешних местах человек известный: был секретарем райкома, председателем райисполкома, директором местного совхоза и, только когда подошла пенсионная пора, вернулся на должность, которую занимал в начале жизненного пути. Стал лесничим. Он любит шумные сборища, компанию, да и люди тянутся к нему, потому что есть в его характере что-то широкое, открытое.

Застолье гудит, и я в нерешительности снимаю пальто, не найдя, куда повесить, кладу поверх горы других, наваленных на кушетке. В этот миг открывается дверь и выходит хозяин.

— Хорошо, что пришел, — говорит он. — Тут, брат, девки без тебя сохнут.

В зале вокруг длинного стола гости, и я сразу теряюсь под направленными на меня взглядами. Разуменко усаживает меня на самом краю, между Антониной и незнакомой беленькой девушкой, которая мне приветливо улыбается.

— Штрафную ему! — кричат за столом. — Чтоб не опаздывал.

Антонина лишь украдкой взглянула на меня и сразу отвернулась: у нее такое выражение, будто мы только вчера расстались и нам нечего друг другу сказать.

На столе передо мной появляется налитый доверху стакан.

— Давай, брат математик, — поощряет Разуменко. — Народ ждет. Докажи, что интеллигенция не даром ест хлеб.

Беленькая соседка подкладывает мне на тарелку. Иван, которого посадили отдельно от жены, лукаво мне подмигивает; подбадривает, хлопая осоловелыми глазами, раскрасневшийся председатель сельсовета Михейчик.

Я выпиваю свой стакан. Теперь от компании откупился, и меня оставят в покое. По жилам разливается приятное тепло.

— Рад тебя видеть, — говорю Антонине. — Вчера поджидал автобус.

Антонина все ж умеет играть. Минуту назад лицо ее было насмешливо упрямым, теперь она радушна, доброжелательна. Заводит через стол разговор с Иваном. Разговор пустой, никчемный, но Антонина смеется, на ее щеках появляются ямочки. Хотел бы я быть на месте Ивана. Он совсем не думает о том, что говорит, но его слушают, слова его способны вызвать смех. У меня с Антониной так не получается.

— Познакомься, — повернувшись ко мне, говорит Антонина. — Это Валя, мы с ней вместе живем.

Я называю себя, мы пожимаем друг другу руки. У Вали приятное, какое-то спокойное и безмятежное лицо с чуть заметной синевой под глазами.

— Я вас знаю, — говорит Валя. — Хотя первый раз вижу. Антонина рассказывала о вас.

Растерявшись, я в первый момент не знаю, что ответить.

— Вам, верно, боязно со мной сидеть? Она изобразила меня страшилищем.

— Совсем наоборот. Она говорит, что вы хороший…

Антонина слышит эти слова, но молчит. Как будто ее здесь нет.

Это что-то новое. Но я боюсь ошибиться.

— Мы с Антониной давние знакомые, — говорю соседке. — Только она забыла об этом.

Антонина поворачивается ко мне. Глаза ее сузились, в них скачут, кажется мне, злые искорки.

— Это ты забыл. Кавалер, называется. Хоть бы письмо написал.

Соседка как будто начинает о чем-то догадываться.

— Разбирайтесь сами, — говорит она, — только не ссорьтесь.

Мне становится весело.

— Антонина, — шепчу я, легко коснувшись ее плеча. — Хочешь, признаюсь, почему приехал в Ковальцы? Я мог бы жить в другом месте…

Антонина слушать, однако, не хочет, снова начинает говорить с Иваном.

Но сегодня я настойчив. Может, потому, что выпил.

— Я ради тебя приехал, — говорю Антонине. — Ты была маленькая, но я тебя запомнил. Служил в армии и думал, что ты уже школу скоро кончишь.

Она становится серьезной, задумчивой, как в тот вечер, когда мы до полуночи бродили по деревне.

— Неужто не мог письма написать? — спрашивает она с искренним сочувствием в голосе.

— К чему тебе письма?

— И я о тебе думала бы. Я завидовала девчатам, которые получали письма.

— У тебя кто-нибудь есть?

— Генерал. — Антонина снова делается насмешливой и колючей. — Хочет бросить свою старую каргу и жениться на мне…

— В таком случае поздравляю. Генералом я не буду.

— Перестаньте ссориться, — шепчет соседка. — Антонина, как тебе не стыдно?

— Ты не вмешивайся. Может, мне нравится его дразнить. Хочу характер проверить…

Теперь Антонина кажется веселой и беззаботной.

Вот какая она. Каждую минуту новая, не похожая на прежнюю. Как стремительная речка, которая успела измениться, пока ступил в нее второй раз.

Мне не остается ничего другого, как принять вызов.

— Хочу выпить за вас, Валя, — говорю я, наливая понемножку себе и девушкам. — Жаль, что не познакомились раньше. Но это можно исправить. Давайте как-нибудь сходим в кино.

— И конфет ей купишь? — спрашивает Антонина.

— Тебе мы об этом не скажем.

— Я все равно узнаю.

Разговор умным не назовешь. Но лучше у меня с Антониной не выходит. Весь этот год я надеялся на чудо, на то, что меж нами протянется ниточка взаимопонимания. Итог грустный — я все время как бы завязываю знакомство с Антониной, выламываюсь, становлюсь не похожим на самого себя.

Застолье шумит. Люди оторвались от работы, будней и рады повеселиться. Неужели Антонина хочет, чтобы праздник был каждый день? Мать Антонины, маленькая, скромная, хлопочет вокруг гостей. Дочь на нее совсем не похожа, больше на отца, только черты округлого лица по-девичьи тонкие, нежные.

Среди гостей есть женщина чем-то похожая на Антонину. Это директор совхоза Татьяна Федоровна. Когда я встречаю ее на улице, невольно вздрагиваю. Когда-то она было красивая, но и теперь — а ей под пятьдесят — что-то от молодой привлекательности осталось. Странная, однако, судьба: о Татьяне Федоровне тайком говорят, что она никогда не была замужем, хотя имеет сына, студента, чернявенького, щуплого, невзрачного.

Лет пять назад директором совхоза был Разуменко, его сменила Татьяна Федоровна. Но они в дружбе. Ни одно застолье у лесничего не обходится без нее. Они, если б выпала судьба, были бы хорошей парой: рослые, ясноглазые, с хитринкой в характере.

Я выхожу в прихожую покурить. И сразу за мной из сумятицы застолья выскальзывает Иван. Разминая в шершавых пальцах сигарету, усмехается:

— Необъезженная кобылка. Не хочет в оглобли. Однако не вешай носа.

Иван выходит во двор, я, пользуясь тем, что никто не видит, накидываю на плечи пальто, хватаю шапку и выскакиваю следом. Хороший вечер, похоже, поворачивает на мороз: небо звездное, светлое.

Через улицу метнулась тень, это Ванда делает свой обычный вечерний обход.

IV

Антонина, Антонина…

Внешне живу спокойно, уравновешенно, а в душе разлад. Нету дня, нету даже часа, когда б не думал об Антонине. Она как наваждение, от которого нельзя избавиться.

Улица гудит голосами. Парни, девчата, приехавшие из города, гуляют. Песни будут звучать до вечера, даже ночью не угомонятся Ковальцы, и только завтрашние утренние автобусы развезут горластую компанию.

С утра болит голова — от вчерашней выпивки. Я немного прошелся, постоял на мостике над речкой, послушал журчание воды. За ночь подсохло. На лужах тонкие стеклышки льда. Небо серое, сумрачное, сплошь укутанное лохматыми, неподвижными облаками. На луговине еще зеленая, не тронутая заморозком отава; грустно от мысли, что она скоро увянет, почернеет и долгие месяцы, до самой весны, не увидишь зеленой травинки.

Придя домой, сажусь за книги. Тетради проверены, школа на коротких каникулах, можно подумать и о дипломной работе.

Склонившись над столом, читаю, делаю выписки, постепенно уходит, рассеивается неприятное ощущение от нелепого разговора с Антониной. Хорошо, что люди выдумали математику — все эти множества, функции, бесконечно большие и малые величины. Когда углубишься в формулы, ухватишь скрытую в них мысль, уходят ненужные раздумья, становятся мелкими, не стоящими внимания.

Мне нравится моя комната за то, что она позволяет мне остаться один на один с математикой, которую я считаю самой нужной из всех наук. Всегда приятно добавить что-нибудь к тому, что знаешь, провести сопоставление и даже догадаться о скрытом смысле новой, еще неизвестной формулы. Человек хочет охватить мыслью беспредельность вселенной. И пока что единственное подспорье в этом деле — математика.

Можно оторваться от книги, открыв форточку, покурить, посмотреть на старую липу, которая темной тучей нависает над двором. Я существую в это время как бы в двух мирах — живом и книжном, заглядывая то в один, то в другой.

В живом мире трудней. Противоречивые чувства, таящиеся во мне, не дают ни минуты покоя. А в формулах, математических выводах — порядок и стройность. Должно быть, люди никогда не найдут формулу, в которую уложилась бы любовь. Объяснению она не поддается…

Во второй половине дня, когда за окном начинает сереть и я собираюсь одеться, чтоб выйти, в прихожей раздаются голоса, среди них — голос Антонины. Я цепенею в немом ожидании, не знаю, что делать. Наконец слышится стук в дверь, я открываю. В комнату входят Антонина и Валя. Хозяйка, вытирая руки фартуком, стоит позади, смущенно улыбается.

— Вот здесь он живет! — нарочито громким, деланным голосом говорит Антонина, критически оглядывая убранство комнаты. — Вчера я собиралась с ним потанцевать, а он сбежал. Какой настоящий кавалер сбегает от девушки?

— Он у нас спокойный, — говорит хозяйка. — Только на уроки ходит да за книжками сидит.

Я так растерялся, что даже не предложил девушкам сесть.

— Пошли, Валя. Нам тут не рады.

— Посидите, — наконец говорю я, включаю свет, выставляю на середину комнаты два стула. — Я просто не ожидал, что вы зайдете.

Ладную фигуру Антонины облегает модное пальто, на голове пушистый платок. Валя одета скромнее — вытертая шубка, черная шапочка. Девушки, только расстегнув пальто, присели. Хозяйка тем временем принесла тарелку с яблоками, поставила на стол.

— Может, разденетесь, девочки. Мы и получше найдем угощение.

— Спасибо, тетя, — Антонина вкусно надкусила яблоко. — Мы после обеда. Я не хотела идти, Валя затащила. Она в вашего квартиранта влюбилась.

— Его все любят, — поддакивает хозяйка. — Если не уедет, мы его здесь женим. А что, учительниц и молодых агрономок сколько хочешь.

Опять пустой разговор. Я включил радиолу, поставил пластинку. Комнату заполнил задумчивый голос Зыкиной.

— Я не могла бы здесь жить, — говорит Антонина. — Каждый день одно и то же.

— Как кому, — возражаю я. — Жить можно везде. Была бы охота.

— Ты приехал сюда, чтобы университет окончить. Кончишь, вернешься в город.

— Может быть. Но мне и здесь хорошо. Особенно летом.

— Летом все уезжают на дачу. В городе от дыма задохнешься.

Я поставил еще одну пластинку. На этот раз более современную — о каштанах, опавших листьях, нескладной любви. Антонина притихла, лицо со стало сосредоточенным.

— Антонина! — вдруг встрепенулась Валя. — Это ведь твоя любимая. Ты сказала или он сам угадал?

— Пошли, — Антонина решительно поднялась. — Поедем вечерним автобусом. Чтоб ночью выспаться. Завтра на работу.

Мне становится грустно. Я уже ни в чем не упрекаю Антонину. На одно мгновение я увидел ее строгой, задумчивой, и этого было довольно, чтоб грудь захлестнула волна щемящей благодарности. Я быстро накинул пальто и вышел с девушками.

На дворе уже темно. Будут раскачиваться под зимними ветрами ветви старой липы, глухо будет шуметь сосняк, но все это мне придется слушать без Антонины. Музыка одиночества. Замерзнет речка, что течет под окнами ее дома, зимой меж оснеженных берегов и темных сосен станет совсем неприметной, но на мостике я буду стоять один. Зато в начале весны я поеду в город. Заочникам на дипломную работу дают четыре месяца. Если что решится, то только там и тогда…

Валя ушла вперед, а мы с Антониной отстали. На миг она остановилась, взяв за лацканы, поправила на мне пальто.

— В кино с ней не ходи, — приблизив ко мне круглое, милое свое лицо, чуть слышно говорит она. — Я не хочу, чтоб ты ходил с другими. — В голосе Антонины даже какая-то жесткость.

Я пытаюсь ее обнять, но она уклоняется.

— Я провожу тебя на автобус, — прошу я.

— Не надо. — Она мгновенно охватывает мою шею руками, обжигает поцелуем и стремительно бросается прочь, догонять Валю…

V

Микола возит трактором смешанный с торфом навоз, выполняет и другую работу. Он всей душой предан хозяйству, расстраивается, когда видит непорядок. Вчера выгнал с озими коров, сказал об этом начальнику отделения, а тот в ответ только махнул рукой.

Каждый вечер в доме разговоры о том, что происходит в совхозе. Благодаря им я в курсе хозяйственных дел. Совхоз средненький. Урожай, надои неплохие, но недоделок много. Еще кормовая свекла не выкопана и не свезена под крышу, в поле гниет незаскирдованная солома. Не хватает рабочих рук.

Зима только слегка пригрозила и сразу пошла на попятный. Снова дожди, слякоть, густые туманы. Я хожу на уроки, проверяю тетради, заглядываю вечерами к Ивану, подчиняясь обычному течению жизни, достаточно изведанному за два года.

В свой последний приезд Антонина вызвала во мне какое-то необычно ясное ощущение полноты и слаженности жизни. Никогда раньше с такой охотой не ходил я в школу, не вступал в споры с десятиклассниками, не прощал коллегам-учителям язвительных словечек.

Из школьного окна видно голое поле, охваченное серой подковой леса. Когда идет дождь, к стеклам прилипают крупные серебристые капли, сливаются затем в тоненькие струйки. На вербу, что растет под окном, прилетает ворона, задирает то и дело голову, чистит свои толстый клюв.

Десятый класс маленький — всего восемь учеников. Склонившись над партами, три девочки и пять мальчиков пишут в тетрадках. То тот, то другой подымет голову, взглянет на доску и снова пишет.

Город уже зовет десятиклассников к себе. В институты, если судить по успехам, поступят двое, самое большее — трое, но все равно в Ковальцах никто не останется. Такой теперь в деревне климат. Может быть, кто-нибудь и остался бы, если б светила такая, как в городе, работа, надежда получить квартиру, возможность дышать всем тем, что происходит в большом мире. Но до этого еще далеко.

Десятиклассники — почти взрослые люди. У парней — прически, у девушек — длинные косы. Кожушка, пальто почти не увидишь, носят деревенские ребята разноцветные куртки из синтетической ткани. Женя Синицкая, дочь Ганны Андреевны, еще с девятого класса приходит на уроки в брюках.

Школа наша неказистая — старый деревянный дом на песчаном пригорке. Параллельных классов мало. Занятия в одну смену, места хватает. На центральной усадьбе как будто собираются строить новую школу. Но это еще за горами. А вот два новых трехэтажных дома действительно выросли. В одном из них инженеру, моему другу Ивану, дают квартиру.

Вечером мы с ним обсуждаем новость. Иван чешет затылок.

— Придется перебираться. Хотя жена не очень-то хочет. Что ж, заживу по-городскому: будет вода, ночью на двор бегать не надо.

У Ивана в доме полный достаток. Есть огород, сад, корова, свинья, куры. На одном крестьянском доходе можно прожить припеваючи, а они с женой, которая работает медсестрой в больнице, получают недурные денежки. Машину покупать собираются. На центральной усадьбе корову и свинью не заведешь. Хлевов там не построили.

— Корова может здесь постоять, — пытаюсь утешить Ивана. — Пусти квартирантов, пускай присматривают.

Иван удивленно смотрит на меня:

— Забыл деревню или прикидываешься? Корова же не просто так молоко дает. Хозяйство — до черта забот. Недаром от него бегут. Я думаю, тут некоторый перегиб…

— О чем ты говоришь?

— О том, что слышишь. Понастроили городских домов, а село селом остается. Сяду в новой квартире — молока купи, сала купи. Зачем мне покупать, когда могу иметь свое.

— Я вот живу.

— Ты с собой не равняй. Вольная пташка. Возьмешь Разуменкову кралю, тогда запоешь лазаря. Могу наперед сказать — корову доить не будет.

Я краснею, говорить с Иваном не хочется.

…Даже ноябрь дарит погожие дни. Я брожу по голому, мокрому лесу, собираю зеленки, которые все еще растут в теплых мхах, думаю об Антонине. За эти две недели я мог бы съездить в Минск, повидаться с ней, но словно боюсь спугнуть счастье. Оно такое неожиданное, что мне не хочется выпускать его из рук. Пускай оно будет со мной. Так надежней. Может, я чудак, романтик, а в наш стремительный, деловой век смешно быть Дон Кихотом, придумывать Дульсиней Тобосских, но другим быть не умею. И не хочу. Антонина сама пришла ко мне, первая меня поцеловала. Что-нибудь это да значит?

Я был на уроках, когда произошла беда с речкой. Мелиораторы пригнали экскаватор и за какой-нибудь час вдоль луговины рядом с речкой выкопали глубокую прямую канаву. Она заполнилась водой, а речка на глазах обмелела. Теперь под мостиком едва журчит жалкий ручеек, речушка сразу потеряла свою красоту: на оголенных корнях, корягах висит тина, сиротливо, как недужные, стоят у топкого русла ольха и лозняк.

Я спросил у Ивана, зачем прокопали канаву.

— Торф будут добывать, — ответил он. — Совхозу нужно топливо.

Я разозлился, доказывал, что можно было сделать проще, лучше, выгодней: прочистить дно, углубить русло, тогда бы сохранилась речка и не пропала зря площадь, которую заняла канава.

Иван почти не слушает.

— Некогда было валандаться. Да и не мое это дело. Говори с директором.

На новую квартиру Иван еще не перебирается. Ждет чего-то.

Назавтра я написал заметку в газету. Об уничтоженной речке и вообще о нехозяйском отношении к природе. Когда строили шоссе, то застывший непригодный гудрон выволакивали в сосняк, он и теперь лежит там мертвыми грудами. Совхозные шоферы вывозят в лес битое стекло, кирпич, куски толя — отходы строительства. Дурость полная, доказывал я, потому что даже консервные банки рано или поздно съест ржавчина, а стекло, кирпич тысячу лет пролежат, нанося земле великий вред.

VI

Суровые северные ветры наконец принесли зиму. Странно видеть несколько пожелтевших листков, еще трепещущих на липе. Весна к нам придет не скоро. Пять долгих месяцев, чуть не до самого мая, будут ждать ее люди, птицы и деревья.

Земля как бубен. Далеко слышно, как тарахтят телеги, грохочет трактор, как проносится по шоссе автобус. В морозном воздухе отчетливым становится каждый звук. Лес притих, замер. Зашумит он и застонет, когда снова налетят ветры, и этой музыки за долгую зиму наслушаешься вдосталь.

Пахнет дымом, кострикой, подмороженным картофелем. Небо низкое, горизонт серый, тусклый. Зима без снега — самая унылая пора.

В учительской уютно. Посредине длинный стол, вернее, три стола, поставленные в ряд. Вокруг кресла. Кресла стоят и у стен. Есть в учительской круглая обшитая черной жестью печка, которую техничка топит раза три на день. Если хочется погреться, пожалуйста, прислонись спиной к черной жести, она всегда горячая.

На стене между печкой и дверью — политическая карта мира. Перед ней, когда у него «окно», прохаживается с указкой в руках Иван Васильевич Химченко, преподаватель истории и географии. Химченко внимательно читает газеты, может в любой момент растолковать происходящие в мире события.

Мужчин в школе немного: директор Станислав Людвигович Синицкий, историк и географ Химченко, преподаватель младших классов, он же постоянный председатель месткома, Петро Петрович Шпак, еще один историк, математик, наконец, физкультурник и я. Остальные — женщины. Из женщин, кроме Ганны Андреевны, жены директора, выделяется Нина Аркадьевна, наш завуч.

О Нине Аркадьевне стоит сказать поподробней, она и впрямь заметная женщина, была когда-то замужем за полковником. Полковник вышел в отставку, построил недалеко от Ковальцов дачу, каменную, двухэтажную, участки под такие дачи давали академикам, генералам и другим заслуженным людям. Но полковник умер, дачу пришлось продать. Нина Аркадьевна пошла работать в нашу школу. Как завуч Нина Аркадьевна требовательна, деловита, у нее связи в районо, облоно, даже в министерстве. Благодаря ей нашу школу не ликвидировали как некомплектную.

Если Нина Аркадьевна хорошо представляет нашу школу в верхах, в районе и области, то здесь, на месте, ее главным полпредом является Ганна Андреевна. Они во всем разные, эти две женщины, друг друга, верно, недолюбливают, но умеют держаться в пределах приличия. Нина Аркадьевна и сейчас ездит заказывать платья в Вильнюс, Ригу; Ганна Андреевна шьет их сама, модных материалов не ищет и в сшитых собственноручно нарядах, со своими неизменными шуточками, острыми словцами больше похожа на деревенскую тетку, чем на учительницу.

Я получил новый томик Купалы и весь вечер листал странички, еще пахнущие свежей типографской краской, читал стихи. Купала родился в наших краях, здесь прошло его детство, юность. Он видел это вот небо, лес, поле. Приятно узнавать в звонких строчках родные картинки, пейзажи, проникаться их настроением.

Только совсем переменилась жизнь. Нет теперь крестьянина, который мечтает, чтоб стал пошире его узенький надел, да и вообще старый крестьянский уклад на глазах рушится. Хорошо это? Мне хочется, чтоб что-то от старого осталось. Что — я и сам не знаю. В деревне вырастут городские домины, маленькие, непродуктивные фермы сольются в комплексы, придет новая, более совершенная техника — пускай, это хорошо, нужно, это делает легче, привлекательнее тяжелый крестьянский труд.

Но на земле должен расти хлеб, и это — вечное. Да и вообще людей никогда не перестанет манить зеленый лес, тень под деревом, птичий щебет, тихая речушка, вроде нашей, которую недавно загубили мелиораторы.

Вчера и сегодня я ходил к автобусу. Антонина не приезжает третью неделю. Зато хозяйская Алеся чуть не каждые два дня тут как тут. Она сейчас очень возбужденная, какая-то суматошливая, эта Алеся. Закрывается с матерью в боковушке и подолгу шепчется с ней. Кажется, дело тут в бывшем квартиранте, моем коллеге, который прислал Алесе какое-то особенное письмо.

Алеся и сегодня дома.

Здесь я лишний, надо уйти. Вдруг решил: поеду в местечко Осовец на ярмарку. О ней весьма настойчиво объявляли районная и областная газеты.

Когда я жил в Минске, мне казалось: небольшие местечки — городки, вроде того, где я сам родился и рос, — владеют каким-то особым секретом. Жизнь там тикая, уютная, у всех на глазах. Очень любил я ярмарки, их картина до сих пор стоит передо мной.

Еще на рассвете по всем дорогам, из всех окрестных деревень тянутся в наш городок возы, едут в своих крытых повозках цыгане, идут пешком дядьки, тетки, празднично одетые девчата; посвистывая, перекрикиваясь, хохоча вышагивают деревенские парни. Когда совсем рассветет, песчаная базарная площадь уже вся будет заставлена колхозными полуторками, возами, завалена мешками яблок, груш, забита гомонливой людской толпой. На возах, похрюкивая, лежат связанные за ноги поросята, молчаливые, жирные, с грустными глазами овечки, поблизости стоят с веревками на шее коровы, бычки и телушки.

Каждый участок базарной площади имеет свое назначение: в одном месте изделия местных мастеров-умельцев — кадушки, ушаты, подойники, маслобойки, целое море кувшинов, горшков, корчаг; рядом идет торговля фруктами, овощами; дальше мясные ряды с длинной шеренгой дубовых колод.

Не больно зажиточные были годы, когда я жил в городке, но ярмарки собирались богатые. Окрестный край привозил все, что производили землеробы, промысловые артели, мастера-кустари.

Женщины выстукивали в гончарных рядах горшки, миски, щупали кур, дули им в зад, стараясь разглядеть, жирные ли; какой-то дядька торговал корову, подходил и отходил, в волнении советовался с соседом. Один деревенский продал другому бычка на мясо, на заготовки, и наскоро запивал с ним у ларька сделку; бахали по дубовым колодам топоры, рассекая свиные туши; картошка продавалась мешками; антоновка, слуцкие бэры, груши-дички — деревянными мерками; на килограммы шел более дорогой товар — сало, мясо, ветчина, мед; масло, треугольники творога деревенские женщины продавали завернутыми в льняные тряпочки; у рядов с ушатами, долбленками, плетеными кошелями, корзинами похаживали ловкие дядьки-кустари.

Были привлекательны ярмарки духом доброжелательности, мягкой, незлой насмешки, царили здесь ядреная шутка, сочное слово, певучая деревенская речь.

В автобусе, идущем в Осовец из Минска, яблоку негде упасть. Видно, и горожане прослышали, что в местечке ярмарка. Пробегают мимо окон задумчивые сосняки, голые березовые рощицы, мелькнет в прогалине деревенька.

Езды чуть больше чем полчаса, и на первой же остановке в городке я высаживаюсь. Автобус следует дальше до самого конца улицы.

Осовец — местечко старинное. Когда-то, лет триста назад, тут даже книги печатались. Теперь же вдоль мощеной улицы стоят серые домики, если они и отличаются от деревенских хат, то лишь наличием ставен, затейливых фронтончиков и кое-какими другими украшениями, которые говорят о том, что жители городка больше, чем деревенские, заботятся о красоте жилья.

В стороне от поселка большое огороженное каменной стеной кладбище, на котором возвышаются старые понурые сосны, между ними видны железные могильные кресты и каменные плиты. Закостенелый покой местечка словно сторожат две высокие башни костелов. Один костел действующий, в нем широкие врата с латинской надписью наверху, просторный, обнесенный стеной двор, обсаженный деревьями; другой превращен в какой-то склад.

Есть в Осовце чайная, отделение связи, автобусная станция, такая же незавидная, как в Ковальцах, школа, и все. Еще недавно родной городок и подобные ему поселки казались средоточием мудрой тишины, покоя, я считал, что их жители знают нечто, что и не снилось суетливым, вечно озабоченным горожанам. Обман зрения! Два года жизни в Ковальцах постепенно развеяли розовые иллюзии. Трудно представить, чтоб под крышами этих сонных, покосившихся домишек происходило что-нибудь необычное. Трудно даже оправдать существование городка, который ничего не производит, не имеет промышленности, живет с огородов да на пенсии, что получают жители. Здесь, как и в Ковальцах, совхоз, и я знаю, что обрабатывают поле считанные люди, десяток-два механизаторов. Остальные просто живут: держат коров, кормят свиней, летом стараются как-нибудь накосить сена. Осовец сохраняет свой титул только потому, что тут бывают ярмарки.

Базарная площадь справа. К ней надо добираться узким переулком. Замерзший грунт сгладили, плотно утрамбовали колеса машин, которых, видно, тьма тут проехала. Но и вред от них же: расквасили скованные льдом лужи, и теперь во многих местах грязь. Горожане, возвращающиеся к автобусной остановке, жмутся к заборам, чтоб не запачкать обувь. Поначалу я не обратил внимания, что сумки у тех, кто успел побродить по ярмарке, не слишком оттягивают им руки.

Ближняя сторона широкой базарной площади сплошь заставлена «Волгами», «Москвичами», «Жигулями», «Запорожцами» разных выпусков и цветов. Между ними там-сям мелькают мотоциклы с колясками. Должно быть, сотни три горожан приехали на ярмарку на собственных колесах.

Но дальше тоже машины. Большие и малые грузовики с опущенными бортами, автобусы с раскрытыми дверцами, ларьки, палатки.

Всюду развешаны нейлоновые, капроновые куртки, жакеты, свитера, платки, косынки, лежат горы материи, ватников, валенок, довольно неуклюжих сапог, каких в деревне давно никто не носит, ботинок, галош и другого фабричного добра.

Торговля, однако, идет вяло. У машин, палаток по одной-две женщины, которые, поджав губы, нехотя щупают товар.

Село своего почти ничего не продает. Поодаль от машин стоят привязанные к возам три или четыре коровы; пережевывая жвачку, они грустными глазами взирают на человеческую суету; свободно похаживает бычок с длинной веревкой на шее; прокопченный, замшелый дедок, не найдя покупателей, вскинул на плечо деревянную маслобойку, понес домой.

Неожиданно сталкиваюсь с Антониной. Она в том же пальто, в вязаном платке, лицо возбужденное. Растерявшись, я не успел слова вымолвить.

— Ты чего здесь? — удивленно и как-то немного смущенно спрашивает она.

— Просто так. Хотел на ярмарку посмотреть.

— Мне туфли нужны. Только тут не ярмарка, а надувательство. Привезли то, что в городе не покупают.

У меня вспыхивает мысль, что встреча на счастье. Мы с Антониной можем сейчас уйти с ярмарки, посидеть в чайной, побродить по местечку, где нас никто не знает. Я говорю ей об этом, но она отказывается.

— Не могу. Приехала со знакомым на машине. Прощай.

Через минуту она скрывается в толпе. Я не смотрю в ту сторону, куда она пошла. Зачем мне смотреть.

VII

Несколько дней не нахожу себе места. Ночи не сплю. Не знал раньше, что ревность может причинять такие муки. Антонининого спутника, который привез ее на машине в Осовец, представляю долговязым нахальным хлюстом, он носит цветастые галстуки, отрастил усики, покупает модные пластинки, а вечером старается залучить девушку. О, я насквозь вижу этих типов! Совесть их не обременяет, но они артисты, у них ловко подвешен язык, и они могут обворожить кого хочешь. Такие стиляги, чтоб не скучать, заводят знакомство сразу с несколькими. Сегодня к одной пойдет, завтра — к другой. У кого-нибудь из выжлятников есть квартира, там собирается веселая компания. Неужели Антонина попалась на эту приманку?

Потом мысли идут по другому руслу. Антонина приезжала в Осовец, чтоб купить туфли. Если неизвестный кавалер привозил Антонину на ярмарку для такого обыденного дела, значит, отношения у нее с ним близкие, чуть ли не семейные. Он, верно, все-таки солидный человек, ее спутник, стиляга девушку на ярмарку не повезет…

В один из таких вечеров я не выдерживаю. В сундуке среди разного хлама валяется наган. Микола был когда-то партизаном, и, верно, с тех далеких времен в доме осталось оружие. Из нагана не выстрелишь, вместо барабана прилажена втулочка от шарикоподшипника, но выглядит он как настоящий. Должно быть, им играл сын Миколы.

Мне взбрело в голову, что Антонина приехала домой вместе с кавалером. Держа в кармане игрушечный наган, я целый вечер брожу под окнами Разуменко. Зачем? Не знаю. Просто умопомешательство.

В доме у лесничего никого нет, и я успокаиваюсь.

У Миколы сейчас ночует приезжий из Минска. Он работает в высоком учреждении — в министерстве, а в совхоз приехал по служебному делу. Гость на вид солидный: ладная фигура, крупная седая голова, по манере держаться, разговаривать он выглядит человеком, привыкшим занимать руководящие посты.

Гость чем-то взволнован, он ворочается на диване, где ему постлана постель, то и дело вздыхает. Я на своей никелированной кровати тоже не сплю, и между нами незаметно завязывается разговор.

Товарищ из министерства очень удивляется, когда узнает, что я жил в Минске, работал на заводе, имел пятый разряд слесаря-наладчика и вдруг, все бросив, переехал в Ковальцы. Он даже внимания не обращает на то, что я кончаю университет.

— Вы что, не прижились в городе? Сказать по правде, я с такими случаями не встречался.

— Прижился, — отвечаю. — Хотя поначалу думал, что не выдержу. Но это было давно, когда еще учился в ремесленном училище.

— К деревне снова с трудом привыкали?

— Трудно было первый год. И то лишь потому, что не было близких людей.

— Вопрос, который требует разрешения, — рассуждает гость. — Считается, что в деревне не хватает культуры и потому молодежь бежит в город. Но я знаю много примеров, когда в колхозах, совхозах хорошие клубы, в каждом доме телевизор, а молодежь все равно не задерживается. Есть, видимо, более глубокие причины, связанные с самим отношением к жизни.

— В городе легче, веселее жить, — подтверждаю я. — С какой стороны ни возьми…

О том, что привело меня в Ковальцы, гостю не расскажешь.

…Беленькая пушистоголовая девочка на крепких ножках приходила на некогда возведенный вокруг крепости земляной вал, где сидел и плел из лыка лапти тихий мальчик.

— Что ты делаешь? — спрашивала она.

— Обутки себе.

— Сделай мне.

— Тебе нельзя носить лапти.

— Почему нельзя?

— Ты в них промочишь ноги и заболеешь.

— А ты почему не болеешь?

— Я привык.

— Люблю сильных, — говорила девочка, — Когда вырасту, выйду замуж за тебя. Потому что ты сильный и все умеешь. Только никому не говори. Даже моей маме не говори. Я, когда иду к тебе, не говорю ей. Это наша тайна.

Внизу на луговине паслись коровы, наискосок от ручья желтыми островками цвела калужница.

— Какие цветы зацветают первыми? — спрашивала девочка.

— Желтые.

— А потом?

— Красные.

— А после красных какие?

— Голубые.

— Ты мне приноси голубые цветы, — говорила девочка. — Я их больше всех люблю. У меня есть кувшинчик, я налью в него воды, и цветы будут расти у меня всегда.

— Не будут расти, — отвечал мальчик, — цветам нужны корни.

— Разве у них другие корни не могут вырасти?

— Не могут…

Выходит, для меня настала пора голубых цветов. Может быть, немного поздно, ведь первая молодость давно миновала. Когда я поступил в университет и после вечерних лекций, конспектов долго не мог уснуть, мне грезился лес, родной городок и далекая маленькая Антонина. Тоненькая ниточка, протянувшаяся из детства… Может быть, я чудак, но ради этого махнул рукой на все: уступил однокомнатную квартиру с ванной и газом сестре. У нее ребенок, больной муж, а квартиру снимала частную.

Впрочем, поздно каяться. Могло так случиться и без Антонины. Ведь правда и то, что мне хотелось снова почувствовать, как дышит в лицо влажный утренний ветер, как звенит, падая с крыш, капель, как пахнет дым, когда жгут картофельную ботву. Это тоже нельзя сбрасывать со счетов.

После встречи на ярмарке прошла неделя. Антонина приехала в начале декабря. Светило солнце, но дул колючий ветер, сек лицо песком, и круглый, тускло-желтый шар, висевший низко над крышами, казался в такой день совсем ни к чему. Я брел к Ивану, мы столкнулись с Антониной у лавки и, только кивнув друг другу, как обыкновенные знакомые, разошлись. Мне хотелось оглянуться, но я сдержался. Машины у меня нет, неизвестно, будет ли, и нет смысла ловить ветер в поле. Я пришел к Антонине без достижений, которые имели бы цену в ее глазах. В этом причина того, что мы без конца играем в кошки-мышки…

Надо заниматься делом. Через месяц сессия, еще два экзамена на мне, а там и дипломная набежит. Заочникам для дипломной работы дают четырехмесячный отпуск, вызывают в Минск.

Мы с Иваном играем в шахматы, обсуждаем новости. Одна из них меня прямо ошеломляет. Оказывается, директор совхоза Татьяна Федоровна выходит замуж. За того человека из министерства, что недавно приезжал и ночевал у Миколы. В совхозе могут быть большие перемены: начальник из Минска, недавно оставшийся вдовцом, вряд ли согласится жить в деревне.

— Уже есть недовольные, — Иван усмехается. — В первую очередь твой Разуменко.

Я пожимаю плечами. Почему Разуменко мой, почему он недоволен?

— Ладно, Разуменко тесть славный, да не для нас с тобой. А насчет женщин, если хочешь знать, он промаха не давал. Татьянка — его последняя любовь. Лет десять уже, как взял ее под крылышко. Из участковых агрономов вывел в директоры.

Мне неприятно слушать Ивана.

— Распутство, — говорю я, чтоб что-нибудь сказать.

— Не упрощай. Разуменко был руководителем что надо. Сам жил и другим жить давал. Бабы — дело десятое. Хитрый мужик. Известно, руководил волевыми методами. Тогда все так действовали.

— Однако нее ваша Татьяна Федоровна в гости к Разуменко ходит, с его женой встречается. Как она может смотреть ей в глаза?

— Ты чудак. Ну и что, что ходит? Баба самого черта вокруг пальца обведет. Только бы мужик нравился.

— Так почему же теперь идет замуж за другого? Почему раньше не вышла?

— За кого ей было идти? За Разуменко? Да он же старый, семейный. А теперь и у самой пенсионный возраст не за горами. Директор, скажу тебе, она не ахти. Дыр в совхозе хоть отбавляй. Вот и ищет тихого пристанища.

— Ты все огрубляешь, Иван.

— Ничего не огрубляю. Се ля ви, как говорят французы.

В совхозе запахло переменами, поэтому Иван сознательно оттягивает переезд на центральную усадьбу. Все оттягивают. В новом доме выявлены недоделки, и на зиму глядя из теплых домиков в каменную громадину просто страшно перебираться.

У меня в заднем кармане плоская бутылочка, и конец короткого дня мы проводим, угощаясь помаленьку. Хорошо, что в Ковальцах живет Иван. С ним одним я сошелся, сблизился, коротаю время, когда гнетет одиночество. Долго буду помнить минувшую зиму. Отблески автобусных фар, которые лижут вершины сосен, когда машины, направляясь в Осовец, въезжают на гору, казались огнями Минска, огни эти манили, звали назад в город.

Теперь легче. Меня ждет диплом, четыре месяца в Минске. А там видно будет…

Заметку в газете не поместили, и мне очень хочется спросить у Ивана, был ли вообще какой-нибудь отклик на посланное мною в редакцию письмо. Три недели прошло — ни гу-гу. Но я прощаюсь, ничего не спросив. Если будет что-нибудь, Иван мне скажет.

У дома Разуменко я останавливаюсь. Яркий свет в окнах как бы приглашает путника завернуть к добросердечному хозяину, посидеть, отвести душу. Может быть, потому, что я выпил, возникает желание забыть про ярмарку, зайти к Антонине, сделать вид, что ничего не случилось. Она, верно, дома. Но я сразу же отгоняю это желание.

Я долго хожу взад-вперед по улице. От Разуменко никто не выходит. Наконец в доме начинает гаснуть свет, сперва в одном окне, затем — в другом.

На мостике я встречаю Ванду. Странно, она выходит на прогулку только по вечерам. Словно боится людей. Я давно собираюсь поподробнее расспросить хозяев, как, почему сошла с ума несчастная девушка, приметная, статная даже в своих лохмотьях. Да все не соберусь. Знаю только — тут замешана какая-то любовная история.

VIII

Пошел снег. Он валил сырыми мокрыми хлопьями день и ночь, а назавтра прихватило морозцем, взошло низкое зимнее солнце, и все вокруг изменилось, как в сказке, — заблестело, заискрилось, засияло. Хороша наша Беларусь! Особенно ее средняя часть, в том числе Минщина. Природа создала здесь множество холмов, больших и малых, разостлала равнины, долы, покрыла их лесом.

Зимой так же, как летом, окрестные лески и пригорки — заманчивое место для горожан. Минску, который на моих глазах стал большим городом, становится тесно в каменных стенах. Еще не душат минчанина горькие дымы, потому что заводы расположились преимущественно на окраинах, еще можно выкупаться в летнюю жару в пределах самого города, доехав трамваем до Комсомольского озера, можно найти укромное местечко, покой в скверах и парках, а все равно горожане рванулись на природу. Свидетельством этому — муравейники садово-огородных поселков, что, как грибы после дождя, выросли на пустырях, лысых взгорках, высохших болотинах в ближних и дальних городских окрестностях.

Два таких поселка — за Вороньей горой, недалеко от Ковальцов. Лыжники тоже облюбовали Воронью гору. Зимой их тут даже больше, чем грибников летом.

Декабрь — месяц трудный. Кончается вторая четверть, надо подводить итоги. Спокойно-снисходительный, вежливый Станислав Людвигович, директор, ходит на уроки, еженедельно устраивает педсоветы, совещания, вызывает в кабинет преподавателей, чтобы двойки, которые грозят обрушиться на школу, особенно на старшие классы, превратить в мирные тройки и таким образом подготовить благополучный отчет.

В воскресенье учителя должны идти на фермы. Близится Новый год, надо выпускать стенгазеты, «боевые листки». Мне удалось собрать материал загодя, поэтому чувствую себя вольным казаком.

С утра на лыжах направляюсь к Вороньей горе. Настроение у меня грустно-спокойное. Может быть, потому, что Антонина в Ковальцах. Но я не хожу к ней, выдерживаю характер.

На Вороньей горе шум и суета. Девчат, парней в разноцветных лыжных костюмах, куртках, шапочках больше полусотни, они скользят с горы, падают, друг друга поднимают, отряхивают от снега, а больше всего кричат и смеются.

Лезть в эту компанию я не решаюсь. Взобравшись на соседний пригорок, спускаюсь, затем поднимаюсь опять, незаметно наблюдаю за лыжниками. Так несколько раз. Бесконечный смех, возгласы наконец перестают меня привлекать, и через некоторое время я направляю свой путь к сосняку.

Лыжню уже кто-то проложил, идти легко. Снег еще не глубокий, поверх него торчат серые метелки разного полевого зелья. Некоторые из них обклеваны, ощипаны — семенами лакомились снегири. В таких местах на снегу остались темные точки шелухи.

В сосняке затаенная тишина. Время словно остановилось. Снега между деревьями мало, из-под тонкого наста выбиваются кустики барвинка, под густым навесом ветвей попадаются совсем голые рыжие проплешины засыпанной хвоей земли, темно-зелеными пятнами выделяются кусты можжевельника.

Лыжня ведет по просеке. Взгорки чередуются с ложбинами, сосняк сменяется густым ельником, зарослями чернолесья. Странно видеть знакомые места, где я еще недавно бродил, отыскивая грибы под снежным покровом, скованные зимним сном. Они так изменили облик, что их едва узнаешь. И как-то грустно от этого, тоскливо.

Побродив по лесу, снова выбираюсь в поле. День пасмурный, солнце не показалось, но укрытая белой снежной постелью земля все же кажется праздничной. Хорошо, легко дышится, когда пройдешься по первому снегу. Чувствуешь себя бодрым, уходят заботы и раздражение.

На Вороньей горе между тем уже тихо. Лыжники угомонились. Должно быть, набегавшись, проголодавшись, сели в автобусы и укатили в город.

Подходя к шоссе, замечаю фигуру, она движется навстречу. Приблизившись, вижу, что это девушка: синий лыжный костюм плотно облегает пышный, ладный стан, лыжи красные, палки металлические, алюминиевые, но держится девушка на своих красных лыжах не очень уверенно. Да это же Антонина! Теперь, когда я совсем близко, она сворачивает, делая вид, что не имела намерения со мной встретиться.

Лыжного костюма у меня нет, собираясь на прогулку, я надел старые штаны, толстый вязаный свитер и только теперь чувствую, что нижняя сорочка, ворот верхней — мокрые. Схваченный морозцем, снег немного окреп, но по целику, без лыжни, наст не держит, я то и дело проваливаюсь и, срезав угол, отчаянно несусь на сближение с лыжницей.

Я не знаю, что скажу Антонине, но мне приятно, что она вышла на лыжах. Первый раз я встречаю ее в лесу, наедине. Это придает смелости.

— Ты хорошо ка лыжах ходишь, — говорит Антонина, когда я наконец поравнялся с ней. — Думала, не догонишь…

Лицо ее разрумянилось, коротко подстриженные волосы растрепались, мокрая русая прядка прилипла ко лбу. Никогда не видел я Антонину такой красивой, по-домашнему близкой.

Обида, злость, решение держаться от нее подальше, не искать встреч — все это сразу исчезает, и только радостно и тревожно бьется сердце. Я снова заворожен, взволнован, не нахожу слов, чтобы ей ответить, а те, что нахожу, не к месту.

Мы идем рядом, лыжи проваливаются в снег, но мне хорошо, я благодарю судьбу, что выпала эта счастливая минута.

— Я хотел тебя встретить в лесу, — наконец говорю я. — Часто тут ходил. Летом, конечно.

— Что было б, если бы ты меня встретил в лесу? — Слегка прищуренные знакомые глаза поглядывают на меня, кажется, с насмешкой.

— Ничего. Ты все забыла.

— Что я забыла?

— То, что мы с тобой жили на одной улице. Я пас коров… Ты приходила каждый день. Помнишь в нашем городе земляной вал? Насыпанный вокруг древней крепости. Мы там сидели…

Она остановилась. Удивленно, как будто недоверчиво, даже испуганно глядит на меня.

— Послушай, Женя… Ты говоришь в который уже раз. Ничего я не помню. Отца перебрасывали с места на место. Где я только не жила! Чуть не каждый год — новая школа, другие учителя. Хотя тебя теперь вспоминаю. Ты приезжал из ремесленного училища. Аккуратненький такой фабзайчик в черной шапке.

Она наконец сказала то, о чем я давно догадывался. Пушистоголовая девочка с толстыми ножками, косой, большими, как бы удивленными глазами и Антонина — два разных существа. Эта — видная, рослая, красивая — за ту, давнюю, ни в какой мере не отвечает.

— Ты когда едешь в Минск?

— Надо вечером.

Я удивляюсь, откуда только красноречие берется. Почему нам, говорю Антонине, не побывать в городке, где я родился, вырос и где долго жила ты? Это недалеко, мы сойдем с автобуса, пошатаемся по улицам. У меня в этом городке тоже никого нет, братья, сестры поразлетелись, но там, на самом берегу искусственного водохранилища, которое залило луговину, лес, где я пас коров, стоит белокаменное здание, не то гостиница, не то туристский кемпинг. Мы можем туда зайти, потом я посажу тебя на электричку.

IX

Вечер, как в волшебном сне. Синие зимние сумерки, затихшие улочки, голые, черные деревья чуть не в каждом дворе, приземистые, с заснеженными крышами деревянные домики. У некоторых закрыты ставни, сквозь щели пробиваются тонкие полоски света, другие совсем без ставен, на окнах занавески, но домики осели, и, если смотреть со скрипучего обледенелого тротуара поверх занавесок, можно видеть, что делается внутри.

Кто живет в нашем городке? Больше люди пожилые, пенсионеры, которые давно уже не рвутся в дальние дали. Молодежь работает в Минске, утром уезжает, вечером приезжает. В городке есть совхоз, несколько мастерских, поблизости карьеры, откуда возят на минские стройки песок и просеянный из песка гравий.

Мрачно чернеют в темном зимнем небе каменные башни костела. Остатки крепости, земляной вал — немного в стороне. Все засыпано снегом, окутано сумерками, ничего не разглядишь.

Я показываю Антонине дом, где она жила. Обыкновенный деревянный особнячок с четырехскатной крышей, небольшим двориком, где растут две старые раскидистые липы. В этом домике всегда селились районные руководители. Теперь, верно, жильцы обычные, ведь район упразднен.

— Я помню наш дом, — говорит Антонина. — Иногда езжу электричкой, а здесь пересаживаюсь на автобус.

Антонина молчалива, задумчива. Такой она была только в сентябрьский вечер, когда мы бродили по Ковальцам.

Мы уже с час блуждаем по улицам и наконец выходим на площадь. Время не позднее, еще открыты магазины, лавки, возвращаются домой с сумками в руках хозяйки. От крепости доносятся детские голоса. Видно, дети катаются с горки, которой служит земляной вал.

Даже в нашем городке есть такси. Две машины с зелеными огоньками как раз ждут на площади. Мы садимся в первую, я прошу везти к ресторану на берегу водохранилища. Пять — десять минут, и мы на месте.

Мы раздеваемся, поднимаемся на лифте на пятый этаж. Здесь есть уютный зал, из окна которого открывается прекрасный вид. Из-за этого зрелища я и привел Антонину сюда. Снег, которым покрыто замерзшее водохранилище, кажется синеватым, в заозерной дали чернеют сады окрестных деревенек, заросшие сосняком холмы.

Людей в ресторане пока мало, нам очень быстро приносят вино и закуску. Я заказал себе немного водки, Антонине — кагора. После первых же рюмок приятно шумит в голове. Я рассказываю о себе, как жил, учился, служил в армии.

Никогда Антонина так внимательно меня не слушала. Она вообще сегодня какая-то размягченная, кроткая. Словно плывет по течению. Когда я рассказываю о том, как встретился с ней и она меня не узнала, Антонина перебивает:

— Чудак, не мог подойти и сказать.

Зал понемногу наполняется. Официантка зажигает люстры во всех углах. В зале становится светлее, но зато хуже видно из окна. Тьма за окном сгустилась, и, должно быть, надо припасть к самому стеклу, чтоб что-нибудь увидеть. Приходят парочки. Они, верно, специально приехали из города, чтоб побыть наедине.

— У тебя была квартира, и ты ее бросил? — переспрашивает Антонина, и на лицо ее как будто набегает тень неудовольствия. — Ничего не понимаю.

— Чтоб быть ближе к тебе.

— Так я же в городе живу. Мне своя квартира пока что и не снится.

— Зато приезжаешь в Ковальцы. Мне нужно было поработать в школе. В городе не так просто устроиться.

— Обязательно надо было в школу?

— Не обязательно. Но я думал…

Привалила шумная компания. Вслед за раскрасневшимися с холода парнями, девушками, которые заняли три соседних столика, на возвышение у противоположной стены поднялись два аккордеониста, расчехлили инструменты. Музыканты тоже, видно, приехали из города.

Компания, разместившаяся по соседству, самая что ни на есть современная. На вид парни весьма решительные, сыплют словами, шутками — им, мол, море по колено. У девушек подкрашенные ресницы, они смеются немножко громче, чем нужно, закидывают ногу на ногу, курят. Стиль этот мне в общем знаком — пустить пыль в глаза. На самом деле наши соседи не прошли никаких медных труб, ничего особенного не видели, работают в конторах, конструкторских бюро, а то и за станком стоят. Изредка собираются, чтобы вот так провести время.

Теперь, когда в ресторане стало людно, шумно, Антонина как-то оживилась. Она приметная, на нее поглядывают с соседних столиков. И она не скрывает, что внимание ей приятно.

— Где будешь встречать Новый год?

— Не знаю.

— Хочешь, приеду? Сходим в кино, найдем такое место, как здесь.

Она смотрит на меня и улыбается.

— Давай…

Заиграли аккордеонисты, наши соседи, которые даже заказа еще не сделали, пошли танцевать. Я приглашаю Антонину, она охотно поднимается. Еще никогда Антонина не была такой близкой, я чувствую ее дыхание, смотрю ей в глаза, слегка затуманенные, повлажневшие. От напряженности я иногда сбиваюсь с такта, но здесь, в кругу, этого никто не замечает: парочки танцуют, тесно прижимаясь, обнявшись, положив друг другу руки на плечи. Я думаю, каким я был дураком, мог так же танцевать с Антониной год назад, и не было бы между нами отчужденности, ненужных размолвок.

Когда кончается фокстрот, мы выпиваем по бокалу и молчим. Смотрим друг на друга. Антонина кажется довольной. Снова заиграли аккордеонисты, к нашему столику подлетает высокий молодой человек с бачками на щеках. Антонина, даже не взглянув на меня, идет с ним.

Ничего удивительного. В танцах это принято. Но мне неприятно.

Мог бы и я какую-нибудь девушку пригласить. Но я не хочу ни с кем танцевать, даже в пику Антонине.

Чтоб не глядеть в зал, смотрю в окно. На месте туристского кемпинга и дальше, где водохранилище, были кусты, луговина, лес. Здесь я пас коров. Все переменилось. Даже две или три деревеньки снесли. Минск — большой город, ему нужна вода.

Антонина села на место, я не подаю вида, что чем-нибудь недоволен. Мы разговариваем, как раньше, потом опять идем танцевать.

Аккордеонисты честно зарабатывают свой хлеб. Передышки себе и другим дают самые короткие. Между тем парни из-за соседних столиков точно сговорились. То один, то другой подходят к Антонине, приглашают. Она прямо расцвела: разрумянилась, похорошела, глаза сияют. Чувствует себя королевой вечера.

Еще не поздно, девять часов. Но мне нельзя забывать, что завтра уроки.

— Пойдем, — предлагаю Антонине. — Пока до электрички, пока сядешь…

— Побудем. Неужели тебе не весело?

Чаще всех уводит Антонину высокий, с бачками. Танцует хорошо, и лицо у него приятное. Умеет обхаживать девушек. Провожает Антонину к столу, вежливо улыбается. По-моему, он вообще не прочь пересесть к нам. На девушку, с которой пришел, и не глядит. Я украдкой наблюдаю за ней. Черненькая, щупленькая, с накрашенными губами, подведенными веками. Была шустрая, как змейка, а теперь притихла. Из-за невнимания своего кавалера. От Антонины особого внимания я тоже не вижу, и в самый раз мне объединиться с черненькой…

Уже десять часов, веселье в разгаре. Последний автобус в Ковальцы отходит в половине одиннадцатого, и, раз я на него не попаду, надо думать о ночлеге. Я иду в буфет. Там в застекленном шкафу стоят плоские бутылки «беловежской», которые удобно носить в кармане. Беру одну бутылку с собой. Если заночую в городке, приду к знакомым не с пустыми руками.

Еще играют аккордеоны, не окончился танец, но Антонина вдруг выходит из круга. Одна, без кавалера.

— Идем. Я не хочу здесь оставаться.

— Погоди. Что случилось?

— Ничего. — Не ожидая меня, она направляется к выходу.

Наскоро рассчитываюсь с официанткой, через три ступеньки скатываюсь с лестницы и догоняю Антонину в вестибюле. Мы одеваемся, выходим.

— Что все-таки случилось, Антонина?

— Он сказал мне гадость…

— Хочешь, набью ему морду?

Она берет меня за лацкан пальто, слегка притягивает к себе.

— Не надо бить морду. Он просто дурак. Предложил мне свидание… Но с кем попало я на свидания не хожу.

Чудесный вечер. Над головой висит круглая луна, зыбким маревом окутано все вокруг. Снег на водохранилище отливает густой синевой, темными уступами поднимается далекий бор, в деревнях на том берегу чуть заметно переливаются огоньки.

У гостиницы дежурит такси.

— Хочешь, поедем прямо в Минск?

— Богач нашелся. Еще ходят электрички.

— Я всерьез говорю. Давай хоть раз.

— Не выдумывай. Едем на станцию. От машины у меня болит голова.

Такси мчится вдоль водохранилища, минуя городок, сворачивает на шоссе. Можно было прямее проехать, но таксист не зря дежурил. Теперь, чтоб попасть на станцию, еще раз прокатим по всем улицам.

Проезжаем мимо кладбища. Самое примечательное в городке место — эта обширная россыпь могил под высокими соснами. На радуницу тут собирается народ со всей округи. Моя мать здесь похоронена. Если и славится чем городок, то остатками старой крепости, руинами замка, где ведутся раскопки, и этим огромным кладбищем, которому, должно быть, не менее тысячи лет.

Зал ожидания маленький и неуютный. С потолка свисает на электрическом шнуре заляпанная побелкой лампочка, на стенах два плаката: один первомайский, на другом — неосторожный гражданин в плаще, с чемоданчиком, устремляющийся прямо под колеса поезда. Мы с Антониной сидим на дубовой лавке, сплошь исцарапанной надписями — инициалами пассажиров, некоторые даже ножом вырезаны. Кислый, спертый воздух, пахнет мазутом, табаком.

На автобус не попал. Рядом Антонина, и я совсем не думаю, как доберусь до Ковальцов.

В половине двенадцатого прибывает наша электричка. Она дальше не идет. Отправится на Минск и в два часа ночи вернется сюда. Из вагонов выходят запоздалые пассажиры. Не садится никто.

Наш вагон пустой. И весь поезд пустой. Странно думать, что электричка повезет только меня и Антонину. Во всяком случае, до ближайшей станции будем роскошествовать одни.

— Выходи, — говорит Антонина. — На автобус опоздал?

— Опоздал.

— Что будешь делать?

— Поеду с тобой.

Она тихонько, озорно смеется.

— В Минске к сестре пойдешь?

— Вернусь назад этой же электричкой.

— Не знала, что ты такой рыцарь.

— Теперь знай…

В вагоне полумрак. Когда электричка трогается, вынимаю из кармана плоскую бутылку. Антонина вскрикивает, как испуганная птичка.

— Ты загодя надумал. Наметил план.

— Наметил.

— Не рассчитывай. Думаешь напоить меня, начнешь говорить нежные слова, полезешь обниматься, целоваться. Ничего не выйдет…

— Отпей немножко. Не буду говорить нежных слов.

Она, однако, решительно отказывается, и я прячу бутылку.

За окном проплывает заснеженный сосняк, темные лозы вдоль насыпи, и сразу же поезд тормозит. Петля замерзшей речушки под склоненными голыми ольхами, козырек навеса пригородной станции, сонные домики у стены леса кажутся странными, необычными. В вагон и здесь никто не входит.

— Я здесь знаю все, — хвастаюсь Антонине. — Каждую рощицу, стежку.

Она смотрит на меня с недоумением.

— Зачем тебе?

Как ей сказать? Когда вернулся из армии, летом, осенью недели не мог выдержать, не наведавшись в лес. После смены или в выходной — на автобус и в березняки у Слуцкого шоссе, в Логойские боры. Собирал грибы. Да не одни грибы влекли меня. Жила в душе потребность коснуться привычного, почуять, как пахнет земля, увидеть деревенские хаты, дворы…

— Вырос на природе, — говорю Антонине. — Ты, может, помнишь, пас коров.

Спит укрытая снегом земля, дремлют пригородные поселки. Электричка останавливается каждые пять-шесть минут. В наш вагон по-прежнему никто не садится. Светлый лунный полог, накинутый на перелески, деревья, кусты, дома, смягчает их очертания, придает всему зыбкость, расплывчатость. Красота необычайная. И Антонина красивая.

— Ты любила кого-нибудь? — охмелев от наплыва чувств, спрашиваю я.

— Так, как в книгах пишут, нет.

— С кем приезжала в Осовец?

— Просто знакомый. Мы вместе работаем.

— Антонина, пять лет, как я снова увидел тебя. И никак не могу познакомиться…

— Сделай так, чтоб день и ночь о тебе думала.

— Что я должен сделать?

— Не знаю.

Где-то в глубине души накапливается грусть. Сколько мечтал я о встрече, когда останусь с Антониной вдвоем, выскажу дорогое, заветное. Встреча состоялась, и что? Ничего. Все то же…

— У тебя кто-то есть, Антонина. Скажи откровенно.

— Ты же видел в ресторане. Таких ухажеров хоть отбавляй.

— Неужели никто не нравится?

— Один ты. Можешь радоваться… Слушай, Женя, я хочу спать.

На какой-то миг мне кажется, что Антонина такая же, как в детстве. Говорит, что думает, и делает, как говорит.

Склонив голову мне на плечо, Антонина засыпает. Лицо спокойное, безмятежное, как у ребенка.

Тем временем приехали в Минск. Электричка останавливается.

Я не трогаюсь с места. Даже пальцем боюсь шевельнуть. Пусть спит Антонина. Ничего плохого не случится. Электричка уйдет в городок и утром вернется в Минск. Я буду оберегать Антонинин сон…

Через некоторое время в вагон заходит проводник. Удивленно на нас взирает.

— Молодые люди, вам куда?

Антонина просыпается.

— Ой, я, кажется, проспала! Прощай!.. Передай дома привет!..

Схватив саквояжик, она выскакивает из вагона.

X

Наконец я узнаю историю, которая случилась с Вандой, той самой женщиной, что вечерами бродит по Ковальцам. Ее мне рассказывает Микола. Страшная история. У Ванды был парень, который с началом войны пошел в партизаны. Воевал в окрестных лесах, иной раз ночью приходил к девушке. Полицаи его подстерегли, расстреляли на глазах у Ванды…

Микола тоже был в партизанах. Ушел в лес шестнадцатилетним парнишкой. После войны служил в армии, работал на металлургическом заводе в далеком Челябинске.

— Потом домой вернулся, — хозяин о своих житейских скитаниях рассказывает улыбаясь. — Как вспомнил про Настю, точно магнитом потянуло. В Челябинске такой Насти не было…

— Иди ты, — отмахивается, краснея, хозяйка. — В одной куфайке приехал. Кожа да кости.

Краем уха я слышал, что у Миколы с женой отношения сложились не просто. Она росла в соседней деревне у чужих людей. Мать рано умерла — и то ли из благодарности к своим опекунам, то ли потому, что Микола домой не вернулся, вышла замуж за старшего сына приемной матери. Миколе об этом написали, и он сразу же приехал. Настя бросила все: мужа, дом, хозяйство, прибежала к Миколе…

Мне нравится хозяин. Его черная, непокорная чуприна пересыпана сединой, но в нем сохранилось что-то юношеское. Если и грустит Микола, так только в одиночестве. На людях без шутки не живет.

Но опять же не так он прост, как кажется на первый взгляд. Он старательный, работящий, но хочет, чтоб его за работу отмечали и хвалили. Это я знаю точно. Микола живет хорошо, и некоторые совхозовцы ему завидуют, называют кулаком. Было несколько случаев, когда на пахоте, жатве он добивался самой большой выработки, но флажки поднимали в честь других, им отдавали премию. Хотя и премия пустяковая — пять рублей. Видно, из-за этого Микола бросил совхоз, два года ходил в лесниках. Однако вернулся и снова стал работать трактористом.

Приехал хозяйский сын, его зовут Витя, высокий, по-юношески нескладный паренек с длинной тонкой шеей и большими жилистыми руками. Десятилетку Витя окончил больше на тройки, в институт не рвался, и родители с легким сердцем отпустили его в школу механизаторов.

Мне думается, что в Витином выборе есть нечто «наследственное». С молодых лет сел на трактор Микола, заработки у него, особенно в последнее время, высокие, и Витя охотно взял в пример отца.

О том, что Микола механизатор, можно догадаться, даже не спросив, чем он занимается. На ближних и дальних подступах к его двору валяются сношенные резиновые скаты, поржавевшие бочки, отработанные коробки аккумуляторов и без счета другого, преимущественно железного лома, который свидетельствует, что человек знается с техникой. По давнему обычаю, механизаторы в летнюю запарку пригоняют машины к себе во двор, случается, тут и ремонтируют.

Механизатор теперь главная сила на селе. Тридцать или сорок таких, как Микола, держат на своих плечах совхоз.

Мать старается угодить сыну, подкладывает лучшие кусочки, расспрашивает, как кормят в училище, часто ли водят в баню, не скучает ли он по дому, и на все это ответ один:

— Нормально!

Хотя голос у Вити еще по-детски тонкий, писклявый, оптимизма парню не занимать стать. У Миколы есть мотоцикл с коляской. Сын в предвкушении того, что скоро выйдет на самостоятельный путь, ладит и себе мотоцикл. Из Могилева привез колеса, остальное собирает на месте, ковыряясь, несмотря на зиму, под поветью.

Антонина всю неделю дома. Простудилась, потому приехала к родителям. Каждый день я бываю у нее. После вечера в ресторане, ночи в электричке мы все-таки сблизились. Все эти дни я ловлю себя на радостном и вместе грустном ощущении победы. Антонина в меня не влюблена, детскую сказку в расчет брать не стоит, но довольно того, что люблю ее я. От этого не уйдешь, не спрячешься. Такова моя судьба.

Зима набирает силу. Гудит сосняк за усадьбой, метут снега. Хаты в Ковальцах засыпало по самые окна. Улицу, дороги на ферму, в школу расчищают грейдерами.

Ночью хозяева то и дело встают, выходят во двор. Должна отелиться корова, и Микола с женой, засветив «летучую мышь», по очереди наведываются в хлев. Я даже не совсем высыпаюсь из-за постоянного скрипа дверей, осторожных шагов. Зато через три дня, собираясь на уроки, вижу в сенях нового жильца. Пестренький, со звездочкой на лбу теленок ковыляет непослушными ногами по полу, тычется мордочкой в кожух, что висит у дверей. Хозяйка учит телушку пить молоко из соски.

На Новый год ожидаются гости. Должен приехать мой коллега, который служит в армии. Подготовка к его приезду ведется широкая: хозяйка сняла с чердака и повесила подсушить в кладовке два копченых окорока. Микола заставил бутылями с самогонкой весь подвал. Не за горами час, когда я оторвусь от Ковальцов надолго. В январе каникулы, в феврале поеду на сессию, в начале весны вновь отправлюсь в Минск — писать, защищать дипломную. Учебный год тем временем кончится.

XI

Город зазвенел железными ключами своих ворот, и молодежь, стая за стаей, улетает туда. Школа — стартовая площадка для этого вылета. Тащить обыденное, докучливое ярмо хлебороба десятиклассник не хочет. Даже тракторы иной раз простаивают — не хватает трактористов.

До Нового года осталось несколько дней. Педагоги и школьники за четыре месяца порядком устали. В ожидании близкого зимнего отдыха учителя подобрели, мы выставляем отметки за вторую четверть, вызывая только тех, у кого двойки.

Слава Петровский, вихрастый, худенький десятиклассник, решает у доски задачу. У Славы умное лицо, пытливые серые глаза, и между тем он трудный ученик. С пятерки может скатиться на двойку, на него иногда нападает равнодушие ко всему, что я объясняю. В школе веют новые ветры, они задевают подчас даже способных учеников. «Мы все равно никуда не поступим», — говорят они.

Выводя цифры и знаки, Слава громко стучит мелом. Икс, игрек, синус, косинус, тангенс… Десятиклассникам я даю некоторые задачи из высшей математики, чтоб поднять дух, укрепить веру в собственные силы. Не святые горшки обжигают. Я сам уехал в ФЗУ с семилеткой, и вот, видите, преподаю математику, физику, а когда защищу диплом, стану работать где захочу. Самое главное — поставить себе цель.

— Евгений Романович, почему вы приехали в Ковальцы? — спрашивает Женя Синицкая.

Похаживая у доски, Слава чему-то улыбается. Задачу он решил, но я его не отпускаю. Хочу еще спросить. А Женя часто загоняет в угол своими вопросами. Может быть, потому, что дочь преподавателей и ничего не боится.

— Отвечу на вопрос в конце урока, Женя. Не мешайте нам с Петровским выяснять отношения.

Понятие о множествах Слава имеет. Заглянул, значит, в учебник высшей математики. У Славы наступил период подъема, и это хорошо. Надолго ли только? Так или иначе, но ставлю отметку со спокойной душой.

Я молодой педагог, похвастаться нечем, и чем, собственно, отличаюсь от вас, мои друзья? Я сам еще не нашел ответа на все вопросы, но могу сказать твердо, что знания в нынешней жизни необходимы. Где бы вы ни работали. Я вернулся в школу с завода и могу подтвердить, что даже семиклассник осваивается у станка быстрее, чем тот, у кого три класса и четвертый коридор. Почему именно приехал в Ковальцы? Педагогическая практика нужна. Я ведь кончаю университет, который и преподавателей выпускает…

Так, с учетом воспитательного момента, отвечаю Жене Синицкой.

Десятиклассники сидят опустив глаза. Сами они рвутся в город, им трудно понять, почему я приехал в Ковальцы. А может, знают о моих отношениях с Антониной? В деревне невозможно что-нибудь скрыть…

Сыплет редкий снежок. Там-сям по дворам курятся дымки. Пахнет паленой щетиной — забивают свиней. На Новый год, как на Октябрьские праздники, на Май, в Ковальцы немало гостей съезжается. Будут пить водку, есть колбасу и кое-что из дому с собой прихватят. Некоторые горожане не проживут на одну зарплату.

Ганна Андреевна собирает деньги на новогоднее угощение. Учителя будут встречать Новый год вместе. Мы с Антониной договорились встретиться на Новый год в Минске, но когда ко мне подходит Ганна Андреевна, я вношу свой пай. Чтоб не было лишних разговоров.

За три дня до Нового года — неожиданность. Меня приглашает к себе домой Татьяна Федоровна, директор совхоза. Я ничего не понимаю, не хочу идти, но посыльная, девочка из бухгалтерии, просит прибыть к Татьяне Федоровне тотчас же. Вот только одеться и бежать…

Запыхавшись от быстрой ходьбы, вхожу я в каменный дом, где живет директор. У Татьяны Федоровны застолье. Компания не очень большая: Разуменко, рядом с ним полный, с унылым лицом главный агроном, который временно назначен на должность директора, зоотехник, две работницы бухгалтерии и, главное, Антонина, которая сидит между Иваном и незнакомым мне молодым человеком в светлом костюме.

Увидев Антонину, я совсем теряюсь. Но Иван подмигивает мне, Антонина улыбается, и я успокаиваюсь. Татьяна Федоровна вышла замуж, сдает дела, уезжает в Минск, поэтому созвала на прощание близких друзей. Я, однако, не из близких, почему оказался среди гостей, неизвестно.

Через минуту все выясняется. Ко мне подсаживается незнакомый молодой человек, который до того сидел с Антониной.

— Простите, — говорит он, — я к вам первому должен был зайти. Я из газеты, приехал по вашему письму. Перед Новым годом мы хотим ликвидировать задолженность по читательским письмам.

— Вы проверяли факты? — спрашиваю у плечистого корреспондента, на круглом холеном лице которого блуждает снисходительная усмешка.

— Да какие там факты? Мелочь одна. Вы что, с луны свалились? Я дам вам разумный совет: напишите в журнал «Родная природа». У вас бойкое перо и кое-какие мысли есть.

— Не учите, куда мне писать…

Татьяна Федоровна чутко улавливает ситуацию. Проходя в прихожую, касается моего плеча. Я выхожу за ней вслед.

— Евгений Романович, не портите мне праздник. Виновата, не доглядела с этой речкой. Весной ее прочистят. Я и Разуменко сказала…

Странная она женщина. Ведь в своей заметке я даже фамилии ее не назвал. Просто хотел поставить вопрос.

Настроение, однако, испорчено.

Иван пересел ко мне, а корреспондент опять к Антонине.

— С домом я решил, — сообщает Иван. — Переезжаю на новую квартиру. У жены два брата, один займет нашу хату. Он на станции живет, теперь отсюда будет ездить на работу.

Мне не до Ивана. Никогда я не видел Антонину такой веселой. Она что-то доказывает соседу, взмахивает рукой, лицо раскраснелось, на щеках ямочки. Когда девушка хочет нравиться, она умеет быть привлекательной.

— Только брат жены неженатый, — продолжает Иван. — Дожил до сорока годов, а еще бобыль. Редкий экземпляр. Все делает сам. Даже корову доить умеет…

Корреспондент не один приехал, с шофером. Смуглый хлопчина стоит в дверях, мнет летнюю фуражку с блестящим козырьком, показывая корреспонденту знаками, что пора ехать. Его усаживают за стол — пить нельзя, так пускай хоть подзакусит.

Незаметно, пожав Ивану руку, выбираюсь в прихожую, надеваю пальто и выхожу. Что мне в этой компании делать? У директорского дома стоит «Волга» старой марки. Уже смеркается. В конце декабря самые короткие дни. Начнут прибавлять после Нового года. Тогда станет немного веселее.

С час блуждаю по дороге. Домой идти не хочется. Когда снова подхожу к каменному коттеджику, где живет Татьяна Федоровна, «Волга» как раз отъезжает. Но корреспондента в ней нет. Один шофер. Это я хорошо вижу.

Я, видно, очень ничтожный человек. Ни гордости, ни характера. Удрав из нежеланной компании, снова в нее лезу. В доме музыка, и я просто не могу не зайти к Татьяне Федоровне.

Как ни в чем не бывало, раздеваюсь в прихожей, иду в зал. Столы сдвинуты к стенке, на освободившемся пространстве — танцы. Играет на аккордеоне зоотехник. Антонина, как я и предполагал, танцует с корреспондентом. Теперь я хоть разглядеть его могу. Он коренастый, довольно полный, ростом чуть-чуть ниже Антонины. В танце подвижен, стремителен, только в конце такта слишком громко притопывает ногой. Даже звенят пустые бутылки на столе.

Компания меж тем поредела. Нет Ивана, Разуменко, главного агронома. Даже самой Татьяны Федоровны нет…

…Два последних перед Новым годом дня я прожил в тяжких терзаниях. Ехать или не ехать к Антонине в Минск? Решил ехать.

Недвижной синевой окутан лес. Грузовики один за другим везут в город елки. Лесничество как раз теперь проводит санитарные вырубки — деньги зарабатывает. Но рубят елки и без лесничества.

В Минск приезжаю под вечер. Сыплет снежок, но город есть город: улицы чистые, даже наледи на асфальте нет. На площадях огромные украшенные елки. В магазинах очереди, в троллейбусах — давка. Каждый второй держит коробку, сверток, набитую сумку или авоську. Город готовится встречать Новый год.

Антонина живет на Академической улице. Поблизости и кинотеатр есть. Идет «Белорусский вокзал». Билеты покупаю даже слишком легко. Ни очереди, ни ожидания. Протягиваю в окошечко деньги и беру билеты.

Если после кино пойдем в ресторан, то в «Юбилейный». Он по соседству с заводом холодильников, где я работал, вернувшись из армии. Там мне все до мелочей знакомо.

Антонина сидит перед зеркалом, расчесывает волосы. На столике бутылочки, флакончики. Комната узкая, невзрачная. Две железные кровати, две тумбочки, два стенных шкафчика. Общежитие. Хотя тут, кажется, и семейные живут.

— Валя поехала к родителям, — говорит она.

Сижу, не раздеваясь, на кровати. Жду, пока Антонина соберется. За окном начинает синеть.

Наконец выходим. Все порошит снежок. В углу двора сушится на веревке белье. Пеленки, детские штанишки, рубашечки.

На проспекте тем временем вспыхивают огни. Светятся на протянутой поперек улицы проволоке желтые, синие, красные лампочки в кружеве разноцветных лент. Мелькают снежинки. Картина зыбкая, изменчивая.

Антонина молчит. Идет и молчит. Вид у нее недовольный. Шелестят шинами по асфальту такси, с гулом проносятся переполненные троллейбусы, мелькают фигуры прохожих. Переливается огнями заснеженный город, вступая в сказочную новогоднюю ночь.

Мы немного опоздали, на экране уже мелькают титры. Билетерша, подсвечивая себе фонариком, ведет нас на места. Вот наш ряд. Но он весь заполнен. Женские, девичьи завитки, темные, светлые мужские головы, гладкие и взлохмаченные, ни одного свободного места.

При свете фонарика билетерша разглядывает наши билеты. Шепотом сообщает:

— У вас на последний сеанс.

Последний сеанс окончится за полчаса до Нового года. В таком случае мы никуда не поспеем. Почему я не посмотрел на билеты?

— Я вас по одному посажу, — шепчет билетерша.

Антонину ведет в передние ряды. Я нахожу место сам, в проходе, у боковой двери.

В голове сумятица, но постепенно успокаиваюсь. Что особенного случилось? Перепутал сеансы, сидим в разных местах. Разве это главное?

Когда окончился сеанс, долго жду Антонину. Мы снова молча идем по улице. Антонина раздраженно гонит перед собой обледенелый снежный комок. Поддаст носком туфли, пройдет несколько шагов и опять поддаст.

Стараясь говорить спокойно, спрашиваю:

— Тебя на сегодняшний вечер куда-нибудь приглашали?

— Приглашали.

— Не надо подводить друзей. Меня тоже пригласили.

Она на мгновение остановилась, испытующе посмотрела на меня.

— Увидимся в Ковальцах, — говорит она на прощание.

— Я скоро приеду в Минск, — отвечаю. — Писать дипломную. Как-нибудь встретимся.

Я сажусь в троллейбус, еду к автовокзалу. Еще можно успеть на автобус, который приходит в Ковальцы в одиннадцать вечера.

XII

Миновала зима, весна, вот и лето наступило. Доехав до городка на электричке, дальше, в Ковальцы, иду пешим ходом, тропинкой напрямки. Взгорки сменяются лощинами, сосняки, ельники — березняками. День жаркий, в высокой траве трещат кузнечики, в разомлевшем воздухе звенит мошкара. Правей тропки по полевому простору шагают высоченные железобетонные столбы линии высоковольтной передачи.

Рожь пошла в колос, лопушится картофель. Но больше всего на поле люпина. Желтые озерца перемежаются сине-голубыми. Я не знаю, почему так много сеют теперь люпина. Может быть, на корм скоту, на сенаж, потому что луга не приведены в порядок. Как и тогда, когда я пас скотину, они усыпаны крупными и мелкими камнями, а кустов, кочек выросло еще больше.

Часа через два добираюсь до Ковальцов. Захотелось подняться на Воронью гору. Красивый отсюда открывается вид. Вокруг, куда ни глянь, видны зеленые острова сосен и березовых рощ, которые тянутся до самого горизонта. Там и тут над лесом возвышаются темные кресты еловых вершин, раскидистые купы дубов. Высокое голубое с редкими облачками небо точно обнимается с зеленой землей.

Ковальцы тонут в зеленых зарослях. Даже хат не видать.

Спустившись с Вороньей горы, иду сосняком к усадьбе моего хозяина. На шоссейке неожиданно сталкиваюсь с Антониной. Она только что сошла с автобуса, в руках у нее набитая синяя сумка.

Мы оба так растерялись, что в первую минуту слова не можем вымолвить. Глядим друг на друга и молчим.

— Защитил диплом? — наконец спрашивает Антонина.

— Защитил.

— Где будешь работать?

— Где и работал. На заводе. Там открыли вычислительный центр.

Антонина как будто даже обрадовалась.

— А я что говорила. Ты жил здесь, пока кончал университет. Все так делают.

Еще несколько незначительных слов, и мы прощаемся.

Об Антонине я знаю все. Она вышла замуж за корреспондента, с которым была знакома всего три месяца. Случается и так в жизни.

Месяц назад состоялась помолвка Алеси с ее учителем, который закончил службу в армии. Вакансия преподавателя математики и физики в Ковальцах, однако, свободна, так как мой коллега тоже подыскивает место в городе.

У Миколиного двора стоит маленький красный трактор «Беларусь» с прицепленной к нему машиной, над которой высится изогнутый на манер гусиной шеи хобот. Такими машинами теперь заготавливают траву на сенаж.

Виктор Карамазов

ПОГОННИК

Перевод А. Островского.

1

Весной, в самом ее разгоне, когда щука ломает на Соже кованный зимним морозом ледовый мост, поднимаясь на нерест в ручьи и речушки, а вода реки, вобрав в себя снеговую, выплеснется из берегов и согреет пойму, — в Дубравенке у пристани появляются первые катера. Они приходят с низовья за лесом, который всю зиму дубравенцы свозят к береговым эстакадам, и тогда сплотчики юзом спускают лаги, скатывают по ним бревна, на воде принимаются вязать плоты.

Позднее, когда вода схлынет, сядет в речные берега, суда уже не показываются: Сож летом тоже не узок, да мелеет, куда ни сунешься — брод. Лес начинают возить на железную дорогу — забот наваливается невпроворот, потому что одноколейке не под силу принять весь груз, который дает маленькая Дубравенка. День за днем начальник лесопункта гоняет на станцию расхлябанный на лесном бездорожье «газик», ругается до хрипоты из-за каждого вагона под погрузку и, вконец обессилев от беготни по железнодорожным службам, собирает в своем кабинете плотогонов-шестовиков.

День выхода плотов — всегда праздник, как и первый весенний рейс катеров, потому что плот для лесных деревень, Дубравенки и соседней с ней Ковалевки, — транспорт не меньшего значения, чем автобус, ведь на все лето свой, даровой. Деревни, что спокон веку жили с воды да леса, еще и теперь, во времена асфальтовых дорог и автобусных экспрессов, не разучились ценить путь по реке. Надумал в город — на плоту не хуже, чем автобусом, доберешься. Тише, конечно, плывешь, зато не тряско, не жарко; хоть влево поведи глазом, хоть вправо — вся земная красота с тобой.

В самом начале осени Юлька собралась в райцентр.

За Дубравенкой, где река сужается и черными водоворотами уходит под густой, нависший лозняк, она прыгнула с пологого берега на плот, да чуть раньше, чем Егор Ковалек подал руку, поскользнулась на ошкуренном бревне и, ойкнув, шумно плюхнулась в воду.

— Как же теперь? — растерялась.

— А вот так — ну!..

Сильными руками он, хохоча, сгреб ее под мышки, помог взобраться на плот. Она быстренько скинула туфли, выплеснула из них воду, поставила к солнцу, отжала подол легкого, в желтых цветах платья и намокшие рукава шерстяной кофты, села на вещевой мешок плотогона и тоже расхохоталась.

— А тебе чего смешно, курица мокрая? — пошутил Егор, шестом отгоняя плот на середину реки.

— Душа-то не намокла.

— И беда — не беда?

— А ты думал!

— Так и думал — с тобой не соскучишься.

Дно у Сожа неровное — следи не зевай, как бы на мель не напороться, и Егор то выгонял плот на стрежень, то подавал к высокому правому берегу, опять жался к левому — и так все время, без передышки, изо всех сил налегал на шест.

Юлька сидела на широкой вершковой доске, раскинув на круглых коленях мокрый подол платья, не сводила с Егора добрых глаз. Такие глаза Егор видел иногда у матери, когда она подолгу ждала сына с работы, из лесу, и, наконец-то дождавшись, выставив на стол вечерю, сидела или стояла напротив, взглядом говорила, что вот теперь она счастлива. Юлька, правда, в матери ему не годилась — они были почти одного возраста, он всего лет на пять больше пожил на белом свете. Она, верно, любовалась в эту минуту его руками, но совсем соразмерными туловищу, длинными и жилистыми, сильными — от вечной работы. А может, по рукам, по их работе хотела понять душу Егора?

Душу должна бы понять давно, потому что давно, с детства, знали друг дружку. Как знали? В деревне — не в городе, все у всех на виду. А они как-никак на одной улице песок босиком мели — оба из Ковалевки, где всего полсотни хат и каждая душа у всех на глазах от люльки до домовины. В одной школе в Дубравенке учились, дороги мерили-перемерили вместе — и зимние вьюжные, и осенние разбухшие, когда грязь по колено, и рассветно-росяные, теплые, подернутые туманцем, до скрипа травяного чистые, и поздние темные, иной раз в ночи совсем черные, когда не видно самой дороги. А кадриль, колен на восемь, разве не выкаблучивали по хатам — терпи, хозяин, не кашляй от пыли. Времена переменились, кадриль нынче вышла из моды, а ведь раньше кто ее не плясал — того за танцора не считали. Правда, Егор на вечеринках редко показывался — Ковальки вечно были по уши в работе, минуты на ветер не пускали.

Отец Егора, Ананий Ковалек, был долговязый, черный, прокопченный у кузнечного горна, да и дед смоляно-черный был — весь род такой. Работать Ананий любил, это мог сказать любой в деревне, что же до богатства, так не копил никогда. От самой войны зимой и летом таскал бушлат военного покроя да серенькую шапку-ушанку с красной звездочкой — шапка от дождей села, чуть не сваливалась с затылка, выставляя смоляной чуб. Только цвет одежды менялся. Зеленый бушлат со временем пожелтел, как осенняя нива, потом побелел, будто иней его прихватил. Шапка, наоборот, почернела. Мог бы по своим заработкам иметь десяток бушлатов да шапок — не имел охоты тряпьем обзаводиться. А деньги в руках перекатывал немалые. Это в последние годы, когда силы были на исходе, ушел в смолокурню на химлесхозовский оклад, а раньше лучших кузнецов, столяров да плотников, чем Ананий с сыном, в округе не знали, все ближние деревни за ними, мастерами, гонялись: то хату на новый манер срубить, то крыльцо с резными поясочками да перильцами фигурными поставить, то ставни, наличники пришить, каких ни у кого нет. И мастерили, мудрили. Каждый поглядит — скажет: «Их работа».

Ковальки словно клятву дали ничего не делать абы как, без выдумки.

Ананий, бывало, ковыляет по деревне в своем бушлате, со звездой на шапке, по сторонам поглядывает, левую ногу приволакивает — во время войны перебило железякой, когда в партизанском отряде кузнечил, — десять раз остановится, оглядится. У штакетника, вьюнком повитого, против окна с голубыми ставнями ногу приставит, покличет: «Марыля!» Юлькина мать выглянет в окно, а он и спросит: «Скажи, Марыля, твоя тяпка еще не затупилась? Что-то пустеет в нутре. Не помирать ли собрался? Пусть бы и без меня у тебя все исправно было, чтоб железо у тебя не гнулось, дерево не трескалось. А крючья, скажи, на воротах не поржавели? Нет? Значит, еще сто годов послужат. Тебе и зятю твоему, пусть он будет здоровый да веселый».

Мать свернет на шутку, поблагодарит, припомнит, что ни за тяпку, ни за крючья сосед ее не взял платы, спросит, как рассчитаться, ведь не задаром же? Ананий опустит голову, обиженно помолчит, начнет сам с собой рассуждать про погоду, про урожай на картошку и фасоль — свой первый продукт, про пчел — колоды четыре всегда держал в саду. И, будто между прочим, добавит: «Хитрая ты, Марыля. Норовишь заплатить да и забыть, что Ананий ковал крючья, наваривал тяпку. А я хочу, чтоб ты всю жизнь помнила Анания…» И пошел себе дальше, пока еще кого-нибудь не встретит на улице или в окне не увидит.

Последние годы он ходил в том же самом бушлате. Совсем поседел, ослабел, усох, мастерить уже не брался ни по железу, ни по дереву. Из сельчан помоложе кузнеца на его место не нашлось — молодежь другую работу искала, повеселей да полегче. Кузню передали химлесхозу, и Ананий еще года два варил в ней смолу. Пособлять отцу нужда отпала, и Егор стал пропадать на пристани, в лесу. То с электропилой на эстакаде, то с трактористами на трелевке леса, а летом больше плоты гонял.

Как-то осенью Юлька искала, кто бы ей дрова распилил — мужу-то не до дров. Попросить некого, у всех предзимняя запарка. Встретила Егора — остановила: «Вот… хотела сказать, да боюсь. Какой-то ты злой всегда…» — «Не знаешь мужиков, — бросил он. — Их доброта не на лице». — «Может, и так», — согласилась Юлька и вдруг совсем смутилась. «А что у тебя стряслось?» — спросил он. «Дрова попилить надо. Нет ни рук, ни пилы». — «Все сама-одна вертишься? А мужик что же?» — «Не твое дело», — вспыхнула и побежала, только подол мотнулся, в хату, проклиная и Ковалька, и себя вместе с ним, что заговорила.

А вечером, пока Юлька смотрела в клубе кино, а ее мужик где-то с дружками водку хлестал, Егор, возвращаясь из лесу, завернул к ней во двор, и, когда она прибежала, он уже допиливал последнее бревно. Смутилась еще сильнее, чем утром, собралась сбегать в лавку — хоть чаркой угостить, да он схватил ее за руку, пронзительно в глаза заглянул: «Ну, так, значит, я злой?»

Юльке — хоть сквозь землю провались. «Нет, — опустила голову. — Ты всех добрее». — «Вот видишь?» В его глазах, в улыбке Юлька сразу увидела намек на дела давние, незабывные.

Было: хотел закрутить с нею. Да только со своей вечной занятостью, неспешностью разве мог обойти Анкуду — тот пер напролом. Егор сам это понял — отступил. Может, и дурень, что отступил, да она тогда все равно выбрала бы Анкуду — разве был где по берегу, в любой деревне, хлопец красивее, горячее, на слово острее?..

Егор вскинул пилу на плечо и пошел. Но она его нагнала посреди двора, схватила за руку, растерялась еще пуще. Долго не могла слов найти. Нашла наконец-то: «Куда же ты? А деньги? Я не хочу за так. Я не бедная, рассчитаюсь!» — «Надумала. Пустяк. Из головы выбрось». — «Нет, не хочу задаром…» — заартачилась Юлька. А он только улыбнулся, вышел за калитку.

Она стояла у калитки, мяла в руках платок — сердце жгла обида. Глядела ему вслед, пока он не скрылся из виду. А скрылся — вспомнила отца Егора, старого Анания, вспомнила, как мать пыталась заплатить ему за работу, за услугу, а ей все не удавалось — платы никогда с нее не брал. Мужики посмеивались. И над ним, и над матерью. Что-то, говорили, нечистое меж Ананием и Марылей. А в чем дело — никто не догадывался. Да и Юлька, проводив Егора, только теперь поняла, что знал старый Ананий, в чем мужская сила и красота, сам знал и сыну передал.

Может, потому Егор в молодости и не выкаблучивался перед девками, как Анкуда. Другой он. Совсем другой.

— Да брось ты шест! Что-то он тебе сегодня больно мил, — лукаво упрекнула Юлька.

Егор пошутил:

— С ним счастья, может, не найдешь, да зато беду минуешь.

— А со мной не минуешь?..

Она цепко смотрела ему в глаза, улыбалась.

Егор всего на минуту отвлекся — и плот уже наскочил на водомерный кол, смял его под себя, только треск пошел под гребенкой.

— Ну нет, сегодня мы с тобой приплывем…

Он опасался не зря — на речных перекатах, головках-излучинах нужен был глаз да глаз, и Юлька это поняла, умолкла, снова стала тихо любоваться его непринужденной работой.

Золотые руки были у Егора, к любой работе привычные: что плоты вязать да гонять, что дерево валить да кряжевать, что из дерева чудеса всякие творить. По вечерам, вернувшись с работы, он часто садился к отцовскому верстаку, долотом да молотком, меняя их на резцы, пилки, лобзики, из обыкновенных липовых, осиновых, лозовых корешков да чурбашек ловко вырезал человечков, чертей, птиц, зверюшек. Старики говорили, будто Егоров дед имел в этом деле талант редкий: за хатой, в лесу, сломанное грозой дерево или выворотень преобразит то в человека смешного, то в зверя страшного. Вот дедово умельство и проснулось в Егоре. Как-то в районе об этом дознались — приехали поглядеть: правду ли говорят? И послали Егора с его деревяшками в область на выставку. Даже в районной газете портрет поместили, красиво о нем написали. А вернулся с выставки — учителем взяли в Селище, в школу-интернат, детей своему искусству обучать.

Пристань Егор и тогда не бросил. Поспевал управляться и с лесной работой, и со школьной.

Да то ли еще знала Юлька про Егора Ковалька! Всяким она его видела. Как не знать, не видеть, если оба из одной деревни, с одного берега?

2

От Дубравенской пристани плот отчалил меж полднем и вечером, на той зыбкой грани суток, когда день вроде бы невзначай начинает вянуть, тускнеть, сворачиваться, словно водяная лилия, а вечер еще глаз не покалывает, ничем себя не проявляет. Небо постепенно затягивалось облаками, подальше к горизонту облака собирались в плотные гурты, кое-где разбредались овечками.

— Искупалась, теперь дрыжики продаю, — подернув округлыми плечами, призналась Юлька.

— Почем просишь?

Егор выпустил из рук шест, подошел, укрыл ее спину своим пиджаком, согретым на горячих рабочих плечах, сел рядом.

Начинался тихий широкий плес.

— Я тебе не говорила, как сыночек Ладутьков утром под окном стоял?.. Высунулся из-за штакетин, глазенками хлопает. «Что, Васятка, стоишь?» — спрашиваю. А он — не то хитро, не то уж больно всерьез: «Нотью вас дядька с ретьки кликал».

— Мелюзга, а дошлый. Скажи?..

— Натура маткина. Про что дознается — понес по хатам. Зачем Дубравенке радио?

— Однако не соврал. Я кликал. Подождал, покурил, да и подался ночевать в Ковалевку.

— А дверь в хату была открыта. Всю ноченьку. До утра.

— Может, для кого другого?

— Не надо так.

— Не буду.

— Голова не кружится? — спросила.

— А чего б ей?

— Моя будто в какой круговерти. В глазах мутно. Мы где плывем? Смотри-ка… Неуж Ковалевка?

— Да вроде бы. Вон и окна родные. За деревьями.

— Дня на три уплыл, а мать одна?

— Привыкла.

— Одной не сладко, — вздохнула Юлька. — Со мной хоть сыночки. Малые, а все веселей.

— Юрку опять к себе забрала?

— Вчера с работы вернулась, а его и след простыл. Ладно, люди видели, как бежал лесом к деду с бабою. Пускай побудет в Ковалевке до школы. Там хоть молоко свое, не купленное.

— Я жил и в Селище, и в Дубравенке, где заработаешься — там заночуешь, а в Ковалевку тянет. Нигде, кроме как в ней, жить не хочется. Может, что родной угол?

— А все равно мать сынка редко видит.

— Это правда. Еще и сена не запас на зиму. Один воз по первому укосу привез. Да полвоза отавы. Маловато.

— Отаву же всем давали!

— Дать-то дали, да руки не дошли.

— Скажи когда, пособлю.

— Ну вот еще… Сам управлюсь.

Он встал, пошел на край плота.

Кора на бревнах пообилась, оползла, ноги скользили, да сноровки у Егора хватало с любого бревна не упасть: хоть салом смажь — пройдет, как по половице, со стороны глянешь — артист, на кругляше так и танцует. Весной, когда целые штабеля круглого леса спускают в воду на сплотку и бревна плавают торец в торец, бок о бок, сучок к сучку, Егор и на них — будто на берегу. Скачет с бревна на бревно — сапог не замочит, издалека видит, на которое ступить, которое обминуть, где устоишь, а где топором на дно пойдешь. Теперь он поднял из-под ног шест, плюхнул концом в воду, и железный наконечник звякнул о камень на дне — оно ползло в каком-то метре от плота. Не подавая плот близко к берегу, чтоб не сбиться со стрежня, бросил шест под ноги, стянул с ног сапоги, выше колеи закатал штанины и прыгнул в воду.

— Ты куда? — сторожко спросила Юлька.

— Домой загляну, пока головку обогнешь.

— Давно из дому? Ночевал же?

— Ночевать ночевал, да старухи не видел.

— Что ж так?

— Затемно пришел, затемно ушел. А сегодня суббота, кажись? Будет ждать в баню. Не дождется.

«Вот напомнила про матку, — с укоризной сама себе подумала Юлька и промолчала. — Пускай бежит, раз надумал. Сож отсель пошел ровный, чистый, не страшный».

Вскочила, взяла в руки шест.

Вдоль воды лужок был вытоптан скотиной, людьми, птицей, за лето побурел, высох, колол босые ноги. Егор взобрался по косогору на тропу, что вела вдоль огородов, — оглянулся. Юлька стояла на плоту во весь рост, с шестом в руках. Стройной, молодой казалась издали, вся светилась под остывающим солнцем. Яркие желтые цветы на платье пылали, золотели загорелые руки и ноги; длинные волосы, которые обычно заплетала в косу и змейкой сворачивала на голове, свободно рассыпались, словно светлая вода стекала на плечи. Издали — совсем молодая. Как восемь лет назад…

Егор с высоты глядел на реку, на плот, на Юльку…

Той весной он работал на пристани и домой возвращался поздно, когда Ковалевские парни да девчата уже табунились вокруг гармони у чьей-либо хаты, а Юлька с Анкудой громче всех заливались смехом да песнями — счастьем своим выхвалялись на всю деревню. На Егора, когда проходил мимо, Юлька, бывало, не глянет: знай наших. Что ей Егор? С работы придет — работа дома. С таким не до гульбы. То бежит в кузню старику пособить, то у хаты работы по уши. Один сын у родителей — кто еще им поможет? Работал в своем Селище и Анкуда, на колхозном тракторе, да тому как-то удавалось и Юльку из рук не выпускать. Бывало, бросит свой «ДТ», на велик вскочит да и газует в Ковалевку. Знал, что девки от него без ума. Многие на него глазом метили, да Юлька у всех из-под носа увела. От счастья земли под собой не чуяла.

Пожелтевшая от зноя тропа вывела Егора к жердяной изгороди. Слева, за изгородью, лежали огороды, еще зеленые, а сады рановато начали желтеть, осыпаться. Справа, поодаль, у самого леса, виднелись скелеты шалашей, за ними вдоль реки шли сенокосы. Лучшие в этих местах, по заливным лугам, они каждое лето разжигали аппетит ковалевцев, но принадлежали почему-то не им — соседнему району. Сенокос едва начинался, как незнакомые косцы наезжали с женами, лошадьми, чугунами, гармонью, жили дружно и весело, покуда все до последней травины не пустят под косу, покуда не высушат да не вывезут последнюю копешку — им и уезжать отсюда вроде не хотелось, не спешили. А уезжали — оставляли после себя память, шалаши. Те шалаши потом до поздней осени служили пастухам, рыбакам, плотогонам, детворе, птицам. Налетят ветры, польют дожди — пооборвут на шалашах подсохшие листья с ветвей, оставят одни остовы. Но всегда найдется заботливый человек — подновит, и они снова стоят пригодные для ночлега, спасают от ветра и дождя.

Не дойдя до леса, до тех шалашей, Егор легко перескочил через изгородь и, весело насвистывая, зашагал вдоль сада.

Не новая, но ухоженная хата стояла на самом выгоне, в лощине. Двумя окнами в голубых ставнях, еще отцом покрытых узорами, какими-то цветами, вроде как васильками, она глядела на Сож, а еще двумя такими же — на деревню, одним кухонным — на лес. Местечко — лучше не придумаешь. Под боком лес, вода, пастбище.

Егор взошел на крыльцо — замок на дверях. Обошел хату — матери нигде не видно. Обвел взглядом соседние сады и задворки, спустился с крыльца к калитке и вышел и а улицу.

С неведомых времен Ковалевка селилась и жила на длинной, одной-единственной улице вдоль Сожа. Дома ставились высокие, в лапу рубленные, с ладными, соток по пятьдесят, полосками садов и огородов. Никогда деревня не была ни колхозной, ни совхозной, вместе с Дубравенкой отходила к лесопункту. В этом были свои выгоды и свои недостатки. Выгоды, по сравнению хотя бы с Селищем, приходились на то время, когда колхозы, разоренные и обескровленные войной, кормили впроголодь, люди день и ночь гнули спины на мерзлой картошке да слегка забеленном щавеле, а здесь, лесопунктовские, жили все-таки на окладе, имели ладные сотки, кроме соток — сена вволю, дров вволю, орсовскую лавку, куда более богатую, чем сельповская.

Но времена менялись. В последние годы Селище уже не смотрело на лесопунктовского соседа как на богатого дядю — колхоз поднялся на ноги, по деньгам почти сравнялся с лесопунктом, а ведь у колхозника и свое хозяйство покрепче. Ковалевцы, правда, и теперь не очень-то завидовали Селищу, с ними оставался лес — отец родной, всегда накормит и напоит. Хаты-куколки, какие на правом берегу Сожа не часто увидишь: с просторными верандами, высокими крылечками, резными наличниками, карнизами. Люди тут всегда думали о садах и цветниках, в конце огородов, ближе к реке, ставили бани по-белому, разводили пчел, и над крышами, на старых деревьях, как бы знак довольства, гнездились белые аисты. В Дубравенке да Селищах Егор работал не один год, но заменить ему родную Ковалевку они не могли. Тут всегда пахло яблоками, медом, лесной ягодой, смолой, пахло погуще, и даже запах своего табака-самосада не выводился ни зимой, ни летом.

За деревней Сож круто огибал сенокосы, шалаши, молодую рощицу, возвращался назад, словно забыв что-то в деревне, но тек уже по другую от нее сторону — длинной петлей обхватывал ее вместе с добрым клином стройной зрелой сосны.

Лес молчал. Только дятел стучал где-то в вершине крайней березы да сойка пониже, в кустах, кричала Егор свистнул в березовый лист, и она ему отозвалась. Он снова свистнул — она снова. Игра понравилась человеку и птице, но ее вдруг нарушил Юрка, сынок Юлькин. Тот выскочил из чащи — босой, без рубашонки, у ног вертелся рябой щенок, а следом семенили еще два огольца. Увидев Егора, Юрка бросился навстречу, обхватил, прижался растрепанной, пропыленной головой — и умчался со своей командой в деревню.

От искренней Юркиной ласки Егору стало не по себе, будто был в чем-то виноват перед мальчишкой, принимая доверчивую теплоту, будто что-то дорогое присваивал себе не по праву. Видно, детскому сердцу не хватало ласки, внимания, неясности — мужской, отцовской. Такой возраст. Вон Вовик, трехлетний Юркин братишка, этого еще не знал — нахохленный, как лесной зверек. А Юрка… Стоило Егору раз-другой завернуть к Юлькиной хате в Дубравенке, подновить забор, крыльцо, вырезать ребятишкам деревянного коника, как он уже и прилип.

Смолокурня стояла на прогалине, вросла в песок. Из трубы валил густой дым. В лесной тиши он поднимался как по отвесу и вровень с верхушками сосен заваливался набок — от реки тянул ветер. Горько пахло жженым смолистым деревом.

Хотелось пить. Егор подошел к колодцу, обеими руками взялся за опущенный в сруб журавель с тяжелым, железными обручами окованным, ведром, погнал его вниз, навстречу черному блестящему глазу. Вода залегла глубоко, ведро долго и глухо ударялось о мягкие стенки старого сруба.

Скрипнула дверь смолокурни, но этот скрип не оторвал Егора от ведра, только глазами повел в сторону: через порог переступила нога в большом пыльном сапоге, потом из-под низкой притолоки выплыла белая луна — голова деда Малаха, а там появилась и красная, навыпуск, рубаха, тонким ремешком перехваченная на животе.

Дед стоял у порога, тер кулаком глаз. В смолокурне он и жил — в дощатой боковушке.

— Это ты пришел? — спросил, подходя к колодцу.

— Ну и водица у вас! — наконец-то оторвавшись от ведра, похвалил Егор. — Вон в Ковалевке три колодца, а такой ни в одном нет. Почему? Вроде на одном горизонте.

— Горизонт один, да жилы разные. Тут серебряночка.

Егор еще раз прильнул к ведру — вода покатилась под сорочку на грудь, приятно защекотала.

— Как это — жила?

— А так. В каждом колодце своя. Как у человека. Я, скажем, свою молодым на судах нашел. Плавал. Отец — у горна.

— Выходит, моя жила — плоты гонять?

— Твоя — в дереве. Батька твой из железа да из дерева мог душу вынуть, на блюдечко людям поднести, а мог и вдохнуть душу. Так и у тебя. Говорят, твои деревянные звери в Минск ездили?.. — спросил, но ответа ждать не стал: — А что?.. Дерево ценнее всякого золота. Деревом можно мир завоевать.

Теперь уже он, дед Малах, обхватил ведро на срубе, наклонил и пил долго, прихлебывая. Рубаха на нем висела свободно, будто исхудал за лето возле тяжелых смолистых пней. Да и впрямь исхудал. Пять лет назад, кажись, справнее был, когда в Ковалевку вернулся из дальних странствий. Хотя в то же время и слабее — сам признавался. А утро, когда он появился в Ковалевке, Егор помнил.

Теплое было утро. В начале мая. Воскресное. Вся деревня работала на своих сетках — чистила огороды от прошлогодней ботвы, сажала картошку. Пацаны жгли на берегу принесенные паводком кусты, ломье разное. Егор шел берегом из Дубравенки — увидел, как у деревни в прибрежный песок носом ткнулась моторка, из нее вышел человек, одеждой похожий на городского, с чемоданом, пальто на руке. Моторка развернулась, пошла вниз, откуда приплыла, а человек отошел от воды шагов десять, опустил чемодан на землю, сел на него, закурил трубку и сидел долго, все курил да перед собой на деревню смотрел, глаз с нее не сводил. Егор остановился. Хотел подойти, да тот, уже окруженный пацанами, встал с чемодана, взял его в руку и подался в деревню.

Через какой-нибудь час в Ковалевке только и разговору было, что вернулся Малах, тот самый, который еще в двадцатом году, когда по хатам ходила холера, схоронил сразу отца и мать, в одну ямку уложил, оставил двух братьев и совсем молодым хлопцем уплыл с дубравенскими плотогонами куда-то на юг, в теплые края.

С тех пор где-то по морю и плавал. Там, на море, состарился, на пенсию вышел. Сразу после войны приезжал в Ковалевку, один раз за все годы, да не нашел ни хаты — сгорела при немцах, ни братьев — оба с войны не вернулись. Поглядел на деревню и уехал назад. На морском берегу домик купил, там собрался век доживать. Однако диво случилось — вдруг сердце по родине затосковало, от моря отвернулось. Все бросил в том пригожем, сытом краю, притащился помирать в родную деревню — лесную глушь. Угла вроде не осталось, а все равно вернулся.

— Подсобника не дают? — спросил Егор, жалея старика.

Малах безразлично махнул рукой:

— Один управлюсь. Вон… мой помощник бежит.

На опушке показался Юрка. С тем же рябым щенком, но уже без дружков босоногих. Завидев издали, что взрослые разговаривают между собой, подошел тихо, молча привалился к срубу колодца, через сруб, к влажной свежести, свесил любопытный нос. Щенок ласкался боком о его ноги.

Долетел взрыв. Юрка вскинул взгляд на старика.

— Не пугайся, — Малах накрыл голову мальчика широкой ладонью. — Там наши обормоты. Завтра пеньё привезут.

— И рыбы? — спросил Юрка.

— Рыбы не привезут.

— А почему, дед?

— А потому, что боятся деда. День лес корчуют, а как стемнеет — реку. Я им эту рыбу…

— Местные? — спросил Егор.

— Да нет. Приблуды.

Из-за излучины вода выгоняла плот на широкий, спокойный плес. На нем горел костер, и Егор догадался, что это Юлька развела, собирается готовить ужин, как будто уловил даже запах горячей картошки — улыбнулся: за весь день крошки во рту не было — голодному волку овечка снится. Так получилось, что с утра катал бревна на сплотку, вязал, а потом гужбы не хватило — пока кладовщика нашел да цепь взял на увязку плота. Тот не сразу и цепь дал: мол, назад не вернешь, посеешь в запани, как плот сдашь.

Если б еще вместе со всеми, со всей бригадой отчаливал, тогда успел бы и в столовку забежать. А то ведь хотелось опередить всех, чтоб лишний раз, да еще на плоту, с Юлькой не видели — языки бы не чесали.

— Сыпь домой, Юрка, — строго сказал Егор, подумав, что вот и сын может увидеть мать на плоту — ни к чему это. — Там, в деревне, баба ищет, с ног сбилась.

— Не ищет, — надувшись, возразил малыш.

Но дед Малах подогнал:

— Иди, иди! Завтра прибежишь пни складывать.

Тяжелое багряное солнце устало опускалось за реку, но еще земли не коснулось, еще всем своим ликом освещало заречные луга, реку, леса. В этом вечернем свете было куда больше мягкости, нежности, чистоты, чем днем, — мягкие и просторные, умиротворенные дали открывались глазам с высокого левого берега. Они брали начало и разгон сразу же от дедовой смолокурни, от его берега, под которым тянулась густая синяя полоса воды, отгороженная от зеленых просторов узким желтым шнуром противоположного песчаного берега.

Егор часто бывал здесь, у смолокурни, бывал и в эту же самую пору года, в это время дня, несчетное число раз вглядывался в алый и вместе с тем синий вечерний Сож, заречные луга, холмистые дали, но, может быть, никогда еще не видел во всем этом столько новых красок — будто глядел иными глазами.

— Послушай-ка, Егор!..

Он даже вздрогнул — так далеко ушел в мыслях от Малаха, смолокурни, колодца.

— Хочу одно бревнышко показать, — продолжал дед. — Давай с горы спустимся.

Плот приближался — Юлька сидела у огня. Еще далековато, правда, еще не разберешь, кто там, она или не она, но Егор знал, что она.

— Нельзя мне идти. Плот гоню.

— Какой? Где? Гонишь — и не на плоту?

— Своим ходом идет.

— Так это рядом…

Они повернули за смолокурню, сыпучим песчаным косогором спустились в низину, поросшую молодым сосняком. Старик шел молча, постукивая в землю, в пни-коренья заступом, а Егор, следуя за ним по пятам, еще не догадывался, куда он ведет, хотя ковалевцы не однажды видели, как Малах копал-перекапывал здесь, в низине за смолокурней, землю, будто что-то искал в ней. Да и с прежних времен ходили по деревням слухи, вроде где-то тут таилось старое русло Сожа, что когда император Наполеон бежал из Москвы, то в этом месте пустил под лед свою золотую карету, чтоб Кутузову не досталась. Такая была глубина — дна никто не мог достать, а со временем старое русло занесло илом, глиной, песком, оно сровнялось с берегами, навечно похоронив карету, но не молву о ней. История за давностью забылась, но стоило объявиться в этих местах Малаху, да еще с заступом, как опять всплыла. Теперь уже поговаривали, будто Малах затем вернулся в Ковалевку, чтобы найти и поднять золотую карету. И днюет-ночует в смолокурне недаром: старое русло совсем рядом — копайся сколько влезет, от людских глаз втайне.

Это место, однако, Малах миновал — направился в размытый паводками лог. Еще прошлым летом малиновыми мотыльками цвела здесь лесная гвоздика, трудились пчелы. Весной слабый на песках дерн снесло водой, налило прудочки, за лето они высохли, и теперь на чистом песке переплетались удивительные ажурные дорожки, петельки, вытоптанные разными птицами в поисках червей да букашек, которые, в свою очередь, тоже оставили следы, еще более тонкой работы.

В стороне зеленели елочки. Старик подошел к ним, нагнулся, не говоря ни слова, вытащил из-под деревца топор и хвойный веник. Тут уже был разрыт песок, из него торчал конец черного бревна. Старик заступом еще больше разгреб песок, топором ударил по бревну — железо отскочило с сухим звоном. Снова ударил — отскочила щепка. Егор подобрал — удивился: твердая что камень, красноватая, словно старой кровью набрякшая, прекрасная неожиданной свежестью, мелкой черной сетью прожилок. Мореный дуб? Когда-то над Сожем сплошь стояли дубравы. Дубы валили вместе с сосной, елью, березой, но сплавлять их было трудно — плоты с дубом часто тонули. Да и Сож подмывал берега, рушил дубы — они молча лежали на дне, прятали сомов в глубоких ямах-омутах и там, в воде, не гнили, наоборот — приобретали крепость и красоту.

Дед Малах взволнованно посмотрел на Егора и снова взялся за заступ. Рядом с бревном быстро раскопал черный квадрат стародавнего строения, аккуратно обмел его веником, меж бывших венцов раскидал песок, и Егор увидел ноздреватые рыжие комья шлака болотной руды — свидетелей жизни и труда былых ковалей. Дерево самой кузни уже не дышало, лежало черное, истлевшее, от прикосновения сыпалось, но густой дух железа еще, казалось, не выветрился из развалин, был настоян в огне и смешан с запахом дерева, земли, воды. Егор вспомнил: отец говорил, что для кузнечного молота нет лучшей рукояти, чем из мореного дуба, — есть в нем и крепость железная, и теплая мягкость для рук. А еще говорил, будто в деревне когда-то жили одни ковали, и фамилии у них были — Ковали, потом уже появились Ковальки, Ковалевы, чтобы как-нибудь отличать дворы. Вот и Малах — Ковалек. Это позднее приблудились Завойские, Сидорики, Политыки. И еще слыхал Егор, что кузни на краю деревни стояли в ряд. На памяти отца здесь каждый год отковывали тысячи пудов речных и морских якорей, цепи, мелкую оснастку для судов, сплавной такелаж, и вся эта работа, особенно якорная, высоко ценилась моряками да речниками. Много старых якорей сюда завозили на переделку. Совсем негодные сбрасывали на берегу, неподалеку от деревни, где сейчас шумел бор, — позже, когда набралось целое кладбище якорей, их зарыли в землю. Это уже после революции. На месте того якорного кладбища теперь поспевала земляника, дружно лезли грибы, особенно боровики, и многие ковалевцы, что помоложе, уже не знали, почему бор зовется Якорным.

Серыми, воспаленными, словно запыленными долгой летней дорогой глазами дед Малах задумчиво глядел на Сож. Он как будто думал о горнах своих предков, о мореных дубах и якорях. Но вот глаза его пояснели — что-то заметили на реке.

— Гляди-ка, девка плот гонит.

Там, совсем близко, плыла Юлька, и Егор сошел к самой воде, чтоб она его увидела.

— Это Анкудова.

— Вдовушка?

Егор неопределенно пожал плечами.

— Ну, я пойду. Это мой плот, — вдруг открылся он старику, поняв, что прятаться некуда. Доверчиво улыбнулся и принялся закатывать штанины.

— Твой?! — От неожиданности у Малаха рот открылся. — Вот так да-а!.. Не-ет… я другое подумал, Егор. Дураки вы, молодые. Такой девахой кидаться! — Старик вздохнул, будто счастье от него самого отвернулось.

Егор спустился с берега в воду, побрел вразвалочку. Выше колен вода не подымалась, но Юлька все же подогнала плот поближе к Егору, к берегу. Он был еще в воде, держался за плот, а она уже снова сидела у костра, бросив шест, отвернувшись от берега, и Егор понял, как ей не хотелось торчать на глазах у старика, как стеснялась перед ним, пряталась за костром, будто лисица за бороной. Шагал бы себе Малах в смолокурню, так нет же — стоит на берегу, у самой воды, глаз с плота не сводит.

— Эй ты, Егор! Завтра бревно забери! — кричит басом. — А то привезут приблуды пеньё, так бревно мигом исчезнет. Тебе оно сгодится!

— Заберу, — не оглядываясь, отвечает Егор.

— Гляди ж, завтра чтоб…

Егор выбрался из воды на плот, схватил шест и торопливо, изо всех сил стал отваливать на глубину.

3

У широкого плеса норов тихий, покладистый: хоть спи, хоть песни пой — вода сама разумно распорядится плотом.

Солнце катилось по самому краю земли. Еще оно было золотое, но уже побледнело, а немного спустя и посинело, догорая.

Чугунок Юлька поставила в самый огонь — вода уже кипела. Кинула в чугун щепоть соли, взглянула мельком на Егора и еще щепотку кинула, пошутила:

— Хоть раз насолю тебе.

— Пока не случалось?

Пожала плечами:

— А разве было?

— Не знаю. — Егор, будто что-то вспомнив, засмеялся. — Ежели насолишь мне, так, значит, и себе.

Юлька развернула Егоров рюкзак, достала из него, будто из своего, кусок сала в газете, луковицу, яйца, сало нарезала на сковороду, принялась лущить луковицу. Егор луковицу выхватил:

— Дай я поплачу.

Пока плот огибал излучину, а Егор болтался по берегу, Юлька и картошки начистила, и костер развела, и належалась-насиделась. Лежа, чего только не перебрала в памяти. Плыла под ней вода, над головой плыли облака, а в голове роилось прожитое. Как когда-то в лугах — на спину откинется, уставится в небо глубокое, а вместо неба видит море.

Не солнечные пляжи, не белые теплоходы привлекали тогда Юльку. Ее море было иное: холодное, обледенелое, жестокое. Не одну ночку грезила им. Прижмет к себе малых детей, а перед глазами — обросшие белым инеем канаты, льдом скованные причалы, плавбазы, траулеры, рыбацкие роканы, бушлаты. Так и лежала до утра, не сомкнув глаз, с думками о муже. Живого моря сроду на видела, на плавбазы да траулеры только по телевизору смотрела, про роканы да швартовы разве что в книжках читала, но тяжелое, грозное, совсем чужое дыхание моря чуяла нутром. И все — с тех пор, как муж, Павлюк Анкуда, подался в Мурманск ловить рыбу, морским рыбаком заделался.

Когда он уезжал, да и после — спустя и год, и два, Юлька прибирала лесопунктовскую контору, гостиницу на два номера да еще клуб, всюду за порядком глядела. Летом пуп не надрывала — печи не надо было топить, — а зимой возни хватало с печами, дровами, да и с водой. Бывало, еще затемно, не выспавшись, подхватится и летит в контору к печам. А их там — целых пять. К каждой надо дров наносить, каждую — протопить, из каждой головешки да угли с синим огнем выгрести в тазик с водой, чтоб люди не угорели, вовремя позакрывать вьюшки, убрать, подмести. В конторе управится — надо в клуб бежать. А под вечер — в гостиницу. Постояльцы не всегда наезжали, но есть они или нет их — топила, а на дрова, как холода начались, не скупилась. Ведь мог кто-то и среди ночи заехать. Чего на дрова скупиться, если их на пристани сколько хочешь, каких хочешь.

Правда, возить дрова приходилось самой, на детских саночках. Из общего штабеля. А на растопку держала смоляки — в каморке при клубе. Те дрова, что привозила из штабеля, тоже были не сырые, звонкие от мороза, словно стеклянные, больше березовые да ольховые. С саночек на руках принесет их в помещение, сбросит на жестяной лист у печи и начинает разжигать.

Вечером, случалось, задержится в гостинице — и уже слышит за дверью: топ-топ — шаги Просечкины (хорошая у нее подружка была). Скрипнут двери — тонкий нос с горбинкой просунется: «Юлька, закругляйся. По телику начинают селедку ловить». — «В каком море?» — непременно спросит Юлька, и уже, в каком бы море ни ловили, никакая печка, никакая служба не удержат ее — хоть бы на краю света ту селедку брали. Были постояльцы — наспех растолковывала им, когда и как загрести перегоревшие угли, сама выбрасывала в тазик с водой недогоревшие дрова, показывала, как закрыть трубу, чтоб не напустить в комнату угара и вместе с тем теплый дух не выпустить в небо — все равно его не обогреешь, — а сама летела к Просечке на телевизор.

Пока муж ловил рыбу в далеком море, Юлька перевидела по телевизору рыбные промыслы Севера и Дальнего Востока, Каспийского и Балтийского морей, нагляделась, как рыбачат зимой и летом, какими сетями и на каких судах, узнала, что такое кнехты, кранцы, вожаки, кухтыли, кошели. Думала: самой бы влезть рядом с Павлюком в тот рыбацкий рокан. Когда б не дети, кинулась бы следом без оглядки, да теперь, с Юркой и Вовиком, малышами, куда кинешься? Далеко не убежишь, не уедешь, если руки-ноги связаны. Хорошо мужикам. У них — воля, никакие путы не держат. Особенно таким, как Павлюк. А ее радость — Просечкин телевизор. Вопьется, бывало, в экран глазами и в каждом рыбаке ищет своего Павлюка. Как ни старается — не узнает. Если он не такой, как они, раздумывала, ох, тяжело ему там, в море, в той бескрайней бочке с селедками. Они ведь просаливались годами, а он что? Новенький, молодой. Правда, вряд ли оплошает или уступит кому, хотя бы и там, на Севере, в море-океане. Ого, Анкуда! Сорви да подай!

Еще когда не женился, хлопцем по девкам бегал, шапки не признавая даже зимой, только воротник куртки наставив, уже тогда был один такой и на пристани в Дубравенке, и в Ковалевке, и в Селище, где жил с родителями. — равных ему не было. Где какая драка, где какое гульбище — там Анкуда, Девки хватов издалека примечают, с такими им весело, а вот мать все молила Юльку обойти его стороной, искать тихого. За его красивым портретом, учила, долго не покрасуешься. Однако материнские слова не пошли впрок: влипла, что муха в мед. Расписались как раз перед майскими праздниками. Тогда мать притихла: поздно руками махать, прибился к печи — клади на печь. Правда, на тещину печь он не захотел. Не поехала и Юлька к нему в Селище. Дали им от лесопункта комнату в общежитии, в Дубравенке. Не комнатушка — ладная комната, и Павлюк прикинул — можно все сделать. Привез шалевки, переборку поставил. Все дивились, как Юлька взнуздала Анкуду, дурь из головы вышибла. Да не тут-то было. Только первые годы, три лета да зимушки три, проработал Анкуда в лесу на трелевочном тракторе, тихо да мирно рядом с ней отсидел а Дубравенке. Минули те зимы-лета — и ударила ему в голову прежняя шалая кровь. Известно, как волка ни корми, а он все в лес глядит. Вначале не поверила, что серьезно задумал вербоваться в Сибирь, дороги строить, а когда запел про Мурманск — увидела, что не шутит, кровь заиграла. Отговаривала, знала — добра от этой затеи не будет, убеждала: не те, мол, времена, чтоб копейку на стороне искать, все теперь под руками, работай, не ленись — все у тебя будет. Не послушался — поехал. И как вырвался из дому, так однажды только и показал свои пригожие очи. После того единственного за все годы приезда родился у Юльки второй сын, Вовик.

Четыре года что корова языком слизнула, и за все четыре — одно письмо. По праздникам телеграммами отмахивался: «Поздравляю жив здоров Павлюк». Раза три прислал деньжат. А Вовик родился — вовсе ни слуху ни духу. Словно сыну не рад, словно он ему и не сын. Как-то сердце не выдержало, написала письмо, да слезное — молила вернуться. А что ему до ее слез? Телеграмму опять кинул, как кость собаке: «Празднуй день рыбака не забудешь Павлюка». Было стыдно почтарке в глаза глядеть. А тут еще мать глаза вперила в телеграмму, подлила масла в огонь: «Поминай как звали, доченька». Юлька держалась: «Не хороните загодя. Мало их, мужиков, разбредается по городам из Ковалевки, Дубравенки, Селища? Вон Хоня дубравенский побыл в шахтах — вернулся, мешок денег привез. Волчок с Грибом вербовались на Север — тоже дома. Метя ковалевский из Казахстана прикатил…» А мать свое долбит, будто дятел: «Хоня тихий, теля телем, мухи не обидит. Волчок да Гриб всего на год уезжали. Метя серьезный, такой десять лет будет ездить, а семью не оставит, не собьется, голову не пропьет, что заробит — все в семью тянет. А Павлюк — по воде, считай, хвостом расписался. Двух сынов на шею повесил — ищи ветра в поле». Тут Юльку слеза прошибла — сорвалась: «Детей не трожь! Перемучаюсь, зато как вырастут два сына — всех возьмут завидки. И Павлюка найду, если надо. Адрес есть, и закон советский есть», — кричала, плакала. А мать: «Хоть алименты истребуй, покамест адрес не сменил». — «Не нужны мне ваши алименты, — заливалась слезами Юлька. — У меня муж есть, Павлюк Анкуда. Слышите, мама?!» А сама уже не верила, что есть он у нее, не верила и все больше давала волю слезам.

Как-то засиделась в гостинице. Одна. За окнами мороз забирал все круче, в обнимку со снегом лютовал ветер, выли, будто голодные волки, провода, бревна в стенах стреляли — раскалывались. Никого приезжих не было, а вечер воскресный, и держало Юльку в гостинице чувство: кто-нибудь должен явиться. Хотя бы кто свой, деревенский, — командированные почти всегда наезжали в понедельник утречком, разъезжались по пятницам да субботам. Сидела, сожгла целые санки дров, вязала носки шерстяные. Кому вязала? Сама не знала. Надумала и стала вязать. Большие, мужские. На такую ногу, как у Павлюка.

Под окном остановилась машина. Хлопнула дверка, и снова заскрипели скаты по снегу — машина дальше поехала. Но уже кто-то обивал на крыльце снег с ног.

Юлька вскочила со стула, но не успела подбежать к порогу — дверь отворилась, и в комнату вместе с белым морозным паром, со снегом вместе ввалился Егор Ковалек.

— Хозяюшка здесь? — весело притопывая, спросил от порога.

— Здесь, — ответила Юлька и отступила назад от неожиданности. — А что?.. Ночевать?..

— Свататься, — засмеялся.

— Отсватались. Поздно.

— Тогда хоть заночую. Пустишь?

— Спрашиваешь, когда ввалился. Что домой не пошел?

— До свету ехать под Старую Буду. Делянку там отвели.

— Гоняет вас по морозу.

Он кинул на спинку кровати черный из доброй овчины кожух, стащил с ног и приткнул к горячей печке огромные разбитые валенки, придвинул стул к дверце, сел, подбросил в печку еще несколько поленец, протянул руки к огню.

— Закоченел! — посочувствовала Юлька.

— Не диво. Мороз вон какой! В кожух спрячешься, так он, чертяка, за нос хватает.

Ноги Егора были в белых, разлохмаченных от валенок носках, больших, как на Павлюкову ногу, и ходил он в них мягко, неслышно.

— Где ж свою пилу бросил? — спросила Юлька, вспомнив, как Егор пилил ей дрова.

— В сенях оставил.

— Пусть бы и она отогрелась. — Юлька метнулась в сени, внесла Егорову кормилицу, поглядела на нее и удивилась: мала, а тяжеленька. День потаскать…

— К концу дня полегчала.

— Бензин выгорел? В сарае вон бочка полнехонька. Нальешь.

— Моя привереда такого не пьет.

В комнате с приходом Егора запахло оттаявшим кожухом, сырыми валенками, бензином, хвоей. Таких запахов не приносили с собой городские командированные, их мог принести только человек из лесу, как Егор. Юлька была рада, что он заглянул к ней на огонек.

— В шапке, будто на вокзале.

Она сняла у него с головы шапку — волосы свалялись, словно год не видели гребня, — взяла с кровати кожух, все повесила на вешалку у двери.

— Расчесаться есть чем? — спросила.

— Найду.

Из нагрудного кармана пиджака он достал обломок расчески, стал распутывать густую, черную как смоль гриву. Юлька не сводила с него глаз, потом, помолчав, опомнилась: что ж она делает?.. Гребень, кожух, шапка… Разве такой уж близкий он ей человек?.. Ну, пусть из одной деревни — что с того? Мало ли таких — из одной деревни?.. Поскорее схватила вязанье, села на стул против Ковалька, подальше, принялась торопливо набирать петли на спицы.

Молчали. Но недолго. Егор заговорил тихо, просто, как-то по-домашнему, по-свойски, и Юлька, для самой незаметно, опустила вязанье на колени, втянулась в разговор. Егор не осуждал Павлюка. Может, в душе — другое дело, а в разговоре — ни полслова о нем. И ничего не советовал. Это Юльке было дороже всего. Ах, сколько наслушалась сожалений да советов, бранных слов по адресу Анкуды, тошно от жалости…

Юлькины окна как раз против окон гостиницы, через улочку.

Назавтра поднялась затемно, потому как затемно должен был ехать Егор в Старую Буду. Хоть бы не проспал, думала, ведь лег поздно. Однако в гостиницу идти будить не решилась. Долго стояла у серого окна — в ночной сорочке, накинув платок на плечи, — пока он не показался на крыльце. Торопился: уже на снегу кое-как нахлобучил шапку, засунул в карман полушубка рукавицы, вскинул пилу на плечо, огляделся по сторонам, словно где-то что-то забыв, и, чуть поколебавшись, будто желая снова вернуться в гостиницу, размашисто зашагал по улице, к конторе. Шел мимо ее окон — бросил на них долгий взгляд: Юлька припала лицом к стеклу, да он, видно, ее не заметил.

Никто не приезжал в гостиницу и в понедельник, и во вторник, и в среду, а она каждый вечер жарко топила печку, тайно ждала: а вдруг откроется дверь и ввалится Егор — усталый, промерзший? Но он не шел, не ехал. Все дни из-под Буды на пристань возили лес, и Юлька через шоферов дозналась, что по зимнику туда, на болото, загнали целую колонну машин, даже вагончики под жилье. Больше ни о чем не расспрашивала. Сама об остальном догадалась: на день-два вагончики так далеко не потащат — вернутся не раньше чем через полмесяца.

В один из тех вечеров, помнится, прибежала Просечка. Осторожно приоткрыла дверь, всунула остренький носик, быстрыми, как у птицы, глазами окинула комнату.

— Заходи, — обрадовалась Юлька.

— А ты разве одна? — вроде бы с хитринкой спросила Просечка, и Юлька подумала: неужто дозналась про тот вечер с Егором?

— Одна.

Нет, не дозналась. Иначе не смолчала бы, не выдержала бы, любопытная, обязательно спросила бы.

— Вот весны дождусь. — вдруг размечталась, присев, будто затем и прибежала, чтобы мечтой поделиться, — брошу лесосклад. Документы в институт готовлю. На экономический. Может, вместе поедем?

— Куда мне с тобой? Мой институт у ночи, при детях. А ты молодчина, что замуж не собираешься.

— Ой! — вскочила Просечка. — Я ж почему прибежала? По телевизору рыбаков будут встречать. С оркестром.

— Каких рыбаков? — залилась краской Юлька.

— Из рейса вертаются.

— Где? С какого моря?

— Да в Мурманске.

— Опять врешь?.. На той неделе к телику тянула, говорила, что у Мурманска селедку ловят, а там морячки из загранки пришли.

— Не пойдешь?

— А когда начинается?

— В семь.

— Так ведь уже семь? Ну ворона. Сидит, каркает… Пока добежим… — Юлька быстренько набросила пальто, шерстяной платок. — А может, в клуб? Все — ближе.

— Там собрание.

— Собрание в восемь.

— Ну побежали.

Людей в клубе было не густо, на сходку всегда собирались не шибко, но все, кто был, сидели у телевизора. На экране уже плескалась масляно-серая вода, и по этой тяжелой воде к пирсу размытой туманом махиной приближался траулер. По борту высыпала команда, моряки перевешивались через борт, тянулись к берегу, где уйма людей, все махали руками, шапками, а на пирсе играл духовой оркестр — сверкали трубы.

Траулер подплыл к берегу, и на бетонку, гремя цепями, спустили трап. На трапе появился моряк. Юлькины глаза забегали по трапу, по борту.

Уже первые моряки были на пирсе, их кто-то обнимал, целовал, куда-то уводил. Матери, жены, невесты.

Юлька цеплялась взглядом то за одного моряка, то за другого, за тех, которые были на пирсе, и за тех, которые стояли еще по борту, даже за тех, которых обнимали и целовали девушки. Она искала Павлюка — каждого моряка будто вырывала взглядом из объятий женщин и девушек, — но не находила, не узнавала.

По трапу моряки шли медленно, их водило из стороны в сторону, как пьяных. Видать, давненько не чуяли под ногами твердой земли.

— Может, он не на этом? — шепнула на ухо Просечка. — Этот называется «Лейтенант Шмидт». А твой?

— Откуда я знаю?

— Вон! Гляди!.. — закричал кто-то за спиной, и она вздрогнула, подумав, что увидели Павлюка. — Вон как бабы на мужиков виснут! Глянь, целуют!..

Павлюка среди моряков не было, и Юлька даже чуть-чуть обрадовалась этому — а то бы и его какая-нибудь целовала на глазах у всей Дубравенки, всей страны: знала, что бабы и там для Анкуды найдутся. Уже как-то устало, без всякого интереса, волнения, успокоенно скользили ее глаза по пирсу, по лицам, по всему морю, по небу, в котором летали, вопя, чайки.

Кто-то у входа крикнул на весь зал, чтоб Юлька вышла, — вскочила, даже повеселела.

У двери стояла мать — еще утром она пришла из Ковалевки проведать ребят.

— Тебя, дочка, человек ждет, — сообщила.

— Какой еще человек?

— От Павлюка. Вместе рыбу ловят.

— Правда, мама?! — вроде испугалась, но тут же обрадовалась. — Вот видишь!..

— Беги. Хлопцев я уложила.

Юлька летела напрямик, не разбирая дороги, словно там, в хате, ее ждал сам Павлюк, и она уже зла не помнила, все ему простила. Даже днем боялась быстро ходить на скользких каблучках, а теперь мчалась, сколько дыхания в груди хватало. И на обледеневшем крыльце не умерила бег, с ходу влетела в сени — только тут, уже схватившись за дверную ручку, перевела дух, поправила платок, ладонью смахнула с лица снег и пот. Вошла.

Он, незнакомый, сидел у стола, курил. В глаза сразу бросилась суровость красного лица, жесткость широких скул и припухлых глаз, будто человек ждал ее не с доброй вестью от мужа, — позвал на суд.

— Добрый вечер! — поздоровалась взволнованная Юлька.

Он поднялся навстречу. На спичечной коробке пальцем погасил папиросу, сжал ее руку крепко, как когда-то Павлюк.

— Я ненадолго. Павел просил передать горячий привет и подарок. Привет с поцелуем, — усмехнулся.

Юлька промолчала. Он развернул на столе газеты — в них лежали две большие жестяные банки.

— Что это?

— Селедка мурманская. Наша.

В глазах потемнело от такого подарка. Расщедрился за четыре года — на две банки селедки. Что сказать? Поблагодарила.

— А что еще? Слова какие передал?

— Просил не волноваться. Весной, может, приедет.

— Может? — уже неспокойно, с болью вырвалось у Юльки. — А почему «может»?

Опустилась на стул, говорила что-то несвязное, не столько тому человеку, сколько самой себе, в свое утешение. Он стал ее успокаивать.

— Думаешь, там легко? — почему-то уже на «ты» перешел. — Из моря вылезешь, не поспеешь обсохнуть, как опять в море, в эту дикую прорву.

— Вместе плаваете?

— Ясное дело. Плавали.

— Вы свое, значит, отплавали?

— Хватит. Пора кончать.

— А он? Почему ж ему не пора?

Гость смешался.

— Павел ждет сезона на сельдь. Подзаработать хочет.

— А вы? Вы — не хотите?

Душа человека будто приоткрылась.

— Устал. К морю мы, сухопутные, не привыкшие, земля тянет. А хлеб да рубль теперича везде одинаковые. Что там, что тут.

Умолк. Зубы стиснул, будто чем недовольный.

По всему было видно, что он одной породы с Анкудой, хоть и потянула его к себе земля своя раньше, чем Анкуду. Не лицом схож, а какой-то жестокостью нутряной, которую Юлька научилась видеть в мужиках, — жизнь хитрая научила. Гость был в кожаном пальто на белом меху, и Юлька вспомнила, как три года назад Павлюк писал — в первом и единственном своем письме, — что купил кожаное пальто на белой цигейке, потому денег подкинуть не может, просил, чтоб нашла способ перебиться. Такой способ она нашла. И не один. Помощи от него не ждала. А вот пальто на человеке, подумала, может, и Павлюково. Может, продал дружку, пропил. Спросить бы? Да разве этот скажет правду? Почувствовав смутную зависть к какой-то женщине, что мужа дождалась, Юлька поинтересовалась, есть ли у него семья, но он не ответил. Тогда она опять стала вытягивать из него по словечку об Анкуде, хотя видела — не очень разговорчив о нем гость, охотнее болтает о рыбе, о разных морских делах. И все же, вытягивая по словечку, удалось узнать, что Павлюк стоит на квартире у какой-то вдовы, что много у него дружков, что с деньгами в Мурманске весело, особенно в морском ресторане. В этой обстановке Юлька легко представляла себе Анкуду. Вдруг потеряла всякую охоту расспрашивать. Уже захотелось, чтоб ушел человек из хаты. Молча встала, скинула с плеч пальто, вышла в соседнюю комнату поглядеть на детей — они спали у печи за ситцевой ширмой: Юрик посапывал, тихо дышал Вова. От изогнутого ломтика луны да от снега за окнами детские мордашки окутывал мягкий голубой свет.

Остановившись у окна, услышала, как за дощатой перегородкой заскрипело кожаное пальто. Подумала, что гость наконец-то собирается уходить.

Но гость не уходил. Взопрел, видно, в своих мехах — на стул с себя сбросил. Вошел к ней в комнату.

Повернулась она к нему и отпрянула: он стоял близко, почти вплотную к ней. Тут же почувствовала его грубые, тяжелые руки — на своих плечах. Бешеная злость поднялась в Юльке — сбросила с плеч чужие руки, сказала-огрела:

— Одной вы породы… Кобели…

В лунном свете от окон нахально сверкнули его глаза, и тогда, ни о чем не думая, она с силой хлестнула ладонью по нахальной морде, вкладывая в удар всю обиду, тоску, всю боль, что в душе накипела. Гостенек матюкнулся, выскочил в переднюю, схватил свое дорогое пальто и в сенях так громыхнул дверью, что стены вздрогнули.

За печью захныкал Вовик. Юлька подошла к кровати, подсунула руку под подушку — быстро успокоила. Накинула платок, пальто и выскочила на крыльцо.

Темная фигура маячила уже далеко, в конце улицы. Юлька вслед побежала, но остановилась в нерешительности и опять побежала, чтобы нагнать человека, вернуть, хоть не знала — зачем он ей нужен, зачем вертать? Но он исчез в темени.

Там, впереди, кончалась деревня, дорога сворачивала в поле.

За выгоном Юлька остановилась — в серых ночных снегах. Скулил на воле ветер, с дикой радостью заметал колдобины и следы, заметал звезды на небе, а она шла, не понимая куда и зачем.

А потом ее потянуло к людям. Явилась в клуб.

Шло собрание.

На Юльку никто не обратил внимания, и она прошла в конец зала, облокотилась о подоконник.

Выступал начальник автоколонны. Он резко махал рукой над трибуной, будто капусту рубил, а что говорил — Юлька не прислушивалась, думая о своем.

И вдруг — услышала свою фамилию. Начальник говорил, что людей не хватает, летунов много, особенно осенью, как лист с дерева полетит, бегут в зазимок, когда снижаются заработки на лесных эстакадах и сплава уже нет. Весной, глядишь, вертаются — ненадолго.

— А мы теперь так! — рубанул воздух рукой. — Уехал — бывай здоров. Назад не примем. Хватит!

Разошелся, аж рубаха на груди расстегнулась. Накинулся на баб, что мужиков отпускают из дому. И тут Юлька не стерпела — крикнула на весь зал:

— А мы их от себя гоним, что ли?!

Рука повисла над трибуной, но снова, еще решительнее, вскинулась, ткнулась пальцем в сторону Юльки:

— А что твой Анкуда — элемент из элементов! Без рабсилы задыхаемся, а он уже который год селедку ловит по морям-океанам. Никак не переловит.

По залу пробежал смешок, но он не задел Юльку.

— Вам только бы рабсила, — вскипела она. — А мне муж нужен. Понятно вам это? Детям отец нужен… Эх, рабсила!..

Все уже обернулись в ее сторону, молчали в растерянности, а она чувствовала, как на глаза набегают слезы, и, поняв, что не сможет сдержать их, выскочила за дверь.

Сколько всего передумала за ту ночь! Всю свою жизнь перетасовала по денечкам, по вечерочкам. Анкудовы и свои косточки перемыла, как будто впервые так больно и ясно почувствовала, что одна с детишками осталась…

Одна!

Плыл плот.

— А Проську помнишь? — спросила Юлька у Егора. — Мы с ней долго дружили.

— Как же… Шустрая девка была.

Вспомнила подружку — душа заныла. Юлька молча перевернула на сковороде сало, лук, разбила и вылила на сковороду яйца, скорлупу бросила к огонь.

— На днях заезжала. Куда там… модница.

— Учится?

— В институте.

— Своего добилась.

— А чего ей?.. Что у нее — семья, дети?

— Это верно.

Егор пожалел, что откликнулся на Юлькин разговор о подруге, потому что понял: мысли о ней несли Юльке одни огорчения. Ведь не глупее Проськи, а не угналась. Потому что была слишком шустрая раньше, с Анкудой. И слепая.

— Небо нахмурилось, — вздохнул Егор.

— Перед дождем, — не взглянув на небо, отозвалась Юлька. — Пускай льет. Хлеб и травы убрали, грибы пойдут расти.

Низко над рекой, на юг, куда тек Сож, устало взмахивая крыльями, летела вереница крупных птиц. Птицы тянули тяжело, медленно. Приглядывались к земле, искали, где бы сесть на ночь.

— Уже отлетают, — скучно подумала Юлька, долгим взглядом провожая стаю.

— Северные. Наши аисты еще с нами. Тут, гляди, еще и ночи теплые, а там, откуда летят, уже холода прижимают.

— Улетят, а потом снова вернутся. Как и наши.

Птицы исчезли в небе, где-то впереди плота слились с потемневшими лесными вершинами. Юлька догадывалась, что сели они в кочкарнике, на болоте. Отдохнут, лягушками подкрепятся — и дальше, дальше. Летите, милые. А может, и не одну ночку будут гостить на болоте. Зачем спешить в чужие края? Еще опостылеет чужбина. Удивительные птицы. Весной, чуть задымит теплым паром земля, — уже тянут в родные гнезда. Может, вот этой своей тягой к родным гнездовьям и близки птицы людям. Разве не как птицы вернулись в родную деревню Волчок, Гриб, дед Малах? Люди, правда, не все возвращаются. Только, может, и птицы не все возвращаются? Которые в пути гибнут — те не вернутся. Но остальные, самые сильные, должно быть, все прилетают. Вот бы людям у птиц поучиться. Если разобраться, так начальник автоколонны на том собрании в Дубравенке правду сказал: не пускать назад тех, что без нужды летают по свету, родное гнездо легко забывают, вспоминают о нем, когда припечет.

4

— Ты ешь, Егор, ешь, — твердила Юлька. — На меня не гляди. Мужику надо больше, чем бабе.

Он отложил к сковороде ложку, обнял Юльку за круглые плечи, и она сама прижалась к его груди, теплом дохнула в шею.

Притихла вода у плота, не плескалась. Вдали на реке как будто послышалась песня. Может, почудилось.

— А тот вечер в гостинице помнишь? Зимний. Когда ты с пилой ввалился. Ночевал. Назавтра в Старую Буду ехал. Вот тогда, в тот вечер, что-то во мне надломилось. Ждала тебя. А никому не показывала, что со мной делается. От тебя долго пряталась. Боялась, что ты увидишь, поймешь.

Он молчал.

На берегу трещали еще не уснувшие кузнечики, а горячие губы все шептали Егору — касались его лица, шеи:

— Скажут, что неверная. Не дождалась.

— Нет на тебя судьи, Юлька.

— А что?.. И нету!

— Глупый, может, скажет. А кто пожил, все понимает — тот не осудит.

— Кто скажет, пусть с мое пождет да погорюет. Ну, если б война была, тогда хоть сто лет ждала бы. А то ведь просто так, ради гульбы, что ли, забыть детей, жену…

Ее губы вдруг обдало холодом. Она отвернулась, вздрогнула.

— Думаешь, зачем села на твой плот? В суд плыву. Петька Голуб, который из Дубравенки, следователем в районе, сказал, чтоб заявление привезла. Разведут.

— Вот ты какая! — удивился Егор.

— Не ожидал? — горько улыбнулась. — Известно, не прежняя. Может, худо делаю? Но… хватит…

Егор примечал, как двоились ее чувства, как хотелось ей мужского внимания, ласки, как истосковалась она в многолетнем одиночестве, как вместе с тем что-то сумрачное, неспокойное таилось в ее душе, как она металась между противоречивыми чувствами и от этого казалась то ласковой, щедрой, а то несмелой, сдержанной, то веселой, задиристой, а то грустной, безразличной. Не могла, а может, и не хотела скрыть сумятицу души.

— В суд удобней автобусом. Минским экспрессом. Утром села — и утром же там. На плоту долго.

— А я захотела на плоту. С тобой на бревне. Сколько лет потеряно, так что мне значит еще один день?

Думая, как бы ее развеселить, Егор вытащил из рюкзака смешной лозовый корень.

— На кого похож? — задал загадку.

— Да вроде на боксера.

— Вроде.

Юлька уже ни о чем прежнем не думала, уже улыбалась, разглядывая замысловатый подарок природы.

— Мастер же ты, Егор. Я бы мимо прошла. А ты… Подаришь кому-нибудь?

— Юрке. Давно пристает.

— Ишь, прилепился он к тебе. К батьке не приставал.

От этих ее слов Егор почувствовал неудобство — вроде бы он не по праву заговорил о Юрке, чужом сыне.

— Мал был. Потому не приставал, — будто оправдался. — Ему нынче в школу? Куда поведешь? В дубравенскую?

— А куда еще?

— Может, в Селище в интернат? Там дети на всем готовом.

— Не сирота, чтоб в интернат. Да и помощник дома. Уже за меньшим приглядит.

Костер то затухал, то разгорался вновь, и его игра отражалась на Юлькином лице — оно то розовело, то тускнело.

Близилась ночь, но еще был вечер, и ничто вокруг не спало. Настигая плот, в спину по реке подул ветер, и с ним вместе долетела чья-то песня. Утих ветер — утихла песня. А потом снова донеслась — уже погромче, близкая.

— Кто-то следом плывет. Знакомый голос, — сказал, прислушиваясь к песне, Егор.

Песню уже отчетливо было слышно, особенно на головках, где самый ветер, уже чей-то плот с песней мог нагнать их на повороте, и Юлька пересела от Егора подальше, на березовую колоду. Откинула голову, укрыв плечи длинными волнистыми волосами, задумчиво, настороженно глядела на реку, что оставалась за плотом, будто в вечерней серости, в близкой неясной дали реки должна была кого-то вот-вот увидеть. А Егор тоже это чувствовал, но без всякой настороженности. Он не сводил глаз с Юльки — любовался ею. Красивая, сильная она такая, думал он, могла бы в любой работе заменить мужика, гоняла бы, если надо, плоты, сажала бы и рубила лес, родила бы и вырастила еще одного сына — все ей под силу, все бы она делала без вздохов и сетований, с радостью, ни на миг не теряя и женственности, и красоты, только дай ей немного внимания, ласки, любви. А если не немного, если столько, сколько женщине нужно?

Снова послышалась песня.

— Нагоняет? — спросила Юлька.

— Вроде Геник Ладутька.

— Неуж?

— Но не видно.

А слова уже можно было разобрать:

У суботу Янка ехаў ля ракі,

Пад вярбой Алена мыла рушнікі…

— Разве Геник плоты гоняет? — удивилась Юлька.

— А что? Парень здоровый. Недавно из Ленинграда прикатил, экзамены в мореходку сдавал. Хвастал, будто приняли.

— Всех море манит — дубравенцев, ковалевцев.

— Такого не страшно и в море пустить. Хороший парняга, головастый. Сегодня первый раз гонит. Сам напросился. Дайте, говорит, морскую практику отбыть, перед тем как на учебу ехать. С дядькой заодно повидаться.

— А где его дядька?

— Да Савка одноглазый. Не знаешь? Раньше, после войны, в Дубравенке жил, плотогонничал, теперь в запани плоты принимает, бревна подсчитывает.

— Так я его, кажись, знаю, — вспомнила Юлька. — Малая еще была, когда он к нам в хату приходил. Певун славный был. Бас хорошо вел. Все плотовщицкие песни знал. Может, и Геник от него знает?

— У Геника другие.

— А вот я бабкины помню. Правда, не все. А как они мне запомнились? Бывало, выберемся с ней по щавель, бредем лугом. Она подымет в корзину и чаборок — на чаек, и багун-бодрун, и подбел — кровь остановить, и центаврию — от сердца. Про каждую травинку слово скажет, песню споет. А голос звонкий, с колокольчиком. Послушать ее многие приходили. Я любила вот ату — про калиницу:

Чырвоная калініца

Над вадою хілілася,

А я, молада, журылася,

Што без долі радзілася…

Егор вспомнил, какой певуньей была и Юлька в девках. Вечерами, бывало, идет с работы, а она уже водит по деревне хлопцев да девчат, всех своим голосом побивая. Петь могла ночь напролет, до утра, а песни у нее были все про любовь. Что-то бабкиных он тогда не слыхал. Может, стеснялась старые петь. У молодых так часто бывает. Зато теперь не стыдилась бабкиной песни — пела с чувством, как свою, каждое слово произносила бережно, к каждому звуку будто сердцем прикладывалась, будто сама согревалась от слова и звука:

Я у бога прасілася —

Не кінь, божа, ўдавою,

Дзетак маіх сіротамі.

А бог мяне не паслухаў,

Кінуў мяне ўдавою,

Дзетак маіх сіротамі.

А я пайду пагуляю,

Як рибачка па Дунаю.

Рыба шчучка з акунямі,

Я, молада, з малайцамі.

Этой песни Егор никогда ни от кого не слыхал, но она вдруг показалась ему очень знакомой, близкой. Может, потому, что напомнила детство, долгие зимние вечера, когда женщины со всей деревни собирались в хате с прялками, на посиделки? Мать пристраивалась к кроснам, зажигала над ними пузатую трехлинейную лампу, выкручивала фитиль побольше, так, чтоб только копоть тонкой струйкой не подымалась в стекле, и запевала. Мягко хлопали набилки, поскрипывал навой, постукивали под ногами поножи — долго тянулась песня. Отец, вернувшись из кузни и поужинав позже всех, что-то в своем углу, где инструменты да верстак, мастерил, а малый Егорка лежал на печи, закинув ноги на жердь, где обычно сох в плетенках лук. Среди всех голосов старался уловить голос матери. Ее руки проворно перебирали нити, играли челноками, в которых пощелкивали шпульки с разноцветными нитями, и, если песня обрывалась, Егорка замечал, что случается это, когда на кроснах лопнет или запутается нить. Песни лились долго, разные, веселые и скучные, они — Егор тогда уже понимал это — помогали женщинам в работе, давали рукам разбег, выверенный ритм, снимали усталость и заботы.

Так, в чистом воздухе бабьего лета, тянулась и Юлькина «Калиница», выражая настроение и ритм какого-то иного бега, может — движения реки, вечера, наступающей ночи, сиюминутных мыслей и чувств? Бабкина песня не звучала в ее устах ни исповедью, ни жалобой на судьбу, хотя слова будто говорили о Юлькиной вдовьей доле. Юлька не печалилась, когда пела эту невеселую песню, как не печалились женщины на посиделках в материной хате с такими же песнями на устах, скорее всего просто вспоминала свою бабку, кланялась ей в ноги, издалека любовалась ее талантливой песенной душой.

За думами да песней Юлька не видела, как, выплыв из-за поворота, приблизился чей-то плот. Вздрогнула, смолкла от неожиданности, когда плоты столкнулись торцами.

— Пират же ты, Генка! — крикнул Егор.

— А может, ваш спаситель? — хохотал парень, с шестом на плече стоя посредине своего плота, глазами пялясь на Юльку, которая сидела у огня к нему боком, искоса на него поглядывала. — Не видите, что тонете? От концевой гребенки одни вицы из воды торчат.

— Дуба понавязал, — словно оправдывался Егор.

— Видать, потому дуб и брал, чтоб веселей плыть?

— Тебе хаханьки. А я первый катал лес на сплотку, из нового штабеля. С краю одни дубы и лежали, будто нарочно. Что откинул, а все не откинешь — пришлось вязать. Не я, так ты, может, тонул бы.

— Я полбеды. Я без экипажа, — больше Юльке, чем Егору, улыбался Геник.

— Лучше скажи… лишней доски не найдется?

Парень прогрохотал сапожищами по плоту, подхватил широкую дощину, юзом спихнул ее на Егоров плот.

— Могу и пассажирку принять на борт сухогруза.

— Ты себе найдешь пассажирку, — в тон Генке, с поддевкою, ответила Юлька. — Как солнышко взойдет.

— Еще не зашло…

Юлька знала, что на выгоне, в райцентре, где утром должны проплывать плоты, за тремя кряжистыми прибрежными ветлами, жила при родителях окутанная тайной для любопытной Дубравенки Генкина зазноба, и Генка, конечно, плыл не затем, чтобы повидаться с Савкой, и не для «морской практики», — рассчитывал на свидание у тех ветел.

— Так попутного ветра! — весело пожелал Генка, шестом отталкиваясь от Егорова плота, обходя его, обгоняя.

— Попутный с собой прихвати, — ответил Егор.

— Погонника, значит, боитесь?..

Он выгнал плот на середину реки, плыл впереди Егора и Юльки, все больше отрываясь от них, увеличивая воду меж двумя плотами. Плыл легко, весело, напевая:

Чырвоная калініца

Над вадою хілілася…

— Подслушал-таки, кровь Ладутькова, — беззлобно бросила ему вдогонку Юлька и заулыбалась, будто что-то приятное оставил у нее на душе Геник.

Тот, конечно, услышал ее слова вдогонку, но не оглянулся — еще громче запел.

— А ты, Егор, правда попутного ветра боишься?

— Чего мне бояться? Но в паводок погонник страшен.

— Больше разговоров.

— А помнишь, как из-под Белой Гривы привезли мертвого Осипа Хомку?

— Когда это было?.. Я тогда под стол пешком ходила.

— Ладно. А старого Банчика как швырнуло на берег, об дерево грудью ломануло? Три ребрины сломало.

— Ну, это было.

— А тот же Савка отчего одноглазый?

Юлька задумчиво глядела в затухающий костер, будто совсем о другом думала.

— Ну, отчего?..

— Всю войну прошел — ни одного ранения. Здоровый мужик был, ордена да медали слева и справа — на всю грудь. Взялся гонять плоты. И погнал однажды на ночь глядя, вот как мы сегодня. Под ним место, плот значит, да еще десяток мест следом. А по тем временам бревен в плот вязали побольше, как теперь. Ночью их нагнал погонник. Вначале — это уже Савка потом рассказывал — вроде и веселее с ним, попутным ветром, в спину подгоняет. Но Савка не видел, что с его плотом делалось. Известное дело — ночь, темень, ко сну гнет. А гребенки он вязал без разбора. В одну навязал дуба круглого, комлистого, в другую — то да се, переходное, в третью — осину с елью. Дуб тянет на дно, осину перетягивает, вот гребенка с осиной и подняла хвост. А тут — головка под Селищем. Только Савка подплыл к головке — погонник и поддал ему под легкий осиновый хвост. Гребенка взлетела над Савкой, а тут еще темень, что к чему — не поймет. Хорошо, что вицы не выдержали, сломались, плот и сложился, будто книга, гребенка на гребенку. Его тогда и выбросило на берег, в тростник.

— Ну, а при чем глаз? — спросила Юлька.

— А при том, что на тростину напоролся в темени. Войну прошел — ни царапины, а тут, на мирной воде…

— И это часто бывает, Егор?

— Что бывает?

— Ну… когда попутный ветер… Вроде пособить должен, вроде с тобой заодно, а… Не знаешь, где он тебя сломит.

Задумался Егор, будто не находил ответа. И Юлька уже молчала. Будто все ей в этом мире стало яснее ясного.

Костер догорал. Но они уже не замечали, что пора в него подбросить сучьев, уже оба глядели на высокий правый берег реки, где показывалось большое Селище.

5

У Селища Сож баловал издавна, часто менял русло. Где когда-то плотогонов подкарауливали отмели и плоты садились брюхом на песок, там вдруг вымывало глубоченные ямы — приют окуням, лещам и подлещикам; где шест плотогона, бывало, не доставал дна — там, наоборот, намывало целые острова желтого песка. Река бурлила, перепахивала дно, словно прятала и перепрятывала под собою сокровища. И пусть бы только русло свое перепахивала, а то ведь целые пастбища, лучшие заливные луга смывала, бросалась то влево, то вправо, норовила простор побольше под себя прихватить, хотя где ей, безумной, прихватить пространства — не бог весть сколько в ней воды, да и та убавлялась год от года.

По обоим берегам Сожа издавна стояли развесистые дубы — колец по двести — триста в комле. На свет они глядели мудро и величаво, особенно в пору, когда сухая прозрачная осень багрянцем пенилась на них и под ними на мураве. Побитые молнией, подмытые водою, они стояли все же прочно, будто на посту, в карауле. Может, охраняли покой своих предков, что когда-то полегли в эту землю? Может, дуб, найденный Малахом у смолокурни, был одним из их предков? Об этом тоже думал Егор.

Впереди, на высоком правом берегу, открывалось Селище, самое большое село из всех окрестных сел. Когда-то оно славилось разворотливыми купцами, которые прибирали к рукам все ближайшие корабельные боры, валили и сплавляли их к самому Черному морю на судоверфи. Теперь главной гордостью села была школа — большая, в три этажа, из белого кирпича, с садом.

Где-то за школой, в дальнем конце села, жалобно, будто голодная, завыла собака, и все ее побратимы, что несли по дворам свою извечную службу, подняли суматошный, раскатистый в чистом вечернем воздухе перебрех.

— Кость не поделили, что ли? — недоуменно заметила Юлька. — А уже пора угомониться. И зверю, и человеку. — Огляделась вокруг. — Ночка ложится. Тихая.

Егор помолчал, вслушиваясь в тишину, и Юлька не то спросила, не то вспомнила свою заботу:

— Пойду постелю.

Он придержал ее за руку:

— Рано еще.

Юлька внимательно поглядела ему в лицо и поняла сразу, что придержал он ее не потому, что рано, — какое-то глубокое внутреннее чувство, какая-то нерешительность, неуверенность сковывала его и сейчас, в эту минуту, и раньше, с тех пор, как встретились на плоту. Такого Егора трудно было понять. «Ведь не мальчик, — думала Юлька. — И не первый раз видимся. Не чужие. Все между нами ясно-ясненько».

Чувство не подводило Юльку.

Еще днем, когда она села на плот и, сбросив мокрые туфли, на коленях сушила подол платья, да и позже, когда он сошел в Ковалевке на берег, брел огородами к материной хате, оглядываясь на реку, на плот, и еще позже — когда стоял у Малахова колодца, у кузнечных ям со ржавой рудой, когда видел с берега, как из-за речного поворота на плоту выплывает Юлька, сидя у костра, — тогда еще, в те минуты, он с волнением и радостью понял, что день выдался необычный в их жизни, в жизни его и Юлькиной, что необычными для них будут и этот рейс на плоту, и река, и берега, и вся земля окрест, и все небо над ними, и что-то великое свершится под этим небом сегодня. Он ждал этого свершения с долгим, от Дубравенки до Селища, волнением, и чем дальше плыл плот, тем волнение все меньше было сладким, легким, все больше в нем было какой-то тревоги. Он сам понимал, что вот эта неясная тревога и была причиной того, что он покидал плот, сходил на берег, на берегу искал каких-то встреч, разговоров, будто в этих встречах и разговорах мог прийти в какое-то равновесие, будто, оказавшись один в природе, мог прийти к ясности в мыслях и чувствах. Но все это было не так. Мысли и чувства, которые пришли к нему с появлением Юльки, не только не угасали — вместе с ним, с плотом, они совершали свой путь по реке, и этот путь, казалось, не имел над собой ничьей власти, совершался так, как ему было велено где-то раньше, кем-то свыше. Вот так и волнение пришло. И тревога. Особенно тогда, когда Юлька призналась, что везет в райцентр за явление о разводе. «Заявление — ну и что? — думал Егор. — Молодец, что решилась. Давно надо было. Теперь будет яснее и у нее, и… не только у нее». Что-то, конечно, с этим заявлением кончалось, но что-то значительное и начиналось, начиналось не только для нее, Юльки, но и для него, Егора. Он это сразу почувствовал. Сразу обрадовался. Но и… растерялся? Да нет! Это здорово, что решилась, думал он уже с торжеством, но чем дольше думал, тем настойчивее до его слуха доносился знакомый гул мотоцикла, который он вроде бы слышал сегодня в Дубравенке, на берегу, когда вязал плот, и еще… еще этот гул — давно знакомый — был слышен по вечерам в Ковалевке когда-то, когда в этом гуле таял Юлькин молодой смех. Неужели тот самый?.. Да нет. Показалось.

— Посидишь одна? — вдруг спросил Егор, снова почувствовав, как не хватает ему минуты уединения, той минуты, когда можно, не отвлекаясь, что-то важное для себя прояснить, понять, душу поставить на место.

— Одна?.. А зачем? — не поняла Юлька.

— На школьный двор забегу. Я быстро. Туда и назад.

— Ну… придумал…

— Надо сказать, чтобы завтра моторку на воду спустили. Дуб от Малаха забрать надо.

Объяснение получилось неожиданное, но Егор обрадовался, что не соврал, сказал правду — ведь не тащиться же ему, в самом деле, за пять верст в школу, если можно заглянуть сейчас, попутно. Да и она, кажется, поняла его — заговорила мягче, согласно:

— Без работы-заботы минуты не посидишь.

— Тут такое дело — не я возьму, так другие найдутся. Дуб мореный. Сотни лет меня ждал.

— Тебя каждая щепка ждет. Ну иди…

В ее голосе Егор почувствовал обиду. Заколебался было, да проснулось мужское упрямство, даже вроде приятнее стало от этой ее чуть заметной обиды, легче, будто она уже и сама хотела чуть-чуть отдалиться от него, ненадолго, на столько, чтобы потом еще острее почувствовать к нему привязанность.

Плот врезался в берег. Егор быстро разыскал между бревен орало — кол с тонким тросом, который другим своим концом крепился к плоту — и спрыгнул с бревен на мокрый песок.

Берег был высокий. Пока Егор на него взобрался — вода уже отогнала плот, закружила, дальше погнала, Егор бегом обогнал плот, заостренным концом всадил кол в землю, да в спешке — неудачно: плот вырвал его из земли. Егор снова побежал, снова, уже посильнее, всадил орало в песчаную дернину — плот натянул трос и, уже не вырвав орало из земли, сдавшись, покорно и мягко ткнулся в мягкий песок.

— Я мигом! — крикнул Егор с берега.

6

Жаркий август до медовой духмяности выспелил белый налив и краснобокую боровинку, лопались, разливая в воздухе хмельную брагу, сливы да вишни, пряно пахли привядшие за день на солнцепеке огуречник, укроп, картофельная ботва, конопли, которые всякий хороший хозяин высевал под яблонями от плодожорки. Пришла пора снимать урожай в садах и огородах, но за школьной изгородью еще ничего не убирали — ждали, когда с лета соберутся учителя да школьники, чтобы взяться дружно, всей толокою.

Егор миновал школьный сад, в глухой высокой изгороди отыскал давнишний, выломанный ребятишками лаз и через него проскользнул во двор. Решив отыскать лодку, обошел-обшарил все углы под поветями, старыми и новыми, сквозь мутное оконце заглянул в гараж — там была темень, ничего не разглядел.

За школой начиналось село. Где-то в селе играла музыка. Клуб стоял в дальнем конце улицы, на зеленой площади, а играли ближе, в чьей-то хате. Егор вышел со двора, остановился, подумал: надо сходить к школьному завхозу и, если он, Лёник, дома, спросить про лодку, да не задерживаться, чтоб Юлька долго на реке не ждала.

Музыка доносилась незнакомая — душу тоской омывала. Егор пошел ей навстречу.

Шел быстро, едва не бежал, и музыка быстро к нему приближалась, усиливалась, будто он ее к себе притягивал. А потом вдруг смолкла. По совсем тихому селу прошел еще шагов тридцать — остановился у заросшего пышными георгинами и ирисами палисадника, из открытого окна был слышен сытый мужской хохот. Хата вроде Лёникова, да хохотал не он — голос был побасистее, здоровее.

За калиткой, на просторном дворе, сухо простонала дверь, что-то стукнуло, собака зазвенела тяжелой цепью, залаяла — ее лай тут же подхватили соседские собаки. Послышался грубый старушечий голос:

— Замолкни, волчья смерть. Нету на тебя погибели.

Собака огрызнулась, умолкла и потащила цепь в будку. А Егор по голосу узнал Крыжадюбиху, мать Лёника. Подумал: значит, и Лёник дома, если там, в хате, хохот да музыка. Гуляет.

Ослабевшие старческие ноги тяжело прошаркали за глухими воротами по деревянной кладке. Брякнула щеколда. Осторожно приоткрылась калитка — хозяйка выглянула.

— Ананьевич? — будто не узнала, удивилась.

— Да вроде бы.

— Проходи, — шире распахнула калитку перед Егором. — Гостем будешь.

— А у вас музыка? Не свадьбу справляете?

— Разве с моим недоумком справишь, внуков дождешься? Вот уж истинно бог головы не дал.

— Что вы так на единственного сынка?

— А ей-богу, Ананьевич. Правда, и ты… Сговорились, что ли? Да проходи в хату. Там тебя вспоминали.

В прихожей, у самого порога, на широкой скамье стояли чугуны с теплой запаркой для свиней, миски, кружки, толкачи, ложки, держался более привычный для утра, чем для вечера, горьковато-кисловатый картофельный дух, а за дощатой переборкой громко разговаривали. Правда, разговор утих, как только в хату вошел Егор. В дверях, что вели в зал, появился Лёник — пьяный, растрепанный, глаза красные.

— Ко мне?.. Га! Ананьевич?..

— К тебе, — подтвердил Егор, а сам подумал: зря пришел, с пьяным говорить — что толку?

— А ты садись. Посиди. — Хозяйка сняла со скамьи чугуны, на пол поставила, обмахнула скамью тряпкой.

— Некогда сидеть. Бежать надо, — ответил Егор, глядя в окно: там уже темнел двор, чернела старая груша, синева разлилась по небу. Сразу подумал про Юльку, плот, реку — взялся за клямку. — Завтра, как проспишься, катер из гаража выбросишь. Понял? И мотор. — Сказал Лёнику, а хозяйку попросил: — Вы ему напомните. А то по пьянке забудет.

— Далеко собираетесь? — полюбопытствовала старуха.

— Далеко, — отмахнулся Егор.

Ему не терпелось поскорее уйти, он уже упрекал себя, что пришел сюда, в эту провонявшую водкой и свиной запаркой хату, может даже не столько водкой, сколько каким-то чужим, тошным духом, что Юльку оставил одну на плоту, вдруг совсем близко, ближе, чем там, на реке, почувствовал ее рядом, словно и она вошла в эту хату, и уже был готов выскочить за порог, уже лязгнул клямкой, как вдруг за спиной щелкнул выключатель, над головой вспыхнула тусклым светом лампочка, — зычный басовитый голос будто за ворот схватил:

— Стари-ик! На якорь!..

В грудях что-то живое окаменело от этого знакомого, вроде давно забытого, но забытого, оказывается, не навсегда, голоса. На мгновение будто остолбенел: кто он, знакомый?.. Оглянулся, полоснул взглядом по хате — перед ним в дверях стоял Анкуда, стоял и усмехался, выпятив круглый живот, отставив ногу в черном лакированном ботинке.

— С морским приветом, своячок! — Он уже не сводил глаз с Егора.

Егор молчал.

Анкуда был в белой нейлоновой рубашке, при черном нейлоновом галстуке, с тоненькими порыжевшими бачками, сытый, гладкий, румяный. И веселый. Как несколько лет назад, когда уезжал в Мурманск. Прифрантился. Раздобрел, пожалуй, излишне, но ему и это было к лицу. Красив, холера.

— Так, может, поздороваемся?

— Здравствуй, если не шутишь, — ответил Егор, однако руки не подал.

— Мозгуешь, откуда земляк свалился? Не ждал?

Под пухлой верхней губой блеснул золотой зуб — раньше золотого у Анкуды не было.

— Не ждал.

Душа Егора снова рванулась из затхлой хаты, но глаза не могли оторваться от Анкуды: там, где стоял он, с ним рядом, виделось и Юлькино лицо, ее растерянные глаза. Только здесь, впервые, кажется, глядя на Анкуду, подумал, как изменились глаза Юлькины за последние годы, погасли в них прежние задорные огоньки, да и вся она уже не та — куда девались молодость, легкость, которым, казалось, конца не будет. А вот Анкуда все тот же — молодой да веселый. Прокантовался четыре года на Севере и не постарел нисколько, с виду не сдал.

— Значит, не ждал? А я, старик, всегда вот так — нежданно-негаданно. Ну, что стоим, земляки? — засмеялся, бросил взгляд на Лёника, который уже сидел у окна на кушетке, свесив на плечо ослабевшую голову и закрыв глаза, на хозяйку, которая тихо стояла у печи, глядела на эту сцену. — Прошу к столу. Я угощаю — сахалинский рыбак Павел Анкуда. Разговорчики за столом.

— И верно, — живо подхватила старуха. — Ну, Ананьевич?.. Проходи. В ногах правды нет.

Тяжелее тяжкого было садиться за стол, где угощал Анкуда, в пору, когда Юлька ждала на реке, глаза во тьме проглядела, но в то же время — как уйдешь, если через Анкуду лежала его ниточка к Юльке, если уход был равен бегству, если встреча с Анкудой была не просто встречей, а поединком, который все почувствовали. А еще подмывало Егора любопытство: зачем приехал Анкуда? Жить? Тогда почему он здесь, в Селище, а не в Дубравенке, где семья, дети? Почему как раз сегодня, когда Егор и Юлька впервые плыли к какой-то своей долгожданной определенности, Анкуда оказался здесь, на их дороге, может сам еще обо всем этом ничего не зная? Случайность? Егор не верил в случайности. Он скорей бы поверил во взаимосвязь всего, что происходит, потому что не отделял себя от движения жизни на земле и в то же время знал, как крепко все сущее на земле связано между собой: человек, лес, вода, звери, птицы.

— Где старик? — громко спросил Анкуда, взглянув на старуху, спрашивая, где ее Лёник. — Концы отдал?

— Да уж свалился, — пропела Крыжадюбиха, спустившись на скрипучий стул рядом с Анкудой. — Была б за столом хозяйка, Павэлочек. Хай спит.

— Не может быть, чтоб шкипер с брандвахты отдал концы. Старик! — гаркнул Анкуда. Прислушался, замерла в его руке поднятая над столом бутылка с водкой.

За стеной никто не отозвался. Анкуда стал наливать.

Выпили, молча закусывали. Старуха завела было разговор, да ни Анкуда, ни Егор не обратили на нее внимания — она затихла.

— Как же тут оказался? — спросил наконец Егор. Время бежало, торопило и думать, и говорить.

— А ты пей. До дна. Вопросы потом. И ответы.

Опрокинули еще по одной.

Егору все труднее становилось сидеть, молчать.

— А все же?

Тогда снова вмешалась старуха:

— Скажи нам, Павэлочек, как вы там, рыбачки-морячки, по океанам ходите-бродите? Страсти, должно, а не житье.

Но ее никто не слушал.

— Зачем приехал? — Анкуда зло глянул на Егора. — Да не затем, чтоб ваши шуры-муры баюкать. Я, старик, нюхом чую. Море научило. Все знаю! Все вижу. А карать вас, ладно, не буду. Прощу. Подарю тебе бабу. Кто дарит — знаешь? Кто имеет. Богатый дарит. Вот Анкуда — может. Такому, как ты, — бедолаге.

Говорил — точно гвозди вгонял в мягкое дерево. После каждого слова на миг умолкая, задумываясь, будто любуясь хлестко пущенным словом.

— Карать, значит, не будешь?

— Не буду, старик.

— Из жалости?

— Верно понял.

— Значит, мне повезло.

— А мог бы. Ой, мог бы! — не замечая иронии в словах Егора, Анкуда сжал кулак, да так, что хрустнуло в нем. Сжал зубы, прищурил глаза, злобно глядел на Егора.

— Все ты врешь. Я тебя знаю.

Егор глядел решительно, открыто, угадывая мысли Анкуды, и тот будто оробел перед этой решительностью.

— Ладно. Шутит Анкуда.

— Я тебя знаю, — повторил Егор. — На кулак слабака всегда ищешь. Но тут тебе не оторвется.

— Ну вот. Сразу на дыбки, — снова вильнул в сторону. — Погреюсь, как кот на печи, да и махну на свой Сахалин. Так что… работай, Ананьевич, без оглядки.

Замолк, задумался. И эта задумчивость, которая даже за столом, при людях, под чарку овладевала Анкудой, больше всего удивила Егора. Вроде бы не из тех был, чтоб мучиться в думках, ведь все у него всегда ладилось, легко да быстро, мало что волновало, он даже как будто стыдился показывать свою какую-то озабоченность, всегда веровал в свою силу, в легкую победу, и вдруг… эта задумчивость, уже от новой жизни, совсем не легкой, может от сознания, что он проигрывает. Или, может, уже проиграл?..

А занимала Анкуду в эти минуты не столько сама жизнь, не столько то, что в ней происходило, сколько путаность жизни, всего в ней происходящего в эти последние дни. Вот — зачем приехал? Душа потянула в край родной? А при чем душа, если три дня водку хлещет с Лёником? Да и разве плохо жилось там, на море, вольному человеку? Голодно душе было? Не сказать. Да и четыре года не ныла душа — светло и мило ей там жилось. А что случилось! Вернулся из рейса — и метнулся в контору, потребовал отпуск за два года, отпускные, помчался на самолет легкокрылый. Летел — все дивно в душе менялось, путаница сплошная захлестывала, муть, баланда. То радовался, что дом близко, то зеленая тоска навертывалась, противно было от этой радости. А потом — что нашел? Вышел с чемоданчиком, полным тряпья, подарков, — кому, неизвестно, — на правый берег Сожа перед самой Дубравенкой, долго любопытствовал на деревню, узнавал и не узнавал ее, на мягкую траву лег, где она повыше, чтоб не видели с того берега, все глядел туда, ждал: может, лодка чья-либо подплывет — на тот бы берег перебросила. Но никто не плыл. Люди на том берегу были, можно было окликнуть, кто-нибудь услышал бы, да вроде боялся голос подать — лежал тихо, не шевелился. Пролежав так часа три, никого не увидев, никого не окликнув, встал и пошел в Селище дожидаться вечера, чтобы потом, когда стемнеет, вернуться к жене, к детям. В Селище, в отцовской избе, целый день отсидел, а свечерело — уже был пьян, с дружками связался, не пошел в Дубравенку. Чувство сдерживало, что не свой дом у него в Дубравенке, не своя семья — все там получужое, от всего отвык, отбился, даже удивлялся, чего это потянуло сюда с моря. И Дубравенка чужой показалась, и Селище, вместе с родным порогом. Правда, к семье в Дубравенку все равно пошел бы, той же ночью, если б к хату не ввалился Лёник, если б за чаркой не ляпнул: «Проморгал ты, Павлюк, бабу свою! Там уже Ковалек клин подбил». Сперва — будто в шутку сказал, а потом повторил не в шутку: «Правду говорю. Ковальку надо морду набить». Вскипел было Анкуда, но тут же и остыл — быстро смикитил: зачем — морду? Баба с воза — коню легче. На Ковалька теперь можно все списать: дошли слухи — вот и не вертался в семью, к жене. А еще — как мог перед всем народом признать, с Егором схватившись, что Юлька ему изменила, от него отвернулась? Не мог. Гордость не позволяла. Всегда было иначе: он, Анкуда, делал выбор, ему подчинялись.

И вот — Ковалек сам явился, сидел напротив. Бери за грудки, колошмать, душа с него вон. А зачем? Молодчина Ковалек. Помог, можно сказать, в семейной ситуации разобраться.

— А почему ты про Сахалин заговорил? — вдруг спросил Егор. — Ты же в Мурманске?

Анкуда прижмурил глаза, захохотал, снова сверкнув Егору золотым зубом, лениво пропел:

По шпалам, по шпалам, по шпалам,

Та-та-та-ры-та…

— Да за ним, чертом, разве уследишь? — льстиво улыбнулась хозяйка, не сводя глаз с Анкуды.

— Отсталый ты элемент, Егор Ананьевич. Кажись, Ананьевич?.. А, маманя?..

— Ананьевич, как же, — кивнула старуха.

— Егор Ананьевич Ковалек… Не знаешь натуры современного человека. Закопался в дерьме, отстал от жизни. Что он, человек современный, любит? Водку да молодку — во любовь! А я бы добавил — простор! Его люблю больше, чем молодку. Понял? Где тебе… А моя жизнь такая — одной ногой в Мурманске, другой на Сахалине. Шаг человека, который с большой буквы пишется. Оглядись, своячок. Свинушником дышишь. А вокруг Анкуды — дистиллированный воздух. Гуляй, ветер, гуляй, люди… Двадцатый век. Верно говорю, маманя?..

Хохоча, Анкуда раскинул огромные руки, повернулся к хозяйке, словно обнять ее собрался, но хозяйки рядом уже не было: то ли отправилась глянуть на сынка, то ли обиделась за невнимание к своей личности — скрылась тихо, незаметно.

Анкуда крутнулся в другую сторону, к Егору, мутными глазами уставился на него, весь сжался, готовый, казалось, кинуться в драку, но вдруг нервно, тяжело грохнул кулаками по столу.

Зазвенела посуда. Пустая бутылка подскочила, свалилась под стол — разбилась вдребезги.

Забросив руку за спинку стула, Анкуда повис на нем, голову тяжело уронил на плечо, длинные волосы свесил, долго и бессмысленно смотрел на пол — на битое зеленое стекло.

— К счастью, — выдохнул, не подымая головы. — А что? Может, и так. На мелкие-мелкие…

— Ждешь?

Анкуда вскинул голову:

— Что?

— Счастья, говорю, ждешь?

— А ты не ждешь? Все ждут.

— Почему ж, как все, к детям не бежишь? — вдруг как-то сам собою слетел с уст Егора вопрос, который мучил все больше, чем больше сидели они за столом.

Холодом налились глаза у Анкуды. То ли от выпитой водки, то ли от зла к Егору.

— Хитришь? Одно на языке, другое в голове? Я тебя вижу. Боишься, чтоб не помешал? А я… Хошь?.. Как тряпку, любовь вашу с Юлькой — ш-шах, под ноги. На швабру. Гальюн драить. Га? — хохотал, но без охоты. — Ладно, не тронет тебя Анкуда. Мы с тобой теперь вроде как свояки — га? Родня! На бабе сроднились. Не трону. — У меня хватает. Там, по морям-берегам. Их у меня… от Мурманска до Сахалина… Не переставишь…

Егор в упор смотрел на Анкуду, и чем дольше смотрел, чем дольше слушал, тем сильнее было отвращение к Анкуде и тем лучше видел, что Анкуда уже не так молод, как показалось. Отяжелел, лицо отекло, потемнело, глаза мутные. Лишь золотой зуб сверкал ясно.

— А может, и дети у тебя от Мурманска до Сахалина? — съязвил Егор.

— Дети? — вдруг вскинул голову, сверкнул глазами Анкуда. — Не трожь! Мои дети батьку завсегда признают.

— А может, и не признают? Боишься?

— Молчи, салага!.. Когда в штормягу заместо швабры таскало по палубе, кишки на кнехт наматывало… думаешь, сдрейфил?.. Хрена!..

В эту минуту он снова ненавидел Егора, был готов наброситься с кулаками и, скорее от злобы, чтобы возвыситься над Егором, пустился вспоминать свои геройства на далеких морях. Не долго, правда, вспоминал — вдруг обвял, устало свесил голову, замолк. И понял Егор: не так сладко живется Анкуде, в душе все иначе, чем на словах; может, от разлада между чувствами и словами — жестокость? Когда рассказывал о штормах, о своей морской одиссее — Егор ему верил. Конечно, Анкуда мужик сильный. Но и другое знал Егор: в силе всегда должна быть доброта. А где она у Анкуды? Завел семью — бросил, а вспомнил — снова забыл. Играет как кот с мышью. А сам от этой жизни счастлив ли? Что пригнало в родные места? Не к жене, не к детям приехал. Пойми его. А ведь не первый он по белому свету путается. До него сколько мужиков бросало родные деревни, хаты, семьи, незнамо куда уходили, что-то в далеких краях находили, что-то теряли — но назад возвращались. Взять Селище. Спокон веку каменщиками славилось, может самым бродячим во все времена людом. Едва набухали весной дороги, трогался с первой нерестовой щукой лед на Соже — они уже собирали в торбы молотки, шнуры, кельмы, отвесы, мокрыми голиками драили задубевшие за зиму фартуки. Отсеются — и разбредутся по Белоруссии, России, Украине. Их провожали всем селом, провожали в Москву, Петербург, Минск, Гомель. Добирались до Чернигова, до Одессы. Где только не ставили соборы, дворцы, однако же зимовали на своих печах, всегда домой возвращались, и еще какие семьи заводили — детвора табунами росла. А взять Ковалевку или Дубравенку? Там искони жили кузнецы, матросы, плотогоны — народ подвижный, веселый. Плавали по Днепру, Припяти, в Черное море выходили, и куда ни нырнут, а вынырнут в родной деревне. Тот разве не возвращался, кого не привязывали ни родители, ни жена, ни дети. Да и такие концов не рубили. Недалеко ходить — дед Малах. Ничего у него не осталось в Ковалевке, ни кола ни двора, а вернулся.

Анкуда уже храпел, уткнувшись лицом в край стола.

Егор глядел на него — думал: и ты никуда не денешься, не останешься сейчас в деревне, так позже вернешься.

Встал, чтоб уйти. Но едва скрипнул стулом, как Анкуда вскинул голову — глядел недоуменно.

— Бежишь? — понял Егора. И снова тяжелая голова опустилась на стол. Захрапел.

Под тихим вечерним небом мирно отдыхала деревня. В уже густых сумерках она не хотела затеряться в земном просторе и густо высыпала огни — все окна светились. Под навесом в будке звякнула цепью собака, но и она не осмеливалась пугать тишину — не подала голос.

Узкой, в три тесаных жерди, кладкой Егор прошел по двору к калитке. У ворот только теперь заметил тяжелый, с коляской, мотоцикл — блестел в скупом свете от окон и луны, которая уже проявила в небе свой узкий серп. Мотоцикл был старый. Тот самый, на котором Анкуда когда-то приезжал в Ковалевку к Юльке.

Егор вышел на улицу.

Невдалеке, хаты через две, на бревнах хохотали хлопцы, шутили с девчатами.

За дворами, в соседнем поле, протахкал и смолк трактор.

Кто-то закрывал ворота — скрипели.

Где-то поблизости прозвенели ведра, застонал ворот колодца.

Все голоса и звуки в тишине вечера казались втрое громче, чем днем, и все они болью отзывались в сердце: надо же было так засидеться в хате, когда там, на реке, Юлька. Еще раз оглянулся на окна хаты, из которой только что вышел, заметил тень — мелькнула в окне, обрадовался, что он уже здесь, на улице, и заспешил к реке.

Над рекой гулял ветер, и облака гнало из-за реки на Селище, быстро несло, хотя на земле царила тишина — ни ветра, ни звука. Мирно блестела вода под месяцем, дремал пришитый оралом к берегу плот, сонно прижимались одна к другой вербы, будто им негде было прилечь, приклонить головы, не шептались, как обычно, кусты и камыши, воздух застыл, и Юлька, слившись с тишиной и мраком, неприметно сидела на травянистом откосе, прислонившись спиной к теплому стволу дерева.

— Спишь? — спросил Егор.

Она вскочила на ноги. Белый свет месяца озарил ее лицо, глаза сверкнули живыми светлячками. Егор обнял ее за плечи.

— Не ты веселил Селище? — спросила она. — Красивая музыка оттуда неслась.

— Было кому веселить. Без меня.

Ответил — и тут же пронзила мысль: а может, Юлька и Анкуда по-прежнему принадлежат друг другу, может, Анкуда только выламывается перед другими, не подает виду, что приехал к жене, к детям, пофорсит своей независимостью, это в его натуре, а завтра поймет, как все глупо, поймет и вернется в семью? Может, и она по-прежнему ждет его душой, только умом да задней памятью мстит, может, у нее сердце и ум в разладе, и если это так, то сердце одолеет ум, как это бывает, особенно у женщин? По лицу Юлькиному Егор видел, что та, из села, музыка, которую крутил на радиоле Анкуда, все еще живет в ней, что та музыка невидимой нитью соединяет ее душу с Анкудой, хоть, может, она и сама об этом не знает. Егор знал. И это, и то, что есть у Юльки связь с берегом, на котором Анкуда. Егор, конечно, был не против — пусть у Анкуды жизнь наладится, но и свой светлый день, сегодняшний и завтрашний, уже никому не хотел отдавать. В этих его мыслях была какая-то неувязка с совестью, но знал, что в своем шаге к Юльке он будет упрям, как никогда раньше, и Анкуде не уступит.

— Наши прошли? — спросил Егор.

— Три плота прошло.

— Мы, значит, последние.

— Ничего. Утро всех соберет в одной запани.

Юлька сбежала с берега на плот, а Егор, не мешкая, выдернул из земли орало, с ним вместе вскочил на бревна, бросил орало под ноги, взял шест и повел плот дальше от берега — на простор темной таинственной воды.

Плот стремительно, как на буксире, вынесло за деревню, за гору. Огней в Селище, казалось, высыпало еще больше, а вечерний мрак густел, размывал по горизонту черные лохматые силуэты. Напряженно думая о сегодняшнем, о том, что так неожиданно произошло на воде и на берегу, Егор не оставлял шест, не спешил заговорить с Юлькой об Анкуде, хотя еще там, в деревне, чувствовал, что расскажет ей обо всем, не утаит ничего. Только теперь засомневался: может, не стоит лишний раз бередить ей душу? И вместе с тем другое подумал: а если душа обрадуется? Хитрить, во всяком случае, он не мог — не хитрил никогда. Подвернулся Юльке выбор — пусть выбирает.

— А ты, Егор, чего там стоишь? Кого стережешь?

— Может, тебя.

— Я постелила. Ложись.

— Надо бы копешку чью развернуть.

— Зачем? И так будет мягко.

— Вон стога чернеют.

Стога выплывали из темноты один за другим, густо стояли — трава удалась. Егор передал Юльке шест, чтоб подпирала плот, не отпускала от берега, скинул сапоги, штанины подвернул выше колен и спрыгнул в мелководье на теплое песчаное дно.

Охапку сена, мягкого, летнего, с еще душистым, не развеянным ветрами настоем, надергал из первого стога. Юлька раскинула сено на сухих широких досках, в головах примостила Егоров рюкзак и свою сумку, прикрыла постель дерюжкой и юркнула под нее. Долго шуршала сеном, укладывалась поудобнее. А Егор все молчал. Она не выдержала молчания — спросила:

— Ложиться не думаешь? Плот от нас никуда не сбежит.

— Знаю. Не сбежит.

Он стоял на крайнем бревне, глядел на воду. Вода холодно колыхалась у плота, и вместе с ней, в ее темени, холоде, колыхалось, будто в синем табачном дыму, лицо Анкуды.

— У тебя, может, неприятность? — спросила она.

— Да нет. Все вроде как надо.

— А не то — скажи?

Он промолчал.

В эти минуты он чувствовал, будто Юлька становилась для него какой-то иной, чем даже час назад, будто она медленно уплывает куда-то, а он, вопреки еще недавним своим мыслям и чувствам, покорно, не протестуя, провожает ее в неизвестность и только потому они плывут пока вместе.

— Вроде как боишься меня? — с усмешкой, которую не было видно и слышно, но которую угадывал Егор, спросила Юлька.

— Нет. Не боюсь.

— Тогда ложись.

Он лег рядом с ней и, едва коснувшись ее оголенного плеча своим голым плечом под дерюжкой, всем своим существом почувствовал жар ее тела — заволновался как-то совсем по-новому, и в этом новом волнении ему вдруг захотелось отбросить все сомнения, раздумья, догадки, все, что переполняло голову, отдаться только чувству, которое шло по крови, наверно. Но рассудок не уступал — Егор заговорил:

— Скажи… А если завтра к тебе явится Анкуда?

— Глупый. Выкинь из головы.

— Нет. Все-таки?

— Приглашу на свадьбу.

— На чью? — растерялся Егор.

А Юлька лишь упрекнула:

— Что с тобою сегодня?

И тогда он не выдержал:

— Павлюк здесь. — Сказал — и затаился, будто перед каким-то взрывом. Но Юлька не взорвалась, не ужаснулась и не обрадовалась. Помолчав, спокойно спросила:

— Ну и что с того? Пусть пошляется, коль приехал.

— Как это? — не понял ее Егор.

— Ты его видел? — с прежним спокойствием, будто ничего удивительного не случилось, спросила она, и это ее спокойствие поразило Егора даже сильнее, чем появление Анкуды.

— Видел.

— С ним и выпил?

— Выпили.

— Красивая же была у вас встреча. Вот бы поглядеть.

Умолкла, ни о чем больше не расспрашивала, но Егор почувствовал: та легкость, с какой она вела разговор об Анкуде, обманчива. И Юлька действительно уже не смогла долго молчать, снова заговорила, уже будто не с Егором — сама с собой:

— Знаю, теперь скажешь, что к нему побегу. Как же, Юльке лишь бы мужик. Пока нет Анкуды — другой хорош. А явился Анкуда — снова по старому следу. А вот эта самая Юлька этого самого Анкуду видеть не хочет. Все. Отрезала я, Егор.

— А ежели он изменился? Вдруг не такой, как ты думаешь? — спросил, сам не зная зачем.

— Красив скаковой конь, да воза не тянет. И уже ничто его не переделает. Могила разве? А что сидит в Селище, я без тебя знаю. Не первый день он здесь. Жрет водку. Никак не нажрется.

— Неуж ты знала? — удивился Егор.

— Бабы сразу донесли, как приехал. Беги, Юлька, лови, пока ловится. Так Юлька и разогналась.

— А что? Одна разве не натерпелась?

— Дура была, вот и терпела. И чем дорожила? Красив мотылек, летит-порхает, сядет, посидит, снова летит. Может, мотыльку так и хорошо живется, а человеку нужно другое. Ты вон хоть деревяшку возьмешь, хоть железину — они в твоих руках поют. Юрка отчего к тебе привязался? Дети душу читают.

— Ну, спи. Там разберемся.

— Где уж… Чует сердце — не к добру он тут.

В какой-то миг Егору показалось, что нить, связывающая их души, натянулась, была готова лопнуть, что вот-вот могло случиться нечто неожиданное — какой-то ужасно нужный обоим огонек вот-вот сверкнет в последний раз и померкнет. Но Юлька, будто почувствовав то же самое, будто испугавшись за огонек надежды, вдруг рванулась к Егору, прижалась к нему всем своим ласковым, взволнованно-теплым телом, схватила голову Егора в свои горячие ладони, пылающими жаром губами прильнула к его губам, и он забыл обо всем, о чем думал. Так и лежала минуту, две, три — молча, не двигаясь, как никогда близко, будто в самом деле чувствуя дыхание друг друга, пока Юлькины ласковые руки не сплыли с его головы, шеи, пока они не соскользнули ему на грудь, не уперлись в грудь, — пока она не оттолкнулась от него, не откинулась рядом на спину.

По небу плыли и плыли, все в одну сторону, от леса, облака, месяц по-прежнему караулил реку, плот, его и ее на плоту, всю круглую землю под ними, и было там, вверху, все необычно ясно, чисто, нежно и сказочно. И Егор еще сильнее почувствовал, что в этом мире он не может существовать отдельно от Юльки, что она давно вошла ему в душу, а он терпел-терпел, такой терпеливый, и вот пришел конец его долгому терпению. И, отвернувшись от звезд, от месяца, он нежно обнял ее одной рукой, другой — нащупал пуговичку у нее на груди, пальцами зацепился. Тогда и она заметила, как обложенный облаками прозрачный месяц вдруг покатился куда-то в сторону, с ним вместе покатились облака — глаза Егора близко, у самых ее глаз, блестели влажным светом. Звучное, как стоп, дыхание вырвалось у нее из груди, и в состоянии странного опьянения она закрыла глаза, утратив ощущение каких-то одних, необязательных в эту минуту, чувств и остро, как сладкую боль, ощутив другие чувства — новые, нежные, давно желанные…

Ночь бежала по своему вечному кругу, неторопливо меняя краски: давно ли они были густыми и темными и вот уже — посветлели, поредели, словно их кто водой разбавил.

Занималось утро. Уже в который раз Юлька подумала: хорошо бы вздремнуть. Но сон к ней не шел.

Егор шевельнул головой у ее плеча, пробормотал что-то сквозь сладкий сон. Юлька прислушалась — не просыпается ли? Нет, спал Егор крепко, слегка посапывая. Еще бы ему не уснуть, такой долгий день отстоял на ногах с шестом. Да и уснул за полночь. Она осторожно сняла со своей груди его теплую покорную руку, приподнялась, оперлась на локоть, склонилась над его лицом, во сне счастливо улыбающимся, убрала с глаз прядь волос.

Земля, вода, небо менялись быстро, меняли краски и настроение, будто запоздало пробудились и теперь спешили навести утренний лоск. Только солнце неторопливо показало из-под белого туманца огненную макушку, с любопытством поднялось выше, снова вроде присело на воду, умылось в ней, студеной поутру, искристым от росы берегом подкатилось под стог сена вдали, зажгло его, перескочило на дерево и его тоже зажгло.

Упрямая прядь снова лежала на глазах у Егора, и Юлька снова осторожно, одним пальцем, отвела ее в сторону.

Егор улыбался, а Юлька глядела на него и думала: что ему снится? Хотелось знать — что? Видимо — лес, деревья, плоты, разные пилочки да резцы, которыми работает по дереву, а может быть, видит во сне, как моторкой тянет по воде от Малаховой смолокурни мореный дуб? Юлька снова прилегла возле него — щекой на теплое плечо Егора.

А Егору снилось то, о чем Юлька и не догадывалась: карета, заложенная четвериком красных, будто огнем охваченных, коней. В карете во весь рост стоял Анкуда: высокий, широкоплечий, чубатый, в белой нейлоновой рубахе, с черным нейлоновым галстуком. Карету с Анкудой кони несли за рекой, вдоль воды и леса, а кто-то вдогонку кричал: «Гляди!.. Напаливон в золотой карете!.. Лю-у-ди! Напаливон!..» Анкуда слышал тот крик, гордо поворачивал голову — оглядывался, молодо хохотал, размахивал кнутом, блестел золотым зубом, и все мимо него неслось быстро, мелькало — деревья, кусты, хаты, люди. Все вокруг него исчезало, а он вроде бы никуда не исчезал — мчал на красных конях и хохотал. И кто-то все кричал и кричал, надрываясь, чтоб всем было слышно: «Напаливон!..» Егор, похоже, один только знал, что никакого Наполеона нигде нет, что в карете мчит Павлюк Анкуда, а карету выкопал из земли дед Малах, нашел ее на берегу Сожа, недалеко от своей смолокурни. Анкуда мог уворовать ее у Малаха, а может быть, Малах сам отдал ее Анкуде — красуйся, мол, сукин сын, перед народом. Но где взял таких красивых коней? В колхозе да на лесопункте кони были, но рабочие, таких красивых не водилось и не водится. Машины за тракторами бегают, трактора гоняются за машинами, а о конях давно забыли. «Напаливо-он!» — не смолкал голос, а Павлюк, одурев от радости, быстрой езды, встречного ветра, все размахивал кнутом, гнал и гнал коней — красный след стлался за ним вдоль Сожа и леса, клубилась красная пыль. Красная пыль опадала на траву, дорогу, воду — все за Анкудой будто пылало огнем, и Егор никак не мог понять, почему люди кричат «Напаливон!», почему всем будто глаза замазало, никто не догадывается, что это мчится по земле всего только Анкуда — хват селищанский.

Наконец-то исчез Анкуда. Все утихло.

Вот уже Малах в красной полыхающей рубахе стоит в смолокурне, а под руками у него не лопаты да кочерги — длинные щипцы да молоты, рядом с ними не печь — кузнечный горн, все — как при отце когда-то. И наковальня на дубовой колоде. Красные угли в горне. Малах щипцами вытягивает из углей раскаленное до белизны железо, опускает на наковальню, бросает на Егора взгляд, и Егор, поняв Малаха, взмахивает над головой тяжелым кузнечным молотом: гах! гах! — бьет по белому, красному, синему железу. После каждого удара молотом старик переворачивает железо на наковальне, и вот уже Егор видит, что перед ним на наковальне подскакивает и звенит не железо, а самое настоящее золото — вытягивается и сворачивается в золотую подкову. «Зачем она, эта подкова?» — спрашивает Егор у Малаха. Тот опускает подкову в кадку с водой — в кадке неимоверно шипит, из нее густо валит белый пар, — потом теми же щипцами выхватывает шипящую подкову из воды, бросает на земляной пол и говорит: «Еще мы с тобой откуем золотой якорь». Малах выхватывает из огня еще один кусок золота — оно рассыпает во все стороны искры, сияет так, что глазам больно глядеть на него, — бросает на наковальню, улыбчиво глядит на Егора, и тот снова вскидывает над головой молот, ударяет по золоту неторопливо, но увесисто, а старик, будто пританцовывая вокруг наковальни с золотом, зажатым в щипцах, малым молоточком выбивает на нем звонкую чечетку и между ударами, в паузах, рассуждает: «Золотой якорь зачем? А мы его поставим на высоком берегу, возле старых кузниц. Памятником будет. Кому? А твоему отцу, деду, всем ковалевцам, которые славились мастерством кузнечным, знаменитые якоря выковывали. И мой батька ковал. Это он уже опосля плавал, как и я, по Днепру…»

Снова слышно: «Глядите, люди добрые!.. Напаливо-он!» Но уже не видно нигде Анкуды. И кареты не видно. Только лес, река, луга вокруг.

И еще — кто-то вроде толкает в плечо…

7

Юлька хоть и не спала, а не заметила, как плот наскочил на корягу — стал. Она умиротворенно, со счастливым сознанием исполненного ею долгожданного шага лежала на спине, боком чувствуя горячее тело Егора, и глаз не сводила с неба. Солнце взошло, но острый рожок месяца торчал перед глазами. Месяц был тоненький, весь светился, будто сточенный облаками, которые всю ночь перекатывались через него. Но почему, думала Юлька, месяц уже столько времени стоит на одном месте, не сдвинется ни в одну сторону, ни в другую? Плот ведь бежит по реке, река петляет — всю ночь так было: месяц то с одной стороны блестит, то с другой. Что с ним? Она приподнялась на руках, огляделась: и верба стояла на берегу близко — не двигалась, на одном месте — желтая песчаная коса, зеленый пригорок, камыши… Неужели плот стоит? Стоит. И показалось вдруг Юльке, что как-то невероятно тихо вокруг, даже жутко. А Егор ничего этого не видит, не чувствует. Он спокоен. Вытянулся, на голое бревно откинул густо загоревшую руку, лицо повернул в другую сторону — к Юльке. Она глядела на него и думала: может, нет в этом ничего страшного, что они стоят, не плывут, еще приплывут, Егор пусть немного поспит. А спал он как-то удивительно, не по-мужски, — как малое дитя — не храпел, не сопел, будто и не спал вовсе, чутко, закрыв глаза, ко всему на реке и на берегах прислушивался. Дышит ли хоть? Наклонилась — дышит, только тихо.

День занимался свежий, хоть ночь выдалась сухая, теплая. С той стороны, где всходило солнце, начинал повевать легкий, еще не прогретый солнцем ветерок. А горизонт все сильнее наливался багрянцем, будто его разогревали в кузнечном горне.

Юльке стало прохладно. Она натянула конец дерюжки на голое Егорово плечо, подумала: зачем он снял рубаху, будто дома в постели улегся? Неужели ему и сейчас нисколько не холодно? В изголовье, за рюкзаком, увидела свою кофту — дотянулась до нее, стала натягивать на плечи. Сидя, неудобно было надевать кофту, и она встала, стараясь двигаться без звука, не разбудить Егора.

Стоя на краю плота, заметила, как вода бурлит, вылетая из-под него тонкими быстрыми струями. Сразу сообразила, что плот держит коряга, на которую напоролись, и была эта коряга близко, может, под четвертым или пятым от края бревном — по воде было видно. Юлька взяла шест, отошла на угол плота, тихо, чтоб вода нигде не плеснула, запустила шест под плот. Старалась нащупать корягу, вытолкнуть ее из-под плота, но вода легко относила шест. Юлька померила шестом глубину — дно было недалеко, воды по грудь.

Может, разбудить Егора?

И снова пожалела: пусть поспит.

Однако и плыть надо было. Знала: плотогоны будут ждать Егора в запани. Савка у них плоты не примет, пока все не соберутся. Вот будут ругать Егора!..

Юлька скинула кофту, платье, постояла, дрожа от утренней речной прохлады, подумала, не сбросить ли сорочку, да не сбросила, не решилась, села на крайнюю окоренную березу, поболтала ногами в воде, взяла шест и решительно спрыгнула вместе с ним. Вода оказалась совсем студеная и выше, чем по грудь. Правда, холодом обожгла только вначале — потом потеплела, помягчела, словно Юлька своим теплом согрела ее.

Стоя в воде, легче было нащупать корягу: вот она, совсем близко, но уж очень плотная да скользкая, никак в нее не воткнуть рачик — железный наконечник шеста, — шест все отлетал, вода его относила. Снова и снова Юлька клевала в корягу острием и наконец зацепила ее, налегла на шест — коряга поддалась, отошла, да спружинила, шест опять соскочил. Юлька не сдавалась, снова клевала корягу рачиком, но тот отлетал от дерева, будто от железа. Уже руки заболели. Подумала: вот Егора бы сюда, он бы знал, что делать, как укротить корягу. Однако Юльке хотелось самой справиться, без Егора.

Она положила шест на бревна, собрала на голове рассыпавшиеся волосы, свернула их в ловкий узел, чтоб не лезли в глаза, — надумала руками дотянуться до коряги: ведь если пружинит, поддается, значит, не так уж крепко держит плот, можно, удобно ухватившись и упершись, обломать или хотя бы столкнуть в сторону. Чего бояться? Ныряла и плавала Юлька что надо — на реке выросла.

Но от нижних торцов, где стояла, донырнуть против течения до коряги было невозможно, и потому она обогнула угол плота, зашла с другой стороны — хотя дальше от берега, да зато вода сама подгонит ее под корягу.

Солнце уже взошло, будто следило за Юлькой. Ну-ну, приветствовала она его, посвети-ка под плот. Зажмурилась, пригретая солнечными лучами, тепло на веках почувствовала — до того хорошо стало на душе! Открыла глаза, взглянула туда, где лежал Егор. Ему, видно, не хуже — тоже солнце пригрело, ласкало лицо, волосы. Юлька была рада, что не разбудила его. Зачем будить? Проснется, а плот плывет. И знать не будет, что долго на коряге стояли, что она, Юлька, одна — подумать только, одна — сняла плот.

Вот только нырять не хотелось, и Юлька стояла на солнце, грелась, думала, как бы это и плот столкнуть, и в воду не нырять.

Вдруг до нее донесся знакомый и страшный рев. Негромкий, но страшный. Он был еще отдаленный, приглушенный глубоким простором берега, побуревшими к осени, пожелтевшими под солнцем холмами, но приближался, и даже стремительно — вот-вот должен был вырваться из-за холмов.

Юлька замерла, похолодевшими глазами уставилась в недвижную даль. Кроме чистой линии горизонта, там ничего не было: ни деревца, ни кустика, ни хатки. С ужасом ждала, когда на голом холме появится тот гул — уже обнаженный, близкий, доступный ее глазам, тот… мотоцикл. Он, это он, его мотоцикл так страшно гудит, летит сюда, к воде, к плоту, к ней, Юльке, к Егору. Это он — Анкуда…

Она зажмурила глаза, сильно-сильно, до боли, чтоб ничего там, на холме, не видеть, и тогда что-то глубоко внутреннее, от сердца идущее, толкнуло ее под плот, к коряге, чтобы схватиться с ней.

Не было ни секунды раздумий.

С глубоким, каким-то подводным вздохом плот поднялся и опустился — вода залопотала меж бревен.

Егор проснулся. Свет ударил в глаза. Он, зажмурясь, огляделся вокруг: Юльки нет, и плот стоит. Где Юлька?

Вскочил на ноги.

Небо вон какое высокое. Розовое и голубое. Солнце вовсю светит — глазам больно. Вокруг — ни души живой. Только кони. Красные, а гривы розовые — от солнца. Паслись по зеленой отаве.

Егор приставил ладони ко рту:

— Юлька-а!..

— А-а-а!.. — Эхо неслось из-за пожелтевших холмов, будто безнадежный человеческий плач.

Тихо.

Вдруг из-за холма до Егора донесся гул мотоцикла. Егор насторожился: кто едет? Ему чудилась какая-то связь между исчезновением Юльки и невидимым мотоциклом. От этой неожиданной мысли Егор еще больше заволновался, глаза отчаянно забегали по берегам и, цепляясь за каждую отмель, лощину, дерево, куст, шарили по воде, камышам, кидались то далеко, на гребни холмов — там было пусто, то на воду, плот — тут была зола от вчерашнего костра, головешки, черный чугун, с задеревеневшей картошкой, охапка слежавшегося сена, рюкзак, кофта… Егор подхватил кофту, а под ней — платье: цветы желтые.

— Юлька!..

Егор бросился в воду.

8

Сияло утро. Оно уже смыло с берегов и реки последние лохмотья державшихся от ночи теней, растягивало по небу розовые и голубые дорожки. Никакие земные тревоги не отражались на распорядке, по которому текла жизнь неба.

Да и на земле все текло по извечному руслу, обходя отдельные тревоги и беды, как живая вода обходит песчаную отмель, камень, корягу. Умолк навсегда чей-то голос? Но все остальные голоса проснулись в положенный им час, были чисты и свежи, оглашали жизнью луга, поля, леса, реку.

Там — слышался топот лошадей, солнцем поднятых на работу в тихом ночном логу.

Здесь — в воде плескались лягушки и рыбы.

Там — на далекой пашне — уже вел свою трудовую песню колхозный трактор. Песню о хлебе насущном.

Здесь — над рекой — беззаботно, из пустого в порожнее, переливал звуки, как воду, жаворонок.

По Сожу двигался плот. У вчерашнего, совсем поседевшего за ночь кострища на плоту сидел Егор Ковалек. Он сидел на корявой березовой колоде, на которой вечером у огня сидела Юлька. Уперев локти в колени, свалив на руки отяжелевшую голову, уставился на платье в желтых осенних цветах — в голове была она, одна она. С мыслями о ней ему было все равно куда плыть, сколько дней и ночей плыть.

Снова, уже близко, послышался гул мотоцикла. Когда он затих, совсем близко, Егор поднял глаза: мотоцикл с коляской, точь-в-точь как у Анкуды, стоял на берегу реки, у воды.

С мотоцикла слез пожилой мужчина. Достал из коляски удочки, взялся разматывать. Он не глядел на плот, на Егора.

Егор от него отвернулся, глядел на желтое платье, под которым лежала Юлька.

— Что ж ты натворила? — шептал он, уставившись на нее похолодевшими, будто стеклянными глазами. — Зачем лезла под плот? Стоял бы он колом. — Глаза застилала мутная, как туман, пелена.

Кто виноват? — думал Егор. Случай? Мать всегда говорила, что человек под случаем ходит. Говорила так, когда отца хоронили. А он весь последний год больной уже был, сам собирался туда, на тот свет, доски на гроб высушил, в сарае стояли. Все равно случай? Уже сил ходить не было, а надумал соседке фронтон ставить. Помру, говорил, поминать будет: жил рядом столяр, а не помог. Полез на хату, а нога промахнулась, мимо лесенки ступила. Может, и так: висит над человеком миллион случаев, а выбирает человека какой-нибудь один. И Юльку выбрал один. Могла бы вчера не плыть. Нет, поплыла. Могла бы разбудить его — не разбудила. Могла бы не лезть под плот — полезла. Случай?..

Нет… Сама беду чуяла. Еще вчера. Анкуда, мол, не к добру прилетел. Что-то будет. Беда будет.

В небе, свободно и сильно раскинув крылья, даже не двигая ими, без единого взмаха плыла большая красивая птица. То взмывала в высоту, то опускалась едва не к самой траве и воде, слова набирала высоту, выписывала и небе круг за кругом, зорко приглядываясь к земле. И вдруг, будто налившись невероятной тяжестью, ринулась с высоты вниз, у самой земли дернулась вверх, и рядом с ней, чуть пониже, затрепыхала малая светлая пичуга. Она хотела жить, изо всех сил била крылышками, пытаясь спастись. Но враг был сильнее, и обессилевшая пташка не могла уйти от когтей, нависших над ней. Окончательно ослабев в неравной борьбе, вдруг будто вспомнила, что кроме неба есть еще и земля со своими спасительно-укромными уголками, — из последних сил понеслась, почти припадая к земле, к близкому зеленому кусту. Куст мог спрятать ее, малую, мог спасти, но было уже поздно — хищница всего два раза взмахнула большими крыльями и у самого куста исчезла вместе с пичугой. А потом взлетела над кустом и низко, над самым лугом, пролетела к лесу. В когтях она держала свою жертву.

Это охотилась кукушка.

Егор еще от матери знал, что в конце лета, сытой для всех — для человека и птицы — порой, бездомная гулящая лентяйка становилась хищницей. Даже свои птенцы, выращенные в чужом тепле, случалось, оказывались в ее жестоких когтях.

Углом гребенки плот вспорол песчаную косу, занес свой задний угол вперед, перекрутился второй раз, третий — пошел мерить берег углами, кружиться. И побежали, закружились в глазах у Егора земля, вода, небо.

Желтые цветы яркими пятнами вспыхивали и угасали. И кружились, кружились.

Явген Радкевич

МЕСЯЦ МЕЖЕНЬ

Перевод А. Островского.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дверь комнаты открывается осторожно — чтоб не заскрипела! — но я слышу тихий щелчок замка и виноватый мамин голос:

— Вова, пора.

Я ворочаюсь, что-то невнятно бормочу, чтоб показать, что проснулся, и снова проваливаюсь в сладкий дурман дремоты. Но теперь до меня доносится с кухни гудение холодильника, оно просачивается сквозь приоткрытую дверь, долетают частые глухие удары — это уже кто-то на дворе трудится над своим ковром, даром что еще рано и день будний, где-то вдалеке нарастает и гаснет гул реактивного самолета, за квартал слышно, как взвывает, набирая скорость, троллейбус, внизу под сиренью пронзительно кричат коты.

Мама снова проходит по коридору, заглядывает ко мне.

— Вова, вставай, а то опоздаешь.

Теперь она говорит громче, без прежней виноватой нотки в голосе, требовательно и широко раскрывает дверь, чтоб свет из коридора падал ко мне в комнату.

— Сейчас, сейчас, — обещаю я и не встаю. Лежа на спине с закрытыми глазами, думаю о том, как хорошо было бы еще часика два поваляться в постели, потому что чувствую, что не выспался: поламывает кости, слегка шумит в голове и хочется только одного: спать. Но я понимаю тщетность этого своего желания и, чтоб утешить себя, решаю вечером сегодня никуда не ходить и завалиться в постель часов в девять, не позже.

— Встанешь ты или нет? — В мамином голосе уже звучит нетерпение, она решительно входит в комнату и зажигает спет.

— Надо пораньше являться домой, тогда будешь высыпаться. А то шатается невесть где чуть не до утра…

Я откидываю одеяло, бросаю сонный взгляд на часы, и все остальное идет уже на галопе: умываюсь, бреюсь, наскоро выпиваю стакан чаю, приготовленный моей заботливой мамочкой, на ходу натягиваю пальто и сломя голову мчусь к троллейбусной остановке.

В троллейбусе тесно, но ближе к моему заводу становится свободней; люди осваиваются за эти считанные минуты, и я слышу, как неподалеку от меня женщина в меховой шапке пытается выяснить, где находится улица Высокая. Откровенно говоря, о такой улице я слышу впервые, хотя и живу в этом городе почти с детства.

Женщине объясняют сразу двое — мужчина моих лет и курносенькая девушка.

— Знаете, — говорит девушка, — это там, где косметический кабинет.

— А я о чем, — соглашается мужчина. — Как раз напротив института кибернетики.

Кое-кто сдержанно посмеивается, улыбаюсь и я — вот так, верно, рождаются анекдоты. Не забыть бы рассказать Локавцу, заведующему нашей лабораторией.

Троллейбус останавливается, я выскакиваю, снова готовый бежать теперь уже до самого завода, и вдруг вспоминаю: вчера я закончил расчеты… И вообще как это я не заметил, что на дворе конец февраля, что в город вот-вот придет весна, с крыши пятиэтажного дома свисают длинные сосульки, похожие на большую стеклянную морковь. Рабочие сбивают их ломиками, и в том месте, куда они падают, тротуар огорожен толстой веревкой с красными флажками.

А девушки! Кто-кто, а я должен замечать приметы весны на девичьих лицах!

Ближе к заводу человеческий поток подхватывает меня и несет к проходной, и я попадаю на заводской двор с широкими асфальтированными улицами, вдоль которых тянутся длинные полосы жасмина и щиты с портретами лучших людей. Многих я знаю, а вон с тем, моложавым, аккуратно причесанным, работаю в одном отделе…

— Привет, товарищ Дейкун, — кто-то придерживает меня за руку. Начальник экспериментального цеха Викторов, остроносый, смуглый, в коричневой шапке-боярке. Разговаривая, он вытягивает вперед шею, как будто ему жмет воротник.

— Послушай, — говорит мне Викторов и дергает шеей, — мы думаем уже кое-что начать для нового прибора. Основные узлы. Как считаешь, правильно? С Косенко я уже толковал, он поддерживает…

— Конечно, — отвечаю я, — основные узлы можно собирать. — И после паузы добавляю: — Если не полетит вся схема.

Он смеется, потому что понимает, что этого быть не может, чтоб изменилась схема прибора, который через месяц должен быть сдан государственной комиссии.

— Шутник, — говорит Викторов и на прощание прикладывает руку к своей шапке-боярке.

Мы расходимся с ним в разные стороны, и я не без удовольствия представляю себе, какое лицо будет у Викторова, когда он узнает, что схема прибора действительно изменилась. Думаю, ждать придется недолго, он даже не успеет собрать ни одного блока…

Беру у вахтера ключ и отпираю двери лаборатории. Последний месяц я приходил сюда на полтора-два часа раньше — вот как сегодня. До того как начинало работать конструкторское бюро, успевал посидеть над одной идеей, которая возникла, когда мы, считай, уже закончили прибор. Я нарочно не хотел никому говорить, потому что наперед знал, как замахал бы руками Локавец, как обрушился бы на меня со своими логическими доводами. Нет, он не согласился бы остановить работу над прибором, я убежден, ведь это могло сорвать сдачу. Кроме того, мне самому не все ясно было, до последнего дня, можно сказать, не знал, что получится.

Однако получилось, сомневаться не приходится, и я сразу пойду к Косенко, начальнику отдела. Он как будто ценит меня, года три назад даже предлагал заведовать лабораторией, когда освободилась эта должность. Но я отказался. Что бы я стал делать с двумя десятками людей, половина которых Эдисоны?

Косенко меня понял, даже спросил совета, кого поставить заведующим. Локавца предложил он. Сперва я удивился, потому что знал Эдика как свойского парня, незаменимого за товарищеским столом, но в нашем деле он не был корифеем; это знал и Косенко, он так мне и сказал: тут, мол, нужен организатор, а не генератор идей, и если генератором этим стану я, то все будет как нельзя лучше. Что ж, генератор так генератор. Эта роль мне подходила. Идей у меня хватало, а условия работы были исключительные. На завод мог приходить в любой час, оклад ведущего инженера.

Но главное — самостоятельность в работе. Эдик никогда не лез ко мне без особой нужды, он порой даже не знал, чем я занимаюсь, и это, кажется, устраивало его столько же, сколько и меня. Он все время либо бегал по цехам и разным заводским инстанциям, выбивая необходимые материалы и приборы, либо вообще пропадал на целый день.

Я развернул чертеж, полюбовался причудливой путаницей линий, которую не разгадал бы ни один в мире фокусник и которую я читаю так же легко, как детективный роман. Правда, гордиться тут нечем — это по силам каждому инженеру-конструктору, тем более тому, кто работал над прибором. Да и нельзя гордиться тем, что стало уже таким обыденным, если не сказать скучным. Омы, герцы, вольты, амперы, с которыми знакомятся еще в школе, у нас все время на языке. Вот, кажется, и вся премудрость. Существует множество сочетаний, которые дают новые качества и свойства, надо только постигнуть неуловимый закон создания подобных сочетаний. Знания и интуиция, интуиция и знания, а сверх того… сверх того, ей-богу, не знаю, что еще нужно современному инженеру-конструктору…

Но, как говорит наш шеф Виктор Петрович Косенко, надо быть поскромнее. Скромность и трудолюбие, и тогда широкие перспективы откроются перед вами, товарищ Дейкун, и вам не стыдно будет пользоваться благами жизни, и слава ваша вырвется из тесных стен лаборатории, из этих металлических экранированных стен, сквозь которые не пробьются даже электромагнитные волны.

Нет, я все-таки зря заявился в такую рань — при моем сегодняшнем настроении невыносимо одиночество. Надо чем-то заняться, и я знаю чем. Надо посмотреть, как работает прибор. И еще раз порадоваться, что на его месте скоро будет мой, пока существующий лишь на бумаге.

Прибор стоит в кабине, занимающей треть нашей комнаты. Тут проводятся испытания, под надежной защитой металлических стен. Приборы не должны подвергаться никаким атмосферным колебаниям, поэтому в кабине душновато, не помогают никакие вентиляторы. Во время испытаний нас хоть выжимай.

На столе громоздкое сооружение из металлических трубок, проводов, электрических ламп, для стороннего глаза нечто бесформенное, неопределенное, непонятное. И тем не менее это наш прибор в стадии доводки, так сказать, последнее слово электронной техники.

Щелкаю тумблером — и начинает мигать, светиться холодным синим светом экран электронной трубки. Кручу ручку генератора — и на экран врывается стремительная стая черточек, волн, полос — неудержимый стихийный мир неуправляемых электронов. Еще и еще поворачиваю ручки настройки, пока эти бойкие электроны не становятся послушными, как первоклассники. Вот уже на экране только две четко прочерченные волны, те, что должны беспрекословно служить мне.

Прибор хороший, ничего не скажешь. Однако новый будет лучше, намного умнее и удобнее. Вот кабы раньше толкнулась у меня эта самая мысль насчет унификации.

Но теперь отступать поздно. Бывает в нашем деле и так: прибор морально стареет на испытательном стенде.

Размышления мои прерывает стук в стенку. Без четверти девять наши обычно уже начинают приходить на работу.

Выключаю прибор, отворяю тяжелую двойную дверь. Оказывается, это Макарыч, невысокий, лет сорока пяти, с серыми глазами в припухлых веках.

— Нарушаем технику безопасности, — говорит он. — С самого утра находиться под излучением вредно.

Сразу не поймешь, шутит он или говорит всерьез, потому что взгляд у него строгий, острый, к тому же он парторг нашего отдела, и к его словам надо относиться со вниманием.

Однако сам он заходит в кабину, кивает поседевшей густоволосой головой, приглашая и меня, но я отказываюсь, и он с грохотом захлопывает за собой дверь.

Полное имя его Петр Макарович Ракита, работает он в конструкторском бюро лет, должно быть, двадцать, инженер толковый, ведущий в нашей лаборатории. Благодаря своей общественной деятельности пользуется авторитетом среди рабочего люда всего КБ, это его портрет висит на главной аллее, среди лучших людей завода.

Двери меж тем хлопают чаще и чаще, в лаборатории, как и во всем КБ, звучат голоса, становится шумно.

Я отвечаю на приветствия тех, кто проходит мимо: столы у нас необычные — с высокой передней панелью, к которой подведен ток, с приборами — вольтметрами и амперметрами, с боковыми деревянными загородками. Поставленные впритык друг к другу, они образуют нечто вроде отдельных купе. Таких купе у нас восемь, и в каждом из них по два человека.

Рядом со мной сидит Локавец.

Ага, вот и он — слышу его бодрый, торопливый говорок. А кто же это с ним? Незнакомый женский смех, хотя погодите…

Вспомнить не успеваю. В купе появляется Локавец вместе с высокой худенькой девушкой. На ней малиновая блузка, вокруг шеи белые кружева.

— Узнаешь? — обращается ко мне Локавец тоном счастливого отца, представляющего взрослую дочку. — Ты только полюбуйся. Наша питомица, наша студентка возвращается в родную семью.

Девушка старается держаться уверенно, независимо, лишь на щеках проступает легкая краска, и это придает ей еще большую привлекательность.

— Бог ты мой! Неужели Леночка? — Я делаю шаг навстречу бывшей нашей лаборантке, которая поступила в институт по рекомендации завода.

— Хорошо, что хоть не забыли, — подает она мне теплую узкую руку с золотым колечком на пальце.

— Вы уже и замуж успели выйти! — удивляюсь я и показываю на колечко.

Локавец презрительно кривится.

— Замужние носят совсем другие. — Он широко разводит руки: — Вот где, Леночка, у нас проблема — женить этого переростка.

Но эта проблема ее, видимо, совершенно не интересует, она вежливо улыбается и спрашивает:

— Эдуард Павлович, так чем мне заняться?

— Ну если не терпится послужить родному учреждению, — поднял плечи Локавец, — пойдемте, я покажу.

Через пять минут он уже дурашливо вихлялся передо мной, будто в каком-то восточном танце.

— Ай-яй-яй! А ведь пришла к нам невидной девчонкой — детский сад…

— Насколько я понял, будет у нас работать. Окончила институт?

— Конечно. Пять лет пролетело, дорогой Володя. Пять лет…

— Ты что-то увлекся, — решил я охладить пыл Эдика. — Смотри, брат…

— Успокойтесь, сэр, ваш начальник знает, что делает.

Локавец снял пиджак, повесил его на спинку стула и, остался в белой рубахе с широком мудреного узора галстуком. Невысокий, мускулистый, он был похож на мальчишку лет двадцати, особенно сейчас, с этим ухарским выражением на красивом смуглом лице, черноглазый, с тонким и прямым носом.

Я чувствовал, что начинаю злиться. Локавец любил при случае потрепать языком, попаясничать передо мной — с остальными сотрудниками лаборатории он всегда держался солидно, ровно, даже несколько строго, как, по его мнению, и надлежало начальнику.

Я вынул из стола чертеж и пошел к Косенко. Локавец даже внимания не обратил — он уже склонился над бумагами, морщил невысокий смуглый лоб. Вид у него был — хоть снимай на кинопленку.

Люда, секретарь Косенко, говорила в приемной по телефону. На мой вопрос, на месте ли Косенко, она только опустила ресницы, и я открыл дверь, чувствуя, как пересохло во рту.

Косенко что-то писал. Поднял голову на стук двери.

— А, Володя, заходите, заходите, пожалуйста.

Такое неофициально-простое обращение нашего начальника обычно расценивалось как признак расположения. Поэтому я сразу осмелел и перестал волноваться.

— С чем ко мне?

Я положил на стол чертеж, развернул. Краем глаза взглянув на Косенко, заметил на его лице любопытство, Косенко даже подался вперед, стараясь увидеть, что там такое.

— Пришла одна мыслишка… Вот я и набросал. — Не зная, с чего начать, я ткнул рукой в чертеж. Неведомо почему возникло чувство, что я с какой-то мелочью надоедаю и без того очень занятому человеку.

Я замолчал. Косенко, не отрывая глаз от чертежа, обошел стол, остановился рядом со мной, приговаривая: «Так-так…»

— Виктор Петрович, разрешите, объясню, — предложил я.

— Нет-нет, я сам. — Он слегка коснулся моего плеча, удерживая на месте, и забормотал под нос: — Узнаю… Узнаю наш шестнадцатый… Так-так… Блок генератора здесь, блок усилителя… А куда же вы девали фильтры? Сидите, сидите… Нашел, вот они… Монтаж очень плотный… Блок выпрямителя… А где же блок модулятора?

Я поспешил показать.

— Видите, я его скомпоновал с высокочастотным…

Косенко опять углубился в чертеж, задумчиво потирая рукой подбородок. Белая как снег манжета рубашки, широкая рука с синеватыми венами. У него волнистые, красиво тронутые сединой волосы, толстогубый большой рот и густые, даже пушистые ресницы.

Наконец Косенко отходит от чертежа, но идет не к своему полированному столу, а к дверям кабинета, там поворачивается назад, молча шевеля губами. Он широкоплечий, плотный, в блестящих черных ботинках и в черном отглаженном костюме.

Я ворочаю головой следом за ним и жду. Жду не волнуясь, словно это и не мой чертеж, словно не моей работе сейчас будет объявлен приговор.

— Володя, это титанический труд! Можно сказать, новый прибор. Когда вы успели?

Он стоит за моей спиной, поэтому я поворачиваюсь к нему лицом и растерянно лепечу:

— Да вот… приходил раньше, иногда после работы…

— Завидная трудоспособность. Значит, насколько я понимаю, дорогую нашему сердцу «шестнадцатку» вы унифицировали, сделали ее, так сказать, универсальным прибором. Притом сколько любопытных, оригинальных и, я бы сказал, остроумных инженерных решений! У вас талант, Володя, поверьте моему опыту.

— Что вы, Виктор Петрович, совершенно простая мысль.

Слова Косенко заставили меня насторожиться. Я привык к тому, что в нашей лаборатории со мной всегда спорят, каждое предложение там встречают недоверчиво, пока не докажешь правоту. Иногда дело доходит до крика. Правда, Косенко никогда не прибегал к этим аргументам. Выслушает спокойно мои нарекания, в основном касавшиеся неполадок с заказами, потом так же спокойно позвонит по телефону, все устраивается у меня на глазах, и мне становится стыдно за свою горячность.

Неужели его действительно поразил мол чертеж?

— Так-так… Говорите, простая мысль. А я вот не перестаю удивляться одной известной истине, уважаемый Володя: все гениальное просто.

— Думаю, Виктор Петрович, моей идее далеко до гениальности, — рассеянно сказал я, стараясь понять, куда гнет Косенко.

— Почему же? — Он почесал пальцем под глазом, потрогал горбинку на носу. — Просто и неожиданно. Ну, скажем, талантливо. А это тоже немало… Прибор для речного флота, прибор для коррекции скорости автоматически управляемого корабля вы унифицируете. Это значит, делаете пригодным для использования в самых разных областях техники — в авиации, на железнодорожном транспорте и так далее.

Косенко наконец уселся за свой полированный стол, на котором, кроме нескольких бумажек, видимо попавших сюда уже сегодня, не было ничего лишнего. Набор разноцветных шариковых ручек в специальной подставке и эти бумаги.

За окном разошлись тучи, солнечный луч упал на гладкую поверхность стола, и она засверкала, осветив всю комнату, черный с блестящей ниткой пиджак Косенко, его лицо; Косенко даже зажмурился и отодвинулся подальше.

Я решительно поднялся со стула.

— Виктор Петрович, я понимаю, усовершенствование прибора повлечет за собой массу хлопот, непредвиденные затраты, очевидно, нужно подготовить обоснованную докладную записку…

Косенко взял с подставки красную шариковую ручку, почесал кончиком возле уха, снова воткнул ее в гнездо, и этот жест сказал мне все.

Еще не зная почему, я уже почувствовал, что он отклонит сейчас мою идею, но это ему трудно сделать, я даже он растерялся на минуту.

Этой минуты хватило Косенко, чтобы снова стать твердым и рассудительным руководителем, знающим цену своим словам.

— Садитесь, Володя, — почти приказал он, — не такой простой разговор, как вы думаете. Прежде всего прошу выслушать внимательно.

Он смотрел на меня без малейшей растерянности и сочувствия, которое я прочитал в его глазах несколько минут назад.

— Ваши идеи не имеют для нас сейчас никакой практической ценности, я говорю о настоящем моменте…

Я уже успел подготовиться к худшему, но слова Косенко прозвучали все-таки очень жестко, хлестнули больно, и я молчал, от волнения крепко сжимая руками спинку стула. Потом встрепенулся, сказал:

— Разрешите напомнить, Виктор Петрович… Минуту назад вы сами говорили об их ценности…

Косенко согласно кивнул головой.

— Да, говорил. И не отказываюсь от своих слов. Но где вы были раньше? Не вам объяснять: чертежи «шестнадцатки» давно уже в цехах, на прибор размещены заказы по самым разным предприятиям, первые экземпляры уже почти готовы. Надо ли говорить, какие убытки понесет предприятие, если мы остановим работу над старым вариантом…

— Но ведь потери окупятся. — Я провел рукой по лицу, стараясь прогнать ощущение растерянности.

Косенко только недоверчиво хмыкнул, и я стал сворачивать чертеж.

— Значит, зря старался…

Косенко крякнул от неловкости, повертел шариковую ручку в гнезде, сказал с излишней бодростью:

— Ну, Володя, это же исключительная инженерная практика. Поставьте чертеж в недальний угол — кто знает, может, мы когда-нибудь вернемся к этому прибору.

Как говорится, спасибо на добром слове, но мне от этого не легче. И потому я сделал последнюю попытку спасти свой прибор, понимая в то же время всю ее тщетность, безнадежность. Просто мне необходимо было убедиться самому, что моя идея чего-то стоит:

— Виктор Петрович, такой прибор нужен и на других видах транспорта.

Луч солнца по-прежнему падал на него, пригревая, Косенко потянулся рукой к шнуру у окна, дернул его, и верхняя рама с шумом опустилась. От этого небольшого усилия лицо Косенко покраснело, и я подумал, что он не так уж молод, наверно, под пятьдесят ему, и непросто поддерживать спортивную форму.

— Все это, уважаемый Володя, делается централизованным порядком. Соответствующие министерства подают заявки, их рассматривают специальные учреждения — и мы получаем заказ.

— Может случиться, что этот заказ не дойдет до нас.

— Значит, его выполнит кто-нибудь другой. И могу вас заверить, не хуже, чем мы. Знаете, в стране с таким резервом технической интеллигенции, как у нас, очень высок уровень творческих возможностей. И, понимаете, большие коллективы специалистов каждую техническую задачу решают примерно одинаково. Но в разных аспектах, с некоторыми отклонениями в ту или иную сторону. Но это уже не имеет принципиального значения. Главную роль тут играет организация труда и координация усилий.

— Вот и надо, чтоб мы помогли этой координации. Зачем кто-то будет дублировать готовую работу?

— Боюсь, Володя, что в вас говорит больше задетое самолюбие, чем интересы общего дела…

Зазвонил один из трех телефонов на небольшом столике. Косенко взял трубку. Некоторое время он слушал молча или повторял свое «так», быстро постукивая по столу пальцами свободной руки. Прервал стук, переложил трубку из одной руки в другую и сказал:

— Удивляюсь, Иван Данилович: с таким вопросом обращаетесь к начальнику отдела. Я вам не нянька. Разберитесь сами, а завтра чтоб были на планерке. Все.

— Ну давайте рассмотрим все логически, — положив трубку, сказал Косенко. — Заказ мы выполнили? Выполнили. Делаем мы полезное дело? Вне сомнения. А если попробуем поднять вопрос о пересмотре «шестнадцатки», нас никто не поймет. Сразу спросят — куда раньше смотрели?

Опять Косенко попал под солнечный луч, и матово блеснули его крупные ровные зубы.

— По сути своей это блестящее инженерное решение, еще раз повторяю. Так что не надо огорчаться, тем более что наша «шестнадцатка» на предварительных испытаниях одобрена. Думаю, вы понимаете, что это означает…

Он поднял вверх растопыренные пальцы.

— Лавры!

Слушать это было и в самом деле приятно, но я тут же с горечью подумал, какой бы успех имел новый прибор, если и старый одобрен.

Дверь кабинета открылась, и вошел Локавец.

— К вам можно, Виктор Петрович? Или подождать?

Черные глаза его так и бегали, допытывались, что здесь происходит, какое такое дело привело меня к Косенко, о котором он, Локавец, не знает.

— Да мы уже закончили. Так что заходите, — пригласил Косенко.

Локавец сразу подошел к чертежу.

— Без заведующего лабораторией что-то обсуждаете? — шутливо спросил он.

Я невольно взглянул на Косенко, словно рассчитывая на помощь. Косенко понял меня.

— Я вызвал товарища Дейкуна, чтобы посоветоваться по одному вопросу. Но это не имеет отношения к вашей лаборатории, Эдуард Павлович.

Эдик сразу успокоился — он признавал за мной авторитет в технических вопросах. Косенко свернул чертеж и поставил его в такой же, как стол, полированный шкаф.

— Так вот, Виктор Петрович, я сделал то, что вы просили, — сказал Эдик.

Косенко поблагодарил его. Я встал, потому что делать тут мне было нечего, и пошел в свою лабораторию, чувствуя какую-то необыкновенную пустоту в голове, странную успокоенность, чтоб не сказать равнодушие к тому, что произошло несколько минут назад в кабинете Косенко.

Правильно говорит Косенко: спрячь подальше свою ненужную гениальную идею. Опоздал ты, тугодум несчастный, на себя и пеняй. А то мало ли кому взбредет на ум переделывать совершенно готовый прибор… На все свое время, своя пора.

Возвращается Локавец. Говорит с Соломоном Бельским, потом с Ракитой, выясняет, на каком режиме будут сегодня испытывать прибор. Наконец Эдик подходит к моему столу.

— Послушай, — говорит он мне, — чем ты очаровал Косенко? Столько мне дифирамбов по твоему адресу пропел… Светлая голова, талант и все в таком роде.

— Объективная оценка, — отвечаю я, но Локавец не замечает моей иронии.

— Знаешь, — придвигаясь ко мне, говорит шепотом, — похоже, нам премию подкинут за прибор… И по-моему, шеф не прочь посидеть с нами после работы.

Слова Локавца кажутся мне нелепыми. Косенко в компании со своими подчиненными — смех да и только. Это я и говорю Локавцу. Но он хитро подмигивает мне, мол, темнота ты несусветная, что ты знаешь о своем начальстве.

— Давай сегодня пригласим его, у меня есть пара бутылок армянского, — говорит он. — Правда, ресторанов он не любят, а у меня дома ремонт. Пошевели мозгой…

Я пожимаю плечами.

— Если ты берешься вытащить Косенко, то можно к Толе Глебову, летчику. Жена у него на гастролях, а он человек гостеприимный.

Эдик обдумывает мое предложение, потом согласно кивает головой и исчезает минут на десять.

Вернувшись, показывает мое большой палец и говорит:

— Полный порядок.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В шесть часов прибежал откуда-то Эдик, в руках у него был желтый кожаный портфель.

Я выдвинул ящик стола, кое-как побросал туда паяльник, плоскогубцы, надфили, разноцветные кусочки провода, щеткой смел со стола мусор.

Мы вышли с завода, у проходной стояла молочного цвета «Волга».

Косенко еще не было. Эдик открыл заднюю дверцу и махнул мне рукой.

— Ну, Вадим, как служится-дружится? — тоном старого знакомого спросил у шофера, и тот, немолодой, усатый, кряхтя повернулся на сиденье.

— Да она, жисть, Павлович, как у тигра шкура — одна полоса светлая, другая темная.

Эдик захохотал, откинувшись на мягкую пружинистую спинку.

— Здорово… Первый раз слышу… Как у тигра шкура, — повторил он сквозь смех.

Пришел Косенко. Сел рядом с шофером, полюбопытствовал:

— Что так вас развеселило, Эдуард Павлович?

— Да Вадим сказанул… Спрашиваю про жизнь, а он: как у титра шкура — одна полоса светлая, другая темная, — все еще смеясь, объяснил Эдик.

— Вадим у нас может, — добродушно согласился Косенко и сказал: — Ну командуйте, Володя.

По дороге я волновался, дома ли Толя. Скорей всего он должен быть у себя, но мог и отправиться куда-нибудь. Поцеловать же замок было неловко перед Косенко, который согласился на это дружеское застолье, как я полагаю, из сочувствия к моему положению неудачливого изобретателя и просто из хорошего отношения ко мне, что, конечно, не могло не тешить мое самолюбие. Немного в нашем отделе найдется людей, которые могли бы похвастать, что водят компанию с Косенко. И сейчас главное — застать Толю, у него не было телефона.

Я довольно часто бывал здесь, и, по правде говоря, в последнее время мне не очень нравилось настроение моего друга. Обленился, стал равнодушным, и если сначала, после госпиталя, это можно было объяснить нездоровьем, то теперь его подавленность тревожила. Не иначе что-то гнетет человека, только что? Мои осторожные расспросы ни к чему не привели. Поэтому я старался надолго не оставлять Толю одного, в душе упрекая Веру, жену Толи, которая, вместо того чтобы ухаживать за больным мужем, болтается по гастролям.

Последний раз я был здесь неделю назад — спешил закончить расчеты. Ну вот, закончил…

Воспоминание о сегодняшнем разговоре с Косенко разбудило чувство обиды, которое то и дело вспыхивало во мне. Ну допустим, мой прибор требует дополнительных затрат, пускай они даже довольно велики. Но все равно это мелочь по сравнению с тем, во что обойдутся новые разработки. А их рано или поздно вести придется — это ясно как божий день… И главная нелепость заключается в том, что мы сдаем в производство устаревший прибор. Это поймут у нас все, кому бы я ни рассказал; мне посочувствуют, меня даже похвалят, так же как Косенко, но никто и пальцем не шевельнет, чтоб что-то изменить, чтобы остановить маховик, который уже набрал разгон.

— Володя, что загрустили? — спросил Косенко. Он, Локавец и шофер разговаривали между собой, пока я думал свою невеселую думу. — Показывайте, куда ехать.

— Направо и в гору, — сказал я. На девятом этаже Толиного дома горел свет.

Мы поднялись на лифте, отделанном нежно-голубым пластиком, на котором успели оставить свои автографы любители дешевой популярности, разные Светы-плюс-Пети.

Я позвонил, и нам открыл Толя — возбужденный, в белой рубахе с закатанными рукавами, и я бы даже сказал, веселый.

— Добрый вечер, летчик. Это я и мои товарищи. Разреши нанести тебе визит. Ты не против?

— Да брось ты, Вовка… Заходите, заходите, пожалуйста, — пригласил он Косенко и Локавца. — Тут, ты понимаешь, сегодня Вера приехала… Да вот и она.

В прихожей показалась жена Толи, одна из самых красивых женщин, которых я только видел.

— Простите, — заговорил Косенко, — мы, кажется, не вовремя. Володя, может быть, лучше не мешать хозяевам?

«Ну-ну, так тебя и отпустят эти хозяева, особенно Толя», — подумал я.

Густые темные волосы Веры были коротко подстрижены и зачесаны набок — так причесывались женщины до войны, я видел на маминых фотографиях. Но больше всего поражали глаза Веры. Нестерпимо синие, такие синие, что даже зрачков было не видно. У меня иной раз создавалось ощущение, что она не смотрит, а пронизывает тебя своими синими лучами.

Вера подала руку Косенко, он назвал себя, а Эдик прокомментировал:

— Наш наставник и шеф, кандидат технических наук. Исключительно светлый ум, благородная натура.

— Исключительно незаслуженная аттестация, — сказал Косенко, явно не обращая внимания на открыто подхалимские нотки в словах Локавца. Я даже удивился, что Эдик отваживается на такие шуточки, которые могут быть восприняты как обыкновенное панибратство.

— Остается познакомить вас с моим непосредственным начальником, — сказал я. — Эдуард Павлович Локавец.

Эдик поклонился.

— Имею честь руководить исключительно способным конструктором, который — я в этом нисколько не сомневаюсь — оставит след в отечественной электронике. Приходится только слегка вразумлять его, чтобы след этот лег в нужном направлении…

— Значит, вы исключительно способный организатор и руководитель, — уточнила Вера.

— Исключительно талантливый тамада, — прибавил я, а Эдик расстегнул портфель и достал две завернутые в белую бумагу бутылки.

— Только что прибыли самолетом из Еревана.

В комнате сидели худощавый мужчина лет пятидесяти пяти и молодая белокурая женщина, на коленях у нее лежал клубок шерсти и вязание.

Нас познакомили. Оказывается, мужчина этот был Рагович, известный хормейстер и композитор, женщину звали Эля.

— Толя сказал, что вы инженер, — обратилась она ко мне (я, между прочим, поспешил занять место рядом с ней), — простите, какого профиля?

Она взяла вязание, и спицы замелькали у нее в руках.

Ну как тут устоять от искушения покрасоваться перед такой прелестной соседкой?

— Мы специалисты по янтарю, — начал я, но меня перебил Эдик.

— Не верьте ему, он у нас мастер рассказывать байки, особенно красивым женщинам, Мы работаем в области радиоэлектроники. Тц, тц, тц, — причмокнул он. — Нехорошо, товарищ Володя, говорить неправду женщине.

— Это я говорю неправду женщине? — удивился я и стал объяснять Эле: — В 1600 году английский ученый Уильям Гильберт обнародовал книгу «Про магнит, магнитные силы и большой магнит земли», в которой говорил о своих опытах по электризации некоторых тел, в частности янтаря. Гильберт объяснял силу притяжения янтаря тем, что в нем будто бы содержится особая невидимая жидкость. По-гречески «янтарь» — электрон. Вот почему я утверждаю, что я специалист по янтарю.

— Ой-ой, как интересно! — Эля опустила спицы на колени. — Так вы и греческим владеете?

— Не понял, — не подумав, сказал я.

Эля с преувеличенной почтительностью пояснила:

— Ну ведь вы перевели с греческого слово «электрон»…

Все рассмеялись, и было над чем, потому что здорово-таки меня поддела эта оживленно-деловитая женщина. В следующий раз подумаешь, прежде чем станешь с умным видом излагать сведения из детской энциклопедии.

И все же надо было ей что-то сказать, поэтому я довольно язвительно заметил:

— А вы умеете сочетать приятное с полезным. Что ж это вы мастерите, интересно?

— Шапочку, — просто ответила она. — Для подруги.

Из кухни заглянула Вера. Она вытирала полотенцем вилки и ножи.

— Наша Эля, Володя, все умеет. И на рояле играть, и вязать, и шить. Мне бы ее способности… Прирожденная хозяйка.

— Правда, Элечка? — спросил и Рагович.

— Святая, — кивнула головой Эля. — Я, Василий Иванович, со зла стала пианисткой. Дружила с одним молодым человеком, хотела выйти за него замуж, а он говорит: «Ты, Эля, слишком прозаическая натура, только и думаешь о тряпках». И женился на преподавательнице немецкого языка… А эта преподавательница стала администратором в гостинице «Интурист». Толстая и сонная, а он не нарадуется на нее. Так что напрасными оказались мои старания. А теперь вот подруг обшиваю, обвязываю, такое, понимаете, хобби…

Вера расставила на столе приборы, села, подождала, пока Толя разольет коньяк, потом подняла свою рюмку.

— Ну, за окончание гастролей…

— Простите, а где вы были? — поинтересовался Косенко.

— Лучше спросите, где мы не были, — махнула рукой Вера, — всю Сибирь и Казахстан объехали, мне уже и во сне стук колес снится. Ну, прошу…

— За возвращение красавицы хозяйки, — сказал Рагович, поднес рюмку к губам и поставил на стол.

— Что так, Василий Иванович? — кивнул на полную рюмку Эдик. — Должен сказать вам, коньяк замечательный…

— Да сам вижу, — согласился Рагович. — К сожалению, приходится скромничать. Поковырялись однажды врачи в моем организме.

— Вот как, — сказал Косенко. — И что тому причиной?

— Война… Война подлая…

— Если не секрет, где вы воевали?

— Сперва в партизанах, а потом на Первом Белорусском…

— А я на Третьем Украинском. Окончил войну в Карпатах. Осколком задело… — Косенко спохватился, словно сказал что-то лишнее: — Впрочем, тут в основном молодежь. Ей, пожалуй, неинтересны воспоминания ветеранов…

— Напрасно вы так, — с укором сказала Вера и обратилась к Раговичу: — Василий Иванович, а что с вами было?

— Что было, золотко, то сплыло, — попытался отделаться шуткой Рагович, но Вера повторила свой вопрос.

— Что было? — беззаботно и даже весело объяснил Рагович. — Попал в руки гестапо… Там и не выдержало сердце.

— Вас пытали? — потемнели от ужаса синие глаза Веры.

— Ну было малость, — виновато признался Рагович.

— Вот чего не знала о вас, — по-женски горестно покачала головой Вера и вздрогнула. — Бр-р… Как подумаю, даже холодно становится. Я так боюсь боли… Мне раньше даже сны снились после фильмов о войне. Будто меня ловят фашисты и допрашивают, загоняют иголки под ногти. И я им все-все рассказываю…

— На это я вам, золотко, вот что скажу. Я тоже в себя не очень верил… Но кроме ощущения боли пробуждаются другие чувства, которые сильнее, чем боль.

— Вы, значит, считаете, что сила духа свойственна каждому — спросил Косенко, и в его словах мне послышалось недоверие.

Рагович помолчал, повертел тарелочку перед собой и сказал, что-то рисуя на ней вилкой:

— Что значит каждому… Тут простая арифметика. Человек — продукт общественных отношений, сила духа его, моральная подготовленность зависят от воспитания, убеждений…

— Все правильно, — поспешно согласился Эдик. Ему хотелось скорей покончить с этим невеселым разговором. Он собирался, видно, рассказать какой-нибудь анекдот, но Эля перебила его.

— Ой, не могу, — простонала она, — что это вы, Василий Иванович, все повторяете: продукт да продукт. Как в гастрономическом магазине… — Она страдальчески сморщила лоб. — В одном вы правы: все мы продукты… скоропортящиеся…

Рагович погрозил ей пальцем.

— Портящиеся в соответствующей среде, в которой дурной микроклимат.

— Но это уже от нас не зависит, — грустно сказала Вера. Она слушала разговор, опершись головой на руку, и на локте ее отпечатался узор салфетки — маленькие круглые цветочки. — Важно, чтоб при любом микроклимате человек оставался самим собой. Честность — вот что главное.

— Честность сама по себе пустое слово, золотко. — Разговор не на шутку взволновал Раговича, он уже не посмеивался снисходительно, как раньше, а постукивал длинным костистым пальцем в такт своим словам по краю стола. — Да, пустое. Такое понятие, как честность, само по себе ничего не значит. Честность подонка мы называем цинизмом, и его рассказ о своих авантюрах не вызывает ничего, кроме отвращения…

Вера повернулась к Косенко, как бы ища поддержки, и я невольно обратил внимание, с какой жадностью, прямо-таки не отрывая глаз, он смотрел на нее. Тц, тц, тц, как сказал бы Локавец.

— Не буду теоретизировать, — задумчиво и негромко заговорил Косенко. — Вот лично у меня как было… Войну кончил восемнадцатилетним мальчишкой, имел среднее образование, кроме того, орден, медали — возвращайся домой героем, устраивайся на какое-нибудь теплое местечко и куй себе на здоровье свое счастье…

Мой друг, между прочим, так и сделал. Окончил заочно техникум, работает начальником управления — заслуженный строитель, имеет дом, хозяйство, кучу внуков и считает себя счастливым. В этом его жизненная честность, и упаси меня бог сказать что-нибудь дурное о таком понимании счастья. Но лично для меня это абсолютно не подходит. Я поступил в институт, а потом куда только не кидала меня воля начальства и собственная судьба. Здесь задержался дольше, чем обычно, но тоже не знаю, надолго ли.

Эдик, который сидел все время с довольно кислой физиономией и, встречаясь со мной взглядом, незаметно для других морщился, сразу встрепенулся, твердо положил ладонь на край стола.

— Виктор Петрович, вы должны работать с нами. Правду говорю, Володя?

— Об чем речь? — развел я руками.

— Спасибо вам, друзья, спасибо, — видимо, расчувствовался Косенко.

Неужто он принял все это всерьез? Сколько неожиданных открытий сделал я сегодня в характере своего начальника!

— Вот тем и живу — благодарностью и добрым отношением близких людей. — Косенко улыбнулся застенчиво и скромно.

— Кажется, я понимаю вас, — тихо проговорила Вера.

Решившись что-то сказать, Толя кашлянул, прочищая горло, но все-таки голос его прозвучал хрипловато, неестественно, несколько гнусаво:

— Как приятно видеть такое единомыслие…

Что это с ним? Лицо мрачное, под кожей перекатываются желваки, пальцы нервно мнут сигарету. Как же я сразу не сообразил, что повышенное внимание моего начальника к Вере не осталось незамеченным… Но разве можно из-за этого злиться?..

— Ты это о чем, Толя? — удивленно спросила Вера.

— Я говорю, приятно видеть такое взаимопонимание у людей разных поколений. Как пишут в газетах: нерушимое единство отцов и детей…

Вера, все так же опираясь на локоть, медленно повернула к нему голову.

— Тебе не кажется, что эти газетные цитаты тут неуместны?

— Ваш муж, Вера, ведет себя честно, — примирительно, с грустной ноткой доброй мудрости сказал Косенко. — Это надо ценить… Однако он ошибается, считая, что разница в возрасте мешает нам иметь одинаковый взгляд на вещи.

Он сидел великодушный, умный и спокойный, мой уважаемый шеф товарищ Косенко, и я подумал, что даже Зевс у себя на Олимпе не смог бы принять более величественной и благородной позы.

Толик поморщился, сейчас он был похож на человека, у которого болит зуб. Должно быть, он и сам понял, что выдает себя, потому что встал, подошел к радиоле, стоявшей у книжной полки, порылся в пластинках и поставил танго. Старое танго с аккордеоном, скрипкой и кастаньетами.

— О, танго! — сразу вскочила Эля. — Хочу танцевать! — требовательно сказала она.

Я должен был подать ей руку, и тут же у стола мы стали медленно двигаться под музыку.

Эдик застегнул пуговицы на пиджаке и поклонился Вере:

— Разрешите…

— Прошу прощения, — сказала Вера. — Мне хочется отдать предпочтение старшим. Василий Иванович, давайте с вами…

— Нет, нет, золотко, — замахал руками Рагович. — Я лучше посижу да погляжу.

— Тогда позвольте мне воспользоваться предпочтением, которое вы отдаете старшим, — встал со своего места Косенко.

Певуче и ласково звучала музыка, и я чувствовал близость упругого и волнующе-теплого Элиного тела, вдыхал суховато-сладкий запах ее волос.

— Эля, вам нравится, как я танцую? — слегка дурашливо спросил я.

— Чудесно, совсем как ваш начальник.

И правда, мой шеф выглядел прекрасно: великолепная выправка опытного танцора, точные, смелые повороты.

— Он молодчина, мой начальник, верно?

— К сожалению, не знаю его…

— Вы и меня не знаете… А я вас тоже, к сожалению… Послушайте, может, сделать вам царский подарок?

— Попробуйте…

— Эля, хотите, я подарю вам свое сердце?

— Спасибо. Дорогих подарков не принимаю — не совсем прилично одинокой женщине.

— Вы одинокая? Какое совпадение! Знаете, что я вам подарю? Свое одиночество…

— Это уже лучше. Как говорится, минус на минус дает плюс…

В такой вот легкой, необязывающей болтовне окончился танец, все снова сели за стол, и Эдик сказал:

— А теперь мне, как тамаде, правда самозваному, хочется дать слово уважаемому Виктору Петровичу.

Косенко взглянул на Веру, словно спрашивая разрешения.

— Пожалуйста, Виктор Петрович, — сказала она.

— Признаться, я в довольно сложном положении, — повертел в руках хрустальную рюмку Косенко. — Даже я не знаю. Хотя погодите. Вспомнил одну сказку. Только боюсь, она расходится с девизом нашей сегодняшней встречи.

— Все равно рассказывайте, — сказал Локавец.

Толя взял со стола пачку с сигаретами и вышел на кухню. Косенко приостановился, но Вера повторила:

— Рассказывайте, рассказывайте…

— Тогда слушайте. Сказка про Красную Шапочку. Значит, так. Охотники убили волка. В том же лесу коза — это из другой известной сказки — расправилась со вторым волком и спасла своих козлят. Таким образом в лесу не осталось хищников. Красная Шапочка вышла замуж за охотника, коза со своими детьми прибилась к хозяйству Красной Шапочки, и стали они вместе жить-поживать да добра наживать. Коза с козлятами приносила масло и молоко, бабушка вязала, стирала, а Красная Шапочка хозяйничала. И только у охотника не нашлось работы — волков ведь уничтожили. И начал он интересоваться водочкой, охотиться за зеленым змием.

Низко над крышей пролетел реактивный самолет, и слова Косенко потонули в мощном гуле. Из кухни вышел Толик и, когда гул затих, сказал:

— Самолет рейсом 2445 прибыл из Москвы.

Он сказал это как раз в тот момент, когда Косенко собрался закончить свой рассказ, и Вера с некоторым раздражением бросила:

— Ты мешаешь, Анатолий.

Он объяснил с простецким видом:

— Но это в самом деле самолет из Москвы, рейс 2445. Вечерний рейс, я хорошо знаю.

— Толя, ты и впрямь влез некстати, — упрекнул я друга. — Продолжайте, Виктор Петрович.

— Ладно, — согласился Косенко. — И вот, глядя на охотника, мало-помалу распустилось все козлиное семейство. А тут зима подошла. В доме дров нет, есть нечего, а никто палец о палец ударить не хочет — до того разлодырничались. Так вот, предлагаю тост за трезвость и дисциплину. И за то, чтоб нам вовремя и организованно разойтись по домам.

Рагович, который слушал сгорбившись и глядя куда-то под стол, медленно разогнул спину, держась за поясницу, сказал:

— Грустная сказка… Но тост можно поддержать. Я тоже за трезвость и дисциплину.

Он поднялся из-за стола, а вслед за ним стали собираться и остальные.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На улице было тихо. Легкий морозец придал ядреную свежесть воздуху, внизу под нами переливался электрическими огнями город. Из-за дома выплыл зеленый огонек такси. Эдик свистнул и замахал рукой.

— Прошу, транспорт подан, — отворил дверцу.

— Мы ведь не поместимся все, — сказал Рагович, — так что вы поезжайте, а я привез сюда Эльвиру Васильевну, я должен и отвезти.

А Эльвира Васильевна стояла рядом, загадочная и привлекательная, и само собой получилось, что я сказал:

— Нет, нет, Василий Иванович, садитесь вы. А мы с Эльвирой Васильевной немного пройдемся — такой чудесный вечер… Вы не возражаете?

— Не возражаю, — ответила она, придерживая рукой в сиреневой с белыми крестиками перчатке воротник шубы.

— Значит, умыкаете мою даму, — шутливо упрекнул меня Рагович, подавая руку.

Хлопнули дверцы, машина фыркнула белым дымом и тихо покатилась с горы. Мы тоже пошли вниз по лестнице, я поддерживал свою спутницу за мягкий меховой рукав. Недавно выпал снег, и было немного скользко.

— Скажите, почему вас называют просто Володя, а вашего товарища, хотя он примерно одного с вами возраста, Эдуардом Павловичем? — спросила Эля. Она зябко куталась в воротник шубы.

— Ну, во-первых, он заведующий той лабораторией, где я работаю, а значит, начальство. Во-вторых, он человек женатый, а я холостяк. И, согласитесь, называть по отчеству человека неженатого просто неприлично.

— Не обижайтесь, пожалуйста, но почему вы не женаты и почему начальник не вы, а он, Эдуард Павлович? У вас избыток скромности?

— Ну знаете… — только и смог вымолвить я. — Если вы считаете, что это…

Но она не дала мне договорить. Опустила воротник шубы, поправила на плече ремешок сумки и победоносно воскликнула:

— Вот так и знала! Преувеличенное самолюбие и неумение трезво оценивать обстановку…

— Глядите, да вы великий психолог, — попытался я защититься насмешкой. Но она мало помогла. Эля даже не обратила на нее внимания.

— Я наблюдала за вами и за всей вашей компанией. У меня интуиция, я чувствую людей… И мне показалось, что ваши коллеги не воспринимают вас всерьез. Они прислушиваются к вашим словам, выказывают вам определенное уважение, но…

— Ну что ж, — снова насмешливо сказал я, — спасибо, что открыли мне глаза.

В этот момент она поскользнулась. Я поддержал ее за локоть, она повернулась лицом ко мне и схватилась за мой рукав. Я, чтоб лучше удержать, обхватил ее за талию. Она засмеялась и с любопытством смотрела на меня, не меняя положения. Тогда я притянул ее к себе и поцеловал в губы.

А теперь, подумал я, она влепит мне оплеуху или скажет что-нибудь такое, после чего, говоря дипломатическим языком, дальнейшие отношения станут невозможными. Собственно, этого мне и хотелось.

— Беру свои слова обратно, — сказала она, — вы не страдаете скромностью. Но у вас плохо с самоконтролем.

Она улыбалась, по-прежнему не пытаясь высвободиться из моих рук. И получилось, что в глупое положение снова попал я. Так или иначе, но мне надо было выпутываться. И я отпустил руки, достал сигарету и закурил.

— Пошли? — спросил, беря ее за мягкий меховой локоть.

— Пошли, — ответила она, и мы молча зашагали к филармонии, потом спустились в гулкий и настывший, тускло освещенный подземный переход.

Было еще довольно много народу. Большинство обгоняло вас или торопливо бежало навстречу.

Часы показывали четверть десятого.

Мы с Элей продолжали молчать. Она шла задумчивая и как будто погрустневшая. Каждый раз, когда я взглядывал на нее, мне казалось, что я вижу ее впервые. Сейчас Эля уткнулась в воротник шубы, спрятала подбородок и рот, видны были только глаза, нос и широкие, даже несколько резкие скулы, которые могли бы придать ее лицу грубоватость, если бы не нежно-белая кожа.

Я уже не злился, было даже неловко за свое поведение там, на горе. Чего доброго, через пять минут начну извиняться — дольше мне уже не выдержать ее грустно-сосредоточенного вида. О чем она думает? Обо мне? О моей выходке, которая, должно быть, обидела ее, но она никак не показала этого, очевидно, сразу поняла, какой я несносный человек, с таким лучше не связываться.

— О чем вы думаете? — спросил я, ожидая, что она ответит мне колкостью, и мы будем квиты.

— О чем? Если я скажу, вы удивитесь, может, даже посмеетесь. Но я подумала, как хорошо было бы в такой вот вечер оказаться где-нибудь в лесу. Чтоб ни машин, ни людей, ни огней, ни единого шороха. Я, как и все, кто был на этих гастролях, шумом, суетой сыта по горло…

Этого я, признаюсь, услышать не ожидал. Поэтому ответил не сразу, обдумывая ее слова и то, чем они могли быть вызваны. Одно мне стало ясно: она на меня не обиделась.

Перед автобусной остановкой Эля замедлила шаг и сказала как-то нерешительно:

— Знаете что, давайте возьмем такси и поедем за город, километров за двадцать. Остановимся в лесу и побродим хоть полчасика.

— Послушайте, — сказал я, — если уж вам так хочется на природу, то почему бы не поехать в гости к моему товарищу. Он живет недалеко отсюда, совхозный агроном. На редкость радушный хозяин. А что касается тишины и лесных красот — полная гарантия.

Она не знала, что ответить. Я понимал: задача была не из легких. Если я согласился на ее предложение, то, очевидно, ей тоже неудобно мне отказать. Тогда я, чтобы помочь ей, спросил:

— Как у вас со временем?

— Вообще мы сейчас отдыхаем после гастролей, но меня дома ждут сын и мама.

— Позвоните им, что задерживаетесь… А лучше бы нам переночевать. Там днем особенно хорошо… Разумеется, если вы мне доверяете…

— Ну, это глупости… Мы ведь не дети.

Теперь я видел, что ей хочется поехать, но она все еще колеблется, не может одолеть сомнений.

— Там большой дом. Вам предоставят отдельную комнату. Мой друг и его семья будут нам рады — в этом я умерен… Решайтесь. Хотя я понимаю, кроме матери и сына, у вас может быть и…

Но она перебила меня:

— Бросьте, Володя. — Первый раз за вечер она назвала меня по имени, и у нее это прозвучало ласково.

И тогда я нашел двухкопеечную монету и дал ее Эле. Она пошла на угол, где стояли телефоны-автоматы, а я стал махать всем проезжающим мимо машинам. Несколько такси останавливалось, но, спросив, куда ехать, шоферы молча включали скорость и трогались, оставляя острый запах бензинового перегара.

Подошла Эля. Она почти бежала, возбужденная, очевидно окончательно решив ехать.

— Разрешение получено, — сообщила весело и заволновалась: — Нет машин? Ах, мамочки, что же делать?

Остановилась служебная «Волга», шофер, верно, дежурил или возвращался откуда-то из рейса. Молодой парень с твердым, мужественным подбородком. Я пообещал заплатить за оба конца. Он молча кивнул в знак согласия.

— Вы счастливая, Эля, видите, сразу повезло, — сказал я уже в машине.

— А что, и счастливая, — ответила она с некоторым вызовом. К кому был обращен этот вызов, ко мне или к кому-нибудь другому, я не понял, но уточнять не стал. На душе было легко, все неприятные, тревожные дневные мысли куда-то уплыли, а те, что пришли им на смену, похожи были на ровный, плавный бег дороги, что в желтом свете фар темной полосой текла навстречу.

Сегодня у меня день дружеских визитов, мысленно отметил я и усмехнулся. Было чему усмехаться, потому что по своей охоте я, верно, собирался бы в гости к Алику еще не меньше года. Время от времени он звонил мне из своей конторы, совестил, что забываю родные места, а я ему говорил, что и он хорош гусь: бывая в городе, не выберет часа, чтоб навестить старого товарища. Но сейчас, перед встречей с ним, я даже растрогался. Все же мы с ним давние дружки, очень давние. Толя появился потом, когда мы переехали в этот город. С ним мы мужали, с Аликом росли. Подумать только, как давно это было…

Дорога вильнула у темных, без единого огня, домов биостанции и высоких, как горы, деревьев. Они проплыли мимо нас мрачной стеной — и вот уже по сторонам мелькают телефонные столбы и медленно поворачиваются грязно-серые, размытые мраком заснеженные поля.

Проехали первую деревню, огни фар кое-где отражались в темных окнах, но в большинстве хат горел свет. Навстречу попались две женщины в фуфайках. Ослепленные фарами, они прикрыли руками глаза.

— Знаете, кто мы с вами, Володя? — спросила у меня Эля. Белое лицо ее с широкими скулами и темными сейчас глазами казалось загадочным в темноте. — Мы с вами легкомысленные люди. Особенно я…

— Это хорошо или плохо?

— Это опасно.

— Я обещал вам полную безопасность…

— Я не о том… Я вообще…

— А вообще ничего не надо ни делать, ни думать.

— Правда? — спросила она язвительно.

— Правда, — сказал я. — Давайте лучше поговорим о моих коллегах…

— Я о них думала, между прочим, только в связи с вами.

— Я, значит, сумел завладеть вашими мыслями…

— В известной мере да… Но не слишком тешьте себя. Я сразу поняла, что вы из тех людей, которые меньше всего мне нравятся… Не сердитесь, пожалуйста…

— А чего мне сердиться, вы говорите очень интересно.

И все же я врал. Меня опять неприятно задели ее слова. Видели вы такую оригиналку — едет ночью за город с человеком, который ей меньше всего нравится. Может, это своеобразное кокетство — говорить в глаза неприятности? В таком случае прошу уволить меня от этой игры…

— Вы злитесь и обижаетесь, — сказала она с мягким укором и дотронулась до моей руки. — А я говорю от чистого сердца и, если хотите, с большой симпатией к вам…

— Вас невозможно понять, Эля.

— Вы не злитесь, а послушайте, что я скажу, тогда поймете. Вы из породы больших детей, вы это знаете. Взрослых детей не переношу. А с вами не так. Вы интересный и добрый человек…

— На этом давайте и остановимся. Я интересный и добрый человек. А об остальных говорить не будем. Тем более что мы подъезжаем.

Я попросил шофера остановиться, рассчитался с ним, и мы вышли в молодом сосновом лесу.

Постепенно затихал шум мотора и наплывала тишина. Та первозданная и глубокая тишина, какая может быть только в безветренном ночном лесу.

— Вот вам то, чего вы жаждали, — сказал я. — Тишина в самом чистом виде. Можно запаковывать в целлофановые мешочки и отправлять на экспорт. Поблизости нет ни железной дороги, ни шумного шоссе. Только самолет иногда пролетит или машина совхозная проедет. И заметьте, двадцать километров от Минска. Всего двадцать…

— Чудесно! А воздух какой! — Эля не могла нарадоваться.

— Пошли, уже недалеко, — сказал я, закуривая сигарету.

Огонь зажигалки ослепил меня, и в глазах плыли темные круги. Метров через двести лес кончился, послышался собачий лай, где-то заскрипели ворота.

Внизу, под высокой кручей, текла неширокая речушка, и к ней притулилась наша деревенька, где перед войной я родился. Деревня называлась Подбродье, основал ее Аликин прапрадед, который и мне приходился родней в четвертом или пятом колене.

Двор Алика спускался к реке, поэтому, отворив калитку, мы по лесенке сошли вниз, и я приглушенным голосом сказал Эле:

— А вот и терем моего друга Алика, совхозного агронома.

Перед нами стоял большой красивый дом с просторной верандой и высокой телевизионной антенной над шиферной крышей. Даже сейчас, в ночной темноте, видна была смолистая желтизна обшитых шелевкой стен.

— Действительно терем, — сказала Эля. — Он что, куркуль, ваш друг?

— Тут уж вы сами делайте выводы, — засмеялся я. — Вы ведь мастер давать характеристики.

Открыла нам Таня, жена Алика.

— Ах, боженька! — всплеснула она руками, как делают в таких случаях все деревенские женщины. — Это же Вова! Заходите, заходите, — засуетилась она вокруг Эли. — А мы еще не ложились, кино смотрели, Алик, гляди, кто приехал!

Навстречу из большой комнаты вышел Алик, невысокий, щупловатый, в очках, в толстой вязаной куртке.

Как всегда, он тихо улыбался во весь рот, показывая щербатые зубы.

— Ну собрался наконец! — Голос у него был высокий, и говорил он на московский лад, растягивая гласные. После войны Алик долго жил с родителями в Москве.

— Мама, Вова приехал, — в свою очередь, позвал он, и из той же комнаты вышла Ольга Васильевна. Она заметно ссутулилась и поседела, но это была все та же добрая и умная Ольга Васильевна, с тонкой, чуть грустной улыбкой.

— Выглядишь неплохо, — сказала она. — Но спортом, видно, не занимаешься. Как мать, отец?

Из первой комнаты, служившей одновременно и кухней, мы перешли в большую. Мигал синеватый экран телевизора, дородный, с волнистыми волосами мужчина скороговоркой сообщал спортивные новости. Алик включил верхний свет.

— Ну, как живет сельская интеллигенция? — спросил я у Эли.

— Нет слов. — Она оглядывала комнату. Легкая мебель: тахта, застекленные полки с керамикой, цветы на искусной деревянной переборке, два удобных мягких кресла, столик с инкрустацией, голубоватые обои — все подобрано со вкусом, хоть на выставку квартирных интерьеров отправляй.

Но я знал, чем по-настоящему удивить Элю. И открыл дверь во вторую комнату. Тут мне не пришлось спрашивать ее о впечатлении. Она только ахнула и стала трогать стены, вещи, как бы не веря в реальность существующего.

Комнату эту Алик называл светлицей. Она действительно была необычна. Алик провел сюда дневной свет, потому что только при нем загорались янтарной теплотой светло-желтые стены — струганые бревна-венцы с зеленоватыми аккуратными поясками мха между ними. Окна заслонены деревянными жалюзи, книжные стеллажи во всю стену тоже из светлых струганых досок. И такой же стол с ящиками зеленой рассады на нем, и такие же деревянные лавки, и такой же светло-желтый чисто вымытый деревянный пол. И пол, и стены, и каждая вещь в этой комнате словно излучали мягкий, ласковый свет.

Мне кажется, эта комната как нельзя лучше отражала характер ее хозяина. Алик — замечательный агроном, его здесь любят, именно любят, а не то что уважают или там ценят, у него отлично идет дело, урожай центнеров на пять выше, чем в соседних хозяйствах. И дома у него все в порядке. Таня — преподавательница младших классов в Подбродье, она такая же рассудительная и тихая, у них двое детей, мальчик десяти лет и девочка на четыре года младше. В этой семье в редкие свои наезды я наслаждался той слаженностью ясно обдуманной жизни, какой мне недоставало.

— Ого, «Диалоги» Стравинского, вы интересуетесь музыкой? — Эля перелистала несколько страниц.

Алик смутился, стал нервно потирать кончики пальцев, он всегда смущался перед незнакомыми людьми, которые поражались его библиотеке. Один истории — я его привез года три назад — чуть не упал, увидев на книжной полке Алика полное издание истории Карамзина. А вот сейчас Эля удивляется, обнаружив Стравинского.

Поэтому я взял у нее книжку, поставил на место и сказал:

— Прошу прощения, что не предупредил вас ни о чем, но никаких неожиданностей тут нет, все закономерно, все вытекает из жизненных интересов и характера этого человека. Если разрешите, я объясню вам позже.

— Пойду погляжу, там, верно, уже все готово и можно ужинать, — заторопился Алик.

— Какой ужин! — запротестовал я. — Мы только что из-за стола, правда, Эля?

— Да, да, мы совершенно не голодны, — подтвердила Эля, но Алик только махнул рукой и скрылся за дверью.

— Никогда не предполагала увидеть ничего подобного. — Эля снова прошла вдоль стен, потрогала пучки мха. — И, понимаете, что здесь самое необыкновенное? Все предельно просто. Натуральное, подобранное, друг к другу дерево и больше ничего. Отличный вкус и, разумеется, работа…

— А знаете, — сказал я, — вы очень подходите ко всему этому.

— Спасибо, — небрежно бросила она, принимая мои слова как должное.

Сейчас она как бы парила в светлом мареве этой комнаты, и я опять, будто в первый раз, с удивлением разглядывал ее и старался запомнить лицо этой неожиданной для меня женщины.

Позвали к столу. На скатерти влажно поблескивали ядреные огурцы, белой горкой возвышалась капуста, скворчала яичница на сковороде, твердые с мороза, отливали розовым ломтики сала.

Нас с Аликом захватил поток воспоминаний. Вспоминали детство, живых и умерших уже людей, дивились тому, как быстро летит время, и во всем этом была душевность и растроганность доброй и немного грустной встречи с прошлым, с его радостями и бедами, к которому, увы, и можно возвращаться разве что в застольной беседе или в мыслях…

Эле мы кое-что объяснили, она слушала внимательно, но больше молчала. Таня и Ольга Васильевна поглядывали на нее с женским пристрастием, которого не миновать той, кто осмеливается завладеть близким, хорошо знакомым человеком. Разумеется, они считали, что Эля — моя будущая жена, в каких еще можно быть отношениях, чтоб приехать вдвоем к знакомым на ночь глядя.

Поздний час брал свое, и Таня пошла стелить постели, потом сказала, что Эле она постелила в светлице, а я лягу здесь на тахте.

Мы с Аликом вышли во двор, я закурил сигарету, с наслаждением втянул сладко-хмельной дым.

— Прости за нескромность, но кто она, твоя спутница? — спросил Алик.

Ему я мог рассказать все, не опасаясь, что он поймет неверно или осудит. Но вот что странно — сейчас мне казалось, что я с Элей знаком долгие-долгие годы, что она и в самом деле имеет ко мне более близкое отношение, чем это было в действительности.

И я не стал ничего рассказывать Алику, только сказал коротко:

— Она пианистка филармонии.

— Тогда понятно, почему она заинтересовалась Стравинским.

Он, видно, почувствовал, что я не слишком стремлюсь продолжать разговор на эту тему, поэтому сразу заговорил о другом:

— Сколько у тебя дней в запасе? Может, побыл бы, побродили бы по нашим местам…

…Я ворочался на тахте, пробовал считать до тысячи, чтоб как-нибудь уснуть, избавиться от докучных мыслей, но они брали верх, до смерти хотелось закурить, да боязно было вставать, искать сигареты — еще разбудишь кого-нибудь.

Наконец после того, как часы пробили четыре раза, дремота опутала мои мысли, сомкнула веки, и поплыли разные видения: то мохнатые ресницы Косенко, а то согнувшийся в восточном танце Локавец. Потом я почувствовал, что лечу, как птица, и кружусь над кручей, над дедовой хатенкой, выбирая, где лучше опуститься. А внизу стоит Эля и машет на меня рукой, отгоняет…

Я проснулся, когда уже совсем рассвело, сквозь сетку занавесок виднелось серое небо.

После завтрака Эля заторопилась домой. Я просил ее дождаться Алика, который поехал в совхозную контору, но она и слушать не хотела. Мол, дома ее ждут, будут беспокоиться, и потом просто неловко, на ее взгляд, докучать хозяевам. И так среди ночи приехала к незнакомым людям с человеком, которого почти не знает.

Я решил проводить ее до автобуса, а потом вернуться и подождать Алика — нельзя было уехать, не поговорив с ним. А вчера для этого не было настроения, да и времени тоже.

И вот мы идем с Элей по деревенской улице. Встречные здороваются, некоторых я хорошо знаю, других немножко, третьих совсем забыл, но каждый из них знает меня, ведь тут, несмотря на близость города, не так часто меняются люди, чтоб через три года забывать знакомых. Я говорю — через три, потому что тогда провел у Алика свой отпуск.

За деревней побежала к лесу тропинка — по ней напрямик через лес ходили к шоссе. Я свернул туда, пропустив вперед Элю.

Лес тут был молодой, послевоенной посадки, вершины сосенок глухо шумели, но внизу было тихо. А на дороге колючий северный ветер основательно продувал мое демисезонное пальто.

— Погодите, — остановилась Эля. — Какая птица поет?

Из глубины сосняка доносился тонкий свист.

— Это синица, — сказал я, — слышите, свистит: «Скинь кафтан, скинь кафтан».

— А и правда, будто выговаривает…

— Не забывайте, сейчас конец февраля. Вот она и советует: скинь кафтан… Между прочим, раньше февраль был последним месяцем года, потому его здесь, в Белоруссии, называли сечень. А еще межень, оттого что он находился на меже лет…

— Гляньте, вы и это знаете. Не только происхождение слова «электрон», — сказала она, но уже не с насмешкой, а с некоторым уважением, поэтому я поторопился сбросить лавры эрудита:

— Это мне Алик рассказал. Напрасно вы не дождались его. Он огорчится, не застав вас…

— Правда? Но мне действительно очень нужно домой, может, даже не стоило ехать вчера.

— Жалеете?

— Упаси бог… Все было просто замечательно. Я, кажется, осталась бы тут на всю жизнь. Но на три часа у нас с сыном билеты в цирк.

Мы стояли и разговаривали, потому что идти рядом по тропке было невозможно, а не станешь же кричать ей в спину.

— У вас большой сын? — спросил я.

— Второй год ходит в школу. Значит, девять…

— А можно вас спросить…

— Почему я живу одна? — перехватила она мой вопрос. — Можно. Что тут особенного… Развелась с мужем, как говорится, не сошлись характерами.

Я ничего не сказал, и она снова пошла вперед быстрым шагом, оставляя на тропке ямочки от каблуков светло-коричневых сапог. Неожиданно остановилась, так что я чуть не налетел на нее, прищурилась.

— А почему у вас до сих пор нет своей семьи? Хотите, скажу? Потому что вы все еще считаете себя мальчиком, который не знает, что такое ответственность за себя, за других. Вы боитесь сложностей, не любите их разрешать и придумали для себя легенду о своей исключительности. Но вы лишены главного таланта — жить. Поучились хотя бы у своего друга… Есть такое понятие, — надеюсь, вы с ним знакомы, — инфантилизм…

Теперь я не обижался на нее. Надо признаться, она до некоторой степени была права. Что ж, это говорило о ее проницательности, но задеть меня уже не могло. Я успел привыкнуть к внезапным переменам в манере и настроениях этой женщины. Впрочем, сейчас я посажу ее в автобус и помашу ручкой.

Я догнал ее, придержал за плечо.

— Послушайте, зачем нам ссориться? Смотрите, какие весенние, точно подсиненные, сугробы. А вот, слышите, еще одна птица, это овсянка. Слушайте, что она высвистывает: «Кинь сани, возьми воз, кинь сани, возьми воз».

Она доглядела вокруг, глубоко вздохнула и сказала:

— И все-таки спасибо вам за эту поездку.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вместе с Аликом я наведался к колхозному пасечнику дяде Антону, который угостил нас медом и разными байками из собственной жизни и жизни окрестных деревень, историями времен Адама и Евы и новыми — наших дней. Одним из персонажей этих последних был его толстогубый племянник Митька, который вскоре появился собственной персоной и совершенно затмил дядьку Антона с его допотопными байками.

— А потом — веришь, нет? — этакая гора бултых в море и поплыла. Айсберг называется. Про «Титаник» слышал? Ну вот и мозгуй. Да нам айсберги были до фени. Вот как закружит пурга — веришь, нет? — по месяцу носа не высовываем за дверь… А так там житуха классная, правда, выпить хрен чего достанешь, ну мы книжки мусолили, повышали, значит, образовательный ценз…

Так Митька расписывал жизнь на Шпицбергене, где проработал несколько лет. Я сказал, что это здорово, и Митька, спросив о моей специальности, загорелся, решил связать меня с нужными людьми, которые занимаются набором очередной партии зимовщиков. Только, пристукнул он кулаком по столу, я должен «железно» обдумать, чтоб потом не вертеть хвостом.

Вот так возникла эта идея, она все больше и больше нравилась мне, и погодя, трезво рассудив, я уже решил, что это наилучший выход в моем положении. Правда, надо помытариться по колдобинам жизни, сделать какой-то решительный шаг, может, это лучше удастся на новом месте, в новых условиях, резко отличающихся от нынешних, и в этом отношении Шпицберген или что-нибудь еще такое же далекое и суровое подходит как нельзя лучше. Я не так стар, чтоб цепляться за насиженное место, дети дома не пищат — чего же бояться?

Алик не стал меня отговаривать, сказал даже, что это интересно — побывать на самом краю света — и, пока не поздно, не стоит терять такую возможность.

Меня немножко грызла совесть, что я прогуливаю, но все ведь решено: я еду на Шпицберген, и я прогостил у дядьки Антона два дня, все расспрашивал Митьку о тамошней жизни, а к концу вторых суток заставил его при мне написать своему товарищу в Ленинград, что, мол, один инженер, специалист по электронике и радиотехнике, хочет поехать на два года на Шпицберген.

У Алика полистал энциклопедический словарь на букву Ш, но то, что там было написано об острове Шпицберген, не удовлетворило меня — давались самые общие сведения: площадь, население, рельеф.

Из колхозной конторы я позвонил домой, трубку взяла мама, и я сообщил ей, где нахожусь. Она сказала, что звонили с работы, спрашивали обо мне, и я вынужден был соврать, что договорился с начальством и что вообще все в полном порядке.

Положив трубку, я подумал, как разволнуется мама, когда узнает о моем решении, она ведь до сих пор считает меня беспомощным ребенком, которому постоянно надо застегивать пуговицы и поправлять на шее шарф.

На работу не позвонил — гори она огнем. Приеду, подам заявление, и все. И пускай они сами совершенствуют свои сверхсовременные приборы, кстати, могу подарить им на память свою разработку — может быть, когда-нибудь пожалеют, что затирали такую светлую личность.

В автобусе, в котором я возвращался в город, было пусто, сидел только один пассажир с металлическими дубовыми листочками в петлицах форменной куртки. Я отодвинул стеклянную створку окна и подставил лицо свежей, прохладной струе…

Черт его ведает, как это назвать — инфантилизмом или еще как-нибудь, но я действительно иной раз веду себя как малое дитя.

Но это совсем не значит, что я так уж снисходителен к себе… Тут все гораздо сложнее. К примеру, вспоминая прожитые годы, я могу посмотреть на себя взглядом постороннего человека, серьезно оценить свои мысли, поступки, чувства, иногда я отношусь несколько пренебрежительно к себе прошлому.

Я настоящий, нынешний, конечно, считаю себя умнее, опытнее и в некоторых случаях не мог бы положиться на тех своих двойников, которые живут в моей памяти. Пораздумав, я нахожу общее во всех этих людях и тогда понимаю, что прожил уже немалую жизнь — детство, юность, возмужание, — понимаю, что всегда были со мной мои привычки, черты характера, которые, одобряя, я не умел довести до совершенства, а отвергая, не сумел избавиться от них до конца.

Жаль, что раскладывать себя по полочкам, откровенно говоря, доводилось не часто. А теперь я ехал в автобусе и вспоминал разных людей, которые тем не менее были мною. Над одними я издевательски посмеиваюсь. Другими брезгую и гнушаюсь и стараюсь поскорей прогнать воспоминание.

Но у меня ли одного случается такая путаница? Вот Толик. Приревновал Веру к Косенко, который старше ее лет на двадцать. Да не в годах дело. Разве Косенко способен на легкомыслие, Косенко — эталон выдержки, дисциплины, воспитанности. Правда, смотрел он вчера на Веру далеко не безразлично, но кому запрещается сколько хочешь смотреть на другого человека…

Ах, Толя, Толя. Прошлым летом он попал в аварию. Летел на своем «кукурузнике», вдруг закапризничал мотор, пришлось садиться на незнакомом поле. А погода была туманная. При посадке колесо попало в заросшую травой яму. Толю едва спасли, а второй пилот погиб.

Помню, я ходил в госпиталь. Лежит мой летчик — один нос и глаза, все остальное в бинтах. Ну да как будто поправился, недавно был на комиссии, врачи сказали — через месяц можно в полет. Но похоже, что он не очень рад этому. О решении медкомиссии сказал с таким видом, словно признавался в какой-то вине. Я снова, в который уже раз, попытался докопаться до сути — где там, мрачно усмехнулся, предложил лучше выпить. Вот это он в последнее время делает с неизменной охотой.

Я понимаю, пережить ему во время аварии пришлось немало, тут нервы у кого хочешь могут сдать. Но ведь главное — человек возвращается к своей работе, все дурное позади, и если повезло в безнадежную минуту, то будет везти и дальше — таков неписаный закон.

Откровенно говоря, мне обидно, что Толя играет со мной в прятки. Мы дружны с восьмого класса. Когда я приехал сюда и пришел в новую школу, то сразу выделил среди остальных Толика Глебова. Еще тогда он рассказал мне по секрету о своих чувствах к Вере Луговской, неизменной участнице школьной художественной самодеятельности.

Восьмиклассница вскоре стала студенткой музыкального училища. Толик уехал из нашего города, чтобы затем вернуться сюда летчиком гражданской авиации.

Я не удивился, когда встретил Толю с Верой Луговской. Она уже работала в филармонии, часто ездила на гастроли, и, когда они с Толей поженились, его жизнь не слишком отличалась от холостяцкой. Как я сейчас понимаю, им обоим это нравилось, они встречались, как ученые на международных симпозиумах, и говорили, что зато никогда не наскучат друг другу. Но, на мой взгляд, в последнее время они слишком уж стали бояться этой обыденности, можно даже сказать, что, не успевая надоесть друг другу, они привыкли уже и не очень скучать, расставаясь.

Вот и теперь, после аварии, только дождавшись, пока Толик немного поправится, Вера унеслась на гастроли по стране. Присылала лишь открытки — из Тюмени, Омска, Павлодара…

За окном автобуса поплыли дома пригорода, хотя какой это пригород — массивы девятиэтажных домов, с них как раз и начинается в этом месте город.

Я взглянул на часы — было без нескольких минут двенадцать. На работу я сегодня не пойду, это факт. Ехать домой тоже не хочется, значит, надо что-то придумать. Что? Не навестить ли Толю — может, приезд жены вывел его из апатии? Да, решено, еду к нему.

Я попросил водителя остановиться на той площади, где мы шли с Элей по подземному переходу. Интересно, как она там, эта проницательная и принципиальная женщина? Что думает обо мне и о нашей поездке?

Мне открыл Толик. Он был один, в синих трикотажных штанах и синих шлепанцах на босу ногу. Открыв мне, улегся на тахту, на которой, видно, лежал до моего прихода, и уставился на меня, ожидая, что я стану делать.

— Ай-яй-яй, летчик, — пристыдил я его, — тебе же скоро в полет, а ты не в форме…

— Ни в какой полет я не полечу, — сказал он таинственно, приложив палец к губам. — Нет, не полечу, — повторил он, заметив, очевидно, удивление и недоверие на моем лице. — Все, крышка, с авиацией расходимся раз и навсегда.

— Что за шуточки? — не поверил я.

— Никаких шуток. Я, старик, обо всем этом много думал и понял, что рано или поздно человек должен выбрать финишную прямую…

— Интересно, — сказал я, — ты, оказывается, тоже на распутье.

— Почему тоже?

— Ну еще у одного человека появились такие же мысли… И что ж это за финишная прямая, на которую ты решил вырулить?

В руках он вертел спичечный коробок, в углу рта прилепилась сигарета, дым от нее лез ему в глаза, поэтому он жмурился, отклонял голову от тонкой струйки, спиралью подымавшейся вверх.

— Я немногого хочу от жизни — простого человеческого счастья, ясности, покоя… Мы раньше не могли завести ребенка: у Веры гастроли, у меня полеты. Сейчас я хочу, чтоб у меня был сын или дочка. Хочу, чтоб, возвращаясь домой, я знал: меня кто-то ждет, я кому-то нужен, понимаешь?

Он встал и ходил по комнате взад-вперед, и я с любопытством и вниманием слушал товарища, который наконец решил доверить мне свои мысли, раскрыть то, что, очевидно, угнетало его.

— Работу я найду, это не проблема, почитай вон объявления: требуется, требуется… Могу шофером — у меня ведь есть права…

Он остановился у окна спиной ко мне. Я подошел к нему. Отсюда, с девятого этажа, далеко был виден город: неровная, ломаная линия крыш и труб и светло-серое небо, по которому торопливо плыли темные тучи, а между ними светились белые высокие облака. В них был солнечный свет, они словно не хотели пропустить его на землю, хотя сами до того уже налились им, что казалось — вот-вот разорвутся.

— И все же мне не совсем понятно твое решение, — сказал я. — Разве так много изменится из-за того, что ты бросишь авиацию?..

Он часто раз за разом затягивался сигаретой, и я понял, что он хочет, но, видно, не решается сказать мне что-то. Поэтому я заметил:

— Мы, кажется, всегда понимали друг друга.

И Толя, все так же глядя в окно, заговорил торопливо, будто стараясь скорее высказаться:

— Можешь не поверить, можешь смеяться надо мной, но я говорю правду. Ты не знаешь… По ночам я вскакиваю в холодном поту… Вдруг вырывается земля из тумана, растет, заслоняет весь мир, и я просыпаюсь. От ужаса. Так и стоит все перед глазами — слышу жуткий треск переборок, рангоутов, винта. Вижу изуродованное лицо Игоря. Я проверял себя, ходил в авиаотряд, хотел попросить ребят поднять в воздух. Так, веришь, сразу становится дурно, как только подхожу к самолету. Хотя я уже абсолютно здоров, врачи дали заключение…

Такой растерянный, измученный, беспомощный был у него вид, что я почувствовал даже жалость к нему. Обнял за плечи и тряхнул:

— Да что ты, Толя? Ну и бросай это дело. Найдешь что-нибудь другое. — Я припомнил одну из поговорок Митьки и, смеясь, повторил ее: — Умел бы есть, без работы жив будешь.

Толя немного повеселел. Пошел на кухню, попил воды из крана, возвращаясь, захватил брошенную на спинку стула бедую рубашку:

— Видишь, жена привезла, из синтетики.

— Хорошая рубашка, — похвалил я. — А ты Вере говорил?

Он только махнул рукой.

— Говорил… Ей все равно. Делай, говорит, как хочешь.

— А знаешь, — признался я, — меня тоже один товарищ приглашает на Шпицберген.

— Ну и правильно, — поддержал Толя.

В дверном замке щелкнул ключ — это, понятно, могла быть только Вера. Она заглянула в комнату, поздоровалась со мной и молча стала раздеваться в коридоре. Вошла в комнату уже в домашних тапочках, в темно-синем изящном костюме.

— Слышишь, Вера, Володя пришел попрощаться, — незаметно подмигнув мне, сказал Толя. — Едет на Шпицберген.

— А ты вместе с ним не собираешься? Теперь тебе как будто можно. — Вера села на тахту, закинула ногу на ногу. На нас она смотрела с насмешкой.

— А что? — повернулся ко мне Толя. — Об этом только что и говорили, да вот ты пришла… Правда, Володя, так и сделаем, поедем вместе. И вот представляешь: приезжаем мы сюда через два года, здоровые, бородатые, естественно с полными чемоданами денег и с легким запахом одеколона.

Он все старался перевести разговор на шутку, но Вера не шла на эту удочку.

— От себя самого не убежишь, — горько покачала она головой, поэтому я заметил:

— Ты напрасно так, Вера.

— Погляжу я на вас — мужчины называется… Только кочка под ногами, сразу же раскиснут.

Это она уже сказала чуть не со злостью. Нервно вскочила с тахты, взяла с трюмо расческу, с силой провела по волосам, так что послышался сухой электрический треск.

— Ты на кого намекаешь? — осведомился я.

— Да хотя бы на него, — расческой показала она на Толю.

Кто-то позвонил, Толя пошел открывать, а когда он вернулся, я от удивления чуть рот не разинул. Вслед за ним шел Косенко, оправдываясь на ходу:

— Простите, я забежал к вам по одному делу. Может быть, вам известно… — Тут он увидел меня, поднял и бессильно опустил руки. — Ведь это я вас ищу, Володя. Дома ничего не знают, так я подумал, что ваш товарищ чем-нибудь поможет… Я прямо слов не нахожу: последние дни перед сдачей прибора, дел по горло, а вы позволяете себе три дня не показываться на работе. Нам надо серьезно поговорить. Прошу прощенья у хозяев, — слегка склонил он голову перед Верой и летчиком и снова обратился ко мне: — Давайте спустимся вниз, я на машине, там и поговорим…

Я все еще не мог прийти в себя от неожиданности. Сознание своей вины, что-то похожее на стыд и досаду на себя рождали одно желание: скорей бы все это кончилось, чтоб не стоять под внимательным и пытливым взглядом Косенко, не видеть в его больших и мохнатых глазах укор и неподдельную тревогу…

— Виктор Петрович, — сказал я, — я заслуживаю самого строгого взыскания.

— Ну, допустим, я вовсе не собирался говорить с вами в таком плане, но и хвалить вас, голубчик, не за что. Так, может, мы извинимся перед хозяевами…

Чтобы как-нибудь выправить положение, я сказал:

— Спасибо, Виктор Петрович, за заботы. Все это очень великодушно с вашей стороны, но я решил уволиться…

Косенко сморщился от моих слов.

— Не говорите глупостей, Володя… Такие разговоры не ведут на ходу… И потом, вы должны знать: я никуда вас не отпущу. Что за панические настроения?

Он снова улыбнулся Вере и Толику, как бы приглашая и их принять участие, поддержать его, помочь довести до меня эту простую истину.

Толя подошел к стене, где висел календарь, оторвал листок и стал внимательно изучать его.

— Думаю, это пройдет, — сказал Косенко. — Надо только взять себя в руки… Что касается меня, то на первый раз я вас прощаю… Скажете в отделе, что отсутствовали по служебным делам… Разумеется, с условием, что это больше не повторится…

Косенко, стоявший у самого входа, сделал несколько шагов ко мне, коснулся пуговицы на моем пиджаке и сказал:

— Я не такой уж добренький, Володя, что стал бы искать вас бескорыстно. На днях я еду в Москву за новым заказом. Так что вы мне просто необходимы…

В этот момент вскочила с тахты Вера, вскинула руки за голову и закружилась на месте, смеясь язвительно и весело.

— Ой, мамочка родная, не могу… Ой, помру со смеха…

Остановилась резко.

— Вот где наивысшая гуманность нашего времени! Человек три дня прогулял, а начальник чуть ли не на коленях просит его вернуться на работу.

Косенко сказал мягко, снисходительно, с укором:

— Ну зачем же так, Вера? Со стороны это, может, и в самом деле выглядит несколько странно, но я не стал бы просить вернуться любого… А Володя очень талантливый специалист… Я не боюсь это сказать при нем.

— И значит, ему можно простить то, что не простится другому? — Она по-прежнему была воинственно настроена. — Из-за этого можно пренебречь и справедливостью?

— Моя справедливость в данный момент в том, — терпеливо объяснял ей Косенко, — чтоб не потерять специалиста высокой квалификации. Эта справедливость диктуется нуждами нашего предприятия, а следовательно, и необходимостью более высокого порядка.

Слова его прозвучали как-то механически, будто думал он совсем о другом. Но Вера не отступала.

— По-вашему выходит, что справедливость такое же изменчивое понятие, как ваши производственные планы?

Косенко засмеялся.

— Ну, вам нельзя отказать в логике.

Толя разорвал листок календаря на мелкие кусочки, недовольно сказал Вере:

— Да что это ты как заведенная?

— Она и впрямь жаждет крови, — заметил я.

И тогда она прямо взвилась:

— Ага, вам не нравится… Я вам, мальчики, уже высказала свое мнение о вас… Могу развить…

— Давай, давай, очень интересно, — подзадорил ее Толя.

— Пожалуйста. Слизняки вы, вот что.

Это она сказала в порыве непонятной ярости, прорвавшейся, видимо, как вспышка давних размышлений и чувств. Правда, мы с ней были не настолько близки, чтоб она имела право так говорить со мной, но я тут был скорее сбоку припека, главную свою ярость она направляла на Толю.

— Я говорю о них, — сказала она Косенко. — Молодые, здоровые… Один вбил в голову какую-то глупость про Шпицберген, не ходит на работу, другой не может отойти от страха целый год…

Это было зло, и, пожалуй, ей самой можно было кое-что напомнить о ее поведении в трудное для Толика время.

Он же, услышав слова жены, выпрямился, сжался, как будто у него внутри заболело что-то и не отпускало. Он только и смог произнести:

— Ну знаешь, это уж слишком…

Но ее теперь трудно было остановить. Казалось, она рада была случаю высказать все, что накипело за все годы жизни с Толей.

— Слишком? — решительно подступала она к мужу. — Слишком? Да, я понимаю: ты столкнулся со смертью, тебе было страшно, в этом ничего странного нет. Но разве один ты видел смерть рядом? Да спроси тех, кто воевал, Раговича спроси, который перенес пытки. Вот его спроси, — показала она на Косенко. — Вам было страшно на войне?

Тот растерянно развел руками.

— Ну не без этого, — и сдержанно улыбнулся.

— Однако шли?

— Ну, скажем, выполняли приказ.

— Значит, превозмогали себя и шли… Слышите, вы, превозмогали! Поймите, превозмогали…

Она ходила по комнате в каком-то неистовстве, вскидывала руки перед собой, и потом безвольно опускала их, как трагическая актриса, и Толя сказал:

— Ты не на сцене, так что можешь успокоиться. А вообще я понимаю тебя. Ты лишь искала повод…

— Как хочешь, так и думай, — отрезала она.

— Но, видишь ли, для меня это не новость… И хватит. Не слишком ли мы далеко зашли?

Он резко толкнул дверь спальни и закрыл ее за собой. Вера крикнула ему вдогонку:

— Да, хватит! Я тоже сыта по горло…

Я понимал, что надо что-то сказать, чтоб унять эти страсти, о чем-то говорить, забыв обо всех неприятных словах, которые преподнесла мне Вера. Тут мог помочь только юмор, и я сказал, миролюбиво посмеиваясь:

— Ну все, Вера, выдала и ему и мне на полную катушку. Со своей стороны я обязуюсь весьма внимательно отнестись к твоим словам.

Косенко тоже как бы спохватился:

— Вам надо успокоиться, Вера. В самом деле… Мне очень неприятно, что…

Он остановился на этой фразе, потому что из спальни вышел Толя в своих синих форменных брюках, в белой рубашке. Застегивая манжеты, он сказал Вере:

— Знаешь, кто ты? Эгоистка. Красивая, но жестокая эгоистка.

Косенко осторожно кашлянул.

— Мне кажется, прежде всего вы должны взять себя в руки. В самом деле, вы же мужчина.

— Где-е там, — язвительно наклонил голову Толик. — Это вы, на ее взгляд, настоящий мужчина. Джентльмен! Можете пригласить ее на прогулку, она с удовольствием поедет с вами.

— А что ж, и поеду, — Вера стояла рядом с Косенко и медленно, с видом королевы повернула к нему голову: — Вы хотите, чтобы я поехала с вами?

— Зачем вы так? — мягко и как-то умоляюще сказал он Вере.

— Отвечайте, — без малейшей жалости потребовала она.

Толя наконец застегнул манжеты, нашел свой синий галстук и, завязывая его дрожащими пальцами, сказал внешне совершенно спокойно:

— Чего же вы молчите? Вам предоставляется такой случай, не упускайте его. И не бойтесь, об этом не узнают ни на работе, ни дома. Ни Володя, ни я не проговоримся. Докажите, что вы настоящий мужчина!

Прямо не понимаю, как можно было говорить такому солидному, такому воспитанному человеку, как мой начальник, такие вещи. Надо было как-то остановить Толю, напомнить, что он говорит не с ровней, не с ровесником. Но Косенко уже не нуждался в моей защите.

— К сожалению, ваш муж ведет себя не слишком тактично, — спокойно, с большим достоинством сказал он Вере, а затем Толе: — Но, учитывая ваше возбужденное состояние, я не стану придавать значения вашим словам.

— Так мы едем? — потребовала от него ответа Вера. Он пожал плечами, мол, как прикажете, слегка поклонился.

— Думаю, вы успокоитесь на свежем воздухе. Так что я к вашим услугам.

Вера вышла в прихожую одеваться.

Толя кривился в иронической, брезгливой усмешке, а я даже потряс головой, чтоб убедиться, что это не сон. Нет, в самом деле из двери выходила эта красивая женщина, жена моего друга, а за нею — мой уважаемый шеф товарищ Косенко. На пороге он обернулся ко мне, не забыв напомнить:

— Завтра я жду вас на работе, Володя.

— Слушай, Толик, иди догони ее, верни, — подбежал я к другу, — ну что ты стоишь как мумия?

Но он не слышал моих слов. Он стоял, так и не завязав галстук, и даже не шевельнулся.

Снова послышался гул реактивного самолета. Самолет шел низко, казалось, над самой крышей, даже мелко дрожали стекла и на барабанные перепонки давил тяжелый, мощный рев. Гул стал стихать, гаснуть и вот пропал совсем. Толя медленно снял галстук, бросил его на тахту, потом сел сам, зевнул.

— Страшно хочется спать, — сказал он.

— Ты правда будешь спать?

— А что мне делать? — поднял он на меня усталые глаза.

— Ты не хочешь, чтобы я остался у тебя?

— Как сам желаешь… Я все равно буду спать, — сказал он, укладываясь на тахту.

— А я пойду на кухню. Есть хочу, помираю…

А что я мог ему сказать в тот момент?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Локавец встретил меня так, как будто ничего не случилось, спросил только, почему я не позвонил.

Вид у него был озабоченный. Прибор плохо перенес испытание на термоустойчивость. Слишком велики были погрешности в показаниях, и на экране фиксировался целый спектр ненужных частот. Теперь вся лаборатория ищет причину неполадок, и я должен немедленно подключиться.

Я влез в свой синий рабочий халат и пошел к прибору. Его привезли из термокамеры еще вчера, и сейчас там находилось человек пять инженеров, среди них Макарыч и наша новенькая — Лена. Прядь светлых волос упала ей на щеку, и Лена забыла их откинуть, так была увлечена работой.

На мое приветствие они ответили не подняв головы, только Макарыч глянул исподлобья поверх очков.

Я спросил, как дела, и он молча показал мне на вентили. Я понял, что они выяснили причину, напрасно Локавец так волновался. При повышенном температурном режиме не выдерживали ферритовые вентили, которые должны были пропускать ток только в одном направлении. Из-за этого и летели диоды и на экране появлялись лишние частоты.

— И что вы думаете делать? — с напряженным интересом спросила Лена у Макарыча.

— Надо создать новую схему, чтоб обходиться без вентилей, — серьезным тоном сказал я.

— Не может быть! — не поверила Лена и ладонью отбросила прядь со щеки за ухо. — Значит, надо переделывать весь прибор?

— Не слушайте вы его, — сказал Макарыч.

Он снова полез в путаницу проводов и полупроводников с паяльником в руках. — Заключим вентильные узлы в термоизоляционные камеры, и все…

— Зачем вы так несерьезно со мной? — обиженно сказала Лена, нежные щеки ее даже покраснели от волнения. — Сколько вы уже работаете с этим прибором, а я только начинаю…

— Напрасно обижаетесь, — попытался я ее успокоить. — Я и в самом деле, если б мог, построил бы прибор на другой основе. Чтоб можно было обойтись без вентилей и разных компенсационных камер, о которых говорит Макарыч.

— А разве это возможно? — робко спросила Лена. Она боялась теперь доверять мне.

— Возможно, Лена, поверьте, — убежденно сказал я. Не могла же она знать, что в моем варианте прибора предлагалась именно такая схема? Интуитивно, стараясь избежать лишних узлов, я выбросил эти ферритовые вентили.

— Можно, только осторожно, — сказал Макарыч, занятый пайкой какого-то триода, и я ухватился за его слова:

— Ах, Макарыч, Макарыч, это ты проповедуешь осторожность, ты, стойкий борец за правду?

Я сел на шаткий скрипучий стул, положил руки на спинку и оперся на них подбородком — теперь, когда они сами во всем разобралась, мне у прибора нечего было делать.

Макарыч припаял триод, выбрался из-под жестяного кожуха прибора, снял очки, держась за поясницу, с хрустом распрямился.

— Ты вот что скажи, — вспомнил он, — почему тебя вчера не было на собрании?

— Выполнял важное задание, — и глазом не моргнув, соврал я, — Ведь ты, верно, заметил — меня и на работе не было…

— Каждый раз у тебя находится какая-нибудь отговорка. Лена, — окликнул он, — запомните это, — и объяснил мне: — Лена у нас теперь профорг отдела.

— Просто удивительно, Лена, как быстро вы завоевали авторитет, — сказал я.

— Зато вы очень уж долго стоите на месте, — язвительно ответила она, не отрывая взгляда от амперметра, на котором замеряла показания.

— Каждому свое, — развел я руками, а Макарыч ее поддержал:

— На заводе хорошо знают Лену. Она и до института была активисткой…

Ему не дал договорить Соломон Бельский, мужчина моих лет, но уже с двумя подбородками.

— Читал недавно в газете интересную вещь, — словно проснувшись, сказал он. — Испытывается автомобиль с маховиковым двигателем… Понимаете, используется его гироскопическая природа…

— Ну, во-первых, такой автомобиль еще нигде не испытывается, — возразил Соломону Логвинов, молодой специалист, пришедший к нам недавно после института, — я тоже читал эту статью, и все там еще в стадии разработки. Принцип сверхмаховика…

Вот так, неторопливо переговариваясь, мои коллеги будут отлаживать прибор, доводить его до эксплуатационных параметров. За день они успеют обсудить тысячу проблем — от кормления грудных младенцев до последних достижений в области космической связи. Ну и на здоровье, а меня прошу уволить…

Я взял чертеж, чтоб внести необходимые поправки в схему, те, что выявились после температурного испытания, и пошел на свое место.

От работы оторвался только с приходом Локавца.

— Ну и ну, — покачал он головой, садясь возле меня. — Заварил ты кашу…

— В чем дело? — встревожился я.

— Ну не ты, а с твоей помощью, — дал задний ход Локавец и, заметив, что я его не понимаю, объяснил: — Я говорю о Косенко и жене твоего товарища, артистке. Ведь ты же их познакомил?

— Ну и что с того?

Меня сразу охватило беспокойство и недоброе, почти враждебное чувство к Локавцу. Откуда он все знает? И что именно он знает, что еще там случилось с Косенко и женой моего товарища?

— Ничего, — Локавец, очевидно, решал, продолжать ли этот разговор, и не удержался: — Об этом никто не догадывается, но я вижу: Косенко потерял голову из-за нее. Каждый день ездит в филармонию с охапкой цветов. Это же надо, в его возрасте — и такая любовь. А она как к этому относится?

Он даже ерзал на стуле от возбуждения, цокал языком и вопросительно заглядывал мне в лицо. Я понял, что он ничего не знает, кроме того, что Косенко возит цветы, и немного успокоился. Просто Локавец хотел проверить, что я знаю о Косенко и Вере. И мне даже смешны стали его уловки, хотя вообще было не до смеха. Жалость к товарищу, острая, болезненная, сменилась возмущением вчерашней Вериной выходкой. Зачем ей это? Неужели в один миг можно забыть о том светлом и добром, что было в их с Толей жизни, а оно было вне сомнения, иначе зачем бы они жили вместе семь лет? Конечно, это ее дело, жить или не жить с мужем, любить его или не любить, но все это надо было сделать не так, не так…

Косенко я ни в чем не винил. Он вел себя по-джентльменски, а цветы… Ведь их можно дарить певице возами. А Вера была неплохой певицей… Пусть он даже потерял голову, как говорит Локавец, но ведь это не повело за собой никаких некрасивых поступков. Очень уж не подходил для этого мой уважаемый шеф…

А Локавец, ах, как ему хочется все знать про шефа, с каким жадным любопытством смотрит на меня, а прямо спросить не решается. Ну и правильно, что не решается, все равно ничего не скажу, пусть ищет информацию в другом месте…

— А где ты был эти дни? — спросил он совсем не начальническим тоном.

— Тебе разве не говорил Косенко?

— Ну, в самых общих чертах…

— А ты знаешь, я прогулял эти три дня…

— Не делай из меня дурака… Если б ты прогулял, Косенко не стал бы тебя выгораживать…

— Он считает, что я самый способный инженер в бюро и что мне все дозволено…

— Ладно, — встал он, обиженный, с высокомерно-презрительным видом. — Не хочешь говорить, и не надо.

Он сел за свой стол и стал листать какие-то бумажки, даже по узкой, сгорбленной сейчас спине чувствовалось, как он на меня обижен. И зачем мне было его дразнить, в общем хорошего парня и, кроме того, моего начальника?

— Слушай, Эдик, — крикнул я ему, — а ребята там разобрались в приборе, загвоздка была в ферритовых вентилях.

— Я знаю, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Я заходил в кабину.

Ишь ты, как официально, — в кабину, хотя все мы называли ее «душегубкой», в том числе и сам Локавец. Ну ладно, подуешься немного и перестанешь.

Я снова уставился в чертеж и сразу же забыл про Локавца.

После работы я поехал домой. Покорно выслушал мамины упреки. Мог и уехать, говорила она, и к Алику и к кому хочешь, но должен был предупредить. Разве трудно набрать номер телефона и сказать несколько слов. Правильно, я должен предупреждать, и сколько раз клялся, что впредь буду это делать, но всегда боялся ее расспросов, а может, даже, что она, как в детстве, вдруг и запретит…

Отец сидел в кресле с развернутой газетой. Он не вмешивался в разговор, но по тому, как часто переворачивал газетные листы, видно не слишком вникая в прочитанное, я понимал, что он все слышит и тоже недоволен мной. Из кухни, где мы разговаривали с мамой, я видел над желтой спинкой кресла только его голову с редкими седыми волосами.

— Как жизнь? — спросил я, входя в комнату.

Отец подвигался в кресле, как будто ему что-то мешало, поморщился, потом сказал:

— Спасибо. Знаешь, очень странно, что это тебя интересует…

Этим он и ограничился — спокойно-насмешливым замечанием. И вообще в отличие от мамы он давно считает меня взрослым человеком, который сам должен отвечать за свои поступки.

— Интересует, батя, интересует, — миролюбиво сказал я.

Зазвонил телефон, трубку взяла мама и позвала меня.

— Володя? — послышался женский голос, очень знакомый. Я не успел догадаться, кто это, тот же голос мне подсказал: — Эля звонит. Надеюсь, вы не забыли меня?

— Как можно, Элечка! — обрадованно воскликнул я.

— Я отыскала вас по телефонной книге, — говорила она. — Мне Вера рассказала, что у вас были какие-то неприятности из-за той нашей поездки, и я чувствую себя виноватой.

— Я все же надеялся, что вы обо мне лучшего мнения… Но спасибо, что позвонили.

Она немного помолчала, потом по-детски пожаловалась:

— Ну, Володя, будьте хоть вы человеком… Я тут с Верой набралась горя, а теперь вы…

— А что такое с Верой?

— Вы не представляете… То плачет, то злится… Прямо не знаю, что с ней делать.

Значит, Вере тоже нелегко, значит, она тоже мучается, может быть, даже жалеет, кается, но из-за самолюбия не хочет вернуться к Толе. Так почему бы мне не позаботиться о судьбе своего товарища, не принести в жертву дружбе свои мелкие обиды…

Ей-богу, мне понравилась эта мысль.

— Эля, — спросил я, — а можно мне встретиться с вами и Верой?

— Ну со мной можно в любое время, — засмеялась она. — А вот со мной и Верой… Погодите, — сказала уже серьезно, — вы сейчас можете приехать сюда?

— Куда?

— В Дом радио… У нас тут запись, она должна скоро кончиться. Вы были здесь когда-нибудь?

Нет, я никогда не был в Доме радио и сказал об этом Эле. Она пообещала заказать пропуск, велела взять с собой паспорт и приехать через час в четвертую студию. Это на четвертом этаже, надо подняться на лифте и сразу же налево.

Положив трубку, я встретился с настороженным взглядом мамы. Она сидела за столом с какой-то работой, в очках, я подошел к ней, обнял худые, узкие плечи:

— Ну не надо так смотреть на меня… Вернусь не поздно…

— Гляжу, знакомых девушек у тебя сколько угодно. Неужто нельзя какую-нибудь из них выбрать в жены?

— Мама, тебе уже надоело приглядывать за сыном и ты ищешь замену, верно?

Моя шутка ей не понравилась, она ничего не ответила, только вздохнула. Ну что ж, можно понять ее озабоченность судьбой родного сына…

Я осторожно провел ладонью по ее теплой поблекшей щеке и пошел одеваться.

По дороге думал, что скажу Вере. Особенно убедительных и умных слов не находил и решил просто сказать, как теперь Толе плохо. Этого будет довольно, если она хоть чуточку любит его. Я был уверен, что меня поддержит и Эля.

С неожиданной теплотой, по-хорошему думал я о ней, сам себе признаваясь, что подсознательно я все эти дни скучал, хотел быть с нею, видеть ее, и теперь с нежностью вспоминал какие-то жесты ее, слова…

В Доме радио я поднялся на четвертый этаж. Там за большими черными дверьми слышался Верин голос, она пела песню «Явор и калина», красиво пела, с чувством.

Я отворил дверь в вошел в комнату. Тут на огромных магнитофонах крутилась пленка, за широким пультом с разными ключами и микшерами сидела пожилая женщина с крашенными в каштановым цвет волосами, держа в отставленной в сторону руке сигарету. Молоденькая девчушка примостилась на стуле у окна и поглядывала на магнитофон.

А где же Вера?

Пока я не огляделся и не увидел за толстым двойным стеклом в другом помещении — радиостудии — Веру перед микрофоном и за роялем Элю, я растерянно вертел головой, не понимая что к чему. И женщина за пультом, и девушка у окна смешливо следили за мной, что, мол, за чудило врывается во время работы да еще ведет себя, как дурак на ярмарке.

Я сказал, что мне нужны Вера Луговская и Эля… Тут я споткнулся, потому что не знал Элиной фамилии, не догадался спросить. Но меня сразу же поняли и сказали, чтоб я немного подождал, записывается последний вариант песни, сейчас и Вера и Эля выйдут.

Верно, они вышли минуты через три. Эля заметила меня сквозь то двойное стекло и помахала рукой. Белая кружевная блузка с длинными рукавами, черный сарафан придавали ей строгий вид.

Вера подала мне узкую холодную ладонь, устало улыбнулась и попросила:

— Ты, Володя, не обижайся на меня за вчерашнее. Я тебе много лишнего наговорила…

— Да только ли мне, — сразу приступил я к делу, но она не дала мне продолжить. Снова положила холодную свою ладонь мне на руку:

— А об остальном лучше не надо.

— Послушай, да ты знаешь, что натворила? — загорячился я. — Ты бы поглядела, что сталось с Толей.

— Я все знаю, Володя, — губы ее передернулись и твердо сжались. — Поверь, мне тоже нелегко, но рано или поздно мы должны были прийти к этому…

— Ну как знаешь, — сдался я, потому что понял, что никакое красноречие не может изменить ее решения. Да и не мне, в конце концов, вмешиваться в это дело.

— Ну, как записались? — спросила Вера у пожилой женщины.

— В норме, — ответила та. Прямо с пульта, нажав белую клавишу, включила магнитофон на перемотку. С мышиным писком закрутилась обратно пленка. Интересная аппаратура, с удовольствием бы покопался в ней. Еще со школьных лет завораживает меня радиотехника.

— Дать послушать? — повернулась женщина к Эле.

— Что за вопрос, Ольга Александровна, конечно, дать! — весело и возбужденно воскликнула Эля. Подошла к окну, оперлась спиной о высокий подоконник и показала на место рядом с собой:

— Идите, Володя, сюда. Послушайте наше творчество.

Вера села возле пожилой женщины, и мы стали слушать песню. Мне она понравилась, и я сказал это, когда она окончилась. Вера встала и, не говоря ни слова, вышла. Зато Эля начала хвалить Ольгу Александровну за удачно поставленные микрофоны, благодаря чему фортепиано и голос звучат ровно, передана каждая интонация, каждая нотка.

Вера вошла уже одетая, попрощалась со всеми, Эля же схватила меня за руку и почти потащила в комнату напротив, из которой хорошо видна была улица и подъезд Дома радио.

— Вот посмотрите, он уже стоит…

— Кто стоит?

— Да кто же еще? Начальник ваш… Вон его машина…

В самом деле на другой стороне улицы я увидел «Волгу» Косенко.

Мы молча смотрели. Вот на высоком крыльце Дома радио показалась Вера. Косенко сразу же выскочил из машины, быстро подошел к ней, подал руку — она была уже на последних ступеньках — и помог сойти. Так вот, держа ее руку перед собой, довел Веру до машины, распахнул дверцу.

— Тьфу, — не выдержал я, — просто противно.

— Что противно? Вам не нравятся воспитанные мужчины?

Она хитро покосилась на меня, слегка вздрагивали ее длинные, густо накрашенные ресницы. Пошла по комнате, заставленной музыкальными инструментами в чехлах и разной вышины пюпитрами, потерла руки, закусила нижнюю губу в раздумье, потом сказала:

— Давайте пойдем отсюда… Вы проводите меня до троллейбуса, по дороге и поговорим.

Еще раз глянула на меня и засмеялась:

— Не бойтесь, сегодня мне за город не захочется…

И снова а шел рядом с ней, придерживая за мягкий меховой рукав, снова она сжимала рукой воротник шубки, зябко кутаясь в него, видны были только ее чистые белые скулы, глаза и нос.

— Я стараюсь понять Веру и, кажется, начинаю догадываться, — говорила Эля. — Видите ли, она очень устала за эти гастроли, выступать приходилось по два раза в день, транспорт в основном вертолеты, к тому же постоянные стычки с администратором. О, у нас такой администратор — деятель крупного масштаба. Инициатива так и бьет через край, так и бьет. Представляете, для рекламы заказал фотостудии тысячи две Вериных карточек, дал ей и велел каждой девчонке, которая прибежит за кулисы или поднесет цветы, дарить на память… Мол, девчонка покажет карточку подружке или десяти подружкам, похвастает, что получила от певицы Луговской, и то тоже захотят иметь такие карточки, придут на концерт… Ну, Вера отказалась, не нужна мне, мол, такая спекуляция. Тогда наш администратор стал сам распространять фотографии. Вера дозналась, опять скандал. И так на протяжении почти всех гастролей… Можно догадаться, с каким настроением она приехала. А тут муж пить начал, не знаю, что там у него, разочарования или радости…

— Между прочим, если б она не поехала на эти гастроли, с мужем бы этого не случилось, — сказал я.

— О чем вы говорите, Володя?! — удивленно воскликнула Эля. — Как можно не поехать на гастроли, запланированные полгода назад. Даже если б она захворала, и то должна была б догнать нас в пути…

— Ишь ты, как у вас там строго, — хмыкнул я. — Ну и шеф мой как раз кстати попался.

— Ваш шеф — деликатный человек…

— Уж не завидуете ли вы своей подруге?

— А вы уж не ревнуете ли? — Снова в мою сторону смешливый, задорный взгляд, и я почувствовал, что с ним как бы сократилось расстояние между нами, возникло ощущение давних добрых отношений, которые связывали нас и делали естественным такое легкое, добродушное подтрунивание друг над другом…

— Да, ревную, — сказал я. — Ревную даже к этому вот столбу, не то что к такому изысканному джентльмену, как мой шеф…

Я уже твердо знал, что Эля нравится мне больше, чем кто бы то ни было, и что ей тоже хорошо со мной, и потому лица встречных, машины, шумевшие рядом, деревья, дома расплывались в зыбком тумане, потеряли свою реальность, как и все на свете, кроме ее голоса, глаз и белых широкоскулых щек.

Мы поднялись на гору у Дворца профсоюзов, там Эля обернулась назад и сказала:

— Очень люблю это место в такую пору. Поглядите, как красиво.

Вниз до самой площади Победы текли желтые цепочки фонарей, двигались, рдели в ясной чистоте вечера алые огоньки машин, а над их разноцветным хороводом плыл в темном небе обелиск Победы, строго и недвижимо вырисовывался орден на его шпиле, подсвеченный узкими лучами прожекторов.

— Я вообще люблю Минск… Все тут знакомо, каждая улица, каждая площадь — частичка моей жизни.

Мы дошли до ее подъезда, но мне не хотелось прощаться. Видно, она почувствовала это и сказала:

— Давайте зайдем к нам, угощу вас кофе.

Мне очень хотелось еще побыть с ней, но идти к ней, где будет мама, сын, может быть, еще кто-нибудь?..

— Ну что вы раздумываете? — Она взяла меня под руку. — Знаю, чего вы боитесь… Но мама уже ушла на работу, а Васек мой очень компанейский человек.

И мы поднялись на третий этаж. Нас встретил резвый мальчуган с широкоскулой рожицей. Мы познакомились. Я спросил, почему его зовут Василием, а не Игорем или Олегом, как теперь модно, и он с гордостью сообщил мне, что так звали его деда-железнодорожника и что он, Васек Маркевич, тоже будет железнодорожником.

Потом он рассказал мне, что дед его умер, а бабушка на пенсии, но все равно ходит на ночные дежурства через две ночи на третью. Сегодня как раз эта третья ночь.

Потом показал мне квартиру, главным образом мамины подарки, которые она привозила из разных своих поездок.

Вот гриб на обрубке березы в прихожей висит у зеркала и служит полочкой для всякой мелочи — из Беловежской пущи. Вот этого оленя на серванте подарили маме на гастролях в Германии, в Группе советских войск; на стене чеканка по металлу — это из Тбилиси, а набор пластинок с произведениями Чюрлёниса — из Литвы.

Мы вели интересную и приятельскую, даже дружескую беседу, пока не поступил Элин приказ — Василию готовиться ко сну, мне идти пить кофе. Она поставила перед диваном узкий столик, принесла в чашечках душистый черный кофе и печенье и села рядом со мной, уже переодевшись в короткий пестрый халатик…

В кресле лежали сиреневые нитки и вязанье на длинных спицах.

— По-прежнему обвязываете подруг? — спросил я, вспомнив ее слова, сказанные у Толика.

— Нет, это уже себе… Веду конкурентную борьбу с нашей арфисткой. Ей привезли очень красивую кофту. Не могу же я признать себя побежденной.

— Вы не должны думать об этой арфистке. Все равно ей далеко до вас, поверьте моему слову, — подхватывая ее серьезный тон, сказал я.

— Благодарю, — ответила она, поставила чашку с кофе на стол и совсем иначе, просто и доверчиво, спросила: — Что вы подумали обо мне после той поездки?.. Только правду, не бойтесь обидеть.

Я заколебался, не зная, что сказать.

— Вам важно знать, что я думаю о вас?

— Очень.

— Ну тогда я скажу. Я думаю, что в первый раз вижу такую необыкновенную женщину, поверьте, в первый, хотя мне и не семнадцать лет. Я думаю о том, как хорошо мне с вами, и хочу, чтоб это никогда не кончалось…

Я взял ее руки и стал целовать с нежностью и умилением. Она вся подалась ко мне, и я обнял ее, и сладкая и жаркая волна захлестнула меня так, что даже перехватило дыхание и часто-часто забилось сердце…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Через неделю Косенко уехал в Москву за новым заказом. Все эти дни он как будто избегал меня, только кивал головой при встрече.

Как-то утречком перед работой я забежал к Толику и увидел у него в руках гантели. Я похвалил его и сел, чтоб полюбоваться этим великолепным зрелищем.

Он спросил про Шпицберген, не отказался ли я от своего замысла, и я растерянно что-то пробормотал, потому что об этом я как-то и думать забыл. Сейчас у меня в голове была одна Эля, к которой я приходил каждый вечер, успел познакомиться с ее мамой, очень радушной и приятной женщиной, а с Васьком мы уже стали добрыми друзьями.

И я, чтобы скрыть растерянность, в свою очередь, спросил, собирается ли туда Толя. Меня не удивил бы утвердительный ответ, но Толя сказал, что он никуда не думает ехать и вообще хватит заниматься глупостями. Через неделю он отправляется в полет, правда, пока вторым пилотом, потому что хочет как следует привыкнуть.

Защищая свою почти забытую идею о Шпицбергене, я сказал, что неплохо бы ему подумать о какой-то перемене в жизни, повстречаться с новыми людьми, с новой обстановкой, поменять климат…

— Климат… Климат… — повторял Толик, приседая с гантелями. — Кто же это говорил? Да нет, не про климат, про микроклимат. Человека портит дурной микроклимат… Ага, вспомнил… Василий Иванович говорил…

— Какой Василий Иванович?

— Рагович. Композитор. Помнишь, был здесь тогда?

— А, теоретик, — протянул я. — Как же, помню. Не люблю теоретиков. Они считают, что все на свете должно развиваться в строгом соответствии с законами, которые они открыли в библиотеках. Когда же на деле получается наоборот, то обвиняют весь мир, потому что он, видите ли, не укладывается в их рамки.

— Василий Иванович не такой, — возразил Толя. — Теории свои не раз проверил на собственном горбу. Он часто приходил сюда к… — Толя осекся, потому что не хотел даже упомянуть имя Веры, и закончил: — Ну вообще дядька мудрый…

— Может быть, может быть… Я не теоретик. И считаю, что могу ошибаться.

— А ты береги ясность мысли, — покряхтывая от напряжения, подхватил Толик. — Береги, Вова, ясность мысли и еще, Вова, береги твердость духа…

Над крышами нарастал гул самолета. Он усиливался с каждым мгновением, пока не зазвенели стекла в окне.

— Неужто нельзя летать где-нибудь за городом? — возмутился я.

— Можно, Вова, можно, — бодро заговорил Толик. — А мне, между прочим, эти самолеты помогли сохранить ясность мысли. Я лежал и слушал, как они гудят. Это меня вылечило…

Я готов был всю жизнь мириться с самым отчаянным ревом, только бы знать, что с Толей опять полный порядок. И я решил выяснить это.

— Скажи, — спросил я, — тебе правда было так страшно?

Он ответил не сразу. Несколько раз взмахнул гантелями, распрямился, потом положил гантели на пол и сел рядом со мной на тахту.

— Мне, Вова, и теперь страшно, — сказал он. — Я поднимался в воздух со своими ребятами. Мне слышалась опасность даже в шуме мотора. Чуть шевельнутся элероны, и у меня обрывается сердце…

— А как же насчет ясности мысли в воздухе?

— Ясность мысли тут ни при чем. Я просто не могу забыть лицо Игоря. Он верил, что я посажу машину. Мотор заглох, и мы хорошо планировали — на поле за леском. Я не заметил ямы, потому что поле было серое, поросшее полынью, и лежал туман. А Игорь заметил. Он что-то крикнул мне, и я оглянулся. Он понял, что нас ждет, и я не могу тебе сказать, какое у него стало лицо. И я подумал потом… Это, видимо, очень страшно, когда понимаешь, что пришел конец.

— Это может вышибить из седла, — согласился я.

— Но на днях я сделал одно открытие, — вскинул Толя голову. — Мне вдруг стало ясно, чего я боюсь. Я боюсь того, что все равно придет, рано или поздно…

— Абсолютно новое открытие, — съязвил я. — Вот что значит сохранять ясность мысли…

— Не иронизируй, — остановил он меня. — Мы видим мир чаще всего не своими, а чужими глазами. Принимаем готовые мысли и рассуждения без проверки, на слово, а ведь их открыл кто-то до нас и, быть может, только для себя. Мы ленимся думать. Иногда нет времени, а чаще даже не догадываемся, что надо проверять на себе эти простые и ясные понятия.

— Н-ну, старик, — почтительно проговорил я, — почему ты раньше не познакомил меня с этой теорией? Убедил, знаешь… Ты должен выступить с циклом лекций на предприятиях и в учреждениях.

— А сейчас я так перемерил свои страхи, — не обращая внимания на мои слова, продолжал Толя. — Ну ладно, пускай самое худшее. Пускай. Только не надо думать, будто тебя не станет на свете. Произошел какой-то перерыв в твоих делах, только и всего. Ну а если я поддамся своему страху? Это же, по-моему, невыносимо: жить и знать, что ты не сумел совладать с собой.

Я улыбался, слушая Толю, но слова его довольно сильно подействовали на меня. Я как-то по-новому посмотрел на него — черт возьми, он показал мне, как можно при необходимости пришпорить самого себя, натянуть повод и поднять на дыбы.

— Старик, ты не зря целыми днями лежал пластом на этой тахте, — сказал я. — В самом деле, не так уж много нам отпущено времени, чтобы быть людьми, так стоит ли самим сокращать свои возможности?

— Ай-яй-яй, какой ты умница, Вова, — похвалил Толя, вставая и снова берясь за гантели. — Так что главное в нашей жизни?

— Сохранять ясность мысли, — отвечал я.

— А еще?

— Твердость духа.

— Лови приз за сметливость, — засмеялся он и бросил мне десятикилограммовую гантель.

— Дурак несчастный! — Я только каким-то чудом успел схватить кусок железа, летевший прямо на меня.

С тех пор я отменил свои контрольные визиты к Толе. Теперь я был спокоен за него.

Размышляя обо всем этом, я сидел в лаборатории за своим столом, ковырялся в блоке модулятора, снятом с прибора, и доводил там кое-что до надлежащего уровня. Меня оторвала от этого занятия Люда, секретарь Косенко. Она сказала, что вызывает начальник.

Значит, он вернулся из Москвы. Интересно, зачем я ему понадобился? Скорее всего, разговор будет о новом заказе, который он привез. Ну что ж, посмотрим…

Косенко пошел мне навстречу, крепко пожал руку и посадил у стола.

— Я, Володя, с очень приятной новостью вернулся, — сказал он, облокачиваясь на полированную столешницу. — С очень приятной новостью, — повторил. Должно быть, он получал удовольствие наперед, предчувствуя, как я отнесусь к тому, что он собирался мне сообщить. — Ручаюсь, никогда не догадаетесь.

— Ну, верно, стало известно, что нашему прибору будет присуждена Государственная премия…

— Что ж, в будущем и это возможно… Но не тому, о котором вы говорите…

Косенко даже встал из-за стола, чтоб придать надлежащую торжественность моменту. Открыл дверцу шкафа и достал мой чертеж.

— Вот какому нашему прибору, — он особенно подчеркнул слово «нашему», — суждена славная жизнь!

Верхний край чертежа Косенко прижал подставкой для шариковых ручек, чтоб чертеж не сворачивался. На схеме моего прибора красовались какие-то выноски, сделанные красным карандашом, и я сразу заинтересовался этими поправками.

— Моя работа, — объяснил Косенко. — Я помозговал маленько — придется внести кое-какие изменения в конструкцию. Например, считаю необходимым поставить два добавочных фильтра, есть еще предложения… Но не это важно… Главное, что прибор будет! Новый наш прибор… Откровенно говоря, пришлось попотеть, пока пробил его. Техническое задание нам утвердили. Поздравляю, Володя!

Он пожал мне руку, и я бормотал что-то в ответ, растерянный и счастливый.

— Ну а как вообще ваши дела? — услышал я вопрос Косенко.

— Да спасибо, хорошо, — ответил я.

Он умолк, потер рукой подбородок и сказал виновато:

— Я понимаю, Володя, вам неприятно то, что случилось. Муж Веры — ваш товарищ, — сказал он, и я даже испугался: уж не читает ли он мои мысли? — Но поверьте, все произошло неожиданно даже для меня…

— Виктор Петрович, — торопливо начал я, чтобы остановить этот разговор, — я в этом деле сторона, так что вам незачем передо мной оправдываться.

— Вы ошибаетесь, я не оправдываюсь. Я ни перед кем не считаю себя виноватым. Просто мне хотелось, чтоб вы меня поняли и не слишком осуждали.

«За что?!» — чуть не вырвался у меня фальшивый возглас, но Косенко продолжал:

— Нам вместе работать, Володя, и, надеюсь, не один год. Не надо, чтобы на наших отношениях лежала тень. Я хочу, чтоб вы знали, это не пустое увлечение, это очень серьезно. Вы же знаете, какие могут быть неприятности, если это станет известно. И сейчас уже Локавец делает разные намеки… — Косенко сказал это насмешливо. — Но ведь возьмутся и наши активисты… И я пойду на это, Володя… У меня взрослый сын, с женой я прожил больше двадцати лет, и ничто меня не остановит…

Он сказал это тихо, в мечтательной задумчивости, и я впервые подумал о нем с сочувствием. Я очень хорошо его понимал, потому что сам испытывал нечто подобное.

— Скажите, вы в самом деле думаете, что любовь — это очень важно в жизни? — спросил я, потому что мне хотелось услышать подтверждение своим нынешним не слишком ясным мыслям.

— А что можно сравнить с нею, Володя? — с чувством сказал он.

Зазвонил телефон на столе. Косенко встрепенулся, возвращаясь к действительности, к своим делам.

Весть о новом заказе не замедлила достигнуть нашей лаборатории. С подчеркнутым уважением Локавец произносил мое имя в сочетании с именем Косенко, на все лады прославляя наши заслуги «перед родным предприятием». Лена Козырь смотрела на меня, как на живого Фарадея. Локавец, подмигнув, сообщил, что в ЦУМе можно достать английские туфли — экстракласс, и если мне нужно, то…

Нет, мне не нужны были туфли.

Мне нужна была Эля, нужна в ту же минуту, и я позвонил ей. Она была дома, но сказала, что собирается в филармонию и я могу найти ее в репетиционной.

Я отпросился у Локавца — через полчаса кончался рабочий день, — оделся и помчался в филармонию.

Эля была одна. Я рассказал ей, какой у меня сегодня счастливый день. Эля тоже засияла, порывшись в сумочке, нашла какой-то значок с силуэтом старинной башни и торжественно приколола мне к пиджаку.

Я поинтересовался, кого она тут ждет. Оказывается, Веру, которая записывает сейчас новую песню Раговича на радио. Обещала вот-вот прийти. А Рагович недавно вернулся с пограничной заставы и песню написал о пограничниках, говорят, очень хорошую.

Почему именно Вера ее исполняет? Ну так ведь Рагович же Верин учитель. После музыкального училища она некоторое время работала у него в хоре и могла остаться солисткой, но предпочла эстраду. Рагович неохотно отпустил ее и все время внимательно следит за ее работой — видно, не потерял еще надежды снова вернуть в хор. Потому и песни свои чаще всего просит исполнять Веру. И вообще он много ей дал. Постановка голоса, дыхания, теория музыки — учил всему этому, не жалея времени, хотя всегда был занят сверх меры. Как-то Эля спросила у него в шутку, чем объясняется такое внимание. Он ответил очень серьезно: «Я верю в нее, вот и все… — но не удержался и добавил, посмеиваясь: — Имя у нее очень уж подходящее — Вера».

— Что-то непонятное с ней творится, — озабоченно говорила Эля. — Вдруг начинает ссориться с художественным руководителем — репертуар ей не нравится. И неинтересные вещи, и скучные, и это надоело до смерти, и то. Одумается — бежит извиняться. И вообще трудно сказать, чего она хочет.

Договорившись встретиться с Элей вечером, я уже собрался уходить, когда явилась Вера с Раговичем. В руках у него был маленький японский магнитофон.

Рагович помог раздеться Вере, сам снял пальто. Костюм на нем прямо болтался из-за невероятной худобы хозяина.

И в этот момент вошел Косенко с букетом роскошных черных гладиолусов. Он знает, сказал он, что Вера исполняла новую песню, и не сомневается, что и на этот раз отлично, а цветы, так сказать, по случаю премьеры.

Разумеется, его оставили слушать песню, и мы с Косенко переглянулись как старые заговорщики, которые знают то, о чем другие и не догадываются.

Косенко и Вера сели в кресла, Эля осталась у рояля, я примостился рядом, Рагович же, включив магнитофон, в волнении ходил по комнате, сцепив за спиной руки и разглядывая внимательно аккуратные квадратики паркета.

Посмеиваясь про себя, я подумал, что за короткий срок вторично выступаю в роли музыковеда, которого просят дать оценку новой записи. Но вскоре ирония моя исчезла, когда после небольшого оркестрового вступления запела Вера. Сильно и красиво звучал ее голос, взволнованно рассказывая о том, как молодые парни, вчерашние школьники, пришли служить на границу и взяли на себя ответственность за спокойствие Родины, как в решительную минуту остались верны своему долгу.

На мой взгляд, не слишком удачны были слова — излишне громкие. Но сейчас их как бы растворили в себе музыка, оркестр, глубокий и драматический голос певицы.

Песня кончилась. Рагович выключил магнитофон и застыл в ожидании.

— По-моему, струнная группа выпирает, — сказала Эля.

— Дайте человеку закурить, — вскочила из кресла Вера и поискала в сумочке на подоконнике сигареты.

— Вера, брось сейчас же сигарету. Ты опять за свое! — закричала на нее Эля, но Вера умоляюще сложила руки.

— Только одну, ладно?

Рагович терпеливо дождался конца этой перепалки и сказал Эле:

— Я как раз и просил дать больше скрипок. Мне лично нравится. Они создают настроение…

— Да, песня замечательная… И Верочка чудесно исполнила, — согласилась Эля.

— Спасибо, — сказал Рагович. — А сейчас послушаем мнение неспециалистов. Что вы скажете? — повернулся он к Косенко.

Тот пожал плечами, показывая, как мало понимает во всем этом, мягко сказал Вере:

— Мне понравилось. Красивая музыка, а Вера выше всякой похвалы. С чувством поет. Душевно…

Вера, собрав губы колечком, пустила вверх струйку дыма, внимательно следила, как он плывет по комнате.

— Душевно? — не прекращая своего занятия, спросила она. — Лучше сказать, профессионально…

— Хм, — недовольно хмыкнул Рагович, — по-моему, золотко, профессионально в высоком значении и значит душевно. Для меня лично эти слова синонимы, — решительно сказал он.

Вера искоса, чуть насмешливо следила за ним.

— Василий Иванович! — воскликнула она. — Ведь вас Союз композиторов посылал в эту командировку…

— Ну и что с того? — дернулся от нетерпения Рагович.

— Ну и эта ваша песня как бы отчет, оправдание командировочных, — с явной усмешкой говорила она.

— Ну грубо, вульгарно, но по сути близко к истине, — уже начиная сердиться, быстро и резко сказал Рагович. Но Вера, казалось, не замечала его настроения, может быть, даже нарочно хотела подразнить нетерпеливого сегодня и какого-то нервного Раговича.

— Вот видите, — смеялась она, — а кто же отчеты пишет душевно?

Рагович помолчал, раздумывая над ее словами, и вдруг успокоился. Сдержанно, холодно ответил Вере:

— Будем считать, Вера, что это не самая лучшая ваша шутка.

Ну что за женщина? Нет, она не хотела кончить разговор миром. Стряхнула пепел с сигареты на пол, дунула себе на колени, сгоняя маленькие серые пылинки, и снова заговорила:

— Василий Иванович, родной, тема вашей песни, как говорится, нужная. Вы с ней справились замечательно, как профессионал, хвала вам за это и честь. Но не надо делать вид, будто для вас нет ничего дороже в жизни…

— Вера, хватит трепать языком! — прикрикнула на нее Эля. В это время, посмеиваясь, заговорил Косенко:

— Я разрешу себе высказать свое мнение. Действительно, как говорит Вера, песня ваша очень нужная… И зачем опровергать очевидные вещи? Человека прежде всего волнует то, что задевает его непосредственно, например работа, любовь, семья…

— Ну упаси вас бог усомниться в том, во что верит Василий Иванович, — подхватила Вера. Теперь она возбужденно жестикулировала, и вообще они как бы поменялись с Раговичем ролями. Он спокойно наблюдал за ней, а она стала нервной, раздражительной. — Василий Иванович у нас праведник. Для него ничего не значит уютная квартира, удачно купленные туфли, заработанная неожиданно десятка. А жизнь, как ни верти, складывается из таких вот мелочей.

Сцепив руки за спиной, Рагович широкими шагами мерил комнату от стены до стены.

— Вы сами знаете, что это не совсем так, Вера. Жизнь складывается из мелочей, пожалуй, правильно, но это большая трагедия, если у человека только и остаются, что мелочи, когда они становятся смыслом и оправданием бытия. И есть вещи, золотко, о которых нельзя говорить в таком тоне… Я только что был на границе. Можно сказать, стал свидетелем героизма совсем юных, девятнадцатилетних парнишек…

— А что там такого особенного произошло? — перебила его Вера. — Как я понимаю…

Рагович остановился перед ней, укоризненно покачал головой:

— Эх вы… Что вы тогда вообще понимаете?

— Ну хорошо, ничего не понимаю… Но я такая…

Рагович заговорил быстро, почти шепотом, гневно сдвинув брови:

— Вы такая… А кто вам дал право быть такой? Она такая…

Вера как будто испугалась слов Раговича и сидела съежившись, зябко втянув голову в плечи. Очевидно, этот ее испуганный вид вызвал у Косенко желание защитить ее, поэтому он перебил Раговича:

— Все правильно, но зачем же с таким запалом? Что, собственно говоря, тут произошло? Вера высказала свои мысли, она имеет право по-своему смотреть на вещи…

Рагович словно и не услышал его. Подошел к магнитофону, с треском захлопнул крышку.

— Можно сомневаться в художественных достоинствах моей песни — это уже дело таланта, но не в искренности моих чувств. И для меня не все равно, кто поет, опытный, но равнодушный профессионал или кровно заинтересованный человек.

С этими словами Рагович натянул пальто, взял магнитофон и, уже открыв дверь, остановился, ткнул в сторону Косенко зажатой в руке коричневой шапкой, хотел, верно, еще что-то сказать, но вдруг повернулся и громко хлопнул дверью. Вера сразу вскочила, по-детски закусила палец.

— Ой-ой, что же я наделала, — горестно покачала головой. — Рассердила дядю Василя, дура. Пойду догоню, помирюсь…

И она выскочила вслед за Раговичем.

Косенко зашевелился в кресле, добродушно сказал:

— Ну и поговорили… Идеалист этот композитор…

Эля сняла руку с рояля, выпрямилась и сказала убежденно:

— Вы ошибаетесь. Василий Иванович не идеалист. Он просто не шутит над тем, что ему действительно дорого.

Косенко широко раскрыл глаза.

— Вы для меня открылись с новой стороны, Эля. Вы, как бриллиант, переливаетесь разными красками…

— Бриллиант в шестьдесят килограммов. Скажите, какая величайшая драгоценность! — Эля принялась вдруг перелистывать ноты. Что она искала, не знаю, только она это бросила и сказала вдруг Косенко:

— Вы в самом деле влюблены в Веру… А я сперва подумала: вы не способны сильно любить.

— Почему, разрешите узнать?

— Вид у вас, как бы это выразить… очень положительный. Скажите, а вы могли бы жениться на Вере?

Я думал, что Косенко ответит шуткой, потому что очень уж строго допрашивала его Эля, но он серьезно и горячо сказал:

— В ту же минуту, если б она только пожелала…

— Тогда мне жаль вас…

— Вот как… — не понял Косенко.

— У вас будет много горьких минут…

— Сегодня мы как раз говорили об этом с Володей, — улыбнулся Косенко. — Но я надеюсь на лучшее…

— Дай бог. — Эля снова стала листать ноты.

В это время пришла Вера.

— Все. Давай работать, — сказала Эле. Черные гладиолусы, которые лежали на окне, почему-то переложила на пюпитр, вернее, даже не переложила, а небрежно перебросила, и это не укрылось от глаз Косенко.

Мы с ним вместе выходили из филармонии. Осторожно, чтобы не поскользнуться, он спускался по лестнице.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Прошло еще немало времени, пока мы окончательно довели прибор, старый прибор, отмечал я с удовлетворением. Наконец испытания закончились, прибор мы сдали заказчику, и наш испытательный стенд опустел.

По бюро был объявлен приказ, согласно которому я назначался главным конструктором нового прибора. Я взял у Косенко чертеж с поправками и засел за него.

Чем глубже я вникал в эти поправки, тем больше разочаровывался. Конечно, среди них были неплохие. Взять, к примеру, два добавочных низкочастотных фильтра, кое-где существенно улучшена компоновка. Но когда я увидел, что вместо предложенных мной аттенюаторов опять стоят ферриты, я тут же побежал к Косенко за разъяснениями. Он сказал, что это позволит не делать перекомпоновки высокочастотного блока, использовать старый задел и сэкономить много времени. Все мои доводы насчет того, что эти аттенюаторы много дешевле и термоустойчивее, разбивались о его спокойную уверенность. Наконец я сдался, подумав, что можно примириться и с ферритами: это хотя и дороговато, но сути усовершенствования не меняет.

Сел за чертеж и снова стал мысленно спорить с Косенко. Нет-нет да и вспомнятся эти ферриты, и я бросаю карандаш на стол и сижу некоторое время, стараюсь успокоиться.

Я позвонил в конструкторский отдел, попросил зайти назначенного в нашу группу ведущего конструктора, который должен был позаботиться о наилучшем размещении, компоновке и креплении узлов. Это был Фридман, невысокий подвижный человек с круглым животиком. Он при мне посмотрел на чертеж сквозь черные очки — у него была какая-то болезнь глаз, и он всегда носил темные стекла, — заговорил довольный:

— Угу, угу, интересно, очень интересно. С удовольствием поработаем. — Сворачивая чертеж, наклонился ко мне, спросил: — А вы чего надулись? Разработать такой прибор и еще быть чем-то недовольным!.. Стыдно, Володя, стыдно!

— Да вот заставляют снова ставить ферриты! — пожаловался я. — Без них можно было бы игрушку сделать…

Фридман понял. Воскликнул:

— Ха! И он еще спрашивает, почему тут поставлены ферриты! Вы разве не знаете, мой голубок, что их заказали для старого прибора несколько десятков? И вы хотите, чтоб их списали в неликвиды? Наивный человек…

Фридман вышел, оставив меня в раздумье. Теперь мне стало ясно, почему Косенко опять поставил ферриты — куда их девать, купленные на другом заводе? А стоили они дорого, даже очень дорого для таких капризных узлов. Став неликвидами, они добавочным финансовым грузом легли бы на бюро, а этого, очевидно, хотел избежать Косенко. Что ж, я его понимаю. Но зачем хитрить, играть в жмурки, придумывать какие-то высокие соображения?

Стараясь прогнать неприятное чувство и посмотреть на дело объективно, я поставил себя на место Косенко. Да, он много сделал для прибора в Москве, это стоило ему сил и нервов, так зачем ему еще иметь неприятности здесь, на заводе, из-за этих неиспользованных ферритов? Обязательно нашелся бы какой-нибудь умник, который не преминул бы сказать: а куда раньше смотрели? Притом с таким видом, будто сам он пророк Илья и предвидит все мелочи на десять лет вперед…

Пришел Локавец. Он уже бегал по заводу, рассказывая о нашем необыкновенном новом приборе. Я видел, что делает он это прямо с удовольствием, я сказал бы, с вдохновением, фантазией, и был спокоен за наши заказы.

— Знаешь, Эдик, с помощью Фридмана наконец понял, почему эти ферриты опять появились. Оказывается, их у нас запасено на сто лет вперед, — сказал я ему.

Локавец вытер платком пот с лица, пожаловался:

— С такой работой можно и ноги протянуть… Как угорелый носишься… Только бы ты трудился спокойно…

Я поблагодарил его кивком головы. Он сел на стул, тихонько просвистел арию Тореадора и лишь тогда ответил на мои слова.

— Велика беда… Кончатся ферриты, можно будет ставить аттенюаторы. О, идея! Потом я оформлю это как рационализаторское предложение! А что?

— Так Косенко же знает.

— А что Косенко? Не человек? Можем и его подключить…

— Ты что, серьезно?

— Какие тут шутки? Сам знаешь, когда дело касается денег, Локавец не шутит. Попробуй докажи, что идея родилась до того, как был сдан прибор… Творчество — это, брат, неподконтрольная штука… Но нас с тобой, если мы вздумаем провести рационализацию, могут поймать… Есть первый вариант чертежа… Однако же его можно уничтожить, а?

Трудно было понять, издевается он надо мной или говорит всерьез, но я на всякий случай послал его подальше и занялся схемами.

Когда я после работы пришел домой, у нас был гость, фронтовой товарищ отца. Вставая мне навстречу, когда нас знакомили, он оперся на черную палку с ручкой, потому что сильно хромал на правую ногу. Звали гостя Иван Гаврилович, жил он в Москве и приехал сюда в командировку. За столько лет в первый раз выбрался, и то не поехал бы, если б не желание повидаться со старым другом.

Они сидели уже за столом, и перед Иваном Гавриловичем в пепельнице высилась груда окурков. Глаза у обоих были растроганно-теплые, мечтательно-улыбчивые. Мой приход не слишком помешал их беседе, хотя я тоже присел к столу и налегал на борщ, который налила мне мать.

— Ах ты коза-дереза, — все приговаривал Иван Гаврилович и совал очередной окурок в пепельницу. Отец мой лет десять как бросил курить — запретили врачи. Он у меня очень дисциплинированный — вышел из поликлиники, выбросил пачку и больше не прикоснулся к папиросе.

— Ах ты коза-дереза… Слушай, Андрей Павлович, а с Маренко ты поддерживаешь связь? Помнишь, из третьей роты, усатый такой здоровяк…

— Ну, — откидывался отец на спинку стула, — не помнить Маренко!

Они оба хохотали, Иван Гаврилович поблескивал золотыми коронками.

— А как в Венгрии Дунай форсировали… Отец ваш на руках пушки переносил…

— Как это на руках? — не понял я.

— А очень просто… Приказано было зайти в тыл противнику, который держал под контролем переправу. Высадились в таком месте, где берег метров десять высотой… Так разбирали орудия и по частям втаскивали на кручу… Отчаянный он был, Андрей Павлович, — с восхищением подмигнул Иван Гаврилович. — Только что-то рано на пенсию удалился.

— Мы, Ваня, свое дело сделали. Пускай молодые сейчас тянут лямку, — кивнул отец на меня.

— Служил бы он и по сей час, — сказала мать. — Да вот характер. Из-за него и подал в отставку.

— Ладно, — недовольно проворчал отец. — Что там говорить… Теперь большие знания нужны, академия непременно, а у меня фронтовые университеты…

— Университеты эти ничем не заменишь, — сказал Иван Гаврилович и вдруг вспомнил: — Борис Гусев в Москве. Начальник отдела кадров на заводе. А растолстел, центнера полтора… Виктор Аничкин в прошлом году от инфаркта…

Они помолчали. Иван Гаврилович снова потянулся за папиросой.

— Та-ак, — подперев большим пальцем подбородок, сказал он. — Всем нам пора с воза долой. Как у кого получилось, а жизнь прожита… Ты подумай, Андрей, какие времена выпали на нашу долю! Так вертело, било со всех сторон…

— Многих и свернуло, — сказал отец. — Иной раз глядишь — человек войну прошел, награды имеет, герой был, а теперь… Все под себя гребет, ни в бога, ни в черта не верит, только в рубль…

— Дачу имеет, автомобиль, — подначил я.

— Дача, автомобиль, — передразнил он меня. — Можно и дачу иметь, и автомобиль, и даже самокат… Но один цепляется за них, ничем не оторвешь, разве что вместе с душой. А для другого они как были, так и остались барахлом.

— Это верно, Андрей, — поддержал его Иван Гаврилович. — Вот со мной работает один… Тоже, как ты говоришь, войну прошел. А послушаешь его, тошно делается.

— А где ты работаешь, я что-то недослышал? — спросил отец.

— В научно-исследовательском институте приборостроения, начальник отдела…

— А к нам по какому делу, если не секрет? — спросил я, потому что меня заинтересовало название его института.

Он ответил, и я еще больше удивился.

— Послушайте, это же наш завод!

— Правда? А я в конструкторское бюро… Прибор новый заказали у вас — коррекция автоматически управляемого транспорта…

Когда он сказал это, я прямо подскочил: надо же, такое совпадение…

— А, интересно, очень, — с помощью своей палки Иван Гаврилович повернулся ко мне. — Так вы, значит, разрабатываете наш прибор? Тогда с вами я и буду иметь дело… Вот хорошо, что мы вам передали эту идею…

Тут уже получался какой-то вечер сюрпризов. Кто это нам передал идею, которая сперва зародилась вот в этой моей голове, а потом уж через Косенко попала в Москву.

— Нет, нет, это идея наша, — решительно запротестовал Иван Гаврилович. — Просто мы заняты другой работой и не можем сейчас ее осуществить, потому и передали вашему заводу через управление. Ведь нам было известно, что вы занимаетесь примерно таким прибором.

— А я знаю, что наш начальник отдела поехал в управление и пробил наш прибор. Не хотели сперва, но все же вынуждены были утвердить.

— Ах ты коза-дереза, — хлопнул себя по колену Иван Гаврилович. — Так это ваш начальник со мной говорил? Такой интеллигентный, с сединой…

— Ну-у, Косенко, — обрадовался я.

— Вот-вот, Косенко. В управлении ему сказали насчет прибора, он позвонил мне, потому что именно в моем отделе возникла эта мысль, мы встретились, и я ему объяснил суть заказа… Послушайте, — вдруг насторожился он, — вы почему-то не верите мне… Так спросите у своего Косенко. По мне, все равно, чья идея, лишь бы прибор нам сдали.

— Нет-нет, что вы, просто я, видно, что-то не так понял, — поспешил я успокоить Ивана Гавриловича.

И он снова заговорил с отцом, а я вышел из-за стола и отправился к себе в комнату, лег на диван и стал раздумывать, зачем Косенко понадобился этот мелкий обман. В самом деле, как говорит Иван Гаврилович, какая разница, кто первый сказал «а», лишь бы прибор хороший получился. Ведь мне он тоже особых лавров не принесет. Лаборатория, отдел, бюро — вот авторы проекта, это будет коллективная работа, потому что один человек ничего не может в нашем деле, будь он хотя семи пядей во лбу. Разумеется, товарищи, сотрудники отдадут должное твоей инициативе, твоим способностям, бухгалтерия потом поставит против твоей фамилии кругленькую сумму — приятно, но не это главное, не это… Не это? Тогда что?

Впереди был еще целый вечер. В другой раз я позвонил бы Эле, но сегодня она уехала с концертом в Слуцк — значит, остается книга.

Я порылся на книжной полке, наткнулся на Корнеля Филипповича, польского писателя, — «Микророманы».

Долгое время я не мог сосредоточиться, все наплывали мысли о работе, о завтрашнем разговоре с Косенко, я откладывал книгу в сторону и представлял этот разговор в подробностях, мысленно говорил прочувствованные и убедительные фразы. Спохватывался и снова брался за чтение…

Назавтра я постарался попасть к Косенко сразу же, потому что без разговора с ним не мог начать работу.

Выглядел Косенко неважно: поблекшее серое лицо, холодный, даже неприязненный взгляд и, батюшки мои, манжеты… У него были не совсем свежие манжеты!

— Слушаю вас, — обычным своим сдержанным тоном обратился он ко мне.

Все хлесткие категорические и деловые фразы, загодя заготовленные мной, вдруг выскочили из головы. Может, потому, что я рассчитывал на радушный, теплый прием, к которому привык за последнее время.

— Я насчет прибора… Насчет ферритов, — нерешительно начал я.

— Снова насчет ферритов, — нетерпеливо поморщился он. — Володя, мы же с вами сняли этот вопрос… В прибор мы ставим ферриты. И давайте больше не возвращаться к этому.

Вот так: сказано как отрублено. Конечно, можно подняться и уйти, и тогда ровно ничего не случится, целей будет нервная система, сохранятся хорошие отношения с начальством, которое в конце концов знает, что делает, и целиком отвечает за свои действия.

Но я все еще сидел, и Косенко коротко спросил:

— У вас все?

— Нет, Виктор Петрович, не все. Я знаю, почему вы отстаиваете ферриты, вы не хотите, чтоб они стали неликвидами…

— Да, не хочу, — подтвердил Косенко спокойно, будто речь шла о каких-то незначительных мелочах.

— Так зачем же прибору терять из-за них свои эксплуатационные качества? Отдайте эти ферриты тем, кому они сейчас нужны…

— Позвольте мне самому решать, как распоряжаться в своем отделе, — сказал он твердо, но, должно быть, подумал, что со мной не стоит говорить в таком тоне, потому голос его смягчился: — К сожалению, Володя, вы плохо разбираетесь в экономической политике, иначе не задавали бы таких наивных вопросов. Куда мы спишем эти ферриты, если поставим взамен их аттенюаторы? На предприятие, которое выпустило их, вернуть не можем… Перепродать тоже нельзя, ну, скажем, очень сложно… Кто с ними будет возиться? Выбросить? Но ведь вы сама знаете, что это не такая дешевая штука…

— И значит, пускай прибор выходит с намеренно заниженными характеристиками?

— Ну несколько можно выпустить…

— А потом оформить как рацпредложение идею насчет аттенюаторов?

— Не понимаю вас…

— Я слышал, что у нас в бюро уже загодя планировалось такое рационализаторское предложение…

— Мне это неизвестно…

Косенко выразительно посмотрел на часы, отвернув не первой свежести манжету, очевидно, сам заметил этот непорядок и одернул рукав пиджака. Жест с часами адресован был мне, поэтому, уже вставая, я сказал:

— А идея нашего прибора возникла и в московском научно-исследовательском институте. Вы это знаете?

Он сразу все понял. На мгновение на лице его мелькнула настороженность, но сразу же исчезла, уступив место снисходительности шутника, невинную выходку которого преждевременно разгадали.

— Ах, Володя, Володя, — засмеялся он, но на усталом лице его улыбка выглядела искусственной, кислой. — Простите за недостаточно точную информацию, но вы должны меня понять: как бы я выглядел перед вами? Сам отклонил проект прибора, поехал в Москву, а там дают именно такой заказ и еще считают его первоочередным. Да вы бы перестали меня уважать…

Ага, вот, оказывается, в чем дело… Как просто и легко все это у него получается!

— Ну все, — он подошел ко мне. — Простите, я виноват, и пусть это останется между нами, ладно?

— Это мелочь, Виктор Петрович, — сказал я, преодолевая чувство неловкости за него. Это чувство как бы подгоняло меня, вынуждая скорее закончить разговор, неприятный для обоих. Но я должен был выйти из этого кабинета с полной ясностью в мыслях.

— Все это мелочи, Виктор Петрович, — повторил я, — но в главном я остаюсь при своем мнении: ферриты не нужны в новом приборе.

Он ответил не сразу. Подошел к выключателю, прикоснулся к нему, будто хотел зажечь свет, но вспомнил, что сейчас день.

— Не понимаю причины вашего упорства, — развел руками, снова направляясь ко мне. — Что изменится, если на нескольких приборах мы поставим ферритовые вентили? Кончатся они, ставьте свои аттенюаторы… Но давайте договоримся, давайте не будем зря копья ломать…

Я слушал его с любопытством, следя за тем, как он, продолжая говорить, сел на свое место и стал аккуратно складывать, очевидно машинально, бумажки на столе, сметать рукой с полированной поверхности невидимые пылинки.

— Виктор Петрович, этому вас жизнь научила, не так ли? Путь опыта, самый горький?

— Да, Володя, да. — Он как будто не заметил моего насмешливого тона. — Именно жизнь. После того как не однажды разбил лоб о высокие категории…

— Ну вот, — с готовностью подхватил я. — Сейчас и мне хочется разбить лоб. Может быть, тогда приду к вашим мыслям…

— Попытайтесь, Володя, попытайтесь, — добродушно посоветовал Косенко.

— Хорошо, — кивнул я головой. — И начну именно с ферритов. Я пойду к директору, если вы по-прежнему будете возражать…

— Значит, решили объявить войну? Директор поддержит меня, в этом я не сомневаюсь… Его тоже не похвалят за неликвиды…

— Тогда я к общественности обращусь…

— Это сколько вам угодно… С общественностью вам тем более не договориться, поверьте мне… Вы не из породы лидеров…

— Неважно… Главное, что я многое понял благодаря вам. Вы… помогли мне сохранить ясность мысли, как говорит один мой друг…

— Не буду вас больше задерживать, — сказал он строго, официально.

Я закрыл за собой дверь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Старательно, испытывая удовольствие, я выбросил из схем ферриты. Это у меня заняло не больше часа. Показал свою работу Локавцу, тот только постучал пальцем по столу, потом по лбу и выбежал из лаборатории. Я знал — к Косенко.

Был обеденный перерыв. Я оделся и вышел с завода, хотелось рассеяться, потолкаться среди незнакомого люда. На дворе стоял апрель. Но было не по-весеннему холодно, дули северные колючие ветры, и люди еще ходили в зимнем. Запаздывала нынче весна, запаздывала…

— Володя, — услышал я знакомый голос. Оглянулся — Толя Глебов.

Он, оказывается, успел уже слетать в Полоцк, сейчас свободен, идет домой. Рад, что меня встретил. Ну еще бы, попробовал бы он у меня не обрадоваться.

— Володя, родимый, — схватил он меня за руку. — Давай куда-нибудь забежим, перекусим. Голодный, как собака.

Мы зашли с Толей в маленькую закусочную. Там ничего не было, кроме бутербродов и кофе, и я уже собрался отправиться куда-нибудь еще, но Толя махнул рукой:

— А черт с ним! Хватит с меня и бутербродов.

Мы сели за столик у окна.

— Ну, летчик, как первые полеты?

— Первые. Правда первые… Если бы ты только знал…

— А ты расскажи по порядку, и буду знать…

Он крепкими белыми зубами откусил половину бутерброда.

— Те полеты, что были до аварии, это не полеты, — говорил он с набитым ртом. — Тогда я на самолете чувствовал себя, как мужик на волах. Погоняй их потихоньку, и вся наука. А это нечто иное.

Он наконец проглотил кусок, собрался еще откусить, но положил бутерброд на тарелку.

— Знаешь, старик, — налег грудью на стол, — когда вдруг в воздухе, таком легком, невесомом, ты услышишь последний выхлоп мотора, а потом тишину, глубокую, страшную, когда поцелуешься с землей и все же останешься жить, тогда в тебе просыпается истинное вдохновение пилота…

— Рад, летчик, очень рад. Было время, когда я за тебя боялся. Ну а теперь вижу, все нормально…

— Чудак! — Толя стукнул своей чашкой о мою — они слабо звякнули. — Ты называешь это нормальным… Разве ж это нормально, что человек однажды не выдержал и поднялся на крыльях? Пойми: бог, который любит во всем норму, наделив человека беспокойным, непоседливым характером, не дал ему крыльев. Почему? Потому что боялся за свой трон. Но человек сам добыл себе крылья — слышишь? — и я один из тех, кому эти крылья даны как высшая награда судьбы… И мне поэтому следует очень строго выбирать друзей и знакомых…

Он гордо выпятил грудь, и я засмеялся:

— Ну что ты за человек, летчик! Я не зря волновался за тебя.

— А я не волновался за себя? Еще как! Поначалу было совсем худо, ну так худо, что ты даже и представить себе не можешь. А потом я все увидел как будто в первый раз. Вон небо, подумал я, такое голубое и такое огромное, что, как высоко ни забирайся, все равно ты на земле. А вон земля, плоский пестрый блин, подернутый на горизонте дымкой. Как ты ни старайся оторваться от нее, она все равно тебя не отпустит. Не отпустит и на Марсе, и на Юпитере, и в другой планетной системе, потому что сам ты частичка ее. И однажды она заберет тебя совсем. Но до тех пор ты должен делать свое дело. Ты должен делать свое дело над землей. Возить над нею людей, грузы, почту и дорожить каждой минутой жизни. Дорожить тем, что ты вдыхаешь чистый воздух, что можешь двигаться, что-то делать, думать. Думать о себе, о тех, кто останется на земле, думать о том, что все будет хорошо и что самая счастливая минута твоей жизни еще ждет тебя. Ах, Вова, Вова, почему ты не стал летчиком?

Он сидел напротив меня, веселый, уверенный, рассудительный — такой, каким я знал его с давних времен. Две молодые девушки с желтыми кожаными панками — должно быть, студентки — поглядывали из-за соседнего столика на моего красивого синеглазого летчика и, может быть, в тайных мыслях своих видели себя рядом с ним. Летчик всегда нравился девушкам, я это знал.

— Да, Толя, — сказал я. — Каждый из нас должен делать свое дело, жить так, как все люди живут…

— Нет, — решительно затряс он головой. — Нельзя как все, нельзя.

— Почему? — удивился я.

— Я просто знаю это сейчас. Слышишь? Еще вчера я трусил и из-за этого ненавидел свою работу. Мне тоже казалось: можно жить, как все. Но потом я понял: нельзя жить, как все. Потому что все — это ты, я, мой сосед, сосед моего соседа, и у каждого из нас свои заботы, свои расчеты с самим собой, с другими людьми. И жить ты всегда будешь, как и доселе, как Владимир Дейкун и не кто иной, и свои долги перед жизнью ты тоже не сможешь никому передать, слышишь? И это же замечательно, что никто другой не может тебя заменить, слышишь?

Он даже смеялся от удовольствия оттого, что однажды смог преодолеть себя, перешагнуть через свой страх, победить свою слабость, и это надолго, а может быть и навсегда, дало ему веру в себя, и он праздновал эту очень важную для него победу. И вот таким, улыбающимся и взволнованным, увидела его Вера. Она быстро подошла к нашему столику, села, откинув полу своего шикарного фисташкового пальто, весело посмотрела на нас и сказала, будто недавно, минут пять назад оставила нас и теперь вернулась:

— Холод страшный! Весна называется…

Помолчала, затем с напускной укоризной покачала головой:

— Ай-яй-яй, как нехорошо сидеть в кафе среди бела дня.

— Как видишь, ты правильно определила нас однажды, — сказал я.

— Долго помнишь зло, Володя, — засмеялась она. — Не по-христиански.

— А я некрещеный. Мои родители атеисты.

Толя сидел молча, но лицо его не изменилось, все такое же доброжелательно-вежливое, и не более. Видно, это смущало Веру, его спокойная, молчаливая вежливость, и потому она обращалась ко мне. Наконец не стерпела, покорно и чуть игриво глянула исподлобья.

— Вот шла мимо, увидела вас, зашла…

— Вижу, — сказал он.

— Предложил бы пирожное даме. Неинтеллигентный ты человек.

Да, неинтеллигентный. Потому что верю в себя. Теперь опять верю…

— Ага… Ты снова летаешь?

— Летаю…

— Поздравляю…

— Спасибо.

— Тебе не икалось сегодня?

— В воздухе? Этого еще не хватало.

— Ну могло и икнуться хоть разок.

— Ты обо мне вспоминала? По какому поводу?

— Не важно. Главное, что по-хорошему вспоминала. Хотя ты, верно, плохо обо мне думал…

— Не надо об этом… Я никогда не думал о тебе того, что не мог бы потом сказать в глаза…

Этот диалог развернулся как-то молниеносно. Я, кажется, становился здесь лишним, поэтому встал.

— Мне, летчик, пора…

Но он взял меня за руку своими крепкими пальцами и чуть не силком посадил на место.

— Нет, никуда ты не пойдешь. У нас с Верой никаких секретов от тебя нет… Их теперь вообще нет… К тому же ты слышал и видел самое худшее. Правда, Вера?

Она провела пальцем по столу, потом сказала:

— Интересно, как люди одно и то же воспринимают по-разному, кое-кому даже самые безобидные вещи кажутся дурными. Помните японский фильм о том, как разные люди по-разному видят совершенное убийство. Забыла, как называется…

— «Расёмон», — подсказал я.

— Ага, «Расёмон»…

— Ты пришла выяснить, как мы с тобой видим одно и то же?

Он положил на стол руки.

Вера помолчала, очевидно не решаясь сказать что-то при мне, и я снова сделал невольное движение, чтобы встать, но Толя взглядом приказал мне остаться на месте. И Вера решительно вскинула голову:

— Я подошла, когда увидела вас, потому что только и думала что о тебе. А теперь, очевидно, надо прояснить и это…

— Начинай, — разрешил он.

— Я жалею, что все так по-глупому вышло у нас.

— В самом деле, оказывается, разные люди одно и то же видят по-разному. Вот я радуюсь, что все у нас кончилось именно так. Рано или поздно оно должно было кончиться. Когда было бы поздно, не знаю. А сейчас это мне пошло на пользу… Слушай, что ты вертишься, как стыдливая барышня! — рявкнул он вдруг на меня. — Сиди и запоминай, может быть, и тебе пригодится…

Я в самом деле чувствовал себя как школьник, не выучивший урока. И так же, как школьник, не мог удрать: я видел, что мое присутствие необходимо Толе, — может, оно укрепляло его уверенность в себе? Хотя, мне кажется, и без меня он держался бы так же.

Вере же теперь было, очевидно, все равно, есть я или нет, она даже не смотрела в мою сторону, целиком захваченная своими мыслями и чувствами.

— Ты считаешь, мы непременно должны были разойтись? — спросила она покорно и жалобно.

— Непременно. Теперь я в этом уверен…

— Но мне трудно было без тебя…

— Мне тоже… Однако сейчас легче, чем было с тобой.

— Ты ищешь покоя в любви?

— Я ищу обыкновенной жизни. Мне лично нужно было от тебя не так уж много. Чтобы ты плакала, если случится горе, смеялась, когда радость…

— А я что делала?

— Ты придумывала себя и меня. Тебе казалось, что я всегда должен был быть бесстрашным соколом, а я, как видишь, боялся… Себя ты придумала смелой и откровенной, а была… жестокой…

Я повернулся на стуле. Ветер упрямо рвал плохо укрепленный на столбе через дорогу указатель перехода и при сильных порывах отклонял его в сторону. У троллейбуса на повороте соскочил ролик, и девушка в джинсах и резиновых перчатках старалась установить его на провод, всем телом налегая на веревку.

Я повернулся, когда в голосе Толи послышалась горечь:

— Поехала с этим… джентльменом… Что ты в нем нашла? Утонченность, мужественность? Хотя…

— Напрасно ты о нем вспоминаешь… Тогда мне хотелось как-то расшевелить тебя. Да и злилась я на тебя, на себя, на весь мир…

Я вспомнил усталое, поблекшее лицо Косенко, его несвежие манжеты: не результат ли это сердечных мук, причиной которых была Вера? Если так, надо быть милосердным к своему противнику, нельзя на него наседать в такой критический момент. Надо хотя бы проявить сочувствие…

— Что ж, спасибо тебе, ты сумела и меня разозлить.

Он встал, отодвинул стул, который заскрежетал металлическими ногами по полу.

— Пошли, Володя, — позвал он меня.

Вера не шевельнулась, когда мы выходили, и мне стало ее жаль.

— Послушай, — накинулся я на него. — На кой черт ты заставляешь меня присутствовать при твоих семейных сценах?

— Прости, — сказал он, закуривая. — Ты мне был просто необходим. Боюсь, что без тебя я мог бы утратить ясность мысли.

Я посмотрел на его красивое, сейчас словно окаменевшее лицо — куда девалось давешнее радостное возбуждение? Да, непростая это штука — всегда сохранять ясность мысли.

Не было меня часа полтора, не больше, но в лаборатории поднялся переполох. Локавец, хмуря брови и в такт словам резко взмахивая рукой, сердито отчитал меня. В мое отсутствие, оказывается, пришел к Косенко представитель заказчика. Косенко собирает группу, которая работает над прибором, и выясняется, что главного конструктора прибора не могут найти. Это черт знает что такое, это разгильдяйство, распущенность.

Я чувствовал, что он распаляет сам себя. Его возбуждение я мог объяснить не иначе как разговором с Косенко. Да и сам Локавец проговорился:

— Шатаешься где-то, а я тут должен отвечать. Косенко так и сказал, что по этому можно судить вообще о дисциплине в лаборатории.

Я не очень огорчился из-за Локавца. Более того, я посочувствовал ему, потому что ему пришлось товарищеские отношения со мной принести в жертву строгости и принципиальности заведующего лабораторией, который не может простить нарушение дисциплины даже своему близкому другу.

Пока что эта новая роль ему не очень удавалась, поэтому он все сильнее хмурил черные брови, которые блестели в свете люминесцентных ламп, словно покрытые лаком.

— Ладно, Эдик, все уже понял, больше не повторится, — сказал я шепотом, наклонившись к нему, чтоб никто в лаборатории не стал свидетелем такого панибратства. — Ну что, показывал ты начальству чертежи?

— Показывал, — коротко ответил он и громко объявил: — Товарищи, завтра с утра состоится собрание коллектива нашей лаборатории.

Из своих «купе» высовывали головы сотрудники, каждый должен был отозваться на это сообщение: кто просто спрашивал, по какому случаю собираемся, кто тут же высказывал догадки, разумеется изощряясь в остроумии, поэтому Локавец подождал, пока народ немного успокоится, и разъяснил:

— Ну, во-первых, давно уже не собирались, во-вторых, начинаем работать над новым прибором и хотелось кое над чем подумать вместе. Одним словом, прошу завтра не опаздывать и не назначать на утро никаких срочных дел.

Чуть позже, когда все уже скрылись в своих «купе», я спросил у него, почему вдруг решили провести собрание.

Уставившись в бумаги, даже глаз не подняв, он буркнул:

— Ты слышал объявление. Больше ничего не могу добавить…

Ну понятно, они с Косенко решили поставить проект прибора на обсуждение, рассчитывая на поддержку лаборатории. Это как бы наперекор мне после того, как я сказал, что обращусь за помощью к общественности. Если Косенко берется за дело, то основательно, по всем правилам.

Но завтра я постараюсь растолковать и Раките и всем остальным, что есть экономия сегодняшнего дня, которая иной раз идет от страха испортить отношения с вышестоящими инстанциями, и есть экономия государственная, которая не боится конфликтов, стычек, некоторых неприятностей и потерь во имя неизмеримо больших выгод, как материальных, так и моральных. И необходимо распознавать ложь, похожую на правду, потачку, похожую на доброту, конъюнктурные соображения, похожие на мудрость.

Сохранить бы этот пыл на завтра, когда придется говорить перед коллегами. А то обычно в мыслях я могу кого хочешь положить на лопатки, хоть самого Цицерона. А как дойдет до дела, когда окажусь под взглядами множества глаз, куда только девается мое красноречие. Смешным и напыщенным кажется то, что хотел сказать, начинаю волноваться, стараюсь посмотреть на себя со стороны, окончательно теряюсь и стремлюсь сесть как можно скорее. А в следующий раз хорошенько подумаю, прежде чем снова вылезать на трибуну. Разве что в боевом запале выскочу, ну тогда уже не думаешь, какое произведешь впечатление, и получается неплохо.

Так что будем надеяться и завтра на боевой запал.

И вот наступило завтрашнее утро.

Мы вынесли стулья из своих «купе» в проход, ближе к раздевалке, поставили стол для президиума, и за него сели Косенко и Локавец. Сегодня Косенко выглядел, пожалуй, не лучше, чем вчера, то же усталое, серое лицо, которое он подпирал рукою, поглядывая на нас. Но манжеты опять были чистые, белые, как первый снег.

Локавец встал, откашлялся и начал:

— Надо отметить, что коллектив нашей лаборатории за последнее время неплохо поработал. Сдан заказчику важный прибор, имеющий большое народнохозяйственное значение.

Локавец ровным голосом перечислял заслуги каждого в создании прибора. Меня он не упомянул, но это можно было понять как настолько явное признание заслуг, что об этом и говорить не стоило. Ну ладно, пускай будет так…

Закончив перечень достижений нашей лаборатории, Локавец остановился, чтоб паузой подчеркнуть важность того, что собирается сказать, и продолжал:

— Сейчас, товарищи, начинается новый этап нашей работы, я сказал бы, весьма ответственный. Новый прибор надо делать с учетом погрешностей прежних наших разработок, добиваться максимальной его экономичности, повышать эксплуатационные характеристики. Однако некоторые наши товарищи то ли слишком зазнались, то ли еще в чем дело, во всяком случае, их поведение вызывает серьезную тревогу.

— А можно конкретно? — послышался голос Логвинова, молодого инженера, очевидно встревоженного этой фразой.

— Можно и конкретно, — согласился Локавец и посмотрел на меня. — Я имею в виду поведение и вообще трудовую дисциплину ведущего инженера Владимира Дейкуна.

Косенко опустил руку и выпрямился: присутствующих как бы тронула легкая судорога любопытства — слабый шорох пробежал по лаборатории.

— Да, мы не станем отрицать того, что Дейкун много поработал над старым прибором, что в проекте нового существенная его доля, но, — голос Локавца окреп, — тем более обидно, что товарищ Дейкун поставил себя над коллективом и докатился до прямых нарушений дисциплины.

— Говори яснее, — не выдержал Ракита.

— Пожалуйста… Думаю, все мы дадим надлежащую оценку поведению Дейкуна, если я скажу, что в самый разгар работы над старым прибором он позволил себе три дня прогулять без всякой причины.

Никто не отозвался на эти слова, но у меня самого как-то екнуло внутри. Вот оно что, оказывается… И как я сам не подумал о том, что прежде всего в вину мне будут поставлены те три дня…

— Вчера приезжает представитель заказчика, у начальника отдела совещание по новому прибору, а главного конструктора нет. Причина отсутствия? Никто не знает, потому что товарищ Дейкун считает ниже своего достоинства спросить разрешения у заведующего лабораторией.

Он сел на место. Лаборатория зашумела, и Локавец должен был снова вскочить:

— Тише, товарищи. Давайте по порядку. Кто просит слова?

— Пусть скажет Дейкун! — крикнул Ракита. Локавец взглянул на Косенко, как бы прося совета, и Ракита крикнул опять:

— Пускай он объяснит нам…

Косенко кивнул головой, и Локавец сказал:

— Слово товарищу Дейкуну. Давай расскажи нам, чем вызвала твоя недисциплинированность…

Я готовился защищать свой прибор, вести трудный, неприятный, но деловой спор, а тут на тебе — как нашалившего мальчишку тебя требуют к ответу за своевольничание. Откровенно говоря, я не знал, что сказать. Разве что давно забытое «простите, больше не буду»…

Я стоял, растерянно озираясь по сторонам, удивленно пожимая плечами и понимая, что выгляжу дурак дураком.

— Ну, мы слушаем тебя, — напомнил Локавец.

— Я… я думал, что сегодня мы будем говорить о новом приборе, а не о моем поведении, — с горькой откровенностью признался я и сел на место…

Локавец язвительно покачал головой.

— Вот это объяснение… Он, видите ли, даже не считает себя виноватым… Святая наивность… Товарищи, — решительно обратился он к аудитории, — кто хочет высказаться?

Никто не спешил: долгую неприятную паузу нарушил Ракита, поднялся неторопливо, скрипнув стулом, и поставил его перед собой.

— Скажу я, — будто нехотя начал он. — Правда, я тоже думал, что мы будем в основном говорить о новом приборе, но то, что сообщил нам Эдуард Павлович, не менее важно. Меня лично давно беспокоит Дейкун. Способный, умный инженер-конструктор — этого у него не отнимешь… Сколько лет работаешь у нас, Володя? — повернулся он ко мне, но я ничего не ответил, поэтому он сам прикинул: — Лет, должно быть, восемь. Сразу после института пришел… И все это время ты стоял как бы в стороне от коллектива. Отгородился некой вакуумной стенкой — ничто тебя не интересует. Я не случайно спросил на днях, почему ты не был на профсоюзном собрании. Это тоже о многом говорит… Давно никаких общественных нагрузок не несешь…

— В культпоходы не хожу… — не выдержал я.

— В культпоходы никто тебя не тянет. Но действительно получается, что ты себя поставил вне коллектива, и нарушение дисциплины от того же. Потому что считаешь: тебе все дозволено.

— А с сотрудниками как вы себя ведете? — подхватила — кто бы мог подумать! — новенькая эта, Лена Козырь. — Вместо того чтоб объяснить, посмеиваетесь — и отпадает всякая охота обращаться к вам…

— Между прочим, он часто даже не здоровается, — обиженно вспомнила чертежница Янкович.

И что самое странное — чуть не у каждого нашлось чем попрекнуть меня. Выходило, что человек я дурной, при случае стараюсь каждого унизить, но, как сказал, еще раз взяв слово, Ракита, человек внутренне неуверенный, и все идет отсюда, от неуверенности. Как бы там ни было, большая вина в этом коллектива лаборатории, который, мол, только теперь, когда поступил острый сигнал, спохватился и забил тревогу. А следовало и руководству и общественным организациям не выпускать меня из сферы внимания…

Внешне я выглядел спокойным. Но что-то начало сжимать виски, и на какое-то мгновение все вдруг закачалось перед глазами…

— Мне думается, — услышал я голос Косенко, — товарищ Дейкун сделает соответствующие выводы из этого обсуждения. А сейчас нам следует поговорить о приборе.

Он, очевидно, посчитал, что я уже проучен и что с меня хватит. И тут я в каком-то безудержном порыве вскочил с места.

— Прошу принять к сведению мое заявление! — крикнул я. — Я отказываюсь быть главным конструктором прибора!

Косенко некоторое время молчал, раздумывая, молчали и все присутствующие. Наконец он проговорил:

— Мне кажется, мы можем удовлетворить вашу просьбу.

На этом и окончилось обсуждение прибора, потому что все зашумели, не обращая внимания на то, что Локавец стучал кулаком по столу, добиваясь порядка; потом Локавец пошептался с Косенко и объявил, что обсуждение откладывается, пока не будет утверждена кандидатура нового главного конструктора.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Алик в кирзовых сапогах и синей болоньевой куртке ходил по двору. Под хорошо знакомой мне дедовой поветью, правда почти полностью обновленной, лежала груда березовых дров. Алик носил дрова в дом.

— Может, помочь? — спросил я.

— Да что-о ты-ы, — растягивая гласные, запротестовал он. — Мама попросила, чтоб принес подсушить, на растопку. А эти пускай тут будут.

Он быстро подобрал остатки дров, аккуратно сложил их под поветью.

— Ну пошли в дом…

— Давай посидим здесь, — предложил я, устраиваясь на бревнах.

— Ну здесь так здесь, — согласился Алик, присаживаясь рядом.

— Ты помнишь наш разговор про Шпицберген? — спросил я.

— А как же, помню… Не раздумал еще?

— Нет, не раздумал. Потому и приехал сейчас. Сходи ты к этому Митьке, спроси, не написал ли ему дружок из Ленинграда…

— Так давай вместе сходим.

Я намерился было встать, но вспомнил болтливого Митьку, его бесконечные шуточки и приговорки и снова сел на бревно.

— Нет, ты просто узнай, есть ли какие-нибудь вести, и сразу возвращайся. Пожалуйста, — попросил я.

Алик ни о чем не стал спрашивать, встал, отряхнул прилипшие к штанам опилки и пошел.

По улице, неровно завывая и бренча на колдобинах тормозными цепями, проехал самосвал. Я посмотрел на номер: 42—28. Цифры изгибались на ребристой стенке кузова.

Я набрал обледенелого темного снега у забора и потер им виски — может, это немного уймет головную боль.

Вернулся Алик. Он достал из кармана сложенный вчетверо листок и протянул мне.

— Тут записаны адрес и документы, копии которых нужно послать…

Я развернул листок, посмотрел на острые каракули, бессознательно пробежал по ним глазами, затем снова сложил и сунул во внутренний карман пиджака.

— Прощай, — протянул руку Алику.

— Ты что, сдурел? — вытаращил он глаза. — Приехал и даже в дом не зашел. Что скажет мама?

— Алик, милый, ну придумай что-нибудь, скажи, машина ждала или еще что. Не могу я сейчас, не могу…

Он недолго раздумывал, мой Алик. Только задернул до конца замок куртки и сказал:

— Ладно, забодай тебя комар. Если ты такой свинтус, так придется мне хоть проводить тебя до автобуса.

По дороге спросил:

— Может, скажешь, что с тобой? Посмотреть на тебя, подумаешь: только что отдубасили…

— Хуже, Алик… Не только отдубасили, а, как бы это выразиться, прополоскали душу…

— Прополоскали душу? Должно быть, не слишком приятная штука, если у тебя такой вид… Где, кто?..

— Мои коллеги, Алик. Им, понимаешь ли, мало, что я половину всей работы делал. Им еще нужно, чтоб я с ними на одни и те же киносеансы ходил…

Алик заливисто рассмеялся. Я искоса глянул на него и заметил, что слева у него не хватает еще одного зуба. И как только человек обходится со своими зубами, обратился бы к врачу.

— Значит, разлад личности с коллективом? Тяжелый случай…

— Тебе смешно, — с обидой сказал я. — Конечно, у тебя такого разлада не может быть — гармоническая натура.

— Так уж и гармоническая…

— Во всяком случае, не то что я… Вот хожу по свету, натыкаюсь на людей, набиваю шишки…

— А что! — воскликнул Алик. — Надо стереть все острые углы, подогнать людей один к одному, ну, скажем, под Владимира Дейкуна — что за жизнь настала бы, рай, да и только!

Он топал своими кирзачами, но шел быстро, даже немного с подскоком, руки в карманах куртки и в лад словам пожимал плечами. Он подначивал, разумеется, зная, как лучше всего меня завести, расшевелить.

— Нет, это тоже не выход, — замотал он головой. — При резко выраженных индивидуалистических склонностях каждый из вас, Дейкунов, стремился бы обособиться, замкнуться в себе — и что бы вышло? Не общество разумных индивидуумов, а множество отдельных ячеек, никак не объединенных между собой. Жуткое зрелище!

— Не придуривайся, Алик. И не делай из меня идиота. Разве это индивидуализм — жить честно? Я не выношу одного: чтоб лезли мне в душу, старались переделать на свой манер.

Алик ничего не ответил, молча грохал кирзачами, и мы прошли деревню и лесок, поднялись на крутую насыпь дороги и остановились у белого столба с большой красной буквой А.

Тут, на открытом месте, здорово пробирал колючий ветер, и Алик поднял узкий воротничок куртки, передернул плечами.

— Ну и весна нынче, холера бы ее… Скоро сеять, а такой холод собачий.

Прищурился, и вокруг глаз собрались морщинки.

— А тебе не следовало бы так киснуть, дед, что бы там ни было! Ну к лицу ли такому добру молодцу по-детски обижаться на коллег? Между прочим, — голос его стал дурашливым, — как поживает одна наша общая знакомая, зовут ее, кажется, Эльвира?..

Бог ты мой, как же это я не вспомнил о ней за все это время? И вопрос Алика был не то чтобы неожиданным, он как бы встряхнул меня своей простой значительностью, можно сказать, повернул лицом туда, где ровно, светло и приветливо горел огонек сочувствия и сердечности…

Нет, я не пойду к ней за утешением, не стану жаловаться на неблагодарных сотрудников — я взгляну в ее широкоскулое белое лицо, умные зеленоватые глаза, почувствую нежное прикосновение ее теплой руки. Я, может быть, и томился все это время потому, что в сердце жила потребность увидеть ее, но я не сумел понять, что именно она нужна мне больше всего на свете.

— Спасибо тебе, Алик, — крепко пожал я руку друга, потому что подошел автобус и стоял уже с раскрытой дверцей.

— За что спасибо? — не понял он.

Но я не мог сказать, за что, не мог, потому что вообще этого не передать — внезапного озарения души, когда в ней вновь оживает ощущение прочности мира и уверенность, что в метель, в непогоду перед тобой откроются двери светлого тихого жилья…

— Побыстрей подымайтесь, товарищ, — недовольно сказал мне шофер. Я вскочил в автобус, и с тонким скрипом за мной захлопнулась дверь…

Я позвонил маме и сказал, что задержусь сегодня и, может быть, не приду ночевать. Она спросила: у кого это я так часто задерживаюсь.

— У одного очень близкого друга, — ответил я, — ты его пока не знаешь, но скоро я познакомлю вас…

Мама тяжело вздохнула и положила трубку.

Эля слушала этот разговор и тихо, ласково улыбалась. Мы сидели у нее в комнате, выходившей в коридор, а Васек спал уже в спальне через комнату отсюда. Мать Эли опять была на ночном дежурстве.

Я провел здесь весь вечер. Играл с Васьком в шахматы, в морской бой, посмотрел с ним фильм про войну по телевизору, проверил, как он решил задачи по математике, и на прощание обещал, что приду и завтра.

А сейчас вот позвонил маме и потянулся к Эле, которая сидела перед туалетным столиком и вынимала шпильки из своих удивительных светлых-светлых волос.

— Иди ко мне скорей, — позвал я.

Она откинула голову. Волосы рассыпались у нее по спине, закрыли плечи, струились густым золотистым дождем, она смеялась и дразнила меня, знала, как они мне нравятся.

Я вскочил, поднял ее на руки, она крепко-крепко обхватила мою шею, и легкие мягкие волосы ее текли по моим рукам, я наклонился и вдыхал их хмельной суховатый запах…

А потом мы слушали, как на балконе громко вздрагивали от ветра шиферные щиты, в окно глядела черная непогожая ночь, а мы словно оглохли, онемели, боялись даже шевельнуть пальцем, чтобы не нарушить, не спугнут ощущение этой минуты.

— Знаешь, Эля, — сказал я, когда ко мне вернулась способность говорить, — мне придется уехать отсюда на некоторое время.

— Надолго? — спросила она.

— Ну года на два, может быть…

Она лежала на моем плече, и я слышал, как остановилось ее дыхание, будто она прислушивалась к чему-то. Потом подняла голову, тревожно вглядываясь в мое лицо.

— На два года? Куда, зачем?

Я тоже сел, спустил ноги на пол. Как бы тут объяснить, чтоб она меня поняла?

— Я хочу поехать на Шпицберген. Мне это необходимо… Понимаешь, у меня неприятности на работе, и я хочу уехать на некоторое время, чтоб отойти от всего этого…

Она укрылась одеялом и смотрела перед собой темными, сейчас будто застывшими, неподвижными глазами.

— Ты должна меня понять… Два года… Мне будет нелегко… без тебя… Но это необходимо…

Попробуй найти веские, убедительные, единственно нужные в эту минуту слова, если дорогая тебе женщина вдруг замкнулась, словно окаменела, и не знаешь, о чем она думает…

— Эля, отчего ты молчишь?

Она не сразу повернула ко мне голову, с трудом разомкнула запекшиеся губы:

— Что ты хочешь от меня услышать? Ты ведь сам все решил… Ты вольная птица. Кто я тебе — жена, сестра, мать? — Она хрипловато засмеялась.

— Ты мне самый близкий человек…

Она не дала мне договорить, хлопнула рукой по одеялу.

— О-ля-ля, как говорит наш администратор. Помереть можно… Я самый близкий для него человек! Признаться, совсем недавно и я так думала…

Она тоже села, придерживая на груди одеяло.

— Ну что же, Володечка, поезжай на свой Шпицберген… Я буду письма тебе писать, следить, как ты там становишься настоящим зимовщиком, мужественным и несгибаемым… Поезжай, поезжай… Я даже буду поддерживать тебя морально, а как же! — ведь мне тоже охота увидеть тебя таким… Правда, пройдут два года… Я постарею, новые морщинки прибавятся, но не огорчайся, ты ведь человек вольный, холостой, найдешь помоложе… Знаешь, мужественные зимовщики всегда в чести у слабого пола…

Она сказала это улыбаясь, а на щеках ее проступил румянец — она здорово разволновалась, оказывается…

— Ну что ты говоришь? — Я обнял ее за плечи и прижал к себе. — Мне никто не нужен, кроме тебя, слышишь… И холостяцкая эта свобода не нужна…

— Какое благородство! — хотела она продолжать все в том же насмешливом тоне, но голос ее вдруг сорвался, дыхание перехватило, глаза наполнились слезами. Однако она сдержалась, быстро стерла слезинки и снова заговорила, но уже спокойно, с грустной усмешкой: — Я, Володечка, ценю твой красивый жест, но ничегошеньки ты не понимаешь… Послушай только, как ты говоришь: «Я хочу… Мне необходимо…» Я, мне… Этакий, понимаешь, наивный эгоизм… Ну, а каково мне будет — об этом ты подумал? Хотя что я говорю… Мне ты готов оставить брачное свидетельство…

— Эля, милая, ты должна меня понять…

Мне было невыносимо жаль ее: эта грустная усмешка, что судорожно вспыхивала и гасла на лице, вся ее сжавшаяся в комок фигурка, зябко кутавшаяся в одеяло, вызывали щемящую боль, и я не помню, чтоб кто-нибудь вызывал во мне такие мучительно-нежные чувства.

— Я должна его понять… Еще в первый вечер я тебя поняла. Ты и тогда показался мне большим ребенком, захотелось как-то помочь тебе, пожалела по-женски. Но все напрасно… Как и прежде, спит душа твоя, Володечка… Только собой и занята… Только собой…

О чем это она? Зачем повторяет в другом варианте упреки моих коллег? Чем, скажите пожалуйста, я не устраиваю их всех? И даже ее… Я не делал ничего такого, что принесло бы кому-нибудь горе или неприятности, ну, может быть, в самой незначительной мере, не нарочно, случайно. И что именно им не нравится в моем поведении, в моей жизни? Чего они хотят от меня?

— Ах, Володечка, Володечка, неужто трудно разобраться в такой простой вещи: ты стал очень нужен, очень дорог кому-то, ну даже необходим… И знаешь, я хотела тебе сегодня сказать… Только ты особенно не пугайся, это не вынуждает тебя менять свои решения, привычки, вообще ничего не вынуждает… Я хотела тебе сказать, что у меня будет ребенок.

Все, что она говорила перед тем и что снова испортило мне настроение, вдруг бесследно исчезло.

— Ты… хочешь сказать… что… у меня… будет сын?

Это было настолько неожиданно, что я не мог ей поверить. Должно быть, вид у меня был совершенно растерянный, потому что она поспешно проговорила:

— Тебе не о чем беспокоиться…

Я взял ее лицо в ладони и стал целовать глаза, щеки, губы. Она бессильно упала на подушку, зажмурила глаза, по вискам покатились слезы. Она вздрагивала всем телом, захлебывалась слезами, а я нежно перебирал ее волосы и говорил:

— Ну успокойся, любимая, ну зачем же так? У нас все должно быть хорошо, у нас будет все хорошо. И у нас должны быть дети, еще один мальчик и одна девочка. Мальчик, похожий на меня, а девочка — на тебя. Нет, нет, пускай и мальчик на тебя. И я буду нянчить их, буду очень любить всех вас… Ну успокойся.

За окном испуганно вздрагивали шиферные щиты, темная ночь заглядывала в окна, и вместе с ней все сильнее и настойчивее входило в мое сознание то, что связывало теперь меня с другими людьми, близкими и понятными в своих повседневных надеждах и чаяниях.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Утром, когда я подходил к заводу, мне встретилось несколько знакомых — поздоровался с ними, перекинулся двумя-тремя словами. Все было как обычно. И в то же время я смотрел вокруг с каким-то особым интересом, будто видел впервые.

Запыленные, закоптелые окна механосборочного — его почему-то облюбовала семья ласточек, вон под самой крышей прошлогоднее гнездо. Новый корпус инструментального сверкает стеклом, как модный отель.

А вот и второй этаж. Длинный коридор с дверьми по обе стороны. Двери нашей лаборатории салатного цвета, двустворчатые, с невыразительным зеленоватым витражом в верхней половине. Интересно, кто это придумал сделать тут витражи?..

Без десяти девять — многих еще нет, тем лучше. Толкаю дверь, вижу сутулую спину и седую голову Ракиты.

Некоторое время сижу, барабаня пальцами по столу, прикидываю, чем сегодня заняться, выдвигаю верхний ящик стола. И слышу, как Ракита из своего угла идет ко мне.

— Слушай, Володя, — говорит он, — ты прости, я вчера без разрешения залез к тебе в стол.

— Ну, ну, — язвительно говорю я и выбиваю пальцами бодрый марш.

Он садится рядом со мной, кладет на стол руку с синей татуировкой — молния и ключ, эмблема связистов, видно, армейская памятка.

— Ты ушел, а мне нужно было взглянуть на чертежи нового прибора. Ты ведь тут один, как крот, копался. Никому ни слова о своих замыслах… Локавец говорил по телефону, и я понял, что ты хочешь что-то изменить в проекте.

Я отодвигаю от себя схемы и насмешливо улыбаюсь:

— Вот об этом и надо было вести разговор на собрании, Макарыч. А то нашли тему — поведение Дейкуна…

— Не обижайся, — смеется Ракита, и маленькие припухшие глазки его прячутся в морщинках. — Ну провели профилактику, указали на недостатки — спасибо должен сказать.

— Разве что, — говорю я и придвигаю к себе схемы, но Ракита кладет на них руку.

— Так что там с прибором?

Ладно, к чему эта фанаберия, зачем разыгрывать роль обиженного? И я коротко рассказываю о своей стычке с Косенко. Сразу же вижу, как это заинтересовало Ракиту: что ни говори, старый вояка, так и рвется в бой.

— Жаль, что я не знал до собрания, мы бы устроили обсуждение… А почему ты не пришел посоветоваться? Ишь какой герой-одиночка нашелся…

— Вот вам и подсунули мое персональное дело, а вы рады стараться.

— Слушай, хлопче, ты меня лучше не заводи, — грозно хмурится Ракита, — а то и сегодня получишь на орехи. Три дня прогулять! Да другому сразу бы выговор или вообще вытурили. А с тобой еще носятся тут.

Он задумчиво покусывает кончик авторучки.

— Я посмотрел схему — исключительная штука может получиться.

— Брось, Макарыч. — Я поднялся, чтобы прервать этот ненужный разговор.

— Ай-яй-яй, тебя, выходит, только по головке надо гладить, — он потянул меня за полу пиджака и прикрикнул: — Сейчас же садись и слушай, что говорят! Хватит капризничать, как маленький мальчик. Подумаешь, обидели…

Он даже пристукивает кулаком по столу, и я послушно опускаюсь на стул.

— Ты убежден в преимуществе своего проекта? — строго спрашивает Ракита, и я утвердительно киваю головой. — Можешь доказать в любой момент?

Я только презрительно фыркаю. Мол, что за вопрос? Но кому доказывать? Прежде всего спросят, что думает относительно проекта Косенко. А тот уж постарается, чтоб не мои доказательства приняли во внимание, а его.

— Тогда я иду в партком, к Лапину. Далеко не отлучайся, можешь понадобиться.

Он отодвигает манжету, смотрит на черный облупленный циферблат с римскими цифрами.

— Пришел уже, верно. — Это он о Лапине, секретаре парткома конструкторского бюро.

— Послушай, Макарыч, — говорю я. — Давно уже хочу тебя спросить. Где ты раскопал этот музейный экспонат?

— Ты о часах? Трофей. С войны ношу. Самому надоели, да ведь не выкинешь, если хорошо ходят.

Уже почти все собрались в лаборатории, кое-кто подходил поздороваться или поглядеть, чего мы тут секретничаем с Ракитой. Он встал, поднял сжатый кулак:

— Держись, старик!

Ракита вышел, и сразу же ко мне подбежала Лена Козырь, вытянула вперед детскую шею и таинственно попросила:

— Дайте, пожалуйста, посмотреть схему прибора. Вашу схему.

— О чем вы говорите, Леночка? — шутливо сказал я, хотя мне было совсем не до шуток. К тому же вспомнил ее вчерашний выпад против меня. — Никакой моей схемы не существует, Лена. Есть наша и только наша…

— Не морочь, дед, голову, — прожевывая бутерброд, принесенный из дому — верно, не успел позавтракать, — подошел к нам Соломон Бельский. — Вчера мы с Ракитой разобрались в твоих бумагах. Я всегда говорил — голова у него варит, — повернулся он к кому-то, кто не был виден из моего «купе».

— Конечно, все знают, что Владимир Андреевич очень способный инженер, — высокомерно и категорически заявила чертежница Янкович.

Сегодня все оборачивалось совсем другой стороной. Перебивая друг друга, они старались мне показать, как тут меня ценят и уважают, какой я хороший и толковый инженер, как много сделал для лаборатории и лаборатория будто бы просто не может без меня обойтись.

Я с удивлением видел, что говорят они искренне. Тогда, может быть, вчера притворялись? Об этом я и спросил у Соломона.

— Ты вот что пойми, никто на тебя вчера не клепал. В самом деле отбился от коллектива, разве не правда? Но люди видят и хорошее. А что вчера больше неприятного говорили, так на то и профилактика. Сам знаешь, чем зачищают инструмент — наждаком…

— По какому поводу митингуем? — послышался у двери голос Локавца. Он оглядел всех быстрыми черными глазами.

— Да не митингуем, а беседуем, — поправил его Соломон. — Выдали Дейкуну то, что вчера не успели.

— А-а, — сказал Локавец и заторопил: — Все, товарищи, начинаем работать.

Я долго не мог понять, что за бумаги лежат передо мной, хотя несколько раз пробовал сосредоточиться. А когда переворачивал исчерченные синими линиями страницы, пальцы у меня мелко дрожали.

Вернулся Ракита. Ничего не сказал мне, даже не подошел, но примерно через полчаса зазвонил телефон. Трубку взял Локавец и, поговорив, сообщил мне:

— В двенадцать часов нас вызывают в партком. Ракита, — крикнул, — в двенадцать часов надо быть в парткоме! Обязательно!

— У-гу, — занятый монтажом реле, Ракита даже не обернулся.

Локавец снова стал перебирать свои бумаги, но то и дело поглядывал на меня. Что-то его беспокоило, и наконец он не выдержал:

— Ты не знаешь, зачем нас вызывают в партком?

— Как будто тебе не сказал Косенко. Это же он звонил?

Я знал, что с ним надо говорить только так — напрямик, тогда он терялся, не мог найти нужного тона. Вот и сейчас конфузливо хихикнул:

— Я хотел спросить, по чьей инициативе.

— Там выяснится.

Я давал ему понять, что мне неохота с ним разговаривать, но минуты через две он снова придвинулся со своим стулом:

— Ты, верно, думаешь, Локавец такой-сякой, Локавец не товарищ, плохой человек. Но я ничего не делаю за твоей спиной. Все по-дружески, открыто.

— Когда это тебе выгодно, — сказал я, не желая принимать перемирия, предложенного Локавцом.

— Ага, ты так разговариваешь… А сколько раз ты пользовался моим добрым отношением к тебе? Думаешь, я с самого начала не знал, где ты пропадал эти три дня? Разве я не мог тогда написать докладную?

— Ну, старик, век не забуду…

Он понял и сразу замолчал; так мы проработали до двенадцати, не сказав друг другу ни слова.

У Лапина уже был Косенко. Мы сели за стол, и Лапин, худой, с острым подбородком, всегда сдержанный, как бы ушедший в себя, сразу же объявил:

— Мы собрались, товарищи, чтобы обсудить, правда пока предварительно, в рабочем порядке, положение с прибором коррекции скорости, которым занимается ваш отдел. В партком поступили сигналы, что не все благополучно с проектом этого прибора. Будто бы выявились принципиальные расхождения. Давайте начнем с вас, товарищ Дейкун.

Я встал и, стараясь говорить сжато, только по существу, рассказал о своем варианте проекта и о том, какой предлагается вопреки моим доводам. Лапин, сам хороший инженер, знал нашу старую разработку, поэтому добавочных разъяснений не потребовалось.

— Спасибо, — сказал он, когда я кончил. — Кто следующий? Вы, товарищ Локавец?

Эдик живо вскочил, заговорил уверенным голосом школьного отличника:

— Без сомнения, проект, который предлагает товарищ Дейкун, имеет некоторые эксплуатационные преимущества. Прибор будет компактнее, даже, при известных условиях, более экономичен.

— При каких это известных условиях?

Лапин рисовал карандашом на листке бумаги черные стрелы. Стрелы эти были почему-то направлены в мою сторону. Я отметил это с невеселым юмором.

— Если не учитывать те издержки, которые потребует выпуск первой партии этих приборов, — с нажимом сказал Локавец. — Я имею в виду вот что. В экспериментальном цехе уже готово определенное количество узлов, которые мы рассчитывали использовать в новом приборе. Эти узлы, можно сказать, уже унифицированы, экспериментальный цех их освоил…

— Экспериментальный цех для того и экспериментальный, чтоб мы могли поручить ему любое новое дело, — сказал Лапин и добавил: — Экспериментальный цех — это еще не конвейер…

— Целиком согласен с вами, Федор Лукьянович, — решительно рассек воздух рукой Локавец. — Кроме того, есть несколько очень дорогих узлов… Они были заказаны нами еще для «шестнадцатки» и по проекту Дейкуна не могут быть использованы.

— Да что тут долго говорить, — подал голос Косенко. — Если мы примем этот вариант, хорошенькая сумма вылетит в трубу. А совсем недавно — вы ведь отлично помните, Федор Лукьянович, — на общезаводском собрании директор категорически запретил замораживать средства, вложенные в купленное и неиспользованное оборудование и материалы. А тут именно такой случай. Со временем мы сможем перейти на выпуск более усовершенствованных приборов. Но, товарищи, надо же учитывать конкретные обстоятельства.

— Так, все те же неликвиды, — тяжело шевельнулся в своем кресле Лапин. — В печенке они сидят, вот здесь, — он хлопнул себя по правому боку. — Нахватаете лишнего, а потом вертись, как хочешь.

— Но когда нет нужного оборудования, тоже плохо, а, Лукьянович? — смешливо наклонился к нему Косенко.

— Тоже плохо! — Лапин пристукнул по столу тупым концом карандаша. Все засмеялись. Лапин взял в горсть свой острый подбородок.

— Давайте выясним главное, товарищи. Какой вариант более перспективный?

И сразу же поднялся Ракита. Он переступил с ноги на ногу, поправил галстук, неторопливо заговорил:

— Ясно, мы не должны, не имеем права бросать на ветер государственные деньги. И проблема неликвидов — очень старая, сложная проблема. Я вот только думаю… Ну не подходит купленный прибор или оборудование для завода — изменилась конструкция или еще что, так передайте его тем, кто в них нуждается. Знаю: межведомственные барьеры, волокита — кому нужны лишние заботы? Но по-хозяйски ли это, когда, избегая лишних забот, потворствуем тем, кто боится лишний раз шевельнуться?

Лапин стал строже, сдержанно сказал:

— Товарищ Ракита, каждый вопрос надо решать там, где он может быть разрешен. Обо всем этом известно в соответствующих инстанциях, но не так просто навести тут порядок… Вы можете сказать что-нибудь конкретное относительно прибора?

— Разумеется. — Замечание Лапина не смутило Ракиту. — Я и говорю о нашем приборе. Мы из-за деревьев не видим леса. Вот вы спросили насчет перспективности… Вариант, который предложил Дейкун, лучше по всем технико-экономическим характеристикам. По компактности, по габаритам, по весу, по режиму работы, и поэтому я абсолютно убежден: надо делать только этот вариант. Без скидок на разные обстоятельства. Ведь в целом это даст значительный выигрыш.

Он сел. Лапин подождал, будет ли еще кто-нибудь говорить; после небольшой паузы раздался мягкий, добродушный голос Косенко:

— Как говорится, обе стороны высказались, теперь слово за судом.

Он очень хотел показать, как нравится ему такой подход к вопросу, подчеркнуть, что в его отделе это обычное, нормальное явление — принципиальный творческий спор для общей пользы.

— Тогда вот что, — сказал Лапин. — Попросим экономистов подсчитать кое-что, сами еще помозгуем. Я так полагаю. А потом окончательно решим у начальника бюро.

— На том и договорились, — первым поднялся Косенко.

В коридоре, когда мы остались вдвоем с Ракитой, тот спросил:

— Как настроение?

— Никак… Фактически ведь ничего не решено… Послушай, Макарыч, — решился я высказать то, что больше всего меня поразило, — почему это и Локавец и Косенко были… как бы это выразиться, так неактивны, что ли? Даже, пожалуй, сговорчивы…

Ракита щелкнул пальцами:

— В том-то и фокус, браток. Ты говоришь, ничего не решено. А дело наше, Володя, выигрывает по всем параметрам. Думаешь, они дали бы тебе хоть один шанс, если бы чувствовали силу, уверенность? Их доводы только на первый взгляд кажутся серьезными. Неликвиды, унификация узлов… Во всем этом много промашек и Косенко, и Локавца, и наших с тобой… Кому охота выставлять их перед публикой, перед начальством? Но приходится чем-то жертвовать, чтоб выиграть значительно больше. Даже в известной мере и своим авторитетом… А на это, брат, далеко не каждый способен. Вот и идут в ход липовые козыри. И не надо нам бояться лезть в драку, бояться лишней шишки на лбу…

Я промолчал. Подумал только, что, с тех пор как здесь работаю, не совсем понимал этого человека, недооценивал, что ли.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Назавтра пришлось отложить в сторону все дела и засесть за высокочастотные генераторы, которые мы делали раньше и которые вернулись к нам после испытаний в рабочих условиях. Представитель заказчика сообщил, что в одном из диапазонов частот резко падала мощность сигнала. Это значило, что мы что-то не довели, не дотянули, не доглядели на испытательном стенде, и теперь срочно надо найти и выправить ошибку. Хотя почему ошибку?.. Их могло быть и две, и три, и целых десять…

Когда это известие утром принес Локавец, все в лаборатории недовольно зашумели, зашевелились. Мол, что там выдумали эти штукари-заказчики? Разве может статься, чтобы мы да проглядели брак? И кому теперь охота возвращаться к прибору, о котором и думать забыли…

Но мало-помалу первое недовольство и чрезмерная уверенность в себе уступили место рассудку. В самом деле, если приборы вернули в лабораторию на доводку, значит, в их работе выявились серьезные недочеты, ошибки. Любопытно, что именно там забарахлило, что получилось не так, как надо? Где документация, где замечания заказчика, где сами приборы?

И Ракита, и Локавец так же, как и я, убирали уже со столов в ящики те схемы и чертежи, которые успели разложить, — очередную свою работу, которую так неожиданно надо было прервать. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

— Ну где там эти приборы? — первым высказал Логвинов то, что висело на кончике языка и у меня, и, верно, у Ракиты, и у Бельского. Что значит молодость — где ей равняться с солидной выдержкой ветеранов — моей, скажем, или Ракиты?

— Пока на складе. Должны принести рабочие, — сказал Локавец робко, с виноватой ноткой в голосе. Начальнической твердости и уверенности в нем не чувствовалось. Он пока не знает причины неполадок в приборе и потому еще не решил, как держаться. Если окажется, что это наши недоделки, в голосе у него появится строгость, он сразу же постарается выяснить долю вины каждого и при необходимости сделает четкий и «объективный» доклад Косенко. Если же погрешности в работе прибора не по нашей вине, а, допустим, по вине какого-нибудь другого отдела, Локавец станет весело посмеиваться над «работничками», а с нами перейдет на равную ногу, начнет сыпать анекдотами, выдавая себя за того славного рубаху-парня, который нравился не только мне, но и каждому в отделе.

— А мы что, уже калеки? Будем ждать рабочих? — встает из-за стола Ракита. Глаза его в припухлых веках смотрят с ленцой, но голос напряженный, высокий: видно, тоже не терпится.

И мы идем, шестеро мужчин, на склад и по двое приносим ящики со своими высокочастотными генераторами. Ракита тут же находит документацию, все сгрудились вокруг него, некоторые даже лежат на плече соседа, и начинается жадное, мучительно-нетерпеливое изучение схем.

Разумеется, и тут опыт и выдержка ветеранов берут свое. Пока я, и Ракита, и Бельский, и даже Лена Козырь молча мозгуем, что тут к чему, Логвинов победно восклицает:

— Братцы! Да тут же все ясно! Видите, какой у нас усилитель? Поменять его — и концы!

Никто никак не отзывается, и это его отрезвляет.

— Хотя…

Логвинов умолкает, слышно только, как он дышит над моим ухом, и минут через двадцать Ракита решительно сворачивает чертежи.

— Нет, мои милые, так мы не высидим не только яйца, а…

Что мы еще не высидим, он, наверно, не знает так же, как мы, но мысль его нам ясна. Поэтому распаковываем приборы, несем их на стенд, берем в руки отвертки, паяльники, и тогда возникает Локавец.

— Ракита с Бельским проверяют детекторы, Дейкун и Логвинов — фильтры, Лена, ты пока посмотри усилитель, — командует он, и мы делаем так, как он говорит. Потом мы все равно будем проверять работу каждого, чтоб не пропустить ошибки, — так не все ли равно, кому с чего начинать…

Сам он садится на телефон и заранее начинает договариваться с начальником экспериментального цеха Викторовым на тот случай, если понадобится заказать какой-нибудь новый узел. Я одобряю его инициативу. В самом деле, лучше вовремя застраховаться, чем потом доказывать первоочередность своего заказа…

Затем Локавец куда-то исчезает, и в лаборатории становится тихо, только слышно, как постукивают паяльники и отвертки, кто-нибудь обронит слово напарнику, да еще потрескивает под потолком не вполне исправная люминесцентная лампа.

Бросаю взгляд на Логвинова, который рядом распаивает контакты. Рыжеватая шевелюра свешивается ему на лоб, дымок от канифоли попадает в глаза, он щурится. Над тонкой длинной верхней губой выступили капельки пота — старается. У него сильные пальцы, ладная фигура, на пиджаке значок первого спортивного разряда по гимнастике. Ага, вспоминаю, ведь он чемпион не то завода, не то города… Нехорошо не знать этого, не совсем всерьез укоряю себя, но тут же появляется новая мысль и она в отличие от первой совсем всерьез…

Что я вообще знаю об этом парне, с которым работаю несколько лет? Что знаю о его характере, его талантах и слабостях? Только улыбаюсь, когда он некстати, вот как сегодня, ляпнет первое, что придет в голову… Но, может быть, его поспешность — от желания взять на себя самое трудное, сделать так, чтоб другим не пришлось потом ломать голову?..

— Послушай, Олег, — просто захотелось сказать ему что-нибудь, — ты женат?

Он вытер пот с верхней губы, присвистнул.

— Ты что, забыл, как вы всей лабораторией свадебный подарок покупали?

— Вот как. — Мне немножко неловко за свой вопрос. — Что подарок покупали, так в отделе это часто бывает: то кто-нибудь родился, то кто-то женился, то разводится…

— Кто женится, кто разводится — об этом можно и не знать, а вот что у Логвинова сын — верно, всему заводу известно, — смеясь, говорит Бельский. — Он же всем уши прожужжал… Я ему книгу подарил о воспитании детей.

— А что, полезная книга, — засмеялся и Логвинов. Потом спохватился, озабоченно спросил меня: — Так ты еще не видел моего сына?

Он побежал к своему столу, принес фотографию: серьезный карапуз с длинной и тонкой верхней губой.

— Что, правда на меня похож? — спросил, заранее довольный моим ответом.

— Копия, — подтвердил я, и Логвинов гордо вскинул рыжеволосую голову.

— Как там у вас? — спросил Ракита, увидев, что я на своем приборе ставлю на место фильтры.

— Сейчас посмотрим.

Я подключаю генератор к электросети, ставлю ваттметр. Стрелка на шкале вздрагивает и останавливается на цифре 80. Ракита подходит, заглядывает из-за спины, говорит:

— Слабовато… Значит, не в фильтрах дело…

— Нет, не в фильтрах, — говорю я и иду к нему, чтобы посмотреть, что сделали они с Бельским. Мы начинаем ковыряться втроем, потом к нам подходит Логвинов, вместе мы быстро разбираемся с детекторами, они исправны, и стрелка ваттметра опять останавливается на цифре 80.

Так мы перебираем узел за узлом, никто и не думает об обеде, когда чертежница Янкович с шумом поднимается со своего места, чтобы идти в заводскую столовую, и выясняет, кто пойдет вместе с ней. Мы не замечаем, когда Янкович возвращается, берем по пирожку, которые она приносит, и жуем их, не чувствуя вкуса.

Логвинов в отчаянии бросает отвертку на стол.

— А гори оно… — говорит он то, что каждый из нас сказал про себя сто раз. — Кажется, все перебрали — каждую гаечку, каждый винтик. Ничего не понимаю…

— Так-так-так, — бормочет под нос Ракита и начинает выводить мелодию «Катюши» — А что, если…

И, не досказав, умолкает. Мы ждем. Сказал бы уж. Может, что-нибудь и зародится. Может, это подтолкнуло бы нас. А то у меня лично вообще пропала способность думать…

— Ну что, говори же, — дергаю я Ракиту, но он отрицательно качает головой: — Нет, нет, дорогие мои, не то…

— Не то, не то. — Бельский сжимает руками голову. — А что то?

Он и сам знает, что вопрос чисто риторический и ответ на него не может дать никто, кроме нас самих. Рано или поздно мы дадим этот ответ, случай этот далеко не первый в нашей практике и, верно, не последний, но уже прямо не верится, что стрелка ваттметра способна переползти через роковую цифру 80.

Как всегда, разгадка приходит неожиданно и очень просто. А происходит это тогда, когда я сижу совершенно отупелый, неведомо чего жду и безнадежно поглядываю на своих молчаливых, павших духом коллег — на твердые желтые ногти Ракиты, когда он тянется за каким-то инструментом, на круглый выбритый до синевы подбородок Бельского, которым он время от времени шевелит, уставившись в схему прибора, на раскрасневшиеся нежные щеки Лены Козырь, с которых она сдувает прядки светлых волос. Ничего нового не нахожу я в облике коллег, перевожу взгляд на переходник — толстый многожильный провод, второстепенную, несущественную деталь нашего прибора.

Не знаю, как это у него получается, но взгляд мой перехватывает Ракита и тоже начинает пристально смотреть туда, где этот переходник соединяется с прибором, и все остальное перестает для нас существовать.

Пока я лихорадочно обдумываю то, что мне пришло в голову, Ракита берет свою отвертку с разноцветной слюдяной ручкой и начинает отворачивать винты, которыми переходник крепится к прибору. Сперва никто не понимает, что он делает, потом догадываются, но не решаются произнести и слова, чтоб не спугнуть, не прогнать то зыбкое, слабое, еще нереальное, что так много обещает…

Не выдерживает Лена Козырь. Да, не Логвинов — он сейчас очень боится снова попасть впросак, — а Лена Козырь, совсем наивная наша девчушка, которой еще только предстоит узнать, что это такое — находить и выправлять собственные ошибки…

— Надо проверить коэффициент стоячей волны переходника в этом диапазоне, — говорит она, пока Ракита снимает проводник. — Может быть, он слишком высок…

Ах ты умный наш ребенок…

Все сразу подключаются к работе. Бельский берется проверить проводник. Через минуту он прямо подскакивает на месте — наша догадка подтвердилась. Логвинов тут же распаивает головку, я подпиливаю зонд, и постепенно стрелка на шкале минует цифру 80. Она неуклонно движется вправо, пока не останавливается на 150. Да, именно сто пятьдесят милливатт мощность нашего генератора на заданном режиме — и это бесспорно, так же бесспорно, как то, что сын Логвинова точная копия отца…

Теперь в лаборатории становится шумно. Пряча глаза в припухших веках, смеется Ракита, обхватив толстяка Бельского, чуть не пляшет Логвинов. Я тоже смеюсь, потому что нет на свете таких прекрасных, таких умных людей, как мои коллеги…

А в конце рабочего дня меня вызвал Косенко. У него сидел Иван Гаврилович. Опираясь на палку, он поднялся, пожал руку, как старому знакомому, а Косенко отрекомендовал меня:

— Главный конструктор разработки Владимир Андреевич Дейкун. С ним и будете поддерживать непосредственный контакт.

Что за наваждение? Разве он не помнит, что было сказано и им и мною на нашем собрании? Я уже хотел было напомнить ему, но тяжело шагнул ко мне Иван Гаврилович и сообщил Косенко:

— Этот молодой человек сын моего фронтового товарища.

— А-а, чудесно, чудесно, — заулыбался Косенко.

— Скажи отцу, что загляну сегодня вечером, — продолжал меж тем Иван Гаврилович и, придерживая меня за локоть, повел к выходу.

— Прошу прощения, Владимир Андреевич, задержитесь, пожалуйста, — окликнул меня Косенко.

Я вернулся к столу. Косенко указал мне на стул, на тот самый, на котором я сидел, когда пришел со своей идеей…

— Вопрос разрешился скорей, чем вы думали, — сказал он, когда за Иваном Гавриловичем закрылась дверь. Сказал строго, даже сурово, и глаза его как бы запали глубже, а ресницы стали короче. — Скажу откровенно, ваше непонятное упрямство зашло слишком далеко. Но, на ваше счастье, все окончилось хорошо, и нам придется довести прибор до конца. Будем делать по нашему проекту.

Я мог чувствовать себя победителем, мог сказать несколько внешне скромных, а по сути язвительных слов, мог вздохнуть с облегчением. Победа была на моей стороне, и я мог держаться самоуверенно, даже высокомерно. Но все это меня как-то не задело, я только поинтересовался:

— А с неликвидами как?

— Ферриты мы передадим в другой отдел, там как раз появилась в них нужда. Считайте, что родились в сорочке… И прошу запомнить: я не люблю, когда без моего согласия устраиваются дискуссии, на которых обсуждаются работы отдела.

— К сожалению, это не я устроил нынешнюю дискуссию…

— Не рассказывайте сказок, — поморщился Косенко.

Мне оставалось только покинуть кабинет. Но у двери я остановился:

— Помните, Виктор Петрович, вы как-то рассказывали сказку о Красной Шапочке. Ну как охотник запил, про козье семейство…

Косенко удивленно уставился на меня: что это, мол, нашло на человека? Но я продолжал:

— А знаете, ведь эта сказка фальшивая. Не бывает так, чтоб все теряли разум, чтоб торжествовало зло.

Как-то даже повеселел Косенко, откинулся на спинку кресла. Я замолк, раздумывая, и он подстегнул меня:

— Ну, ну… Что же вы остановились?

— На самом деле вот как все произошло, — чувствуя прилив вдохновения, продолжал я. — Охотник бросил пить, ведь он человек, и в нем проснулась совесть. Кроме того, Красная Шапочка потребовала: либо трезвость, либо развод. О бабушке сейчас говорить не будем, в ней воплотилась народная мудрость, терпение и вера в победу добра.

— Интересно, — похвалил Косенко. — Я, значит, слышал другой вариант. Ну а вам все-таки советую подумать и над моим. А то иной раз не так все хорошо кончается, как вам кажется…

Пиджак его был застегнут на одну верхнюю пуговицу, полы разошлись, и под белой рубашкой обозначилось изрядное брюшко. А так и не заподозришь, что он полнеет, видно, тут играет роль исключительный покрой костюма…

Я предупредил маму по телефону, что приведу сегодня того доброго друга, у которого задерживаюсь, кроме того, добавил я, к нам в гости собирается Иван Гаврилович.

Сперва я, когда узнал о его намерении прийти к нам, хотел перенести знакомство Эли с родителями на другой день, но потом подумал, что это, пожалуй, и лучше. Меньше внимания будут обращать на Элю, и она будет чувствовать себя свободнее.

На улице по-прежнему дул холодный ветер, но из-за туч выглянуло солнце, растопило черные ледяшки на тротуарах, и потому кое-где стояли лужи.

На широких ступенях филармонии меня ждала Эля. Сегодня она была не в шубе, а в красном демисезонном облегающем фигуру пальто.

Она сбежала по ступенькам навстречу, взяла меня под руку и ласково потерлась щекой о мое плечо.

Когда мы вышли из подземного перехода, солнце ударило мне в глаза, ослепило, я не заметил лужи и ступил в нее. Остановился, оглянулся вокруг и сказал:

— Ты посмотри только — погода летная, как говорит мой друг Толя, и зима уже совсем состарилась. Морозец, а все равно на асфальте из-под сугробов текут ручейки. Идет весна, Эльвира Васильевна, идет! Хочешь, докажу?

Эля смешливо щурилась на солнце и тянула меня за руку.

Алесь Жук

ХОЛОДНОЕ ПОЛЕ

Перевод А. Островского.

I

Плохо, когда на не укрытую снегом землю падет мороз. Тогда становится неуютно на свете, как в погребе; ветер безжалостно пронзителен, и от него никуда не деться, не спрятаться, будто не осталось на земле ни одного теплого уголка. И земля тогда становится пустой и холодной, и страшно думать, что душа ее вся застыла, омертвела — и не будет больше на земле жизни.

Анэта ждала новолуния, когда переломится погода. Она нутром предчувствовала эту перемену, ей даже казалось, что незаметно помягчел, стал влажнее ветер. Почему-то верилось, что пойдет сухой морозный снег, а не станет хлюпать мокрый с дождем, — трудно было переносить низкую плывучую серость туч, хотелось чистого, белого, праздничного, чтоб порадовались глаз и душа. И еще тем, главное, тешила душу надежда на снег — что не вымерзнут зеленя. Со снегом отпустит мороз, притихнет ветер…

Анэте неохота было каждый вечер топить голландку, и хату выстуживало ветром. На ватное одеяло старуха накидывала еще кожушок, но под такими укрышками от тяжести болело тело и не было согрева. Старуха знала, что никакие одеяла ей не помогут, оттого что не осталось тепла в ней самой, выстудилась она за долгую жизнь. А потому надо привыкать к холоду, как привыкла за многие годы к одиночеству, к пустой хате, к длинным дням, не занятым работой; и дни тянулись, потому что не хватало уже сил переделать все домашние дела: протопить печь, покормить поросенка, кур. В глубине души Анэта не хотела думать, что это вправду так, ведь легче ее и проворней не было и не будет. Да не вечен человек на земле, как ничто не вечно.

Сколько она пережила и ровесников, и более молодых?

Даже не верилось, что так долго может жить человек, который век работал, шел всю жизнь, как конь в борозде.

Ужаснуло Анэту и будто вселило какую-то тревогу, что засохли, превратились в прах вербы у околицы. Те вербы, которые она помнила молодыми, с чистыми праздничными листочками; тогда ломали с них веточки, чтоб идти на вербной неделе в церковь.

Четыре вербы росли на лугу, толстые; только вдвоем, взявшись за руки, и обхватишь.

Нынче летом еще стояла одна. От двух не осталось и следа, как и от плотины, у которой росли деревья. От третьей — торчал только высокий черный комель. Должно быть, осенью пастухи раскладывали огонь у пня. Пень выгорел с одной стороны и в середине. Другая половина, побелевшая от ветра и обугленная изнутри, возвышалась над свежей травой, как обломок огромного клыка.

Четвертая верба уже не давала листа, только кое-где от корня пытались подняться слабые, светлые отростки. Старый, дуплистый, невысокий перекрученный ствол, крепко, разлаписто вцепившийся в землю корнями, растопырил вверху пять узловатых сучьев, таких же коротких, перекрученных, на которых уже не осталось ветвей; сучья казались пальцами старой, сработавшейся руки, которые уже не могут выпрямиться, разогнуться. Да и сама верба, с побелевшей от дождя, глубоко потрескавшейся корой, походила на огромную, сработавшуюся жилистую человеческую руку, что будто силилась вытянуться, достать до этого по-детски чистого и доброго, высокого, как счастье, весеннего неба, застыла в мучительно-трудном порыве.

Ниже сучьев в стволе светилась насквозь дырка. И верба издалека казалась прибитой к небу толстым синим гвоздем.

Анэта не знала, почему запала в душу эта верба, может, от удивления, что впервые на своем веку видела, как умирает дерево, которое помнилось еще молодым. А человеческой смерти нагляделась и навиделась.

Прошлой весной померла самая младшая Анэтина сестра. Две средние умерли раньше, давно. О них осталась лишь ровная и долгая привычная память, как о людях, что живут где-то далеко-далеко…

Померла Волька в апреле, когда уже славно пригревало солнце и совсем мало осталось снега в поле, когда старый человек, выйдя из хаты и угревшись в затишке на солнышке, думает, что пережил зиму и теперь поживет уже до новых холодов.

Тогда неожиданно разыгралась метелица, день и ночь подряд лепило мокрым, лохматым снегом, и от ветра над Анэтиной хатой тревожно и угрожающе гудел старый вяз. Анэта в ту ночь и глаз не сомкнула, все прислушивалась к лютому, неумолчному разгулу метели, словно хотела услышать что-то сквозь ветер…

А днем неожиданно стало спокойно и солнечно, будто и не уходило солнце и его весеннее тепло. Солнечные лучи растопили набившийся в пазы стен снег, бревна мокро чернели, и от них шел пар. Улица выше плетней была завалена снегом, снег пообломал ветки в садах.

Вольку похоронили в тот солнечный день. За Анэтой никто не приехал, дороги были не расчищены, а на санях теперь и моды нет ездить. А еще — Анэта догадывалась — не очень-то о ней думали: детей у Вольки много, родни у себя в деревне тоже. За ней, за Анэтой, может, потому и не поехали, чтоб не растрясти старую бабу: потом не оберешься беды.

Но в том, что померла Волька, а она, Анэта, и самая старшая, и самая несчастливая, осталась жить, Анэта видела что-то несправедливое и неестественное. Почему бы Вольке не дожить до ее, Анэтиных, лет и не похоронить ее — как положено? Она жила, детей вырастила, и не приходилось ей по хозяйству надрываться и на женской, и на мужской работе. А вот отчего-то померла та песенница и танцорка, та маленькая и слабая Волечка, которую когда-то отец любил больше всех детей; Анэта должна была сидеть за кроснами, а Волечка у учителя две зимы училась, читать умела и стихи говорить. Точно душа померла.

Сколько жизни прошло, сколько воды утекло, сколько тяжкого горя и обид прожила и пережила, а то далекое воспоминание ни с того, ни с сего вдруг выплывало в памяти, словно вчера только было. Отец, счастливый и молодой, сидит на лавке. В дрожащем красном свете лучины видно, как радостно поблескивают у него глаза, как смотрит он на Волечку, которая пристроилась у него на коленях в рубашонке, с аккуратно расчесанными волосами, и рассказывает на память:

Вы бы, други, только знали,

Что вчера увидел я:

В зале бал паны справляли,

Шум, веселье, ай-я-я!

Шевелятся на стене и на седом от мороза окошке красные отсветы, со злостью выдергивает Анэта пучки кудели, вертит веретено, прядет, — только голову наклоняет все ниже, будто, кроме своей работы, ничего не замечает. А самой хочется бросить все, заплакать от горечи, от обиды — ее не пустили учиться, сказали, что большая, что дома помогать надо, — от зависти, что не она сидит на коленях у отца и что не на нее он так смотрит…

А Волечка завидовала Анэте, тому, что она взрослая, умеет все делать, и любила ее, как любят младшие старших братьев и сестер.

Анэта теперь поняла, что у каждого своя доля и она распоряжается человеком, она знает, кому и какую жизнь прожить. Волька так и не научилась быть первой в работе, да и здоровье у нее было не то. А песни петь умела, плясать была ловка. И замуж вышла счастливо, и за хозяином век прожила, в своей деревне, среди своих людей и со своей родней.

Анэта же ушла в чужую деревню, в тридцать три года стала вдовой, с ребенком на руках, пришлось работать и за хозяина, и за себя, как в борозду встала — и пошла.

У каждого своя доля. Иначе почему бы ей, Анэте, столько жить? Живет. А Волька померла. Анэта теперь пробовала вспомнить те песни, до которых охоча была Волька. И мало что могла вспомнить, — не до песен было ей в ее жизни. А вот теперь, как померла Волька, забрала с собой свои песни, будто меньше и тепла стало в душе у Анэты…

Первые дни после смерти сестры Анэта сильно затосковала было. Ночами плакала от воспоминаний и от мыслей своих. Не замечала, как текли слезы. Только когда зябко становилось лицу, вытирала глаза одеялом, лежало опустошенная и легкая душой и телом, будто медленно летела куда-то вниз, летела…

И выплывала навстречу улица. Нет, сперва полевая дорога…

В солнечной дали, на широких и ровных, как стол, слуцких полях дозревала рожь. От жары побелели, вылиняли нежные и прохладно-мягкие лепестки васильков на межах и у дорог. Зыбился разогретый солнцем воздух и словно стекал к ржаному краю неба. А оттуда черное крыло разворачивала гроза. И перед нею все затихало как-то торопливо, будто захваченное врасплох, даже меньше стали волны на тугой глади колосьев. И нигде ни души. Только светлое поле и потемневшая даль, точно с песчаного берега глядишь на темное море. И перед грозой все на земле словно меньше стало, будто смотришь на нее с высоты, с этого могучего, черного грозового крыла.

В тишине послышалось, как мягко и глухо, точно по живому телу, ударили по глубокой теплой дорожной пыли первые капли. А потом вдруг неожиданно мощно рванул ветер — и обрушилось на землю все разом: и темень, и сплошная, как из луба, стена воды, блеск синеватых от ярости молний, удары грома, от которых хотелось сжаться в маленький-маленький комочек, потому что казалось, что ты лишь одна осталась на всем белом свете. И жутко чувствовать, что нет спасения и тебе и твоей темной хатенке в безмерном неистовстве неудержимой стихии. И вместе с тем — непонятная, необъяснимая, щемящая тревожная радость, как будто и ты — частичка не подвластной никому силы…

Не помнится, почему она одна была тогда дома и почему не побежала ни к кому из соседей. И вообще теперь, в воспоминании, кажется, что тогда в деревне не было ни одного человека, ни одной живой души, только она, маленькая Анэтка, под соломенной стрехой повети, потому что страшно почему-то сидеть в хате, когда злобно вспыхивают молнии, жарким взблеском освещая сквозь маленькие оконца темную под грозой хату, — кажется, что, если не сидишь за стенами, если видишь грозу, а совсем рядом ощущаешь дождь и ветер, ничего не может с тобой случиться…

Анэта и потом, уже став взрослой, и теперь, состарившись, никогда во время самых лютых гроз, в самые страшные воробьиные ночи не могла усидеть в хате, выходила во двор и стояла у стены, укрывшись дерюжкой…

Она тогда не заплакала и не закричала, и не кинулась никуда бежать, когда что-то раскололось, грохнуло где-то совсем рядом и показалось, что обдало ее волной воздуха, незнакомым запахом. Она чувствовала и понимала, что все равно никуда не убежать и ничего изменить нельзя, только жди и молись, чтоб все обошлось.

В ту грозу расщепило старый клен, что рос под окнами их хаты. Будто черным топором полоснул кто-то в развилку и развалил дерево до самого комля, сложил на землю половину его пышной кроны.

Клен, та половина, которая осталась, стоял еще много лет, опаленный, однобокий, но зеленел, нес на себе обильную, роскошную листву. И им, детям, не надо было далеко ходить за листьями, которыми выстилали под печи, когда пекли хлеб.

Сперва стал отдаляться гром, звучать как-то добродушней и раскатистей, издалека, хотя еще злобно, кустами, вспыхивали и слепили молнии, но неприметно начинало сереть, и в той стороне, откуда пришла гроза, становилось светлее, уходила, отступала вдаль тень грозовых сумерек, оставляя за собой покой, свежий воздух и мутный ручей посреди улицы, который намывал тугой мокрый гравий, — он упруго, как снег, поскрипывал под босыми ногами.

После грозы стало светло и чисто. Властно наплывал влажный запах ржи, вечный на этих полях, приглушенный духом мокрой листвы садов.

И свидетелем всему этому была только она, девочка, и будто бы все это свершалось для нее.

Теперь кажется, что это и не вспоминается, а снится, теперь не верится, что может быть на земле столько света, свободы и такой силы. Но нет, это было вправду, и виделось молодыми и счастливыми глазами ребенка впервые. И среди слуцких полей есть, стоит и сейчас эта вытянутая в одну улицу немалая деревня, хотя редко увидишь уже в ней те старые, маленькие хатенки. Обновились сады, построено много новых, красивых, с большими светлыми окнами хат…

После той грозы не стало на взгорке березы, где спокон века жили аисты, «святая» в народе птица. По мокрой земле рассыпались сухие ветки от бывшего, за много лет обжитого жилья и пух из воробьиных гнезд. Аисты в тот год не жили уже на березе, потому что мужики, зная, что она может упасть, загодя, весною, втащили борону на высокую молодую липу.

От того запаха мокрой земли, от того аромата ржаного поля и теперь, через много лет, через целую жизнь отзывается в душе незабытая радость… И, подхваченное волной радости, выплывает на смену этому воспоминанию другое: черные, голые сучья сада на фоне густого темно-синего неба, фиолетовый стылый отсвет снега в поле, запах потемневшего шершавого ледка на тропке, теплый деревянный дух пригретой за день стены и длинные матовые сосульки-ледяши, свисающие с соломенной стрехи.

А после этих ледяшей почему-то сразу возникает в памяти из густой зеленой мухи подмерзший снег бесконечного поля, одинокий санный след, и заиндевелая грива коня, и запах настывшего кожуха, в котором так уютно и не хочется шевелиться. Плывет навстречу снежное поле, обступает сумеречная морозная синева. И еще не видать, но знаешь, что покажется сперва один, потом и другой слабенький огонек. А следом по дороге плывут не слишком большие — путь не близкий — возы с сеном, которое еще и на морозе отдает сухим, острым духом лета…

Воспоминания вставали красивые, солнечные, высокие и плавные, как облака в начале лета. И даже зимние, холодные, они набегали, как теплая вода неширокой речки, что текла за деревней. Извилистая, глубокая в заводях, поросших по берегу аиром, высоким, густым, как камыш, и всегда прохладным, даже в самое жаркое лето. И меленькая, с чистой, прозрачной водой и белым дном из песка-плывуна… А к речке протянулась луговина с коротенькой и густой, мягкой, холодноватой и нежной, как бархат, травой.

И воспоминания эти, и запахи до смерти не забудутся, дороже всего, как память о прикосновении материнских рук, о ее голосе, таком далеком, который никому не повторить, как не сказать тебе тех самых ласковых, самых душевных слов любви, великой и единственной, какой одаряют друг друга мать и дитя. Такая любовь живет у взрослого, уже, казалось бы, огрубевшего душой человека к родной земле: к легкому веянию ветра над полем, даже к синему васильку на меже, не говоря уже о кустистых, густых, как овчина, зеленях, посребренных первым инеем, которые отсвечивают розовым в утренних лучах солнца, не говоря уже о спелом, тяжело и доверчиво склоненном навстречу селянину колосе августовской нивы.

А праздник просторных, в золоте солнца и соломы, августовских дней, еще не потемневшего пахучего жнивья, мягких «котиков» на нем! И потом кое-где уже первые усталые полосы серой, опустошенной осенней пашни. И первый родной и печальный крик серых журавлей над овсяным полем.

И ничто не может и не сможет пробудить в человеке таких высоких и таких вечных чувств, как родина! И не был, и не будет, и нельзя быть человеку счастливым, если идет он по жизни без родины в сердце. Несчастный это человек, и, должно быть, тяжело и страшно ему помирать, ведь когда умирает человек, влюбленный в землю, он знает, что покидает радующихся жизни людей, и след своих рук на земле, и память о себе в душах.

От этих молодых, пронизанных солнцем и счастьем воспоминаний на душе у Анэты становилось легко, и не такими долгими казались бессонные старушечьи ночи.

Анэта пробуждалась радостная, прислушиваясь к себе — неужто она и вправду такая сильная, молодая и легкая, как то счастливое дитя в ту далекую летнюю грозу? Потом вспоминала, кто она теперь, сколько ей годов. Но все же в душе оставалась бодрость, уверенность в себе, в своей силе — всю жизнь она прожила, детей вырастила, ни на кого не оглядываясь, ни от кого не ожидая помощи. И теперь знала, как ей жить, что делать, и другому могла подсказать и посоветовать.

II

Ветик в одной майке вышел во двор и умывался под рукомойником на ледяном пронзительном ветру, с наслаждением ощущая, как его остужает всего и от этого становится весело.

Прошел он на веранду, не спеша, крепко растирая лицо и руки полотенцем, смотрел сквозь небольшие стекла на серое, сумрачное небо, и его снова стало охватывать чувство одиночества и неприкаянности. Оно не давало покоя с тех самых пор, как кончилась жатва, выкопали картошку, убрали с осушенного болота свеклу и осталось ожидать повестку в армию. Не верилось, что наконец это наступит — соберется и уедет и не надо будет потом просить у председателя сельсовета справку для паспорта, спорить с отцом и матерью. Отслужит — и подастся куда захочет, отец тогда не удержит.

От этих мыслей становилось легче и радостней, как всегда в юности от предвкушения дороги.

Нетерпеливое ожидание повестки, которую все не приносили, как будто военкомат забыл про него, навевало скуку. Он «лечился» водкой из тех запасов, что заготовил отец на его проводы, шел в клуб, где собирались школьницы, обнимал и тискал девчат, они пищали и, как дети, носились по клубу. Это надоедало Ветику. И тогда он отправлялся к Анютке — к Анютке многие ездили и до него, потому и растила она дочку неведомо чью, хотя была всего года на три старше Ветика.

Ветик знал, что уйдет он в армию и об его поездках к Анюте забудут, никто никогда дурным словом не помянет, — гулял парень перед армией.

Ветик зашел в хату, заглянул за занавеску, достал из-под кровати синий обшарпанный чемодан и кинул в него рабочие брюки почище, старый красный, тонкой вязки, свитерок, который надевал, когда холодно, поношенную старую куртку из кожзаменителя. Чтоб готово было.

— Уже собираешься. Что-нибудь похуже взял бы. Это и дома еще носить можно.

Мать стояла опершись рукой на ухват, в старом сером бумажном пиджачке с подвернутыми, слишком длинными рукавами, в бумажной широкой юбке, с передником, съехавшим набок, в большом, надвинутом на лоб черном платке, от которого еще более бледным и болезненным казалось лицо.

…Подкинув сухих дров, мать жарила сало и мясо, чтоб подновить закуску на двух столах: отец на вечер собирался пригласить конюха Федьку, полевого сторожа Статкевича, смотрителя канав Петра, молоковоза Буткевича и еще кое-кого из той братии, о которой люди говорят, махнув рукой: пропащий человек, пьяница, и не зовут их, если только можно, за стол вместе со всеми гостями. Звал их «на допитие» старый Дягель не только» потому, что у канавщика можно было накосить сена, Буткевич мог приписать молоку, которое сдавали, самую большую жирность, Федька всегда коня даст, будет и сбруя, и повозка, а то теперь не только мало лошадей осталось, но нет и подвод и сбруи. Еще и потому звал их старый Дягель, что, хотя и сам теперь подсмеивался над ними, были они когда-то одной компанией. Когда ходил Дягель в бригадирах и даже в председатели колхоза вышел. Но пришлось уступить место молодым.

Александр Дягель держался долго. Не запил, хату построил, собрал достаток, но перебежал ему дорогу колхозный бычок. Так хитро перебежал, что разостлался на хате цинковой крышей… Большой огласки правленцы не допустили, но из бригадиров пришлось уйти за год до пенсии.

Когда Ветик подумал обо всей этой компании, которая заберется сюда на целый вечер и заведет пьяные разговоры о том, как было когда-то, ему стало не по себе.

Знакомая с самого детства жгучая жалость к матери шевельнулась в груди. Есть же и что надеть, есть и деньги, ведь никуда их не тратили, только копили… Теперь бы пожалеть себя, свое здоровье, пожить. Неужто она и родилась только, чтоб работать? В молодости бил муж, пока не отбил здоровья и не перебесился. А она все толчется по хозяйству… Жалость поднялась, может быть, оттого, что неизвестно, когда он еще мать и увидит. Ветик знал, что косо смотрят люди и на мать из-за отца, — в деревне его не любили и помнили то, чего не мог помнить и знать Ветик.

— Ты куда это собираешься? — настороженно спросила мать, неся из сеней и ставя на стол, обтерев фартуком, запотелые бутылки.

— В клуб схожу, куда еще.

Он и сам не знал, куда идти.

Мать недоверчиво покачала головой.

— Не вздумай хоть к Анютке тащиться! Перед людьми совестно! Вот придет отец с мужиками, посидели бы вместе, поговорили, а то последний день и то не усидишь дома.

Ветик не стал спорить. Подумал, что и правда скоро явится отец с гостями, тогда придется остаться, сидеть.

Он надел новую, на меху, куртку, пыжиковую шапку, одетый присел к столу, наскоро съел несколько кусков мяса, из горлышка выпил бутылку лимонада и вышел на улицу, натянул перчатки, прислонился к забору, переждал, пока прошли во двор отец с гостями. Хорошо, что успел выйти из дому.

…Вечерами в будни в клубе никого не бывало, кроме школьников-подростков. Они, радуясь, что нет старших, гоняли самодельными киями из лыжных палок металлические шарики, которые гулко стучали в пустом и настывшем помещении, и если какой-нибудь падал со стола — казалось, что ударили по полу молотком.

Ветик отвел в сторону долговязого сына Лизы-магазинщицы, сунул в руку пятерку:

— Дуй, Васька, возьми у матери бутылку.

— Нет у нее…

— Давай, глист белый, половина тебе.

— Подожди, партию кончу…

— Гони, я за тебя достукаю, биллиардун.

Посланец вернулся скоро. Выпили тут же в углу, где на табуретке стоял бачок с водой и эмалированная кружка. Васька выхлестал водку, как воду, покраснел, напихал полный рот хлеба. Ветик подумал, что деньги Васька вряд ли отдаст матери и что из этого Васьки вырастет хороший обормот.

Ветику больше нечего было делать в клубе. Он вышел, громко хлопнув дверью, с ведомой только молодым жадностью вдохнул холод осенней ночи, в которой заблудился и бьет тугими волнами ветер, будто разбиваясь на студеные невидимые брызги. В этом холоде так туго и горячо билась в теле Ветика кровь, что даже звенело в ушах. Он свободно и быстро шел по улице, одинокий, всесильный, уверенный в себе. Во двор зашел тихонько, пощупал затычку на сарае, но вместо затычки рука наткнулась на холодное железо замка. Ветик догадался, что отец нарочно замкнул мотоцикл, чтоб он не взял. Остановился у окна, сквозь щель между занавесок видел, как сидит за столом отец, весело и зло подумал, что будет по его, по-Ветикову, — пешком пойдет к Анюте и останется у нее на весь завтрашний день.

Радуясь своему непокорству, мстительно и весело шел по улице. Остановился, когда увидел самоходное шасси в свете, падающем из окна у Дубицкого. Представил, как завтра утречком Дубицкий выйдет, чтобы ехать на работу, а шасси — как растаяло.

Ветик выключил передачу, вывел на середину улицы и осторожно толкнул шасси, еще не зная, куда бы его закатить так, чтобы не сразу нашел Дубицкий. И только когда шасси само покатилось с пригорка и он на ходу вскочил на сидение, сообразил, что можно ведь поехать и на шасси. Ничего ему не сделают. Включил скорость и отпустил сцепление, мотор сперва зачихал, потом вдруг затрещал так оглушительно, словно застрочили на далеком полигоне из крупнокалиберного пулемета.

Ветик попробовал включить свет, но он не зажегся, и только тогда подумал, что Дубицкий слил на ночь воду, но пять километров проедет, не рассыплется эта развалина, а если и рассыплется, Дубицкий только спасибо скажет — дадут новую машину.

Постепенно глаза привыкли к темноте, и Ветик ясно видел серую полосу дороги. Прибавил скорость и полной грудью с удовольствием вдыхал запах солярки и теплого железа. Он был свободен, никому и ничем не обязан, счастлив своей свободой, этой ночью в поле, где он в живая душа, и властитель…

Он не заметил, почувствовал, как наклонилось шасси. И не испугался, когда легко провалилась под ногой тормозная педаль. Неведомая сила подхватила его и прижала к такой гулкой под ногами и надежной земле. Сердце на мгновение зашлось от острого ощущения полета, а потом от боли, из-за которой невозможно стало вздохнуть полной грудью, потому что земной холод вдруг будто остудил всю его горячую кровь…

III

Анэта встала, как только развиднелось на дворе. Аккуратно застлала постель, постояла посреди хаты, огляделась. Обои на стенах старые, чуть закоптелые от старости, но опрятные, нигде не порваны и не испачканы. Потолок некрашеный, дощатый, хоть и потемнел от времени, но, вымытый старухой, даже в сумрачном свете отливал ровной желтизной, на которой, как птички, темнели окаменевшие за многие годы сучки. Окна завешены подсиненными ситцевыми занавесками, пол, покрашенный сыном лет пять назад, не вытертый ногами, туманно поблескивал краской, только что доски рассохлись, разошлись, чуть не в палец щели. У стенки между окнами стояли два стула, тоже не нынешних, из гнутого дерева, а ближе к красному углу — круглый стол, застланный скатертью с махрами. В углу под иконой висел репродуктор, тоже старый, с тронутым ржавчиной металлическим ободком, затянутым материей.

Анэта умылась, помолилась, глядя на икону, подошла к репродуктору, покрутила колесико, чтоб слышней было, но радио не стало громче, — видно, не хватало силы у тех, кто передавал.

Вдоль стены от двери шла лавка, длинная, как когда-то в отцовой хате. Федя собирался выкинуть ее, но Анэта не дала, сказала, что одной ей в хате лавка не мешает. Жалко было выбрасывать — еще крепкая. За лавкой у окна стоял стол, тоже старой работы, а на стене, что выходила в сени, висела покрашенная зеленой краской полка, завешенная занавеской, с шкафчиком. На полке Анэта держала посуду и крупы, а в шкафчике лежал хлеб.

Пусть и не все новое в хате, но еще крепкое, свою цену имеет. Как и хозяйство все, пусть небольшое по-нынешнему, однако и не малое. Рубленная из толстых бревен хата, еще хорошая гонтовая крыша, просторные сени, хлевы тоже хорошо покрыты и в порядке. Нет, не всякий мужик так бы содержал хозяйство, как она, Анэта.

Анэта надела фуфайку, подвязала фартук, взяла старую жестяную доенку и пошла к сараю, где когда-то складывала сено. В этом сарае выкопали погреб — глубокий и большой, стены обложены камнем и залиты цементом, а сверху на рельсах лежат толстые дубовые плахи. И рельсы и плахи она припасла с конца войны, сделала погреб навечно, в удобном месте, — сверху набивали сарай сеном, а потому никакие морозы не страшили. Как-то и не думалось, что сарай может быть не заложен сеном. Который год уже сарай пустует. Сухо пахнет пыльной соломой из-под застрехи.

Доенка совсем заржавела — теперь в ней старуха носит из погреба картошку, а то корзину тяжело поднимать по лесенке.

Анэта оставила двери открытыми, спустилась в погреб, подождала, пока привыкли глаза к темноте. Когда-то здесь, в погребе, и бочка с капустой стояла, и кадка с огурцами, и морковь была, и свекла, и брюква. Теперь только картошка и свекла. Огорода не сажает, нет силы копать гряды. А картошку можно весной выгодно продать и даже сдать заготовщикам.

Анэта старалась не замечать, не думать о той, что в последние годы сошло на нет все ее хозяйство. Ну, пускай ей одной на корову трудно было корму наготовить. Да вот теперь дожила, что и курицы нет на усадьбе, и последнего кабанчика заколола, а поросенка не купила, некому даже объедки выкинуть. Кошка и та пропала, собаки разорвали, должно. Не стало хозяйства, потому что не стало силы у нее работать, как раньше, домашнюю работу — но об этом Анэта не хотела ни думать, ни говорить.

Осторожно ставя ведро на осклизлые перекладины, старуха выбралась из погреба, прикрыла дверцы тряпками — чтоб холод не проникал. На дворе поставила ведро, огляделась. Нигде еще не дымили трубы. Вот жить стали люди! Кабы это когда-то при стариках, если б встал кто из могилы да глянул! В прежнее время кончали бы уже печи топить. И то, что она вот встала, начала возиться по хозяйству, еще больше развеселило и порадовало Анэту.

В хате она разделась, проворно растопила печь, поставила к огню чугунок с водой, села чистить картошку, помыла ее в большой алюминиевой миске, крупные разрезала пополам, положила в чугунок. Пошла в кладовку, где так же, как и в сарае, пусто пахло пылью, а не мукой, не зерном, которое теперь не стояло тут в дежках. Привезенная Федей мука была в бумажных кулечках в шкафике.

Управлялась Анэта весело и, казалось ей, ловко.

Завтракала, поставив на стол чугунок с картошкой. Откусывала картошки, отковыривала ложкой по кусочку масла, запивала холодным молоком.

Какое-то легкое настроение овладело ею после того ночного воспоминания, не думала о своем одиночестве, не томилась. Готова была целый день работать, хлопотать.

Прибрав все, Анэта присела на лавку, чтоб вспомнить, что ей надо сегодня сделать, и ничего не пришло в голову. По правде, заботиться ей оставалось только о себе самой. Анэта даже хмыкнула — так неожиданно увиделось, что обихаживает только себя одну, будто пани какая, и она поняла ту тоску и неприкаянность, что подступали временами: только для себя самой делать не было как будто и смысла, век она не об одной себе думала и потому имела право верить, что ее заботы необходимы, что нельзя без них, а значит, и без нее! Теперь, выходит, будто необязательно она нужна…

Анэта оделась, вышла на двор, постояла и пошла к Гэльке.

Гэлькина хата стояла по другую сторону улицы, через две хаты от Анэтиной. Гэлька уже год как получала пенсию, но не бросала работу в свинарнике, держала и корову, и подсвинка. Она давала молоко Анэте, платы не брала — «за то, что за хатой моей присматриваете». Анэта и правда присматривала за хатой, когда Гэльки не было, следила и за хозяйством, давала советы, как и что делать, и не только давала, но и требовала, чтоб Гэлька так и делала. Правда, раз или два в году Гэлька восставала против своей командирши. Старухи ссорились. Анэта после этого сидела с неделю без молока, помня, что нога ее больше не ступит к этой «бестолочи». А что бестолочь то бестолочь. Потому и замуж никто не взял, потому и доживает век яловкою. Кабы умная была, то, как увидела, что остается одна как перст, расстаралась бы от кого-нибудь детенка, вырастила бы. И никто бы не упрекнул. Бестолочь еще и потому, что век жилы из себя тянет, работает, света не видит, а так и не имеет ничего. И деньги пораздаст за то, что сотки ей засеют, что дров привезут, а потом никто и носа не кажет. Когда-нибудь сил не станет, и денег не будет иметь. А еще и недотепа, не глядит ни за чем. Забор едва стоит, крыша уже течь начинает, на воротах нет и защелки, на ночь колом со двора подпирать надо.

Все это Анэта высказывала Гэльке, а тогда та божилась, что не пустит Анэту и на порог, помоями обольет, если та пройдет мимо ее хаты, что Анэта такая же дурная, как и она, еще дурее. Вот даже дети не хотят к себе брать, так и подохнет одна в пустой хате, если не придет присмотреть за ней Гэлька…

Ругались они обе долго, с жаром, припоминая друг другу всю жизнь, ведь и рассказывали же, дружа, о себе все без утайки…

Проходила неделя, каждая соскучилась уже у себя в хате, Анэта брала кувшинчик, оставшийся у нее, и несла Гэльке.

Заходила, здоровалась: «Добрый вечер», ставила кувшин на стол и, уже будто собираясь уходить, говорила:

— Вот забыла, а тебе, верно, нужна посудина?

— Невелика беда! Не очень и корова доится. Да и поросенку выливаю. А эти два дня что-то есть не стал было. Так славно ел, а тут — как ножом отрезало.

— Перекормила, должно. Я ж тебе сколько раз говорила: не лей ты сладкого молока. Кислым никогда не обкормишь. Свинья же как обожрется чего, долго в рот не возьмет.

— За этой же, за колхозной работой вечно спешишь…

Про ссору не вспоминали — ни одна, ни другая.

За разговором Гэлька наливала старухе в кувшин молока, подавала, как будто между ними ничего и не было. Анэта брала кувшинчик, еще стояла у порога, потом садилась на скамеечку. И уже разговаривали мирно о всех знакомых-соседях, дружно, согласно хвалили или хаяли.

Если б кто спросил у Анэты, почему она так легко прощала Гэльке, то Анэта сказала бы, что ей Гэльку жалко. Ведь смолоду была и рослая, и здоровая, и с лица хорошая. Да получилось так, что до войны не вышла замуж, а после войны и мужчин не осталось. Любила работу, за работой света не видела. Может, кабы больше по гулянкам бегала, то и нашла бы какого-нибудь мужчину или хоть дите бы нажила.

А теперь силы на убыль, деньги, что зарабатывает, без толку растрясла.

По Анэтиным словам выходило, что если бы не ее участие, не ее советы, то пропала бы давно Гэлька, ничего бы не имела.

Анэта знала это точно. И даже сама Гэлька, на людях, говорила, что если б не Анэта, то она, Гэлька, неведомо как и жила бы…

Гэлька с лоханью в руке спешила из хлева, остановилась, вытерла руку о фартук.

— Вот хорошо, что вы, тетка, пришли! У меня все внутри аж дрожит. А тут печь еще не прогорела, а мне бежать надо. Ой, тетка!

— Куда ж это тебе так надо бежать?

— Александра же нашего хлопец перевернулся ночью нынче на тракторе. Ему аккурат в армию идти. Надо мне бежать туда.

— Это меньшой Дягелев?

— Меньшой. Старший же сидит еще в тюрьме, полгода осталось.

— Ну, пойти тогда надо, известно, родней приходится. Только нечего так уж дрожать. Рук же теперь под него не подложишь. Ты о себе немножко думай. Александр из-за тебя так трястись не станет, если что случится. В работе помочь не слишком спешил или спешит, чужие люди делают…

— Оно-то, может, и правда, да я тут подумала…

— Лишнего не надо думать, и лишнего нечего к сердцу принимать. Пойти надо. Вот гляди, говорят, нет бога. А бог, он есть. Как этот Александр всем вертел, что вытворял? И крал, и у людей брал. А не впрок добро. Старший хлопец, вишь, сбился с пути, в тюрьме. Меньшой тоже подставил голову. На чужих слезах счастья своего не построишь!..

— Тут же не о том, тетка. Хлопец же не виноват.

— Оно, известное дело, так. Однако ж и ты ко слишком-то убивайся. Век прожила, а о себе думать не умеешь. Себя немножко пожалей. Что тут тебе делать осталось?

— Вот за печкой только поглядеть, чтоб прогорела.

— Погляжу я, дотоплю.

Анэта зашла следом за Гэлькой в хату, взялась за кочергу, подгребла угли. И, стоя у печи, спросила:

— Какой же день сегодня? Пятница? Радиво мое только шепчет…

— Суббота уже сегодня.

— А ты денег лишних не бери. Привыкла разносить! — прикрикнула Анэта на Гэльку, видя, что та роется в шкафу.

— Нет, это я косынку ищу…

— А-а, будто я тебя не знаю. Хлопца-то я не помню. А Анцю Дягелеву жалко мне. Такая хорошая девка когда-то была. И женщина такая ловкая. А счастья не видела. Вертел он весь век всеми, пакостил и с бабами, и с людьми…

— Ай, тетка, что теперь говорить… Пошла я…

IV

Федя привык вставать ровно в семь. И в будни, и в воскресенье. Вставая в семь, он успевал собраться и прийти вовремя на завод. И за много лет просыпаться в одно время вошло в привычку. Или ему только кажется, что всю жизнь вставал так рано, ведь в молодости любил поспать? Стареет. Дожил до таких лет, что не спится. Хотя никогда не думает человек, что стар, всегда кажется ему, что еще молод.

Федя встал тихо, чтоб не разбудить жену, надел тренировочный костюм, — не любил и никогда не носил пижам, напоминали они ему что-то больничное, полосатое, а больниц он боялся, может быть, потому, что никогда не хворал и, проходя мимо просторных корпусов городской больницы, удивлялся, какая она большая и как много там людей, и не мог представить там себя в течение долгих дней. Даже когда выяснилось, что у него гастрит, сам каждый день стал пить отвар зверобоя, не столько веря в поправку, сколько из-за того, что боялся попасть в больницу.

Он вышел в другую комнату, приоткрыл дверь на балкон и даже посторонился от холодной, густой морозной струи, что, как вода, хлынула навстречу. И было что-то в этом холоде такое крепкое, здоровое, что Федя минуту стоял неподвижно, чувствуя, как это здоровье передается и ему.

Потом вышел в коридор, приоткрыл дверь в детскую, а сам прошел на кухню, сел на белый с тонкими поисками табурет, закурил беломорину — не мог никак отвыкнуть курить натощак. Когда-то, как только пришел из деревни в город, начал сам зарабатывать, и одеться хотелось получше, и закурить для форса перед девчатами, — тогда не хватало денег ни на одежду, ни на папиросы. Теперь хватает и на то и на другое, хотя и не тянет заглядываться на девчат. Надо бы бросить курить. На все свое время, и надо уметь понять это и не противиться, ведь вся жизнь человека идет по своим извечным кругам. Словно догоняешь что-то новое, лучшее, и жалеешь и вспоминаешь старое, пока вдруг не оборвется и эта долгая и короткая стремительная погоня, а вместе с нею кончится и человеческая жизнь.

Много времени прошло с тех пор, как Федя с полотняной торбочкой ушел в город. Теперь он уже заслуженный и опытный рабочий, мастер своего дела, как говорят о таких. А вот когда-нибудь исчезнет, как пылинка, и останется от него память, может, только на одно поколение, потому что память об отцах живет один век с их детьми…

Подчас несуразные мысли лезут в голову человеку, когда волос к седине идет, а самого к детству ведет…

— Ты уже не спишь, отец?

Он не слышал, как подошла Лена; стала рядом, провела рукой по волосам.

— Седеть ты стал, Федя.

Он не ответил, прижал ее маленькую худую руку к своей жесткой небритой щеке, другой рукой обнял и привлек жену к себе, почувствовал ее тепло:

— Спала бы еще, Лена.

Она всегда вставала, когда подымался он. Каждый день провожала до дверей, и потом он видел, как через окно смотрела ему вслед. А сегодня нечего было делать дома в такую рань, можно бы отдыхать, пока спят дети.

Жена ничего не ответила, погладила ладонью по щеке и не отошла. Ему было хорошо от этой материнской ласки, от ее доброты, которую он стал замечать и понял только в последние годы и которая, вспоминал он, была в ней с первых дней их совместной жизни. Теперь не раз хотелось сказать ей доброе, благодарное слово, а он не решался. Почему-то было стыдно так же, как стыдно признаться на словах, что ему приятна ее ласка, что он ждет ее и поэтому счастлив… С годами скупеет человек на откровенность, будто все оставляет для себя.

— Старая я стала, худая и некрасивая, — вздохнула Лена, и он ничего не сказал, только поцеловал ее руку и крепче прижал жену к себе.

Лена и в сорок оставалась худенькой, маленькой, с веснушками на лице, где уже обозначились морщинки. Волосы не густые и не пышные, темные и коротко подстриженные. Но в серых, неожиданно глубоких глазах светилась доброта, которая и делает человека красивым той красотой, выше какой не бывает на свете. Надо уметь почувствовать эту красоту. И счастлив тот, кому судила судьба ее повстречать. Феде теперь страшно было подумать, что он мог прожить жизнь и не узнать этого.

— Боже, дети скоро встанут, а я нежничаю с тобой, как молоденькая, — тихо засмеялась Лена, села на табуретку, по-девичьи сжав колени. В легком летнем платьице, гладко причесанная, она и всегда, сколько он ее помнил, была такая же аккуратная и по-летнему привлекательная.

— Чем тебя сегодня кормить? Что с тобой происходит?

— В тебя второй раз влюбился!

— Боже, Федя! Хоть бы в какую-нибудь молоденькую… — Она тихо и счастливо засмеялась, наклонила набок голову, вдруг серьезно посмотрела на него, отрицательно покачала головой: — Боже, Федя, нет, нет!

И лицо ее стало на какой-то миг несчастным и испуганным, будто испугали ее собственные мысли или только что сказанное. И в глазах ее светилась такая беззащитность, что он сделал движение встать, сказать что-то, но она сама виновато улыбнулась:

— Я поставлю тебе кофе, Федя.

— К матери надо ехать. Холодно у нее там, верно. А мы ведь собирались поискать тебе пальто…

— Успеем. Поезжай, пока снегу мало. Я и так боюсь, когда ты куда-нибудь едешь.

— Пройдем по магазинам, посмотрим тебе пальто. А потом поедем вместе.

— Не поздно будет?

— Успеем.

— А к Вале мать так и не захотела перейти?

— Да та не очень ее и зовет. А мать ведь рассчитывает, чтоб мне хата осталась, деньги чтоб мне были. — Федя усмехнулся. — К Вале она не пойдет и из-за этого.

— Я думала прибрать сегодня квартиру.

— Завтра. Я помогу.

— Ладно. Позавтракаем только.

Федя пошел за машиной.

Он ходко шагал по тротуару, сухому и настывшему. Встречный ветер жжет лицо холодом. Федя поднял воротник пальто, ссутулился. Любит он такие часы в городе, безлюдье утренних улиц, ватные дымки из выхлопных труб легковушек, гулкий стук каблуков, почему-то всегда толстых дворничих, тепло одетых теток в черных халатах и с такими же красными лицами, как утренние огни светофоров. И то, как они по-мужски, будто косцы, машут из стороны в сторону метлами…

Думал о матери. Вспомнил запавшие глаза, непривычное, опухшее от голода лицо. И чувство, будто это он виноват, что она всю жизнь только работала ради куска хлеба, ради детей отдавала жизнь. Чтобы потом, на старости лет, мерзнуть одной в хате, которую строила ведь не только для себя…

Этот холод будто сейчас остудил и пронзил до самых костей. Сколько минуло годов, а ощущение это не проходит, не стирается, будто было это не десятки лет назад, а только вчера.

Шли дожди, долгие, серые и холодные. Холод пробирал и в хате, может быть оттого, что печь топили понемногу и тепло было только на печи. Пахло сухой теплой глиной и сохнущими онучами. И таким крошечным островком среди холода и сырости казалась хата с заплаканными окнами, и так хорошо сидеть в тепле на печи, не хотелось слезать босыми ногами на холодный, выбитый глиняный пол.

Думал не о том, что нельзя выйти во двор, пойти в школу. Даже страшно представить, как по такому дождю шагать пять километров и потом мокрому сидеть в старом холодном помещении, на скорую руку сложенном из уцелевших после военного пожара гумен. Не покидала тревога за мать, которая неподвижно лежала на печи, тяжело дыша. Даже в сумерках осеннего дня лицо ее было смертельно бледно.

Феде становилось страшно оттого, что мать не шевелится, лежит неподвижно и дышит все слабее и слабее. Тогда он подымался на приступку и прислушивался. Мать чувствовала его взгляд, открывала глаза, смотрела как сквозь туман, беспомощно и одиноко.

Потом мать заходилась долгим кашлем, от которого ее всю прямо подкидывало. Казалось, от этого кашля разорвется грудь. Валя, не слезавшая с печи, в длинном, сшитом на вырост платьице, переставала грызть сухие и твердые, как камешки, груши-дички. Их сад и груши вымерзли перед войной, а ту старую, что осталась, мать срубила на дрова, потому что не было денег платить налог. Мать говорила, что без груш они проживут, лучше она за Федю в школу заплатит. Дички собирали и сушили с груши, что росла у соседа на меже. Чтоб насобирать их, мать вставала спозаранок, пока Лавринчик не проснулся и не собрал.

Федя не мог тогда ходить в школу, он сам парил для свиньи картошку, кормил кур. Четыре курицы и свинья-матёра, от которой собирались вырастить поросят и заработать на них денег — все их хозяйство.

Федя присматривал за матерью, варил на обед рассольник из огурцов или картофельный суп, заправляя его нутряным салом, сверток которого еще оставался в кадушке. Этого сала должно было хватить, пока вырастут поросята, которых еще не было. Из грушек варил взвар. Взвар был кисловатый, от него сохло во рту.

Федя ходил на межу, где остались кусты малинника, который каждый год они корчевали с матерью и который все равно давал ростки. Он ломал малинник на чай, поил им мать, чтоб прошла простуда…

В тот день мать не взяла в рот ни крошки, только по глоточку пила чай и тяжело и редко дышала, поднимала на сына глаза, смотревшие откуда-то уже издалека…

Когда начало вечереть, незаметно и глухо надвинулись, окружили хату ранние осенние сумерки, в душе зародился страх, еще не сильный, но неодолимый. Федя чувствовал себя самым одиноким на свете и самым несчастным. И это ощущение одиночества, беспомощности и бессилия он запомнил на всю жизнь.

Неизвестно, то ли испугавшись чего-то в темноте на печи, то ли тоже от страха за мать, вдруг громко заплакала Валя.

Федя не знал, что делать, чувствовал, что сам тоже вот-вот завоет, и тогда все погибнет, все кончится.

— Тихо, чего ты разревелась?! — прикрикнул он на сестру, и та примолкла. И у Феди вдруг ожило обессилевшее было упорство — что-то надо делать!

Почему он решил, что матери нужно горячее молоко, — неизвестно. Просто надо было что-то делать, спасать мать и самим спасаться. Он обул свои большие солдатские ботинки, где уже протопталась подошва и сквозь дырочку проникала вода, накинул старую материну свитку, которую теперь носил, и вышел во двор.

Ровно и безжалостно хлестал в лицо косым дождем ветер.

Пока дошел до хаты Кульбицких, молескиновые штаны спереди промокли, и его стало трясти от холода.

Хата Кульбицкого стояла на пригорке, низенькая, с завалинкой, засыпанной кострой по самые оконца. Все казалось таким маленьким и непрочным, что не поместиться там больше чем одному человеку. Но в этой хате жили трое детей и сам Кульбицкий с женой Мартой, высокой, худой и плоской, как доска, женщиной с мужскими руками, густым глуховатым голосом. Вернулся с фронта ее Ванечка с искалеченными ногами — не разгибались они после ранения, — ходил тяжело приседая, еле волоча ноги. А дома сидел на широкой лавке, поджав ноги по-турецки, большеголовый, с густой чуприной, побитой сединой, с тяжелыми крестьянскими руками.

В хате было душно, крепко пахло самосадом, и под потолком висела синь табачного дыма. Целые дни Кульбицкий шил колхозные хомуты, а не то чинил кому-нибудь обувь, а если не было этой работы, плел из лозовых прутьев корзинки или ладил грабли — и так изо дня в день, ведь надо заработать на семью, а семья, мал-мала меньше, кувыркалась и пищала на глиняном полу. И когда уж слишком сильно расходились, Кульбицкий грозил прутом:

— Едри вашу, тихо! А то как стегану!

И дети на всякий случай отбегали подальше от отца, притихали, но ненадолго.

Сам Кульбицкий порой глядел, как они барахтаются на холодном полу, босоногие, раздетые, и глаза его вдруг делались темными и глубокими. Тогда он старался и не мог проглотить что-то застрявшее в горле… Потом оглядывался вокруг — не смотрит ли кто на него. Когда были посторонние в хате — улыбался, черные глубокие глаза вспыхивали живым и веселым огоньком.

— Заходи, заходи, Федя! Что стал на пороге! Едри его макатрону, промок ты как! Иди сюда, садись.

Федя стоял у двери, все еще зябко вздрагивая, смотрел на склонившегося над сапогом Кульбицкого, который продолжал проворно орудовать шилом и дратвой.

— Может, подшить что надо?

Федя не знал, что сказать, смотрел на малышей, которые пищали, как мышата, не обращая на него внимания, и дружно старались повалить на пол старшего братишку, а тот стал на четвереньки, уперся и довольно смеялся, что они не могут его одолеть. Маленькие, худые, неухоженные дети. При слабом свете лампы лица их были так же бледны, как у больной Фединой матери на печи. Он вдруг понял, что напрасно шел сюда и что в этой бедной хате вряд ли можно попросить молока, да и осталось ли оно, если поужинали уже…

— Мама больная… Есть ничего не могут… — Федя не договорил: почувствовал, что заплачет — жалостно, беспомощно, как малое дитя.

— А то как же, этакая мокреть на дворе! А она дерет землю под картофель за плугом. И в дождь из ряда ни на шаг, — сказала Марта, как будто это имело теперь хоть какое-нибудь значение.

Кульбицкий перестал шить. Черные глаза его из-под седеющей чуприны внимательно поглядели на Федю. Они, верно, увидели, какое у него лицо, какой сам он весь мокрый: где стоял, натекло воды на глиняный пол, пол потемнел, осклиз.

— Налей ему, Марта, молока… Пускай отнесет Анэте. Мы с рассолом поужинаем, не баре.

— Ну да, — согласно вздохнула Марта, посмотрела на детей, которые тоже что-то почувствовали, притихли и пялились то на Федю, то на отца.

Марта подошла к висящей на стене полке, сняла старый, с выщербленным краем кувшин, поставила на стол другой, поменьше, и аккуратно, не спеша налила молока, глянула на Федю, который все стоял у порога и, словно сквозь туман, видел, как бело лилось из кувшина в кувшин молоко, бесшумно и мягко. Марта налила молока в кружку и подала ему.

— Возьми и сам выпей немного. Все равно, — будто сама перед собой оправдываясь, еще раз посмотрела на детей.

Федя не мог произнести ни слова, только отрицательно покачал головой.

Хозяин сосредоточенно возился с дратвой и шилом, даже про себя что-то тихонько насвистывал, будто ничего особенного не произошло, но исподлобья поглядывал и видел и понимал все. У него, как всегда, когда начинал волноваться, дрожали руки, и он никак не мог попасть шилом куда следует.

Федя почувствовал, что солоно стало губам, провел рукой по щеке и понял, что плачет, низко, будто кланяясь, нагнул голову и осторожно, чтоб не споткнуться, быстро вышел в сенцы. Тихонько, нащупывая ногами дорогу, словно шел по залитому водой льду, ступал по грязи, не чувствовал, что промок до нитки, все еще в слезах, от которых было солоно во рту и которые уже не надо было сдерживать.

Дома, даже не переодевшись, поставил на шесток коптилку и разложил в устье небольшой огонь. Отлил молока в алюминиевую солдатскую кружку, вскипятил его и потом, забравшись на печь, помог матери приподняться, сесть, прислонившись спиной к стене, из своих рук поил ее молоком. Она пила маленькими глоточками, лишь тяжело вздыхала, и из глаз ее катились слезы…

Мать и до сих пор убеждена, что от смерти ее спасло то молоко.

Через неделю она встала. И на дворе потеплело. Ни облачка, ни ветерка, за три дня земля подсохла. Дни эти доживали свою короткую пору тихо и нежно, в легкой печальной дымке, и от этой тишины и печали не могло не защемить сердце.

Мать, как только пошла на поправку, чуть вернулись силы, начала вставать, сама топить печь, хотя еще побаливала голова и не оставлял, мучил кашель, от которого разрывалась грудь.

Вытопив печь, мать стала собираться на свои сотки, и, когда Федя попробовал сказать, что ей бы еще надо поберечься, мать накричала на него, так же, как и всегда кричала — долго и бестолково: у других людей семьи, они гуртом мигом выкопают картошку, а потом и свиней выпустят на самопас, и коровы потом пройдут. Она не виновата, что за колхозной работой своей не видит, хотя жить и зимовать зиму надо на то, что дома сделаешь, ведь на трудодень не хватит и кур прокормить… Она не замечала и сама, как начинала свариться, будто все только и хотели обидеть или обмануть ее. Федя не стал спорить и даже обрадовался: если она опять так заговорила — значит, поправится.

Мать попыталась сама копать, выкопала несколько кустов картофеля, остановилась, утерла пот со лба, отдышалась и прикрикнула на Федю, будто он был виноват:

— Чего стоишь, не на гулянку вышли! Бери лопату!

Он копал аккуратно, старался подымать кусты наверх, чтобы меньше картошки оставалось в земле, чтоб легче было собирать ее. Видел близко перед собой, как неловко копошилась на коленках Валя, ее маленькие, по-детски пухлые ручки покраснели. Он старался не смотреть на эти красные, как гусиные лапки, руки.

Картошка уродилась мелкая, с куриное яйцо. Где ей вырасти крупнее на неухоженной, который год не паханной земле, только и знавшей что лопату. Он тоже был еще мал, худой и слабый для такой работы, и, кабы мать была здорова, она сама бы копала. Но теперь она непривычно копотливо и медленно собирала выкопанное, и Федя даже успевал отвозить выбранную картошку на старой повозочке, в которой когда-то возили его маленького.

Работа шла ровно, и до вечера они бы, может, и кончили.

Федя только высыпал привезенную картошку в погреб и выходил со двора, когда увидел, что к матери на сивой маленькой лошаденке подъезжает Дягель. Федя услышал, как Дягель громко и угрожающе спросил:

— Так это ты такая хворая? Коллективное пусть пропадает, а свое гребешь?

Сивая лошадка потопталась на выкопанной картошке и потянулась мордой к корзине.

Мать что-то говорила, не вставая с земли, но бригадир сполз животом с лошаденки — раздобревший, в рыжем выгорелом зипуне, подпоясанный широким ремнем, в защитной фуражке и черных галифе, с когда-то желтыми, а теперь грязными кожаными леями.

— Не допущу саботажа, вредительства! Марш на работу в поле, симулянтка! — Он с размаху ткнул сапогом корзину.

— Александорка, что же ты делаешь? — Мать попыталась подняться, но Дягель толкнул ее в плечо, и она снова села на землю. Громко заплакала Валя, бросилась к Дягелю, задергала за калошину, но он будто и не заметил этого, с размаху ударил лопатой по земле, и черенок переломился.

— Пораспускались, сволота! Я вам покажу вредительство!..

Федя и до этого слышал, что Дягель ломает лопаты, но от того, что увидел, зашлось и упало сердце. Он бегом кинулся во двор, схватил из-под стены колун, старый, ржавый, на длинном топорище, и изо всех сил побежал на огород. Не видел уже ни матери, ни Вали, только Дягеля, который топтался на месте, словно искал, что бы еще ему сломать. Его сивый конек под седлом, не поднимая головы, подбирал картошку. Федя видел, что Дягель заметил его, какой-то миг растерянно повертел в руках обломок лопаты, потом торопливо бросил его на землю, навалился животом на конька, который даже покачнулся под ним, хватил его кулаком по боку и крикнул, пригрозил:

— При исполнении!.. Под суд подведу!.. — и еще раз на всякий случай ткнул конька каблуками под бок.

Федю потом долго трясло.

Дягель тогда не только оштрафовал мать на десять трудодней, но и заявил участковому. Тот допрашивал Федю, но так ничего и не сделал. Дягель написал жалобу в район, и оттуда пришел приказ исключить Федю из школы. Директор Аляшкевич сам ездил в Грезок, и семилетку Федя окончил.

А летом, после семилетки, мать положила в полотняную торбочку две лепешки, дала денег из тех, что выручила за проданных поросят, и он босиком, со старыми башмаками, подремонтированными Кульбицким, через плечо, пошел в Грезок, а оттуда на Шишчицы к шоссе, чтоб пешком добраться в город к новой жизни…

Мать не провожала его, только вышла следом со двора на улицу, заплакала и заспешила на работу…

V

Анэта закрыла истопленную печь, подмела хату, потопталась туда-сюда. Не давала покоя какая-то забота, не сиделось на месте. Оделась, вышла во двор, на улицу.

Холод ходил на просторе. Земля смерзлась камнем, даже побелела. И ветер бежал по улице, упругий и холодный, как весенняя снеговая вода. Ровно, густо шумели деревья. Ветви их не шевелились, не раскачивались, а вытянулись в одну сторону — по ветру, — как трава в реке по течению. И серые, тонкие шли над землей облака, сквозь них никак не мог пробиться солнечный свет, пускай холодный, но от него веселее, а потому, кажется, и теплей. Нет, надолго не хватит сил ни у холода, ни у ветра. Сдаться должна эта ветреная стужа, обессилеть и опасть на землю снегом или дождем.

Анэта засмотрелась на деревья и даже вздрогнула, когда слабенько пикнула рядом машина. Серенькая легковушка, такая же, как у ее Феди. В воздухе тепловато запахло бензиновым перегаром.

«Ведь это, Гэлька говорила, суббота сегодня!» — спохватилась Анэта.

Догадка, почему так неспокойно, такие снятся сны, озарила Анэту. И как это она забыла: всегда же ей снится и вспоминается, когда приедет кто. А уже если Федя хочет приехать, Анэтина душа никогда не ошибется. Стоит ей увидеть сон или какую-нибудь примету, что сын приедет, и ожидание почти всегда оправдывается. Федей она гордилась. Пускай в науку не пошел, рабочий, однако человеком стал. Вот Дягелевы хлопцы… Пропали, как собаки. Старшой поехал в город, разбосячился на отцовых деньгах, хулиганом стал, в тюрьме сидит. А меньшой, вишь, на трактор сунулся, чтоб искалечиться. А разве сравнишь, как росли дети, присмотр какой за ними был? Она, вдова, с голоду пухла, в хате нечем было протопить! Но она знала, что детей надо вырастить и выучить, в люди вывести. Пускай она сама глупая и сварливая баба, пускай не жила, света не видела за работой, но детей воспитала. Черта с два глупая! Бедная вдова, вот и помыкали как дурой, а когда стали колхозы, когда после войны поднялись они малость, в ударницах ходила, в районы возили. Кабы глупая была… И теперь вот, на старости лет, имеет и пенсию, и усадьбу свою, и сама себе хозяйка, ни у кого уже не пойдет просить на кусок хлеба, еще у нее попросят.

А Федю она любила… Может, потому, что когда-то в их семье не было парней, только сестры, и мать Анэтина кляла долю, что дает ей бог одних девок, а может, и потому, что Федя был один сын у Анэты и родился уже сиротой — отец даже не видел его.

Как не хотелось ей когда-то идти в другую деревню, в чужие люди! Будто душа чуяла горькую долю… Да где ж не пойдешь, коли у отца девок полная хата. Ладно, что еще брали, не то что ныне…

Что о своей жизни думать или вспоминать. Прошумела она, уплыла. Теперь о детях думать надо.

Анэта сама решила, что поедет нынче зимовать к Феде. Разговор шел не первый год. Сперва Анэта слушала и только усмехалась: здоровья хватало, держала еще и корову, поросят, известно, ни про какие там переезды-переходы и не думалось, да и не такая она дурная, чтобы сбыть свой дом, ехать в чужие углы — пускай даже к своим детям, — чтоб потом искать, где голову на старости лет приклонить. Хотя каждая мать верит своим детям, однако ж и дети уже не такие, трепку уже не задашь, чтоб слушали. Разве поверила бы она, что Валя с Митей откажутся ее участок засадить? Анэта и не подумала бы его забросить. Раньше Федя приезжал, а в ту весну прихворнул, лечиться посылали. Анэта к дочке, к зятю — а те и своих соток не засевают, что колхоз дал. Куда же на материны идти. Да еще и рассердились на нее — побереги здоровье, на что тебе эта земля? Так и запустел участок.

Анэта тогда наплакалась; говорила, что ноги ее не будет у дочки, если и помирать придется… Помириться-то помирились, но теперь, когда и сама почувствовала, что зиму зимовать одной страшно, сказала, что поедет к Феде, а то никогда не была в гостях и хочет поглядеть перед смертью на город и как живет сын.

Торопливо возвращаясь к своей хате, Анэта корила себя, что не догадалась о Федином приезде. Ведь он же боится за нее в такой холод. Да покуда мороз и нет снега, как раз дорога сухая для его машины, как раз и приехать.

Анэта вошла во двор, огляделась, будто ища взглядом сынову машину, и почему-то с облегчением вздохнула. Ничего не было во дворе. Даже охапки дров под стрехой у хлева. Дрова Федя сложил в хлев еще летом. Анэта отворила хлев, постояла, поглядела, как будто не знала, что нет же там ничего живого, разве, может, мыши, закрыла хлев, подошла к двери в клеть, но и ту отворять не стала.

В хате Анэта прошлась взад-вперед, не раздеваясь присела. Разве из одежды кое-что собрать, да и это можно сделать за недолго. Нечего загодя увязывать узлы и сидеть на них.

Анэта разделась, только взглянув на стол, вспомнила, что оставила, не забрала у Гэльки кувшинчик с молоком. «Вот спешу все…» — усмехнулась над собой, но тревожно и неспокойно было на душе.

А может, и напрасно собралась она ехать? Сидела бы тут тихо, слава богу, еще никакая хвороба к ней не цепляется… А то ехать. Отъезд этот на зиму в город, пока лишь говорилось о нем и пока не скоро он был, простым казался. А теперь что-то затрепетало в душе, как мотылек. Век прожила тут, никуда со своей земли не уезжала, а под старость, к смерти, собираться надо. Что-то неправильное, непривычное, неестественное чуялось в этом. Дочка тут живет, поездила по свету, но вернулась. А она, старуха, едет.

А перед людьми как?.. Будто бы Валя не захотела принять ее, что должна ехать к Феде. Валя же звала не раз, чтоб переходила к ним насовсем, не только на зиму. Квартира у них в два этажа, места хватит. Еще бы. Валя и зажиточней живет, чем Федя, что и говорить: сама фельдшерица, а Митя инженером в колхозе, зарабатывают хорошо… Однако же останься жить у них — нельзя будет усадьбу на Федю записать.

И сама б она о ком другом сказала, что что-то не так, не совсем правильно, если б кто другой так уехал. Разве только что у Феди дети в школу ходят, одни дома, когда родители на заводе. Но почему не поехала к сыну, когда дети меньше были? На посторонний глаз, так оно и выходит, будто едет Анэта потому, что жить ей тут негде. На чужой роток не накинешь платок.

Разве сходить, сказать, чтоб, когда приедет Федя, пришли бы сюда Валя с Митей, пускай бы и чарку выпили, и за столом посидели, а то все как-то выходит, что приедут Федя с Леной и к Вале в гости идут, там компания собирается, а у нее собраться все недосуг. Пусть перед отъездом посидят в своей хате и побеседуют. Ведь тут родились, тут выросли, тут она, мать, мучилась с ними, подымала, отсюда в люди вывела.

Оттого, что теперь опять знала, что делать, Анэта оживилась, веселей затопала по хате, взглянула на потолок, взяла из кочережника ухват, намотала на него мокрую тряпку и стала протирать доски потолка, потом подтерла пол. Вымытый пол заблестел, и в хате, казалось, посветлело.

Пока делала эту обычную женскую работу, устала, почувствовала, что прошиб пот, вяло гудят ноги, сердце трепыхается, как пойманный воробей в ладонях.

Анэта посмотрела на старенькие ходики с медвежатами в лесу. Ходики уже не раз останавливались, к гире подвешена половина старых ножниц, которыми когда-то стригли овец.

Время еще было. Валя с Митей в обед только домой приедут.

Анэта взобралась на печь, кинула под голову фуфайку, легла. Старому человеку голая печь — самая лучшая перина. Или это только привычка у людей ее возраста?

Анэта не заметила, как задремала.

…Привядший клевер пахнул густо и чуть душновато. Снизу еще не ушла влага, и под граблями, неожиданно крупно и чисто, блестели росинки. Роса приятно холодила ноги, и не так колол покос. В тени, у березняка, еще больше лежало росы на траве. Она ровно серела, как запотевшее к дождю окно. Все сильней пригревало солнце, и из рощи тянуло в поле душным запахом березового листа. От него и от пьяного духа влажного клевера даже кружилась голова.

Анэта чувствовала, что Михаил смотрит на нее и не догоняет, чтобы идти вровень, а нарочно чуть приотстает. Этот взгляд и радовал, и почему-то стыдно было, начинала звенеть в жилах кровь. Не чувствовала в руках отполированную до блеска ореховую рукоятку грабель. Она готова была лететь по прокосу, лишь изредка незаметно оглядывалась через плечо на Михаила, щурясь от солнца. Его высокая худощавая фигура не приближалась. Только иногда на миг задерживался, взмахивал головой — откидывал с глаз прядь волос.

Михаил догнал Анэту у самого березняка, когда она остановилась на минутку, опершись на рукоятку, и смотрела, улыбаясь, как не очень-то ловко ходят грабли в больших его руках. Подумала, что мог бы и не идти он в поле, сама она переворошила бы покос. Михаил не дошел до конца, остановился, будто споткнулся об ее взгляд, воткнул косовище в землю, пошел к ней, заулыбался. У нее снова зазвенела в теле кровь, даже зашумело в голове.

— Утомилась? Не спеши, успеем еще. Роса, видишь, не сошла, — говорил он, осторожно и крепко обнимая ее.

Она сама подалась к нему, прошептала только: «Боже, сдурели совсем… Еще люди увидят!» — но не попыталась высвободиться, зашлось сердце от сладкой, доселе еще неведомой боли…

Она устало, удивленно и радостно смотрела на Михаила. На его нос с горбинкой, темные и гладкие, точно девичьи, брови, светло-синие глаза и густые русые мягкие волосы. Странно было, что, прожив с ним почти два года, она не замечала, какие ласковые у него брови, а глаза чуть печальные и добрые. Она стыдилась его и боялась — и старше ее он был лет на шесть, и какой-то непривычный, этот человек, которого ей наказали и слушаться и любить. Она и любила и обихаживала его, и исправно делала всю работу, потому что работать умела с детства. Но все равно оставался Михаил тем незнакомым чужим человеком, который приехал к ним — и она тогда не хотела зайти в хату, — которого боялась и стыдилась и который просватал ее…

Михаил словно почувствовал, что она смотрит на него, не поворачивая головы, улыбнулся, протянул руку, прижал ее голову к своему плечу, погладил по волосам. Рука была шершавая, и волосы легонько цеплялись за его ладонь.

— Ты не думай — я не хворая какая-нибудь… Я нарожу дитя. Я и сама хочу, — вырвалось у Анэты. Она почувствовала, как замерла рука Михаила, и догадалась, что он думал о том же и его испугало, что она сказала об этом вслух.

— Я не думаю. Мы ведь молодые еще, здоровые. Земли нам хватит, наживем и добра, и детей вырастим, еще бы! Только бы друг друга по-доброму понимать научились… А работа — век будет работа, и до смерти мы ее не переделаем…

— Так я же старалась как лучше, чтоб люди не сказали, что взял ты лодыря, а не жену.

Анэта чуть отодвинулась от Михаила. Каждый день с утра до вечера она, как учила мать, старалась трудиться как пчелка, ждала, чтоб похвалили ее, и было за что похвалить. А выходит, что не похвалу заработала…

— Вижу я, почему ж, не слепой. Да я не о том говорю. Отец с матерью мои друг друга весь век из-за работы грызли. Нагляделся я. Человек же не конь в борозде, вот я про что. И ты же у меня молоденькая, а вот первый раз мы с тобою так… — Михаил не договорил.

И она почувствовала, что будто догадывается, будто и правда, что-то есть в его словах. Но так до конца и не поняла. Потянулась было погладить по волосам мужа, и он, словно хотел этого или почувствовал, улыбнулся, закрыл глаза, чуть шевельнулись губы. Но она не погладила, взглянула на небо, ужаснулась, что высоко уже солнце, что крепко уже сушит, а они, как нерадивцы какие, в тенек спрятались.

Анэта вскочила на ноги и неожиданно для самой себя прикрикнула на хозяина:

— Вставай! Солнце вон где! — и спохватилась: зачем так громко в березовой тишине?

Михаил вздрогнул, прикрыл рукой глаза, будто испугался, что его ударят по лицу, потом молча поднялся, медленно пошел к своим граблям. Ей надо было что-то сказать ему. Странно, но она уже не стыдилась и не боялась его, она будто знала его насквозь и даже имела на него какие-то права. Анэта не нашлась что сказать и как сказать. Про работу она уже говорила, а тут надо было что-то другое, чего она не умела.

Она видела, как медленно кончил Михаил разбивать свой прокос, постоял, посмотрел на нее, а потом пошел на другой конец поля, распряг лошадь.

Анэта поняла, что и правда нечего им тут делать вдвоем, что неведомо зачем приехал сюда Михаил.

Он садился уже на коня, махнул ей рукой, поехал, только почему-то не отдалялся, а все ближе подъезжал. И конь под ним был буланый, тонконогий, с розовыми нежными ноздрями, которые тревожно и влажно вздрагивали, втягивая воздух. Такой буланый был под командиром партизанских разведчиков, что в первый раз заехали к ним в деревню под вечер. Они не сошли с коней, стояли у забора. Разведчики ждали своего товарища. И самый молоденький из них, в военном, с плеткой в руке, оперся руками о седло перед собой, устало и задумчиво склонил набок голову, а потом и запел про ту ракиту в чистом поле, где лежит, «в сыру землю́ зарытый, молодой червоный партизан». И при закатном солнце казалось, что сам о себе поет разведчик…

Теперь Анэта стояла уже у себя на дворе у забора. А на буланом ехал по улице партизан Борисов. И обличье его — штаны с коричневыми леями, большой пистолет в деревянной кобуре, что похлопывает лошадь по ребрам. На нем черное пальтецо, на голове фуражка со звездочкой. Анэта ужаснулась: что это он вздумал один, среди бела дня ехать по улице. Только вчера полиция была! А он еще буланого направляет в эту сторону, к ее двору. Что хочешь делай! Хоть не пускай его во двор. Но не идут ноги: на коне, в одежде Борисова, сидит ее Михаил, тот, молодой, улыбается. Как увидел, что испугалась она, палец к губам приложил, — молчи, мол. Коня придержал, шепнул, не нагибаясь: «Ничего, не пугайся. Я же тебе когда-то молоденькой говорил… Никто меня не узнает, кроме тебя. Человек, когда поживет, много передумает, до многого додумается. А поздним счастьем не так натешишься, как намучишься…»

И поехал. Только тронул поводьями коня, и тот пошел, а под ноги ему будто туман по земле разостлался. Все глубже в туман входил конь, а потом и совсем сошел туда, вниз, туманом укрылся…

Анэта спросонок вскочила на печи. Ее покачнуло, едва успела ухватиться за брус, чтоб не упасть. Пришла в себя, сидела, озиралась вокруг. Все внутри у нее дрожало от пережитого — полусна, полувоспоминания. Это же надо, чтоб на старости лет, перед смертью, снилось и вспоминалось все это молодое! «Ишь баба, хоть и сейчас за солдатика замуж иди!» — посмеялась над собой, слезла вниз, подошла к окну, потом посмотрела на часы — чуть только и подремала. Но надо же такому присниться, вспомнить теперь. Почти полвека прошло, как нет хозяина. После гражданской, в которую еще парнем воевал, пришел домой израненный. Уже при колхозах умер от чахотки. Сын от него родился. Одной растить дитя надо было, поле подымать, за домом присматривать — не будешь же запускать, чтоб люди потом над ребенком смеялись, чтоб за мать стыдно ему было. Это уже в нынешнюю войну начали заезжать к ней партизаны, а чаще один — Борисов.

Ну и что ж, что кололи ей глаза Борисовым. Это все умеют. Она и сама не глупая, видела: много дур тогда было, будто не знали, что партизан этих где-то семьи ждут, что, как кончится война, каждого домой потянет. Так война людей по свету поразбросала… Знала, почему ж нет. Но у нее с Борисовым не так, как у других. Может, всего и счастья на ее бабьем веку были те два года, пока не подошел фронт. Хоть и не часто мог он приезжать. Но как же она его ждала! Кажется, сказал бы — забрала бы Федю и следом за ним пошла, как те партизанские жены, вместе со своими мужиками взяв винтовки… Вернулся бы Борисов, если бы не погиб на фронте. Она не сомневалась, что вернется, ведь знал, что ребенок родиться должен, хотел его. Анэта ни разу не пожалела, что родила дитя от Борисова: если и пропал человек, то хоть дитя от него осталось. А люди… поговорили — и перестали. Теперь, может, кто и завидует, что отважилась она.

Людей слушать надо, но и свою голову иметь.

Анэта открыла сундук, достала чистую одежду, большой коричневый платок с махрами, кожушок, переложенный от моли пижмой.

Удивилась, как тепло и свежо желтели изнутри сосновые доски, будто и сделан этот сундук недавно, а не тогда, когда ей, девушке, собирала мать приданое. Анэта тихонько дотронулась до сухого, гладенького дерева, словно хотела почувствовать его прежнее тепло, вынула из ящичка связанные суровой ниткой два крестика, Федин и Валин, и привязанное к ним ее колечко, такое тоненькое, маленькое и нежное в ее грубых пальцах. Крестики надо было отдать детям. Да как же отдашь — не возьмут.

Крышку сундука Анэта опустила осторожно, как бы боясь потревожить что-то живое; оделась, взяла деньги, вышла во двор и только когда вставила в просверленную в косяке дырку ключ, чтоб замкнуть хату, вспомнила, что забыла в кочережнике палку, должна была вернуться за ней, недовольная этим — дурная примета.

Со двора торопливо пошла стежкой вдоль забора. На улице не было ни души, как и обычно в зазимок, когда на холодную серость не хочется даже смотреть и через окно из теплой хаты. Рукавицы Анэта забыла, а острый морозный ветер не только припекал холодом щеки и выбивал из глаз слезу, но жалил и руки, так что не чуяла их. А когда-то зимой в самую стужу без рукавиц могла работать.

За деревней, склонив голову, чтоб не так донимал жестокий ветер, Анэта твердо и ровно, уверенно направилась по высокой, хорошо укатанной насыпной дороге к центральной усадьбе — к новому колхозному поселку, с гладкими, серыми шиферными крышами одноэтажных домиков и одним двухэтажным, будто главным среди них, рядом с водонапорной башней, над которой трепетал, взлетая на ветру, красный флаг.

VI

За окнами стояли темные сумерки. Холодно и сильно бил в стены ветер, будто стены мешали ему, и он возвращался и возвращался, испытывал крепость каменной преграды и снова отступал.

Митя не торопясь встал с постели, надел синий трикотажный костюм, спустился со второго на первый этаж в большую комнату. Поприседал, помахал руками, потом пошел в ванную, с удовольствием фыркал под душем.

Митя вставал рано и теперь, хотя в этом и не было особой необходимости — не уборка или посевная, техника на ремонт становится. Но Митя знал, что люди удивлялись и с уважением говорили: в какую рань ни приди на центральную — мотоцикл инженера уже здесь.

Регулярно делать физзарядку Митя начал после того, как заметил, что полнеет. Он был убежден: когда руководитель толст, это неприязненно настраивает подчиненных, — полениваешься, слишком много сидишь, если гонит тебя вширь. Правда, гимнастику делал не очень старательно — помашет руками, потопает ногами, чтоб раз мяться. Неизвестно, стройнее ли становилась фигура, но после гимнастики и душа аппетит у него утром — будь здоров.

Митя вернулся в спальню, взял электробритву, включил. Бритва тепло и мягко заурчала в руке.

Жена спала, повернувшись лицом к стенке, ровно, спокойно дышала. Она привыкла уже, что встает Митя рано, и не просыпалась. Митя смотрел на полное, круглое плечо жены, на то, как крепко она спит, и чувствовал, что его немножко злит, что ли, это ее спокойствие. Трудно было узнать ту худенькую, пробивную и шуструю девушку, с которой он познакомился в Карелии, куда приехал прямо из армии, в этой женщине с ленивой уверенностью в каждом движении, казалось, она достигла всего, чего ждала от жизни, и теперь осталось только наслаждаться ею. И Валя любила похвастать, что свою жизнь она создала своими руками: не послушалась матери, бросила деревню, не побоявшись уехать в далекие края. Не поленилась, выучилась на фельдшерицу, заставила и Митю окончить механический техникум. Она настояла, чтоб они оставили и Карелию, и город, чтобы вернулись в деревню — тут и квартира сразу, и деньги, и все что хочешь. И она — человек, и Митя — инженером. В конце концов, и квартира, и деньги, на которые куплены все Вадимы наряды, Митины, и если б не он инженером в колхозе, на такую барыню, как фельдшерица, не очень посмотрели бы… Да по правде говоря, такой рай, как должность колхозного инженера, не очень тешил Митю. Поэтому он поступил в заочный институт, добился, что признали его одним из лучших колхозных инженеров в районе, и был уверен, что ему по плечу масштабы и побольше, особенно теперь, когда так широко вошла в сельскую жизнь механизация, которая приведет к индустриализации деревни… Валя скептически посмеивалась над Митиными планами, не спорила, больше потому, что была довольна достигнутым и верила — от добра добра не ищут.

За этот год, особенно во время уборки, посева озимых, Митя себя показал отлично: техника работала без поломок, без простоев. Секретарь райкома собрал инженеров со всего района и, приводя в пример их колхоз, показал, как должны быть организованы и подготовка техники, и ее обслуживание, и технология проведения работ. Митя имел полное право рассчитывать на скорые перемены в жизни и был к ним готов.

Когда Митя, уже одетый, спустился вниз, на кухню, на плите стоял чайник, на сковороде жарилось мясо, на доске лежал нарезанный лук.

Митина мать, в широком пестром платье, в душегрейке, в косынке, завязанной на лоб, суетилась на кухне. Когда б Митя ни встал, мать уже готовила ему завтрак, будто нарочно подстерегала его. Теперь Митя привык к этому, а в первое время было не по себе: все годы, пока они жили вдвоем с Валей — и когда училась она, и когда малыш был на руках, и когда на работу ходила, — всегда вставала, на холодной веранде на керогазе завтрак готовила… А теперь все заботы о муже передала матери, словно только и ждала этого.

— Доброе утро, — поздоровался Митя.

— Доброе утро. Почто так рано поднялся? Чай, не уборка…

— Земля, мама, тех не любит, кто поздно спит. А без машин теперь земля запустеет. Ни молока, ни мяса не будет.

Мать каждый раз спрашивала, зачем он так рано встает, и каждый раз Митя отвечал, не то всерьез, не то в шутку, но так, чтоб ответ был по душе матери.

— Оно-то верно, раз ты начальник над машинами…

Мать уже пять лет жила у Мити. Спала она в одной комнате с Генкой — присматривала, чтоб не раскрылся ночью внук, не простудился бы. Мите казалось, что мать боится спать одна, потому и не захотела жить в большой комнате. Совсем недавно Митя почему-то проснулся ночью. Ему почудился какой-то шорох у сына. Он осторожно приоткрыл дверь. Мать не спала. Сидела на стуле у окна в одной сорочке. Тишина, луна во все небо. А на земле пусто, словно замер бескрайний полевой простор. И такой белой тоскою глядит земля в окно, такой грустью, что хоть поднимайся и иди, иди, куда глаза глядят — и ничего не увидишь нового, только эта белая печаль над пустой землей, что не отпускает сердце, будет идти вслед, вести тебя…

Митю испугало и мертвенно-белое от лунного света лицо матери, и слезы, и такая скорбь на лице, какая бывает у узника, когда глядит он за окно, на волю.

Митя не решился потревожить мать…

Письма из родных мест, от брата Ивана, Митя получал в кои веки раз. Ведь это от него, приехав после Карелии в гости на родину, на Шарью, Митя и забрал мать к себе. Он поначалу не узнал мать: из еще моложавой, сильной женщины превратилась она в сутулую старушку, которую братец Иван, научившийся водочку попивать, бил и выгонял из дому. Выгонял не только мать, но и жену с детьми.

Митя привез мать к себе будто в гости, а потом сказал, что никуда ее не отпустит, написал Ивану письмо.

Мать сперва заплакала было, запросилась обратно, горевала, что трудно там будет невестке с детьми «с этим иродом». Но постепенно привыкла к новой жизни, к Генке, который не ходил еще в школу, был дома.

Письма матери чаще писала невестка, передавала всем приветы от Иванушки, который будто бы и пить меньше стал, но шибко обижен на Митюху… Мать молча слушала письма, домой не просилась, а ночью, видно, плакала.

Сейчас мать сидела на табуретке, смотрела, как сын ест. И лицо у нее было доброе, как у каждой матери, когда глядит она на свое дитя, здоровое и счастливое.

Митя поблагодарил за завтрак, вышел в прихожую, надел кожаный костюм мотоциклиста, на голову зимний танкистский шлемофон.

Телефонный звонок застал Митю уже на пороге, неожиданно громкий и металлический в утренней тишине. Митя поскорее схватил трубку, чтоб остановить этот звон:

— Слушает Горбачев.

— Доброго утра, Дмитро Васильевич. Ты что, под телефоном в прихожей ночевал сегодня? — пошутил председатель.

— Доброго утра, Антон Антонович. Я уважаю начальство и на расстоянии чую, когда оно позвонит, а потому загодя у телефона дежурю. Что случилось?

— Страшного ничего, но и веселого мало. Приезжай, брат, в контору.

Голос у председателя глуховатый и спокойный, но Митя знал за годы работы с Антоном Антоновичем, что без веской причины председатель спозаранку или ночью никому звонить не станет. Только если нельзя обойтись без человека.

Митя ответил коротко, по-военному:

— Выезжаю, — и положил трубку.

Выкатил из дощатого гаража «кашку», открыл кран, прикрыл воздушные заслонки. Мотоцикл, хотя и застывший, завелся с первого качка. Содержать мотоцикл исправным и ухоженным тоже было у Мити принципом. Плох тот сапожник, что ходит без сапог, не технарь тот, у кого своя машина не в порядке. Несколько минут Митя дал мотору поработать на малых оборотах, чтоб прогрелся.

С места круто развернулся, так что даже оторвалось от земли колесо коляски. Морозный густой ветер обжег лицо, будто воздух состоял из невидимых острых льдинок. Но приятно стало от этого жгучего холода, от тугого, теплого, мускулистого клекота мотора в плотном настывшем воздухе.

Не доезжая до конторы, Митя выключил зажигание, по инерции подкатил к калитке, затормозил, соскочил с мотоцикла, на ходу расстегнул куртку, снял шлемофон, пятерней расчесал волосы, разок коротко стукнул пальцем в дверь председателя и, не дожидаясь разрешения, вошел в кабинет.

Председатель сидел за столом, откинувшись к спинке стула. Пиджак расстегнут. Широкий, по последней моде галстук лежал на животе, что приметно выступал под голубой нейлоновой рубашкой. Редкие седые волосы гладко причесаны, как прилизанные, глаза под мохнатыми светлыми бровями прищурены. Таким председатель был, когда хворал или что-то не ладилось на работе.

Горбачев заметил это. Он вошел в кабинет твердо, по-военному, подтянутый и складный, как летчик, в своем кожаном костюме, протянул руку через стол. Председатель кивнул головой, но не встал как всегда, сидя пожал руку.

Участковый милиционер, с несерьезной фамилией Ушкин, поспешно поднялся, козырнул и подал Мите руку. Старший лейтенант не разделся, сидел в поношенном черном кожушке с новыми погонами. Худощавое, остренькое его лицо было землисто-серым, с покрасневшими от ветра веками. Тонкая полевая сумка лежала на столе, и он перебирал по ней пальцами.

Председатель кивнул Мите на стул — садись. Он нарочно вызвал Митю, чтоб уйти, не оставаться с участковым. Должно быть, начал стареть, нервы сдают. Все не мог спокойно думать о недавно виденном. В свете автомобильных фар перевернутое вверх колесами шасси, черное при ярком свете масло из мотора, черная кровь и неожиданно белое мальчишеское лицо, тонкая, точно девичья кожа на руке, безжизненно лежащей на земле. Сразу подумал о своем сыне. И теперь вот ощущение вины, которое возникает, должно быть, у каждого старого человека при виде несчастья, случившегося с молодым. Покалывало сердце, не хотелось, чтоб другие видели его слабым и больным.

Председатель поймал себя на мысли, что, когда увидел парня там, на месте аварии, сразу вспомнил, что рассчитывал — после армии вернется он домой, сядет на трактор. Это лето проработал помощником комбайнера…

— Что скажете, Антон Антонович? — спросил Митя.

Председатель открыл ящик стола, что-то поискал среди бумаг, так ничего и не нашел, взглянул на инженера:

— Дягелева Ветика помнишь? Сегодня ночью перевернулся на шасси Дубицкого. В больнице. Без памяти лежит. Сюда сейчас Дубицкого привезут. Надо будет дать объяснения участковому. А мне совещание проводить…

Председатель закрыл ящик. Он заметил, как поджал губы инженер, бросил взгляд на участкового, но сдержался, ничего не сказал.

— Все, как было, доложишь. Я и сам бы доложил.

— Да, Горбачев, вам в первую очередь надо дать разъяснения. Вы отвечаете за технику, а она у вас, как такси, ночью на улице стоит…

Митя и не взглянул на участкового. Он злился на себя: так тебе и надо, если не можешь настоять на своем. Следовало тогда, на правлении, не только докладную подать, но и добиться, чтоб запретили Дубицкому гонять шасси домой. Дубицкий работал при ферме. Докладную Митя написал, но так и не довел дело до конца. Впрочем, это уже забота председателя и правления. Председатель помнил об этой докладной… Хотя где тут вина тракториста и колхозного руководства? Кто просил парня лезть ночью на чужую машину? Вот если б несчастье случилось летом, когда он работал на комбайне, не имея прав… Вот тогда и с Мити, и с председателя надо было шкуру спустить… И спустили бы.

— Так что вы подумайте, товарищ Горбачев, — напомнил участковый.

— Подумаю. Через полчаса заеду, а теперь мне в гараж надо.

Митя повернулся и вышел из кабинета. Злился на председателя. Либерал старый. Сколько раз говорил, настаивал на том, что надо строго карать тех, кто нарушает правила обращения с техникой. Пора налаживать такую же дисциплину, как в промышленности. А теперь шиш Горбачеву — вот тебе и лучший инженер. Так-то — один дурак все перевернул, белое черным сделал… И погляди ты, какой ангел — на, Горбачев, докладывай, что принял все меры, а виноват, мол, председатель. Он себя не жалеет.

Но то, что председатель не свалил все на Горбачева, а брал вину на себя, унимало злость и сбивало Горбачева с толку. Не укладывался стиль работы председателя в те рамки устарелого руководства, которые пытался примерить к нему Горбачев. Будто и подходило — однако же нет, что-то до конца не могло совпасть. Митя сердито нажал заводной рычаг, рванул с места так, что буксануло заднее колесо, и помчался к гаражу.

В гараже сам стал проверять, как заполняются путевые листы, учинил смотр машинам, выходившим в рейс. Водители не спорили, тихо и быстро сновали, как муравьи, старались скорей выехать, не попасться инженеру под руку. Что случилось ночью, все знали.

Работа немного успокоила Митю. В конце концов, человек остался жив, может быть и выпивши был. Несчастный случай. Это ничего не говорит об организации работы механизаторов в колхозе.

— Дмитрий Васильевич, вам звонят, — выглянул из комнатки, служившей диспетчерской, заведующий гаражом.

— Слушаю.

— Митя, мне только что звонила Ира…

— Какая Ира? — Митя не ожидал, что звонит жена.

— Ты же знаешь, из Слуцка… Есть колечки. Помнишь?

— Ну и что?

— Поезжай, Митька, забери. На мотоцикле туда-сюда.

— Я сегодня не могу.

— Как это не можешь? Не уборка же, не посевная. Не может он! А что ты тогда можешь?

— Ничего не могу! Надо — садись на автобус, протряси… — Митя не договорил.

Опять зазвонил телефон, Митя снял трубку. Он знал Валину напористость, а потому сразу же сказал:

— Ну что тебе еще?

— Товарищ Горбачев? Это Ушкин…

— Прошу прощения…

— Жду вас, Дмитрий Васильевич.

— Еду.

Участковый уже разделся. Короткие черные волосы аккуратно стояли ежиком, пробивалась редкая седина. Без кожушка милиционер был щуплый, с длинной шеей, и китель висел на нем просторно. Перед участковым лежала тоненькая стопка стандартных бланков, исписанных аккуратным, будто девичьим, почерком.

— Садитесь, товарищ Горбачев.

Митя не спешил садиться. Повесил на вешалку, рядом с кожушком, шлемофон, со стороны глянул на милиционера. Оттопыренные уши напомнили о нестрашной, забавной фамилии участкового — Ушкин.

В первый год, когда пришел на работу, Ушкин поднял кампанию против мальчишек, которые носились на мотоциклах. Мальчишки не очень-то останавливались по требованию участкового, а номеров на мотоциклах не было. Разозленный участковый позвонил в отдел, чтоб прислали в помощь группу из автоинспекции. Автоинспекторы приехали, но больше, чем мотоциклистов, засекли колхозных трактористов, которые то подвозили людей на прицепах, то совершали еще какие-нибудь нарушения, отобрали у них права, сорвали день посевной в колхозе. Документы трактористам пришлось вернуть по требованию районного начальства. Попало, верно, начальнику райотдела, потому что нагорело и Ушкину, инициатору. После этого Ушкин разобрался с мотоциклистами и без бригад, и без чьей-либо помощи — у депутатов собрал списки, кто владеет мотоциклом, и вызвал к себе в сельсовет…

За тот сорванный день Митя и схлестнулся было с Ушкиным. Теперь он улыбнулся, вспомнив этот случай. Ушкин, верно, тоже догадался, что развеселило инженера, и сам улыбнулся.

— Почитайте, товарищ Горбачев, показания Дубицкого, мои выводы.

Митя прочитал. Все было записано четко. Какая-то часть вины и на них, колхозном руководстве, отрицать не будешь.

— Ну что? — входя, спросил председатель.

Митя встал с председательского места, молча протянул бумаги. Председатель читал стоя. Ушкин тем временем одевался.

— Ты внимательно прочитал? — спросил председатель.

— Внимательно. Все правильно, — твердо сказал Митя.

— Но…

— Все правильно.

— А что, есть еще какие-нибудь факты? — насторожился Ушкин и перестал застегивать кожушок.

— Нет, что вы, — ответил Митя. — Все правильно, объективно.

— Ну что ж, до свидания, — козырнул и подал руку на прощанье Ушкин.

Председатель и Митя молчали, пока не затих мотор милиционерова мотоцикла.

— Почему ты, Дмитрий Васильевич, не упомянул про свою докладную?

— А потому что мне надо было до конца с вас не слезать. Нечего мне сваливать все на вас. За свое я отвечу сам. Главное — это еще одно доказательство того, что я вам который год толкую: кончилась пора прежнего либерализма, теперь техника…

— Ну и что? Еще больше машин заведем, дороги асфальтом покроем… Где ж тогда пастухов для каждого набрать, если сам человек себя пасти не будет?

— Вот-вот! Надо, чтобы у человека в крови сидело…

— А-а, поп свое, а черт свое! Я не только о технике, а вообще… Все хозяйство реорганизуем по-новому, силы, деньги тратим. А человека по-новому организовать? Как же новое хозяйство строить со старым человеком? Ведь не только экономический фактор, как говорится?

— Ну, наша техника еще не скоро перерастет человека. А там и кибернетика, глядишь, придет.

— Да, видно, пора меня заменять каким-нибудь роботом… — Председатель вымученно улыбнулся, махнул рукой. — Как думаешь, два года до пенсии успею дотянуть?

— Успеете. — Митя тоже улыбнулся.

— И на том спасибо. А ты по блату робота не достанешь через годик?

— Нет, если свезете меня сегодня в район.

— А сам?

— Нам надо там переговорить кое с кем в автоинспекции, чтоб не слишком трубили об этой аварии. Ведь вам не хочется, чтоб на собраниях, где надо и не надо, только для примера, поминали вас?

— Нет.

— Мне тем более.

Мысль съездить в район пришла после Валиного звонка. Заодно заберет и ее колечко, чтоб не ходила надутая целую неделю.

— А Дубицкого снять с трактора на год. Семья большая — так пастухом пойдет, не меньше заработает!

— Поп свое, черт свое! — Председатель махнул рукой, и Митя не понял, серьезно это было сказано или в шутку.

— Когда вас ждать?

— Да в обед, что ли.

Председатель подошел к окну, смотрел на инженера, который уверенно шел к мотоциклу. Вспомнил, зачем собирается в город инженер, и усмехнулся: далеко пойдет.

Председатель достал из ящика папиросу, закурил.

Митя, сев на мотоцикл, оглянулся на окно кабинета, увидел, как закуривает председатель, подумал, что, если б не измышлял председатель разных «душевных» проблем, если б на это хозяйство руководителя с другим характером, современного, колхоз рос бы как на дрожжах.

Но ему, Мите, нечего и на этого председателя грешить. Да и самого Митю взять, не очень бы он потерпел подчиненного, который все предъявляет какие-то требования

VII

За домом не так продувал ветер, и потому стало немножко теплей. Или, может, Анэта согрелась на ходу. Она остановилась, чтоб отдышаться, оглядела двухэтажный домину с двумя подъездами. У дома — никакой ограды. На грядках, где летом росли цветы, сухо белели поломанные стебли, между которых неожиданно светло проглядывал яркий листочек, что неведомо как уцелел и, промерзлый и мертвый, светился живой, молодой зеленью. Странная усадьба: ни двора, ни сарая. А дом, может быть, еще и потому казался таким одиноким, что стоял на самом взгорке, деревца, посаженные вокруг него, хотя и принялись, но еще тоненькие, ветвей мало.

Двухэтажный дом построили первым среди поля. Валя с Митей тогда еще жили у Анэты, ждали, пока сдадут его. Анэта поссорилась с Валей — чего переться в чистое поле, когда тут, в своей хате, жить можно. И огород не ровня тому, что на песчаном горбе. А она — в чистое поле, чтоб люди смеялись, будто не из деревни, будто бездомная какая! Да и не верилось, что будет толк ил этой колхозной постройки.

Теперь Анэта с удивлением смотрела на ровные, аккуратные домики под шифером по обе стороны просторной улицы с тротуарами. Свободно располагались домики. И уже другую улицу, поперек первой, начали застраивать. Сады молодые стоят при домах, год-другой — и первые яблоки будут, и аллеи густые вдоль улицы встанут. Анэта посмотрела вдаль, где раскинулась ее деревня, с высокими старыми деревьями, что росли на улице, неровными крышами хат, различными постройками — издалека можно узнать, где чья усадьба. Закроешь глаза — и не только хату вспомнишь, но и участок и огород. Какой хозяин — такая хата, такая и усадьба вся.

В этом новом белом поселке, где просторно домам, где широкая улица казалась незнакомой, дома не отличались друг от друга, как красивые незнакомые тебе молодые люди — все одинаково красивые, непривычные и чужие.

И как бы перекликаясь с поселком, вдалеке виднелась новая центральная усадьба колхоза. Тоже под белыми шиферными крышами, тоже на просторном широком месте. От центральной усадьбы сюда, в поселок, вела широкая, ровная, высоко насыпанная дорога.

Господи! На том месте, где теперь центральная усадьба, где стоят большие коровники, свинарники, где гаражи, мастерские — целый городок, в котором ей и заблудиться недолго! — еще в первую германскую войну роща березовая стояла. А у березовой рощи и было их с Михаилом поле, и на том поле ворошили они клевер…

Тьфу, чтоб ты пропало! Засел же в голове на старости лет этот клевер. Над ним уже целая жизнь быльем поросла!

Анэта оглянулась по сторонам, как будто кто-нибудь мог увидеть то, о чем вспоминалось. Нигде никого. Холодный, серый осенний день, и деревни вдалеке с голыми садами тоже серые, будто припавшие к земле, чтоб не так студил их ветер. И может быть, потому и новый поселок, и новая центральная усадьба так властно высятся над округой.

Давно Анэта нигде уже не бывала, и помнила эти поля, где еще работали вручную, на лошадях, где жали серпами. Господи! Это же ее жизнь! А глядя на поле, на эти далекие зеленые просторы озими, кажется, что не с нею все, что вспоминается, было, а с каким-то другим человеком, в другом мире! Только почему такой близостью и легкой болью овевают душу эти воспоминания?

Анэта передернула плечами — пробирал холодок.

Она отворила двери и вошла в подъезд, по ступенькам поднялась на первую площадку. Остановилась в прихожей, заглянула на кухню — там никого не было, только над кастрюлей на газовой плите легонько вился пар.

Сватья сидела в комнате на диване, опершись локтями на колени и подперев голову. Сосредоточенно уставилась в телевизор, где худенькая женщина в очках что-то говорила то сама себе, то поворачиваясь к тем, кто смотрит, и рисовала на доске мелом бесконечную цепочку каких-то кружков, цифр. Сватья не отрывала глаз от экрана, как будто боялась пропустить хоть слово.

Анэта постояла, посмотрела то на телевизор, то на сватью. Никак не могла привыкнуть, что та носит такую широченную пеструю юбку и завязанную на лоб косынку. Анэта шевельнулась, кашлянула. Сватья удивленно посмотрела на нее, будто не узнала. Проворно вскочила, улыбнулась во весь рот, где не осталось ни одного переднего зуба.

— Сва-атья! Чего ж стоишь на пороге? Заходи!

Она двинулась навстречу, подала руку, и они трижды поцеловались.

Анэта подошла к дивану, неловкими руками расслабила узел платка, сбросила его, осталась в тонкой белой косынке, расстегнула кожушок, присела.

— Раздевайся, сватья. Тепло в доме. Тепло-то.

— Разденусь. Пропади оно пропадом. Отдышусь малость с дороги. На дворе холод с ветром, кажись, а употела…

— Давно сватья-то в гостях не была, давно.

— Далеко, Домна. Покуль дойдешь — души в теле не чуешь.

Анэта тоже посмотрела на телевизор, старалась понять и ничего не понимала из речи женщины в очках.

— Разве ж это она не по-нашему говорит? — спросила у хозяйки.

— А я и не знаю. Гляжу и слушаю, а не знаю, — отвечала Домна.

Ума не приложить, о чем разговаривать с Анэтой, — не так часто они встречались. О том, что Анэта собирается поехать в город к сыну, Домне было известно. Знала, что ее сын Федя — рабочий, что у него две девочки, что купил машину, а потому ему, конечно, теперь труднее, чем Вале. И пускай он, если согласится мать, забирает ее хату, все хозяйство — не такие малые деньги можно получить…

Домна знала все это. Но вот спросить у Анэты, когда поедет к сыну, не решалась. Что-то мешало спросить, хотя и правильно все было, кажется, и никому не в обиду. Может, потому, что ее самое привезли из дальних краев, от родни и родных мест, и она на себе испытала, что это значит — старому человеку ехать невесть куда!.. Не дай бог никому испытать на чужбине долгие холодные, дождливые дни, хотя ты и в тепле и в холе, и не слышно твоих шагов в мягких туфлях, а сквозь запотелое от кухонного пара окно смотрит на тебя незнакомая, чужая сердцу полевая даль. Тогда ни с того ни с сего оборвется, упадет сердце от смертельной тоски!..

— Чтой-то мы, сватья, сидим тут и смотрим. Пошли пообедаем.

— А молодые разве дома не полдничают?

— Чего?

— Говорю, Валя с Митей разве не обедают дома?

— Дома. Митяй Валю на мотоцикле привозит.

— Подождем их, пожалуй. А внучек где?

— В школе.

— Как же он учится?

— Сказывают и Митя и Валя, что хорошо.

— Чтоб хорошо учился надо. Я ведь когда-то и Федю, и Валю учиться заставляла. За работой света белого не видела. И их понуждала работать. А как же. Осенью сколько того дня. А вечером и в хате холодно, и керосин не всегда бывал, чтоб каганец на шестке поставить. Хоть ты лучину жги. А они сидят на остывшей печи, голодные, холодные. Федя читает, а Валя аж в рот ему глядит. От него и читать научилась. Напрасно говорят, что я глупая была. Кто бедный, тот и глупый. А кабы на работе не убивалась, кабы детей не принуждала, не заставляла, то и не вышли бы в люди. Валя и теперь, бывает, меня попрекнет… А вот зря, вывела я детей в люди. Сама пусть не жила, дети поживут… Федя когда идти в школу собрался, дала я ему узелок, чтоб развязал. Развязывай, говорю. Коли развяжешь, то и всю науку развязывать будешь…

— Трудно-то учиться. Митяй наш собирается учиться еще. Работа здоровей. На что ему та наука? Я-то ничего не говорю.

Анэта сунула руку в карман, чтоб взять платочек, утереть лицо. Нащупала узелок с деньгами, вспомнила, зачем брала их. И, как будто Домна могла увидеть эти деньги, объяснила:

— Это ж знаете чего я пришла? Сон мне приснился сегодня, будто я маленькая… Сон этот к тому, что приедет Федя. Я и думаю…

Анэта не договорила, умолкла, заметила, что Домна не слушает ее, смотрит в окно, думает о чем-то своем, потом, как бы спохватилась, спросила у Анэты:

— Пошли, пожалуй, вместе на стол накроем.

— А как же.

Анэта встала, сбросила кожушок, шагнула к двери в кухню, оглянулась. Большое окно в комнате завешано тоненьким, как туман, тюлем, почти во всю комнату лежит красный ковер. Вдоль одной стены стоят блестящие черные застекленные полки с книгами, с вазочками. Два мягких кресла на ковре у столика застланы, как и диван, на котором сидела Анэта, покупными покрывалами в мелкую черную шашечку, как ткали когда-то сами в деревнях. В этих постилках, в блестящих полках, в белых, как вуаль, занавесках, в глыбе синего стекла, в которую вмонтированы часы с золотыми стрелками, стоящие на телевизоре, чувствовался покой и достаток.

Анэта только теперь заметила, что ее кожушок, свернувшийся клубком на диване, как пригревшаяся лохматая собака, здесь не на месте. Да и сама пришлепала на ковер в валенках и галошах, как привыкла у себя в хате.

«А пропади ты пропадом, старость. Привыкаешь не следить за собой. Хорошо хоть, что никого больше дома не было!» — укоряла себя Анэта. Забрала кожушок с платком, вынесла в прихожую, не достала до вешалки и аккуратно положила кожушок в угол, на него платок.

Подумала, что нельзя снять валенки, потому что надеты они на босу ногу.

— Сватья! А сватья? — позвала Домна.

— Ага, иду, иду, — будто захваченная врасплох, отозвалась Анэта и заспешила в кухню, покорно и безропотно. Ни следа не осталось от утренней уверенности, спокойствия. Теперь, как у чужих людей, она оглядывалась, прежде чем ступить или сказать слово…

VIII

Анэта постояла на пороге кухни, бросила взгляд на белые шкафчики, висящие на стене, на плиту, которую зажигала Домна, и не знала, что ей здесь делать и чем помочь. И, чтобы скрыть свою растерянность, нарочно спокойно сказала:

— А я боюсь этого газа. Свет не такой страшный — щелкни только выключателем.

— Чего бояться-то? Скоро все варится.

— Ну так чем же мне вам помочь?

— Посидите, сватья.

— Давайте хоть хлеба нарежу или сала.

Домна открыла холодильник, положила на стол кусок сала, молодого, не толстого, с прослоечкой. Теперь люди перестали подолгу кабанов кормить, лучше за год двух заколоть. А еще недавно, кажется, друг перед другом мужики хвалились, кто большего кабана откормил, чтоб сало на спине шире ладони было.

— Хозяйничай, сватья, а я пойду помидорчиков принесу.

Анэта сняла с гвоздя над плитой голубую — не деревянную — дощечку, нарезала сало на толстые большие ломти, потом спохватилась, что теперь так не режут, Федя и тот берет нож и сам на меньшие разрезает.

За делом рассматривала кухню, белый буфет, где за стеклом стояло столько и чайной и всякой посуды, что хватило бы на целое застолье.

И на кухне, как и в комнате, чувствовался достаток.

Анэта нарезала сала, огляделась, чтоб взять хлеб, тоже нарезать, открыла буфет, но хлеба не видно было. Остановилась в нерешительности, потом даже приоткрыла холодильник — может быть, там?

— Мама? Как это вы к нам надумали? Вот хорошо!

Анэта быстренько закрыла холодильник. Дочка подошла к плите, выключила горелку.

— А где же это хлеб у вас? Не найду.

— На холодильнике. В контейнере.

Валя приподняла крышку на другой кастрюле, под которой горел слабый огонек, взяла с буфета бумажный мешочек с сахаром, насыпала в кастрюлю и только тогда повернулась к Анэте. Та так и не начинала резать хлеб; стояла с ножом в руках, смотрела на дочку, на красную блестящую куртку с капюшоном на ней, на такие же сапоги, облегавшие ногу как чулок, на заячью шапку. Лицо розовое с мороза, подсиненные веки.

— Здравствуй, доченька!

Анэта сама шатнула к дочери, обтерла руку о юбку, но Валя не подала своей, взяла за плечи, поцеловала.

— Я сейчас приду, — бросила дочка. И было слышно, как она торопливо поднималась наверх.

— Вот уже и наши приехали. — Домна поставила на стол тарелку с огурцами и красными, тугими, будто только что помытыми помидорами.

— Садитесь, садитесь, сватья! Я сама на стол соберу.

Анэта присела на табуретку, смотрела, как Домна проворно поставила на стол тарелки, положила вилки, ложки. Налила в небольшие глиняные мисочки красного свекольника с капустой, в большую миску наложила жареной картошки.

— А-а, мать! Добрый день!

Митя вошел на кухню без куртки, без сапог, в кожаных штанах с синими подтяжками, подал Анэте руку.

— Вы, может, совсем к нам? Чтоб моей старухе веселей было.

— Тут же Генка у нее.

Анэта не нашлась, что еще ответить, вдруг подумала — что б она делала, если б это ей надо было хлопотать на кухне, ставить тарелочки и вилочки? Каждый день, ничего другого не знать. И не могла этого представить.

— Митя! Иди переоденься! А то человек приедет и ждать будет! — позвала Митю сверху Валя. — Я костюм тебе вынула и рубашку положила.

Валя вошла в кухню в тоненьком черном свитере, плотно облегавшем ее сильное, чуть полноватое тело. Волосы коротко подстрижены, соломенного цвета.

— Я не успею, ты успеешь, — шутливо огрызнулся Митя.

— Успею. Если б тебе не надо было ехать, то и сама съездила б.

— Ладно. Знаем мы.

Митя пошел наверх.

— А вы, мама, пересядьте сюда, в уголок. Тут вам просторней и спокойней будет. Это вы так сало нарубили? — добродушно усмехнулась дочь, взяла нож, разрезала Анэтины ломти еще пополам, на тоненькие, небольшие, чуть не светятся.

— А, будь оно неладно, я думала, что теперь сала вволю хватает.

— Сала не жаль. Никто его есть не хочет. Теперь попостней давай, мяса, говядинки.

— Ишь, баре, а кабы по делу, надо бы и вам сотки посеять, поросенка откормить. От стола же объедки куда деваете?

— Соседи забирают.

— Я и говорю…

— Хватит вам об этом. — Валя поставила перед матерью тарелочку с жареной картошкой. — Чего вам еще дать? Молока налью…

— Что молоко! Мать в гости пришла, надо было стол в комнате накрыть. Да и вина на столе нет.

— А может, и тут ладно, мама? А то туда носить только, — спросила Валя, накладывая картошку в тарелки.

— Ладно, ладно, еще чего!

— А где вино? — спросил Митя.

— Зачем вино? Тебе уже вино. Ведь с людьми говорить поедешь? — прикрикнула Валя на Митю.

— Я сам знаю, куда еду и что мне там делать надо, — сдержанно ответил Митя, и Валя покорно достала из буфета бутылку желтенького вина. Горлышко бутылки было обернуто серебряной бумагой.

— Зачем такую хорошую бутылку починать? Может, на дело какое пригодилась бы.

— И на дело хватит, — засмеялся Митя.

Анэта смотрела, как он налил полный бокал ей, сватье, себе и Вале. Поднял свой бокал.

— За вас, мать. Чтоб чаще к нам приходили, — улыбнулся, выпил и сразу же стал есть, как едят здоровые, проголодавшиеся мужчины.

Выпила и сватья, и Валя. Анэта сидела, подняв бокал к губам, окинула взглядом всех, опять посмотрела на Митю. Пить не хотелось, и она поставила бокал, только чуть пригубив. Вино было сладковато-кислое, невкусное.

Митя оторвался от тарелки, спросил у Анэты:

— Может, подать чего? Почему вы не едите?

— Нет, ничего не надо.

— Почто не пьешь, сватья?

— Нет, что вы, у меня еще сегодня… — Анэта опять не договорила, казалось, что не в пору еще, неудобно, пока люди полдничают.

— А ты почему один не едешь в Слуцк? — спросила Валя у Мити. — На мотоцикле скорее бы и туда и сюда.

— Так оно и будет туда-сюда. Слышала же про сегодняшнюю аварию?

— А тебе что? Пораспускали молодежь. Молоко на губах не обсохло, а уже «чернила» хлещут. Ты же его не сажал на трактор и в дорогу не отправлял?

— А машина чья? А хозяева в колхозе — кто?

— Ну, ты еще не хозяин. И нечего тебе рыпаться. Имеешь работу, все у тебя есть — и сиди, пока тебя никто не трогает!

— Мне уже только и осталось, что вокруг тебя ходить и тебя оглаживать.

Молодые с аппетитом ели, хотя недовольно поглядывали друг на друга.

Митя оторвался от еды и снова налил бокалы.

— Пей, сватья, пей! Оно сладкое, — потчевала Домна.

— Мне и домой надо, у меня же…

— Митяй-то подвезет. Митяй?

— Он ведь не сам едет, председатель его везет. Вон от конторы его «Волга» пылит. А ты еще не собрался, — снова кольнула Валя Митю. Вскочила, принесла стул, поставила на стол чистую тарелку, положила прибор.

Анэта посмотрела на вино, на сватью, раскрасневшуюся от выпитого, на Митю, который спешил доесть, на дочку: она стояла у окна и следила за председателевой машиной.

Скоро председатель вошел в дом.

— Здравствуйте, тетка Анэта! Что ж вы сидите, как сирота казанская и не едите ничего? — обратился он к Анэте.

— Не хочется, Антик. Видишь, который год уже матери твоей нету. Ровесницы же мы были. Сколько можно и жить, и есть, и работу работать? Помирать, видно, давно мне пора, Антик.

— Что вы, тетка! Туда всегда возьмут, а вот назад — нет. Как мать моя когда-то говорила, из леска придешь, а из песка — нет.

— Садитесь, Антонович, садитесь, — пригласила Валя.

— Я ведь только из дому, из-за стола.

— Садитесь, Антонович, а то я спешить буду, еще подавлюсь, — пригласил и Митя.

Анэта смотрела на председателя, на то, как ухаживает за ним дочка, вспомнила его мать в поле, повозочку, где лежал младенец с соской из жеваного хлеба. Теперь кажется, что этот начальнического вида человек не мог никакого отношения иметь к тому маленькому и крикливому ребятенку в повозочке на поле. Анэта хорошо помнила даже эту повозочку с длинным выгнутым дышлом и с деревянными колесами. С одного колеса соскакивала шина, и ее привязывали веревочкой к ободу.

— Так как ваше здоровье, тетка? — спросил председатель, присаживаясь к столу.

— Видишь же, еще и вина вот выпила.

— Ну, значит, молодцом.

— Поеду к Феде на зиму. У дочки, вишь, и печи нету, чтоб вдвоем со сватьей возле нее ссориться. Да и хату если продам, то копейка Феде не лишняя будет. Вы хоть и работаете больше и не такая чистая работа, да теперь как паны живете, все у вас есть. Мои, вишь, и огород засадить не захотели…

То ли от выпитого, то ли оттого, что посторонний человек тут, Анэта вдруг почувствовала какую-то горькую легкость, говорила, как бы посмеиваясь над собой, но не без задней мысли.

Председатель слушал Анэту, согласно кивал головой, улыбался.

— Вот я и говорю. Ты же, Антик, вместе с Митей работаете. Дай ты им квартиру в таком вот малом домике, чтоб и огород был, и садик. Хлев у меня не старый, пускай заберут, себе поставят. Поросенка какого или курицу держать будут.

— Перестаньте, мама! Противно слушать. Человек в дом зашел, а вы и посидеть не дадите! — перебила Анэту Валя.

— Правильно, правильно тетка говорит! — отозвался председатель. — При желании и корову держать можно.

— Я же им давно об этом, Антик, толкую. Так разве ж она послушает меня? — пожаловалась Анэта на дочку, не замечая, как переглядываются, улыбаются Митя и председатель.

— Ну, прямо язва, а не мать! И вы же, Антонович, помните, ввек никому не смолчит, все спорит, дерет землю от самой весны, мотыжит поле, жито серпом пилит от темна до темна, и нас, детей, за собой тащит! Что уж мы были, голодные, зеленые, от ветра качались… А она сама прямо падает и на нас сердится, бьет. Работай, чтоб тебя доля побила! Да что теперь говорить…

— Ишь, как ты вспоминаешь. А что я могла, вдова? Как умела, однако же вырастила и вывела вас в люди! За это спасибо скажите.

— Всякое бывало, всякое… Вы, тетка, попробуйте помидор. Видите, как с грядки. — Председатель положил Анэте на тарелку помидор, спросил у Вали: — Как, Валя, новый котел? Не холодно зимой будет? А то померзнут твои больные.

— Хорошо греет, спасибо вам, Антонович. Что ж вы ничего не едите? Может, хоть кофе заварю вам?

— Кофе давай.

Валя насыпала зерна в мельничку, включила ее. Анэта внимательно присматривалась к дочке, но Валя не чувствовала ее взгляда, хлопотала у плиты. Теперь и правда не верилось, что гладкая, складная женщина была когда-то худенькой, тоненькой. Валя родилась в войну от Борисова, и Анэта записала дочь после войны по первому своему, по Михаилу.

А еще Анэта вспомнила то, о чем говорила дочка.

…Норма ржи была на самом большом и далеком Ужанском поле. Ближе к деревне, за огородами, сажали картошку, а на взгорке, за узкой полевой дорогой, — межа, поросшая красноватым блестящим чернобыльником, цикорием да ромашкой с васильками и — широкий ржаной простор. Анэта любила это поле, ждала того года, когда будет на нем посеяна рожь. Сколько себя помнила, на Ужанском всегда рожь родилась густая, толстая, как камыш, с полным колосом. Жать ее было трудно, особенно же в логу, где росло много травы и где рожь была густо перевита вьюнком. Не выдрать из зелени и травы сжатую горсть. А потому мужики, что выделяли участки, давали ей норму в логу. Да и самую норму норовили дать там, где рожь погуще. В этом Анэту не переспоришь: она вдова, заступиться некому, вот и делают, что захотят.

В первый день Анэта никогда не становилась на свою полосу. Она шла к бригадиру ругаться. Бригадиры, хотя и часто менялись, знали об этом, а потому старались не попасться ей на глаза. Тогда над всем полем, до самого края, разносилось «…а чтоб глаза твои света не видели! А чтоб из тебя кишки повырывало!..» Проклятьям не было конца. Услышав этот голос, бригадир норовил к своей лошадке, что паслась у межи, — от греха подальше. Анэта и не надеялась поймать бригадира, но уверена была, что тот все равно услышит. Терпеть же, пока увидит его, Анэта не могла. Если же случалось, что бригадир попадал под горячую руку, интересно было посмотреть, как Анэта преграждала дорогу лошадке, поблескивая серпом в руке, и как дергала его за ногу, чтоб тот слез с коня. А бригадир слезать не хотел, старался вырваться…

Назавтра охрипшая, злая, Анэта вставала еще затемно. И пока кончался день, у нее было сжато больше, чем у кого бы то ни было.

Когда подросла Валя и пошла жать, она пыталась удерживать мать, но та ее не слушала. Мужчины в деревне пересмеивались — «Анэта зажинки справляет».

В жатву вставала она до света, когда только где-то вдалеке чуть забрезжит и медленно, незаметно негустая летняя тьма переходит в сумерки — легкие, светлые. А потом и вовсе развиднеется, и только, будто из тоненького полотняного лоскута, висит в небе белый месяц да на востоке загорается бледным пламенем горизонт.

В такое время только тишина над землей. За околицей ровной серой скатертью лежит роса и ни одного темного пятнышка от человечьего или коровьего следа. И одиноко за деревней, даже как-то не по себе от этой величавой полевой бесконечности и молчания. Кажется, что ты совсем одна и весь мир глядит на тебя, а ты такая маленькая под этой синеватой высотой с пришитым белым лоскутком месяца. Поэтому вздрогнешь, когда неожиданно вспорхнет в небо из колеи, из мягкой, пухлой ныли жаворонок, ведь вместе с жатвой кончается и его песня, будто высох за летний зной и не струится больше на землю невидимый тоненький ручеек. А может быть, короткий век его песни напророчила в пору зеленой листвы кукушка и сама давно загрустила без песни, словно поклялась совсем бросить свою ворожбу, и будет молчать долго, пока не совершит свой круговорот солнце и не вернутся дни молодого листа и неба.

После росной травы и прохладной ночной земли нежно-теплой кажется ступням дорожная пыль, и только режет глаза и не хочет шевелиться сонное тело, но дочка не отстает далеко от матери, идет следом за белой торбою с едой, которую та несет.

В торбе хлеб, лук, несколько маленьких, первых еще огурцов и кусок сала — Анэта убеждена: чтоб хватило силы жать, не надо никакого молока, нужно только сало, и потому продавала на деньги даже колбасы, но сало оставляла на лето, чтоб хватило до Покрова…

Валя берет в другую руку обернутые тряпкой серпы, вподбежку догоняет мать. Анэта не оглядывается, смотрит вперед, словно хочет увидеть, нет ли уже кого там, на поле. И она будет так идти чуть не бегом, пока не взойдет на пригорок, откуда видно уставленное суслонами поле, сжатые полосы.

Ни разу еще не было, чтоб кто-нибудь раньше Анэты приходил на свою делянку, разве что молодые девчата, чтоб подразнить ее, сговорятся и нарочно придут еще затемно. Тогда Анэта, увидев их, прямо бегом шпарит…

Жать Анэта ходит босиком, а чтоб не колола стерня, обматывает икры тряпками.

Уже у своей полосы, развернув серпы, она заметила, что три суслона повалены. Она знает, кто это сделал — Ельницкого байстрюки, которые вчера вертелись возле матери, а та нарочно научила их, будто Анэта не умеет ставить суслоны так, чтобы не валились.

Самой идти ставить суслоны не хочется, хорошо и легко жать, пока рано, не печет солнце, и Анэта отправляет Валю. Бубнит еще что-то себе под нос, берет первую горсть и ничего уже больше не слышит и не видит. Только росный, теплый запах хлебов, жесткое шорханье серпа. И на перевясло ложится первый сноп: она связывает его туго, прижимая коленом. Даром, что они у нее большие, как кули, она вяжет их крепко, чтоб не рассыпались, когда возьмешь на вилы.

Только когда остановится и выпрямится, чтобы, зажав под мышкой один конец, свить перевясло, видит, как медленно, не торопясь, ставит Валя суслоны — точно пришла работать на чужое, еле шевелится.

А уже выглянуло солнце и позолотило колосья на далеком взгорке, где кончается ее делянка…

Анэта нажала с полкопны снопов, когда спохватилась, что Вали нет и что один суслон так и не поставлен, положила серп, с перевяслом в руке заспешила туда…

Валя сидела прислонившись спиной к снопу. От него, казалось, струилось тепло, и, может быть, потому так окутывало покоем, а солнечные лучи, как нежные пальцы, прикасались к лицу, мягко закрывали веки.

— А, чтоб ты опухла, не выспалась еще! Чтоб ты колодой легла! Люди идут, смотрят! — И Анэта, оглянувшись на поле, где уже видны были жнецы, как держала, наотмашь хлестнула дочку перевяслом по лицу раз, второй. Та спросонок даже не вскочила с места, только отшатнулась, испуганно широко раскрыла глаза и закричала протяжно, отчаянно:

— А ма-а-мо-чка-а! А за что-о-о!

И в глазах у дочери вспыхнул такой ужас, что Анэта испуганно попятилась, растерялась, почувствовала, как от острой жалости к дочери облилось кровью сердце, шагнула, готовая сама заплакать, но, увидев, что Валя опомнилась, ничего с ней не произошло, еще раз хлестнула, уже без злости, по спине, как будто хотела убедить себя, что нельзя иначе, и погнала перед собой, приговаривая:

— Я тяну из себя жилы день и ночь, а она вон как мне помогает! Чтоб ты заснула и не проснулася!

Дочка упорно молчала, только сжалась вся, втянула голову в плечи и не пыталась убежать, будто не чувствовала, что ее бьют.

Через год сказала, что поедет поступать учиться после семилетки, уехала из дому и не вернулась, пошла на строительство, а потом завербовалась в Карелию…

— Мы с тобой, Дмитро Васильевич, как пьяный поп с дьяконом: один за здравие, а другой за упокой. Я тебе про людей, а ты мне про тракторы. — Председатель встал из-за стола, давая понять, что довольно спорить. Поднялся и Митя. И Валя.

— Сватья, а сватья, почто не ешь? И вина не выпила. Я тебе за компанию помогу.

Домна налила себе в рюмку вина и, не дожидаясь, пока выпьет Анэта, опрокинула рюмку в рот.

— Закусывай, сватья, закусывай! — потчевала Домна, и Анэта согласно кивнула головой, взяла на вилку остывшую картофелину. Есть не хотелось ничего, даже помидора, который можно было взять и рукой, потому что никто не обращал на нее внимания.

— Сватья, почто молчишь? Поедет сейчас Митяй, — напомнила Домна.

Анэта встала из-за стола, вытерла руку о юбку, направилась к кожушку, где лежали деньги, но подумала, что ничего не сказала про Федю, да и не до того сегодня Мите и Вале.

— Так вы, может, что хотели, мама? — спросила у нее Валя и только теперь заметила, что мать ничего не ела. — И не ели ничего.

— Не хочется мне. Спасибо, — Анэта чувствовала, что надо что-то сказать, ведь не поверят, что ни с того ни с сего приходила она. — Про хлев я думала скажу. Ну, а если нет… Ага, еще попросить хотела: привези, Митя, досок, окна забить… А то дети снежками еще стекла за зиму повыбивают.

— Ерунда это, мама, сделаю, — махнул рукой Митя и снова обернулся к председателю.

Анэта с облегчением вздохнула. Но почему-то горячо, горько сжалось сердце, и Анэта теперь только хотела скорей уйти, распрощаться, как будто потом станет легче.

— Сватья, а то, может, погостишь у меня? Чего тебе спешить? Чай, никто не ждет?

— Да нет, сватьюшка, пойду я. Выпила, а оно мне лишнее.

Острое чувство своей беспомощности, ненужности обожгло и обидой и жалостью к себе. И лишь мысль, что ничего тут не изменишь, удерживала Анэту.

— Так почему ж вы сразу не сказали? Давайте помогу вам одеться. Подвезут вас мужчины, — заторопилась Валя. — А Митя досок подкинет завтра.

Анэта только кивнула головой. Домна вышла следом из кухни:

— Так давайте, сватья, посошок на дорожку…

Сватья разрумянилась, оживилась. Вино пошло ей на пользу.

— Хватит вам, а то голова болеть будет. Придет мальчишка из школы и не поко́рмите! — крикнула на свекровь Валя.

— Зачем болеть, чай не водка, — неуверенно возразила Домна и все же вернулась на кухню.

Валя помогла матери одеться, завязала платок, открыла дверь на двор.

Дверцы машины хлопнули, и она сразу взяла с места. Валя кинулась было следом, крикнула, чтоб остановились, но ее, верно, не увидели. Ни Митя, ни председатель не оглянулись, а услышать за поднятым стеклом машины не могли.

— Надо ж вам было раньше сказать.

— Ничего, доченька. Я пройдусь немножко, так, может, и здоровее мне будет, а то еще растрясло б в этой машине.

— А может, побудете еще…

— Да нет. Вдруг Федя приедет сегодня, а я из дому ушла… — наконец сказала Анэта о том, что ее больше всего волновало, из-за чего пришла к дочери. — Думала, чтоб, как он приедет, собралися у меня за столом, посидели в отцовской хате.

— Ой, у вас же там не приготовить ничего… Если явится, так к нам приезжайте, вечером Митя вернется, переночуете.

— Это я знаю, да мне б хотелось… — Анэта не договорила. — А хлев и правда забирайте. Коли не хотите, так я все равно вам его отпишу…

— Бросьте вы с этим отписыванием! Даже слушать противно. Если б нам не на что было жить…

Валя передернула плечами, и Анэта спохватилась:

— Так ты не стой на ветру. Иди в дом, а то еще простудишься. Иди!

Подступала горечь. Сделала движение обнять и поцеловать дочь. Та сама догадалась наклониться, поцеловала мать, остудив ее щеку холодом своей.

Анэта пошла. Грохнули, затворились двери подъезда.

IX

Днем немного посветлело, выше поднялась серая муть, но ветер все так же колюче обжигал холодом. И безлюдно было. Безлюдье это — словно бы надолго, до весны, пока оживут, зачернеют свежей пашней поля, которые сейчас все ровно, серо, опустошенно уходили вдаль и от которых; веяло холодом и обреченностью. Но как просвет, как радость для грустной души, до самого небокрая щедро, густо зеленела озимь.

Анэта остановилась. Когда она шла сюда к дочери, перед глазами был только новый светлый поселок да постройки центральной колхозной усадьбы. Они привлекали взгляд красотой и новизной своею. Ничего больше и не замечалось. Теперь же, когда перед Анэтой лежала та же белая насыпная дорога домой, показалось, что отплыла, стала дальше ее деревня с вековыми деревьями на улице — пускай редкими, но могучими, высокими.

Да и сама деревня будто рассыпалась по полю, редко, просторно стояли хаты. Новые — высокие, крытые железом и гонтом, шифером. С пригорка хорошо видна была вся деревня. Анэта приглядывалась, высматривая свою хату. И пока не нашла Гэлькину, а потом и свою, не могла поверить, что так мала ее хатенка, словно щербина среди всех усадеб, где у каждой поднялись высокие, густые уже послевоенные сады. Еще несколько таких же усадеб-щербин наглядела Анэта. Тех, кого уже либо на свете нет, либо кто так же, как она, поехал доживать последние годы к детям, в город. Хаты так и стояли. Не больно на них теперь находится покупатель.

В дальнем конце деревни, на пригорке, видно кладбище. Там разросся молодой густой березняк, над которым высились две старые, матерые березы с долгими плакучими ветвями. Они уцелели в войну, когда на кладбище шел бой.

Анэта остановилась, оглянулась назад, на дом, где она только что была, на другие дома, на центральную — от новых белых построек, казалось, больше света, простора. А там, где деревня как будто ближе к небосводу, и света осталось меньше… И оттого еще родней и ближе показалась деревня, еще сильней и нежнее защемило сердце, как у матери по самому любимому ребенку. И так пронзительно почувствовала себя Анэта тут, в поле, оторванной от всего того, что с детства вошло в душу навсегда, оторванной от того мира, без которого, кажется, и жизни у нее нет!..

Анэта остановилась, перевела дыхание, медленно огляделась вокруг, сама себя успокаивая, — чего так растревожилась, испугалась, пала духом? Ведь там же, у них, не подала виду, ушла независимая, сама себе хозяйка. А с чего это тут так задрожала? Ее ведь не выгоняют из дому, не бросают одну в холодной хате, как, случается, доживают старики.

А она хозяйка, и хата у нее есть. И сама собой распоряжаться может. Еще захочет — и никуда не поедет.

Анэта услышала, что ее кто-то догоняет, и испугалась: может, Валя в окно увидела, что мать пройдет да остановится, побежала вслед. Оглянулась.

По дороге шел старик. В хромовых сапогах, в галифе, просторных, суконных. В черном приталенном кожушке, в рыжей шапке, с черной сумкой в руках. Человек еще не видел Анэту. Он не смотрел ни вокруг, ни вперед — только себе под ноги, которые как будто забывал поднимать от земли и они шаркали по дороге.

Человек подошел вплотную к Анэте и только тогда опомнился, смотрел ошеломленно, словно не знал, кто она, или не мог понять, кто он сам.

Теперь только Анэта узнала его и не поверила — как осунулся, крюком согнулся Александр Дягель.

— Го, ты? — вместо приветствия воскликнул он. — Чего ты тут?

— Чего и ты. Оба в дороге.

— Оно и правда…

— А ты откуда? — не удержалась Анэта и тут же спохватилась, вспомнила, что рассказала ей Галька.

— Из Слуцка иду. Ты, должно, слышала? Ногу отняли хлопцу.

— А, господи!.. Слышала.

— Из больницы иду…

Дягель не договорил, сбросил рукавицу и неловкими пальцами снял каплю, что повисла под носом, — старческая капля от холода.

— Ты домой? Так пошли вместе, — сказал Дягель и медленно зашаркал сапогами, ровно тащил их за собой.

— Пойдем, куда денемся.

Анэта чувствовала теперь себя как будто выше Дягеля, который, сколько она помнила, начальствовал над нею всю жизнь почти, пока не выпроводили его на пенсию.

— Я вот гляжу на хату свою, а домой идти не хочется. Посмотри, какая хата! Со всей округи видна. Как церковь, а?

— Блестит, да по нонешним временам больше на часовенку тянет.

Анэта усмехнулась: хоть и блестела крыша, но не так уж выделялась между новых хат, что хоть и не под оцинкованным железом, — построился Дягель на старой усадьбе, всю жизнь подновлял, переделывал отцову хату… Где ж ее равнять, эту старую постройку, с новыми, по-нынешнему ставленными домами!

Дягель быстро глянул на Анэту, должно быть, только теперь услышал и насмешку в ее голосе, и независимость, и даже превосходство над ним. И заговорил степенно, как когда-то на собраниях:

— Известно, с тем, как теперь строятся, не сравняешь… Да разве ж ныне такое дерево, как когда-то, без подсочки, смоляное, сносу ему нет? Да и как зарабатывают сейчас! Это ж не мы, что за копейку колхозы поднимали, для себя хлеба не имеючи… Как ты трудилась, драла век эту землю! Изо дня в день, как душа велит. Теперь молодые — ученые, куда там! Что им до нас, что здоровье свое и жизнь отдали…

Дягель уверен был, что не согласиться с ним Анэта не может, и он придержал шаг, повернул к ней голову.

— Почему же это забыли? Дали вот пенсию. Разве мало? Ты же здоровый еще, на своем хозяйстве во как ворочаешь! Не скажешь же, что бедно тебе живется… Заплакал! Ты же с голоду не пух, дети твои без хлеба не сидели, в войну тебя ни по лесам, ни по фронтам не гоняло! Или ты за плугом маялся, или за косой пуп рвал? Как все ни шло, как ни менялось, как ни перетряхивалось, а ты, как то дерьмо, все наверх выплывал да нами командовал… Как только где кому покомандовать надо было, так ты тут как тут под рукой. А теперь заскулил… Хоть бы перед кем другим, а не передо мной. Я ж твое нутро насквозь знаю! Ох, как я тебя, трутень, насквозь вижу и хорошего о тебе никогда не думала и не думаю, знай это, Александорка!

Анэта заметила, как приостановился Дягель, выпрямил плечи, даже больше стал, злобная краска оживила лицо, остро глянули глаза, поджались губы, и на какой-то миг Анэту пронзил страх, вернее, не страх, а тень того постоянного страха, который когда-то жил в ней и который исходил от Дягеля. Но она тут же вспомнила, чья она мать и кто теперь Дягель.

Должно быть, об этом вспомнил и Дягель, потому что только наклонил голову, набычился и тверже зашагал по дороге.

— Думаешь, моя работа легкая была? Это кто не пробовал начальничьего хлеба, тот так думает. Что, разве душа у меня не болела, на все глядючи? Время такое было, кому-то надо было дело делать, хоть и не по душе оно… Ну, не я, так кто-нибудь другой над тобой стоял бы. Может, и такой, как я, потачки не дал бы. Может быть, так по-хорошему и не вышло, как теперь сталось…

— Да нет, Александорка, ты со мной не равняйся! Твоя и моя жизнь — две дорожки! Я век работала, а ты колхозное добро растрясал, чтоб урвать себе можно было. Моя дорога в жизни во какая, — Анэта показала рукой вперед, на дорогу, — а твоя, — она показала в сторону, на тропинку, что вилась по промерзшей пахоте, — такая. Она будто и выгодная, и напрямки, однако же ненадолго. Перепашут ее — и следа не останется. Есть бог на свете, как ты ни крути. От армии ты выкрутился, от партизан…

— А ты партизанка, а! Байстрючку с Борисовым прижила! Я на связи с партизанами стоял! Меня с семьей немец в любой час мог в пыль и в прах!.. Справка у меня есть.

— Есть же должно, а то черта ты усидел бы! Люди бы из тебя душу вытрясли. Как и ты из них тряс. А ни мне, ни Борисову ты не судья. Вырастила я дочку, вот на виду у людей, и никто меня не попрекнет!

Чем больше говорила Анэта с Дягелем, тем больше чувствовала свою силу, свою правоту и уверенность в себе, которую потеряла было у дочки. Уверенности прибавляло и то, что она всю жизнь твердо знала: нельзя Дягелю со своей неправдой равняться с ней. Если раньше эта вера была у нее неосознанная, то теперь, когда уже прожита жизнь и она сама все поставила на свои места, Анэта могла и сравнивать, и не только сравнивать, а должна была не дать Дягелю равняться с нею, показать ему его настоящее место. И тут, в поле, на дороге, вдоль которой трепетал реденький, засохший быльник, ей и вздумалось сказать этому человеку с преждевременной старческой каплей под носом все, что он от нее заслужил.

Дягель будто не почуял этой ее агрессивности, которой не мог ожидать, когда начал разговор. Человек помнит только сделанное им добро и забывает про боль, которую сам причинил. Он промолчал, в надежде, что не даст Анэте нового повода и та тоже будет молчать.

Но Анэта не могла остановиться, чувствуя свою правоту.

— Нет, Александорка, ты, может, думаешь, что тебя тем обидели, что убрали без славы и почета? Благодари бога, что тебя вовремя не тряхнули за твои дела… Добралась и до тебя власть, раскусила, сидишь теперь хвост поджав, как собака под забором, выжидаешь… Может, и несправедлив бог, что тебя через детей твоих карает… Дети ведь не виноваты. Вот тебе и добро твое нажитое! Сам хуже меня согнулся… Со-ба-ке под хвост это добро! Вот!

— Ты что, так твою!.. Растопырилась, рот разинула! — Шаркнув сапогами, Дягель так резко повернулся к Анэте, что не удержалась капля под носом. — Ты моих детей не трожь! Век землю драла, ничего, окромя земли, не знаешь и не видела! Каб малость поумнее была и язык покороче, то меньше и работала б, и больше имела, и с голоду не пухла бы! А тебе все мало было, все землю драла. А там, где ты землю, праведница, драла, и места тебе на старости не осталось. На край света увезут подыхать. А оттуда в Грэзкую богадельню вернешься, ее нарочно к твоему приезду в желтенькое побелили… Вот там твоему языку воля будет, ого!

Дягель еще больше раскраснелся, выпрямился, и теперь Анэта видела, что и правда здоровья ему еще хватает. Но крик не испугал, и слова не уязвили.

— Да нет, Александорка, сама я еду. Как говорится, что шахиня какая в машину сяду, и повезут. Дети у меня в люди вышли…

— Го-го! Дети в люди, а ты в белый свет.

— Пускай. Я, может, и в землю уже. Но я человеком туда пойду, а ты падалью. И ты на мою жизню не равняйся! Не тебе ее судить! Я твою судить могу!

— Ну трепли, трепли языком! Это ты умела делать. Трепли, до дома еще далеко! — Дягель усмехнулся — нарочито спокойно, уверенно — и свернул на ту стежку, на которую показывала Анэта. Пошел быстро, даже постукивая сапогами по мерзлой земле.

Анэта едва сдержалась, чтоб не добавить ему вслед по извечной бабской привычке. Остановилась, перевела дух. Разозлилась на Дягеля, жалела, что увернулся, не дал выговориться.

Потом оглянулась на пройденную дорогу, бросила взгляд на деревню и заторопилась. И чем ближе подходила, остывала, тем больше чувствовала, что задели за живое ее Дягелевы слова. Что-то в этом роде приходило и самой в голову, но так смутно и неясно, такими слабыми намеками, что и обдумать невозможно было, не то что объяснить кому стороннему. Да вот сказал же Дягель! Значит, не одному ему это в голову пришло!

И она снова стала проклинать Дягеля, нанесло его, как во́рона, в самую неподходящую пору, когда все как будто ясно стало, сама во всем разобралась, сама собой распорядилась и решила. Каркнул, как ворон, над душой и пошел. Чтоб тебе на том свете каркалось!

Анэта замедлила шаг, как к чужой, внимательно приглядывалась к деревне. По-новому стояли многие хаты. Просторно. Теперь молодые, верно, и не помнят, что там была Ясюткина усадьба, а там Завадского.

В самом конце заново раскопали старый пруд. Еще не сравнялась по цвету с землей серая глина и не разрослись из колышков вербы, только выбросили побеги-однолетки.

Заборы вокруг новых хат крашеные, на цементных или металлических столбах, ровные. Лишь изредка они перемежались старым, позеленелым тыном из жердей, над которыми буйно клубится сирень во весь палисадник. За тыном — заросший травой двор, хата, в которую никто не вернется, не сотрет пыль у щеколды на двери, не оставит следа на пороге.

А ее хата, с чуть заметной тропкой по мураве, ничем почти не отличалась от оставленных. Анэта даже остановилась, пораженная этим сходством. Если б дети были с ней, и она построила бы новую хату, растила бы внуков… Анэта вздохнула. Подумалось, что и поле, верно, забыло про те человечьи руки, что трудились над ним, пока не ослабели, ведь у поля нет живой души и памяти.

Анэта в задумчивости коснулась рукой шершавой коры вяза. Внутренность его, вся трухлявая, давно высыпалась, но дерево крепко держалось на оболони. По правде, его надо бы срубить, чтоб не повалилось в бурю и не наделало беды. Да как его срубишь, когда оно здесь век вековало у самой хаты…

Над головой Анэты низко вспорхнула птичка, села посреди улицы, небольшая, с рожками на голове. Она будто удивилась Анэте, наклонила головку, посмотрела на старуху, потом, осмелев, побежала через улицу к Анэтиному двору. Бежала так же, как и наш жаворонок по полевой дороге. «Румок прилетел», — вспомнила Анэта, как называла мать эту редкую в наших краях птичку, северного жаворонка, что порой ищет у нас тепла. К большому морозу это. В финскую, когда сады повымерзали, рано румки прилетели. «Снег нужен на озимь!» — подумала Анэта, глядя на птичку, которая повела ее взгляд к воротам…

X

Анэта даже глазам не поверила: ворота были открыты. На дворе стояла серенькая легковушка, словно неслышно спустилась сверху, пока она осматривала вяз. И неведомо почему, приросли к земле ноги, затрепетала душа — и невозможно стало и шагу ступить, будто впереди пустота. Все шло, как и должно было идти, — просто. Сейчас посадят ее в машину и увезут!..

— Где это вы были, мама? Я не знал, у кого и искать. У Гэльки хата замкнута.

Федя быстро шел через улицу, в расстегнутом пальто, без шапки.

Анэта все еще словно не вернулась, словно откуда-то издалека смотрела на сына. Может, потому, что на холоде, в расстегнутом пальто, полы которого развевались на ветру, казался он невысоким, худым, бледным и немолодым, какими выглядят до времени постаревшие от тяжкого труда люди.

Федя не подал руки, обнял мать, прижал к себе.

— Как же это ты сегодня надумал приехать? Я ждала, что завтра…

Анэта все еще не решалась двинуться с места — идти, собираться.

— А как же там твои?

— Здоровы. Лена со мной приехала.

— Вот как! А где ж она? — Анэта глубоко вздохнула.

— В хате. Я боялся, как бы вы тут не замерзли. Хорошо, что топили, не жалели.

— А чего жалеть?

— Пошли в хату, а то холодина. — Федя чуть тронул мать за локоть и повел к крыльцу. — Где это вы ходили?

— К Вале ходила. Вот выбралось время, и сходила, — чтоб опередить Федю и не признаться, зачем собралась к дочке, поторопилась сказать Анэта. — Они ведь как в городе живут, все у них есть. Ты вот и в городе, а тощий какой-то, будто нездоров. Может, кабы тут где работал, так и денег больше было б и здоровее сам.

— Теперь поздно менять, — ответил Федя.

Анэта почему-то долго нащупывала щеколду на дверях из сеней в хату, Федя сам отворил матери дверь.

Лена сидела на лавке у стола в пальто, сложив руки. Она поспешно встала, подошла, поцеловала Анэту.

— Что ж вы не раздеваетесь? Вот на стол чего соберу…

Анэта знала, что теперь надо что-то делать, двигаться, занять себя какой-то работой. Она заторопилась расстегивать кожушок. Что-то надо было придумать… Не такой же еще холод, и не такая она слабая, еще хватит сил за собой присмотреть, эту зиму перебьется…

— Не раздевайтесь, мама. Холодновато в хате. Не надо ничего. У нас же там дети одни на весь день остались. Надо, пока не стемнело, домой вернуться. Взгляните, что с собой хотите взять… А если что еще надо будет, так я съезжу, привезу.

Анэта отступила и села на лавку.

Федя и Лена смотрели на нее, не знали, что сказать и что сделать. Анэта почувствовала, что плачет от внезапной слабости и беспомощности, что у нее нет сил подняться и сделать шаг.

— Чего вы, мама? Что случилось? — встревоженно спросил Федя.

Анэта только покачала головой — ничего, ничего не случилось… И вспомнила, что еще не сделано, из-за чего она не может ехать.

— Как же это… сразу? И окна незабитые, и замка нет, ни на двери, нигде… Надо же в порядке все оставить, это ж хата, а не гумно какое-нибудь!

— Замки я привез. А окна… Придумаем что-нибудь, сделаем. Вы тут с Леной поглядите, что хотите взять с собой. Давайте, давайте, а то сколько там дня осталось.

Больше Анэта ничего не могла придумать. Тяжело, устало поднялась, как в тумане подошла к сундуку, откинула крышку, достала две чистые рубашки, юбку, подаренное еще матерью домотканое покрывало и завязанный в старый платочек свадебный наряд, который она берегла все годы.

Лена молча смотрела на свекровь и не решалась ничего сказать. Анэта стояла перед сундуком, прикоснулась рукой к свежей чистоте сосновых досок, взяла на ладонь крестики и обручальное кольцо, не зная, куда положить.

— Давайте я к себе в сумку возьму, в кошелек, чтоб не потерялись.

Анэта послушно протянула невестке крестики и колечко, закрыла сундук.

— Это все? — удивленно спросила Лена. Анэта только развела руками.

Нечто необычное творилось с нею: и слышала она все будто бы издалека, слабо, как из-под земли, а сама она, маленькая, беспомощная, все отплывала, отплывала куда-то вдаль, и все туманилось, туманилось в глазах.

Лена достала из сумки полиэтиленовый мешочек, спросила:

— Федя говорил, что там у вас осталось…

— Ага, ага, идем. Возьми спички посветить.

Пока Лена светила спичками, Анэта достала из кадки кусок сала, потом вспомнила, что в шкафу еще лежит кружок своей колбасы, которую она берегла для внуков.

— Ты неси все это в хату, неси, — отправила невестку Анэта. — А я хлеб заберу. Чего он тут цвести будет.

И голос свой она слышала издалека. Забрала две буханки хлеба и не знала, куда девать его. Вспомнила, что а из чугунка в печи надо выкинуть картошку, вылить воду из ведра, чтоб не замерзла. И не верилось, что будет тут в хате такой мороз.

Лена на столе оскребла от соли сало, завернула в газету и спросила:

— А куда хлеб, мама? Картошку и обрезки можно выбросить?

— Ага. И хлеб туда положи. Придет пес какой-нибудь… Съедят, не пропадет. Я сама давай вынесу, сама…

Лена взяла сумку, вынутые Анэтой из сундука вещи, вышла, не закрывая за собой ни одной двери. Анэта сперва собралась было позакрывать их, но вспомнила, что теперь держать тепло уже не нужно, и сама пошла следом, слышала, как Лена стучала дверцами машины.

Ведро Анэта поставила у забора, заглянула в открытую дверь клети.

Федя маленьким блестящим топориком ударил по ореховому обручу, и большая, в человеческий рост, кадь под зерно, в которую когда-то малышом забрался было Федя и не мог выбраться, легко рассыпалась, сухо застучав клепками.

— Зачем ты?.. Крепкая еще кадка была.

— Кому она теперь нужна? Хватит окна с улицы забить.

Федя за два раза вынес клепки во двор, достал из кармана новый, с блестящей дужкой замочек и замкнул дверь. Только теперь Анэта увидела, что такой же новый замочек висел и на дверях хлева.

Лена стояла у машины, зябко съежившись, смотрела на Федю, и он спросил у нее:

— Из хаты все забрали?

Анэта издали видела, что Федя спешит и старается не смотреть ей в глаза.

Анэта так и вскинулась от первых ударов по гвоздю: глухих, будто забивали крышку гроба. Она точно в гипнозе смотрела, как мелькает в воздухе белый топорик, и, не чуя, как земля поплыла из-под ног, закричала, не помня себя: «Господи!!» — рванулась по той пустоте, где когда-то была земля под ногами, к порогу, чтоб ухватиться рукой за щеколду, но почувствовала, что проваливается, падает…

Она все силилась дотянуться рукой до щеколды, но вдруг какая-то сила легко подняла и понесла ее.

Хотя и слабо, Анэта слышала голос сына: «Воды, Лена. Дай скорее воды. Раньше надо было приехать… Так бы и умерла она одна!»

Вода холодом обожгла лицо, потекла по шее, и голоса приблизились: «Пусть посидит, не закрывай дверцы… В дорогу возьми с собой воды…» — «Надо же так… У нас ей хорошо будет!»

Анэта чуть приоткрыла глаза. Лена стояла коленями на переднем сиденье с кружкой воды в руках. Федя обмакивал платок и прикладывал матери ко лбу. Анэта даже вздрогнула от этого мокрого холода.

— Вам лучше, мама? Что с вами?

Она не ответила, только покачала головой.

— Вы, может, больны? Что у вас болит?

— Ничего… это так… сомлела… Ничего.

Она чувствовала, что во рту у нее солоно, пощупала рукой щеку. И догадалась, что упала, разбила губу.

— Ну так посидите. Отдохните чуток. Сейчас и поедем, сейчас!

Федя тем временем открыл багажник, положил топорик. С облегчением вздохнул, зашел в хату, посмотрел, все ли там в порядке, вышел, достал из кармана еще один такой же блестящий замок, как на хлеву и на клети, запер, подергал его.

Потом Федя постоял у машины, с сомнением глядя на мать, как будто хотел разглядеть, как она себя чувствует.

Анэта догадалась, что он испугался, боится, как бы с ней чего не случилось в дороге.

— Вы, может, мама, пересядете вперед, ко мне, чтоб не так укачивало с непривычки.

Анэта медленно встала, пересела на переднее сиденье и старалась не смотреть на хату.

— Вот и хорошо, поедем. А то там у нас дети одни… Надо домой попасть, пока не стемнело, они бояться будут… Они уже там давно ждут, когда баба приедет… — торопливо говорил, будто оправдывался, Федя. Когда машина выехала со двора, Анэта успела оглянуться через плечо и увидеть зеленую гонтовую крышу, забитые клепками окна, глядевшие на улицу, как мертвые глаза.

Федя вернулся, закрыл ворота, и они поехали.

Анэта посматривала по сторонам. Ей как будто стало легче, хотелось кого-нибудь увидеть на улице.

Машина выехала на дорогу. Федя с облегчением улыбнулся, оглянувшись на Лену, тихо сидевшую сзади, озабоченно посмотрел на небо, которое все темнело и опускалось к земле.

В поле машина побежала свободно. Тонко звеня, засвистел ветер.

Анэта сидела откинувшись на спинку, сквозь прищуренные веки смотрела на дорогу. И не хотелось ей ничего, даже смотреть, думать. Было пусто на душе и неловко за то, что случилось с нею во дворе… Мысли ползли вялые, и она сама будто уходила, расплывалась, исчезала.

Машина вырвалась на полевой простор, серый, насупленный. И на лобовое стекло, на капот, как облегчение, как разгадка сумрачной хмури, мелкий, как манная крупа, густо посыпал снег, от него сразу же бело и глухо затуманилась даль…

То ли от легкого покачивания и смутной тишины за окном закружилась у Анэты голова, то ли она, устав за этот день, задремала, маленькая, на мягком сиденье в тепле. И не покидало ее чувство, что сбылся тот давний сон, который приходил к ней несколько раз: и в молодости, и в зрелые годы, и на старости…

…Тепло с высокого неба светило солнце. Но не было знойно, потому что веял мягкий, густой и напористый ветерок, да и пора уже была такая, что хоть солнце яркое и высокое, хватает света над землей, но дни пошли уже под уклон, и, может, оттого солнечный свет не обжигал зноем, а была в нем какая-то грустная задушевность…

И, будто издали, они видели и это высокое светлое небо, и солнце на нем, и землю, потому что ехали откуда-то издалека и сверху. Ехали к земле и в то же время будто бы и по ней самой. От этого было удивительно и страшно. Такое необъятное поле, ухоженное человеком. Вдоль самой дороги, по которой они ехали, густо, зелено, припорошенный дорожной пылью, одиноко стоял картофель с привядшими листьями, пахло сеном, немного дегтем и конской сбруей, в спину впивалась грядка телеги, к которой прислонилась она. Странно, что и не трясло, и не видно было коня. Однако они ехали. Отец спокойно и мудро, словно делая какое-то торжественное дело, держал в руках веревочные вожжи, степенно смотрел вдаль.

Мать тоже сидела в повозке, опершись спиной о грядку, и лицо у нее такое же торжественное и сосредоточенное, как у отца.

И было что-то такое желанное и страшное в этой обыкновенной езде на необыкновенной повозке. Страшно от этого простора впереди — и хотелось, хотелось ехать все дальше, дальше, будто там, впереди, ждет тебя рай…

Плыла навстречу дорога, все так же высоко стояло солнце, высокое небо, чистое и пустое, без единого облачка, и они все ехали и ехали… Анэта даже не заметила, как сошел с телеги отец. Увидела только, что он уже далеконько, идет не спеша — прочь, в поле, которое никак не переехать, не то что пешком перейти.

Ей стало страшно. Она закричала, позвала отца. Он на ходу оглянулся. Лицо его было спокойно, только глаза укоризненно взглянули на дочку, и она умолкла, испугавшись неизвестно почему этого укора и странного спокойствия и покорности на его лице…

А солнце все светило, и поле, поле лежало вокруг, и не кончалась странная и таинственная езда. Потом так же, как и отец, незаметно ушла вдаль мать. Она сама приостановилась, оглянулась на дочку с сочувствием и жалостью, что покидает ее одну…

Когда отошла в поле мать, у Анэты захолодело сердце.

А потом и сама она вдруг увидала, что одна среди поля. А подвода, такая непривычная, пахнущая сеном, дегтем и теплым, нагретым на солнце деревом, ехала по дороге. И на ней никого не было. Стало отчаянно страшно, что осталась одна в солнечном тихом безбрежье. Анэта бросилась по дороге вдогонку подводе. Бежала, бежала, и пот, тяжкий, соленый, как от работы в поле, застилал глаза… И когда, изнеможенная, встала на дороге, — не было больше сил бежать, — удивилась, что она на опушке березовой рощи, не старой еще, но и не молодой, где просторно деревьям, под которыми растет высокая, густая и блестяще-плотная трава. И тишина, не тяжелая, а спокойная тишина со спелым пошумом густой и огрубевшей уже листвы. В душистой прохладе рощи, настоянной на травах, на листве, текла холодная родниковая вода. Но Анэта не знала леса и боялась его. Ее дорога была в поле, и ей надо вернуться туда. Она знала, что в поле где-то ее отец и мать, и потом уже долго шла полем. Теплая, серая, как пепел, земля грела ноги; цветочки вьюнка застревали между пальцев на ногах, болели подошвы от твердых комьев.

Анэта вдруг увидела, что следом за нею, неизвестно почему, взявшись за руки шли Федя с Валей. На Феде серенькие штанишки, рубашечка, вылезшая из штанов. Валя еще совсем маленькая, в платьице, сшитом на вырост, и оттого кажется еще меньше… Она смотрела на дорогу, по которой догоняли ее дети, чувствовала страшную усталость, знала, что идти еще далеко, еще целый день впереди, тяжкий и знойный.

Она отослала детей назад, туда, где шумела березовая роща, погрозила палкой. Дети повернули, она стояла, смотрела вслед и только когда увидела, что они не собираются ее догонять, пошла дальше, спокойная и радостная, не чувствуя усталости, и думала, как хорошо им там, не так, как ей в поле…

Уже смеркалось. Солнце садилось, далекое и красное. И когда скрылось оно, светло еще было, стояли долгие сумерки, а там, где спряталось солнце, откуда-то взялось небольшое, подсвеченное снизу красным облачко.

Анэта испуганно остановилась, потому что впереди начинался лес, тот самый лес, который она уже видела, но темный и пустой. Ни запаха не слышно, ни шума листвы. Анэта боялась зайти в него, но невозможно было и возвращаться, она целый длинный день шла, вернуться назад не осталось уже сил, и поле к ночи тоже чужое и незнакомое…

Она растерянно стояла, не зная, что же делать дальше.

И пока стояла, с ужасом заметила, что лес сам идет к ней, ровно, неторопливо, но идет, и от этой его неумолимости ей захотелось бежать, обернулась назад — и ничего не увидела перед собой, только чужую темную даль… Совсем близко, за самой спиной, шевелился, подходил лес, и она слышала, как он шумит на ходу. Она стала звать детей… И не могла дозваться…

Анэта испуганно взглянула на Федю, потом на Лену: очень уж отчаянно и страшно кричала она. Но спокойно и внимательно смотрел на дорогу Федя, затаилась на заднем сиденье Лена, будто мужу было легче оттого, что она так пристально смотрит вперед.

Анэта приглядывалась к сыну и к невестке — неужто притворяются, что не слышали ее крика? Так ничего и не разглядела.

За стеклом машины все серели сумерки и все так же споро и густо сыпал снег. Белые пятна его лежали на дороге и на пашне, а озимь вся побелела, как овчина в метелицу.

И дорогу, и машину, и людей обнимало полевое безбрежье, только далеко, как недосягаемый берег, чуть синел низенький, неровный поясок леса. И нигде ни человека, ни человечьего следа, ни движения, ни огонька — только даль, не подвластная ни времени, ни человеку.

Анэте не хотелось шевелиться. Она глядела, будто не нагляделась за свой век на поле, которое на зиму словно застилали самыми тонкими, самыми чистыми и дорогими скатертями.

Когда машина стремительно приблизилась к лесу, который недавно еще темнел вдалеке пояском, Анэта даже привстала на сиденье, как будто хотела узнать: не та ли это роща с плакучими березами, не эта ли полевая, в три стежки дорога снилась ей?

Машина с ходу проскочила небольшой мостик, глухо стукнула колесами по неровному асфальту и вошла в лес.

Анэта откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза: точно текущая вода, напористо шуршали по асфальту шины. Она устало и опустошенно смотрела на лес, на густой молодой березняк и осинник, под которым было черно и неприветливо, и потому так неожиданно ярко и бело лежал снег на обочинах и на ветках.

И не чувствовала уже земли, будто летела над нею, плыла, и плыть было легко, как некогда ребенком лететь на саночках с горки. И будто смотрела сама на себя издалека и просто и ясно увидела, поняла, что кончилась жизнь. Только удивилась немного, что истина так проста и неожиданна. Все. Белый снег идет. И почувствовала обиду — будто боится смерти, одурачили. И усмехнулась над собой — боится смерти, испугалась. Неприятно шевельнулась в душе досада, что так трепыхалась сегодня в такой день, правоту свою доказывала, даже в обморок упала. Как же это, старый человек, не поняла, что надо всем она уже, надо всем, как луна над чистым полем!

Федя неприметно косил глаза на мать, И впервые увидел, какая она слабая, маленькая и сухонькая, как былинка. Чтоб не разбудить ее, ехал осторожно.

Сквозь приоткрытые веки Анэта глядела на дорогу, что текла навстречу бесконечной черной рекой в снежных берегах, из которой, казалось, никуда не могла вырваться машина.

Чем дальше, тем больше лежало снега. И не снежная крупа сыпалась с неба, а плавали в воздухе густые, пушистые снежинки. От них еще больше сгущались сумерки, хотя лес кончился, снова началось поле, за которым далеко угадывалось высокое зарево — город.

С облегчением Анэта подумала, что дождалась: лег снег, не вымерзнет озимь. И эта щедрая, вечная радость живой теплой волной всколыхнула, может быть, в последний раз ее душу…

Борис Саченко

ПОДГАЛАЯ

Перевод Т. Мартыненко.

I

Потом, снова и снова вспоминая тот день и все, что вскоре пришлось пережить, Иван нет-нет да и усмехался горько, ловя себя на мысли: а началось-то как будто с радости. Он наконец вернулся домой, в свое село, вернулся с хорошим рублем в кармане, ибо не торопился распрощаться с воинской частью, а, отслужив свое, остался еще на некоторое время и сверх срока; Нина, которой он писал из армии чуть ли не каждый день и которую, кажется, по-настоящему любил, встретила словно жениха; Нина очень нравилась его матери, так что можно было и жениться. Иван и женился бы, не дожидаясь осени, если бы… Если бы не изба. Как-то неудобно было приводить жену в ту избу, где жили они с матерью. Изба хоть и просторная, не очень старая, но почему-то осела, словно вросла в землю; да к тому же стену выперло этаким горбом… И прежде чем жениться, Ивану хотелось пересыпать избу — дать новый фундамент, поднять венца на два-три, заменить кое-какие старые, изъеденные шашелем бревна, проконопатить, обшить тесом, прорезать побольше окна. Да и перекрыть заодно шифером. Не откладывая ни на один день, сразу же по возвращении зашел Иван в сельсовет посоветоваться, можно ли сделать все, что задумал. В сельсовете застал председателя, совсем незнакомого ему, человека пришлого, видимо из отставников, по-военному подтянутого, строгого, и тот, выслушав Ивана, сказал: «А почему же нет, можно, конечно, можно. И не только можно, но и нужно…» Председатель попросил, чтобы Иван написал заявление, изложил в нем, сколько чего ему надо, чтобы обновить, утеплить избу. И Иван здесь же, в сельсовете, присев к незанятому столу, написал заявление. И полмесяца не прошло, как уже сохли на солнце тесаные желтые бревна, смолистый горбыль на обрешетку, доски. Лежал на дворе и аккуратно сложенный шифер, да не какой-нибудь там, а окрашенный, зеленоватого цвета. Оставалось только привезти мох, и можно созывать толоку. И однажды, — кажется, не понедельник ли то был — Иван, все еще в военной форме — в гимнастерке, галифе, в сапогах-кирзачах, на голове пилотка, — взяв под мышку старенькую постилку (чтобы выносить надранный мох на сухое место, потом можно будет попросить в колхозе подводу и привезти его на усадьбу), подался в лес.

Обычно драть мох на какую-нибудь постройку в Панюках ходили за Качин брод. Там, сразу же за отмелью, начиналась необъятная мокрая моховина, поросшая низким, чахлым сосняком, багульником и голубичником. Туда, в сосняк, поздней осенью ладились односельчане по клюкву. С корзинами, а чаще и с мешками: клюквы было столько, что хоть граблями греби. Да Ивану идти драть мох за Качин брод было не с руки. И далековато это, и мох там уж больно мокрый. Прежде чем класть в стены, его надо долго сушить — искать поляну, расстилать на траве. Хорошо, если погода постоит. А если задождит вдруг? Придется ждать, сырой же мох в стену не положишь — это все равно что и совсем не класть. Высохнет он — в щели ветер свистать будет. Звезды ночами считать можно… А зимой дров не напасешься печь топить, от холода места не найдешь. Потому Иван и решил поискать где-нибудь в другом месте. Ну хотя бы в той же самой Чертовой яме. И от села совсем близко, и мох тут должен быть не такой мокрый — осушили же в той стороне болото, овес, бульба на торфяниках растут.

По борозде-тропинке вышел Иван на дорогу, что вела к Чертовой яме, не торопясь, помаленьку побрел по ней, удивляясь, как все изменилось вокруг за годы, что не был дома, — просто не узнать знакомые с детства места. Широта, простор, куда ни глянь — поля радуют глаз хорошим урожаем. А совсем еще недавно здесь были густые, не продраться, заросли лозняка. Да и болото… Весной, когда снег начинал таять, — море воды. Только к лету вода спадала, а в зарослях и прогарах гнила, цвела плесенью круглый год. А что уж комаров да мошкары разной — целые облака висели. В корчах, в кучах валежника плодились гадюки, ужи, медянки; в заболоченных местах и ямах — караси, вьюны; лягушек и птиц было столько, что они глушили своими голосами каждого, кого нужда какая заставляла забраться в эти места.

«Что ж, — подумал Иван, — может, и хорошо сделали, что осушили, раскорчевали все вокруг. А то, бывало, ветер отсюда подует на село — смрад, хоть нос затыкай. Да и от комарья, гнуса спасенья никакого не было. А уж если торф загорится…»

Иван вспомнил, как перед самым уходом его в армию, где-то уже к осени, загорелись болота — оно и неудивительно, сушь все лето стояла, ни одного даже малого дождика не прошло. Дым выедал глаза, першило в горле. Ни работать в поле, ни в избе отсидеться. Пробовали всем колхозом ходить тушить торфяники, да где ты их потушишь. Коптит, коптит, дымит, дымит, а потом как полыхнет — деревья, кусты, стога сена, словно на тот свет, в бездну проваливались, только пламя, искры в самое небо взметнутся. И снова дымит, дымит, коптит, коптит… Всю зиму горели болота, только весной, в половодье, перестали дымить. И ямы повыгорали везде такие, что жерди в лесу было не найти, чтобы дно достать.

А теперь ни ям, ни коряг, ни чащи. Ровно, чисто, глянуть любо. И воды нет нигде, разве только в канавах. Совсем иная жизнь начинается здесь… И, видимо, он, Иван, все-таки правильно сделал, что не поехал, как некоторые, в белый свет искать легкого хлеба, а вернулся после службы домой, в свое село. «Вот приведу в порядок избу, женюсь, пойду работать в колхоз. И мать будет досмотрена, и у меня спокойно на душе. А то писала слезные письма, жаловалась на судьбу, а мне — читай те письма, думай, как ее успокоить, чем обнадежить». Мать-то у него, Ивана, не такая, как у других. Она… Да что говорить… Не побоялась людских пересудов, насмешек — родила сына. От кого — он, Иван, и сегодня не знает. И может, и хорошо, что не знает. А то пришлось бы приглядываться к тому человеку, ждать от него каких-то слов, доброты. А так… Так он, Иван, один. Без отца. Мать родила его, вырастила, воспитала. Не захотела вековать бобылкой, нашла себе дитятко… Она же не виновата, что была война, что война унесла на тот свет много-много мужчин. И того, кого мать любила, тоже забрала… Что же ей оставалось? Полюбить другого, родить ребенка. Как там было у матери — это не его дело. Важно, что мать родила его, заботилась о нем, как не заботилась о самой себе. И разве он, Иван, имеет право бросить ее одну, уехать? Она же, мать, не бросила его, когда он родился, не отдала в приют… Нет, что бы ни говорили, а у детей должны быть свои обязанности перед матерью, как есть они и у матери перед детьми…

Дорога — широкая, наезженная, с двумя глубокими колеями посередине — сбежала на мостик и сразу же круто повернула влево, к лесу, — там, где-то чуть ли не около Вити, были делянки, и по этой дороге всю осень и зиму леспромхозовские машины днем и ночью везли на станцию строительный лес и дрова. Иван, облокотясь на теплые деревянные перила, постоял на мостике, поглядел на ровный, как струна, канал, по которому стремительно, нигде не задерживаясь, бежала рыжая, словно густо заваренный чай, вода; потом исподволь перевел глаза на лес, зеленевший темной стеною за осушенным болотом, и все же пошел по дороге — до Чертовой ямы по дороге хотя и дальше, но зато надежнее. Потому что идти напрямик и неловко — посеяно везде, конопля вон чуть не в рост! — да и кто его знает, как оно там, при входе в лес, — а вдруг топко?.. И лозняк же, ольшаник — продираться сквозь них. Заметил, что чем ближе к лесу, тем дорога тверже, — лес дольше сохраняет влагу, да и землю корни оплетают, не дают ей пылиться. Даже роса кое-где еще блестит в лопушистых листьях молочая, хоть уже и не рано, к полудню подбирается, и солнце нестерпимо печет.

«Если такая погода постоит с неделю, то и бревна подсохнут, и мох не надо на поляну или прогалину выносить. Толоку можно будет быстрее собрать. Погодой — это же не в дождь, много за день успеешь, — думал Иван. — Только… Придется водки в магазине несколько литров взять. А на закуску… Что ж, ради такого случая кабанчика можно заколоть…»

Но, пройдя десяток-другой шагов, колоть кабанчика Иван передумал. «Маловат еще. Пусть немного подрастет. Только добро переводить… Да и свадьба не за горами. Может, лучше телка? Правда, и он еще мал, без теленка будет ли корова молоко давать? А может, никого не резать, взять в магазине консервов да на базар в Ельники съездить, мяса, колбас немного прикупить? Деньги найдутся… А как же иначе: хочешь избу пересыпать — да чтоб с головы и волос не упал? Зато и кабанчик, и теленок останутся. Теленок за лето подрастет, можно осенью в колхоз сдать или человеку доброму на разведенье продать… А кабанчик… Так тому и быть — кабанчика заколем на свадьбу…»

В лесу — гонком, медностволом бору, заросшем то здесь, то там лещиной, рябинником, — Иван немного помедлил, потом решительно свернул с наезженной дороги, пошел по мягкой, рыжей хвое, наступая на растопыренные от жары и потому непривычно толстые шишки. Бор скоро сменился молодым колючим сосняком — сапоги зашуршали по жесткому вереску. Запахло багульником — сразу терпко, густо: близко была та Чертова яма, куда и держал путь Иван. Раньше, до службы в армии, Иван не раз бывал здесь, в этом лесу, — ходил и по орехи, и по грибы, и по ягоды. Правда, в глубь моховины забредал редко — очень уж топко там было, вода не высыхала никогда, даже в самое знойное лето. Особенно в том месте, где в бездонной яме, говорили, жил черт. Черт тот был совсем безвредным, никогда никого не ограбил, не убил, только пугал людей, если кто близко подходил к его жилью, — сильно бил чем-то, словно вальком, по воде — так, что эхо шло по лесу, — и прятался. Все село верило в существование черта, пока учитель их школы Петрусь Адамович как-то не пробрался к Чертовой яме и не сфотографировал ее владельца. Иван держал в руках тот снимок — на нем был самый обыкновенный усатый бобр. «Так вот кого село принимало за черта», — смеялся вместе со всеми учениками и он, Иван, тоже тогда еще ученик. И на экскурсию — посмотреть на живого «черта» — ходил вместе со всеми к Чертовой яме, хотя мать и не пускала его, пугала: «Черт — на то он и черт, чтобы превратиться сегодня в бобра, завтра в барана, а послезавтра еще в кого-нибудь… Берегись, сынок… Ну его, лучше подальше от нечистой силы…» Но соблазн увидеть своими глазами черта-бобра был уж очень велик, неодолим, и он, Иван, хоть и холодело все внутри, осторожно крался следом за учителем и другими учениками от дерева к дереву, от кочки к кочке, пока наконец не увидели что-то наподобие шалаша, возвышавшегося над водой. «Это бобровая хатка, — тихо прошептал Петрусь Адамович. — А вон и сам хозяин этой хатки», — и показал рукой куда-то в сторону. Иван проследил за рукой учителя и вдруг словно к земле прирос — по воде плыло небольшое осиновое бревнышко, а рядом с ним, тем бревнышком, плыл, выставив усатую мордочку, и черт-бобр. Кто-то из ребят не выдержал и то ли от удивления, то ли от страха ойкнул, хотя учитель перед этим наказывал молчать, не произносить ни слова. Черт-бобр нырнул и, сколько они, притаившись, ни стояли, сколько ни ждали, больше не показался.

«Интересно, живет ли там, в той яме, бобр теперь, когда осушили болота? — подумал Иван, подходя ближе к месту, поросшему мхом. — Это, конечно, хорошо, что болота осушили — прибавилось поля, комарья стало меньше. А вот насчет живности разной… Сколько было уток, аистов, рыбы!.. Теперь не то. И грибы, говорят, не растут так, как росли. Всему живому нужна вода. А она вот и отступила, в канавах да каналах только и осталась…»

Толстое, вывернутое с корнем старое дерево преградило Ивану путь. Он посмотрел на вершину, посмотрел на комель, прикинул, как лучше обойти его: нет, все же обходить с комля удобнее — там не так густо порос сосняк да и сучья сухие не будут путаться под ногами. Зашуршал сапогами по вереску, держась ближе к выворотню — он, выворотень, поднимался к сосняку, словно сделанный человеком однобокий шалаш. «Скажи ты, даже вереск и мох не посохли, — удивлялся, глядя на вывороченное дерево, Иван. — Как поднялись вместе с корнями и землей, так и растут…»

Иван вдруг остановился, несколько секунд не знал, что делать, не верил глазам своим — у комля что-то бегало, шевелилось живое.

«Неужели ежик?»

Подошел ближе — нет, не ежик. Скорее щенок. А может, лисенок?

Нагнулся, взял тепленького, пушистого, бледно-желтого, с черной полосочкой вдоль спины, с взъерошенной шерстью на голове тупомордого зверька, стараясь угадать, кто же это — щенок или лисенок? А может, волчонок? Маленьких ни лисят, ни волчат Иван никогда не видел. Как-то, хотя и жил в лесу, не приходилось. Потому теперь, разглядывая тепленький живой комочек, Иван не мог определенно сказать — лисенок это или волчонок, тем более что зверек был совсем маленький, даже глазки у него еще совсем не прорезались. Он тыкался холодным носиком в ладонь, что-то искал беззубым ртом. Схватив палец, стал жадно сосать.

«Должно быть, все же волчонок. Лиса вряд ли вывела бы здесь детей. Лисы живут в норах. А здесь… Даже после осушения сыро, нору весной залило бы. Разве что забрел откуда-то?..»

Внимательно присматриваясь к каждому кустику, каждой кочке, перевел взгляд под вывороченное дерево — там, за навесом из мха и вереска, было логово. Широкое, устланное ветками и сухим сеном. Возле логова белели, валялись обглоданные кости, совсем еще свежие, с остатками мяса, — по ним, этим костям, ползали муравьи, над ними роились мухи. А в логове… В логове копошились такие же беспомощные, слабые, совсем еще хилые зверьки…

«Логово… Не иначе, волчье… Сколько же их там, этих волчат?..»

Протянул руку, достал еще одного, потом второго, третьего, четвертого, пятого, шестого…

«Семеро… Ого, семеро волчат!»

Что с ними, волчатами, делать, Иван в ту минуту не думал. Получилось все как-то само собой — постилка вдруг оказалась разостланной, на нее и посадил Иван всех волчат.

«А может, их не семь, а больше?»

Полез под вывороченное дерево, обыскал, ощупал рукой логово — нет, больше волчат не было. Поднялся, связал постилку за уголки, сделал что-то вроде котомки и, не заходя даже на моховину, не посмотрев, можно ли там надрать на избу мха (Иван совсем забыл об этом), от волчьего логова сразу же повернул назад, на дорогу, словно только ради этих волчат он и выбрался сегодня в лес.

«Свезу в Ельники, сдам. И семерых зверюг ликвидирую, и деньги получу…»

Сколько платит государство за каждого волчонка. Иван не знал. Да и не деньги его радовали на этот раз — радовала удача, то, что ему везет, как никогда еще не везло.

«И Нина не вышла замуж за другого, меня ждала. И лес дали пересыпать избу. Смотри — волчат этих нашел, живая копейка сама в карман попросилась», — улыбался Иван, шагая по дороге назад в село, домой.

Матери дома не было, и Иван, развязав постилку, какое-то время любовался волчатами — смотрел, как они несмело, обнюхивая каждую половицу, ползали по полу, а освоившись, начали шалить, кувыркаться, урчали, пытались укусить друг друга. Когда волчата устали и, как показалось Ивану, захотели есть, он пошел в чулан, взял кувшин молока, налил в блюдечко. Ткнул одного, другого мордочкой в молоко. Волчата зафыркали, потом язычками стали облизывать мордочки. Подождав, пока волчата оближутся, снова, по очереди ткнул их мордочками в блюдце. Теперь уже волчата не фыркали, а сразу же принялись усердно облизывать молоко.

«Э-э, да вы как щенята… Вас и к молоку из-под коровы можно приучить…» — обрадовался почему-то Иван.

Когда вернулась мать — ходила жать теленку траву, — она, отворив дверь в избу, увидела необычную картину: посреди избы на полу разостлана постилка, на постилке сидит сын Иван, перед ним блюдечко, куда Иван льет из кувшина молоко. А вокруг блюдечка, припав мордочками к молоку, возятся… неужели щенята?

— Иван, кого это ты кормишь? — спросила мать. — Откуда эти щенята?

— Да нет, мама, это волчата, — улыбаясь ответил Иван.

— Волчата? — раскрыв рот от удивления, переспросила мать. — Где ты их взял?

— Да в Чертовой яме. Пошел туда мха надрать на избу. А наткнулся на волчье логово, так и про мох забыл…

— О боже ты мой, — перекрестилась мать. — Это если бы волчица тебя застала там — порвала бы…

В глазах и в голосе матери было столько ужаса, что Иван и сам перепугался. Поставил кувшин на пол и отер со лба холодный пот.

«И верно, как это я о волчице не подумал? Конечно, она могла на меня наброситься! Особенно, когда я лег на землю, полез под выворотнем шарить. И отбиваться бы не мог — клочья бы от меня только летели! М-м-да!»

— Что же ты с этими волчатами делать будешь? — спрашивала тем временем мать, все еще стоя у порога и крестясь.

— В Ельники отвезу, сдам…

Мать, услыхав слова сына, покачала головой:

— Ой, смотри, смотри… Волчица не простит, мстить будет. И не только нам — всему селу…

— Не бойся, мама.

— Я, сынок, не боюсь. А село, что скажет село?

— Ничего, мама, не скажет, разве что спасибо. Как-никак, а семерым волкам амба. Ого, насытить такую ораву… Плакали бы не только наши Панюки…

— В том-то и дело, что волк где живет — там не берет. За десять, двадцать верст бежит, а возле логова своего — ни-ни. Никогда ничего не тронет. А теперь… — Мать тяжко-тяжко вздохнула.

— Какая, мама, разница, где волк берет. Все равно он режет скотину, приносит вред. Не нам, так соседям. Тут так: видишь ворюгу — уничтожай…

— Конечно, уничтожать волков надо, — вроде бы согласилась мать. — Но делать это надо с умом, по-людски. Можно было и волчат забрать, и старых волков перебить.

— ?!

— Да-да, сынок.

Мать прошлепала босыми, с синими узлами вен на икрах ногами по полу, устало села на лавку — только теперь увидел Иван, как постарела мать за те годы, что не было его дома, раздалась, отяжелела. И лицо все в морщинах, и глаза запали в глазницах. И все стонет — видно, болит что-то у нее, да не признается, не говорит об этом сыну.

— Да-да, сынок, — повторила мать. — Помню, до войны было. Кто-то из нашего села нашел логово волчье. Малых волчат не брал, а охотникам сказал об этом. Те суток двое караулили старых волков и все же дождались — перестреляли волков у логова. А тогда только волчат забрали. И тебе, поди, не стоило торопиться, так же надо было поступить.

Иван и сам уже понял, что погорячился, поспешил — волчат он мог забрать и иначе, может, даже и так, как брал тот, о ком вспомнила мать. Однако сделанного не воротишь. И потому, чтобы хоть немного успокоить себя и мать, сказал решительно:

— Брось ты, мама, и меня, и себя пугать. Все будет хорошо. А уж если что — ружей хватает. Подкараулим и постреляем волков…

— Дай бог, сынок. Ты же знаешь — я ни тебе, ни людям зла не желаю…

И лицо у матери вдруг посветлело, словно на него упали лучи солнца.

— Смотри ты, — сказала она, не сводя глаз с волчат. — Это же надо — из таких слабеньких малюток такие обжоры-ворюги вырастают! Ох уж это волчье отродье! — и улыбнулась. Улыбнулась мягко, ласково.

Весть о том, что Ганнин Иван принес из лесу ни много ни мало семерых волчат, быстро разлетелась по селу. И к вечеру у них в избе кто только не побывал. Одни приходили, потому что хотели посмотреть маленьких волчат — иного такого случая может и не представиться. Другие не видели еще после возвращения из армии самого Ивана, а здесь и повод есть повидаться, поговорить. Были и такие, что шли предупредить Ивана и Ганну: пусть остерегаются — волки не простят, придут отомстить за своих детенышей, обязательно придут в село, — надо как следует подготовиться и встретить незваных гостей.

— Это уж такое отродье, — говорили они. — Тронь их волчье логово — беды не оберешься.

Кто-то вспомнил, как в соседней деревне, в Надлужье, этой весной, перед тем как снегу растаять, убили одного волка — хотел забраться в колхозную овчарню.

— И огромный же был волчище! Говорят, с доброго теленка…

Нинин отец, Макар, тоже заглянул в избу будущего зятя. Долго сидел на скамье, сосал самокрутку, поглаживал свою длинную, лопатой, почти сплошь седую бороду, молча глядел на волчат, которые расползлись по всей избе, а потом, когда уже собирался уходить, сказал:

— Лихо его знает, как было лучше сделать, но что волков ты обозлил, это факт…

— Так что ж, может, мне и вовсе не надо было брать волчат? — спросил настороженно Иван.

— Нет, почему, взял уж так взял. Думаешь, если бы я набрел на логово, не забрал бы волчат? Забрал бы. И каждый бы забрал.

А председатель колхоза, тот же, что и до призыва Ивана в армию был у них председателем, — в сапогах, в темно-синих галифе, в белой, с расстегнутым воротом рубашке, совсем еще не старый, легкий и подвижный, — Павел Петрович Ободушка, который тоже, проезжая мимо на «газике», не мог не забежать в избу, даже похвалил Ивана:

— Молодец! Это же вырасти они все, сколько беды наделали бы! Это же надо — такая орава! На правлении колхоза поставлю вопрос, чтобы премировали тебя. Да-да, премировали…

— Что вы, Павел Петрович, тут же простая случайность, — смутился Иван.

— Пусть себе и случайность, а семи волков нет. Это что-нибудь да значит! И не только для нашего колхоза, но и для других, соседних. И подводу дам тебе завтра волков к Ельники отвезти. Как светать начнет, так и приходи. И вообще приходи. Если помощь нужна — поможем…

— Да как будто ничего такого не нужно. Вот разве что с волками…

— С какими волками? С этими? — Председатель прошелся по избе, показал глазами на волчат.

— Да нет, со старыми, их родителями. Напугали здесь меня, говорят, спасенья от них не будет. Так уж, если что…

— Э-э, забудь! — прервал Ивана председатель. — Если что… Мы тоже не лыком шиты. Охрану удвоим, берданки да ружья соберем со всего сельсовета. Да, соберем. — Председатель любил повторять слова, которые ему почему-то больше других нравились. — Так что не думай, приходи за лошадью. Ну и на работу в колхоз тоже приходи, ждем… Между прочим и место тебе освободилось.

— Какое место? — заинтересовался Иван.

— До армии ты трактористом работал? Теперь думаем бригадиром над всей вашей механизацией поставить. Да, бригадиром!

— Справлюсь ли, Павел Петрович? — несмело произнес Иван и пожал плечами.

— А почему же нет, справишься. Да, справишься. Ты хлопец упрямый, своего всегда добивался. Да и военная служба кое-чему тебя научила. Так что мы ждем, приходи, — с хитринкой, но доброжелательно подмигнул, выходя из избы, председатель.

И на следующий день, утром, Иван пошел в колхозную контору. Председатель был на крыльце, подал Ивану руку, показал глазами на ферму.

— Иди, брат, в нашу посидельню, возьми упряжь, выбери коня и газуй. Можно было бы ради такого случая и машину сгонять, да заняты сегодня машины.

— Что вы, Павел Петрович, и на лошади справлюсь. Спасибо! — сказал, улыбаясь, Иван.

— Благодарить потом будешь, а теперь бери лошадь и езжай. Да, езжай.

От конторы, расположенной в обычной крестьянской избе недалеко от сельсовета, Иван пересек небольшой лужок и направился к ферме, отметив про себя, что за то время, пока не было его дома, здесь почти ничего не изменилось. Разве что постройки, кажется, меньше стали, почернели — Иван знал, что колхозную ферму строят новую, кирпичную, и не у них в селе, а в Мокранах — там лугов больше, пастбищ. Эта, старая, ферма была построена сразу после войны, причем довольно удачно: все хлева стояли один впритык к другому, квадратом, образуя двор, посередине которого находилась та самая «посидельня» — хатка, где на вбитых в стены крюках висела упряжь, где, бывало, собирались ездовые, чтобы убить время, пока пригонят с выгона лошадей и можно будет запрячь и ехать на работу. Теперь лошадей в колхозе было всего несколько десятков, основную работу выполняли тракторы и машины. Поэтому в посидельне, кроме конюха — хромого, глуховатого Апанаса, никого не было. И Иван, открыв дверь и став на пороге, крикнул Апанасу, чинившему на широкой скамейке у окна хомут:

— Добрый день, дядька Апанас!

— Чего? — спросил Апанас, откладывая хомут.

— Добрый день, говорю. Мне лошадь нужна, — крикнул громче Иван.

— Лошадь? — переспросил Апанас и поднялся со скамейки, засуетился, захромал по посидельне. — Говорил, говорил председатель… да только кого тебе дать? Найдяк на ферме будет занят, Гитлер молоко телятам повезет… разве что Мацака?

— Давайте любого, мне все равно, — сказал Иван.

— Что, не хочешь Мацака? — приставив к уху руку, спросил Апанас.

— Да нет, мне все равно, — крикнул Иван.

— Все равно? Нет, не говори. На хорошем коне оно и ехать хорошо. А вот запряги какую-нибудь клячу, намаешься, жизнь проклянешь. Ну, коли на Мацаке поедешь, так вот и упряжь его…

Дядька Апанас снял с крюка хомут, чересседельник, уздечку, вожжи, подал Ивану.

— Неси, а я тем временем Мацака тебе выведу. Он не на выпасе сегодня, я оставил его, не выгонял в табун… И телегу бери поновее, вон ту, что у овчарни стоит…

Иван, закинув за плечи упряжь, пошел по унавоженному, со следами лошадиных копыт двору к овчарне. Положил упряжь на телегу, подождал, пока Апанас выведет из конюшни Мацака.

Мацака Иван не знал. И обрадовался, когда увидел пегого, в яблоках, довольно рослого коня, которого вел за гриву Апанас.

— Мацак, он конь спокойный, не норовистый, — говорил не то себе, не то Ивану Апанас. — И подгонять очень не надо, сам идет, только вожжи держи, дорогу показывай, А ты что, волчат в Ельники повезешь?

— Да уж придется, — выдохнул Иван.

— Вези, вези… Копейку, видимо, ладную загребешь. Повезло тебе. Ни за что, можно сказать, сами деньги приплыли. Так чего же их не взять, а? — усмехнулся Апанас, показав изъеденные, желтые зубы.

— Дело, дядька Апанас, не в деньгах, — снова сказал Иван громко, чтобы услышал Апанас.

— Оно, я и сам понимаю, что не в деньгах, — согласился с Иваном Апанас. — Но и деньги тоже на дороге не валяются…

Иван запряг Мацака и огородами, мимо хлева, подальше от любопытных глаз, подъехал к своему двору. Зашел в избу, снова собрал волчат в постилку, завязал, вынес и положил в телегу. Мацак, видно почувствовав волчий запах, навострил уши, фыркнул, посмотрел на Ивана большим зеленоватым глазом.

— Не бойся, эти тебе зла не причинят, — сказал Иван коню и добродушно похлопал его ладонью по крупу.

На крыльцо, закрыв заслонкой печь — наудачу, — вышла мать Ивана, с любовью, и тоской в глазах посмотрела на сына. Вздохнула и сказала грустно:

— Может, ружье у кого попросил бы, а, Иван? Леший его знает, а вдруг волки за подводой увяжутся?

— Ой, мама, не пугай, — засмеялся Иван.

Однако, подумав, все же вернулся в дом, взял из-под лавки топор, засунул его поглубже в сено. «Кто его знает, в дороге всякое может случиться. Топор не лишний будет».

Сел на телегу, натянул вожжи и ласково понукнул:

— Но-о, Мацачок, поехали!

Конь тронул с места, свернул на дорогу — и колеса мягко покатились по сыпучему, сухому песку.

Иван поглядел на небо, на солнце, которое уже оторвалось от леса и поднималось все выше и выше, подумал: «К обеду, до жары, пожалуй, буду в Ельниках».

Оставив позади село, поле и въехав в лес, снова начал перебирать в мыслях то, о чем все чаще думал в последнее время, когда оставался один, чем жил: о Нине, которая скоро должна стать его женой, об избе, которую он на днях пересыплет, о матери — ей, старой, все кажется, что он, Иван, не взрослый человек, а еще совсем ребенок… Малый, беспомощный ребенок…

II

Вряд ли был бы Иван так беззаботно-спокоен в лесу, направляясь в Ельники, если бы знал, что следом за ним, за его подводой, прячась в лозняках и зарослях, крадется, бежит волчица — мать тех самых семерых волчат…

А между тем так оно и было — по дороге, трясясь и подскакивая на корнях, катилась подвода, а за ней, не отставая ни на шаг, незаметно бежала, кралась волчица…

Вообще, сказать по правде, ей, Подгалой, нынче ни в чем не было удачи. Не везло, бывало, и раньше, но чтобы так… нет, так худо все обернулось только в этом году.

А началось с того, что ее, Подгалую, приметил Полено-Хвост. Он, Полено-Хвост, и отбил ее у других волков: двух самцов, не захотевших уступить ее без борьбы, загрыз до смерти, еще двух — искалечил. Остальные разбежались кто куда. Полено-Хвост был волк сильный, гордый, он нравился Подгалой. Нравился, по крайней мере, до тех пор, пока они не оставили волчью стаю и не стали жить одни. Тогда она, Подгалая, узнала, какой Полено-Хвост самоуверенный: он никогда не считался ни с чьими желаниями, делал только то, что нравилось, что хотелось ему. Одному ему. К тому же, как скоро убедилась Подгалая, он надеялся везде и всюду на свою силу, ума же был недалекого. Где можно было применить хитрость и добиться своего, он шел напролом. Ему, надо сказать, везло. Известно, везло до поры до времени. Однажды, расхрабрившись, он в светлую, лунную ночь полез в овчарню. Подгалая предупреждала его: где много овец, там обычно есть сторожа. Сторожа с теми палками, которые извергают огонь и грохочут, словно гром. Поэтому лучше найти такой хлев, где всего две-три овцы. И залезть в такой хлев легче, и охраны нет никакой. Но Полено-Хвост разве кого когда слушал, разве с кем считался? Ему гораздо важнее было то, что среди множества овец можно выбрать овцу пожирнее да помоложе. Ибо Полено-Хвост ничего так не любил, как вкусно, до отвала поесть. Она, Подгалая, просила-молила не идти в ту большую овчарню, а если идти, то хотя бы выждать, пока луна спрячется за тучу. Где там! Полено-Хвост только лязгнул зубами и, ничуть не таясь, гордо, легко побежал рысцой к овчарне. Она, Подгалая, не успевала за Полено-Хвостом, отставала, шла не торопясь, принюхиваясь, не пахнет ли той палкой, которая гремит и рыгает огнем…

Палкой пахло. Даже больше — вскоре она, Подгалая, заметила и того, кто держал ту палку в руках, — притаившись, он стоял за углом овчарни и не сводил глаз с Полено-Хвоста. Она, Подгалая, чуть слышно провыла, давая тем самым понять Полено-Хвосту — его видят, за ним следят, мол, не иди дальше, возвращайся, пока не поздно, беги. Но Полено-Хвост, видимо, не услышал ее: ноздри его — это несомненно — уже щекотал запах овечьего тепла, и он шел на этот запах, чуя только его и ничего, ничего больше… Запах этот пьянил, заставлял думать не об осторожности, а о том приятном ощущении, которое он испытывает, когда добыча будет у него в лапах, в зубах… Вот Полено-Хвост подошел к стене, начал разгребать когтями снег — решил, видно, пробраться снизу… И в это время палка, которую держал сторож в руках, изрыгнула огонь. Прежде чем она, Подгалая, услышала тот страшный гром и почуяла гарь, которой всегда пахнет огонь из палки, она увидела, как отскочил от стены Полено-Хвост, как он, оскалив зубы, бросился на того, в чьих руках была палка…

«Убегай, убегай!» — чуть не кричало все внутри у нее, Подгалой.

Но разве мог услышать ее в тот момент Полено-Хвост! Он, ощетиненный и, наверное, раненный, шел на того, кто его подкараулил, не дал отведать овечьего мяса.

Палка снова рыгнула огнем. Полено-Хвост вдруг словно споткнулся, его повело, повело в сторону, он на мгновение приостановился и… мягко осунулся, лег в снег…

Что было дальше, она, Подгалая, не видела, ибо, повернув, со всех ног бросилась, побежала назад, к лесу, — человек, у которого была та страшная палка, рыгающая огнем, мог погнаться и за ней, Подгалой. И тогда бы… Нет-нет, лучше не думать, что было бы тогда…

В лесу она, Подгалая, немного придя в себя и успокоившись, подумала, поняла — Полено-Хвоста нет, она снова осталась одна. То, что Полено-Хвоста нет, что его убили прямо у нее на глазах, было не самое страшное. В конце концов все рано или поздно умирают. Страшно было другое — ей, Подгалой, придется жить одной, самой заботиться и о еде, и о логове, и о детях, которых она уже носила в своем чреве. И никто, никто ей ни в чем не поможет, потому что она одна… Одна-а!

Несколько ночей Подгалая слонялась как неприкаянная по лесу. Где-то в глубине души жила еще, теплилась надежда, что, может, Полено-Хвост не убит. Может, случилось чудо — и он, Полено-Хвост, вернется в лес, найдет ее, и они будут снова вместе. Знала: Полено-Хвоста нет, его убили, она это видела, и все же… И все же думала о нем как о живом, ждала, надеялась, верила…

Шли дни и ночи, Полено-Хвост не появлялся. И все больше меркла надежда у Подгалой. Правда, как-то ей повезло — найдя укромное местечко на заячьих тропах, она подкараулила косого и отлично, всласть пообедала. Однако такая удача подвалила ей только раз. Всего один раз. Остальные же дни Подгалая просто голодала. Ужасно голодала, слоняясь из одного перелеска в другой. Ела кору, труху — идти в деревню боялась. Палка, рыгающая огнем, могла отнять жизнь и у нее. А она ведь была уже не одна — у нее в животе были дети. За них, детей, Подгалая, больше всего и боялась.

Однажды она вспомнила: где-то здесь, недалеко, есть конское кладбище, куда ходили, когда она была еще маленькой, всей волчьей стаей есть падаль. Это среди волков всегда считалось последним делом. Сильные, матерые гнушались осквернять падалью рот. Но что, что ей, Подгалой, оставалось, не подыхать же с голоду? И она пошла искать то конское кладбище…

На беду, начало весны выдалось снежным. Везде намело сугробы. Она проваливалась по самый живот, пришлось чуть ли не ползти. Часто останавливалась, отдыхала, проклиная свою бездомную жизнь и скитания в поисках еды. А тут еще после оттепели прихватил мороз и снег покрывался твердой коркой. Под тяжестью тела корка ломалась и ранила до крови кожу. Было больно ногам и очень голодно. Голодно и как-то горько, тоскливо на сердце, но она, Подгалая, добралась все же до кладбища — оно было в молодом, редком сосняке, на опушке. Почти не удивилась, увидев истоптанный-перетоптанный снег. Волки, особенно ранней весной, всегда приходили сюда, откапывали падаль. Наевшись, покидали кладбище и, отойдя, заваливались в мох или в снег спать.

То же, что увидела на кладбище Подгалая теперь, испугало ее. Нигде ни кусочка мяса, ни кожи, ни хвоста даже или головы. Все начисто подобрали, погрызли. Валялось на снегу лишь несколько костей, да и те так обглоданы, что уже и не пахли мясом. Облизнув одну кость, понюхав другую, она села и завыла… Завыла жалостно, с обидой, чуть не заплакала…

По небу плыла, почти бежала луна, была ночь, светили то здесь, то там, прорезавшись сквозь редкие облака, звезды. И было очень неуютно, холодно. Холодно и в лесу, и на душе. И еще — одиноко. Так одиноко, что хотелось выть. Выть и плакать. Выть и плакать долго-долго, беспрерывно, безустанно.

Потом, спустя какую-то неделю или две, подул южный влажный ветер. Снег стал быстро оседать, набухать водой. В небе все чаще и чаще показывалось солнце. Оголились, зачернели землей спины холмов, а в лощинах забурлили ручьи, разлились лужицы. Прошло еще какое-то время, и из теплых стран вернулись дикие утки, прилетели и другие птицы. Лес ожил. Вначале кое-где, а потом все гуще и гуще зазеленела трава, оделись листвой деревья. И она, Подгалая, теперь нет-нет да и лакомилась мясом. То схватит какую-нибудь зеваку-птицу, то попадется мышиная или кротовая норка, то наткнется на раннюю птичью кладку. Как-то, осмелев, она позволила себе сделать налет даже на свиней, которые паслись недалеко от села. Вцепившись зубами в горло ошалелого от страха молодого боровка, оттащила его в ольшаник и там распорола ему клыками брюхо. И уж наелась мяса — сколько душа принимала. Съела вначале печень, легкие, сердце, потом остальное. Ела, не ощущая особого вкуса, пока не утолила голод. К счастью, пропажи боровка никто сразу не обнаружил, так как людей близко не было.

К вечеру у нее разболелся живот. Она подумала: живот болит оттого, что съела лишку — еще бы, столько умять мяса. Попробовала срыгнуть куски, но боль не утихала. И тогда она поняла — боль совсем по другой причине. И в том, что она не догадалась сразу, что это за боль у нее в животе, виною была ее молодость, неопытность, — она, Подгалая, впервые в своей жизни должна была стать матерью. Еле добрела до того места, которое облюбовала раньше, когда блуждала по лесу в поисках пищи. Место это она избрала потому, что близко была вода, а как без воды малышам, особенно когда они начнут подрастать и станут сами есть мясо. Не водить же детей на водопой за несколько переходов. Да и место казалось удобным — под вывороченным деревом, в глухом сосняке, среди вереска и багульника. То же, что близко была дорога, не пугало Подгалую. По дороге часто пробегали, натужно ревя и распространяя смрад, какие-то чудовища. Что же касается людей, то они здесь ходили редко. В этом Подгалая успела убедиться, забегая время от времени к вывороченному дереву. Да и место это ничем не привлекало — мокрое, глухое и дикое…

В ту же ночь, натаскав под дерево прошлогодней сухой травы, хвороста и мха, Подгалая, корчась от боли, принесла семерых волчат…

С неделю Подгалая пролежала в логове, никуда не отлучаясь ни на минуту, — согревала теплом волчат, кормила, поила их своим молоком. Но скоро ее начал донимать голод, она почувствовала странную вялость во всем теле, слабость. В глазах время от времени темнело, и тогда она проваливалась, словно в пропасть, в сон. Очнувшись, не чувствовала облегчения, голова была тяжелой, ноги непослушными, ее покачивало. Да и не было молока. Голодные волчата оттягивали, рвали соски. Она поняла — лежать ей в логове, быть все время с детьми не выходит. Надо куда-то идти, надо искать что-то поесть. Вспомнила снова Полено-Хвоста, его нелепую смерть… «Был бы жив Полено-Хвост, не пришлось бы оставлять детей одних. Принес бы поесть и мне, и малышам… А так… разве я не предупреждала его об опасности, разве не подсказывала?.. Нет, полез на рожон, в ту овчарню, понадеялся на свою силу», — в который раз и осудила, и пожалела она Полено-Хвоста.

Вначале она не отходила далеко от вывороченного дерева. Отбежит на несколько шагов — и назад, к волчатам. «Как, как они там, одни, без меня?» Вернется в логово, ляжет, согреет, даст волчатам потаскать себя за соски — и снова на ноги, снова бежит. Нюхает, ищет, где бы что-нибудь перехватить, чтобы не мучил, не сосал так голод. Ела, глотала без разбору все, что попадалось на глаза, — труху, птичьи яйца, мышей. Как-то вспомнился ей тот боровок, которого она загнала в ольшаник и там съела. И хотя это было не так и близко от логова, она все же побежала туда. Побежала не днем — днем оставлять одних волчат в логове не осмелилась, — а вечером, когда сгустились сумерки. Вначале бежала по лесу, потом выскочила на ржаное поле. Рожь поднялась уже довольно высоко и густо, бежать по ней было трудно. И Подгалая побежала лугом. Крадучись, достигла ольшаника. Было тихо, тепло и как-то тревожно. На минуту Подгалая остановилась, понюхала воздух — нет, кажется, нигде никого. Шмыгнула в ольшаник, без особого труда отыскала то место, где расправилась с боровком. Отыскала по запаху — остатки загнили и уже распространяли зловоние. Но Подгалая на это не обратила внимания — ела, что попадало ей в рот. Кусок бедра даже схватила в зубы и понесла с собой. «Вот и детям будет чем позабавиться…» Бежала — и сама удивлялась: ни тревоги на душе, ни страха. «Вот что значит быть сытой, — подумала Подгалая. — Может, и Полено-Хвост был таким самоуверенным, потому что не знал, что такое голод…»

Бежала Подгалая к своим детям, и вместе с нею в ночной тишине бежала круглая, как разрезанный арбуз, луна, бежали, мелькали звезды…

Шли дни, волчата набирались сил, подрастали, у них начали прорезаться глаза. И Подгалая в поисках пищи все дальше и дальше уходила от своего логова. Иной раз ей везло — попадались утиные или гусиные выводки. Тогда, наевшись вдоволь, она думала о том времени, когда дети подрастут, она поведет их на охоту, будет учить, как подстеречь добычу и мгновенно бросаться, хватать зубами. Были дни неудач, и тогда ее одолевали мрачные, невеселые мысли. Особенно, когда шел, не переставая, дождь. Тогда Подгалая снова и снова вспоминала Полено-Хвоста, и упрекала, и кляла его. «Может, и лучше бы, если б мне достался один из тех волков, которых он порвал. Во всяком случае, не лез бы напролом, был бы жив, не оставил бы одну с детьми… А то и детей стереги, и пищу добывай… Ладно, волчата пока маленькие… А как подрастут, начнут мясо есть? Где набраться его, чтобы прокормить эту ораву? Тут самой голод утолить — и то, бывает, целый день рыскаешь по лесу… А это же еще целых семь ртов, семь животов…» Приходили и такие мысли: прокормит ли она вообще одна семерых волчат, но подохнут ли с голоду?.. Но время шло, день сменялся ночью, волчица добывала пищу, наедалась досыта — и мысли эти забывались, словно их и не было. Снова она думала о том, что вот подрастут волчата, она придет в стаю вместе с ними, и за нее снова будут рвать друг друга волки-самцы. И снова, наверное, победит самый сильный, и снова заберет ее, уведет с собой. «Только теперь я буду умнее, осмотрительнее и не буду безответно слушаться самца, подчиняться его воле и настроению, а добьюсь, чтобы и он меня слушался… За лето я отъемся, наберусь сил, вылиняю, буду опять легкой и привлекательной…»

Эти мечты помогали Подгалой жить, растить волчат. Иной раз, задумавшись, она бежала и бежала, забывая, куда и зачем направлялась. Так было и в тот ясный, солнечный день. Вернувшись на рассвете к волчатам, накормив и согрев их, она немного подремала и сама. А потом, проснувшись, вспомнила, что, бегая как-то по лесу, у копны прошлогоднего сена натолкнулась на козу. Коза была толстая, неповоротливая, ее ничего не стоило схватить. Но козою она, Подгалая, тогда не прельстилась — совсем не хотела есть, была сыта. «А что, если сбегать сегодня к той копне сена?.. Вдруг коза и теперь там?..» И как только взошло, пригрело солнышко, спала немного роса, Подгалая была снова на ногах — бежала к тому месту, где однажды увидела козу. По дороге попался на глаза заяц, и она погналась за ним. Заяц перехитрил Подгалую: бежал, бежал — и вдруг исчез. Исчез, как в воду канул. Как ни искала его волчица, как ни принюхивалась, стараясь снова напасть на заячий след, — все впустую. Вернулась в бор, прошлась еще раз по заячьим следам. И снова их потеряла. Раздосадованная, обежала то место, где, она знала, жили бобры. Услыхав всплеск, долго лежала в кустах, ждала, что бобр вот-вот вылезет на берег, и тогда она… Нет, бобр не вылез на берег, а, повозившись, поплескавшись в воде, вернулся в свое жилище. Снова стало тихо-тихо — не улегся ли бобр спать?..

Подгалая еще немного полежала в своем укрытии, впитывая всем телом благодатное солнечное тепло, и снова поднялась на ноги, снова побежала.

«Волчат к мясу пора приучать. В село бы заглянуть. Там теперь всякого молодняка хватает. И телята, и ягнята, и поросята, и гусята, и утята, и цыплята. Погонись за выводком — обязательно будешь с добычей, что-то попадется на зуб». Но нет, она еще голову не потеряла. В село она, конечно, пойдет, но не теперь, не теперь… Стоит ей сделать что-нибудь не так, озлобить людей — и те бросятся с собаками по ее следам… Сама она, может, как-нибудь и спасется, а волчата?.. Волчата погибнут. Вот подрастут — тогда она пойдет, конечно, в село. Надо же волчатам показать, как испокон веку брали волки у людей овец, телят, надо научить. Многому надо их научить. Впереди у них жизнь! Жизнь!

Представила, как она пойдет вместе с волчатами в село. Впереди, наверное, она сама, а по сторонам, сзади, поотстав на какой-то шаг, — они, ее дети. Крепкие, гладкие, большие, почти взрослые. Ничего, что без отца, Полено-Хвоста. У-у, попадись им тогда кто-нибудь на дороге, пусть корова, лошадь или даже сам человек…

Даже зубами лязгнула, взвыла, представив, что будет, если кто-нибудь попадется им на дороге. «Не я, не мы будем удирать, а он… Да еще как, еще как удирать! Не один же волк, не одна я, волчица, а целая стая!.. Да мы гуртом все равно нагоним его. Не удере-ет! Наш будет! Непременно будет наш. Это не сейчас, когда я одна… Совсем, совсем одна…»

Так Подгалая, занятая своими мыслями, бежала и бежала по лесу. О козе как-то совсем забыла. Вспомнила, когда была уже довольно далеко от того лужка и копны сена, где видела козу. Вернулась, пробежала по лужку, обнюхала траву. По запаху догадалась, что коза недавно была здесь, на лугу. Может, даже нынче утром. Взяв след, побежала туда, куда ушла коза. Миновала небольшой реденький лозняк, ольшаник, затем молодые дубки и очутилась на лесной поляне. Прислушалась — что-то зашуршало в кустах.

«Коза?!»

Шмыгнула туда, в кусты. И верно, в кустах орешника стояла рыжая коза и облизывала языком такого же рыжего, как и сама, козленка, который, испуганно подняв голову, лежал в траве. «Ты смотри, у нее, оказывается, еще и малыш!» — обрадовалась, повеселела волчица. Коза, видимо, почуяла недоброе — повернула в ту сторону, где затаилась Подгалая, голову, прислушалась. Встал на ноги и козленок. Еще минута — и коза, а следом за нею и козленок метнулись в сторону. В другой раз волчица не погналась бы за козой, а залегла бы вот здесь, в кустах, у поляны. Знала — всякой козе присуща глупая привычка возвращаться на то место, где ее кто-то спугнул. Наверное, обычное любопытство — посмотреть, кто же ее прогнал. Но теперь Подгалая не стала прятаться в кустах и ждать. Коза с малым козленком далеко не убежит. Сама-то коза может и удрать, а козленок…

Подгалая стремглав бросилась за козой. Замелькали ветви кустов, высокая прошлогодняя трава. Минута, еще минута — и Подгалая почуяла запах молока и теплого живого мяса. Коза мчалась со всех ног, забыв о козленке. А может, и не забыла, спасалась, как могла, сама. Козленок пытался угнаться за матерью, но у него еще мало было сил, ловкости, и он скоро отстал. Подгалая нагнала его, зубами схватила за горло, бросила наземь…

Минута — и Подгалая уже рвала молодое тельце, глотала еще теплое мясо. Глотала вместе с кожей, с шерстью. Утолив голод, вспомнила о волчатах. «Пора, давно пора приучать их к мясу. Что им одно молоко? Да и не хватает его на всех. А что, возьму остатки в зубы да потащу к логову. Если не дети — сама съем. Не оставлять же здесь…»

Она схватила то, что еще недавно было козленком, в зубы и поволокла.

Тащить добычу было не так удобно, как бежать налегке, — она цеплялась за траву, за кусты, приходилось то и дело останавливаться, отдыхать: Но Подгалая не могла отказаться от своего намерения — надо приучать волчат к мясу.

У вывороченного дерева, под которым было логово, Подгалая остановилась, бросила добычу, насторожилась — пахло  ч е л о в е к о м!

«Неужели здесь кто-то ходил? А может, и теперь?..»

Отскочила в сосняк, постояла там, принюхалась, напрягая все свое волчье чутье.

«Да, пахнет человеком! Что ему здесь надо было, этому человеку, что привело его сюда? Кажется же, я была такой осмотрительной. Неужели где-то ошиблась, сделала что-то не так? А может, человек забрел сюда случайно?»

Шмыгнула под выворотень и…

Нет, она не растерялась, не заплакала, не обнаружив в логове своих детей. Просто не поверила, что волчат нет.

«Они где-то спрятались, услыхав близко человека. Может, заползли в какую-нибудь другую нору?»

Она обежала вокруг, обнюхала дерево, кусты — волчат не было.

«Неужели тот человек нашел их и забрал?..»

Все еще отвергая страшную догадку, Подгалая побежала по следам человека, который ходил здесь, у выворотня, и который, возможно, очень даже возможно, забрал ее волчат, упрекала себя, что задержалась — увлеклась охотой и долго не возвращалась в свое логово…

Нет, человека, как ни старалась, волчица не догнала. Может, и догнала бы, если б не побоялась бежать средь бела дня по голому полю в село. Ее ведь могли увидеть люди, и тогда… Рисковать?.. Нет, рисковать Подгалая не могла. Если бы хоть не видела, как убивали Полено-Хвоста…

Снова вернулась к логову, еще раз обнюхала все вокруг — волчат нигде не было.

«Значит, так оно и есть: их забрал, унес куда-то человек. Тот человек, который ходил здесь…»

Побежала снова по следам и снова, пробежав немного по полю, вернулась назад, к опушке. Не сводя глаз с села, Подгалая до самого вечера просидела в зарослях, меняя время от времени свое укрытие. Но даже и с наступлением сумерек жизнь в селе не утихла. Куда-то проехало с надсадным ревом, сверкая ослепительными глазами, то вонючее чудовище, что ездило и через лес; потом кто-то пел, играла гармошка. Подгалая ждать больше не могла, не было сил ждать — кралась тихо по следам человека, который был у выворотня и который — теперь она была в этом убеждена — забрал волчат. Перебежала по дорожке картофельное поле и наткнулась на забор. Ага, вот щель. Протиснулась в нее, тихо подошла к избе — к счастью, во дворе не было собаки. Собаки были в соседних дворах, они заходились от лая, рвались с цепи. Но что поделаешь — потребность знать, где волчата, была сильнее страха.

Волчат Подгалая быстро обнаружила — они были в доме, там, где жил и сам человек. И — живые. Живые! От радости Подгалая заурчала. Волчата услышали ее голос, заурчали в ответ. Она уловила даже их неспокойную, тревожную возню.

«Если они меня слышат, то может услышать и тот человек!»

Отбежала от избы, спряталась за хлев. В хлеву затопала, вставая на ноги, корова, завизжал поросенок.

«Еще, чего доброго, хозяин выйдет во двор…»

Метнулась дальше от хлева, в картофельное поле. Потом, когда село совсем затихло, даже собаки перестали лаять, прокралась снова к жилью человека, к той избе, где были теперь ее дети — волчата. И снова, услышав их неспокойную, тревожную возню, отбежала, спряталась.

Перед рассветом, когда на востоке начало светлеть небо, Подгалая, приблизившись еще раз к тому месту, откуда слышна была возня волчат, отбежала от села, вернулась в лес, к вывороченному дереву, в свое логово. Легла, но тут же опять вскочила на ноги: лежать одной в логове было невмоготу. Привыкла она к волчатам, привыкла забавляться с ними — ворочать то одного, то другого лапой, кусать небольно за уши, кувыркаться вместе с ними, тормошить. Без волчат было тоскливо, уныло, неуютно. Да и молока собралось много — жгло, пекло, распирало, болели соски. И Подгалая, постояв в логове, вдруг вспомнила ольшаник, где она когда-то поживилась боровком, и побежала туда. Почему она побежала, что ее туда потянуло — она и сама не знала. Может, потому, что от ольшаника близко было до того села и той избы, где находились теперь волчата. А может… может, вел ее туда непостижимый звериный инстинкт.

Сидя в ольшанике, она слышала, как к избе, где были ее волчата, подъехала подвода. Потом, немного погодя, вынесли из избы волчат. Волчата урчали, копошились, фыркали… Все это Подгалая хорошо слышала. Слышала и не отзывалась — что-то удерживало ее. Еще спустя какое-то время колеса подводы покатились по дороге, простучали по гати, побежали дальше, дальше — в лес. Побежала вслед за подводой и она. Держалась поодаль, чтобы не видел ее человек, не слышала лошадь.

«Куда, куда везут волчат? Что с ними собираются делать?» — мучили Подгалую тревожные мысли.

О том, чтобы спасать волчат, освободить из неволи, как-то не думалось. Не думалось, видимо, потому, что она, Подгалая, знала — одолеть человека, да еще если у него в руках острая сталь или та палка, извергающая огонь, еще ни одному волку не удалось…

День стоял погожий, солнце все выше и выше поднималось в небо, начинало припекать. Дорога, мягкая, проселочная, то петляла по лесу, то выбегала в поле, и тогда Подгалой приходилось делать крюк, укрываться в кустарниках, чтобы снова догнать где-то в лесу подводу, на которой везли — куда, она не знала, не могла знать — волчат. Хотелось есть, хотелось пить, распирало молочные железы, нестерпимо жгло. Подгалая старалась не обращать на это внимания — бежала и бежала…

У огромного поля, где что-то росло, зеленело и откуда доносились неумолчный шум и резкие чужие запахи — там, скорее всего, было еще одно, незнакомое человечье селение, — Подгалая остановилась. Бежать дальше? Но как, как бежать, если рядом люди, а вокруг — ни кустика, ни деревца: голое поле. «Может, посидеть подождать?» Чего сидеть, чего ждать, волчица не знала. Не знала, но, поджав хвост, залегла в кустах…

Полежать Подгалой долго, до самого вечера, как она была намерена вначале, не удалось — вскоре, едва повернуло с полудня солнце, среди скрежета зловонных чудовищ, топота лошадиных копыт и других звуков она уловила тарахтение колес той подводы, на которой недавно везли куда-то ее волчат. Тарахтения этих колес она не могла не узнать, ибо слышала этот звук долго-долго, казалось, целую вечность, он стоял, стыл в ее ушах. Особенно какой-то скрежет, который раздавался время от времени, — не колесо ли терлось обо что-то?

Вскочила, побежала — словно ветром ее сдуло.

На подводе не было волчат… Это она поняла, почувствовала сразу же…

«Где они?»

Подгалая еще какое-то время бежала за подводой — может, ошиблась, может, волчата все же там?

Нет, на подводе волчат не было.

«Где они? И что делать мне, матери? Бежать следом, туда, куда едет подвода, или остаться, сидеть здесь, ждать?»

Чего сидеть, чего ждать — Подгалая по-прежнему не знала, хоть и понимала: надо сидеть, надо ждать.

Отстала от подводы, вернулась назад на опушку…

Когда солнце спряталось, ночь окутала землю и постепенно стали стихать людские голоса и движение, Подгалая выбежала на дорогу, побрела по ней в ту сторону, куда везли волчат и где они, волчата, должно быть, остались. Дорога была широкая, торная, по ней кто только не ездил, не ходил. Самые разные следы и запахи здесь. Но запаха волчат Подгалая, как ни старалась, не уловила — не иначе, он потерялся, растворился в других запахах, а может, и выветрился. Но Подгалая все равно не останавливалась — бежала и бежала, пылила и пылила по дороге. Вот уже и огороды, избы. Покружила, обнюхала их — нет ли где-нибудь здесь, в этих хлевах и избах, волчат? И побрела дальше. Удивило Подгалую, что и ночью на улицах было светло, словно днем, что улицы не песчаные, поросшие травой, как в селах, а твердые, уложенные камнем. Наверное, по этим улицам очень много бегало тех чудовищ, которые иной раз с ревом проносились через лес, — уж очень крепко везде ими пахло. Может, потому и запаха волчат Подгалая, как ни принюхивалась, почуять не могла. И тогда, потеряв надежду, Подгалая решила не искать на дороге, а обежать людские дворы и обнюхать их. Двор за двором, дом за домом. Правда, как скоро волчица убедилась, людских дворов и домов здесь было много, очень много. И деревянные, и высокие, каменные — таких она видеть не видывала. Хотя дома эти и не были обнесены оградой, уловить что-нибудь здесь не удавалось — очень толстые, видно, были стены, да и люди жили высоко от земли. И все же Подгалая не пропускала и таких домов, обегала, обнюхивала и их. Несколько раз она нарывалась на собак, те поднимали ужасный лай. Притаившись, выжидала, когда собаки стихнут, и бежала дальше.

За ночь Подгалая обежала много дворов, домов и улиц, выбилась из сил, еле ноги тащила. Но волчат не нашла.

«Может, они там, там?» — думала она и бежала, бежала, бежала дальше и дальше.

Но и там, в следующем дворе, в следующем доме, волчат не было…

…На рассвете Подгалая вернулась в лес, залегла там, в кустах. А как только снова наступили сумерки, пришли ночь, побежала опять в людское селение…

В этот раз Подгалая была еще смелее, проникла туда, куда раньше ни за что бы не осмелилась, — ночь помогала ей, к тому же разразилась гроза, гремел гром, сверкала молния, все вокруг содрогалось и лил, лил как из ведра дождь. Но как ни старалась, как ни принюхивалась к каждому двору, каждому дому — волчат своих не нашла и в эту ночь…

Мокрая, уставшая, утром приплелась она опять в лес…

И снова, когда темнота окутала землю, Подгалая побежала в людское селение. И снова, как и раньше, утром ни с чем возвратилась в лес…

На четвертые или пятые сутки, обежав, обшарив нее дворы, обнюхав все дома и хлева, еле живая от усталости и голода, волчица поняла наконец, что ищет ветер в поле, — волчат ее нет. Не-е-ет! А если они где и есть, она их не найдет, не увидит. Никогда, никогда уже не увидит. Не увидит таких ласковых, тепленьких, пухленьких…

…Волчица громко, злобно лязгнула зубами, и слезы, кажется, сами покатились из глаз…

Спустя еще некоторое время, может через день, а может дня через два-три, люди видели эту волчицу — она то плелась куда-то по дороге, то вдруг средь бела дня врывалась в стадо овец, а то и в чей-нибудь хлев… И что удивительно — волчица была голодная, худющая, как доска, но ничего, ровным счетом ничего не ела. Только резала… Резала лошадей, коров, овец, свиней и так, не проглотив ни кусочка, бросала добычу… И тогда от избы к избе, от села к селу поползли слухи о какой-то загадочной, видно, бешеной волчице — «Рыжей смерти», которая уничтожает все живое, что ни попадет ей на глаза. Люди, испуганные, заметив что-нибудь похожее на волчицу, бросали все и разбегались кто куда…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Иван проснулся рано. Признаться, в ту ночь он собирался и вовсе не спать. Очень уж недобрые, тревожные слухи ходили последнее время в округе. Все о той волчице — «Рыжей смерти». Конечно, никто наверняка не мог сказать, что это та самая волчица из Чертовой ямы, у которой он, Иван, забрал волчат. Во-первых, почему волчица одна, если волков должно быть двое? Во-вторых, почему волчица свирепствует в Ельниках и вблизи Ельников? Будь это та самая волчица, первым делом ее злобу почувствовало бы на себе их село, Панюки. А то ведь… И тем не менее по ночам Иван почти не спал. С вечера ходил по селу с Ниной, потом, проводив ее, возвращался домой и сидел с топором у своего хлева, пока не начинало светать. Тогда только шел в избу, раздевался и ложился в постель. О том, что пора пересыпать избу, скликать людей, как-то совсем не думалось.

Мать, смеясь, говорила Ивану:

— Не было у бабы забот — купила баба порося. Так и у тебя. Не брал бы тех волчат — жил бы спокойно.

— Да нельзя было их не брать! — оправдывался Иван. — И закон даже есть такой: если кто обнаружил волчье логово, должен уничтожить волков.

— А кто бы знал, нашел ты то логово или не находил?..

Иван не спал, не спал по ночам — и не выдержал. Проводив с гулянья Нину, посидел немного у своего хлева, послушал, как мерно жует жвачку корова да похрюкивает в свином катухе, наевшись бобовника, боров, и пошел в избу. «Спать не буду, полежу малость, хоть отдохну». Лег на кровать, закрыл глаза… А раскрыл — в избе светло, белый день в окно глядит. Оделся — и бегом во двор.

Открыл ворота в хлев и остолбенел: посередине хлева в луже крови лежала, запрокинув голову, с вывалившимся синим желудком корова, не живая уже, холодная…

«А-а!» — простонал Иван.

Не помня себя, ступил несколько шагов в сторону, заглянул в загородку, где дневал и ночевал теленок. И пришел еще в больший ужас — теленок лежал тоже неживой, с разорванным, окровавленным горлом.

Сам не свой поплелся Иван в свиной катух. Открывать дверь, чтобы посмотреть, что там делается, не пришлось. Сквозь дыру в крыше Иван увидел распластанного, уже остывшего борова…

Черный как ночь вернулся Иван в избу. Мать, увидев его, испугалась.

— Что? — спросила она.

Иван ничего не ответил. И тогда мать, почуяв беду, как лежала, в одной сорочке, нечесаная, растрепанная, вскочила на ноги, побежала босая во двор. И… заголосила, запричитала…

— А что-о же это такое, а за что-о же это меня так на-ка-а-зали…

На крик матери сбежались люди. Заходили в хлев, заглядывали в катух. Ойкали, ахали, вздыхали, спешили открывать свои хлева, — а вдруг и там беда?

Приехал на «газике» председатель, Павел Петрович Ободушка. Походил по двору, заглянул в хлев. Сказал Ивану и его матери, Ганне:

— Не бедуйте! Выделим вам корову. И кабанчика с колхозной фермы дадим. Да. Дадим! А что касается волков… не жить им! Сегодня же весь колхоз на ноги поставлю, ночь спать не будем! Не может быть, чтоб мы не одолели это зверье. Не может быть!

Подгалую — «Рыжую смерть» — подкараулили и убили недели через две. Днем, когда она, побывав во многих дворах и натворив там бед, кралась к колхозной овчарне. Худая, облезлая, она не шла, а ползла. Убить ее не стоило труда, потому что волчица и бегать, видно, уже не могла от слабости. Те, кто убивал волчицу, потом с ужасом вспоминали ее холодный, полный злобы, ненависти и отчаяния взгляд, оскаленную пасть, огромные белые клыки…

Опытные охотники утверждали: волчица ничего не ела с того дня, как забрали у нее волчат. Только резала, душила скот, рвала все живое, что попадалось ей на глаза…

Content

Белорусские повести

О БЕЛОРУССКОЙ СОВЕТСКОЙ ПОВЕСТИ

Иван Шамякин БРАЧНАЯ НОЧЬ

I

II

III

IV

V

Иван Науменко ПРОЩАНИЕ В КОВАЛЬЦАХ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Виктор Карамазов ПОГОННИК

1

2

3

4

5

6

7

8

Явген Радкевич МЕСЯЦ МЕЖЕНЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Алесь Жук ХОЛОДНОЕ ПОЛЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Борис Саченко ПОДГАЛАЯ

I

II